Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Copyright © 2006, Jonas Hassen Khemiri

All rights reserved

© Наталия Братова, перевод со шведского, 2026

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2026

Сердечнейше приветствую тебя, дорогой читатель! Как хорошо, что ты решил заглянуть в предисловие. Возможно, да нет, почти наверняка ты уже начал читать роман, но тебе что-то не давало покоя, что-то смущало твой ум и нервировало глаз, и тогда ты решил зайти сначала сюда и узнать об авторе немного больше. Постараюсь не слишком утомлять тебя перед прочтением, но хочу кое-что прояснить о Юнасе Хассене Кемири и его книге.

Прежде всего отвечу на вопрос, который уже вертится у тебя в голове: да что у этого автора с языком и что за ужасный переводчик поработал над этой книгой? Автор умеет писать по-шведски без ошибок и непонятных слов и выражений, более того, мастерски владеет языком, а переводчик хорошо понимает, когда автор решает немного поиграть с языком и выйти за рамки привычного. Тебе же как читателю предстоит привыкнуть к речи рассказчика, впрочем, скорее всего, это займет совсем немного времени и страниц. Кстати, ты не одинок в этом заблуждении, полагая, что шведский для автора неродной. Свой дебютный роман «На красном глазу» Юнас Хассен Кемири написал в 2003 году и благодаря ему почти сразу приобрел известность. Роман расхваливали критики, он стал бестселлером в Швеции. Особое внимание привлек живой язык Кемири – ломаный шведский, изобилующий молодежным сленгом и словечками, заимствованными из арабского и других языков. На нем говорили школьники и молодежь, дети некоренных шведов, на нем, нарочито коверкая слова и грамматику, ведет повествование главный герой романа, пятнадцатилетний Халим. Его неуклюжий и колючий шведский – вызов обществу, которое ждет от человека с его цветом кожи и волос огрехов в языке и в поведении. Но вот только книга оказалась настолько ярко и живо написана, что кое у кого из читателей и даже критиков сложилось впечатление, что молодой автор с нешведской фамилией изъясняется примерно как его герой, а значит вряд ли сможет написать что-то за пределами амплуа задиристого молодого эмигранта, плохо владеющего шведским. По словам самого Кемири, к нему не раз подходили почитатели его таланта, чтобы засвидетельствовать весьма сомнительный комплимент, сводившийся к тому, что он заметно лучше выучил шведский с тех пор, как написал свой дебютный роман. Легко понять, сколь сильно это должно было раздражать начинающего писателя.

Юнас Хассен Кемири родился в 1978 году в Стокгольме. Мама писателя шведка, отец родом из Туниса и, подобно героям романов Юнаса, за годы жизни в Швеции перебрал множество разных профессий: водителя поезда метро, бармена, продавца, школьного учителя. В семье говорили на шведском, арабском и французском языках. Стоит, кстати, отметить, что бабушка Юнаса была учительницей шведского. Кемири изучал литературоведение в Стокгольмском университете и международную экономику в Стокгольмской школе экономики. А до взлета своей писательской карьеры успел поработать в магазине одежды, а также пройти стажировку в одном из офисов ООН в Нью-Йорке.

После невероятно успешного писательского дебюта Кемири выпустил следующую свою книгу в 2006 году, это был роман «Монтикор. Молчание тигра». И на смену юному герою-бунтарю, говорящему на «шведском из Ринкебю», эмигрантского района Стокгольма, пришел Кадир, который хоть и изъясняется по-шведски с некоторым затруднением, то и дело пересыпая речь невпопад подвернувшимися английскими и французскими словечками, но стремится говорить высоким слогом и всячески одергивает своего молодого друга по переписке, начинающего писателя Юнаса. Ведь Юнас не чурается сленга и языковой небрежности. В «Монтикоре» Кемири показывает себя мастером преображения: его романы, и этот, и последующие, многоголосы, в их полифонии всегда смешиваются, перебивая друг друга и споря друг с другом, очень разные голоса. Они почти всегда звучат от первого лица, и у каждого своя правда и своя история. Одни и те же бытовые конфликты подаются нам глазами разных героев, и каждому из них мы сочувствуем как самим себе.

Игра с пунктуацией и выделением прямой речи при этом становится авторским приемом. Кемири часто нарочно избегает выделения диалогов, прописывая сплошным текстом реплики и внутренние монологи разных героев. Читателю предоставляется возможность самому решить, как должны сыграть те или иные слова, сказаны они героем вслух или про себя, характеризуют они героя с точки зрения автора или это его собственные слова. Возможно, это те самые голоса, которые мучают Юнаса в «Монтикоре», пока он наконец не берет над ними верх или же, что вернее, не начинает всерьез прислушиваться к ним, создавая из их шепота новые и новые истории.

В книге «Все, чего я не помню», изданной в 2015 году, сразу несколько героев спорят между собой, рассказывая историю то ли нелепо погибшего, то ли покончившего с собой Самуэля. В «Отцовском договоре» право голоса в череде семейных ссор и конфликтов дается всем, включая годовалого младенца и его четырехлетнюю сестру. В свежем, вышедшем в 2024 году романе «Сестры» переплетаются истории трех сестер и наблюдающего за ними рассказчика, их соседа Юнаса, которого, впрочем, сложно считать надежным рассказчиком. Не прибегая в данном случае к повествованию от первого лица, Кемири словно бы залезает в кожу каждой из своих героинь и перевоплощается в каждую из них, лишь изредка отступая на шаг, чтобы рассказать их истории со стороны. Автор будто вторит всякий раз Кадиру в «Монтикоре», который восклицает «Поймет ли вообще кто-нибудь хоть что-нибудь в такой истории, которая не их собственная?»

Романы Кемири очень киногеничны, перед нами словно разворачиваются кадры семейных кинохроник, тех самых, которые, по воспоминаниям самого автора, так любил снимать восьмимиллиметровой камерой его отец. И так же как кадры кинохроник, они бывают обрывочны, переходя от размытой картинки к резкому фокусу на детали. И подобно старой семейной кинохронике на первый взгляд они кажутся невероятно автобиографичными. Автор будто нарочно оставляет маркеры, накрепко привязанные к его реальной жизни: папа-тунисец, два младших брата, молодой амбициозный писатель в центре повествования, и даже день рождения у этого писателя совпадает день в день с автором романа. И имя главного героя сразу в нескольких произведениях ни на букву не отличается от собственного имени автора. Произведения Кемири усыпаны и менее явными отсылками к реальным событиям и людям в жизни автора. Так, среди участников собрания «Чурок 4 life» в фотоателье легко можно угадать некоторых друзей Кемири, к которым присоединяется Ваня, герой пьесы «Вторжение!», написанной в том же году, что и «Монтикор». А за образом Самуэля в романе «Все, чего я не помню» скрывается история реального самоубийства близкой подруги Кемири, которое стало для него сильным потрясением. Все эти многочисленные головоломки, на которые лишь изредка намекает автор в своих интервью, обязательно станут пищей для исследований его биографов. Можно было бы назвать это автофикшном в прустовском ключе. И, наверное, неслучайно «В поисках утраченного времени» не раз упоминается в книгах Кемири.

Но на поверку вся усыпляющая реалистичность повествования оказывается еще одним важным авторским приемом. Он словно вводит читателя в транс – все настолько реально, правдоподобно и буднично, ровно до того момента, когда на сцене вдруг не появляется настоящий (настоящий ли?) тигр или приведение, ведущее рассказ от первого лица, а три героини не сливаются в одного персонажа (пьеса «Нас сотня»). И тогда читателю приходится срочно пересматривать правила игры и на ходу принимать новые. Ведь каждая книга Кемири – это еще и игра со своими правилами. В «Монтикоре» нам нужно освоить забавный кемирийско-кадирский язык, которым тем не менее будет рассказана совсем не веселая история эмигранта Аббаса. В романе «Все, чего я не помню» приходится настраивать ухо на несколько голосов, которые остаются не представленными, словно бы перебивают друг друга, каждый стремясь рассказать свою единственно верную историю жизни (и смерти) парня по имени Самуэль. В «Отцовском договоре» игра еще более усложняется: что, если лишить всех героев имен и оставить за ними лишь вечно сменяющиеся социальные роли? Сможет ли читатель тогда следить за сюжетом, а главное, сопереживать этим героям? Наверняка. Тем более что именно такая размытость помогает примерить каждую из ролей на себя и задает своеобразный ритм всему роману.

Одной из главных тем во всех произведениях Кемири, несомненно, становится тема иммиграции и культурной идентичности. Почти каждый его герой либо родился не в Швеции, либо происходит из семьи, где хотя бы один из родителей – иммигрант. Кемири описывает собственный опыт, состоящий из мелких будничных деталей и переживаний человека с иммигрантским бэкграундом и нетипичной для рядового шведа внешностью. В 2013 году Юнас Кемири пишет открытое письмо-эссе в адрес тогдашнего министра юстиции Швеции «Уважаемая Беатрис Аск». В нем он рассказывает о своем опыте уязвимости, борьбы со стереотипами и навязываемым чувством вины, причиной которого становятся цвет кожи, волос, нетипичная внешность. Но и в этом нехудожественном документе он не просто предлагает госпоже Аск посмотреть на современную Швецию его глазами, он буквально заталкивает ее в собственную шкуру и дальше ведет повествование от первого лица множественного числа – мы. «Нам шесть… нам семь… нам девять», и каждый раз вокруг нас происходит что-то, что заставляет нас задуматься о том, почему папу так часто и надолго останавливают таможенники в аэропорту, почему в кино злодеями оказываются мужчины с темной кожей, как скинхеды могут безнаказанно ходить по улицам, унижать и пугать нас.

Не менее важной для книг Кемири можно назвать и тему писательства и творческого поиска. Молодой автор в «Монтикоре» только недавно написал первую книгу, сомневающийся в себе папа из «Отцовского договора» пробует себя в стэндапе, хотя почти не верит в собственные силы, герой романа «Все, чего я не помню» собирает свидетельства о жизни Самуэля для своей книги. В произведениях Кемири вообще очень много литературы, из разбросанных по ним упоминаний книг других авторов можно было бы составить неплохую библиотеку. И в ней немало места было бы отдано поэтам и писателям, которые находятся за бортом англоцентричного европейского литературоведения. Говоря о литературе в произведениях Кемири, нельзя пройти мимо его увлечения Владимиром Набоковым, которого он всегда называет среди своих любимых авторов. Посещение квартиры Набокова было обязательным пунктом программы во время единственного приезда Кемири в Петербург в 2006 году. А рассказ «Случаи из жизни» Кемири выбрал для прочтения, когда его пригласили на подкаст «Нью-Йоркер» в 2023 году[2]. И это снова подсказывает нам, читателям, что Кемири не из тех, кто относится к языку с неряшливостью графомана. В его произведениях каждый герой говорит своим особым языком и каждое слово, каждая запятая занимают именно то место, которое уготовано им автором. В учителя себе он взял лучших.

В своих произведениях Кемири уделяет большое внимание музыке, что также делает их более киногеничными. Читая его книги, буквально хочется включить музыку и поддаться ритму, который ведет его героев. Чаще всего в его романах звучит рэп. По ним можно знакомиться с дискографией и культурой американского хип-хопа девяностых. Тупак Шакур, «Паблик энеми», «рэперы из Комптона» звучат в наушниках героев и формируют их взгляды на окружающий мир, превращая предместья Стокгольма в темные переулки Бронкса и мотивируя их переходить на английский в обыденной жизни, как происходит с Иной, Элин и Анастэйшей в «Сестрах».

Всего у Кемири на сегодняшний день вышло шесть романов и семь пьес. Постановки его драматических произведений можно увидеть на сценах от Стокгольма до Берлина, от Нью-Йорка до Лондона. Некоторые его пьесы ставились и в России. Романы Кемири удостоились многих шведских и международных литературных премий, в том числе престижной Августовской премии (Швеция), Национальной книжной премии США, Премии Медичи (Франция). Его произведения переведены более чем на тридцать языков, в том числе на русский: романы «На красном глазу» (О. Коваленко), «Все, чего я не помню» (Ю. Григорьева), «Отцовский договор» (Н. Братова), «Я звоню своим братьям» (Ю. Григорьева)[3], пьеса «Нас сотня» (М. Людковская), эссе «Уважаемая Беатрис Аск» (Н. Асеева). Сегодня Юнас Хассен Кемири живет в Нью-Йорке, куда переехал после пандемии по стипендии Центра Каллмана при Нью-Йоркской публичной библиотеке.

А в январе 2025 года в Стокгольме умер один из главных героев романов автора, точнее тот, кого можно считать их прототипом, с которым Кемири ведет в своих книгах бесконечный спор и на которого смотрит глазами оставленного на берегу Телемаха, с обидой и восхищением, – Хассен Кемири, «учитель из школы Альби, мастер по починке сломанных телевизоров, водитель поездов в метро, ловец кроликов, любитель каламбуров, почитатель Бреля, Бодлера и Умм Кульсум, игрок бицепсами, бармен, предприниматель, продавец часов, мечтатель класса делюкс, папа и дедушка, каких не бывает»[4].

Приветствую тебя, любезный читатель, что стоишь и листаешь страницы в книжном бутике! Позволь дефинировать тебе, почему именно этой книге надлежит принести жертвой твое время и финансы!

Давай же вместе предоставим себе, как лучший в мире папа и супергерой этой книги расхаживает костюмированный во все белое по террасе на крыше своего люксового лофта в Нью-Йорке. Тени птиц скользят по краснеющему небу, гудки таксистов затихают вдали, а на заднем плане бурлится гигантское джакузи.

Наш герой охватывает взглядом роящий улей Манхэттена. Ветер растрепляет маскулинный хвост его волос, пока память оживляет всю его жизнь. Мизерабельное взросление в детском доме в Тунисе, релокация в Швецию и борьба за карьеру. Перфектные фотоколлекции, беспрерывные разочарования, рецидивные предательства. Под аккомпанемент закатного солнца и бурлирующего джакузи губы его расходятся в улыбке при мысли о поздно пришедшем карьерном успехе.

И вдруг вспышки ностальгии обрываются. Что за груженные воздушными шарами нежданные гости с криками «ура» выступают из его приватного лифта? Вот машут рукой фотографы-эквилибристы Картье-Брессон и Ричард Аведон. Вон приветствуют радушно великие умы Салман Рушди и Наоми Кляйн. Вот подходят великосердные обладатели совести мира Кофи Аннан и Стинг. Пробки от шампанского левитируют к небесам, а официанты выкатывают гигантский торт с его именем, декорированным на нем глазурью. И прежде, чем вечер кончится, Боно в кожаном пиджаке придет салютовать день его пятидесятилетия акустическим исполнением своего хита «Even Better Than The Real Thing».

Глаза нашего героя увлажнились, он благодарит друзей.

Как же достиг он столь космического успеха для мизерабельного безродного мальчишки?

Инвестируй же непромедлительно свое время и капиталы в вояж с этой книгой, и пребудет с тобой знание!

Сердечнейше приветствую тебя!

Поразись на то, кто пишет тебе эти фразы! А ведь это КАДИР стучит по клавиатуре!!!! Древнейший друг твоего отца! Помнишь меня? Вся моя надежда на твою беспокойную голову. Шел 1986 год, когда я визитировал вас в Стокгольме: твою улыбчивую мать, твоих недавно появившихся братиков, твоего гордого отца с его свежей фотостудией. И тебя самого, ассистировавшего мне и твоему отцу в премудростях шведского языка. Меморируешь ли ты наши языковые правила? Ты тогда был корпулентным мальчиком со способностью к языку и солидным взрослым аппетитом на мороженое и конфетки «Pez». И вот ты уже окрепший мужчина и со дня на день опубликуешь свой премьерный роман! Приношу тебе мои величайшие поздравления! Как быстро щелкает время, когда человек не лишен юмора, согласись со мной?

Твой издательский дом телеграфировал мне адрес твоего электронного ящика, так что я пишу тебе, желая инспектировать, не посещали ли тебя новости от твоего родителя? Не знаешь ли ты, где он сейчас дислоцировался? И преисполнены ли ваши отношения тем же трагедийным молчанием, что и в прошлые восемь лет? Мы с твоим отцом находились в непрерывной дружбе вплоть до того, как месяц назад он не прекратил вдруг оппонировать на мои письма. И теперь грудь моя полна перманентной тревоги. Что, если его похитило ЦРУ и отправило костюмированного в оранжевый комбинезон прямиком в Гуантанамо? Или умыкнул Моссад? Или сделал своим пленником «Нестле» в наказание за его фотографии их фабрики в Парагвае с обличением рабских кондиций труда? Все альтернативы совершенно потенциальны, потому что твой отец достиг весомой политической величины. С момента релокации из Швеции его фотографическая карьера заблистала золотом.

В последние годы он турнировал по всему миру, неся свою камеру как политическое оружие. Пристанищем ему служит люксовый лофт в Нью-Йорке, книжные полки оккупированы экземплярами современной интеллектуальной беллетристики, а его время ангажировано благоустроителями мира глобального масштаба вроде Далай Ламы и Брюса Гелдофа[5]. В вакантные ночи он участвует в конференциях за мир или же со свистом пролетает по пустынным авеню на своем лиловом «Мерседесе 500 SL» с кожаными сиденьями и активированными дворниками.

Оппонируй мне на это… эквивалентен ли твой успех отцовскому? Твой книжный контракт переделал тебя в миллионера или миллиардера или же просто обеспечил безбедной экономией на несколько ближайших лет? А все эти литературные эквилибристы вроде Стивена Кинга и Дэна Брауна, стали они тебе близкими друзьями или же это формально знакомые по работе коллеги? Много ли надо попотеть и попыхтеть писателю, у которого на очереди в публикацию премьерная книга? И каждый ли день тебе по почте присылают надушенные трусики? Корреспондируй мне поскорей, если у тебя будет в распоряжении время.

У меня самого тоже бывали беллетрические мечтания. Долгое время проектировал я писать биографию и посвятить ее твоему отцу. К несчастью, мои амбиции парализовали недостаток познаний и пресыщенность издательских домов. Когда я начал писать это мое послание, мой мозг внезапно пронзила гениальная мысль: что скажешь, если твой вторичный фолиант изобразит дивную жизнь твоего отца?

Давай же столкнем наши мудрые головы и зародим биографию, достойную твоего почтенного родителя! Давай поспособствуем друг другу в креатуре мастерского шедевра, который привлечет массивную публику, ославленную Нобелевскую премию, а может, и пригласительную карточку в телестудию Опры Уинфри!

Поскорее оппонируй мне свое положительное согласие. Ты НИ ЗА ЧТО не пожалеешь!

Твой заново обретенный друг

Кадир

PS: Чтобы мое предложение дало пропитание твоему интересу, присовокупляю к письму два документа в формате Ворд. Один пригоден для пролога нашей книги, другой презентует детство твоего родителя. Я знаком с его старинным нежеланием осведомлять тебя о деталях своей биографии. Но верь моему слову на слово: если бы он только мог, то поспособствовал бы многим больше. А если бы знал о твоем выходящем романе, то со слепящей глаза гордостью озарял бы своим видом знаменитые авеню. DS[6]

Жила-была одна деревня на западе Туниса, которая звалась Сакият-Сиди-Юсуф. Здесь и случилось мое рождение в осень 1949 года. Здесь жил я в семейственной идиллии до 1958 года, когда трагедийное несчастье прервало жизни моему отцу, матери и четырем младшим братьям. Нелепно сброшенные французскими колониалистами из Алжира бомбы упали на нашу деревню, хотя мишенями их были соратники Фронта национального освобождения. 68 человек погибло, а я в результате остался бессемейным. Друг семьи транспортировал меня в город Джендубу, в дом, где меня оприветили добрейшая Шарифа и любезнейший Файсал, державшие неформальный детский приют для антиколониальных мучеников.

Скажи, являл ли твой родитель тебе остатки того дома? Приют дислоцировался в одном из восточных кварталов Джендубы, недалеко от парка со статуями и недавно закрытого кинозала. В нем были две спальные комнаты с лазурными ставнями и декоративными решетками. В нем были кухня и обеденный зал, учебная комната с шершавыми партами, истертой классной доской и полным комплектом шмыгучих ночных тараканов.

Уже в те незапамятные времена сердце Шарифы было столь же велико, как широк был ее зад. Ее вера в наши потенциалы могла соразмеряться разве что с ее же страстной ненавистью к миссии французов нести в мир цивилизацию. Файсал, муж Шарифы, был скромным деревенским учителем и, дабы разгладить свою вину за репродуктивную бессильность, позволил жене организовать приют для юных страдальцев. Я делил кров с двумя широкоплечными братьями Дхибом и Суфьяном, чьи родители погибли по причине одной из атак против террористов Фронта, которые французы с большим юмором именовали «des ratonnades» («травля крыс»). В комнате по соседству с моей проживали Смирда со своей сестрой Ульфат, чьих родителей нашли мертвыми с сорванными ногтями и подпаленной электрошоком кожей. В той же комнате поселились полуглухой Амин, Надир, у которого одна нога была короче другой, и Омар с вечно тугим животом, каждую ночь устраивавший духовой концерт. У всех них родителей, братьев и сестер ликвидировали в ходе эффективной охоты французских отрядов на вероятных террористов. (Внимание! Не включай никаких трагедийных историй детей в свою книгу. Сосредоточься на мистерийном появлении твоего отца, а не на миллионах убитых из-за того, что Франция несла миру цивилизацию. [Приходится иногда разбить всмятку несколько яиц ради изощренного омлета.])

Первое мое рандеву с твоим родителем состоялось в 1962 году. То утро во многом было типично заурядным. Я рано проснулся и бодрствовал на своем матрасе, пока Суфьян затяжно храпел рядом, а Омар пускал ветры. Я слышал утреннюю поступь Шарифы, направившей шаги во двор, где она отгромыхала водяной колонкой. И вдруг… между двух пронзительных петушиных вскриков… стук в дверь. Поначалу удары вялые и несвязные. Затем сильнее. Шарифа с бормотанием идет к дверям, я поднимаюсь и следую за ее шагами. Дверь растворяется, и на пороге в восходных лучах стоит…

Твой отец.

Возрастом он тогда был недорослый двенадцатилетка, руки худые, как прутики, а взлохмаченная черная копна сильно отросшая. На майке фигурируют красноватые отметины рвоты, а тело его вибрирует под лучами солнца. Шарифа спросила о цели его визита. Твой отец раздвинул ссохшиеся губы и стал вращать руками, как безнадежный птенчик. Он откашлял свое горло и извлек слабый хрип. Но слова не произнеслись. Помню, что он удивился сам себе и своей немоте.

Предел Шарифиной доброты уже давно был пройден. Дом до краев был переполнен людьми, и она гарантийно пообещала Файсалу, что БОЛЬШЕ НИКАКИХ детей-мучеников спасать его силами не будет. Но как она могла поступить? Вернуть несчастное безголосое существо обратно на улицу? Пока она раздумывала и решала, твой родитель репрезентировал перед ее лицом увесистый конверт. Шарифа приотворила конверт, охнула всеми легкими, как будто встала под холодный душ. А потом немедля ввела твоего родителя в прохладную тенистость прихожей. Что предоставил твой отец Шарифе? В моей догадке он дал ей объяснительное письмо. Или изрядную сумму капитала.

В то время как Шарифа разглядывала содержание конверта, словно чтобы убедить себя, что не ошиблась в его оценке, глаза твоего отца уставились в мои. Я протянул руку со своим крепким рукопожатием навстречу его жидкому и угасил его нервический взгляд белозубым сверканием добропожаловательной улыбки.

– Меня зовут Кадир, – произнес я. – Добро пожаловать в твой новый дом!

– … – отвечал твой родитель.

– Эээ… что?

– …

Твой отец смотрел на меня спрашивающими глазами. Казалось, губы его запечатались черной магией. На самом деле это была естественная шоковая реакция на ночные взрывы, на смерть матери, на отчаянное бегство и на чувство полного и беспросветного одиночества в этом мире. Я похлопал его по плечу и прошептал:

– Не волнуйся, тут ты дома.

В книге эту сцену надо приперчить щепотью драматизма с фанфарами.

Напиши:

«Так они, в общем, встретились. Мой отец и Кадир. Герой и его оруженосец. Кадир, который будет следовать за судьбой моего отца во все будущные времена, примерно как Робин за Бэтменом или тот негр в «Смертельном оружии» за Мелом Гибсоном. Они новые лучшие друзья друг другу и всегда будут верны своему слову».

(Ты еще изобрази, может, двух парящих в восходном небе птичек, которые слетаются и улыбаются друг другу клювиками, а потом уносятся вместе в сторону гор Крумири. [Это будет вроде как символ нашей зародышной дружбы.])

Мы с твоим отцом быстро связали нашу дружбу красивым бессловесным узлом. В первый же день, на уроке, который вел Файсал, мы расположили свои тела за одну парту. В обед я показал, как спрятать сладости под футболку так, чтобы не навлечь зависть старших мальчиков. В часы сиесты я выкладывал вопрос за вопросом о том, откуда он, а твой отец пытался оппонировать, но… язык его так и не поддавался ему. Он размахивал руками. Он демонстрировал мне черно-белый снимок со строго костюмированным мужчиной, который обедал с двумя европейцами. Он позволил мне подержать узловатый каштан. Но губы его не проговорили ни слова. Очень скоро за это его стали нежно обзывать ироничным арабским синонимом словам «человек, который говорит столько же, как тот, кто проглотил радио».

Немота твоего отца будила в Шарифе заботу. Он стал ее любимчиком, и часто ассистировал ей в делах по дому. Она пыталась лечить его немоту консистентной разговорчивостью. Она обсуждала с ним землю и небеса, погоду и природу, деревенские слухи и знакомства, заоблачные цены на порошок паприки и эротические похождения наших соседей. Из ревности к такому заметному вниманию Шарифы, которое получал твой отец, Файсал стал приперчивать его ладони штрафными ударами розог. Он ожидал, что твой отец запричитает, но под ударами краснели лишь ладони, они кровили и рубцевались константными шрамами. Немота твоего отца оставалась перманентной. (И вот ведь странно, что речевые проблемы отца потом перешли к тебе тоже, правда? Ты же помнишь, какие трудности вызывало у тебя в детстве прононсирование простейших звуков «р» и «ш»?)

Перенесемся теперь из весны в осень и в новую зиму. На улице пусть свирепеет холод, пусть смолкнут сверчки. Мы с твоим отцом играли в бессловесные игры, грызли на пару семечки, шпионили за местными девчонками, ходившими за водой. Мы разработали детальный жестовый язык, который понимали мы одни.

Ночи твоего отца все еще полнились внезапным бодрствованием, воспоминаниями о мамином крике, искрами и ревом огня, прорезавшими ночь демаркациями. Часто вместе со слезами на память приходили образы, всегда хранившие бесформенные черты. Я пытался утешить его слезы, но не всякую печаль можно унять. Бывают такие, что не унимаются. Вот тебе трагедийная правда жизни.

Тут предлагаю тебе дописать немного твоих мемуаров о летних каникулах в Тунисе. Если боишься, что придется соперничать с моей метафоричной цветистостью, можешь варьироваться от меня форматом.

Помнишь ты что-нибудь из Джендубы?

Как же не помнить Джендубу…

Город на западе Туниса, откуда берутся папы. Город, где крестьяне с морщинистыми лицами под соломенными шляпами сидят, завалившись вбок, на конях, а красные трактора с грохотом ворочают железные прутья. Ты помнишь суматошный сук[7], хаджей, которые закусывают зубами белую головную накидку, кинотеатр, где крутят китайские кунг-фу боевики с немецкими субтитрами. Помнишь, как в хамаме на тело наваливается усталость и как бесконечно растираешь по коже катышки грязного пота, помнишь папино волосатое тело и как потом едешь домой в кузове машины, а мимо пролетают кактусы и горы собранного чеснока. Но лучше всего ты помнишь бабушку Шарифу, такую толстую, что ей всегда приходилось протискиваться в двери бочком. Шарифу, которая похлопывала тебя в знак приветствия, называла фелузом[8] и вечно щипала за живот, проверяя, много ли там подкожного жирка, а потом бранила папу, ведь ты вконец отощал на этой не пойми какой шведской еде. А еще ты помнишь дедушку Файсала, деревенского учителя на пенсии, с аптечкой в руках, который всегда вставал на защиту Джендубы и утверждал, что город вообще-то во многом похож на Нью-Йорк. И тот и другой находятся вблизи больших рек. И тем и другим управляют идиоты. В обоих городах такси желтые. В обоих большие проблемы с мусором. И в обоих сложно потеряться: у Нью-Йорка есть его система нумерации улиц, а у нас наша гениальная алфавитная система, после этого Файсал улыбался, а его белые усы нависали второй улыбкой, ведь нет нужды объяснять, чей двоюродный брат придумал дорожную систему в Джендубе…

А еще оба города заслужили целую кучу прозвищ. У Нью-Йорка это «Большое яблоко», «Плавильный котел», «Столица мира», «Город, который никогда не спит». У Джендубы – «Жопа мира», «Подмышка», «Сауна», «Слепая кишка», «Ослиная задница», «Духовка», «Жаровня», «Печка» и папин ироничный вариант «Морозилка». И только когда папе хочется подчеркнуть свою образованность, он говорит, что вы поедете на лето в «anus rectum»[9].

И всех папиных друзей ты тоже помнишь. Путь из аэропорта до дома на «Мерседесе» Омара, выпущенном когда-то в шестидесятые, с заклеенными скотчем колпаками на колесах, праздничный по случаю вашего приезда кускус дома у Ульфат и ее семьи, громогласные приветствия Амина, теплое колено Смирды. Всеобщие вздохи, когда Надир как обычно начинает хвастаться портным, который берется шить штаны с брючинами разной длины, и это без всякой наценки. И помнишь еще удивительно много всего: наколки на гигантских бицепсах Суфьяна, левую руку Дхиба, она у него всегда намного коричневее правой из-за долгих часов за рулем такси, помнишь ночи, когда ты спал на крыше, запах свежевыстиранного белья, кальян с яблочным дымом и только что испеченные булочки с фабрики Эмира. Сумерки на островках безопасности центральных городских улиц, ты сидишь там с бабушкой, с хрустом разламываешь на части дольку арбуза, сплевываешь косточки в сторону проезжающих мимо автомобилей, машешь рукой Дхибу и его такси, дразнишь его сладкой мякотью, а розоватый арбузный сок медленно стекает по запястью. Весь вопрос только в том, подходит ли хоть что-то из этого для книги о твоем отце? Пожалуй, что нет. Пожалуй, для начала пусть Кадир руководит процессом… Потому что Кадира ты ведь тоже помнишь. Папиного лучшего друга. Падкого на женщин расточителя комплиментов в сиреневом костюме, того самого, который приехал в Швецию навестить вас в середине восьмидесятых и покинул ваш дом в страшном негодовании по причине, которую ты уже не помнишь. Что же там случилось на самом деле?

В следующей сцене наступает зима 1964 года. Вершины гор Крумири белятся от снега, а твой родитель проживает у Шарифы два года. Два года тотальной немоты. Два года без единого шепотания.

В тот зимний день все сидели и дрожали в столовой, мы вкушали нашу еду и задували себе на руки теплым воздухом. Помню, как твой отец вдруг левитировал свое тело и пошагал на кухню к Шарифе, хотя это было совершенно против правил. Я на расстоянии видел, как он прокашлял свое четырнадцатилетнее горло, отлепил язык и… заговорил!

– Экхм… Можно мне, пожалуйста, добавки. Я не наелся.

Голос у него был совсем нормальный, просто немного осиплый. Шарифин рот округлел, она захлопала им как удивленная рыба.

– Извините, можно мне немного еще? – репетировал твой отец, добавив голосу децибелов.

– Если не дадите добавки, я случайно вспомню кое-какие сплетни… Когда все думают, что ты немой, при тебе такое рассказывают. Понимаете, к чему клоню? Вы ж не хотите, чтобы Файсал узнал…

На этом месте голос твоего родителя упал до неслышного шепотания. Шарифа так шокировалась, что взяла и (впервые за всю мировую историю) выдала массированную порцию добавки. С того дня Шарифа с тройственным вниманием фаворизировала твоему отцу (а Файсал с тройственным же старанием его недолюбливал).

Отчего к твоему родителю вернулась вдруг языковая потенция? Не имею представления. Иногда жизнь упрямливо не попадает в каноны, которые надобятся для книги. Когда будет книга, надо сформулировать ясный мотив для его победы над языком, чтобы не вводить читателей в недоумение. Как тебе такой вариант: он идет в лес, марширует мимо каштана, ему на голову сваливается орех, и он кричит «АЙ!» Потом пусть он у тебя скажет: «О, каштан, как символично, что он исцелил мою немоту». Или можешь погрузить его в магическое сновидение, чтобы он там обозрел будущее в модернистском потоке сознания в манере Джойса: «Ооо-мне-предстоит-кокетничать-со-шведской-стюардессой-а-вон-я-на-ужине-с-Юргеном-Хабермасом[10]-А-тут-я-скажу-речь-на-вручении-мне-премии-как-лучшему-фотографу-в-посольстве-Канады-в-Египте! Пожалуй-надо-мне-заставить-мой-язык-заработать!» Выбирай сам, что лучше.

С даром говорения наша с твоим отцом дружба окрепла надежной скалой. Я никогда не спрашивал у него о причинах молчания, но зато хотел знать всё о его родителях и о его жизни. И он описал ее своим голосом и словами, которые вдруг хлынули из него как кровь из лифта в «Сиянии». Он рассказал про своего отца Муссу, дефинируя его преуспевающим алжирцем, который жил свою жизнь в интернациональном воздушном пространстве, а перед сном надевал роскошную бархатную пижаму.

– О отец, мой отец! – восклицал он, пока все не оборачивались на голос (кроме полуглухого Амина). Завладев ушами всех слушателей, он рассказал о карьере отца, который был водоочистным химиком. Его фотокарточка очень быстро стала виднеться во всех углах мира, а финансов у него стало столько, что он мог вольготно инвестировать их хоть в шоколадные фабрики, хоть в магазины музыкальных автоматов.

– Потом он повстречал мою маму на симфоническом концерте в Монако. Она одна из самых красивых манекенщиц, родители у нее алжирцы, а родилась она в Майами Бич. Теперь она актриса, ее лучшие друзья – кинозвезды, Грейс Келли и Хамфри Богарт. А вот это, кстати, видели?

И твой отец, рассиявшись от гордости, извлек потертый снимок, который всегда носил при себе. Он рассказал, что костюмированный в черное мужчина за столом в окружении почтенного европейского общества – его отец Мусса. По левую сторону от него сидит кинозвезда Пол Ньюман, а по правую с густо набриолиненной прической рок-звезда Элвис.

– И кстати, – добавил он, изучив фото во всех деталях, – не отвлекайтесь на занятого своим носом телоохранителя на заднем фоне.

Мы все очень восхитились историям твоего родителя. Глаза у нас засияли яркими огнями, и мы раскричались: «Расскажи еще! Еще!»

Наши крики подстегнули дракона, который нес фантазии твоего родителя. Он продолжил:

– Мой папа Мусса постоянно получает золотые медали в чемпионатах по подъему тяжестей и работает укротителем тигров. У него четыре «Понтиака V8», два черных, остальные красные. Сейчас он проживает в дорогом районе Парижа, где газонные косилки похожи на маленькие автомобильчики, а в выходные люди ездят играть в гольф и смотреть на гонки. У него в бассейне женщины всех расцветок купаются абсолютно топлесс и мажут себе плечи дорогими кремами с запахом кокоса. Почему я дислоцировался сюда? После того, как моя несчастная мать погибла в автокатастрофе, отец преисполнил себя желанием дать мне суровый урок бедности. Но скоро… да в любой момент, может, уже завтра или через неделю он прибудет, чтобы забрать меня в мир бескрайней свободы во Франции. И мы во взаимно-общей гармонии будем визитировать кинозалы и встречать кинозвезд, заниматься виндсерфингом и совершать морские променады на его круизных лайнерах. Если захотите, можете тоже…

Я посмотрел с вниманием на твоего отца и спросил (с небольшой долей возникшей недоверчивости):

– А как же он добился такого успеха?

Твой родитель аккуратно сложил фотокарточку в карман и сказал:

– У моего отца три таланта сразу: он водоочистной химик, казанова и космополит!

Зачем его язык продуцировал столько скользких неправд? Не знаю. Но здесь нам видны сразу две куриозные тенденции:

1. В жизни твоего отца отсеивалось в сторону всё, что относилось к политической грязноте. Для него политика была трясиной, которая уже затянула слишком многих рядом с ним. Лишь в прозрелые годы твой родитель поменял отношение к политике. Может быть, он сделал это слишком поздно.

2. Разумеется, все мы понимали, что слова твоего отца не совсем верны. Но они гипнотизировали и тянули вверх. Скажи, не странно ли, что громкоголосая фантазия может вдруг утешить? И не в этом ли кроется причина присутствия в наших жизнях изрядного переизбытка гороскопов, психологов и писателей?

Прежде чем закончить это собрание материалов о детстве твоего родителя, позволь детализировать одну наиважную вещь: если ты все еще пребываешь в сомнениях по поводу гениальности этого проекта, хочу жирно подчеркнуть, что НИКАКИЕ финансы за мое участие меня не интересуют. Пусть твоя шведская прижимчивость не встает на пути нашей книги! Все, о чем я прошу в обмен на доставление тебе материалов о твоем отце, это чтобы ты на всю катушку приперчил красноречием искренность нашей книги. Эта гарантия для меня витальна, потому что вокруг биографии твоего отца роятся нечестивые слухи. ПРАВДА и ничего кроме ПРАВДЫ – вот каким должен быть наш путевой девиз в создании этого шедеврального сочинения. Можешь ли ты накрепко обещать мне это? В таком случае я обещаю в ответ в следующей своей электронной корреспонденции снабдить тебя правдивыми подробностями о прошлом твоего родителя. Они способны повергнуть в шок и ужас и уж точно восхитить и воодушевить и тебя, и наших грядущих читателей.

Сердечнейше приветствую тебя!

Благодарю за твой непромедлительный ответ! А твоя благосклонная позиция к моей букинистической идее согрела мне сердце и настроение (хотя неряшная грамматика и отсутствие заглавных букв после точки оставляют желать лучшего). Скажи, а «Йоу, бро, как жизнь» – это так теперь принято здороваться у вас в Швеции? Но неважно, я рад нашему восстановленному знакомству. Сообщаться с тобой почти то же, что сообщаться с твоим родителем, и помогает немного убаюкать стучащую во мне тревогу. Он так и не передал тебе до сих пор признаков жизни? Этой ночью мне приснилось, что его погубил шальной мачете где-то в городских трущобах Бразилии. Я пробудился весь во влажном поту и надеюсь все же, что мой сон был только сном…

Я выражаю глубокое понимание твоему «ничего не могу обещать» и тому, что прямо сейчас тебе «ваааще влом» (sic!) думать про книгу номер два. И как раз поэтому большая удача, раз я могу тебе в ней ассистировать. Труднее мне понять твою вулканизирующую злобу на издательство. Что ты так сердишься на «Нурстедт» за то, что они презентовали твой роман как «первый роман, написанный на эмигрантском шведском без кривляний»? Наверное, это их метод растить интерес у критиков… Срочно завяжи свою привычку называть их «Дурстедт». И вариант «сборище буржуазных шведиотов» тоже никуда не годится. Непромедлительно верни свой юношеский запал в тот надежный несгораемый шкаф, который мы зовем самоконтролем! Неужели это и есть та лавиноподобная злоба, которой ты подвергал своего несчастного отца во все свои подростковые годы? Непросто же ему было быть твоим родителем. А читать сейчас, восемь лет спустя, как ты пишешь, что он «чертов предатель, который не заслуживает прощения», наполняет меня еще большей печалью. Отцы и сыновья должны разделять время друг с другом, а не друг от друга! Я выражаю глубокое понимание широте вашего с отцом конфликта. Но неужели ваши отношения никогда не репарируются? Твой отец все равно остается твоим отцом, пусть даже он ошибся не раз на жизненном пути. А кто не ошибался? Увы, узнаю знакомую гордость твоего отца – она не дает ему сделать некоторые вещи (например, обратиться к сыну с извинениями).

Ты интересуешься с недоверием, какой мне резон ассистировать тебе («а тебе какая радость»). Позволь ответом тебе описать мой будень: я нахожусь во владении мини-отелем в Табарке. Мне 54 года. Я запасен финансовыми капиталами, которые обеспечат мне старость. У меня нет семьи. Зато есть паспорт, которому нужна виза для пропуска в слишком много желанных стран мира. В итоге мой будень следует перманентному графику: я встаю, помещаю свое тело за стойку рецепции, принимаю ключи, поясняю туристам, как дойти до местных аттракций, указываю уборщице, из каких комнат недавно выехали постояльцы. Но по самой большей части дня я сижу ровно на месте и обшариваю интернет. Скачиваю юмористические японские ролики рекламы, читаю про Джей Ло и Пэрис Хилтон в американских журналах скандалов, смотрю лучшие из худших ток-шоу с Джерри Спрингером, коллекционирую бессмысленные факты. (Ты вот знаешь, какой мировой рекорд в поедании бананов? Всего 23 штуки.) Получается, у меня есть большой запас нерасходованного времени, которым я с охотностью пожертвую, чтобы вновь погрузиться в глубины шведского и корреспондировать тебе биографию твоего родителя. Это мой долг перед ним. Как минимум.

Твоя директива найти для книги «крутую драматургическую кривую» толкнула меня на подготовку приложенного к письму документа. Предлагаю взять тему каштана красной нитью, которая сошьет вместе все эпизоды жизни твоего отца. Соглашаюсь с тобой и в том, что необходимость некоторых персонажей остаться в анонимности пострадает, если мы используем их настоящие имена. Пусть же наша книга станет вымыслом, и давай модифицируем некоторые имена. Как нам назвать твоего отца? Предлагаю использовать символическое имя, которое предскажет будущную релокацию твоего отца в Швецию: Аббас. А дальше можем написать: «Имя моего отца носило сходство с поп-группой, которая в семидесятые загомонит все танцполы своими хитами «Dancing Queen» и «Bang-a-Boomerang»[11]. Было это случайностью или перстом судьбы? Мы склоняемся ко второму предположению…» Но можем дать ему имя Намир. Или Билял. Или, скажем, Роберт в честь фотолегенд Роберта Франка и Роберта Капы.

В приложении ты найдешь правду о своем отце. И пусть тебя не шокирует этот сюрприз.

Твой несменный друг.

Кадир

PS: Я лучусь позитивными мыслями и готов терпеливо зажать кулаки до дня выхода книги. Удачи!

PS2: Думаю, мы продолжим общение на шведском, так? Твой наивный кособочный арабский не слишком нам поможет при написании книги.

Весна 1965 года продолжилась ночными бдениями твоего отца. Разница была в том, что теперь своими криками он будил и себя, и нас. В некоторые ночи я с вытаращенными в темноту глазами шпионил за его распростертым телом, покрытым испариной. К рассвету твой родитель располагался у окна и уставлялся взглядом во двор. В одну такую ночь я подобрался на тихих цыпочках к твоему отцу, который сидел скручинившись у окна с дергающимися вверх-вниз плечами. Децибелы его плача были совсем низкими, а в руке он сжимал свой многоценный каштан.

– Как твое самочувствие? – спросил я его с братской заботливостью.

Аббас быстро утер слезы и попытался вернуться к нормальному своему виду.

– Очень хорошо. Спасибо, что спросил.

– Почему же тогда тебя преследуют эти постоянные кошмары?

Твой отец посмотрел на каштан и произнес:

– Ты сможешь сохранить в себе тайну, которую никому нельзя рассказывать?

– Обещаю.

– Клянешься всей возможной честью на все времена?

– Клянусь.

– Я не был совсем честен, когда говорил о своем прошлом…

– Как это? (И должен признаться, что в этот миг я почувствовал тот сорт радости, какую испытываешь, когда твои подозрения оправдывают себя.) Разве на той фотографии не твой отец?

– Это он. И он алжирец. Но… Он там не в обществе Элвиса и Пола Ньюмана. Знаешь, кто сидит там рядом с ним?

– Нет.

– Морис Шалль[12] и Поль Делуврье[13].

– Ой!

– Знаешь их?

– Эээ… Нет. А кто это?

Твой родитель объяснил, что Шалль и Делуврье были двумя французскими губернаторами, которые отвечали за алжирскую колонию до начала ее освобождения.

– Хочешь знать, почему мой отец сидит в их компании? Потому что он был харки[14]. Бени-уи-уи[15]. Коллаборационист. Подумай, что Шарифа сделала бы, коли узнала… Или Суфьян…

В следующие за тем часы твой отец нашептал в мои уши всю свою правдивую историю. Он рассказал, что родился в горной деревушке, недалеко от границы с Тунисом. Его маму (твою настоящую бабушку!) звали Хаифа. Она была сильно мощной женщиной и сопротивлялась своему жизненному контексту с напором рестлера и актера Халка Хогана. В своих идеалах Хаифа была далека от традиций и религии. Она жила по европейским привычкам и приперчивала свою речь французскими фразами, что очень раздражало жителей деревни. Но Хаифа никому не позволяла заткнуть ей рот.

Как-то она с гордостью заявила Аббасу, что мужчину, чьей печатью отмечена ее беременность, зовут Мусса. Их свело судьбой, когда она визитировала Алжир. Мусса пообещал ей совместную будущность с браком и жизнью в роскоши. После интимных рандеву с Муссой Хаифа вернулась в родную деревню на крыльях радужных надежд. Но, увы, слова Муссы оказались обещаниями того особого сорта, которые мы зовем ложью. Хаифа была отлучена от семьи, и единственным в деревне человеком, который продолжал с ней общаться, стал сосед Рашид, молодой нищебродный крестьянин.

Тогда же Муссу стали признавать как алжирца, который стоит на стороне французской политики. Он остервененно защищал миссию Франции нести в мир цивилизацию и не признавал французов оккупантами, культивирующими пытки. Он сдавал свой язык в аренду французам и за счет этого наполнял свой кошелек.

Я прервал рассказа Аббаса:

– Ты когда-нибудь видел своего отца?

– Да. Один раз он приезжал в нашу деревню. Но мой возраст был невелик, и я мало помню от того дня. Кажется, мы обедали в ресторане. Помню, у него на груди лежала могучая седая борода. Помню, что его конвоировали два телоохранителя. А еще помню, что он перепоручил мне этот каштан. Вот и все.

– А почему каштан?

– Потому что… Не знаю даже. Я бы хотел, чтобы память сохранила больше отчетливости.

В сердце твоего папы в основном отпечатались рассказы твоей бабушки про Муссу. Понимание того, что у его отца есть международное признание, наполняло его фонтанирующей гордостью (а не стыдом). Твоего родителя захлестывала космополитическая эйфория, которая умножала его мнение, что он отличается от всех остальных. Многие в деревне боролись и протестовали, поднимали голоса в спорах о зверствах французов и призывали к свободе от колониализма. Но твой отец представлял себе политику как вирус. Еще ребенком он дал себе слово, что НИКОГДА не станет смазывать себе крылья растекшимся жиром политики. Вместо этого он всегда мечтал о международном окружении.

(Прошепчу в скобках: Тебе эмоционально понятно нежелание единиться с окружающим тебя обществом? Если да, то культивируй эту эмоцию в книге! Изображать то, что ничем не привязано к твоему жизненному опыту, задача неподнятельная, примерно как попытка не смеяться, когда видишь прическу Дока из «Назад в будущее»).

Твой отец продолжал свой рассказ разговором о смутном времени, наставшем в Алжире в конце пятидесятых. Царил политический хаос, демонстрации пропитали улицы кровью, а террор стал ужасными буднями народа. В деревне твоего отца негодование против французов отразилось на твоих отце и бабушке. Но Хаифа не собиралась приспосабливаться, она продолжала салютировать французам, усыпать свою речь французскими фразами и гордо демонстрировать, что генами она уж точно больше, чем алжирка, космополитичнее, чем арабка.

В 1962 году, когда твоему отцу было двенадцать, завершились Эвианские совещания. Французы обещали оставить власть. Свобода для Алжира стала фактом жизни. Последствием стал хаос, который мы можем назвать типично арабским. Кровь в борьбе за власть. Новые демонстрации. Новый террор. Пятнадцать тысяч убитых во время атак Фронта летом шестьдесят второго. Пока власть не взял в свои руки Бен Белла и пока он не анонсировал однопартийное государство и не выставил вне закона все партии, кроме Фронта национального освобождения. (Напиши ты мне… только без истерики и без твоих рутинных споров, которые вы вели с твоим отцом… Какой другой народ сравнится с арабами в косорукости по части демократии? Для меня остается загадкой, почему ты тут не согласен с отцом.)

Многих коллаборационистов, этих бени-уи-уи, простили, им все забыли и дали продолжить успешные чиновничьи карьеры. Но были немногие, кого газеты разукрасили краской позора. Среди них оказался и твой дед Мусса. По всей видимости, он дислоцировался из страны, и теперь его дефинировали в статьях и карикатурах как послушного пса на службе у Франции. Какими были последствия этой кампании? В типично арабской манере народ повелся, как отара глупых овец. Они стали митинговать перед домом твоей бабушки. Они оскорбляли ее, их крики разносились ночью по кварталу. Однажды ей обмазали дверь дурнопахнущим веществом, которое не заслуживает подробного описания.

В это время Хаифа начала переживать за душевную стабильность твоего родителя. Он стал совершать ночные походы во сне и фантазировать себе невидимых друзей, с которыми вел беседы. Как-то раз он даже облачился в платки твоей бабушки в попытке переодеться в женщину. Единственным, кто визитировал Хаифу в этот сложный для нее период, был Рашид, тот нищебродный сосед-крестьянин.

К несчастью, Рашид не оказался рядом, когда некто незаметно пробрался ночью в дом к Хаифе, проткнул газовую трубу и закурил сигарету, дожидаясь, пока копится шипящий дурман. Этот невидимый кто-то закинул сигарету в дом и пропал без следа в ночной темноте под аккомпанемент нарастающего рева огненных лепестков. Тем, кто в последний миг спас твоего отца из пламени взрыва, был разбуженный пожаром сосед… Рашид.

– И сюда, в Джендубу, тебя привез тоже Рашид?

– Да, наверное. Но вообще-то я не помню, – прошептал твой отец тем сухим шепотом, какой бывает на рассвете, когда проговоришь несколько часов в ряд. – Помню, что меня тошнило. И помню, что ты встречал меня в прихожей. А в промежутке все в тумане и непонятности. Все что у меня осталось от дома – вот этот снимок и этот каштан…

В соседских дворах петухи прочистили себе горло, а мои глаза начали слипаться и покалываться от усталости. Но засыпать мне не хотелось. Пока еще. Я сказал:

– Хоть и странно, но наши жизненные истории имеют в себе некоторое сходство. Мою семью тоже уничтожил взрывной пожар, следствие колониальных времен…

– Мгм…

– Эй, ты меня слышал?

– Мгм…

В действительности же твой родитель сидел как зачарованный над снимком. Я не хотел ни отвлекать его, ни оставлять одного. И я ждал. В конце концов из оцепенения его выдернул раскатистый пук, раздавшийся с матраса Омара. Мы улыбнулись друг другу, и я сказал:

– Эй, давай попробуем немного поспать, пока заря не обернулась ясным днем.

Я помню снимок во всех подробностях. Он был зернистый, пепельно-серый, криво вырезанный из алжирской газеты. Время своими зубами потрепало ему края, обломало уголки и покрыло желтым налетом, Мусса сидит костюмированный, с белозубной улыбкой и заметным кольцом на пальце, по одну сторону от него тонкоусый Шалль, по другую – напомаженный Делуврье. В целом довольно ординарный снимок. Кроме одной мелочи, которую я находил комической и которая свергала твоего отца в уныние: контур анонимного телоохранителя на заднем плане, подробно инспектирующего содержимое своего носа. Весь указательный палец у него погрузился в черную ноздревую дыру, что, по мнению твоего родителя, нарушало совершенство фотографии. «Как такой маленький дефект может повлечь такие громадные последствия?» – любил он вопрошать, не ожидая ответа. Демонстрировал тебе отец этот снимок? Что, если нам его дислоцировать и присовокупить в книгу? Или можешь вставить ниже свои воспоминания о фотографии; используй другой буквенный формат.

Ты помнишь, как папы, через кучу лет, стали называть бельевой шкаф быльевым. За дверцами под навесным замком лежат бобины с записями альбомов Отиса Реддинга, бутылочки из-под одеколона с соскоблившимися этикетками, а еще тысячи и тысячи негативов фотографий. Потому что, как объяснил папа, профессионалы никогда не выкидывают негативы. И там же лежит та старая фотография из арабской газеты, на которой трое улыбающихся мужчин сидят в ресторане. Бумага так истерлась, что текст почти просвечивает насквозь. Кто на ней изображен? Папа лишь откашливается, сует фото обратно в конверт и сжимает в руке каштан. Маленький узловатый каштан, даже не особо гладкий на ощупь, и ты спрашиваешь: «Зачем ты сохранил этот каштан, еще и сморщенный и подгнивший?» Папа поясняет: «Это тебе не обычный каштан, это волшебный каштан на удачу. Он у меня в кармане всю жизнь, однажды я использовал его в игре в стеклянные шарики в моей первой партии на улицах Джендубы, а в армии он заменил мне снаряд для рогатки, когда я атаковал одного генерала, пытавшегося изнасиловать женщину, а когда я встретил твою маму в первый раз, я бросил в нее каштаном, чтобы привлечь ее внимание». И ты не знаешь, шутит папа или нет, но он смеется, и ты смеешься вместе с ним, и он подкидывает каштан и успевает трижды хлопнуть в ладоши, прежде чем поймать его снова.

Как твой отец объяснял то, что вырос у Шарифы? Может, он даже не рассказывал тебе, что на самом деле родился в Алжире? Возможно, прямо сейчас ты в шоковых эмоциях читаешь о том, что Шарифа не твоя настоящая бабушка? Если так, то позволь напомнить тебе кое-что важнозначимое: какую бы версию ни презентовал тебе твой родитель, я описываю тебе всю правду жизни. Помни, что правда для твоего отца всегда была идеалом. Но иногда многосложность правды заставляла его прибегать ко лжи. Понял?

Сердечнейше приветствую тебя!

Поздравляю публикацию твоего дебютного романа! Прими мои четырехкратные салюты! Расскажи, какова она на вкус, твоя эмоция? Как хрусткая вафля с нутеллой под солнцем в парке? Как нежданный поцелуй в затылок, окруженный ароматом сирени? Как ветер в волосах, когда несешься на велосипеде без рук вниз по мостику, а солнце рисует силуэт на асфальте? Или она затхлая и сырая как старый чердак?

Я все еще жду твоей реакции на мой прошедший документ. И в моем ожидании прочитал в интернете рецензии и обнаружил некоторую… противоречность. Несмотря на все твои протесты хвалят тебя за то, что ты написал книгу «на эмигрантском шведском без кривляний». Очевидный факт, что ты дал жизнь «истории эмигрантов» на языке, который звучит так, будто кто-то «выставил микрофон» в любой эмигрантской окраине. Не ты ли писал, что твоя книга про человека, который родился шведом, но нарочно ломает свой язык? Что случилось с твоим якобы изучанием «темы достоверности»?

На сайте издательства я нашел отрывок из романа. И моя оценка… ну… позволь мне быть честным и напеть хит Yazz из восьмидесятых: «The only way is up, yes?»[16]. Твой роман кажется мне испещренным противоречностями и замаранным теми самыми негожими словами, которые осуждал твой родитель. «Чиксы», «хавать»? Почему в книге используется тот язык, который твой отец больше всего ненавидел? Неудивительно, что люди «не так поняли».

А еще у меня вопрос про твои интервью. К чему такая черезкрайняя изобильность? Не ты ли писал, что ни за что не позволишь какой-то «расфуфыренной буржуазной газетенке, мать ее» взять у тебя интервью? Не ты ли собирался в духе легендарного Томаса Пинчона[17] оставаться анонимной тенью? А теперь выставляешь свою безбородную личность в журналах революционного назначения вроде «Мира женщин». Уже успел предать свои идеалы? Признай, вышло быстрее, чем предсказывалось! И кто теперь «предатель»? Все еще твой отец? Или вы, значит, одного поля фрукты?

Оппонируй мне, как только сможешь.

Твой неспокойный друг

Кадир

PS: Заключающий вопрос. Как все-таки зовут твоего главного героя? Халим или Хамиль? Хамид или Харим? Похоже, шведские журналисты не могут сойтись в едином мнении. DS

В следующей сцене мы перекидываем читателя в 1969 год. После службы в армии твой родитель решил покинуть Джендубу.

Напиши:

«В Джендубе были имамы и инжир, усатые женщины и шипастые пальмы, усталые быки и циклические песчаные бури. Но там не было ничего, что напоминало бы моему отцу его дом…»

Шарифа в ажиотажном приступе щедрости обещала финансировать его учебу на юридическом курсе в столичном Тунисе. Мы обменялись прощаниями, но обещали друг другу, что это ненадолго.

Я же пошел устраиваться на фабрику печенья, которой владел Эмир. И там, с твердым рукопожатием и сиятельной улыбкой, заявил Эмиру, что перед ним ас по сортировке печенья, готовый к приему на работу и к мерсибьенам в качестве зарплаты. Спустя десять минут я уже исполнял премьерную рабочую смену, припаркованный к конвейерной ленте в грязно-белом халате и бумажном колпаке. Жара на фабрике стояла адская, металлические диски раз в десять секунд, крутясь, вертясь и лязгая, исторгали из печей все новое печенье всех сортов и клубились дымом. Дни за днями я укладывал печенья в коробки, по четыре в каждую, не больше и не меньше. А Эмир тем временем кружился вокруг и калькулировал количество печений. Кончики пальцев у меня вскоре запеклись до твердости, как у знаменитых рок-гитаристов. И на этой фабрике летом 1970 года я воссоединил отношения с твоим родителем. Я и сегодня помню, как он гулко вошел в зал, напялил на себя бумажный колпак и занял позицию справа от меня.

– Аббас! – вскричал я. – Приношу тебе мои поздравления с возвращением в Джендубу! Что случилось с твоими юридическими курсами?

– А ты кто такой?

Язык твоего отца немного набряк натужным городским прононсированием.

– Это же я! Кадир, твой старинный лучший друг!

– А, ну да, теперь припоминаю.

– Что ты такой грустный?

– Прости, но мое настроение далеко от радужного. Политические катаклизмы надорвали Шарифину экономику. Финансы закончились, поэтому мне пришлось приостановить учебу, чтобы занять место идиотского собирателя печенюшек. И застрять в этом чертовом мизерийном захудалом задодрищном разубогом городишке». (Дальше твой отец добавил еще больше обзывательств, которые я уже не помню.)

– Но… радости же все равно есть место, правда ведь?

– Это какой же?

– Что мы снова нашли нашу дружбу…

– Разумеется, – пробурчал твой отец (но подозреваю, что его радость была несоразмерима с моей).

Напиши ты мне… Есть ли у тебя фотосвидетельства экстерьера твоего двадцатилетнего родителя? Он был укомплектован… как бы это получше выразить… стилиссимо и неотразимо. Все остальные деревенские парни на фабрике ходили с коротко стриженными волосами и в шлепках. Твой же отец, обернувшись из Туниса, отличался. Он был первым мужчиной в Джендубе, который презентовал на себе прическу из длинных волос. Его черные кудри так феминно завивались кольцами, и (только никогда ему это не сообщай), когда я его увидел, во мне зародилась мысль, не переметнулся ли он в гомики. (Любопытно, не правда ли, что его вкус к длинным волосам передался и тебе? И что твои фотографии, которые он показывал мне в твои прыщавые подростковые годы, зарождали во мне точно такую же мысль?)

На щеках твоего родителя залегали две улыбчивые ямочки, которые он демонстрировал только торговкам каскрутом – дешевыми сэндвичами, которые мы покупали в рабочий перерыв. Его ноги были обуты в синие джинсы, расклешенные по писку европейской моды, а фаворисы своей длиной все больше напоминали то ли раннего Джона Траволту, то ли позднего Марвина Гэя. Его язык вдруг пропитался знанием многих европейских писателей, художников и поэтов. Многим нравился новообретенный образ твоего родителя. (Даже мне).

Напиши:

«Позвольте описать вам юношеский вид моего отца. Вернувшийся из Туниса молодой человек с арками смоляных бровей, веки обрамляет бархат ресниц, тело взрослеющего греческого бога. Умом художник-космополит, а лицом как минимум молодой Антонио Бандерас».

(Скромность твоего родителя, конечно, окрасит его щеки красным цветом, и он уж точно не согласится со мной и с этой его репрезентацией.)

Но между собой мы тогда редко делились словами, до того осеннего дня, когда Джендубу визитировал фотограф Папанастасопулу Христоваланти. Ты знаком с его работами? В одном я уверен с точностью: ОБЯЗАТЕЛЬНО упрости его имя в книге. Слух о том, что Папанастасопулу приехал в город, шел по всем улицам и площадям, его фигура бродила с безобидным оружием в виде камеры наперевес по рынку и возделанным полям. Ходил слух, что по ночам в небе можно видеть вспышки его фотокамеры (как вспышки молнии), которой он тщетно пытался поймать освещенный луной силуэт вершины Крумири. Уличные мальчишки ходили за ним по пятам и разыгрывали сценки в надежде, что щелчок его фотоаппарата увековечит их личности для выставки, которую заказал ему Институт культуры Греции. Некоторые приверженные традициям языки шептали «харам» и рассказывали, как грек пробовал заснять хаджей при входе в мечеть, несмотря на их попытки упрятать от него свои лица.

Следующая сцена – обычный рабочий день: металлические валы крутятся и вертятся, выбрасывая новые партии печений в упаковку, наши лица струятся потом, время медленно тикает вперед, Эмир чертыхается у себя в конторе, а твой отец стоит в выпендрежных, затертых почти до дыр жигольских джинсах. После обеденного перерыва он оборачивается ко мне:

– Знаешь ли ты, чью личность пригласили в ателье грека-фотографа, чтобы увековечить ее для будущего?

Я помотал головой, а твой родитель просиял:

– Мою!

Я принес свои поздравления в связи с радостным везением твоего отца и поинтересовался, не могу ли эскортировать его на фотосессию к греку. Твой родитель внимательно поразмыслил, прежде чем дать мне положительный ответ на вопрос.

После окончания работы мы в сопровождении друг друга направили свои шаги в квартиру фотографа, которая больше походила на террасу и которую он снимал за баснословные капиталы у местного портного. Дверь нам открыл умасленный грек сорока лет, в тесной рубашке с цветочным мотивом, с острыми клыкоподобными зубками, которые сияли в широкой улыбке (смеркшей, как только он понял, что его пришли визитировать двое мальчишек). Память моя усмехается, как подумаю, какое любопытство демонстрировали наши с твоим отцом глаза перед скорой первой фотосессией. Там были все те штуки, которые твой родитель освоит в будущем во всех деталях, но которые тогда больше всего напоминали нам аппаратуру какого-то космического корабля: провода от вспышек, штативы, вогнутые и выгнутые в разные стороны зонтики, прожекторы с ярким направленным светом. Я насчитал три камеры разного размера и разных моделей. Перед нацеленным на нее штативом стояла тахта с узорной обивкой, и в качестве реквизита грек укомплектовал ее фесками, ненатуральными усами, золотым блюдом, чайным сервизом, несколькими джеллабами[18] из хлопка, женскими накидками, декоративными кальянами и десятком пар кожаных туфель. Грек показал, как твоему отцу расположить свое тело на тахте, и уговорил его украсить голову очень комическим тюрбаном. Твой отец не нашел в этом ничего комического. Пока Аббас находился в мерцании вспышки, на меня накатилось ощущение, которое больше всего походит на ощущение пронизывающего попутного ветра, который дует тебе в спину. Без всякой на то причины кожа моя покрылась гусиными мурашками, будто я чувствовал, что этот вечер будет иметь за собой важнозначимые последствия для будущего. Все это, пока вспышки впыхивали, а грек приговаривал «fabulous!», «magnificent!», «perfect!»[19].

Рабочее время разрасталось, а фотоаппарат все щелкал и щелкал. Иногда случались паузы, в которые твой родитель и грек коммуницировали между собой, а я, чей язык в те времена владел только арабским и капельку французским, ничего не понимал в их английском.

Грек все говорил «relax» и «yes yes», а твой отец все больше «no no»[20]. Так репетировалось примерно раз в пять минут, а я тем временем водил пальцами по диапозитивам в рамочках, негативам пленок, стопкам модных журналов и глянцевым фотоальбомам. У меня возникло сильное удивление, когда грек вдруг отложил фотокамеру, чтобы показать твоему отцу, как расстегнуть и приспустить его модные жигольские джинсы во благо хорошего кадра. Твой отец возразил решительной агрессией, и в результате греческий нос разбился в кровь, нога твоего родителя встретилась с животом грека, а своим ртом он поместил плевок прямо на затылок греку, который, закашлявшись, лег на пол. Все смешалось в хаотичности, руки грека пытались ухватить твоего родителя, который уклонялся и отскакивал с эффективностью Ван Дамма, наносил новые хуки руками и ногами, комбинируя их с каскадом оскорблений, в которых упоминалась мама грека, ее сходство с уличной женщиной и сходство самого грека с плешивой собакой.

Секундой позже мы с твоим отцом бегом сбежали вниз по лестнице, грек так и не успел левитировать с пола свое тело, а мы только через три квартала наконец убавили наш быстрый бег. Лишь тогда я заметил, что руки мои крепко сжимают один из фотоальбомов грека. Заметь, это не было моим намерением. Напиши:

«Дорогой читатель. Кадир не был ни вором, ни стервятником, в хаотическом замешательстве его руки сработали сами по себе, следствием чего стала нечаянная конфискация книги фотографий Филиппа Халсмана. Эту книгу Кадир презентовал моему отцу в залог желанной с ним дружбы».

В последующих сценах мы с твоим родителем начинаем восстанавливать наш дружеский союз. Мы с ним стали первыми, кто в Джендубе начала семидесятых демонстрировал бунтарский диссонанс традиционным идеалам. Наши ночи проходили на крыше студенческого общежития, где мы делили наш кров. Звезды служили зрителями тому, как мы курили гашиш, распивали «Сельтию»[21] и слушали записи, которые твой отец привез из Туниса. В тишине вечера соул эхом разносился в небе вместе с отбивками Отиса Реддинга, хриплым голосом Джеймса Брауна и блюзами Этты Джеймс. Чтобы закончить восход мелодраматичной точкой, мы подбирали настоящие французские песни в исполнении не самых настоящих французов вроде Шарля Азнавура, Лео Ферре и Эдит Пиаф.

Визуальной линией музыке аккомпанировал Хальсманн с его волшебными фотографиями. Мы не сопротивлялись свету вечности в его фотографической перфекции. Там были знаменитые актеры: Брандо в полосатой футболке, меланхоличный Богарт, курящий Хичкок с птичкой-невеличкой, засевшей на конце его сигары, зевающий Мухаммед Али, Армстронг в испарине и печальный Сэмми Дэвис-младший, глядящий из-за угла. Были там и снимки в прыжке – фирменный прием Халсмана: левитирующие Марк Шагал и Джеки Глисон, Дин Мартин и Джерри Льюис, Ричард Никсон и Роберт Оппенгеймер. Их имена ничего нам не говорили, ноги их застыли в воздухе свободы.

Но больше всего мы, конечно, рассматривали женщин. О, эти женщины, они так отличались от экстерьеров джендубских матрон! Джуди Гарланд сидит, откинувшись на стуле, взгляд уставлен в сторону… Брижит Бардо с осиной талией, грудь круглится, плечи оголены… Одри Хепберн в клетчатой юбке со складками тянет руки к веткам яблони… Там были улыбающаяся Ингрид Бергман и переходящая улицу, покрытая шляпкой Жа Жа Габор с сумкой, набитой собачкой. Там была Дороти Дандридж в белизне нижнего белья и блеске ногтей, позирующая на диване. Там были широко распахнутые глаза Люсиль Болл, лучащие эротику, двойной портрет Грейс Келли и ее отражения, Джина Лоллобриджида в таком обтянутом платье, что оно больше похоже на купальник. Во снах наши пятки преследовали Софи Лорен в образе обветренной селянки и Элизабет Тэйлор с колье, жемчужными серьгами в ушах и взглядом, устремленным вдаль. Лишь изредка настроение твоего отца омрачнялось теми цикличными периодами угрюмости, которые будут мешать ему позднее в его жизни. Я замечал, как его глаза устремлялись внутрь себя, а не наружу. К нему возвращалась его детская молчаливость, и он часы напролет засиживался над снимками Халсмана. Он изучал их сантиметр за сантиметром, рассеянно перелистывал страницы и переставал отвечать или делиться со мной своими раздумьями. Такие периоды продолжались по несколько дней. Потом твой отец возвращался в свою обыкновенную кондицию, пробуждался от раздумий и салютировал фотографическому таланту Халсмана. Как-то раз он проговорил:

– Я обнаружил смысл моей жизни, Кадир. К черту юридическую науку! Я стану первым тунисским фотографом с мировым именем! С помощью фотоаппарата я преображу будущее фотографии. С этого момента все в моей жизни я отдам в жертву этой амбиции. Мы должны непромедлительно покинуть эту крысиную нору! Присоединишься ли ты к моим следам?

Я покивал головой и по классике задрал вверх большой палец. В окружении фотографий Халсмана и соул-музыки мы строили планы на будущее, в котором скоро повстречаем туристический город Табарку на берегу Средиземного моря.

Напиши:

«В нежном эйфорическом дурмане двое друзей представляли каждый свое будущее. Амбицией моего отца было стать фотографом международного значения. Амбицией Кадира было стать туристическим гидом или преподавателем самбы или инструктором по бильярду, а может, и будущим владельцем гостиницы. Путь моего отца лежал через Искусство, путь Кадира – через Экономику. Цели для их дружеского союза были заданы, и крючок стартового пистолета был…»

(Как тут правильно написать? Вжат? Вдавлен? Отпущен? Вставь, пожалуйста, что там подходит!)

Что скажешь про драматическое напряжение сцены? На уровне, да? Сообщал ли тебе твой родитель хоть один из этих жизненных анекдотов? Не знаешь, почему он этого не делал? Я тоже не знаю. А хотелось бы…

Сердечнейше приветствую тебя!

Благодарю за твой пространственный ответ! С радостью читаю об обретенных тобой писательских буднях.

Очень небывалая, должно быть, честь проводить дни на книжных ярмарках в Гётеборге и получать ангажементы на литературные фестивали, где встретишься с гигантами интеллектуальной мысли вроде Унни Другге, Катарины Мазетти и Бьёрна Ранелида[22]! Ты ведь иронизируешь, когда именуешь себя «медийная подстилка»?

Никаких извинений я не приемлю за проявленное тобой молчание. Я выражаю широкое понимание тикающей тревоге, какая возникает при встрече с воспоминаниями. Меня тоже иногда поражает такое чувство. Но нельзя же разрешить мемуарному страху парализовать нашу книгу! Давай лучше сконцентрируем силы на поиске ответа на мистическую загадку, которую ты обозначаешь выражением «типа, лейтмотив книги». Я и сам долго смущал мою душу вопросом о том, как так отец может оставить своего ребенка.

Снимаю воображаемую шляпу, чтобы отвесить поклоны и реверансы в ответ на твое хваление моего материала. Щеки у меня радостно краснеют, когда ты называешь мои тексты «дышащими», «остроумными» и «сверх меры романтичными».

Вот ответы на твои вопросы:

1. Да.

2. Ничего удивительного. Твой родитель потерпел много модификаций на пути к своей более поздней успешной карьере. Он прошел от немого мальчишки через джинсового красавчика с ямочками на щечках, через влюбленного машиниста метро, через нервного владельца фотостудии, до интернационально знаменитого фотографа, героического защитника слабых. Так что вполне ожиданно, что ты не всегда узнаешь своего отца в моих текстах. А вот твое незнание предыстории его интереса к фотографированию стало для меня печальным сюрпризом.

3. Нет, никоим образом!

4. Ты, конечно, прав, твоего отца действительно ласково называли в Джендубе «парень со слоновьими ушами» и «любитель печенек». Эту информацию я забыл присоединить. Он сам тебе это рассказал или наболтал кто-то из его языкатых приятелей, когда вы ездили на каникулы в Тунис? Амин, наверное? Не будь я тогда так занят серьезными делами, я бы визитировал вашу семью и разобрался с их длинными языками. А тебе вот что скажу: давай-ка не будем в книге заострять размер ушей твоего родителя и его излишний вес. Прошло немного времени, и прическа скрыла его уши, а полнота с годами заменилась плотными бицепсами и кубиками на прессе.

5. Ну вообще говоря, кое-что и тогда указывало на словесный интерес, который отец передаст потом тебе. К примеру, у него уже в юные годы была склонность придумывать свои названия разным вещам. Свою серую футболку он именовал «серебряной стрелой»[23]. Свою комнату в студенческой общаге «норой». А туристочек, которых повстречает чуть позднее, он станет называть «кофеек с молоком» (если их кожа будет белого оттенка) или «черный кофеек» (если их кожа будет коричневого оттенка). Как тебе известно, его живое остроумие всегда тянулось к словесному комизму. Вероятно, эта его особенность и зародила в тебе тягу к писательству.

6. Нет, не было ни фонда соцзащиты, ни кассы студенческих займов, чтобы инвестировать юридическое образование твоего отца. Какие у тебя куриозные шведские вопросы. Зато у нас была всецелая поддержка от наших друзей из детдома. Никакой экономической помощи, но очень много мускульной. Наши защитники Суфьян и Дхиб, с шрамами на лицах и грубой силой бицепсов, стояли за нас, случись твоему родителю стырить финики или обвини меня кто в карточном обмане.

7. Да у него было много любимых, вот тебе несколько примеров:

– «Fa-fa-fa-fa-fa» Отиса Реддинга,

– «Sittin’ on the dock of the bay»[24] Отиса Реддинга,

– «Superbad»[25] Джеймса Брауна,

– «Love man»[26] Отиса Реддинга.

8. Да, твой отец всегда имел большую человеческую неприязнь к болтливым людским языкам. Слухи вокруг его романа с дочкой Эмира сильно его печалили. «Людское любопытство не знает пределов», как он частенько репетировал. Безошибочный способ омрачнить его настроение был сказать ему что-то вроде «До моих ушей дошло, что в среду ты был на рынке и получил то-то и то-то от того-то и того-то…» В ответ твой отец обязательно начинал упираться и говорить: «Кто тебе такое сообщил?» Твой родитель никогда не мог поладить с ощущением, что за ним кто-то наблюдает. (По его словам, этот недуг передался и тебе. Что скажешь на это, месье Паранойярд ле Скрыт за Жалюзи, сеньор Плюш де Портьеры в своей стокгольмской комнате? [Все эти выражения носят юмористический характер, так что уж не обижайся!])

9. Одри Хепберн у голубиных домиков. А может, фото Ингрид Бергман. Но точно не уверен.

10. Словом «мерсибьены» я, разумеется, обозначаю наши мизерные тунисские зарплаты, ты что, не понял? И ты правда не знаешь слова «фаворисы»? Это такие побочки бороды, которые есть по сторонам лица перед ушами и под волосами, чаще всего они встречаются у танцоров диско, байкеров и волков. Уловил смысл? Для твоей будущей писательской карьеры витально важно развивать словарные запасы.

11. Да, для твоего отца гордость ВСЕГДА имела особый престиж, и нам сложно описать это как что-то адекватное. На то, чтобы заслужить у твоего родителя прощение или реабилитацию от разочарования, могут уйти годы и годы. Это присущно твоему отцу, и он бы очень желал себя изменить. Но древнего пса разве новым фокусам обучишь или нет?

А теперь прими мои ответные вопросы. Что значат твои слова о том, что ты планируешь сценарий для Стокгольмского городского театра? Это у тебя проект в мыслях или он имеет реальные формы? Пожалуйста, не заслоняй историю твоего отца другими историями. Это было бы так же неправильно, как ставить в один ряд книги Пруста и детские книжки-картинки, Мухаммеда Али и лягушонка Кермита, песни Элтона Джона и кого угодно еще. Ладно?

Присоединяю к письму наше с твоим родителем рандеву в Табарке (и рандеву твоего отца с первым его рабочим фотоаппаратом).

Твой заново обретенный друг

Кадир

PS: Твое предложение начать нашу книгу в Швеции интересно. Но от корней неправильно. Меморируй, как твой отец цитировал Феликса Надара, фотографа Шарля Бодлера: «Лучше всего получаются портреты тех, с кем ты близко знаком». Это правило работает и у писателей. Как сможешь ты (и читатели) узнать силуэт твоего родителя и понять его позднейшие действия, если не изобразить прежде исторический этап его истории? Будем надеяться, что некоторые мотивы из жизни твоего отца распознаются тебе как отражение твоей собственной жизни. И вот еще что: изображать то, что ты зовешь «предысторией», в прустовской манере взглядов в прошлое требует монструозного таланта. Тебе это точно под силу? Тебе, едва способному сформулировать одно-одинешенное письмо без англицизмов и орфографических ошибок! Нет уж, веди всё по хронологии и точка.

Был 1972 год, когда мы с твоим отцом отбыли с джендубской фабрики печенья, упаковав наши хлипкие чемоданы и заняв своими телами места в автобусе до пункта назначения Табарка. Мы коллекционировали финансы с усердием японцев. Обеспечив прожиточную экономику на несколько недель, мы отправились навстречу нашим новым жизням!!!

В следующей сцене мы оседаем в совместном жилище, белом пайоте, крохотном однокомнатном домике с соломенной крышей, таких в те времена много располагались на побережье Табарки, и сдавались они тем, у кого концы плохо сводились с концами. По ночам под крышей шуршали ящерки, но в дом никогда не падали. Может, тебе стоит взять этих ящерок за символ нашего бытия? («Подобно ящеркам друзья в нашем союзе шуршали под крышей жизни, не позволяя себе полететь спинкой вниз к той пропасти, что мы зовем полом».)

Твой отец решил устроиться в фотолабораторию в Табарке, а я получил работу посудомоя на кухне отеля «Мажестик». И пока я мыл вилки с ложками и полировал бокалы, твой родитель обучался основам проявления фотографии. Любезный (но сверхмерно косоглазый) патрон Ашраф принял Аббаса на роль помощника и научил его, как замерять температуру и смешивать смеси, как перематывать и фиксировать, промывать и сушить. И что за проявкой идет увеличение, за ванночкой с проявителем – ванночка с фиксажем и насколько витально важно хорошенько промыть пленку от фиксажа, чтобы фотографии не пожелтели раньше времени. Приспособления, которыми Ашраф располагал в своей лаборатории, были вполне примитивны. Задники Ашраф раскрасил личными руками и дал им всем имена: «Современная любовь», «Классическая любовь», «Любовь в Венеции», а также один комический – «Астерикс и Обеликс». Фиксаж, который профессиональные фотографы используют одиножды, Ашраф эксплуатировал, пока жидкость не превращалась в густую кашу. Презрев фотометры, Ашраф полагался на свою пульсирующую интуицию при определении яркости света, а вместо перчаток его в целости устраивало окунать негативы в проявитель голыми руками.

По-настоящему творческий процесс начинался, когда Аббас заканчивал обработку негативов, а Ашраф доставал свою коробку с красками. Там был заостренный карандаш, которым Ашраф подтемнял негатив, так чтобы цвет лица на портретных снимках делался таким же светлым, каким хотелось видеть на фото его клиентам. Там были японские бумажные краски, которыми Ашраф с большим тщанием колорировал одежду клиентов до нужного оттенка. Твой родитель всосал в себя все знания с жадностью усохшей губки.

По большей части твой отец занимал свое время фотографиями на паспорт, но иногда к нему заглядывали туристы, и их негативы всегда копировали друг друга под копирку. Одни и те же раскрасневшиеся в улыбке потные туристские тела в свободных майках на фоне архитектурных красот Сиди Бу Саида, на тунисском рынке, на развалине Карфагена. В те исторические времена туризм в Тунисе был еще недоразвит. Всего два больших отеля открыли свои двери, и поток европейских туристов был все еще довольно лимитированным. Весь современный элитарный ассортимент вроде прицепленных к катеру парашютов, катаний на бананах и европейских ревю и еженедельников оставался пока в нескором будущем. Не было никаких бутиков, которые бы продавали плюшевых верблюдов и футболки с юмористическими надписями «I Love Tunisia» или «My parents went to Tunisia and all I got was this lousy t-shirt»[27].

Здесь можешь внедрить эротичную сцену, где мы с твоим отцом и лоснящимися от масла бельгийками играем в лимбо и, выгнувшись всем телом, проползаем в ритм музыке под все ниже опускающимся шестом, танцуем диско с блудными британками, визитируем обратную сторону француженок и салютируем близняшек-немок в джакузи. Можешь изобразить отельный балкон, где пышноформые португалки стоят на коленях, их помадные рты широко открылись, чтобы впиться в ликующее естество, а сами друзья тем временем попивают коктейли с кокосовым молоком.

Такое эротичное многообразие звучит для тебя странновато? Ты, может, вопрошаешь, как это нам получалось привлекать интерес туристочек? Позволь объяснить тебе: та эпоха сильно отличалась от этой. В те времена слово «араб» не ассимилировалось ни с чем похожим на провокацию или вирус. Скорее наоборот. В те времена арабскость имела неутомимую сексуальную притягательность! Арабская национальность внушала ту же позитивность, что уличный орган (то есть шарманка, усекаешь метафору?) Неутомимы числом были туристочки, которые призывали меня в свои ночные отельные номера, после того как я сообщал комплименты их золотистой коже. Неисчислимы были туристочки, которые исторгали эротичные стоны, когда твой родитель выводил на песке их имена арабской вязью или славил их красоту, читая выдуманную арабскую поэзию и потом переводя ее на французский. (Он прибегал к несуразным фразам вроде «гравий хорош», «возьмите свое полотенце» или «твой нос уж очень страшен», а потом, преисполнившись серьезным лицом, экспрессировал эти слова во французские фразы любовного характера).

Впрочем, наши с твоим отцом куртуазные ритуалы имели основательную непохожесть. В то время, как твой родитель с умением дела применял «тихого усердного поэта с раненой душой и взглядом печальных глаз, устремленным в звездное небо», я вел линию «оптимистического посудомоя, щедрого на комплименты, с заметным чувством юмора и любовью к покеру».

Юность в своей пьянящей роскоши придавала особый силуэт тому волшебному времени. Когда в памяти я нахожу теперь все эротичные ночи любви, все тени телесных конечностей, все сливающиеся стоны и все пробуждения утром в незнакомых отелях с похмельной головой, меня наполняет особая радость, которую мы называем ностальгией (или грустью).

К осени пришел тот день, когда накопленные финансы твоего отца оплатили ему работающий фотоаппарат – блестящий черный «кодак инстаматик», компактный по форме, сделанный из металла и со сверхсовременной зарядной системой. Надо ли нашей книге углубляться в технические детали? Как думаешь, читателям интересно будет узнать подробно про выдержку, бленды и типы линз? Может, просто напишем: «Мой отец инвестировал финансы в фотокамеру и взялся за документирование Табарки тех дней. Он больше концентрировался на картинке, чем на технике съемки. Вот как он формулировал это в поэтичном духе: “Что есть картинка, если не затычка для текучего песка, который мы зовем песочными часами жизни?”».

Или вот как напишем:

«Камера моего отца, разумеется, относилась к той элитной марке, которую мы и сегодня ассоциируем с отменнейшим качеством: [X]».

(Тут можешь присовокупить название того производителя камер, который предложит тебе самое большое финансовое вознаграждение.)

Внезапно твой отец получил в постоянные спутники фотоаппарат. Он теперь постоянно складывал большими и указательными пальцами рук воображаемый кадр, понарошку щелкал вспышкой, и бормотал у себя под носом «parfait parfait»[28]. Он начал представляться как «photographe artistique»[29] и инвестировал капиталы в черный берет французского фасона. В предрассветные ранние часы он сообщал с меланхоличным лицом, как сила фотографии перевернула его душу:

«Короче… реальность жизни она вроде как… короче, с тех пор, как я открыл фотографию, очень много… как это сказать… у жизни теперь новый блеск, в общем… я о том, что… (ик) у всех видов теперь вроде как

такая

такая

(ик)

вроде как глубина вечности… усекаешь, Кадир? Да ты… Ты вообще слушаешь, или тебя загипнотизировали буфера той голландской мочалки?» (Должен признаться – буфера меня загипнотизировали.)

Я помню, твой отец вернулся к этому обсуждению в 2001 году в электронном письме, которое написал мне, находясь в доме одного палестинского семейства, проживавшего в оккупированной Рамалле. Он писал: «Эх, Кадир! Что может поменять жизнь сильнее, чем волшебство понимания, что всё имеет потенциал застыть в одночасье?» Это очень красивая фраза, надо позже присовокупить ее в книгу. (Только не включай ее продолжение: «Лишь одно… 53 года угнетения кровожадной властью оккупантов! На хрен потенциал застывания!») Ты понимаешь слова твоего родителя или они переходят за грань туманности? Может быть, это ощущение совпадает с твоим открытием писательства? Если так, то добавь раздел, где напишешь «И как всегда, гениальный Кадир оказался совершенно прав…»

Кадир действительно в чем-то прав, и, вчитываясь в написанные им буквы, ты вспоминаешь тот день, когда научился читать, наверное, за год до приезда Кадира. Ты едешь на электричке в южную часть Стокгольма вместе с папой, чтобы помочь дедушке с уборкой склада при его магазине вывесок. Вверх по лестнице с перрона, мимо стройки, где возводят торговый центр, через до жути пустую площадь, и вот вы входите в двери магазина, где сидит дедушка, еле видный за огромным кассовым аппаратом с круглыми клавишами, и слушает «Шведское радио». Вы здороваетесь с дедушкой, он что-то кашляет в ответ и чешет свою культю, а вы отправляетесь прямиком на склад, где папа подбирает тряпки и принимается протирать старые таблички специальной жидкостью, которая сильно шибает в нос. Ты слоняешься по складу, который дедушка до отказа набил всякой всячиной. Один угол занимает пожелтевший от времени холодильник с округлыми формами и мешки, наполненные металлическими бутылочными крышками, видавшими еще Густава Васу. Ты крутишь в руках таблички, делаешь вид, что тоже их натираешь, хотя на самом деле просто копируешь папины движения. И вдруг твой взгляд липнет к одной из табличек и ты наконец понимаешь, что дедушкина коллекция – это не просто плоды какого-то странного пенсионерского хобби, а широченный портал для перемещения во времени и для приема сигналов из прошлого. Потому что не одна эта, а вообще все старые таблички испещрены буквами, которые выглядят точь-в-точь как те, что ты изучал, готовясь к школе. Потихоньку ты начинаешь продираться вперед… С-с-сааа-мааа… йин. Зи-ви без из-зо-ги! Мыло Олд Спис, Стоматол, Йадио Филипс – блазенство звука. Поначалу ты читаешь скорее чтобы покрасоваться, показать папе, что ты практически эксперт по чтению. Но папе, похоже, не до тебя, как бы громко ты ни читал. Пейте наси соки. Здесь пйодают мойозеное Айла. Какао Мазетти Эгон, незно, вкусно, полезно. Сложности у тебя только со звуками «р», «ж» и «ш». Но ты не сдаешься, потому что в этих табличках столько таинственных сигналов, шифровок о мутных исторических штуковинах, которые понятны только тебе одному, например, об октановом масле или минейальной воде Йамлёса. И сильнее всего врезается в память табличка с изображением мужчины, который курит трубку, на голове у него коричневая шляпа, позади какая-то водная линия горизонта, ты всегда считал его каким-нибудь твоим предком, потому что кожа у него такая же темная, как у тебя, а скрещенные на груди руки еще волосатее, чем папины. Но в этот самый день до тебя доходит, что он вообще-то просто рекламирует что-то под названием «Табак фабйики Тидеманна», и ты как раз собираешься похвастаться перед папой своей удивительной способностью к чтению, но внезапно со стороны кассы громом гремит дедушкин голос: Фабрики! Р, черт побери! Не фабйики! И когда ты научишься говорить по-человечески?! А папа переспрашивает: Что он сказал? И ты отвечаешь: Что у меня талант к чтению. А дедушка кричит: Что он сказал? И ты отвечаешь: Что у тебя потрясающая коллекция табличек.

Хочешь узнать, что документировал фотоаппарат твоего родителя? Всё. Абсолютно всё. Красота его фотографических кадров предсказывает его перспективный успех. Там есть улыбающийся хозяин ресторана, победитель конкурса рыбаков, мальчишки, ныряющие у камней. Там есть сотни снимков с силуэтами птиц в лучах солнца. Там есть британские туристы, разомлевшие на пляже от гашишевого дурмана. Там есть я, лучший друг твоего отца. С сигаретой в уголке рта, щурюсь от солнца, в бежевой армейской рубахе, в обществе двух раскрасневшихся немок с широкими улыбками. Или в окружении двух моих новых партнеров по покеру, с которыми я делил общество, пока твой отец нас фотографировал. И есть там, само собой, его автопортреты, сделанные на автоспуске: черно-белые, размытые, он там с отросшими кудрями, с хорошо отработанным продернутым грустью взглядом в стиле Отиса, одежда в небрежном европейском стиле: брюки-клеш, белая футболка в обтяжку и сандалии из мягкой кожи.

Иногда твой родитель отправлялся в одиночные ночные экспедиции к горе Крумири, чтобы задокументировать плеск горной реки, сбор воды крестьянками, рассветные минареты мечетей и колыхание колосьев на пшеничных полях. Он ретируется в пайот в лучах утреннего солнца, со счастливой улыбкой на губах и свежеприобретенным хлебом подмышкой.

Тут предлагаю присовокупить какой-нибудь снимок, сделанный первым фотоаппаратом твоего отца. Что думаешь о сканированном снимке, который я присоединяю к моему письму тебе? На нем твой родитель и я в отельном номере одной очень сильно весомой бельгийской туристки. Резкость у снимка не вполне идеальная, зато ностальгическая ценность в целости оправдает публикацию, как думаешь? Будни шли своим ходом, меняя месяцы и годы. Бургибу[30] избрали в пожизненное президенство, туристическая отрасль Табарки росла в унисон с фотоколлекцией твоего родителя. И все это время он не оставлял амбиций набрать капитал и перейти за пределы Туниса навстречу интернациональной карьере фотографа.

Тут сомневающийся читатель может воскликнуть: «Чего же он тогда не едет за границы? Зачем застревает в Табарке, если его так сильно тянет в большой мир?»

Вот что ответит на это книга:

«Милый читатель. Даже НЕ ДУМАЙ думать, что мой отец из тех, кого немцы называют “Hähnchen”, англичане “chicken boy”, а шведы привычно зовут “зайчишкой”. Дефинировать эти годы как потерянные или бездейственные было бы ложью и полной неправдой. Да, пожалуй, число напечатанных моим отцом снимков было сильно меньше его словесных замыслов. Да, не спорю, он слишком усердно инвестировал свой капитал в коктейли с зонтиками и подарки для разномастных туристочек. Да, не спорю, совместно с Кадиром он консумировал свое ежедневное пиво, а иногда проводил вечера в облаке гашиша. Но позвольте мне торжественно заявить: а кто в юные свои дни поступал иначе? Напомню также о планировочном таланте моего отца! С целеустремленностью немца и упорядоченностью шведа мой родитель взялся за мысленные приготовления, которые бы привели его к интернациональной фотографической карьере.

Важнее всего были языки: Аббас сам у себя стал преподавателем, и его впечатлительная дрессура языков мира… впечатляла. И сегодня он частенько повторяет: “Что есть язык, если не отмыкатель замков к тем запертым дверям, за которыми живут (или покоятся) души?”

Пока некоторые его соотечественники все крепче запутывались в той неразберихе, которую можно назвать политическим фундаментализмом, Аббас посвящал многие свои часы и динары туристским разговорникам, обретенным в книжном магазине Табарки. При помощи путеводителей по разным странам его язык до блеска оттачивал витально важные для фотографа фразы на английском, немецком, испанском, итальянском и русском. Уверенным ковбойским движением приподнимая шляпу, он репетировал: «Hey nice beautiful girl, how are you, do you want to please be a supermodel?»[31] С испанской улыбкой тореадора пришепетывал: «Dónde está el museo de arte?»[32] Прямым и жестким, как палка, языком настоящего итальянца прикрикивал: «Aspetti! Può parlare piu lentamente, per favore?»[33] И, стоя перед зеркалом, постукивал рукой по воображаемой ракетке и спрашивал сам у себя: «Tennis, Willst Du speilen?»[34] Доведенный до перфекции французский, разумеется, давно уже имелся у моего отца в приватном наличии.

Взяв контроль над языками, Аббас расширил круг своих инвестирований и начал покупать французские модные журналы. И именно там в 1976 году натолкнулся на фотографию очень симпатичной бразильянки. Имя ее было Сильвия, в статье рассказывалось, как она совсем недавно сообщила о своем любовном альянсе с королем Швеции. Повлияло ли это на будущее Аббаса? Может и так. Но наверняка нет. Витальнее, пожалуй, стала для него биография его кумира Роберта Капы, которую Аббас перечитывал до дырок. Капа, грандиозный мастер фотографии с бархатным взглядом, запечатлевший объективом всё от Гражданской войны в Испании до Дня “Д”, познавший близкую дружбу с Хемингуэем и близкую любовь с Ингрид Бергман…

Позвольте представить вам:

Мой отец!

Символ глобального современного перекрестья, где восток встречается с западом, Иисус с Магомедом, где искупление обретает символический человечий облик, почти что Лайонел Ричи для рас и музыки!»

Хм… Надеюсь, ты не решишь, что в этом отрывке я перебрал с конфликтностью? Но если подумать о том, что будет дальше, читателю витально важно понимать те мечты, которые жгли изнутри юношескую грудь твоего родителя.

Следующая сцена приглашает читателя в лето 1976 года. Года, когда весь мир греется в лучах «KC and the Sunshine Band», а террористические формирования вроде НФОП[35], команды Карлоса[36] и «Фракции Красной армии»[37] внушают миру ужас угонами самолетов, захватами заложников и взрывами бомб. Года, когда мы с твоим отцом начали наращивать на наших молодых угловатых телах солидную барменскую корпуленцию. Но наш умственный склад не поменялся. Ни религия, ни политика, ни традиции не могли стать преградой нашим ночным кутежам на пляжах при свете костра в обществе нежных туристочек в узких бикини. Волны набегают, чья-то гитара тренькает «Lay Lady Lay»[38], раскуренная трубка переходит из рук в руки, а беседы, исполненные гармонии, крутятся вокруг краткости бытия, фрустрации западного мира и благодатного мистицизма Востока. То были рецидивные темы, туристы все время хотели на них говорить, а мы катили накатанное. Хотя твой родитель и начал уже испытывать раздражительность из-за этого беспрерывного внимания к насущной разнице между нашим и их мирами.

И вдруг я вижу перед собой твоего отца, золотисто-оранжевого в свете костра, он сидит по ту сторону, в черно-звездной раме ночи. Глаза его, обычно блудящие в поисках самой крупногрудой туристочки, вдруг позабыли свою искательную манеру. Твой родитель сидит с распрямленной спиной, как гиена, и не может оторвать взгляд от группы женщин в стороне от всех. Я отлично помню, как он облизывает губы и спазмирует горлом. Потом продвигается медленно, шаг за шагом, все ближе к тем женщинам, чей язык звучит для меня распевной трелью фьюти-фьюти-фьюти-фьють.

Необычность этого эпизода в том, что привычный для твоего отца дар флирта вдруг как украли. Когда пришла пора включать «поэтичного казанову с раненой душой и взглядом за горизонт», он угораздил разбить бокал и чуть не вогнал осколки себе в ступню. Шатнувшись в сторону, он опустил руку на горящую головешку, а когда тело наконец вернулось к прежнему балансу и он добрался до хихикающих женщин, все они отказались от глотка вина из предложенной им бутылки. А что же твой отец? Этот эксперт по куртуазным ухаживаниям так и остался стоять, штанины джинсов закатаны, ветерок мягко треплет локоны. Не знает, куда деть руки, как будто отрастил лишние, ногами роет песок, зубами кусает нижнюю губу и…

Тут она НАКОНЕЦ-ТО поднимает глаза. Та, для которой до этого момента твой отец был как пустое место. Она… та шведка, которая похитила взгляд его глаз.

Пусть время замрет, а волны остановят бег. Пусть длинные тени встанут на месте, а искры костра зацепенеют. Их взгляды встретятся. И пусть все застынет в полной бессловесности, а потом…

Потом?

Потом БАЦ – она протягивает руку. Твой родитель стоит в потерянности, как пропавшая перчатка, от того, что она так берет на себя инициативу, а рука у нее мягкая, как белый песок, но силой своей пробирает, как жгучая приправа харисса, глаза ее не моргают, она называет свою фамилию, совершенно серьезная, а он думает, что она, похоже, первая, кого не инфицировала его куртуазная улыбка. И вот он держит в руке ее руку, вдыхает ее лавандовый аромат, а в голове у него СВИЩЕТ от этого аромата, а земля вибрирует под ногами, а в мыслях туман, облака циркулируют в воздухе, а ночное небо рассыпается молниями, и с него вдруг летят вниз сотни метеоритов, а рыбацкие лодки на горизонте вдруг вспыхивают аварийными огнями, а сошедшие с небес хоры ангелов поют ОСАННЫ, и ГРОМОГЛАСНО разносится органная музыка, и УЛИЧНЫЕ ПСЫ ВОЮТ, и ВОЗДУХ ТЕРЯЕТ КИСЛОРОД, и ВУЛКАНЫ ИСТОРГАЮТСЯ, и КОКТЕЙЛИ С ЗОНТИКАМИ ВДРЕБЕЗГИ ЛЕТЯТ С БАРНЫХ СТОЕК, и КАРАНДАШ АШРАФА ЛОМАЕТСЯ О НЕГАТИВ, и ГДЕ-ТО В ПОДЗЕМНОЙ ЛАБОРАТОРИИ ШКАЛА РИХТЕРА ПОДСКАКИВАЕТ ВСЕ ВЫШЕ, ВЫШЕ, ВЫШЕ, ПОКА РТУТНЫЕ ШАРИКИ НЕ РАЗБИВАЮТ ЕМКОСТЬ И НЕ РАЗЛЕТАЮТСЯ КАК МАЗУТ, ИСПАЧКАВ БЕЛЫЕ ХАЛАТЫ УЧЕНЫХ, ДРЕВНИЕ ФАКСОВЫЕ АППАРАТЫ И КОМПЬЮТЕРНЫЕ ЭКРАНЫ СО СТРОКАМИ СТАРОМОДНО-ЗЕЛЕНОГО ТЕКСТА НА НИХ!!!

(Внимание: Ничего из этого не имело своего места в реальности! Это все метафорический символ сильных эмоций твоего отца при встрече с твоей матерью.)

С чего начался их разговор? Кто помнит? Кому какое дело? Может, твой отец попытался неуспешно комплиментировать ее схожесть с королевой Сильвией? Может, сказал что-то шутливое в сторону шведского климата? Что-то такое про белых медведей с пингвинами, Бьёрна Борга и Аббу?

Мне про это неизвестно. Знаю только, что ей понадобилась четверть часа, чтобы снизить свой к нему скепсис. Потихоньку ее ответы начинают складываться не из одного слова, а из нескольких сразу. Потихоньку твоя будущая мать начала в первый раз улыбаться своей улыбкой. Потихоньку твой отец восстановил свою способность к куртуазным ритуалам. Он рассказывает свои юмористичные истории. Демонстрирует свой коронный щелчок пальцами. И тайком дует на полученный ожог. Все это время в моей голове шепчет мысль: «Происходит что-то особенное, сейчас, кажется, впервые Аббаса подкосила невидавшая виды инфекция, которую мы зовем любовью!»

Я не ошибся. Поздно ночью твой отец вломился в пайот, в его карих глазах полыхала страсть.

– Ее зовут Бергман! Ее зовут Пернилла БЕРГМАН!

Его язык снова и снова повторял мантру этого странного имени: «Бергман… Пернилла Бергман! Она стюардесса из Швеции! Бергман! Как Ингрид! Твои уши хоть раз слышали имя нежнее этого?»

Как будто он всю жизнь ждал именно эту шведскую стюардессу с таким диковинным именем. Как будто память обо всех остальных европейских женщинах, которые обидели его сердце, вдруг выветрилась насовсем.

Я принес ему свои поздравления и добавил:

– Они с Ингрид родственницы?

– Нет, конечно, нет. Я ее тоже спросил. Фамилия Бергман встречается в Швеции за каждым углом. Хочешь узнать ее символический смысл? Знаешь, что такое Бергман на шведском?

– Объясни уж, пожалуйста.

– Человек с горы!

– Вот как!

– А теперь сравни с моей фамилией… Кемири!!! Почти то же самое! Человек с Крумири!

Столкнувшись нос в нос с наивной эйфорией твоего отца, я наполнился странным чувством, похожим на ревность. Вместо того чтобы поздравить его или поправить выдуманную им символику, я сказал:

– Так тебе сегодня захотелось немного кофе с молоком?

Твой отец резко замолчал и уставил на меня сузившиеся зрачки.

– Что? – вскричал он. – Что ты сейчас произнес? Хочешь грязнить мой новообретенный роман с Перниллой «кофем с молоком»? Повтори-ка, если посмеешь!

– Прости, прости! Прими мое прощение!

Твой отец опустил правую руку, помедлил с рукой у талии, а потом протянул ее с дружественным рукопожатием.

– Прости, Кадир… Не знаю… Просто это… Просто сейчас оно по-особенному… Таких эмоций я раньше не имел ни с кем.

Когда мы уже легли, твой отец шепотом спросил:

– Кадир… А кстати… Знаешь, в какой стране производят те самые фотоаппараты «Хассельблад»?

– Давай угадаю…

– Вот именно… В Швеции. Это она мне объяснила, когда я рассказал ей про свои фотографические мечты.

Прошло несколько минут тишины.

– Эй… Кадир… Ты спишь?

– Нет еще.

– Ты видел ее сандалии?

– Нет…

– Они были такие прекрасные. Светло-голубые.

– Угу…

Тишина. Шелест волн. Пение сверчков. Клонит в сон. И снова:

– Эй… Знаешь, что она еще рассказывала?

– Что устала и ей надо поспать перед работой?

– Ха-ха, очень смешно. Нет… Она рассказала, что по-шведски люди выражают невероятную силу страсти фотографической фразой.

Тишина.

– Не хочешь узнать, какой?

– Что?

– Не хочешь узнать, какая фраза на шведском иллюстрирует внезапность любви?

– Хочу.

– Они говорят «щелк – и случилось». Это она мне рассказала. По-шведски получается что-то вроде «Де са боро кликь». Согласись, что красиво! Какой знак от судьбы, а?

И вот так продолжалось всю ночь. Пока мое бодрствование чередовали дремание и сон, я слышал, как твой отец эквилибрирует бредовыми рассказами о комической встрече Перниллы с каким-то актером по пути в Тунис. Он рассказывал о том, что она планирует пойти учиться на медсестру, и прославлял ее политическую солидарность. Он рассказывал о ее ироническом чувстве юмора, мочках ушей с мягким пушком, о запахе ее нагретой солнцем кожи, запахе ее лавандового мыла. Ее шея, прорисованная тонким узором просвечивающих вен, ее голубые сандалии, ее неровный шведско-французский прононс, ее бескомпромиссная ярость, когда он угораздил привлечь к себе взгляд другой женщины…

Ну и, конечно, это его попугайное копирование…

– Вот честно. Ты когда-нибудь видел женщину с хоть немного похожей улыбкой? Ну честно? Пернилла будет моей Ингрид, а я буду ее Капой.

Я не отвечал. Мне было сложно уяснить, как твой отец мог увлечься этой худой и долговязой туристочкой с негламурным макияжем, неприметной грудью и видной любому глазу курносостью.

Итак, та ночь стала их первым рандеву, и события последующих дней не слишком мне известны. Я работал в дурном настроении в отеле, а новообретенная любовная парочка проводила все часы бодрствования в аккомпанементе друг друга. Иногда я видел их в баре какого-нибудь отеля, взвинченный голос твоей матери при обсуждении каких-нибудь политических несправедливостей, а твой отец сидел как прикованный к блеску ее глаз. Иногда я издалека замечал их сияющие любовью силуэты, когда они бродили по пляжу, твой отец, вытянутый по швам, как майор, в тщетной попытке равняться на сто восемьдесят сантиметров роста твоей матери. На пляжных вечеринках они держались близко друг к другу, все время рука в руке. А в один такой вечер я услышал, как твой отец называет своими родителями Файсала и Шарифу, проживающих в Джендубе. Я ничего на это не комментировал.

Ночь за ночью твой отец вступал в пайот с одним и тем же имбецильным предрассветным выкриком:

– Ее зовут Бергман! Пернилла Бергман!

Далеко ли они зашли в сексуальной сфере, остается мне неизвестным. Но перед ее отъездом они обменялись адресами и поклялись друг другу продолжить роман.

В общем, с этого все и начинается. Все, что потом вырастет в перелеты и переезды, и любовь, и брак, и конфликты, в троих растерянных сыновей-полукровок, и вечные непонимания, и окончательную трагедийную тишину между сыном и отцом.

В следующий период Аббас сконцентрировал всю свою бодрость на двух вещах: на работе помощника в лаборатории и на переписке с Перниллой. Любовные стихи личного сочинения он декларировал морю, а не иностранным туристочкам. Сексуально он был СОВЕРШЕННО одинок (что, само собой, увеличивало мое сексуальное разнообразие). Пока я повышался в кухонной иерархии от мойщика тарелок к мойщику стаканов, а потом к приготовителю примитивных барных коктейлей, твой отец начал делать снимки для местных газет. Уже скоро его имя разнеслось вокруг, ему доверяли документировать свадьбы и поручали фотографировать клиентов «до» и «после» для парикмахерских салонов. Аббас делал первые шаги на крутой лестнице, которая вскоре станет его фотографической карьерой. Казалось, будто любовь к твоей матери мотивировала его наконец-то поймать жизненный фокус. В это же время я стал все больше времени проводить со своими партнерами по покеру и строить планы на свой отель.

В ожидании новых писем из Швеции Аббас колдовал фотографии с двойной экспозицией, на которых силуэт твоей матери ложился на лесные рощи или пробковые дубы или экспрессивные горные вершины. На эти снимки он мог вздыхать часами. Потом он корреспондировал их в Швецию, положив в конверт в комплекте со специально написанными по случаю любовными стихами, или же вешал на стену пайота.

В сентябре 1977 года прибыло долгожданное письмо с приглашением. Теперь Аббас мог ехать. И что случилось дальше? Он позвонил ей и сразу поехал, в эйфории от возможностей? Сразу распрощался с фотолабораторией и рванулся через Средиземное море? Нет, вместо этого случилось то, чего я объяснить не могу.

Твой отец сделался невидимым.

Сначала он провел неделю в молчании, в пасмурном духе. А потом он где-то пропадал. Записка в пайоте выражала простое желание: «Не беспокойся. Я скоро вернусь».

Я доверял твоему отцу и спокойно ждал. Часы становились днями. Никто о нем не слышал. Ашраф из лаборатории визитировал нас в яростном негодовании, а я только и мог жать плечами и с сомнением отвечать чистую правду: что не знаю ничего об исчезновении Аббаса.

И однажды утром твой родитель вернулся назад. Он вступил в пайот на рассвете, на шее висел фотоаппарат, от его тесной полиэстеровой рубашки шел затхлый запах, а в черных волосах застряла куча веточек.

– Кадир! Теперь я еду. Я нашел свой смысл. Пробил час.

– Где ты был?

– В фотографической и духовной экспедиции! – ответил твой отец с сияющей улыбкой.

Я и сегодня не могу точно определиться, где и для чего локализовался твой отец в те восемь дней. Вот каким куриозным человеком может быть твой родитель. Возможно, это надо просто признать и принять.

Признаюсь тебе, я пытался убедить его остаться в Табарке. Рассказывал о моих планах открыть собственную гостиницу и юмористически предостерегал его от Швеции, этой северной страны с холодными блондинками, эскимосами и насквозь промороженными зимами. Я напоминал ему о риске обморожений и угрозе от оголодалых белых медведей. Но твой отец только смеялся и обещал мне бесперебойную переписку. «Потеря друга – это потеря друга. Но жизнь без любимой Перниллы – это и не жизнь».

Так повторял он раз за разом. Только чтобы потом произнести сентенцию, которая станет фатальной:

– Но мне нужно просить тебя об услуге гигантской ценности. Деревенские языки болтали о твоих колоссальных прибылях за покерным столом. Ты не мог бы делегировать мне кредит, чтобы я смог осуществить свою зарубежную поездку? Я свои последние капиталы вложил во владение фальшивым тунисским паспортом, чтобы проделать мой вояж. Если примешь мою просьбу, то я обещаю отплатить тебе обратно с хорошим процентом. Что скажешь?

Ситуация была вдалеке от идеальной. Я упаковал изрядные объемы печенья, натер чудовищное число бокалов и поставил все на самые правильные карты в покере, чтобы накопить себе финансов. А теперь делегировать их твоему отцу? Он смотрел на меня, забыв про дыхание:

– Мое будущее зависит от тебя. Не отказывай мне. Ты получишь процент. Клянусь. Как только я достигну фотографического успеха в Швеции. Пожалуйста. Не становись порогом на широком хайвее, который мы зовем любовью!

По правде, мне было невозможно отказывать твоему отцу в его просьбе. Я щедро делегировал ему мой капитал и детально описал в документе, как процент будет экспонентно расти в следующие годы. Я отложил открытие отеля и пожелал твоему отцу счастливого пути.

Если есть в этой главе что-то витально важное, то вот оно: многие считают меня рискованным человеком, с большой долей смелости. На самом деле я тихонько брел по жизни, как по свежепокрашенному коридору. Все свои риски я инвестировал в надежный контекст покера. Тому, кто инвестирует риски в саму жизнь, нужны яйца куда крепче. Твой отец поставил ВСЕ на то, чтобы перевезти свою жизнь в Швецию. Никогда не забывай об этом, Юнас. Никогда. Что бы ни принесло будущее в своем лоне.

Сердечнейше приветствую тебя!

Спасибо, что продолжаешь рассказывать про свои будни дебютного писателя. Ты не шутишь, когда пишешь, что отправился на поезде аж до Сундсвалля, чтобы «поболтать про книжку с тремя попивавшими кофеек тетушками и одним похрюкивающим бульдогом»? ХА-ХА, меня это очень повеселило! А ты не лукавишь, когда пишешь, что наслаждаешься каждой секундой? Не маловато гламура? Благодарю тебя и за усердные вопросы. И кто же транслировал тебе всю эту информацию? Я, конечно, признателен, что ты коллекционируешь факты из других источников, но… Не перегнись с амбициями! У семи поваров вместо нежной каши будет бурда на машинном масле.

Когда ты пишешь, что «некоторые источники» снабдили твоего отца в его годы в Табарке характеристиками типа «джендубского жеребца», «the Tunisian Stallion»[39] и «вечного изменщика», я заполняюсь тревогой. Эти твои источники наверняка дефектные! Скажи, это все разболтанные друзья твоего отца выложили тебе такие прозвища, пока ты проводил каникулы в Тунисе? Это все полуглухарь Амин или полугном Надир? Не верь ты людским разболтанным языкам! Да, конечно, твоего отца прозывали казановой, но это же НЕ ОДНО и то же, что водить романы с несколькими женщинами сразу. Уж точно не после того, как у него стряслось рандеву с твоей матерью! Ну а разговоры про то, что он приударил за твоей матерью ПОСЛЕ того, как его «знатно отшила» ее рыжеволосая крупногрудая коллега-стюардесса, это такой поклеп, который называется неправда и никак иначе!

Есть много женщин на свете, но только одна Пернилла. Есть много слухов, но только одна правда. И эта правда и будет презентована в книге. И ничего кроме. Мы с тобой друг друга поняли?

В последнее время меня все стесняет один вопрос: что ты дефинируешь как самую крупную угрозу качеству нашей книги? В моем понимании это читательская скука. Слишком много есть в мире книг, где сухость фраз так натирает глаза, что изнемогает читателя. Полагаю, твой взгляд на книги согласен с моим? Твой родитель детализировал мне в подробностях, как ты с руганью сбегал раз за разом с тяжеловесных литературных чтений и как кормил мусорное ведро свежими романами. (Кстати, а правда, что вы с Мелиндой разбили витрину редакции «Нурстедт» в начале девяностых, потому что разозлились на их сборник против расизма «Заговор чернокожих», в котором Том Йельте и Доктор Албан выбрали в роли «черномазых» для своих интервью Мауро Скокко, Яна Гийу и Изабеллу Скорупко?[40] Ты своему редактору Стефану в этом признавался? ХА-ХА, смешно же тебя клинило в юные дни… [Но я понимаю, почему твой отец не разделял твоего настроения.].)

Для того чтобы прикормить интерес нашего читателя, предлагаю вот что: пусть наша книга циклично меняет свою литературную форму! Давай же запустим теперь вторичную часть книги, где сначала представим читателю аутентичные письма твоего отца, а потом дадим тебе презентовать первичные твои воспоминания о нем. Как оценишь такую идею? Я вполне уверен в ее гениальности. Пусть этой частью рулит твой отец, я же упрячусь в сноски. (А ты станешь… Штурманом? Стюардом? ХА-ХА! Просто дразнюсь.)

В приложении найдешь письма твоего отца, переведенные на мелодичный шведский язык. Я выложил силы по максимуму и рассчитываю на твою признательную оценку.

Твой извечный друг

Кадир

Стокгольм, 2 февраля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Многие почести воздаются тебе заглавными буквами из заснеженного угла Европы, который мы зовем Швецией. Я сижу в крошечной кухне Перниллы и составляю для тебя эти фразы. Мороз атакует дом снаружи, но сегодня холод немного гуманнее. Если сравнить со вчера. Даже по шведским стандартам зима была лютая, морозный рекорд побили, и как-то ночью температура свалилась до целых минус тридцати. Но в трехслойной одежде и недавно обретенном трехцветном шарфе я одолел зимний холод перед радиоактивно жарким огнем, который мы, поэты, зовем любовью.

Позволь описать тебе мое прибытие. Поездка прошла безболезненно. Письмо Перниллы пригласило меня пересечь граничную черту моей новой родины. Жилище Перниллы находится в очень современном районе вблизи Стокгольма. Ее дом стоит в ряду с еще восьмью такими же домами. Все они высоченные, с современными угловатостями, коричневого цвета, с лифтами в зеркальных декорациях и этажными кнопками, которые горят огнями, когда на них нажимаешь. Пока я поднимался на ее седьмой этаж, меня колотила нервозная дрожь. Я сигнализировал в ее звонок и подождал в тишине. Ничего не произошло. Я снова сигнализировал. Ничего не произошло. Я сигнализировал в звонок еще, и еще, и еще, и еще. Потом услышал топотливый шепот за дверью ее соседей. Я поменял стратегию действия. На листке бумаги я написал такую фразу:

«Je t’attends à Centralen… / Ton Chat Unique».[41]

Бумагу я опустил в почтовый ящик и потом возвратил свое тело на Центральный вокзал. Сидя многие часы в кафе с чашкой кофе, приперченного коньяком, я одолевался сомнениями. Может, мне надо было предупредить Перниллу о моем приезде? Может, гениальная идея представить ей мое наличие сюрпризом была не такой уж гениальной? Может, она уехала в отпуск? Может, она полнится злостью от того, что я молчал в корреспонденции? Все эти вопросы разрастались во мне, пока шло время. Обед, середина дня, вечер. Разочарование от моего фиаско, тягостное ворчание официанток, гора переломанных зуботычек и пакетиков из-под сахара. Она, наверное, забыла меня, все потеряно, что я наделал? Уровень алкоголя во мне добавил трагизма, и досада еще приросла.

И тогда… Сквозь сумрак разочарования от входа кафе раздался окрик:

– АББАС!

Там стояла она, в дымке контрового света. Пернилла. Ее вытянутое тело, огненный взгляд, нос богини. И она расцветает улыбкой. Эта ее улыбка налетает сквозь темное вечернее тусклое кафе, озаряет его новыми красками, отражается от стекла на прилавке с пирожными и слепит глаза панкам, бродягам и усталым контролерам.

Она изучает мой взгляд и качает головой, наши улыбки встречаются. Она подходит к моему столику, замечает мой алкогольный аромат, рассматривает мой потрепанный экстерьер и спрашивает шепотом:

– Ты что, не мог сперва позвонить?

И у меня не находится ответа. Все слова меня оставили. Есть только она. Она! Я вмиг протрезвел, погрузил бутылку себе в карман и эскортировал за ней в метро.

С того дня мы живем в магическом симбиозе в ее маленькой двухкомнатке, где на стене на афише расположился Боб Марли, а запах сигарет ласкает мне нюх. Пернилла летает на внутренних рейсах, так что я редко надолго остаюсь в изоляции. Когда она на работе, я общаюсь со своей записной книжкой, в которую коллекционирую наблюдения и поэзийные фразы. Вот, например, такую: «Швеция… Ах, Швеция. Страна бесшумных вагонов метро, изящных женщин и многих возможностей. Швеция – это воздушная чистота, водная поднебесность и умопомрачительные виды с мостов в центре города. Все в Швеции лишено запаха и цвета, точно выверено, бело, гладко и опрятно, совсем как кожа на руках Перниллы. Ах, кожа Перниллы. Всего одна из многих причин, по которым мой выбор пал покинуть лучшего друга и едва начавшуюся карьеру фотографа».

Рождественское празднование я пережил без серьезных затруднений. Перед праздником Пернилла сказала:

– Чтоб ты знал: у шведов рождественские традиции – это сугубо приватное дело, и может пройти много лет, пока человек получит такой статус, чтобы его пригласили как гостя.

Поэтому рождественский праздник я провел сольно, ожидая Перниллу в ее квартире. Весь квартал накрыла могильная тишина. Нигде не замечалось никаких признаков того, что сейчас тут час веселья. Я разнообразил свое общество телевизором, заставил себя различать отдельные шведские слова и смешал рождественский лимонад с алкогольным усилением. Включил обретенную недавно пластинку Стиви Уандера. Я усиленно курил сигареты на подснежном балконе. Время без Перниллы почему-то ползет для меня еле-еле. Я не понимаю, что она со мной сделала. Неужели это и называется любовью, Кадир? Когда в сольном состоянии чувствуешь себя таким надтреснутым, что каждый вдох дается с трудом? Пернилла вернулась от родителей через два дня после сочельника, и я заметил в ее глазах изменившийся блеск.

– Что произошло? – спросил я.

– Ничего.

– Скажи же.

– Нет… Не хочу про это говорить.

– Милая моя Пернилла, давай не будем ставить между нами секреты. Раздели со мной сейчас свои чувства.

Пернилла вздохнула глубоко в легкие и задрожала губой.

– Просто, понимаешь, это всё… Знаешь, каково это, когда тебя ранят предрассудки близких?

– Нууу, такое чувство мне, честно говоря, не слишком знакомо.

– Тогда ты не понимаешь, что я чувствую. Моя мать до смерти боится наших с тобой отношений. С тех пор, как я ей о тебе рассказала, она перманентно предупреждает меня об агрессивном темпераменте мусульман. Она вручила мне множественные статьи о мусульманском терроризме и отказывается называть тебя иначе как «авантюрист».

– Хм…

– И теперь не захотела пригласить тебя к нам на праздник.

– Но… Ты же сказала, что празднование рождества – это семейное приватное…

– Я соврала. Мой старший брат притащил своих чертовых дружков по теннису, и его подружку-американку тоже позвали. Весь квартал собрался на праздник. Соседи, двоюродная родня с собаками их детей в придачу. Но не ты, с которым я делю любовь и дом. Иногда я их просто ненавижу. НЕНАВИЖУ.

И тут она разразилась плачем, а я держал ее дрожащие плечи и прижимал к себе ее тепло. Я думал: Даже плач у нее со своим характером. Пернилла своим плачем сильно отличается от мажоритарной массы всех прочих женщин. Он не бывает у нее символом отчаяния или слабости. Нет, это вибрации вулканической ярости, прущей изнутри. Все слезы она мигом смахивает рукой, как машинными дворниками. Будто каждая несмахнутая слеза разъедает ее гордость. Весь вечер мы утешали горести друг другу, а когда уже засыпали, мои губы прошептали:

– Любимая моя Пернилла! Я люблю тебя больше всего. Мы справимся с этим, вместе мы им покажем, нас никогда не победить. НИКОГДА!!! Мы ошарашим твою чертову родню, мы разломаем все, что они себе напридумывали, насладимся их мольбами о прощении. Они меня видят исламским фундаменталистом, а тебя обдуренной дочкой. Вот тебе мое прошептанное слово, я так сейчас думаю и я готов это себе на лбу татуировать в наказание, если встану в лужу: после моего успеха твоя родня будет, рыдая, слизывать пот с наших шикарных новообретенных туфель. Мой менталитет станет таким шведским, что им и не снилось. Мой фотографический успех вспыхнет ярче, чем их поганые елки. Наши экономические ресурсы левитируют выше, чем их поганая телебашня. Давай начнем обратный отсчет к тому дню, когда Кемири построят большую шведскую семью с влиянием, как у Бонниер, и капиталом, как у Рокфеллеров.

Пернилла встряхнулась из сна и пробормотала, не поднимая с глаз ресниц в алмазах:

– Но… мы не должны забывать о народной борьбе.

Никто не был мне милее, чем эта странная женщина, Кадир. Я торжествующе заявил ей, что мы с ней вместе на все наше будущее будущее!

Наше новогоднее празднование искрилось присутствием всех друзей Перниллы, в большом доме в районе под названием Скарпнек. Там были деревянные паркеты и монструозный запас алкоголя. Друзья Перниллы были ко мне сердечно гостеприимны, тепло мне улыбались, интересовались моим взглядом на политику и рецидивно приносили свои поздравления «Пророку» Халиля Джебрана[42]. Под счет двенадцати ударов Пернилла утянула меня в сторону от всех, она прошептала мне в ухо слова, которые я не могу тебе записать, и мы разделили небесный поцелуй под аккомпанемент небесных взрывных огней.[43]

На восходе нового года мы с Перниллой променировали через тысячу стокгольмских парков, озер и мостов. Снег мягко шлепал с неба, воздух дымом шел из наших ртов, а мороз был такой холодный, что волоски внутри носа слипались вместе при дыхании (непривычное, но не противное ощущение). Снег хрустел под ногами, солнце было ослепительно прекрасно, а вода вся заледенела. Как-то раз мы наблюдали малышей, которые закинули себя спинами в снег, а потом барахтались там и извивались телами в диких конвульсиях. Пернилла указала на снежный рисунок и дефинировала, что они делают так называемых «ангелов». После этого мы взглянули друг другу в глаза и не говоря слов сказали друг другу слова, если понимаешь, о чем я.

Здесь я остановлюсь в надежде на твой скорый ответ.

Аббас[44]

Стокгольм, 15 апреля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Благодарю тебя за красиво расписанное письмо и обстоятельный расчет того, как именно процент по моему долгу подрос за эти первые полгода. Моя шведская жизнь обрела наконец свою будничную рутину. Мы с Перниллой составляем друг другу непрерывную компанию, почти как мы с тобой в Табарке. Вместе мы протестуем за расширение прав женщин и выражаем критику атомной энергетике, капитализму, апартеиду и меховой промышленности. Вместе проводим вечера в кинозалах и гуляем до метро, наслаждаясь чудесными весенними ароматами – робко пробивающихся листочков, сосисочных киосков, лавандового мыла моей жены. Помнишь, как я называл Швецию страной, где все «лишено запаха и цвета»? Теперь это уже несообразно. Весна в Швеции пахнет и живет, люди отряхивают с себя спячку, улыбаются в метро и иногда (хотя редко) даже отвечают в лифте приветом на привет соседей. Весеннее тепло все переменяет.

Одновременно с прогрессированием нашей с Перниллой любви я отделяю время и для своей фотографической карьеры. Первым делом мне надо было обнаружить место ассистента. Я направлял шаги к одному фотоателье за другим, презентовал мои рабочие опыты из Табарки и предлагал себя за совсем небольшую или почти бесплатную цену. Успех не пришел внезапно. Мне все время встречались фотографы, которые поясняли, что они, увы, не могут взять себе ассистента, раз он не располагает шведским языком. Они игнорировали все мои аргументы о том, что мир изображений не требует автоматом языковой адекватности.

К моей удаче, коллега Перниллы познакомила меня со шведско-финским фотографом по имени Райно. Райно специализируется в тонком искусстве, которое мы зовем фотографированием еды. Его ресницы сияют, как белый мех над раскрасневшим носом. У него усы пожелтелого моржового фасона, а привычка выпивать не вполне умеренная. Зато студия очень современная, если сравнивать с примитивным обставлением студии Ашрафа. Она находится в премиальном районе Флемингсберг недалеко от Стокгольма. Я примерно двадцать часов в неделю работаю на Райно, проявляя кадры с картофельными запеканками, дымящие паром сосиски и деликатные паштеты. Я учусь всяким хитрым фокусам. Вот ты знаешь, например, как отснять элегантный портрет чашки кофе? Чашку надо наполнить соусом сои, помешав с ней несколько пенных капель посудного средства. Так убегают от неприглядного налета на кофе! Эти трюки еще больше укрепили мое восхищение магией фотографии. Каким еще формам выражения дано такое привилегированное отношение к реальности, что оно будит в тебе аппетит к чашке кофе при виде чашки сои?

Когда фотографических клиентов становится меньше, я ассистирую Райно с другими заданиями.[45]

Работа у Райно помогает укрепить мою рутину, но финансы она дает небольшие. Ценность ее в шансе отполировать собственные проекты. Позволь тут вновь принести мою благодарность за щедро делегированные тобой финансы. Благодаря твоему кредиту мой приезд в Швецию меня не обесчестил, мне не пришлось приобщаться к капиталам Перниллы, к тому же я обрел себе новый системный фотоаппарат.

Разнообразность мотивов для съемки в этой стране у меня катастрофически большая. В каждом квартале, и у каждой станции метро, и в каждом окне я вижу мотивы, которые сидят и ждут, чтобы я их документировал. Иногда меня это инспирирует, иногда нервирует.[46]

Сегодня в Стокгольм пожаловала себя весна. Солнце светило очень по-шведски: глаза слепит, но тепла хватает только чтобы кожу чуть подогреть. Пернилла была на работе, Райно меня пустил идти раньше времени, и я одиноко огуливал центр Стокгольма. Вскоре я приземлил свое тело на скамейку в парке, который у шведов называется Хумланс-горд – Шмелиный сквер. По ту сторону улицы стоял себе угол дома, облитый лучами солнца, птички щебетали, и вокруг была полная гармония. И тут я заметил прохожего, он жал портфель, развевал свой узкий галстук, озабоченно стучал каблуками и осматривал свое запястье…

«Настоящая конторская крыса, – подумал я. – Беги-беги, бедный раб, а мы, художники, будем услаждаться солнышком на парковых скамейках».

И вдруг что-то стряслось. Он повернул за угол, наткнулся там на солнечный луч и влип на месте будто под гипнозом. Как в замедленной съемке, он остановил ход шагов, поместил тело ближе к стене дома, вытянул шею, как принюхивающаяся собака, прикрыл глаза и… Остался стоять. Как статуя. И наслаждался с райским видом, а я, конечно, задокументировал его своей камерой. Самое интересное, что такой был не один. ВЕСЬ Стокгольм в этот первый день впал в похожую кондицию, в КАЖДОМ подсвеченном солнцем районе города, на каждой остановке, на каждой площади вдруг вставали вкопанными нарядно одетые конторские шведы, все с закинутой головой, блаженной улыбкой и закрытыми глазами. Сотни человек, как изголодавшиеся растения, искали первого благословения солнечных лучей. Рты у многих при этом испускали звук, который лучше всего передать как «мммм». Мой фотоаппарат документировал их странное поведение, и у меня теперь есть план назвать премьерную коллекцию «Стокгольм. Солнечные углы и зимние велосипеды». К лету, наверное, сделаю и выставлю.[47]

Я все слежу на расстоянии за недавними эпизодами трагедийной судьбы Туниса. Ты тоже соучаствовал во всеобщей забастовке? Глаза мои читали буквы в журналах, но разум отказывался понять размах. Погибли пятьдесят человек? Двести? Арестованы тысячи? Не дай себе затеряться в тупиках политики!

Понятно, что политический энтузиазм Перниллы и во мне теперь отражается. Но иногда я гляжу на ее товарищей, одетых в плащи: они стоят, разогретые красным вином, раскачиваются, скандируют свои мантры про ужасы американского империализма и угрозу капитализма, ерошат бороды и не устают по десять раз спрашивать меня про перспективы Ближнего Востока, про мой взгляд на Садата[48], про… Мои глаза наполняет презрение. И приходит мысль: что они знают о жизни, эти выросшие в роскоши политиканы по привычке? Почему думают, что у них патент на правду? Почему рассматривают меня с разочарованием, когда я экспрессирую нежелание называть Садата предателем только потому, что он ищет компромиссы. И почему упрямливо бьются, чтобы убедить меня в божественности пахлавы и глубокомысленности этого хренова «Пророка». У меня эта книга уже поперек горла засела, честное слово. Почему они только и хотят обсуждать, что Ближний Восток и пахлаву? Почему никто не хочет поговорить про Отиса Рединга? Почему хоть на один этот вечер не опустить из рук оковы политики, не забыть про голодающих детей Африки и не обрести совместным капиталом чашу пенящего пунша? И поговорить, например, о том, почему Отис в первом куплете поет «sitting on», а потом в последнем «sitting AT the dock of the bay»[49]. Почему нас, людей, никогда не радуют простые мелочи жизни?

Прости мне все эти буквы, Кадир. Но у меня нет других друзей, чтобы поделиться словами. А возможность ретурнировать назад в родные арабские сферы дарит райское освобождение. Мои шведские познания все еще сильно лимитированы.

Аббас[50]

Стокгольм, 22 июля 1978 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Пришло лето! Птички щебечут, сирени благоухают, а Пернилла теперь моя законная жена! В своем робко растущем животе она носит моего будущего ребенка! Наше общее будущее теперь обнадежено!

Мы поклялись друг другу вечными клятвами на скромной церемонии в Ратуше, двое Перниллиных бородатых братьев стали свидетелями нашего с ней счастья, а вот ее родителей, к неудаче, настиг совместный грипп. Праздника это никому не омрачнило (в особенности мне). Друзья Перниллы приветствовали наш альянс и одарили нас многими презентами: самодельными половичками, пепельницами, индийскими платками и барабаном-дарбукой. После церемонии мы направили шаги домой и усладились там макаронами с лососем и бокалом вина.

Мы с Перниллой очень, очень счастливы, и наша счастливая радость максимизирует собой общественную радость.[51] После заключения нашего альянса шведские власти позвали нас с Перниллой расспросить о нашем браке. Нас провели в разные комнаты, меня с переводчиком, Перниллу – без.

Улыбающийся мужчина в костюме подал нам кофе и опросил о наших привычках. Что Пернилла ест на завтрак? Как часто она чистит зубы? В котором часу предпочитает отправлять свое тело ко сну? Какого цвета носит домашние наряды? В чем она была в наше первое рандеву? Их старания направлялись, разумеется, на то, чтобы гарантировать, что наш альянс не результирован моей тоской по шведскому ПМЖ.

Когда мы вышли из комнат наружу, щеки у Перниллы ярко краснели. Она назвала их вопросы унизительными и прокричала сочувственной секретарше: «Айнц-цвай-драй-нациполицай!» Естественно, эти расспросы и у меня тоже вызвали неприятное чувство. Но в метро по пути домой я напомнил ей, что Швеция – страна исключительных организаторских амбиций. И что нельзя считать автоматически неправильным их желание гарантий того, что наш брак имеет честные помыслы. А? Или я не прав? Пернилла мне не ответила.

И вот еще что я понял после начала законного альянса с Перниллой и после первого рандеву с ее неодобрительными родителями: капитал наиважнее всего, чтобы заслужить уважение среди шведов и выйти из рядов эмигрантов. Как поет АББА, победитель получает все. И победитель действительно получает все, и я буду победителем, Кадир. В этом я полновесно уверен, а мое желание добиться успеха подогревается манерой моей бонмаман сообщаться со мной как с имбецилом и изо всех сил не понимать мой английский. Он, конечно, кривоват, но уж НЕ ХУЖЕ, чем у нее.

Мою бонмаман зовут Рут. Косметику она носит густым количеством и часто мне повторяет, что родом происходит из знатной датской фамилии с глубокими христианскими устоями и что, конечно, ничего не имеет против эмигрантов в Швеции при условии, что те достойно ведут себя, учат шведский и не вкореняют тут свои традиции. Потом она улыбается морщинистым от перманентно зажатой сигареты ртом и сообщает, что в сегодняшнем ужине, вот несчастье, есть немного свинины и это, наверное, может вызвать усложненности у «наших из-заморских гостей».

Я, разумеется, говорю ей «no»[52], а Пернилла всем лицом показывает горячий стыд. Отношения с моим бонпапа Йостой у нас попроще. Он – престарелый дорожный строитель с бородой и скорченным телом, которое большую часть жизни провело за постройкой дорог и мостов. После несчастливого случая он отправился на пенсию раньше времени и теперь держит магазинчик на юге Стокгольма, где предлагает разнообразный ассортимент древних вывесок для коммерции.

Иногда я ассистирую ему в обновлении его склада, и тогда наше сотрудничество проходит в единогласной тишине, которая от его приветственного «Здрасьте» до его прощального «Бывай» аккомпанируется в основном языком жестов и пальцев. Но это скорее тишина добротная и взаимопонимательная, а не давящая, какая бывает в шведских лифтах.

Ради упрочнения семейной финансовой благополучности я еще работаю посудомоем в одном ресторане на Родмансгатан. Но эта работа совершенно кратковременная, потому что у меня вот-вот оформится моя премьерная шведская выставка. Она будет называться «Топографические улики Стокгольма» (как отсылка к «Les épreuves topographiques de Paris»[53] Атже[54]). Присовокупляю тебе несколько снимков для дегустирования. Согласись, мой талант прозрел со времени отъезда? Какой сюжет тебе нравится больше всех? Мне, пожалуй, плачущая девочка с цветочным лепестком в волосах.

Осенью я презентую свою коллекцию галереям, пусть побьются за то, чтобы представить публике мою артистическую премьеру. Надеюсь только, что те, кто отрицает мой талант, не слишком расстроятся.

Надеюсь, твоя жизнь найдет себе такое же счастливое развитие, как и моя!

Аббас[55]

Стокгольм, 20 января 1979 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Узрей фотоснимки моего новорожденного сына!!! Я стал отцом!!! Его зовут Юнас в шведском варианте и Юнес в арабском. Национальность у него будет двойственная, шведская и тунисская. А мыслить он будет диагонально противоположно человеку, который умер в день его рождения. Согласись, ведь очень символично, что Хуари Бумедьен[56] умер как раз 27 декабря 1978 года? В тот самый день, когда появился мой сын! Этот день воистину сохранится в исторических анналах: смерть радикала и нарождение будущего космополита!

Прими извинения, если это письмо будет путаным. Счастье мое не описать. Скоро я поставлю на паузу мою работу посудомоя, чтобы стать домашним папой! Пернилла начнет свое медсестринское обучение, а я буду проводить все свободные времена с моим первенцем. Буду лично муссировать для него пюре и наслаждаться эксклюзивным шведским отпуском по уходу за ребенком. Буду с гордостью катать коляску по парку с щебетливыми птицами. А еще я скурил свою наипоследнюю сигарету! Подходящий момент, чтобы прикончить эту дорогую привычку.

Счастье мое не описать. Жену я люблю все с такой же силой. Единственные наши с ней конфликты касаются финансов. С рождения сына она мне деликатно маркирует большую важность улучшения моих шведских познаний. Она презентовала мне ворох анкет из школы для взрослых, повторяя мантру про то, как витально важно в Швеции знать шведский. Она приметила, что я тут нахожусь уже долго, а преуспел только в работе посудомоем на неполный день и в бесплатных заданиях фотоассистента.

Мы решили с ней вот что: если моя последующая фотографическая коллекция не принесет больше интереса, мой язык будет трудиться день и ночь, чтобы улучшиться в шведском. Шведский очень сложный, но такой элегантный с подпрыгивающими тонами, которые напоминают мелодичные трели мелких птичек. Счастье мое, кстати говоря, не описать!

Аббас

PS: Не тревожься о своих капиталах, скоро долг твой вернется. Не нужно тебе больше корреспондировать мне напоминания о росте процентов по нему.[57]

Первое воспоминание — из садика, ты спрятался в мягкой комнате и лежишь на подушках после ссоры с кем-то, наверняка с этим придурком Габриэлем. Ты прерывисто дышишь после того, как проревелся, ждешь папу, включаешь щит невидимости и думаешь о том, как разные родители отличаются друг от друга. Обыкновенные похожи на родителей Габриэля: пепельно-серые тени в коричневых плащах, со скрипучими голосами, приходят устало забирать своих детей и уходят в туман. Но иные папы затмевают солнце собой и своим ослепительно-ярким шарфиком фаната Юргордена. Совсем скоро папа будет оглушительно хохотать, войдя в твое убежище, на голове – берет, папа устроит тебе щекоточную атаку, будет понарошку фотографировать тебя, выставив пальцы рамочкой. Папа очарует притворно сердитых воспитательниц, а потом закинет тебя на плечи и донесет до самого дома. А еще у обыкновенных родителей есть очки для чтения, они зевают, смотрят конкурсы песни и футбольные обозрения по телевизору. Папа же выписывает «Актуэль фотографи», журнал с такими красивыми классическими снимками, что папа иногда не сдерживается и, прервав похвалы, начинает утирать глаза. И у обыкновенных родителей обыкновенная работа, и мечты у них про обыкновенный отпуск с чартерным рейсом и про обыкновенные «Вольво». А папа мечтает о том, чтобы изменить ИСКУССТВО на все времена, и когда он говорит «искусство», то всегда произносит слово по-французски и растягивает «а» так, что она звучит в четыре раза дольше. Ль’ааааааарт. Папа постоянно обсуждает новые планы, которые помогут ему пойти по стопам великих фотографов. Папа ведь и правда, совсем как Роберты Капа и Франк, Филип Халсман и Юсуф Карш, поменял родину, чтобы нести свой фотографический талант в другие страны. ВСЕ великие фотографы творят в изгнании, восклицает папа и перечисляет больше имен, чем ты в силах запомнить. Ведь у обыкновенных родителей и кумиры обыкновенные: футболисты, политики или комедийные актеры из «Монти Пайтона». А папины герои изменили историю фотографии. И не только фотографии, восклицает папа. Потому что фотография – это искусство, а искусство – это созерцание, а созерцание – это весь мир! И не только историю, потому что история – это будущее, а будущее – это история, ну и ты же помнишь, наверное, что Картье-Брессон сказал о наших отношениях с историей? Мы размываем прошлое, но оно возвращается отрыжкой. Ведь помнишь, да? И ты, разумеется, помнишь это и с гордостью киваешь, потому что обыкновенные родители не знают никаких цитат из уст фотографов, и когда они идут по городу, то вливаются в общую массу, а когда хрустят костяшками, то звук получается тише, чем от микрозубочистки, сломанной в безвоздушном пространстве «Звездных войн». Зато когда папы идут по городу, люди шеи на ходу сворачивают, а когда папы хрустят костяшками, хруст получается самый разужасный, такой, как от ломающихся веток или от монстр-трака, если загнать его в подземный ангар, захлопнуть двери, как в сейфе, и потом начать медленно тянуть ручник. ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК, так что уши глохнут. И в этот момент ты слышишь в коридоре папин голос и точно знаешь, кто пришел, потому что голос восклицает: «Здорово, галоши фиговы!» А после этого все вокруг затихает, потому что воспитательницы никогда не знают, что на такое отвечать.

Второе воспоминание из тех времен, когда папа только начал работать в метро: он сидит у турникета и будит уснувших пьянчужек на конечной. В эти времена папы штампуют билеты и выводят немецких туристов из лабиринтов перрона на Кунгстрэдгорден. Это папы находят забытые кем-то вечерние газеты и гремят гигантской связкой ключей, с их помощью можно решить любую задачку: Г-образный ключ в ней открывает двери в купе для машинистов между вагонами, если поезд переполнен, ключик с квадратным сечением отпирает крышку эскалатора, если хулиганы нажмут стоп-кран. Папы открывают крышку, включают эскалатор и кивают в ответ на благодарные улыбки родителей с колясками.

В эти времена папы часто разрешают тебе прогуливать садик, хотя, конечно, понимают, что ты просто притворяешься больным, чтобы избежать встречи с Габриэлем и всеми остальными. Лишь только мама вылетает из дома, чтобы успеть на автобус, не доев тост с джемом и на бегу поцеловав тебя в щеку, ты подскакиваешь из кровати и показываешь папе, стоящему на кухне, вздернутый вверх большой палец. Потом вы вместе едете на работу, и папа гордо представляет тебя всем в столовой: Вуаиси-мон-фис[58] и компаньон. Вот Стефан, он знает про ставки на лошадей, и Джеффри, он пьет кофе из пластиковой бутылки, и Азиз, он ростом в половину папы, с копной волос в афростиле, и вечно рассказывает про поп-музыкантов, которых ты не знаешь. Потом вы спускаетесь к поездам, и ты держишь папину шершавую руку, а папа говорит, что все остальные, кто тут работает, – полные неудачники, им отсюда никогда не выбраться, они довольны: знай води поезда туда-сюда, они – «совокупность посредственности», говорит папа, и вид у него гордый от того, что он смог ввернуть в свой франко-арабский парочку изысканных шведских слов. Папа позволяет тебе отпереть Г-образным ключом боковую дверь кокпита, и вот вы уже едете по бесконечным туннелям и изредка, ну совсем изредка, тебе можно даже прокричать в громкоговоритель название станции. И папа обязательно выбирает такое название, в котором есть «р» и какая-нибудь шипящая, потому что тогда вам обоим делается еще веселее. Следусяя станция Унивейситет! Пйосим всех пассазийов освободить вагоны! И папа едва успевает выключить микрофон, прежде чем вы оба валитесь со смеху, и ты помнишь темноту, и тени, и тихое гудение ламп, и то, что, как бы вы ни хохотали, папа никогда не потеряет контроль над сдвоенным рычагом газа.

Папа в синей полиэстеровой униформе и фуражке, украшенной бляхой «Стокгольмского транспорта» с серебряными буквами СТ. Папа, который бережно откладывает мелочь от сдачи, которую оставили ему в качестве чаевых. Папа, который перестал предлагать свои альбомы фальшиво улыбающимся галеристам. Папа говорит: как впутаешься в чиновничью службу, так сразу теряешь всякую свободу, нужно оставаться одиночкой, чтобы суметь изменить будущее. Вот почему я открою собственную студию. Я устал зависеть от кого-то другого, и твой отец теперь сам воплотит в жизнь свою мечту и… О, уже приехали, готов?

И ты даешь ему поднять себя на сиденье перед ссутулившейся тенью микрофона, похожего из-за прорезавших его металлических полосок на железную маску, и кричишь строго по папиному сигналу: «Следусяя станция Эстеймальмтойг». Папа смеется так, что слезы выступают на глазах, а поезд со свистом несется дальше, летит сквозь туннели, подсвеченные лазерным сиянием белых ламп, и тут вы вдруг выходите за пределы Солнечной системы, вы с папой теперь одинокие космонавты в далеких галактиках, папа – Щубакка, а ты – Варт Дейдер, а вместе вам предстоит найти горючее на тайной планете, до которой лететь много световых лет, и это почти невыполнимое задание, но разве может что-то быть вам не по плечу, да, папа? И папа увеличивает скорость до сверхзвуковой, частицы деформируются, и вы из людей превращаетесь в жуков, потом в тюбики зубной пасты, потом в круассаны, а потом частицы складываются обратно в Щубакку и Варт Дейдера. Вы пересекаете внешнюю границу атмосферы и внедряетесь в пояс света, где по яркому белому коридору прохаживаются сотни двуногих горюченосов, и папа осторожно сбавляет скорость, штурвал отъезжает назад, и вы медленно приземляетесь в дальнем конце планетного перрона. Ты присоединяешь трубки подачи кислорода и снимаешь с предохранителя свой лазерный меч. Папа проворачивает гидрогелиевую штуковину, которая открывает двери, а ты в то же мгновение распахиваешь дверь в кабину пилота и начинаешь мочить всех нехороших охранников. Горючее загружается, и в ту секунду, когда нехорошие вот-вот очухаются и натравят на вас атомное чудовище, ты кричишь: «Остойозно, двейи закйиваются!» – и папа со свистом захлопывает заправочные платформы, а двери в кабину пилота с лязгом блокируются поперек, вы рвете с места к следующей станции на полном газу.

Третье воспоминание про одно воскресное утро, когда вы с папой гуляете туда-обратно в районе Танту[59], ты тащишь штатив, а папа щелкает своим нежно жужжащим системным фотоаппаратом, направляя его на заснеженные скамейки, вмерзшие велосипеды, заледенелые лужицы с отпечатком чьего-то ботинка. Между кадрами папа поправляет шарф и заводит разговор о людях с именами, которые тебе ничего не говорят, однако уже скоро обретают в твоих глазах больше красок, чем все живое вокруг тебя. Ты помнишь папины пламенные речи о Генри Пиче Робинсоне, который сказал, что фотография есть истинное искусство, ибо фотография способна солгать. И еще папа рассказывает про Августа Зандера и его групповой фотопортрет немецкого народа, и про серый Париж на снимках Этже, и про Эббот, которая уловила своим объективом все оттенки Нью-Йорка. А лучше всего в памяти отчеканивается, как блестят папины глаза, когда он рассказывает о Капе, Роберте Капе и его бархатном взгляде, о величайшем военном фотографе в мировой истории, который родился в Будапеште и в эмиграции придумал собственный язык, прозванный его друзьями капийским. На этом месте ты обязательно перебиваешь папу, чтобы воскликнуть: папа, да ведь и у тебя тоже есть собственный язык! И папа в ответ просто улыбается, ведь разве бывает что-то приятнее, чем когда тебя сравнивают с твоим кумиром? Да и, вообще говоря, так оно и есть, потому что обыкновенные родители говорят на шведском или нешведском, но только у папы есть свой собственный язык – кемирийский. Язык, в котором смешались все остальные, язык, который вмещает все и немного больше, в котором можно скользить из одного языка в другой и смешивать их, чтобы получились новые слова, особые правила и исключения на любой случай. Язык, который ругается по-арабски, задает вопросы по-испански, в любви объясняется по-французски, цитирует фотографов по-английски, а каламбуры сочиняет по-шведски. Язык, в котором «г» и «х» отдаются глубоко внизу живота, в котором за границу всегда «ходят», а не путешествуют, в котором игрушки надо собирать «с земли». Язык, в котором «даккурдо» означает «ладно», а «соль с травками» – синоним к «вкуснятине» (просто потому что мама обожает посыпать попкорн солью с травами). Лечение болезней называется «мазетерство», мазать кремом превращается в «пантенолить», а вместо есть мюсли говорят «есть СДЗ» (или «старый добрый завтрак»). Что-то мягкое становится «пернильным», печальное «сверхблюзным», а очень хорошее «перфектным». Здороваясь, кричат: «Здорово, галоши фиговы!» А при выходе из дома – «Беслема[60] вам всема!» Что там еще осталось? Да много всего, сотни особых слов: макароны называются «паттисы», конфеты «халлуа», газировка «газуз»[61]… И ты помнишь, что было время, когда папа называл тебя Маугли, а себя Багирой, и мама капельку сердилась, когда вы вдвоем салютовали ей, называя слоновьим именем Полковник Хатхи (а бабушку – Шер-Хан). Имена никогда не остаются в стороне, и даже в том, что ты есть на свете, виноваты имена! Ведь папа же объяснял тебе, что мамина фамилия раньше была Бергман, а наша Кемири… А что они обе значат? Точно! Человек с горы! Мы люди с горы, les hommes de la montagne[62], горные люди! Понимаешь, сын мой? Мы с твоей матерью были предназначены друг для друга, и НИЧТО, даже Шер-Хан не может препятствовать любви, которая предначертана судьбой.

Когда вы приходите домой после фотосъемки, пальцы ног у тебя превратились в ледышки, а в животе урчит, но, несмотря на это, ты торопишься вслед за папой в лабораторию, в его личный кабинет, который когда-то назывался гостевым туалетом. Теперь его обустроили по-новому: вкрутили светло-оранжевую лампочку накаливания, потому что красная для дилетантов (которым нравятся резкие контуры). С потолка свисают веревочки для просушки пленки, на металлическом столе высится фотоувеличитель, а на полу стоят жбаны с химикатами. Папа методично, шаг за шагом, повторяет подробную инструкцию: свет выключить, пузырьки простучать, чтобы выгнать весь воздух из жидкостей. На тебя он возложил почетную обязанность подклеивать скотчем щелки в двери, чтобы не проходил свет. А дальше вдруг становится совсем темно, эта темнота чуть не душит тебя. Ты слышишь, как папа заряжает пленку и наматывает ее на спираль до щелчка. Потом наконец-то возвращается свет, ты снова можешь дышать полной грудью, папа наливает проявитель и начинает его взбалтывать, рассказывая между делом, как однажды в Табарке его угораздило начать с фиксажа, а клиент был богатый немецкий турист, и папа хохочет и трясет бачок со спиралью, а ты блуждаешь взглядом по фотографиям, вырезанным из классической серии журнала «Актуэль фотографи» и пришпиленным булавками к стене. Вон на той моряк, тот самый, который уехал от своей невероятно гибкой жены-медсестры, а потом пожалел о своем поступке и вот вернулся в город, и сейчас они целуются в первый раз, а она выгнула спину мостиком, и люди на улице так воодушевились, что стали кидать бумажное конфетти, устроив целый карнавал. А вон размытая фигура несчастного солдата, его заставили залезть по пояс в серую воду в наказание за то, что он украл медаль у генерала, и видно, как сильно солдат рассердился, потому что позади него на заднем фоне мы различаем целые острова из металла – корабли – и берег. А вон там сидит седовласый бородатый бедняга-пенсионер, сцепив пальцы высохших рук, папа зовет его Эйнштейном. Он ждет своих внуков, а они никогда не заходят его навестить, потому что им надоело, как он вечно хлюпает, когда ест суп, и просит помочь, когда надевает домашние туфли или подстригает усы. Эй, ты вообще слушаешь? – спрашивает папа, и ты, само собой, киваешь, а он продолжает инструктировать: налить обратно фиксаж, хорошенько промыть двадцать минут, открыть, высушить, вымыть оборудование, приготовить все для увеличения. Проявитель в красной, закрепитель в синей, фиксаж в белой, и ни в коем случае не смешивай их, и смотри не используй один и тот же инвентарь с разными растворами, и не забывай об осторожности, потому что это все легковоспламеняющиеся жидкости, одна маленькая ошибочка может разрушить будущий шедевр, и… Воздух становится влажным. Зеркало запотевает. Химикаты воняют. Но нет такого другого места, где бы ты хотел сейчас оказаться.

Папа встал на коленях перед бутылками с химией, так что штаны сползли и видно попу. Папа чертыхается. А ты вернулся к деду Эйнштейну, он крутит усы и подмигивает тебе, он говорит, что ты такой храбрый мальчик, сидишь в своих рейтузах, скрючившись на туалетном бачке. И бояться ты не будешь, когда сейчас свет погаснет, так ведь? Ничего страшного, темнота, она совсем как свет, просто… ну… в ней света меньше. И он улыбается тебе беззубой улыбкой старого попрошайки, а моряк, который теперь доцеловался, показывает тебе большой палец, ущипнув другой рукой свою медсестру за попку, и солдат подмигивает тебе из воды, и… С кем ты там беседуешь? Слушай и не отвлекайся! Папа продолжает ругать дрянной фотоувеличитель, перенастраивает линзу, до седьмого пота накладывает маски, чтобы убрать лишние тени. И наконец, с четвертой попытки, на фотобумаге проступают контуры идеального снимка. Еще один занесенный снегом велосипед увековечен на фото. Экселлентно! – восклицает папа.

Кемирийский – папин язык, ваш семейный язык, только ваш и больше ничей, и ты никогда не расскажешь о нем никому другому (никогда, до этого самого момента…).

Сердечнейше приветствую тебя!

Спасибо, что корреспондировал три твоих ранних воспоминания. Хм… Подозреваю, мы можем классифицировать этот текст как черновиковый и ждущий хорошей доработки? Почему ты решил писать о себе с местоимением «ты», а не «я»? Почему местами пишешь «папы» вместо «папа»… Это неряшество или преднамеренность? Качество текста, по моему мнению, можно изрядно подтолкнуть к лучшему более классическими формами а-ля: «Дорогой мой отец, позволь изобразить тебе мои первые воспоминания о моем великом герое…»

И тебе надобилось три недели, чтобы это сформулировать? Теперь-то я начинаю понимать, что ты имел в виду, говоря, что тебе «ваааще влом» писать вторую книгу. Наверняка гораздо проще винить дорогих своих коллег по письму за нехватку честности и умения… Чем не привлекательнее маскировать личную свою неспособность агрессивным пикированием других людей? Ведь ты так и делаешь! В следующем послании, будь добр, поясни мне свою неясность. Сначала ты воздаешь похвалу поэтичным письмам твоего отца. Пишешь, что мои переводы напоминают тебе профессионализм вавилонской рыбки[63], и пишешь еще, что присовокупления в книге будут как «масло масляное». Но маслом разве можно что испортить? А потом твой тон вдруг огрубляется и перечит. Ты пишешь, что теперь твоя очередь больше участвовать в книге, и скоропостижно обвиняешь стиль писем твоего отца в «подозрительной похожести» на мой? Позволь так тебе на это оппонировать:

1. Твой отец писал мне на арабском. Я перевел письма на шведский. И вот уж сюрприз, который мы назовем вполне ожиданным, что мне не удалось модифицировать мои языковые нюансы в целиковости, чтобы ТОЧНО ухватить выражения твоего родителя. Я пишу, эксплуатируя те познания шведского, которыми располагаю. Практическое время моей шведской жизни имело свои лимиты, и я понимаю, что причиняю местами грамматические промашки. Ты меня холодной водой не обольешь, если найдешь три дефекта в каждом моем документе! Но ты меня обольешь ледяной водой, если эти дефекты породят в тебе сомнения в искренности моих амбиций.

2. Однако… Имея идеалом искренность, должен признать, что ты прав, когда пишешь, что письма твоего отца не СОВСЕМ объективно свободны от моего влияния. Конечно, кое-где я позволил присовокупить в них немного Кадира. Я, к примеру, нарядно расшил текст живописными метафорами (см. про плачущую руку твоей матери, которая «как машинный дворник»). Еще я изобразительно усилил некоторые сцены (см. сияющую улыбку твоей матери на вокзале). Но я НИЧЕГО не модифицировал, против чего твой отец бы воспротивился, в этом я имею твердокаменную убежденность. Вот насколько хорошо я знаю его душу. Он часто рассказывал, как улыбка твоей матери своими лучами способна растопить сердце всем вокруг, от теток из соцслужбы до контролеров в метро, полицейских и продавцов фотоаппаратов. Смотри, как он написал мне, например, в своем электронном письме в 2002 году, он тогда как раз ретировался домой после фотосессии с Далай-ламой: «Но сила его [Далай-ламы] улыбки все равно не сравнится с Перниллиной. Некоторые улыбки сияют как солнце, другие как звезды. И лишь одна излучает свое сияние с радиоактивной мощностью». Если я где и усилил письма твоего отца, чтобы в правдивости отразить его мысли, разве можно эти полеты фантазии назвать неискренностью? Что скажешь?

3. Само собой, пришла твоя очередь взять на себя эстафетную палочку рассказчика. Перед началом третьей части книги она от всего сердца передается в твои руки, и в самый подходящий момент, потому что в предстоящие годы ваши с отцом отношения замрут в неподвижности, почти как музыкальный диск, поставленный на паузу.

Прошу тебя, корреспондируй мне твой разрастающийся текст, и обещаю тебе в ответ свои массивные, если не сказать экзальтированные комментарии. Для вдохновения твоей продолжающейся работы присовокупляю текст, который изображает драматичное возвращение твоего отца в Тунис в 1984 году.

Твой интригующий друг

Кадир

В весну 1984 года старый Файсал покинул этот мир после долгой болезни. Аббас ретировался в Джендубу, чтобы соучаствовать в его похоронах. Сам я не мог освободиться от отеля «Мажистик» из-за недавнего периода трагедийных неудач в покере. Карты меня скорее тиранировали, а не тонизировали, и мне приходилось тяжело работать, чтобы закрыть свежеобретенные долги. Я терпеливо дожидался твоего отца в Табарке в надежде, что он вернет мне делегированные ему капиталы.

В холодных февральских сумерках у входа в отель «Мажестик» остановилось такси, и из его двери показался силуэт твоего родителя в очках «Рей-Бен» в темно-коричневой оправе, с отросшими волосами и в голубой футболке принадлежности журнала «Актуэль фотографи», буквы на ней гласили: «Фотографы делают жизнь незабываемой».

– Аббас! – вскричал я, и наши руки накрепко обняли торсы друг друга, что сопроводилось многократным констатированием взаимного доброго здоровья. Потом мы отпустили друг друга, и твой отец посмотрел на меня с вниманием. Он как раз собирался что-то сформулировать, губы его округлились, но звук не шел наружу. Секундой позже ноги его подвернулись вбок. Тело стало западать на тротуар, и его полуобморок стал моей проблемой. Я довел твоего отца на слабых ногах до фойе и усадил на кожаный диван, который вообще-то предполагался для гостей. Щеки у него покрылись бледным цветом, а разлепить губы он, казалось, мог только с большой для себя болью.

– Что с тобой такое? – причитал я его. – Это похороны Файсала тебя так подкосили? Или твой возвратный визит в Джендубу? Успокой мои тревоги, добрый друг.

Твой отец собрал силы, прочистил горло несколькими глотками воды и начал свой рассказ. Вот как я помню его слова:

– Прости меня, Кадир. Я очень рад вновь тебя видеть, не подумай другого. Но вновь увидеть Джендубу – дело довольно изнуряющее. Я хорошо понимаю, почему ты не ретируешься туда. Участие в похоронах Файсала разбудило в моей груди необъяснимо сильные эмоции. Слезы текли из моих глаз ручьями, а мышцы на ногах то и дело подводили, вот как сейчас. И то, что он не был мне настоящим отцом, не утешало нисколько. Сам не знаю, почему это на меня так сильно подействовало.

Твоего отца прервала компания пьяных голландцев, которые бурно ажиотировали в баре свой восторг по поводу забитого гола. Он же продолжал окрепшим голосом:

– После похорон я не находил себе покоя. Я, конечно, делил скорбь со всеми остальными, и, конечно, радостно вновь увидеть Шарифу. Но нашу скорбь каждый день нарушали визитирующие соседи и семьи бедняков в надежде, что мои накопленные в Швеции капиталы доросли до миллионов. Они стучали в двери и выспрашивали меня об инвестициях в поддержку покупки такси, о капиталах на сырную фабрику и заграничные поездки, на взятки для визы или на поддержание университетской учебы какого-нибудь племянника. Даже наши старинные друзья с детдомовской поры ждали, что я буду направо и налево раздавать роскошные презенты. Дхиб и Суфьян, Амин и Омар, никто из них не хотел понять, что у меня есть своя собственная семья и что мои финансы не соизмеряются с капиталами Джей Ара из сериала «Юинги». Ты, кстати, знаешь этот сериал?

(Твой отец назвал его «Юинги», но имел он в виду, конечно, «Даллас». Я не хотел его так сразу исправлять врасплох.)

– В общем, в Швеции он очень популярный, мы с Перниллой смотрим его каждую субботу, когда Юнас уснет. Там про Джей Ара, и Бобби, и алкоголичку по имени Сью Эллен. Мелодия там еще примерно вот такая даа-да-даа-дададададааа…

– Аббас… может, все же расскажешь об истоках утраты твоего ментального баланса?

Твой отец прекратил свою песню.

– Ты прав, Кадир. Прости. По правде, ты единственный в мире, кто может разглядеть мои увертки. Давай я лучше расскажу тебе истинную причину моего сумбура. Это случилось сегодня утром… В Джендубе был рыночный день. Город как обычно переполнился фермерскими семьями, которые торговали перцем и инжиром, яблоками и грушами, и целыми возами золотистых дынь. Голоса продавцов вкрик расхваливали сладость персиков, прочность лампочек, мягкость ковров. Бананы и зеленые кубики мыла, накидки и ведра специй, а еще свежайший козий сыр по скидочным ценам…

(И опять твой отец попытался увернуться в пространственном описании рынка. Ты же наверняка визитировал Джендубу в рыночные дни? Будь добр, присовокупи тут свои воспоминания о рынке, только не забывай, что на дворе 1984 год. А потому конфискуй из рассказа всю торговлю кислотно-желтыми мобильниками, батарейками и аккумуляторами, футболками с Эминемом и поддельными «Найками».) В конце концов я прервал твоего родителя:

– Аббас… Ближе к делу.

– Да. Прости. Уже близко. В общем, гулял я вчера утром кругом автобусной станции, довольный тем, что могу оставить этот город. Мой фотоаппарат, как всегда, соучаствовал мне, болтаясь у меня на груди. И тут я вдруг заметил, как уличный мальчишка и пузатый продавец кастрюль ведут живой диспут. Тут явный фотографический потенциал, решил я, поднял фотоаппарат и выбрал идеальный ракурс.

– Ну и?

Твой отец перевел дыхание, чтобы дойти до финала своей истории.

– Я настроил объектив и нажал на кнопку спуска, и в этот самый момент чья-то голова проплыла мимо и заблокировала мне кадр. На ней была скрученная и сильно заношенная куфия, а хозяин ее был костюмирован в синий пиджак мешком и висящие на ногах штаны. В руках у него размещался крепко взятый за лапы индюк, который энергично махал крыльями. Я опустил фотоаппарат, заготовив на языке ругательство. Наши взгляды встретили друг друга. Несколько секунд метаний, а потом меня водопадом окатило понимание. «РАШИД!» – вскричал я, да так, что пузатый продавец прервал серию пинков, которые выдавал мальчишке в коротких шортах. «РАШИД!»

– Твой старинный сосед из Алжира?

– Да! Сначала он принял меня еще за кого-то. Он убыстрил шаги до бега и сделал вид, что не слышит свое имя. Но я догнал его и ухватил за плечо: «Эй! Ведь это я! Аббас! Сын Хаифы. Которого ты спас от верной смерти!» Запыхавшийся Рашид остановился, разглядел меня от макушки до ступней и разразился улыбкой. «Мой милый мальчик, ты вырос в мужчину! И ты не злишься на меня?» «Злюсь? С чего мне злиться?» Мы долго обнимались, увлажняли глаза слезами и снова и снова приветствовали друг друга. Индюк тем временем кудахтал с удивлением и тряс головой.

– А он, что же, совсем не изменился?

– Ну, время от души пожевало его экстерьер, в уголках глаз под кустистыми бровями образовалась целая сетка морщинок, в черной бороде сияет седина, а плечи засохли до мальчишеских.

– А что было дальше?

– Мы совместно отправились в кафе, где сообщили друг другу подробности наших биографий. Рашид был восхищен моей судьбой.

«Кто бы мог такое подумать, когда мы с тобой прощались во дворе у Шарифы? – сказал он. – Представить, что ты станешь жить в Швеции, будешь такой статный и рослый, еще и фотограф!» «И что твой экстерьер будет выглядеть все так же, как раньше, такой же молодой!» – отвечал я.

«Спасибо тебе, прирожденный ты врун». Мы посмеялись на двоих, и атмосфера между нами была чудесная.

– По твоему рассказу это же замечательное рандеву, нет?

Улыбка твоего отца погасла.

– Это и было замечательное рандеву. Пока я не спросил Рашида, известно ли ему что-нибудь о новостях про моего настоящего отца. Я спросил, кончилась ли его жизнь так же, как жизнь Али Буменджеля[64], или же он все еще здравствует в элитарных условиях где-то в этом мире. Рашид уставил взгляд в горизонт и дал своим легким произвести тяжелый вздох.

«Твой отец… Дорогой Мусса. Как ни трагедийно ваше расставание».

«Прошу тебя, Рашид, трагедийности нужно одолевать. Это моя жизненная философия. Но есть ли у тебя какие-то сведения о его нынешнем существовании?» Лицо Рашида выражало стыд.

«Ведь я обещал твоему отцу… Способствовать вам, если что-то случится… Он дал мне задаток на это… Но у меня самого не было никакой возможности… Да… Я же не могу один о тебе заботиться… После всех слухов, которые Хаифа о себе распустила. И капитала того едва хватало, чтобы… Я надеюсь на твое обширное и вечное понимание…»

«Конечно, конечно… Мое понимание размером с футбольное поле, – нетерпеливо отвечал я, – но мой отец… Мусса… Ты не знаешь, остался он жив после своего отъезда?»

Рашид осмотрел свои плечи каждое в отдельности и приблизился ко мне с тихим шепотом.

«Думаю, твой отец жив… Но где-то в тайном месте под измененной личностью…»

Нервы у меня растянулись, когда я задавал следующий вопрос:

«А знаешь ли ты, какое у него теперь имя?»

«По слухам, он зовет себя… Как там… Рон Арм Стантех. Кажется».

С сильно бьющимся сердцем и прилипшим во рту языком я записал имя на бумажку. Рашид откинул свой корпус на спинку стула с видом человека, который вернул давний долг. Прежде чем мы…

– Кстати, насчет долга и платежа… – перебил я твоего отца.

– ЗАТКНИСЬ! – заорал он. – Не перебивай меня! Прежде чем мы расстались, я спросил Рашида, не знает ли он, зачем мой отец делегировал мне каштан при нашей встрече много лет назад. Рашид посмотрел на меня с печальным лицом.

«При вашей встрече?»

«Да, отец дал мне каштан, когда визитировал нас в моем детстве…»

«Но… Твой отец никогда вас не визитировал. Вы никогда с ним не ходили вместе в ресторан. И телоохранителей у него не было. Ты себе это, наверное, нафантазировал… Видимо, ты, как Хаифа, заразился той инфекцией, которая поражала всю вашу родню, – слишком вы оживляете все эти фантастичные образы, а они в худшем случае разбивают реальность».

«Но… как тогда ты объяснишь мне этот каштан», – отчаянно вскричал я и достал каштан из кармана.

«Гм… может, ты его сам в саду нашел?»

Эти слова сотрясли все мое существо. Все детали жизни вдруг поплыли и зашатались. Что я еще мог себе там нафантазировать? Что еще может оказаться неправдой из того, в чем я так уверен? Цепляясь за крошки уверенности, я задавил в себе оставшиеся вопросы, приблизил к себе торс Рашида и запечатлел нас на памятном фотоснимке. После этого мы распрощались. Рашид направил свои шаги обратно на рынок, юмористически помахав мне на прощание индюшиным крылом. И удалился. А я остался в одиночестве с моими сомнениями.

– Ну уж не в одиночестве! – возмутился я.

– А как иначе, Кадир. Я совсем один.

– У тебя же есть семья. И я!

– Да, но… Кто знает… Может, и ты ненастоящий?

Мы уставились друг другу в зрачки, а потом оба прорвали молчание резким освободительным хохотом.

– ХА-ХА! Эту шутку можно назвать весьма юмористической!

Твой родитель засунул бумажку с псевдонимом своего отца обратно в карман.

– И что теперь будешь делать?

– Не знаю… – устало оппонировал он на это. – Но если это новое имя Муссы, мне нужно попробовать локализовать его. Когда-нибудь. Потом. Отец и сын не должны разрывать отношений, какой бы широты ни был у них конфликт.

Мы с Аббасом провели в Табарке четыре совместных ностальгических дня. Мы визитировали рестораны, распаковывали воспоминания, со смехом перебирали наши древние растаманские привычки. Твой отец игнорировал секс с туристочками. Хотя предложений было много. Потом он сообщил мне, что все еще не в состоянии вернуть мне мои финансы. А после добавил:

– Но не отдавайся сомнениям, Кадир. Успех ждет нас «за углом», как говорят в Швеции.

И мы распрощались.

Можешь метафорически суммировать:

«Без своей семьи Аббас чувствовал символичную дыру в сердце, да не одну. Почти как тот сыр, который швейцары едят в горах, где продавцы часов поют йодлем и где живут мастера хитрых шоколадных конструкций. И Кадир вслед за ним ощутил похожие эмоции при мысли о том, что никогда уже не получит назад свои капиталы».

Прощальным подарком твой отец презентовал мне набитый фотографиями конверт. Там были несчетные снимки твоей стабильно растущей фигуры, вашей тесной квартирки, твоей матери в хипповской шали и циклопичных очках по моде семидесятых, умножающейся пластиночной коллекции твоего отца, загородного дома ваших шведских родственников. А также портрет, на котором твоего отца аккомпанируют его коллеги по метрополитену. Он стоит там с прямой спиной, позируя в кафетерии с холодным светом, костюмированный в рабочую форму, в синем пиджаке и фуражке с серебряным значком. Последнее фото меня немного расстроило. Рот твоего отца выражал улыбку, которая больше всего напоминала гримасу.

Теперь дело за тобой. Готов? Надеюсь, ты громко вокалируешь «ДА!» мне в ответ. Чтобы ты не заблудился на развилистом пути, предлагаю тебе структурировать воспоминания примерно так: начни с возвращения отца домой и с новости о беременности матери. Дальше, пожалуй, немного о «динамичном дуэте». Что это был за феномен на самом деле? Твой отец мне упоминал, но я так и не понял его точной сути. Заверши третичную часть описанием появления твоих братьев и трагедийной смерти твоего деда.

И вот ты сидишь, едва вернувшись с читки романа в Сёдертелье, с завернутым в бумагу букетом и подаренной тебе книгой местного писателя о рунических камнях. Ты читаешь комментарии Кадира и чувствуешь сосущую маету в животе, такую маету, которая говорит, что из этого ничего не получится, что ты не готов, что лучше бы сконцентрироваться на работе над одним из проектов. Тех, в которых нужно продумать интригу, тех, где герои – это лишь фантазии, а подходящий сюжетный поворот можно присовокупить в подходящее для него место. И уже дописав предложение, ты понимаешь, что «присовокупить» – слово из лексикона Кадира, а не твоего, это его речь, и ты уже подпал под ее влияние, и тогда сомнение становится еще сильнее. Потому что так ли уж хороша идея совместно написанной книги?[65] Ты перечитываешь его последнее электронное письмо и решаешь попытаться еще раз. Делаешь глубокий вдох и пускаешь в ход его инструкцию…

Папины возвращения домой. Как же их было много. Но это, наверное, весна 1984-го. Мама отпросилась со своей стюардской работы, хотя на самом деле она, конечно, «народный авиаделегат от сверхэксплуатируемой сферы услуг». В день, когда папы должны вернуться домой, вы одалживаете дедушкин автомобиль и устраиваете зимний пикник на озерце Трекантен. Вместе скользите по льду, играете в оленят Бэмби и слишком поспешно пьете горячее какао из термоса, так что язык становится шершавым, что на кемирийском называется «походный язык». И хотя на улице зима и холод, у мамы на лице большие очки от солнца в зеленой оправе, такие же кругло-огромные, как иллюминатор на корабле, и тонкий платок на волосах, который можно взять на время, занавесить глаза, и тогда почувствуешь мамин запах, и носу будет шершаво, и мир станет синим в золотистую полосочку. И все равно будет видно контуры мамы, которая встала против света, самой красивой на свете мамы, которая выше обыкновенных пап, у которой рукавицы огромные, как хоккейные кофры, и которой всегда надо отодвигать кресло в машине как можно дальше, чтобы хватило места для ног.

Заправившись бензином и накупив конфет, вы едете обратно к нервно поджидающему вас дедушке, ты сидишь на переднем сиденье, как в полицейском дозоре, в динамиках журчит голос Боба Марли, а трусливые водители взвизгивают тормозами, таксисты бибикают, водители автобусов сигналят дальним светом. Потому что мама упрямо гонит на скорости, от которой распахивается бардачок «Тойоты», и еще иногда мама вместо левого поворотника случайно включает дворники, а все дорожные знаки рассматривает как рекомендательные, и бывает, вы проезжаете несколько кварталов подряд по улице с односторонним движением или сдаете задом на главную дорогу, но мама только улыбается грозящим кулакам и задорно бибикает им в ответ. А потом продолжает свой рассказ о власти и мировом порядке. В жизни всё политика, ничто не происходит случайно, именно поэтому мы никогда не будем заправляться на «Шелл», ведь они поддерживают режим апартеида в Южной Африке. Когда выбираешь партию – это политика, и когда выбираешь бензин – это тоже политика, и когда выбираешь друзей – это политика, и… А конфеты? – интересуюсь я. Да, даже когда конфеты выбираешь – это политика. Смотри, дай мне пакетик, я тебе покажу… Ты нехотя протягиваешь маме пакетик с конфетами. Если представить, что все эти конфеты – это деньги западного мира, то вот эта малиновая тянучка – деньги мира бедных. Понимаешь? Несправедливость, она везде, во всем иерархия власти и всё, что мы видим в этом коррумпированном обществе, не то, чем кажется. Все здесь – чертовы старания империалистов держать нас в узде. Телевидение – это опиум для народа, а отец твой немножко мечтатель, но ни в коем случае нельзя давать себя одурачить. И ты быстренько забираешь пакетик и говоришь: А как зе «Даллас»? Потому что вы вместе смотрите этот сериал по субботам. И мама поясняет, что «Даллас» – это пугающий пример того, как капиталистическая система извращает умы. К тому же этот, который Бобби, просто красавчик, добавляет мама и смеется своим булькающим смехом, а вы все тащитесь по Е 4.

И вот уже в зеркале заднего вида маячит полицейская машина, она сверкает всеми огнями, и мама чертыхается сквозь растянутые в улыбке губы, потому что только что виляла зигзагом через разделительную разметку или задумала развернуться на шоссе. Тогда вы разыгрываете обычную сценку: ты прикидываешься больным и начинаешь тихонько постанывать, мама сбрасывает скорость, опускает стекло и заводит: мне очень жаль, господин офицер, моему сыну плохо, конечно, сейчас предъявлю права. Мама снова и снова перерывает свою огромную сумку, что-то в ней бренчит и звенит, но увы. Наверное, оставила бумажник дома. Новая попытка. Теперь мама улыбается той самой улыбкой, которая растапливает сердца всех полицейских во всем мире, офицер откашливается, взглядывает на сидящего рядом напарника и произносит: ну ладно, только постарайтесь впредь держаться своей стороны дороги. И мама обещает и, пожелав ему хорошего дня, бросает сумку тебе на колени. И ты помнишь, что тебе кажется подозрительным, как это полицейские каждый раз ведутся на обман, потому что, даже не успев поднять стекло, мама бросает – ЛОХ! – и газует с места преступления на второй скорости. К тому же мамины сумочки всегда сродни Ноеву ковчегу: в них всего найдется минимум по паре, там и кошельки из мягкой индийской кожи, и упаковки пластыря, и мелочь, и старые талончики на проезд, и ключи от дома, и листовки с митингов, маникюрные ножнички и кусачки для ногтей, пакетики носовых платков и рулончики аккуратно скатанных запасных носков, завалявшиеся лакричные конфетки и полиэтиленовый мешочек с зеленым чаем в пакетиках. Единственное, чего там нет, – водительских прав, потому что их позапрошлым летом конфисковал у мамы полицейский – предатель рабочего класса.

Потом мы возвращаемся к бабушке с дедушкой, и дедушка ругается из-за погнутой антенны и остававшейся весь день открытой дроссельной заслонки, а мама в ответ ругает дедушку, потому что его беспокоят такие мелочи, после чего мы поездом возвращаемся домой в нашу квартиру и ждем папу.

Вечер воскресенья, мама только что сходила в душ и из халата переоделась в свежую одежду, а не в ночнушку с китайской вышивкой. В квартире чистота после свежей уборки, в коридоре под обувь подстелена свежая газета, на кухне в специальной тарелочке дымятся свежезажженные благовония, блюдо с фруктами наполнено доверху, а мама надушилась вечерним парфюмом. В восемь по телевизору начинается «Шоу Косби», и ты интересуешься у мамы: а это тоже капиталистическая пропаганда? И мама отвечает с улыбкой: не особенно. Вы продолжаете смотреть шоу, а на кухне тикают часы. Вы ждете папу, который ездил в Тунис на похороны дедушки. Но папы задерживаются, и пока мама звонит в Арланду, узнать о задержках рейсов, ты сползаешь с дивана на пол и гудишь, как сверхмощный реактивный мотор. При взгляде снизу старая квартира, облезлые ножки кофейного столика и рисунок паркета преображаются в идеальный мир автогонок с крутыми трассами восьмеркой и гаражами в потайных подковерных туннелях. Битва «Феррари» против «Феррари», они разных цветов, оба стоят на старте, оба газуют в клубах дыма. Красный «Феррари» против черного, и черный, само собой, у них, у нехороших, которых спонсируют США, капиталисты, с полным баком бензина «Шелл». А красный, он ваш, хороших, справедливых коммунистов, халяльный от передних фар до багажника, заправленный арабскими бензином и арабскими лошадиными силами, «рука Фатимы» раскачивается, позвякивая, на зеркале заднего вида, над антенной развевается привязанная к ней куфия. Колеса скользят на месте, визоры на шлемах опускаются вниз, руки в кожаных перчатках крепко обхватывают руль, ты сидишь в красном «Феррари» и смотришь на девушку, которая машет руками, длинные ногти с красивым маникюром, она сидит в клетке, подвешенной над бассейном с крокодилами. Теперь все зависит от тебя, выиграй гонку, или мы колонизируем новую территорию, а она станет кормом для крокодилов, хохочет главарь нехороших по имени Рэй Ган со своего высокого трона, протезом-крюком он похлопывает черного кота с красными глазками, а девушка жестикулирует, рыдает и шлет тебе воздушные поцелуи, и ты как раз собираешься папиным жестом поднять вверх большой палец, но взмах стартового флажка дает начало гонке, публика неистовствует, вы вдавливаете в пол педаль газа, и нехороший вырывается вперед! Первый поворот на максимальной скорости, колеса визжат, реклама Мальборо дрожит в бензиновых парах, воздух колышется от вскриков толпы, болид пролетает повороты на двух колесах, ты начинаешь нагонять соперника, спидометр крутится сам по себе, вертится пропеллером, красная машина настигает черную, третий круг вы проходите вровень, вот ты уже ведешь, нет, он, нет, ты, нет, он, публика вопит до хрипоты, скандирует твое имя, и тогда ты включаешь экстратурбоподдув и пулей проносишься мимо него, вот он уже сзади, он размером с букашку, злобно сотрясает кулаками в зеркале заднего вида, а ты один на последнем круге, а там дальше все на ушах стоят, и судья тоже там, и клетчатый финишный флаг, и справишься ли ты? Ну конечно, справишься, сначала финиш, потом победный круг, машешь в ответ на приветственные возгласы публики, выпускаешь девушку из клетки, окатываешь ее брызгами шампанского, она знакомит тебя со своей сестрой-близняшкой, такой же точно красоткой, а потом запрыгиваешь с ними обратно в машину, чтобы отправиться на встречу новым приключениям.

Это еще куда, прикрикивает мама, когда ты пытаешься положить обе «Феррари» обратно в миску к остальным конфетам. Даже не думай, теперь возьми и съешь их. Ты смотришь на заезженные «Феррари», пыльные после паркетной гонки, с погнутыми бамперами и поцарапанными капотами, с волосинками, обмотавшимися вокруг колес, совсем не такие аппетитные, как чистенькие и готовые выступить на старт конфеты в миске. Ты как раз собираешься что-то возразить ей и растолковать, что твои машинки уже подержанные, их надо заменить перед следующим заездом, как вдруг слышится звук поднимающегося лифта, и мама подается вперед. Чья-то тень проходит за окном по общему балкону, соединяющему квартиры на этаже. Но это не папа. Мама крутит запястьем и с тревогой смотрит на часы. Мама встает с кресла, доходит до кухни и возвращается с яблоком в руке, но его никто не ест. Папы пропали.

И вот тогда, в тот самый момент, когда ты решаешь заныкать несчастные «феррари» в цветочный горшок, слышится лязг лифта, хлопает дверь общего балкона, и мама перехватывает твой взгляд за секунду до того, как папа вваливается через двойные двери в запорошенных снегом ботинках и сдвинутом набок берете.

ЗДОРОВО, ГАЛОШИ ФИГОВЫ! Лицо у папы смуглее, чем обычно, зубы сияют белизной, усы на прежнем месте, они колются, когда он тебя обнимает, а мама стоит позади размытым силуэтом. Папа вернулся! От папы пахнет свежеопробованными парфюмами из дьюти-фри и напитками оттуда же с примесью слабого запаха влажных салфеток и сильного – дорожного пота. Папа, как обычно, застрял на таможне, но, как обычно, сумел провезти всё, что задумал: новый кожаный пуфик, пополнение запасов оливкового масла, новую порцию ингредиентов, чтобы готовить тунисские пирожки брики. И, конечно, новый запас конфеток «пец» для держалки Микки Мауса. Папа передает привет от бабушки и говорит, что похороны «прошли брависсимо». Потом папа оглядывается вниз на тебя – ты стоишь, уцепившись за его штанину. Он спрашивает чуть встревоженно: а как поживает мой Маугли? А ты ему: отень хойосё, папа треплет твою шевелюру, подстриженную мамой «под горшок», и говорит, что ты молодец, что ты был в доме за главного.

И тут мама откашливается и произносит такое, что никак нельзя назвать теплым приветствием. Ее французский голос звучит необычайно резко и натянуто, и произнесенное им слово не совсем тебе понятно. Enceinte? Близнецы? Папа замирает в сумраке прихожей, застряв в своем не до конца снятом дафлкоте, и втягивает воздух со звуком, похожим на тот, что издает шланг, которым дедушка чистит аквариум. Папа так и стоит в берете, снег тает на дафлкотовых плечах, а на свежей газетке отпечатались грязные следы ботинок. Что сказала мама? Какая тебе разница! Ведь папа дома, и ты еще сильнее утыкаешься в карман его пальто, и чувствуешь запах колючей шерсти, и думаешь, что совсем неважно, что там сказала мама, ведь папа дома и только это и важно, ведь папы – самые главные герои в этом мире, папы – это всё, твои папы никогда не станут такими, как все остальные.[66]

И следующие за тем весенние недели ты тоже помнишь: дверь на кухню вечно закрыта, и французские голоса родителей доносятся вибрациями, мамины – высокие, папины – низкие, потом тишина, потом мамины высокие и снова тишина. Иногда папа отказывается ужинать со всеми, потому что не голоден, и уходит на время еды к себе в кабинет. Папа заносит туда табуретку, убирает фотоувеличитель, разворачивает наброски всевозможных фотостудий, вбивает какие-то цифры на калькуляторе. Папа морщит лоб и мычит что-то неразборчиво. А мама все сидит, рука на животе, и не отвечает, когда ты просишь разрешения выйти из-за стола. Ты чувствуешь: что-то надвигается, но не понимаешь что. И вот ты уже носишься туда и обратно из лаборатории в кухню, из кармана торчит Микки Маус. Десейт? Хотес десейт? Папа бормочет свои цифры, мама вздыхает и ничего не говорит в ответ. Вы с Микки идете в гостиную и Микки спрашивает тебя: десерт? А ты ему: спасибо, не откажусь, с точно такой же интонацией, как у обыкновенных людей, откидываешь голову Микки Мауса и вытряхиваешь из него прямоугольную конфетку с малиновым вкусом. Мышонок улыбается и говорит: а знаешь, насрать на всех детсадовских идиотов, насрать на их насмешки и издевки над тем, как ты разговариваешь! Насрать на всех, кто ржал, когда ты сказал, что твоя мама скоро начнет учиться на «бедсестру». А больше всех насрать на логопеда! Микки Маус выкрикивает все эти ругательств таким же девчоночьим голоском, как в «Часе Диснея» по телевизору, и это звучит так забавно, что ты хохочешь во весь голос, а потом снова откидываешь его голову и вытряхиваешь еще одну конфетку. Ведь это та самая весна, когда вы в первый раз отправились на прием к логопеду, папа, мама и ты. Логопед сидит за высоким столом, руки сцепила, как священник, и с озабоченным видом рассказывает, что замедленное развитие речи у тебя, вероятно, связано с семейной атмосферой языковой путаницы, мама с папой держатся за руки и переглядываются мельком, все взрослые молчат. Но только не свеженабитый конфетками Микки Маус, который яростно выскакивает из кармана джинсов, одним прыжком влезает на блестящую поверхность стола, откидывает голову и начинает пулять в логопеда конфетами. Слышно, как они рикошетят и снарядами разлетаются вокруг, а тетка пытается прикрыться своим портфелем, но все напрасно, маленькие кирпичики залетают ей в глаза, рвут уши, и вот она лежит в углу, мертвая, из носа льется кровь, а мышонок хохочет, и ты говоришь: молодец, Микки! И вы раз за разом даете друг другу пять и, увлекшись этим, вдруг замечаете три пары встревоженных взрослых глаз, уставившихся на тебя. И логопед интересуется у мамы с папой, не замечали ли они чего-нибудь этакого… особенного? Вам с Микки на это плевать, вы же вместе против всего света, вместе против детсадовских идиотов, вместе против логопедов, и темных комнат, и привидений в платяном шкафу, и тетки, которая процедила «негролюбка» в мамину сторону в Скансене в тот самый день, когда папа снимал свой первый национальный день Швеции. А еще папа объяснил, что логопед – типичная шведка. Настоящая расистка.[67]

Это же ваша семья против всего света, думаешь ты, сидя на полу в гостиной. А потом твои мысли прерывает волшебная родительская синхронность, потому что ты слышишь, как папа распахивает дверь лаборатории, а мама в ту же самую секунду выходит из кухни, оставив немытую посуду, их шаги спешат друг другу навстречу, и сталкиваются они, конечно же, ровно по центру коридора и целуются так, как всегда это делают, когда думают, что ты их не видишь, они обещают простить все друг другу, папа встает на цыпочки, чтобы его роста хватало, и ты краснеешь и не хочешь ничего видеть, но все равно подглядываешь. Потом они входят в гостиную, их тела высятся над тобой, протянувшись до потолка, а глаза сияют, как метеоры, пока они рассказывают, что ты вообще-то скоро станешь старшим братом, и не просто каким-нибудь там старшим братом, а дважды старшим братом для двух близнецов! И ты почти совсем искренне радуешься этому, а Микки шепчет из кармана джинсов поздравления, и ты угощаешь себя в честь праздника еще одной малиновой конфеткой и надеешься, что впереди не слишком кардинальные перемены.

Динамичный дуэт. Два слова, которые захлестывают тебя таким числом воспоминаний, что ты вряд ли сможешь все их записать.

Автор идеи, разумеется, папа. Мамин живот растет, весна вот-вот перейдет в лето, а «Актуэль фотографи» объявила новый конкурс. В прошлом году он назывался «В кадре лето», а еще несколькими годами ранее «Кадр на тысячу крон», но на этот раз, дорогие наши читатели, профессионалы, а также фотолюбители, мы предлагаем вам поучаствовать в конкурсе на тему «В кадре Швеция». Папа объясняет, что сложно придумать тему, которая бы подходила ему лучше этой. Я сделаю то, что удалось Роберту Франку в пятидесятые, явлюсь извне и поймаю страну в объектив! Книга Франка стала классикой – «The Americans»[68], а моя серия будет называться «The Swedes»[69]. А может… «Шведы», говорит папа и засовывает фотоаппарат в специальную сумку.

Этой весной ты становишься взрослым, этой весной папа объясняет, что пора завязывать с играми и фантазиями. Нам обоим. Оставь Микки Мауса дома. Мы с тобой основываем Динамичный дуэт! Согласен? Как Бэтмен и этот, маленький такой в трико, как его? Робин, точно, Робин. Я – Супермен, а ты будешь Супербой. Я – Оби Кен Ваноби, а ты этот, Люк. Понятно?

В ответ ты так неистово берешь под козырек, что больно стукаешь себя по виску, но папа ничего не замечает. Папа слишком занят, планируя мотивы для предстоящей серии. Все шведское должно быть задокументировано, папа составляет длинные списки и бормочет себе под нос: теперь нам надо работать не покладая рук и ног, чтобы накопить денег на нашу собственную семейную фотостудию. Ясно говорю, солдат?

И ты отвечаешь: так точно! И салютуешь немного аккуратнее, а папа смотрит на тебя сверху вниз и улыбается. Если мы только постараемся вместе, мы как минимум заработаем первое, второе и третье места, я это чувствую. Этих денег нам надолго хватит.

Динамичный дуэт основан, на тебя возложены обязанности бутылкособирателя, контейнеров-с-пленкой-открывателя и штативовыставлятеля. И, само собой, источника идей для сюжетов серии. Всю весну по выходным у вас ранняя побудка, мама еще спит, когда папа заглядывает к тебе в комнату и шепчет: подъем, сынок, Динамичный дуэт зовет! И папина побудка проходит всегда в сотни раз проще, чем побудка в садик, потому что это ведь семейный долг зовет, а не песенки про слоненка, поделки из бусинок или ссоры с Габриэлем. Теперь по утрам в выходные мы быстро завтракаем, маму не будим, потом берем несколько полиэтиленовых пакетов из-под раковины и обламываем в меру жесткий прутик с рябины во дворе.

Пока мы идем в район Танту, папа продумывает сюжеты для серии. Как бы лучше всего поймать в объектив душу шведского народа? Что это за «Сюэд максималь»[70]? Пока ты заглядываешь в первую урну у садика в поисках пустых бутылок, папа протирает объектив камеры специальной мягкой тряпочкой и хрустит поочередно всеми пальцами на обеих руках. Папа готовится. И, прежде чем серьезно приступить к делу, вы обязательно говорите: ну, пора… Ваши губы переключаются на шведский и в унисон произносят: снимаемся с якоря! Потому что это одно из любимых папиных выражений – тут и каламбур, и символичное соскальзывание в фотографическую тематику.

После этого папа становится под флагшток без флага, фотографирует, направив камеру прямо вверх, в сероватые небеса, и кричит: вот оно, шведее некуда!

Потом папа направляет фотоаппарат на потерянную варежку, которую кто-то положил на перила деревянной лестницы, и говорит: и это шведее некуда!

Потом папа фотографирует два садоводческих участка с грядками, покрытыми брезентом, и с висячими замками на калитках и говорит: и это шведее некуда!

Потом папа фотографирует переулок, в котором на сорок метров выставлены три знака одностороннего движения, и говорит: и это шведее некуда!

Потом папа становится на колени перед красно-зеленой комковатой лужей пьяной рвоты, щелкает фотоаппаратом и кричит: и это шведее некуда!

Папа документирует сюжеты, а ты набиваешь пакеты бутылками, пока ручки не станут совсем липкими, за тобой тянется бурый след из капель.

По пути домой вы обсуждаете, какие еще мотивы подошли бы для вашего фотоальбома. И ты предлагаешь празднование Мидсоммара[71], просмотр Диснея в сочельник, шествие святой Люсии, но папа отвечает: слишком ожидаемо. И ты предлагаешь сине-желтый флаг, снюс, ботинки «Гранинге», но папа отвечает: слишком ожидаемо. И ты перечисляешь Скансен, домики на колесах, рюкзаки «Фьелльревен», но папа отвечает: слишком ожидаемо! Это должно быть что-то очень неуловимое и в то же время очевидное. Без всяких дурацких даларнских лошадок… Ну например… Папа задумывается. Уровень! Уровень – вот тебе самый шведский инструмент на свете. Все в Швеции должно быть в меру, «лагом», как они говорят, не много, но и не мало! Стоит тебе отклониться хоть на чуточку, как пузырик сдвинется в сторону и все пойдет наперекосяк. Уровни, нужно сфотографировать уровни en masse[72]! – восклицает папа и заталкивает фотоаппарат обратно в сумку.

В ожидании лифта папа буркает неразборчивое «спасибо за помощь», которое можно принять за откашливание. И ты вырастаешь на четыре или пять метров в высоту, так что приходится сложиться втрое, чтобы поместиться в лифте, и ты обещаешь сам себе никогда больше не есть эти детские конфетки «пец».

Динамичный дуэт закончил выполнение первого задания, и деньги от сданных бутылок убраны в шкаф с навесным замком, который мама называет бельевым, а папа быльевым.

Мамин живот все растет, и кожа на нем покрывается растяжками, папы перестают брать двойные смены в метро и теперь остаются дома по вечерам, забросив на время фотографирование, и помогают готовить ужин. И всякий раз в ход идет «Поваренная книга Анны»[73], а ты изо всех сил стараешься помогать с переводом. Тмин, какой такой тмин? И иногда ты выдумываешь что-то из головы, иногда, если можешь, подбираешь правильное слово, а еда чаще всего получается немного чудаковатая на вкус и никогда не выглядит, как на картинке: в мясное рагу идет изюм, овсяные блинчики пекутся в тостере, а семейным фирменным блюдом становится шафранная треска. Папа отшучивается и во всем винит книгу, говорит, что Анна с ее рецептами – это явно ловушка, расставленная маркетологами, она наверняка шведорасистка, а мама делает вид, что не слышит его, но замечает при этом, что уже, наверное, готово, а то мы все скоро с голоду умрем.

И ты помнишь вечер, когда в коридоре стоят собранные сумки, папа попытался приготовить ленивый блин в духовке, и теперь на стекле духового шкафа красуются черные следы, а папа ругает вашу эту книжку расистскую, потому что пригоревшие куски никак не отвалятся от формы, тебе дали поесть СДЗ с куском булки, а мама лежит на диване, под головой – две подушки. И вдруг раздается мамин крик, но звучит он не как всегда, не ее обычное «Принесите воды» или «Кто-нибудь, переключите радио». Папа стремглав бросается в гостиную, мама лежит там, и слышно, как громко она дышит, и папа вопит: вызывай такси! Ты же, как человек специально этому обученный, звонишь и вызываешь такси взрослым голосом, и пока папа держит маму за руку, а она кричит ай-яй-яй, ты сообщаешь в трубку ваш адрес и мамину шведскую фамилию, чтобы такси прибыло совсем быстро, и папа из гостиной показывает тебе большой палец в знак одобрения. Не бойся, скоро придет бабушка, шепчет мама, прежде чем за ними захлопывается дверь лифта, но ты конечно же боишься, потому что у мамы мировой рекорд по размеру живота, и ей приходится выгибать спину, чтобы не упасть лицом вниз, ты стоишь на балконе и видишь, как папа выводит ее из дома и буксирует к такси, папа широко расставил руки вокруг ее живота, как будто изображает ими хулахуп, а мама держится одной рукой за спину, а другой за живот, и, прежде чем такси трогается с места, папа взглядывает наверх и показывает тебе задранный большой палец.

Вскоре появляются бабушка с дедушкой, оба они просто воплощение самых чудесных пенсионеров на свете, бабушка с морщинками по всему лицу и дедушка, который скрючивается с каждом разом все больше и, едва успев включить радио, засыпает на диване, где только что лежала мама. Бабушка – сама доброта. Бабушка, которая всегда кричит «ничего страшного!», если кто-то ненароком разобьет фарфоровую тарелку с ценным клеймом. Бабушка, которая печет такие перечные пряники и блины, что у обыкновенной выпечки коленки подкашиваются от стыда. Бабушка, которая всю свою жизнь посвятила тому, чтобы помогать другим: сначала работала инструктором по плаванию у себя на родине в Дании, потом отправилась в Африку помощницей миссионера, а после стала соцработницей в Стокгольме. Позднее она встретила дедушку и занялась воспитанием и взращиванием семейства, а когда дедушка повредил руку, она всеми силами его поддерживала и повторяла свою дежурную фразу: давай порадуемся, что не правую. Бабушка, которая набирает большие черные мешки всякой всячины на благотворительность и рассылает ее по детским домам Восточной Европы. Бабушка, которая теперь твой герой, потому что в ту ночь, когда рождаются твои братики, она сидит рядом час за часом, гладит твои закрытые веки и напевает песенки без слов, пока мама тужится, ежится и мотает головой в больничной палате. Там кричат трубным голосом еще морфина! Там медсестры с встревоженным взглядом, и вспотевшие доктора в халатах задом наперед, и повязки на лицах, и писк кардиографа, и папа, который все стоит бледный у изголовья, промакивая пот маленьким полотенчиком и стараясь успокоить. Там крики, и ведра крови, и медсестры, у которых кончается и начинается смена, набухшие красным белые халаты, их обладатели шепчутся про бедного папу-турка и его ненормальную жену-шведку из четвертой. Там доктора, которые говорят we might lose her[74], и доктора, которые говорят it might be too late[75]. И, конечно, там мама, которая уже передумала, мама, которая сквернословит и клянется, что это уж точно в последний раз, мама, которая произносит такие шведские ругательства, каких папа ни разу прежде не слышал. Там кардиограф, зеленая волна на котором меняется с пип-пип-пип на длинную ровную линию и пиииииииииииип. И там срочный реаниматолог, который хватает утюги, трет их друг о дружку, чтобы вызвать разряд, и кричит stand clear![76] Потом бжжжих, и он ждет, трет, снова clear! и опять бжжжих, пока мама не очнется и не продолжит тужиться и материться. И вот наконец,\ мама собирается с силами, ее рвет, и тут-то со звуком вылетающей пробки наружу выскакивают два орущих братика, прямо на руки акушеркам, и те улыбаются, смеются, и кровь рекой, и крики you made it![77] И папа в самый неподходящий момент произносит: ну вот, не так и страшно все прошло?

Потом будет папа с телефонной трубкой в той руке, которую мама не мяла до этого, он звонит сначала с ликованием тунисской родне, потом бабушке и просит позвать к телефону дедушку. Потом будет папа, который, насвистывая, приходит домой на рассвете, с темными кругами под глазами, с всклокоченной бородой. И будешь ты, ставший теперь старшим братом.

На следующий день папа повяжет форменный галстук, испещренный буковками СТ, «Стокгольмский транспорт», наденет широкие, искрящиеся на солнце брюки со стрелками, вы чуть подушитесь на двоих «Пако Рабаном», и папа скажет: этот день мы с тобой запомним навсегда. Папа прав. Вы поедете на метро, зайдете по дороге в киоск на станции, пока папа выбирает букет, ты будешь выбирать конфеты на вес, и папа скажет: сыпь, сколько хочешь! Сбылась мечта всей твоей жизни, ты начинаешь наполнять пакет конфетами всех видов и цветов: мятными шоколадками, «феррари», «желтками», леденцами со жгучим перцем, мелками, малиновыми тянучками, не забываешь накладывать и большие кубики сливочной карамели, длинные полоски жевательных конфет и соленые сосучки, потому что знаешь, что мама их любит. Потом показываешь пакет папе, стрелка на весах взметается вверх, а парнишка-кассир хохочет, ведь пакет тянет почти на сотню крон. Ты уже собираешься вернуть все обратно, но папа только улыбается, расплачивается и кричит: сегодня праздник и никакого скупердяйства! Прямо как папа Эмиля, и вот вы уже снова на улице, и у папы в руках самый красивый букет, а у тебя самый большой мешок конфет в честь мамы, ты причмокиваешь от удовольствия, ты же должен попробовать все по одной по дороге в больницу.

Папа рассказывает, что фотографии на конкурс про Швецию уже отправлены, теперь остается только ждать, очень скоро у нас будет замечательный стартовый капитал для основания собственной студии! И ты слушаешь его краем уха, но гораздо больше ты занят конфетами, ведь там много таких, которые выглядят подозрительно ядовитыми, так что их все непременно надо попробовать, прежде чем они попадут братикам с маминым молоком. Вы идете по улице, поднимающейся по холму к больнице, с неба поблескивает осеннее солнце, мокрый гравий забился в трещины тротуарных плиток, такси выстроились в очередь, и прямо перед тем, как войти в крутящиеся двери больницы, папа очень серьезно говорит тебе: теперь мы в доме мужчины.

Потом вы входите внутрь, папа стягивает с шеи свой «юргорденовский» шарфик и дважды по буквам произносит вашу фамилию, чтобы ему правильно указали, куда вам надо. Дальше подъем на лифте, и в животе у тебя забавно щекочет, потом больничный пол в желтую полоску, и больничный запах, и больничные одеяла, все в катышках. А потом, потом бледная мама, с треснувшими сухими уголками губ и лоснящимися волосами. Она спит, когда вы входите, голова откинулась набок, почти как у манекена для краш-тестов. Папа легонько целует маму в щеки, и она потягивается, поднимая руки, словно восходящие солнца, и улыбается маминой улыбкой, какой только она одна умеет улыбаться, с ней по красоте ничего не сравнится, уж точно не два новых братца, у которых кожа, как у облезлых индейцев-пенсионеров, малюсенькие, почти не затвердевшие ноготки, слипшиеся глазенки и вообще нет волос на уродливых шелушащихся черепушках.

Но ты все равно хочешь подержать кого-нибудь из них на руках, показать папе, что ты справишься, аккуратно прижать к плечу, почувствовать маленькое тельце рядом со своим, плечики мягкие, как бананы, а этот безымянный человечек спит, и ты стараешься как можно осторожнее придерживать его голову, вдыхаешь младенческий аромат, в котором тальк, совсем немного прелого подгузника и новорожденного пота. А потом, пока никто не видит, со всей силы щиплешь его за складочку под коленкой, в основном просто чтобы посмотреть, что будет. И он заходится криком до синевы в лице, ему почти нечем дышать, ты передаешь его обратно маме, и она успокаивает и убаюкивает его, пока он не замолкает.

До прихода бабушки с дедушкой папа хочет сфотографироваться со всеми тремя сыновьями, пришедшая на вызов медсестра улыбается его горделивой радости и запечатлевает на память усы, большие и черные, как жирная буква «дубль-вэ», тебя с высунутым языком и маленьких спящих братиков со сморщенными личиками. Папа доволен, как ребенок, а вот ты повзрослел, от конфет у тебя разболелся живот, и тебе хочется обратно в садик. Папино лицо принимает будничное выражение, только когда в коридоре показываются надушенная бабушка и скрюченный дедушка.

А еще ты помнишь залитые солнцем выходные, завтрак, папа заваривает чай, режет фрукты, скручивает круассаны из готового теста, купленного по скидочной цене на рынке в Хёторгсхаллене. И когда утренние ароматы начинают разлетаться по дому, папа в полосатых пижамных штанах с растянутой резинкой громко зовет маму с сыновьями к столу, и вы вылезаете из кроватей и тяжело плюхаетесь на кухонные стулья, пока папа насвистывает что-то и остужает чай, опять и опять переливая его из чашки в чашку.

Мама сидит за столом с осоловелым взглядом, она все еще слаба, но у нее хватает сил на чтение журнала, она обводит кружками анонсы о курсах, которые подошли бы папе. На все папины «Скоро уже ответят с конкурса, любимая» она реагирует невнятным ворчанием. Мама обводит курсы шведского в Ассоциации трудового обучения и программы подготовки преподавателей родного языка, а папа говорит: если только у меня будет достаточно времени, обещаю, моя новая серия все изменит. А мама в ответ своим французским голосом, наполнив его иронией до краев: да уж, время у тебя было явно в дефиците. Ты тут прожил всего каких-то… семь лет.

Шесть, любимая.

Семь, любимый.

Мама снова углубляется в каталог учебных программ, а папа вдруг начинает нервничать. Тишина за столом становится необычайно колкой, мама всаживает нож в круассан так, словно хочет его прикончить, а папа глубоко и шумно откашливается. Никто не произносит ни слова, и ты понимаешь, что тебе тоже лучше помолчать.

Потом они оба пытаются нарваться на ссору, чтобы побыстрее с ней покончить, начинают обсуждать имена для младших братиков, и мама хочет, чтобы это были классические красивые арабские имена, например, Фати и Мохаммед или, скажем, Файсал в честь дедушки. Но папа отвечает решительным «нет». Если уж арабские, то пусть звучат по-шведски, с двойным эффектом, не хочу, чтобы мои сыновья не смогли найти работу и стали бандитами или подонками общества…

Или машинистами? – любезно интересуется мама, на что папа выдавливает компромиссный вариант:

Как тебе Шавкат?

Мама смеется.

А ты сам бы хотел жить во Франции и зваться Шьен? Почему бы и нет… Али? И папа: может Йоста, как дедушка? А мама: это стариковское имя, любимый, на что папа: а Али – идиотское имя, любимая, и мама вздыхает, и папа вздыхает, и они взглядами впиваются друг в друга. И тогда мама: а как тебе Малкольм? И папа: как негра-радикала в Штатах? Через мой труп…

И то, что начиналось как ласковое воскресное утро, перерастает в нешуточную драму с французскими ругательствами, мамой, которая не желает больше есть и тыкает чайной ложкой как указкой, и папой, который вскакивает с места, бросает взгляд на общий балкон и вдруг разражается слишком громким ругательством, младшие братья просыпаются, будят друг друга и оба начинают кричать, но ни мама ни папа не двигаются с места, просто смотрят друг на друга, как в гляделки играют, они как две машины в лобовой атаке, только в кухонной версии, в конце концов ты встаешь с места, идешь в спальню и засовываешь две соски в два маленьких ротика.

И вот наступает день, когда «Актуэль фотографи» публикует долгожданные имена победителей конкурса, папа нервным шагом заходит к тебе в комнату и просит перевести. Ты только недавно начал учиться читать и с трудом продираешься сквозь текст, а папа ходит кругами по комнате. Они говорят, что их завалили письмами, и поэтому столько времени ушло на подведение итогов, но папа кричит: наплюй, кто победил, кто победил? Читай обоснования! Но вот они, перед нами, сто фотографий, победивших в конкурсе «В кадре Швеция». Папа подходит к тебе, и вы начинаете вместе листать страницу за страницей, там есть фотографии бега в мешках и желто-синих флагов, там есть снятые крупным планом бабочки и голенькие детишки в венках из полевых цветов, там есть две фотографии стеблей травы и пушистых ягод малины в контровом свете, рассветные озера в тумане, голозадые купальщики, пикники под дождем, скрипачи в народных костюмах. Там есть радуги, домики на колесах, расписанные вручную вывески киосков и три медлительные коровы. Но никаких уровней, никакой лужи рвоты, вмерзшей в снег, никаких обледенелых велосипедов.

Папа сглатывает слюну.

Пролистывает журнал еще раз, чтобы окончательно удостовериться.

Уходит из дома и не возвращается к ужину.

Затем наступает год, когда папе все чаще нужны короткие передышки от стресса семейной жизни. Папа говорит: мы просто в центр съездим, работу поищем, шведский немного попрактикуем. Мама отрывает взгляд от царящего в квартире беспорядка, нарядно украшенного развешанным на просушку тряпичными подгузниками, и от двойной порции младших братиков, которые плачут, какают, писают, срыгивают и делают еще много чего, но только не спят.

Динамичный дуэт не дожидается маминого ответа. У Динамичного дуэта есть дела поважнее! Динамичный дуэт едет в центр и, пока папа фотографирует праздношатающуюся публику на Дроттнинггатан и восхищается солнечными бликами настенных часов на магазине «Оленс», ты собираешь стеклотару и терпеливо ждешь его, сидя на велопарковке. Лишь раз какие-то алкаши кричат «Сраные чурки!» и папа демонстрирует актерское мастерство, разыгрывая полную глухоту, складывает штатив и бредет в сторону Центрального вокзала.

Там собираются папины новые приятели, компашка, окрестившая себя Котами-аристократами. Они сидят, сгорбившись и ощерив спины, как драконы, от них сильно разит табаком, у них колючие бороды и подкрученные усы. Вот повар Набиль с плечами широкими, как стены замка, а вот Азиз, которого ты знаешь по работе в метро. А вон Мансур в круглых очочках и Мустафа с хипповской косичкой и кожаной сумочкой, которая крепится к брючному ремню. Все чрезвычайно добры, потому что ты тут единственный ребенок, они угощают тебя леденцами от кашля, щекочут и заставляют краснеть, демонстрируя фотки своих дочек, сверкающих дырками от выпавших молочных зубов, и в шутку строя на тебя матримониальные планы. Довольно скоро ты прячешься под стол и играешь там, в окружении ног взрослых, в охотников на привидений, пока папа над тобой чашку за чашкой пьет кофе, дымит сигаретой и говорит про какого-то парня, которого в Сконе побили расисты, и про двоюродного брата Набиля, которому не продлили разрешение на пребывание в Швеции, а голос Мустафы откликается: в этой сучьей стране только чертовы иранцы остаются на плаву… А потом ты слышишь, как кто-то откашливается и величественно произносит: ну здрасьте! А как же Рефаат! И сидя на корточках под столом, ты слушаешь, как папа с гордостью рассказывает друзьям о всесторонне одаренном биржевом магнате Рефаате Эль-Сайеде. Не слыхали про такого? Да ладно! Доктор химических наук из Египта, который взял кредит и выкупил готовый обанкротиться лекарственный комбинат. Потом он выхлопотал всем своим сотрудникам конвертируемые облигации, и теперь цена акций увеличилась на одиннадцать тысяч процентов. За два года! Что вы на это скажете?

И ты слышишь звон чашек, но никто ничего не говорит. А папа бодро продолжает рассказывать, как Рефаат недавно передал шведскому правительству миллиард крон на основание фонда в поддержку молодых изобретателей. МИЛЛИАРД! – кричит папа, и столешница над тобой содрогается от стука его кулаков. Вот вам человек, которому удача улыбнулась! Если бы я только смог найти кого-то… Кого угодно… кто бы дал мне немного, совсем немного денег в долг, чтобы я смог пойти по его стопам. Всего-то временная поддержка, чтобы открыть собственную студию… Может, кто-нибудь из вас может?..

Когда ты выбираешься из-под стола, в пепельнице успела вырасти небольшая гора вулканической формы, а настроение присутствующих успело поменяться. Набиль посматривает на часы, Мансур рассказывает про идиотов у него на факультете, Азиз раскладывает узор из скрученных обрывков бумажки, а Мустафа встает, чтобы подлить себе еще кофе.

С папиного лица медленно сползает улыбка.

И в тот самый момент, когда ты записываешь эти слова, ты вдруг задумываешься, а не Рефаат ли был папиным самым главным источником вдохновения? Ну да, у папы в лаборатории хранились все эти книги о фотографии, цитаты фотографов, классические снимки. Но, может статься, именно успехи Рефаата значили для него больше всего в те годы, когда ему не перезванивали недоверчивые арендаторы, банки отказывали в кредите, а папино заявление о зачислении в Шведский художественный союз затерялось на почте. А что еще с ним могло случиться?

Следующее воспоминание из тех времен, когда у папы стала развиваться аллергия на полиэстеровую ткань форменной одежды, а мама наконец восстановила силы после двойной беременности и изнуряющего родительского отпуска. Ты пошел в первый класс, и на переменках все осталось по-прежнему: игры в одиночку, подсчет лестничных ископаемых, наблюдение за чужими играми в хоккей на траве, подглядывание за симпатичной девчонкой, латиноамериканкой из параллельного класса. И вдруг в школьном коридоре – мама! И это наверняка просто твои фантазии, потому что мамы в школьных коридорах не стоят, папа тебе уже объяснял, как важно отличать реальность от фантазий. И ты не обращаешь внимания на маму, которая машет тебе рукой. Пока она не подходит к тебе сама, не берет за руку и не повторяет еще раз только что сказанное: она еще раз говорит, что дедушка умер, и до тебя наконец доходит, что она и правда тут, а дедушка действительно умер. Коридор расплывается, мама обнимает тебя и спрашивает, не хочешь ли ты поехать с ней в больницу. Конечно же нет, потому что скоро начнется классный час и вы будете составлять дневник событий недели, да и вообще тебе как-то немного нездоровится. Но мама только улыбается заплаканным лицом и шепчет: думаю, тебе все-таки лучше поехать со мной. Иначе будешь потом жалеть.

И вы едете на машине до больницы, ты не помнишь, кто за рулем, может, это такси. Больница та же, в которой родились младшие братики, но всего за год свет в приемном покое потускнел, вы попадаете туда с того же входа, поднимаетесь на другом лифте, проходите по другому коридору и попадаете в приемную с диванами поновее. Вы с мамой шагаете дальше к палате, руки у нее холодные и шершавые, такими они бывают по осени, и мама разрешает тебе двигаться по половой разметке, наступая только на желтое, потому что бывают такие дни, когда вдруг снова оказывается очень важно ухватиться за придуманные в детстве негласные ритуалы, из которых ты уже вроде бы вырос.

А дальше дверь распахивается с шуршанием, и вы в палате, коленки дрожат, там уже собралась вся шведская родня. Бабушка мелко трясется в уголке, скомкала носовой платок. Тети утешают, здоровенные, как медведи, дяди осыпаются, словно карточные домики, рыдая над мертвым дедушкой, который застыл на постели. И лишь ты один понимаешь, что все это – подделка, никакой не дедушка лежит тут на больничной койке с культей, с раззявленным ртом и пожелтевшими ногтями. Лишь ты один понимаешь, что дедушка – это всего-навсего скорлупка, не более чем брошенная кем-то бутылка из-под лимонада с потускневшей оболочкой, и никаких ужасов, которые ты себе представлял, ведь ясно же как день: дедушка давно оставил это раковое тело и теперь прохлаждается, сидя на небесах, играет там в двуручный солнечный теннис в компании старых приятелей по работе, дорожных мастеров, пьет праздничный пунш, катается на гидроцикле и посмеивается, вспоминая магазинчик вывесок. Но ты все-таки стараешься пустить слезу, перебираешь в голове жалостливые фильмы, думаешь про концовку «Инопланетянина», и у тебя получается выжать из себя капельку грусти. Но потом ты видишь пустую скорлупку из-под дедушки, а сам он, загорелый, улыбается из-под пляжного зонтика на взморье, в шлепках, обе руки здоровые, а рядом игривые девицы в бикини, и ангелы скачут по волнам на надувном банане, и целая толпа умерших кинозвезд, которые уверяют, что сегодняшний конкурс по поеданию мороженого, несомненно, будет помниться вечность, а потом дедушка взглядывает на тебя, улыбается и говорит: жду тебя тут. И ты не можешь разделить грусть, завладевшую всеми остальными, ты решаешь, что это, может быть, в крови у твоих родных и нужно быть целиком шведом, чтобы такое понимать.

Потом будет возвращение домой, к вам в квартиру, и бабушка, которая в кои-то веки не говорит никаких гадостей про папины фотографии в рамках, и мама, которая варит кофе без всяких замечаний о том, что он повышает тревожность, и оба дяди-медведя на диване в рабочих комбинезонах с огромными карманами, у обоих слезы текут ручьем, плечи сотрясаются, а ноги у них такие длинные, что колени задраны выше бедер.

И ты стараешься участвовать в происходящем, приносишь молоко, подаешь бабушке плед, но потом снова появляется дедушка, он сидит на шезлонге в майамской майке, гавайских шортах и соломенной шляпе, салютует тебе бокалом, в глазах горит огонек, он что-то произносит, ты не слышишь слов, но улыбаешься ему в ответ, когда никто не видит, в то же время помогая бабушке с термосом для кофе, подавая маминым братьям звякающие чашки и доставая упаковку печенья, которое вообще-то куплено на выходные. И вот, когда все наконец успокоились, в прихожей появляется папа. Папа входит, что-то насвистывая, в руках пакеты с покупками, он машет всем рукой, ничего не знающий папа, который именно сегодня хорошенько закупился консервами по скидочной цене у одного из котов-аристократов.

Папа бросает пакеты в прихожей, обнимает маму и целых несколько минут совсем не шутит, папа тверд как никогда, он ничего не спрашивает о наследстве и делает именно то, что делать принято. Пока не решает утешить бабушку, предложив ей баночку консервов, и не уточняет вслед за тем: And кстати… please I am sorry… but do we know please what will happen to ля бутик?[78] Мама утаскивает папу на кухню и шипит ему там: прошу тебя, раз в жизни хоть попытайся прочувствовать ситуацию!

Проходит всего несколько дней, и папа является домой с троекратным сюрпризом. Это эскизы перепланировки дедушкиного магазина вывесок, подписанный договор и подробно расписанный папой план закупок. Это папина увольнительная из «Стокгольмского транспорта» и нераспакованный подарок, который начальник заранее ему преподнес. Папин голос, пока он рассказывает о магазинчике, который превратится в студию тире ателье тире галерею, трещит радостными фейерверками. Освещение можно довести до идеала с помощью небольшого ремонта, до электрички всего пятьсот метров пешком, там еще три маленькие комнатки и кладовка, excellent![79] После этого папа меняет язык и зачитывает вслух названия из плейлиста, отпечатанного на метрошной кассете, среди них «Жиголо Йоста» Ингмара Нурдстрёма, «Лети свободно» Кикки Даниельссон, шуточная «Вали туда, где перцы зреют» в исполнении Лейфа Хультгрена, дальше папа опять переходит на другой язык, голос тоже меняется, и сообщает, что помещение требует небольшого ремонта, но мы с этим разберемся, ничего страшного, и вот, смотри, смотри, что они нам дали на работе, эти ненормальные транспортники, и папа зачитывает названия других песен: «Кассирша на кассе быстрого обслуживания», «В воздухе пахнет любовью» и «Пятничный блюз» Альфа Робертсона. Азиз в ярость пришел, когда я ему это показал, тоже, говорит, хочет уволиться, только вряд ли он…

Уволиться? переспрашивает мама.

Ну да… А как я иначе студию смогу открыть? Но этот магазинчик, любимая, он же ВСЁ меняет. Здесь я смогу устраивать собственные выставки и вообще всерьез приступить к работе, очень скоро нам валом будут валить награды за фото года, журналы телефон оборвут, а знаменитости в очередь выстроятся за своими фотопортретами.

Может, стоило сначала все обсудить? – спрашивает мама. А что тут обсуждать-то? – смеется в ответ папа, обнимает тебя, целует маму, а ты жалеешь детей, у которых обыкновенные папы, папы, у которых не осталось детских глаз, папы, которые не могут творить волшебство ни словами, ни фотоаппаратом.

Сердечнейше приветствую тебя!

Грудь мою содрогает тревога после чтения задавленного тона у твоего последнего электронного письма. Как мне ретировать тебя назад на дорогу радости? Как очистить твою память от оскорблений в злобных письмах? Юнас, ты НЕ верблюдотрах, НЕ мусульманско-негроидная мартышка, которую надо отправить домой или пристрелять. Ты в меру талантливый писатель, который благодаря мне делегирован шансом написать свою вторичную книгу.

Вот тебе две душескрепительные директивы, принтуй их себе и повесь на холодильник как напоминальную вакцину:

1. Я НИКОГДА не дам заразить меня отцовской паранойей! Никакой весь мир не пошел «на меня стеной»!

2. Меня НИКОГДА не заставят замолчать, чтобы я лишился целей и предал себя. Молчание – проигрыш. Молчание – аккомпанемент смерти. Молчание делегирует битвы тем идиотам, у которых остался язык.

Теперь про твой доставленный текст. Награждаю его цветами и зелеными листами! Отрезок интересный, а прогрессирование твоего таланта заметно и достойно аплодисментов. Комментарии увидишь в присовокупленном документе.

Чтение твоего текста уверило меня в одном: в понимании, что даже писатель может создать текст, который будет… вдали от совершенства. Впереди много работы. Это довело мое вдохновение до максимума, и сочинение продолжения истории твоего родителя пошло почти автопилотом. В первичную очередь я присовокупил перевод письма, которое твой отец писал мне в декабре 1985 года, оно вокализировало молчание, оставленное в наших с ним отношениях с того рандеву в Табарке в 1984 году. Вторичный документ презентует мое рандеву со Швецией, вашей семьей и шведским языком. Пусть эти события замкнут третичную часть нашей книги. Тебя, как и всегда, пробуждаю присовокупить какие-нибудь твои мемуары. Помни только, что не стоит поминать в текстах слишком много символов: есть крупное отличие между одноглазыми удавами и книгами. Одним на пользу растянутая толстота и длиннота, а другим – нет. Догадываешься, кому что? Если нет, то пора бы, откровенно говоря, найти себе подружку… ☺

Твой виртуозный друг

Кадир

Стокгольм, 27 декабря 1985 г.

Здоровья тебе, Кадир!

Позволь прежде всего прочего просить твоего прощения за мою письменную паузу. Прости. Многое поменяло свой вид в моей жизни со времени нашей прошлой встречи.

Семья моя, для примера, переселилась из тройки в пятерку! Моя жена родила мне еще двух сыновей в виде близнецов! Меня известили ее беременностью после моего приезда из Туниса, а при нашем тогдашнем финансовом положении новость была из очень нелегких. Мы инсценировали наш традиционно-принятый ритуал, в котором я пытался уговорить ее унизиться до упрашивания матери дать нам экономическую поддержку, на что моя жена кричала «никогда-никогда-никогда» весь вечер подряд. Во мне стала расти тянучая тревога за скорый груз пятикратного семейного кормителя.

Финансовая ситуация, однако, обновилась благодаря трагедийной гибели моего бонпапа. Моя дорогая бонмаман Рут щедро делегировала мне и помещение его магазина, и аванс нашего будущего наследства. Думаю, она сожалеет о своей начальной антипатии против меня. Теперь она выражает себя в манере «каждый должен получить шансы по справедливости, тем более в наши времена». И тут она со всех углов права, потому что климат в Швеции и правда начал видоизменяться. Это заметно по уличным атмосферам. Взглядам. Комментариям. Частота эмигрантов растет, а с ней растет подозрительность шведов. В электоральных дебатах этого года шеф партии консерваторов Ульф Адельсон выразил себя вот так: «Швед это швед, а негр это негр». Еще он сказал, что у шведов глаз, само собой, передергивается, когда дети эмигрантов на лимузинах катят из «фешенебельных апартаментов в Эстермальме» на люксовые курсы их родного языка в те времена, как шведские детишки должны себе топать пешком. Да и шведские социалисты тоже запускают своих воздушных змеев на тех же враждебных к чужакам ветрах. Иногда моя душа не спокоится. Что я тут делаю? Как мои три сына счастливо вырастут в этой стране? Как их смуглая кожа и черные волосы обретут успех в разрезе неонацистов, которые открыто маршируют на улице, а дома эмигрантов закидывают поджигательными бомбами? Моя уверенность далеко не обнадежена, но одно я знаю точно: мои сыновья НЕ должны втянуться в изгойство! Я приоритирую это в своей жизни! Мне нужно быть осторожнее, чтобы вслед за женой не замылить глаза грязной пеной политики.

Но не все в наше время дожди и колючие чащи! Во мне закоренилась прочная вера в будущее просветление! Давай же сконцентрируемся на указателях позитивности в конце 1985 года: комета Галлея не стукнется об нашу Землю! Рейган и Горбачев смогли найти время для рандеву! Все больше шведов декорируют свои пальто антирасистскими значками с рукой и надписью «Руки прочь от моего друга»! И самое главное: я завершил свои рабские годы в метро, снял мерзко чесоточный полиэстеровый жилет, и скоро у меня будет своя студия!

Сегодня мои позитивные новости экспонировались еще на две сразу. Номер один: моему старшему сыну исполнилось семь лет! Он только что закончил первые школьные полгода. Он очень прибавил в умственном развитии, и речевая способность почти пришла в норму. Кроме того, он почти уже научился контролировать свою фантазию, так что теперь только редко привлекает взгляды прохожих. Прошло уже несколько недель с тех пор, как я в последний раз застал его за разговором вслух со своими выдуманными друзьями. Оцени его художественные таланты! Какой еще обычный семилеток может рисовать рисунки такого мастерства?![80]

Мое отношение с сыном очень близкое. Я его большой кумир, и он часто ловит мой взгляд, чтобы убедиться в моем внимании к нему. Вместе мы проводим много времени, и я уже начал готовить его к витальной важности оценок. Я маркирую ему, что его оценки НИКОГДА не должны быть ниже оценок лучшего ученика. Мой сын мне кивает с серьезностью и обещает максимизировать свои старания. Жена на меня вздыхает и считает, что я закладываю в сына слишком большой груз давления на будущее.

– Он еще только в первый класс ходит! Ему всего семь лет!

Но на это я ей оппонирую вот как:

– НИКОГДА не рано вкушать знания. Такая моя философия. Особенно в Швеции, которая отрастила большую подозрительность к тем, на ком кожа не самого розового колера.

– А твои-то познания в шведском, когда ты их вкушать собираешься?

– Дорогая, неужели в твоем голосе сквознится сарказм? Мой шведский, знаешь ли, очень скоро перфекционирует.

– Это уже заняло порядочно времени.

– Время суетная штука.

Моя жена, конечно, права – процесс изучения шведского оказался для меня сложным и томительным. Хочешь знать, почему? В Швеции тебя встречают очень по-всякому в зависимости от твоего языка. Когда презентуешь им шведский с арабский прононсом, то притягиваешь к себе сердитые взгляды, демонстративные «чево?» и негативную атмосферу. А вот когда говоришь на английском или французском, тебе улыбаются и автоматически аранжируют дружелюбную близость с тобой. Таким образом, никаких странностей, что моя тяга к шведскому языку страдает пробелами в манере пустых окошек во вскрытых рождественских календарях, которые тут продают по локальной традиции. К тому же слишком долго я практиковал одну и ту же ошибку, проводя все свое время в кругу других арабских эмигрантов. Моя дружба с котами-аристократами отныне редуцируется, чтобы дать место экспонированию моих будущих шведских контактов.

Вторичное радостное событие дня добежало до меня уже вечером. Пока Пернилла усыпляла близнецов, я припарковал мое бедное тело и усталую, стучащую болью голову перед телевизором с программой «Раппорт». И там объявили, что Рефаат Эль-Сайед выбрался в Шведы года! Тот египетский человек, о котором я тебя информировал в прошлом письме, представляешь! Это подрастило мою радость до высочайших высот. Возможно все! Нужно и правда быть самому ковцом своего счастья! Прямо как Рефаат, нужно быть готовым к рискам, чтобы добраться до успеха. Дороги распахнуты для сверхупертых!

Пишу тебе теперь, чтобы презентовать одно предложение. Имеешь ли ты желание визитировать Швецию и помочь мне в ремонте моей студии? Обещаю тебе скорый возврат одолженных мной капиталов и благообразную зарплату в роли моего ассистента. Что скажешь? Можешь остаться на шесть месяцев? Или на год? В моих надеждах твое скорое согласие и наше скорое свидание. Ведь что есть радость нового свидания в сравнении с другими водопойными колонками на трассе того марафона, который мы называем жизнью? Сплошной восторг!

Аббас

Помню, как, уже читая письмо твоего отца, моя голова кивала с утвердительной твердостью. Опыт вояжа привлекал меня не меньше, чем финансовый интерес.

В январе 1986 года я покончил со своей позицией в отеле «Мажестик» и полетел на самый крайний север: в Арланду, в Стокгольм. Память мне демонстрирует детали с фотографической точностью. Запомнилось все до капли. Паспортный контроль, обосновательный таможенный контроль, рыжеволосый полицейский, который проверял мою пену для бритья и внимательного обнюхивал ее амбре (и очень серьезно приветствовал мой приезд в Швецию, а потом вернул мне мой тюбик, не подозревая, что его пристальное нюхание наградило его очень юмористичным белым кончиком носа). Замороженное ожидание автобуса, вежливое кондукторское «гуддагудда»[81], поездка через сказочный лес, елки, тени, знак «Добро пожаловать в Стокгольм». А дальше миражно пустые улицы, припаркованные автомобили под снегом, ночная темнота, хотя на часах всего пять вечера. И стук моего лба о пластиковую раму автобусного окна при виде вашей ждущей меня семьи.

Вон вы стоите! Мой древний лучший друг Аббас! С бледным анфасом, в полупальто с черным капюшоном, вельветовых джинсах и модно-колорированном шарфике. У него в руках твоя парная двойка братьев, две свернутые в одеяльца колбаски в одинаковых шапочках. Рядом с ним твоя мать: Пернилла, эта блестящая юная красотка с пляжа в Табарке. Теперь немного более рутинного вида, в немодном синем хипповском платке и в мешочно-широких джинсах. Мои руки захлопали по окну, язык издал радостные звуки, ноги вынесли меня на тротуар, руки обхватили твоего родителя в объятия, губы отпечатали поцелуи на щеках твоей матери, и голоса всех нас звучали синхронно, и арабский смешивался с французским. Как доехал? а вы как? а что нового? ой какие лапочки, ути-пути-пу, твой отец снова приветствовал меня, твоя мать вежливо улыбалась, а твой отец вдруг вскричал: А где же твой багаж? А потом бегом заспешил в автобус, чтобы успеть вытолкать мою дорожную сумку как раз когда автобус уже закрывал двери. А потом смех и стояние на тротуаре, и объятия и поцелуи, крики твоих проснувшихся братиков и светящие счастьем глаза твоего отца.

– А где же твой старший сын? – заинтересовался я.

Прежде чем твой отец успел оппонировать мне, я проследил поворот его головы и заметил тебя. Ты сидел на корточках в тени терминала и пальцы засунул глубоко между решетками стока канализации. На тебе были подогнутые джинсы и ярко-красная шапка, в носу прозрачно блестели сопли, а щеки демонстрировали протяжные полоски от слез. Я слышал, как ты будто с кем-то разговариваешь в дырку стока, и первая моя мысль, признаю тебе, была: «Ого, интересно, от кого же из субтильных родителей у него такие корпулентные гены». (Уж прости, Юнас.)

– Он немного сердит, – объяснила твоя мать на французском.

– Он немного избалован, – присовокупил твой отец на арабском.

– Что ты сказал? – переспросила твоя мать.

– Что наш сын немного устал, – ответил твой отец.

– А где машина? – поинтересовался я на французском.

– У нас нет машины, – оппонировала твоя мать. – Метро доставит нас прямо до дома.

– Машина в ремонте, – сказал твой отец на арабском.

– Что ты сказал? – переспросила твоя мать.

– Что люблю тебя, – ответил твой отец. – Добро пожаловать сюда, Кадир. Для меня великая радость видеть тебя. Сейчас мы только умирим моего сына-примадонну и можем ехать.

Мое прибытие очень быстро сменило твою меланхолию на робость. В метро по пути домой ты прилепился к ноге твоей матери и запрятал лицо в тени. По данной мне инструкции я инвестировался в набор конфеток «пец» для тебя, и этот презент обозначил меня как твоего несомненного фаворита. Всю дорогу домой в метро ты чавкал конфетками и раз за разом повторял: «Спасибо, Кадий, сукйан[82], Кадий».

Ты ведь помнишь, да? Только подумать, в семь лет у тебя так и не разработалась способность выражать важные для всех языков буквы, «р» и «ш»! И несмотря на все время, которое ты охотно тратил в мире книг, и несмотря на то, что ты легко блуждал из французского в арабский, из арабского в шведский, у тебя сохранялся этот грубый дефект речи, который все чаще раздражал твоего отца до глубокой степени. Но в целом ваши отношения были очень добрыми. По моему пониманию, ты для своего отца был папин сын, а близнецы были мамины дети.

Дальше следует сцена, которую мы назовем «Инициация жизни Кадира в Стокгольме». Вместе с твоей семьей я наслаждался всем, что зимняя стокгольмская весна могла предложить в 1986 году.

Давай на этом месте поменяем тон нашей книги и презентуем этот сегмент в музыкальном стиле попурри (а щелканье фотографического затвора твоего отца будет нам отсчитывать такт).

Стокгольм, о Стокгольм! ЩЕЛК! Покажи, как мы направляем стопы в центр города и бродим по набережным и закрытым льдом озерам. ЩЕЛК! Твой гордый отец с младшими братиками в близнецовой коляске из махровой ткани и со своим неостановочно снимающим фотоаппаратом. ЩЕЛК! Ты с плачем требуешь мороженое, хотя вокруг холод, а твоя мать пытается показывать нам исторические аттракции. Она методично игнорирует церкви и замки и рассказывает мне вместо них про войну за вязы[83]. ЩЕЛК! И про захват домов в квартале Мулльваден[84]. ЩЕЛК! А вот на той улице полиция один раз атаковала приятеля ее брата с кусачими собаками. ЩЕЛК! ЩЕЛК! И я бреду с ней рядом, взгляд голоден в поисках эротичных шведок, а зубы ноют после сюрпризно ледяного яблока, съеденного на холоде.

Покажи наши совместные выходные, когда мы визитировали фестивали хиппи на Лонгхольмене. Все друзья твоей матери, нежноулыбчивые шведочки с индейской тесьмой в волосах и браслетами из колокольчиков на руках, зазимованные хиппи в белых овцовых жилетах и с затертыми трубками. ЩЕЛК! Мы сидим на мохнатых пледах, с удовольствием пьем жгущий кофе из термоса, ностальгируем по гуманизму семидесятых и слушаем протестующие песни, которые поют мужики с гитарами. ЩЕЛК! Мы едим фасолевые похлебки, которые продают там, чтобы покормить голодающих детей Африки. ЩЕЛК! Я понимаю, что мой куртуазный статус в Швеции сильно отличен от того, что был у меня в Табарке, когда на комплимент по поводу цветка в волосах одной из девушек получаю от нее громкую оплеушину. ХЛОП! ЩЕЛК!

Как-то в субботу я инвестирую в сиреневый костюм с импозантными плечиками и двубортной застежкой. ЩЕЛК! Однажды в воскресенье мы добираемся по гравиевым дорожкам на остров Шеппсхольмен в Музей современного искусства. ЩЕЛК! Твой отец все время щелкает фотоаппаратом, а ты в ярком оранжевом комбинезоне собрал себе листья и хочешь устроить войнушку со мной, твоим «самым хойосим дядей Кадийом». ЩЕЛК!

В музее мы инспектируем гигантскую и суперпопулярную ретроспективную экспозицию известного шведского фотографа Кристера Стрёмхольма. Тут напиши:

«Согласно моему отцу, фотографии Стрёмхольма ординарные и непритягательные. И все же, возможно, как раз этот визит даст влиятельный толчок многому в его будущем. Почему? Читай дальше и обретешь знание!!!»

(Это такая штука, называется затравка, нужна, чтобы накормить интерес нашего читателя.)

Теперь приглушим наше попурри и нормируем форму изложения.

Время шло к вечеру, и мы расположили наши тела в кафе на центральном стокгольмском вокзале. Твоя мать осталась дома с близнецами, но ты делил с нами общество, лакомился десертами и играл на полу под нашим столиком. Твой родитель игнорировал твои звуки, пил свой кофе и соучаствовал в моих сигаретах.

– Ты разве не прикончил эту привычку? – спросил я у него.

– В общих чертах, – оппонировал он и одолжил мою зажигалку.

Из сумки он достал и презентовал педантичные калькуляции бюджета и разные бланки, чертежи помещения, брошюры фотофирм и эскизы с альтернативами названия студии. Похоже, твой отец провел в конспиративных приготовлениях многие месяцы времени.

Еще задолго до смерти твоего дедушки он телефонировал многочисленным банкам, имея амбицию получить финансовую поддержку. Год за годом он соискал гранты на работу, поездки и проекты от Шведского художественного союза, но в ответ ему делегировали отказы. Бессчетно было тех организаций, которые отказали ему в просьбе ассистировать его попыткам начать карьерный рост.

– Слишком проблематично заслужить себе доверие, если ты иностранно рожденный в этой стране, – сказал твой отец, глядя на пачку своих бумаг. – Да и получить себе заведение под студию, чтобы оно вдруг не оказывалось сдано кому-то другому, как только они слышат мой иностранный акцент. Но теперь это все позади нас.

Кажется, никакие прошлые события не могли вызвать у твоего отца разочарование. Вместо этого он экспонировал передо мной контракт на магазин твоего дедушки, в котором арендователь рукой приписал отдельный пункт, что нам НЕЛЬЗЯ открывать ни пиццерию, ни мечеть, ни кафе, ни какую другую деятельность с потенциалом притянуть туда «нежелательную клиентуру».

– Кадир, моя радость иметь тебя здесь велика и безгранична. Ничто не в силах конкурировать с двумя соучаствующими друзьями. И человеку не добраться до успеха, если он работает на кого-то другого. Кстати, сообщал ли я тебе о Рефаате. Это тот фантастичный человек, который…

Я оборвал его вздохом.

– Хмм… Позволь подумать. Не чаще, чем каждый раз в наших телефонных дискуссиях про детали моего визита.

Твой отец не заметил мой иронический тон.

– Рефаат! Один из богатейших людей Швеции! Он начинал, имея две пустые руки! Теперь у него близкие отношения с патроном «Вольво» Гюлленхаммаром! И при своих миллионах Рефаат все так же живет в своей обычной квартире, построенной по программе господдержки доступного жилья. Прямо как… знаешь кто?

– Ну… ты?

– Именно! Я и Рефаат! Мы одно и то же самое! Он первый араб, который смог обрести успех в этой продолговато вытянутой стране. А знаешь, что случилось несколько недель назад?

– Нет.

– Рефаату делегировали самый почетный знак отличия!

– Нобелевскую премию?

– Нет.

– Позицию шведского премьер-министра?

– Нет.

– Позицию патрона Икеи?

– Нет!

– Позицию солиста Аббы?

– Шутки со мной шутишь?

И вот тогда, в ту самую секунду, я наконец узнал твоего родителя в его юных годах. Твоего отца, который аффектировал свой гнев на грека-фотографа. Того самого твоего отца, который никогда не играл в фальшивые игры, который раздувал жар жизни и ни за что не поддался бы в мыслях на то, чтобы оставить свои пожизненные артистичные мечты и фотографировать ради капиталов. Глаза у него сверкали, волосы над глазами содрогались, скулы ходили туда-сюда.

– Отвечай, Кадир. Шутки со мной шутишь?!

Ты оторвался от игр и перископом выставил голову из-под стола.

– Нет-нет. Прими мое прощение. Что же делегировали Рефаату?

Твой отец медленно перевернул злобу на лице в улыбку.

– Шведа года!!! Признай, ведь это сиятельный успех! Египтянин – швед года! Бразильская немка – королева! Эта страна вгоняет меня в шок.

Я декорировал лицо удивлением и восхвалил удачу Рефаата. Твой отец довольно заскрипел спинкой того, что мы условно назовем стулом.

– Нууу… Удача-то удача. Но тут совсем не про удачу. Эта страна предлагает все потенциальные возможности. Для тех, кто не выбирает себе дорогу лени, в Швеции открыта тысяча дорог, просто выбирай! Вместе мы с тобой проведем время за ремонтом студии.

– А какого размера будет моя финансовая награда? К тем финансам, которые я тебе одолжил?

– Хм… По тунисской мерке она будет космически грандиозной. Гораздо объемнее твоего заработка в отеле «Мажестик».

– А какого размера она будет по шведской мерке?

– Она… Это будет, что шведы называют «лагом», в меру. Не слишком много, не слишком мало. Как раз лагом. Ну как тебе?

– Окей. Давай же дадим друг другу причастные моменту обещания и помолимся о скором успехе твоей студии. Мое расстройство будет велико, если меня ждет возвращение без обещанных тобой капиталов.

– Наш успех уже можно назвать фактом. Но хочу напомнить тебе об одной вещи: я НИКОГДА не отступлюсь от моих художественных амбиций. С этой студией я освобожу себе руки, чтобы обеспечивать семью финансами и параллельно с этим максимизировать мои творческие потенциалы. Понял?

– Да. А зачем ты мне это так подробно детализируешь?

Твой отец ничего мне не ответил. Его внимание прервалось несколькими арабами, которые разместили свои тела за соседним к нам столиком. Твой родитель отрывочно им кивнул. Когда они поднялись и отправились к прилавку за кофе, твой отец повернулся ко мне и вокально вздохнул, качая головой.

– Посмотри на них, Кадир. Я называю их коты-аристократы… Взгляни вон на того… Мустафа. Настоящий бездельник. Не купил себе никакого кофе! Просто взял чашку и заплатил как за добавку! Вот такие-то и порочат репутации всем остальным арабам. Они никогда не добьются ничего путного в Швеции. НИКОГДА! Зато у меня к этому есть первосортные шансы.

– Это как?

– Благодаря моей жене я сумел так перевоплотить мой менталитет, что теперь стал совсем почти ментальным шведом. Сотни шведских правил стали моей жизненной рутиной.

– Это какие же?

– Ох, все и не вспомнить. Но давай я попробую. На эскалаторе я встаю с правой стороны. Чищу зубы по утрам и вечерам. Снимаю ботинки перед входом в квартиру. Застегиваюсь ремнем в машине, даже когда сижу сзади. Скоро начну понимать логику того, зачем они тут изолируют родственников-пенсионеров в специальных домах для престарелых.

– А еще?

– Я выражаю троекратное спасибо, когда покупаю газету. Никогда не торгуюсь в магазинах. Могу целые часы подряд обсуждать погоду и направление ветра с педантством метеоролога. Каждый раз, когда собираюсь поздороваться с соседями, я замолкаю сам себя с мыслью, что «Шведский тигр промолчит»[85].

– А еще?

– За ужинами в ресторане я пунктуально слежу, чтобы женщина сама платила свою часть счета. В те редкие разы, когда напиваюсь алкоголем, стараюсь не останавливаться, пока не потеряю пульс и сознание. Я никогда не выражаю гнев, если какой-нибудь пьяный швед в метро случайно меня оскорбляет.

– Как это «случайно оскорбляет»?

Твой отец откашлял себе горло.

– Такое случается очень редко.

– А как же они выражают свои оскорбления?

– В случаях большого исключения кто-то иногда шипит мне что-то вроде «черномазый». Или «чурка хренов».

После этого он прислонил пустую чашку к губам и притворился, что пьет кофе.

– Приношу тебе мои поздравления, – сказал я, не давая иронии слишком сильно просвечивать в словах.

– Но! Есть и некоторые другие витально важные отличия, которые отделяют меня от котов-аристократов, – продолжил твой отец с новым приступом надежды. – Я никогда не соглашусь с тем, чтобы жить на пособие! Эта ленивая амбиция, которая раскрашивает жизни многих эмигрантов, никогда не заразит мое существование! Моя студия даст мне средства для жизни и финансовую надежность на будущее. Давай же обсудим название!

Твой отец презентовал мне свои эскизы, чмокая губами от удовольствия. И глядя на названия, спорящие между собой за победный титул, я обнаружил у себя в груди минорные эмоции. Откуда они взялись? Может быть, от осознания, что каким-то вещам удалось видоизменить твоего отца. Появились какие-то индикаторы его модифицированного менталитета, может, они были в его презрительной манере к соотечественникам, а может, в его сиятельной улыбке при находке на полу кафе пятикроновой монеты. Может, это был шепот о том, что твой отец, несмотря на собственные свои гарантии, едва сможет комбинировать вместе свои артистические амбиции с финансовым процветанием? Уверенность моя потеряла опору.

На следующий день мы начали ремонт в помещении твоего отца. Понемногу мы видоизменяли его из заброшенного магазинчика вывесок в южном пригороде Стокгольма в профессиональную фотостудию с присовокупленным к ней вернисажным залом. Хотя и все в том же южном пригороде Стокгольма.

Мы вычистили заполненный с педантичным старанием чулан, где твой дед хранил, кажется, понемногу всего подряд в состоянии инфернально-историчного хаоса. Этот Йоста, похоже, был настоящий коллекционер. У него на складе нашлись не только старинные вывески, которые мы легко продали одному гурману. Кроме того, там отыскалась еще вся коллекция пинг-понговых ракеток этого Йосты (18 штук), водонапорные башни для старинных игрушечных железных дорог (7 штук), утильные холодильники (5 штук), молочно-белые шлемы пожарников (4 штуки), аквариумы (3 штуки), костыли (3,5 штуки), старые карты мира (два десятка рулонов). Там была коллекция крышек от старинного шведского слабоалкогольного пива, которое они называют «свагдрика» (3 мешка!), а еще не слишком обширная коллекция чучел скорпионов (1 штука). У твоего дедушки, видимо, были сложные отношения с уборкой и выбрасыванием ненужных вещей… К большому счастью, мы с твоим отцом не страдали его ностальгической собирательностью.

Очистив комнаты, мы сняли полки и заполнили дырки в стенах застывающей мазью. Застарелый желтый колер стен мы маскировали, спрятав его под нейтрально белым. Среди анонсов подержанных вещей мы инвестировали в полномасштабную фотолабораторию со всеми растворами и фотоувеличителем. Мы обрели себе лампы и мебель из Икеи, удлинители, ткани для драпировок, отражатели, а еще гору разного реквизита (пластмассовые фрукты, канделябры, юмористичные королевские короны). Мраморные подоконники, декорированные круглыми пятнами, мы спрятали под горшки с растениями, а окна в паутине трещин камуфлировали гардинами в цветочках, делегированными нам твоей бабушкой.

На лестнице, ведущей во двор, мы наклеили афиши из туалетной студии твоего родителя. Там был замученный солдат Капы в день высадки, трясущийся натужно-потный Луи Армстронг Аведона, матрос Эйзенштадта, который празднует мир поцелуем с незнакомкой, и классический портрет Эйнштейна, сделанный Юсуфом Каршем. Главная комната стала комбинированным ателье и вернисажным залом нашей студии. Внутреннее помещение видоизменилось в черную темную комнату с изолирующими свет порогами, бечевками под потолком, специально покрашенными ванночками для растворов, прищепками и с главной точкой над всем этим «и» – лампочкой оранжевого света.

Из-за того, что твоя мать с регулярным постоянством сообщала о тесноте вашей квартиры, мне было предложено проживание в конце студии в отдельном чулане. Там я обосновал свой дом с матрасом и многими другими вещами: упаковками с фотопленкой, банками с проявителем, кюветами для фиксатора, а также картонной коробкой, в которой твой отец секретно хранил бутылки виски (твоя мать жестко критиковала любое рутинное дегустирование алкоголя). В качестве положительной стимуляции твой отец делегировал мне четырнадцатидюймовый черно-белый телевизор. Вскоре я мог смотреть на эту комнату как на временный дом, а не как на безвоздушную тесную безоконную пещеру.

Ты уже в нетерпении ожидаешь своего возврата в нашу историю? Спокойствие. Пришла пора. В последующие месяцы случились два экстерьерных события, которые сильно повлияли на будущее твоего отца: номер один случился, когда Бьёрн Гиллберг опубликовал статью о том, что докторский диплом Рефаата эль-Сайеда был не совсем полным. Рефаат явно не был доктором химии, каким он себя именовал. И что в итоге? Шведские журналисты атаковали Рефаата, сплющили ему репутацию, и его карьера пала вместе с курсом акций «Ферменты». Отношения его компании с «Вольво» разорвались, Рефаат подал в отставку, его обвинили, уничтожили и стерли в порошок. Твой отец читал заголовки в газетах с возрастающим ужасом, мотал головой и бормотал:

– Не может такого быть, это неправда, они не могут с ним так, не могут.

Но они еще как могли. Помнишь?

Конечно, ты помнишь: папа сидит на кухне, зеленые обои, большая черная трещина на столешнице, в которой превосходно умещаются мелочи типа рисовых зернышек и крохотных плеймобилевских пистолетиков. Папины ноги в дырявых носках, папин низкий голос, это, наверное, первое сохранившееся воспоминание о Кадире, потому что у папы в гостях друг, и ты поначалу думаешь, что это кто-то из котов-аристократов, но потом понимаешь, что это папин старинный приятель из Джендубы, на нем джинсы с вытертыми до лоска коленями и скрипучий кожаный жилет. Он подарил тебе упаковку конфеток «пец» и ласково ущипнул за щеку, и ты помнишь его голос, он утешает папу, говоря ему: Иншалла лебес[86], Рефаат это переживет, Рефаат все умеет пережить. И папа отвечает: Конечно, умеет, но зачем они так, он же миллиард им дал, миллиард! А потом усталые мамины ноги в тапках, шаркая, ковыляют из спальни и просят помочь развесить на просушку тканевые подгузники, на что папа отвечает, что у него сейчас голова другим занята.

И, как люди обычно любят говорить, трагедия всегда приходит с аккомпанементом. Наш ремонт студии подходил к финишу, когда пули из анонимного пистолета продырявили грудь славного премьер-министра Улофа Пальме. Швеция пала в национальный траур, и твоей растерзанной матери понадобилось несколько дней, чтобы к ней вернулась хотя бы тень радости. Этот день наверняка не вытерся даже из твоей мимолетной памяти, ведь так?

Конечно, ты помнишь и это, но воспоминание такое странное, ведь это максимально возможное приближение к коллективному опыту переживания, потому что в ту субботу ты делаешь то же, что все вокруг тебя. Ты выбираешься из кровати и, хотя ты уже почти взрослый, берешь под мышку мягкого плюшевого тюлененка по имени Снурре, мама с папой спят, ты пробираешься к телевизору, встаешь на цыпочки, чтобы нажать на кнопку и посмотреть, во сколько сегодня в программе «Доброе утро, Швеция» покажут мультики. Но вместо программы выпуска экран показывает размытую фотографию, огороженный полицейскими участок и надпись, ты легко можешь ее прочитать по слогам, но выговорить такое все еще сложно, язык начинает заплетаться. Там написано, что передача «Доброе утро, Швеция» отменена из-за… ты снова и снова перечитываешь эти строки, чтобы случайно не ошибиться… пйемьей-министйа Улофа Пальме застйелили! Ты изо всех сил кричишь в сторону спальни, и мама что-то ворчит в ответ, а ты снова кричишь, что Пальме застрелили, и ты так рад, так доволен собой, потому что это ведь ты первый узнал новости, ты улыбаешься, глядя на мамино смятение, и уже собираешься повторить все снова, как вдруг мамин стон пронзает квартиру насквозь, младшие братья просыпаются и начинают орать, папа просыпается и начинает орать, все превращается в хаос и в центре этого хаоса – ты, осознавший наконец свои слова, ты пытаешься утешить маму, давая Снурре потереться носиком об ее щеки и стереть текущие слезы. Ты забираешься на диван, хватаешь фотографию Пальме в рамочке, мама прижимает ее к груди и раскачивается взад-вперед, а папа утешает ее, и ты утешаешь, а младшие братики все орут и орут.

У студии твоего отца так и не было имени. Но я детально помню один весенний вечер, когда мозг твоего родителя вдруг осветило идеей. Вот как все случилось: Пальме не было уже несколько недель, а твоя мама собрала обратно свои невеликие силы. Визит твоего отца в ваш переполненный подвал презентовал ему монструозную гору фотографий, которые он теперь хотел презентовать в витрине студии. И вот мы сидим на отдыхе в запахах намазанных красок со стонущими плечами и усталыми спинами. Я чищу ногти начисто от колера, а твой отец листает свою гигантскую коллекцию снимков. Он увяз в лентах негативов и фотографиях, с лупой у глаз инспектируя сотни снимков. А потом говорит:

– Аведон совершенно прав в своем цитировании. У фотографий есть реальность, которую не имеют люди. Я знаю людей именно через мои фотографии.

Я никогда не знал, как мне оппонировать на такие цитаты. Поэтому остался в молчании за полировкой ногтей. Твой отец же продолжил:

– Весь вопрос, какое имя студии будет влечь к себе клиентуру шведов. Я про то… Я никогда не поступлюсь своим талантом. Название у моей студии должно быть надежное и при этом приглядное… Оно должно вызывать курьезность, но быть знакомым…

Альтернатив имелось великое множество штук. Они блуждали между вариантами вроде «Ателье Перниллы Кемири» (как реверанс в сторону твоей матери, которая называла студию рискованным предприятием), «АО Студия Кемири» (профессиональная аура), «Художественный фотосалон Кемири» (артистический флер), «Земляничная поляна Кемири» (бергманианско-гурмански), «Ателье Пальме» (в честь Пальме) или «Очень дешевые снимки для всей семьи!» (как приманка для скупердяйных пенсионеров из соседних домов престарелых).

Твой отец вдруг подскочил, выставив к небу фотографию примерно как потный работник с Уолл-стрит.

– Придумал!

Мотивом той фотографии была деликатно-красивая женщина с черными волосами, бразильянка и немка от рождения, в желтой юбке с синим поясом и вышитыми цветами… На фото стояла она самая, королева Сильвия, твой отец сфотографировал ее на декорированной флагами сцене в парке Скансен в весну 1983 года. Стильный король Карл Густав с буклированными кудрями виднелся, размытый на фоне. Рука Сильвии навечно застыла в боковом махании, улыбка вежливо замерзла на лице, а оба глаза наполовину закрылись, выставив белые зрачки, как у демона.

– Ну конечно! – кричал твой отец. – «Студия Сильвия»! Вот как должно называться ателье. «Студия Сильвия, художественное фотоателье Кемири».

В тот же вечер твой отец построил планы, как мы пригласим шведскую королеву на церемонию открытия студии. Со свежим кофе, вином, цветными воздушными шарами и трескучими фейерверками, журналисты и журнальные критики будут брать интервью у удачливого человека из Туниса, который бросил работу в «Стокгольмском транспорте» и открыл приватное фотографическое ателье.

– «Важные гости фотографа»… Такие будут заголовки! «Фотовизит королевы!» «Новый придворный фотограф королевы». Вот увидят эти идиоты несчастные… (Моя уверенность не до конца уверена, про кого говорил твой отец: про семью твой матери, про отказавших ему галеристов, про его бывшего босса в метро или про арендователя помещения [видимо, про всех вместе]).

Насколько твоя мать обожала твоего отца, настолько она антипатировала названию студии.

– Ты же это несерьезно?! – вскричала она при своем премьерном визитировании почти отремонтированной студии.

– А почему бы не да?

– Бррр… «Студия Сильвия»? Звучит почти как порнография. Да и вообще меня от Сильвии трясет… У нее вид вампирши… Наша дражайшая наци-королева! И фотография эта мещанская, такая антинародная, некоммунистическая и империалистская! Пожалуйста, убери ты ее в мусорное ведро, а не в витрину!

Но твой отец указал ей на ошибочные рассуждения.

– Это делегирует студии высокий класс! – гордо сообщил он и демонстрировал золоченую рамку, которую он обрел для фотографии Сильвии. – К тому же это привлечет клиентов. И старых, и малых. В этом мое неколебимое убеждение.

Твоя мать посмотрела на твоего отца и, как ни старалась, не могла сохранить серьезный анфас. Она придвинула свой корпус близко к нему, скрючила спину и потерлась губами об его шею.

– Как же ты меня утомляешь, – пробормотала она по-французски, но тонировала свои слова теплом, и эффект от них был прямо диагонален их значению. Тут, как я помню, мы с тобой копировали друг друга. Наши щеки покрасились красным цветом от их стартовавшей череды поцелуев, и мы с тобой укрылись во дворе до конца опасного положения.

Протесты твоей матери по поводу названия ателье были ретардированы и не слишком-то мотивированы. «Студия Сильвия» стала тем именем, которое мы написали на деревянной табличке, чтобы она издавала свои скрежеты над входной дверью. Под этим именем наклоненными буквами стояло «Художественное ателье Кемири». Ниже твой родитель декорировал вывеску горными силуэтами.

Перед торжественным открытием твой отец при ассистенции твоей улыбающейся матери сформулировал грациозное письмо на самой элегантной бумаге. Оно адресовалось в королевский дворец. Твой отец возносил хвалу уму королевы Сильвии, ее мудрости и красоте, чествовал ее выбор новой родины, а также приглашал персону ее сиятельного величества визитировать церемонию официального открытия, которую будут аранжировать в ее честь.

«Студия Сильвия» открыла свои двери в апреле 1986 года. Это была феерическая суббота. Стены входного фойе экспонировали лучшее из фотографической коллекции твоего отца о Швеции. Там висела серия очень крупных планов замороженной блевоты «на утро после праздника». Там висели снимки сухих черенков листьев и сугробы пустых пивных банок. Там висело множество снимков опрятных костюмированных шведов, которые стоят на солнечном углу улицы с одинаковой блаженственной экспрессией на лице. Там была черно-белая размытая фотография «Вольво амазона», который врезался в мягко погнутый уличный указатель на Санкт Эриксплан. Там висели три колорированных снимка строительных уровней и масштабно максимированный портрет Сильвии. В самом углу была и фотография с его оригинально любимым сюжетом: заржавленным велосипедом под горой снега с проколотыми шинами, замороженным рулем и педалями в ледяных сосульках.

Наши приготовления были скрупулезны. Всем шведским газетам мы разослали пригласительные открытки на вернисаж, а соседей информировали листовками. Шведские издательские дома тоже были приглашены, потому что твой отец хотел инспирировать их на создание книги о шведах, равной форматом книге Роберта Франка об американцах. В журнале «Актуэль фотографи» под рубрикой «Анонсы» любой, кому интересна фотография, мог открыть вторую с конца страницу и прочитать: «Фотограф Аббас Кемири представляет “В кадре Швеция: Снимки, которые должны были победить” в Студии Сильвия в Стокгольме». Объявление лоцировалось между анонсами о юбилейной выставке к семидесятипятилетию городка Арвика и выставке учеников гимназии Свена Винквиста в гётеборгском фотоклубе.

Твой отец встречал гостей вином и кофе в пластиковых стаканчиках. Шарики декорировали собой люминесцентные лампы, в мисках лежала соленая соломка, ваша семья присутствовала в полном составе, даже твоя бабушка, которая приветствовала меня с вежливостью, позволила мне соучаствовать в ее сигаретах и оставила самое добродушевное впечатление. Скоро зал наполнился вокальным смехом и клубящимся сигаретным дымом, цветами и криками «ура!», поздравлениями и объятиями. Чтобы дать себя всего гостям, Аббас делегировал мне компактный фотоаппарат и комически назвал меня «придворным фотографом фотографа». Я старательно форсировал себя фотографировать всех присутствующих гостей. В одном углу – политические друзья твоей матери. Они легко узнавались по очкам в монструозных оправах, нагрудным значкам с протестами против ядерного оружия и бежевым плащам. Они размахивали поясами плащей и вели жаркое дискутирование про политику, почесывая при этом свои усы (и мужчины, и женщины). Ближе ко входу – тетушки-пенсионерки из соседнего дома престарелых, которых привлек бесплатный кофе. Они пили его быстрыми птичьими глоточками, прижимали к животам свои ридикюли и экспонировали демонстративно сжатые полоской губы. На полу припарковали свои тела друзья-хиппи, мужчины в мягких сандалиях с носками, женщины в пончо, они менялись друг с другом ласковыми свежесочиненными прозвищами вроде «Заряночки» и «Объективчика». В другом углу обосновали свои тела коты-аристократы, усевшись вокруг стола и повернув спины к остальным гостям: старый бывший боксер Набиль, Мансур с прямоугольным портфелем и Мустафа со станиолевым пакетом, содержание которого твой отец дирижировал курить на улице (после того, как ему самому дали немного затянуться).

Азиз отвечал за музыку, очень скоро ее громкость левитировала, и праздник стал фактом реальности. Совсем как предсказывал твой родитель, шведам нужен большой объем алкоголя, чтобы они вылезли из своего вежливого кокона и атаковали танцплощадку. Но появившись там, они принесли с собой тремор и психопатизмы, которые скорее всего можно назвать эпилепсией. Хиппи делали руками круговые движения и раскачивали головами, как маятниками. Любители политики сначала неохотно притоптывали, а потом фанатически топтали пол, пока пот не побежал по их антиимпериалистическим бородам. Даже коты-аристократы с энтузиазмом защелкали пальцами, когда Азиз пригласил танцевать твою бабушку. Сначала Рут репетировала отказ, но потом вдруг согласилась, и общие аплодисменты аккомпанировали инструкциям Азиза, учившего бабушку типичным танцам восьмидесятых: пируэт, хлопки ладошами, червяк (соедините-руки-вместе-и-сделайте-ими-волну), мим (как-будто-входите-в-невидимую-стену-и-отводите-ее-в-сторону), трясучка руками (трясите-руками-над-плечами-как-будто-у-вас-игральные-кости), а также глобально знаменитый «Майкл Джексон – филин» (очень-быстро-дергаете-головой-вбок).

Кто же там еще был? Я инспектирую мою память. Райно, разумеется, неотрывно привязанный к бару и чокающийся сам с собой. Два брата-чилийца, которых приняли в Швецию после путча, они проектировали театральное объединение где-то на зеленой линии метро (к сожалению, не помню ни их имен, ни названия станции). И еще она, красивая подруга твоей матери, которая училась в Каире и пыталась сообщаться со мной по поводу «иронической сатиры со шведским автопортретом» в фотографиях твоего отца. В то время, когда я пытался сообщаться с ней… про другие, гораздо более эротические предметы.

На большинстве от числа фотографий той субботы, которые есть у меня, сохранился невротический образ твоего родителя. Сначала утром: в отпаренном мятного колера костюме и узорчатом галстуке, он поправляет на нем булавку и зачесывает намоченные водой волосы перед зеркалом в прихожей. Потом с радостной улыбкой в компании тебя, костюмированного в белую рубашку и комбинезон. Потом обхватив рукой свою красивую жену в платье с золотыми деталями и в коралловом ожерелье. Потом обнявшего кого-то в благодарность за букет. Потом с задранным вверх большим пальцем перед фотографией Сильвии. Потом со спины в коридоре, когда он марширует в сторону кладовки. Потом более поздний снимок, твой отец снова в зале, большинство гостей ушли, танцплощадка пустая, несколько шариков лежат на полу, испустив воздух, щеки у твоего отца красные, запах немного видоизменился, наполнился уверенностью от определенных напитков, он не замечает недобрые взгляды своей жены на заднем плане. Потом последнее фото, где он, грудь колесом, провожает последних гостей (Азиз и Райно поддерживают друг друга, сформировав телами букву А). Улыбка твоего отца тут зажата, как кислородная маска у пилота истребителя, а хаотические движения руками смазаны в неясные серые облака, его голос анонсирует обещания, что мы все получим семейные фотосъемки по сниженной цене. Открытие имело полнейший успех. Ведь так? А кто же не пришел?

Журналисты.

Книгоиздатели.

Журнальные критики.

Королева.

Самые важные персоны сиятельно блистали своим отсутствием.

Дальше следует часть, которую мы можем назвать «”Студия Сильвия” в ожидании успеха». Мы терпеливо ждем внимания от журналистов. Мы просматриваем газеты в надежде на хвалебные рецензии, мы корреспондируем еще серию приглашений критикам. Результат? Монументальное молчание.

Через три недели после церемонии открытия твой отец получил письмо из королевского дворца. На конверте имелась официальная печать короля, и королева текстом, отпечатанным на машинке, «благодарила за поздравления». Твой отец разместил письмо под стекло в рамку и поставил в витрину, справа от фотографии, которая инспирировала его на название ателье.

Мои официальные задания в «Студии Сильвия» видоизменились очень быстро. Из фотоассистента и гримера в кофевара, игрока в нарды и главного ожидателя.

Твой отец пытался параллельно колдовать с новой художественной выставкой, но ему сложно было найти себе вдохновение. Он отмечал, что время сильно лимитировано, что он инвестировал наследство отца своей жены в ненадежную фотографическую студию. Будущее вдруг стало казаться ему ненадежно скользким, как водяная горка.

Летом 1986 года родители аннулировали твое место в летнем лагере ради экономии капиталов. Вместо этого ты проводил время в студии в нашем обществе. Помнишь те летние дни? Помнишь, как твои детские ручки помогали нам раздавать листовки в недавно построенном торговом центре, где половина магазинов все еще оставалась пустой? Помнишь, как мы тайком запускали тебя в дом пенсионеров, чтобы ты привесил листовку на доске анонсов? Ты трудился с большой эффективностью при своем детском возрасте. И хотя твой отец не вокализировал этого в твоем присутствии, он тобой очень гордился. Очень-очень гордился.

Помнишь наши совместно съеденные ланчи? Как мы ассистировали твоему отцу, когда он разбирал на части свой фотоаппарат? Как начинали экспрессировать грубые арабские ругательства вслед посетителям, которые входили в студию, встречались с приветственными криками твоего отца и по какой-то нелепой причине ретировались обратно за дверь с недовольным анфасом? А помнишь, как ты всегда имитировал твоего отца, когда он нервно барабанил пальцами по извечно молчащему телефону, ты барабанил своими пальчиками тот же ритм, и твой отец опоминался, замалчивал барабанную дробь и рассматривал тебя, детскую копию его самого, те же подозрительные фантазии, те же речевые проблемы. Он с любовью похлопывал тебя по щеке. Но телефон оставался в молчаливом отдыхе.

И ты помнишь тишину, тиканье кухонных часов, взгляд Сильвии с увеличенного фотопортрета, письмо в рамке и папу, который барабанит пальцами, солнце, которое переходит из одной части двора в другую и светит сквозь гардины, папиных приятелей, которые пьют кофе, дымят сигаретками и играют в нарды, шутят про подложные кубики, а иногда ненадолго занимают туалет, и Кадира, который хочет поменять прокладку у капающего крана, того крана, который уже несколько недель досаждает папе, но который папа теперь хочет оставить как есть.

Финансовый успех «Студии Сильвия» ждал своего часа, как заноза на деревянных качелях. Твой отец сказал:

– Не переживай, Кадир. Это премьерная фаза. Шведы имеют определенную долю стартовой настороженности, особенно к нам, шведам нешведского экстерьера. Но скоро, в любой момент, наше предприятие наберет разгон. Дай несколько недель, и они осознают мой художественный талант. Скоро сюда встанет очередь с гостевым списком, чтобы получить шанс воспользоваться моими фотографическими услугами.

– А что будем делать до тех пор?

– Подождем.

И ты помнишь ожидание, и никем не остановленное капанье крана, и Кадира, который предлагает затянуть его: это же просто, всего пара минут работы, но папа не хочет, папа не дает починить кран: хочу, чтобы капала вода! – вдруг вскрикивает он как-то чересчур громко, и ты помнишь именно это, хотя сам не понимаешь, почему.

Лето 1986-го, студия пустует, клиентов нет, ты проводишь дни в соседских дворах, исследуешь торговый центр, треплешься с алкашами и заводишь дружбу с работником химчистки. И где-то в середине лета ты видишь Мелинду. При первой встрече вы просто рассматриваете друг друга издалека, на второй раз Мелинда показывает тебе свой самодельный пояс с Супер Марио, на третий вы с ней играете в индийского укротителя тигров с ужасно длинным хлыстом и специальными усыпляющими таблетками. И кто-то наверняка рассердился на вас из-за этой вашей игры? Ты этого не помнишь. Но ты помнишь, что Мелинда очень скоро станет твоим первым настоящим закадычным другом, потому что она – совсем как ты. Мелинда понимает, что фантазировать весело, даже если уже учишься в школе, у Мелинды тоже куча выдуманных друзей, которые есть на самом деле, просто обыкновенные взрослые не всегда могут их видеть. Мелинда тоже считает, что играть в супербратьев Марио можно, даже если у тебя нет этой новой телеприставки под названием «Нинтендо», и твоя подруга ужасно злится на тебя, когда однажды ты предлагаешь ей побыть не Марио, а принцессой, которую нужно спасти.

И мы ждали. Запасшись долготерпимыми амбициями, мы позволили часам тикать в предверовании клиентского штурма. Дабы занять время, мы с твоим отцом начали чередовать партии в нарды с ностальгическими дискутированиями. Пока ты заводил дружбу с соседскими детишками, твой отец разделял со мной свои воспоминания об отце и о потерянности, которую он чувствовал из-за своей брошенности. Я помню еще, с какой поэтичностью он примерял на себя тоску по отцу, хотя у него не имелось никакого собственного знания о его персоне.

– Не странно ли это, Кадир? Что моя душа всегда носит в себе эту дыру. С тех времен, как я стал отцом, мне стало только хуже. Я думал, что последствия будут диагонально противоположные. Откуда быть дыре, если я даже не имею знания о том, чего мне не хватает? Как пустота может болеть? И как вылечить боль, выросшую из пустоты?

– Не знаю. Ты пробовал сообщить свои мысли жене?

– Не получается. Не могу. Не знаю, почему. Она все еще думает, что Шарифа и Файсал – мои натуральные родители. И она ничего не знает об одолженных тобой капиталах…

Его прервал твой штурмовой приход. Ты с потным лбом, голым торсом и длинным хлыстом из веревки просвистел вниз по лестнице и спрятался сзади твоего отца. Через секунду дверь открылась патроном соседнего с нами цветочного магазинчика. Он злобно искал «турков, которые охотились на кошку его бабушки с дротиками от дартс». Твой отец с эффективностью укрыл твое тело своим корпусом и отметил, что тех, кто сравнивает его сына с турком, может визитировать его мускулезный кулак, усвоил? Цветочный патрон промямлил: «куда катится наш квартал!». Он вышел из студии, а ты выполз с улыбкой из своего укрытия.

– На чем мы остановились? – примиряюще спросил я. Но твой отец не хотел продолжать. Он сигналировал в твоем направлении и дал мне понять, что наша дискуссия НЕ касалась твоих ушей. Твой отец поменял предмет разговора:

– Как бы ни было, я очень рад твоему сообществу в Швеции, Кадир. Но должен открыть тебе одну вещь. У меня нет никаких шансов вернуть тебе твои финансы. Увы. Не сейчас.

– Мне больно слышать.

– Мне больно признаваться.

– А моя зарплата?

– Твою зарплату я уплачу, даю тебе мое слово. Но с небольшим задержанием. Успех этой студии стал не совсем таким, как я ждал. Но я хочу презентовать тебе вот такое предложение: если ты согласен отложить оплату долга, то взамен от меня ты получишь несравненную пропозицию.

– Какую же? Бесплатное фото на паспорт? – со вздохом спросил я.

– Нет, гораздо лучше. Возможность выучиться основам шведской речи.

– И что мне это даст?

– Сам подумай. Шведский – это германский язык с обилием одолженных интернациональных слов. Если говоришь на шведском, то легко сможешь завладеть немецким и голландским, а потом и английским тоже.

– И?

– Если ты думаешь культивировать свою будущность отельного владельца, то ОБЯЗАН знать много языков, а в особенности – шведский. Потом можешь ретироваться в Табарку с идеальными задатками к отельному успеху. И как раз, когда я смогу отплатить тебе свой финансовый долг, ты откроешь двери в собственный отель и привлечешь в него нордических туристов. И нордических туристочек. Ну как тебе?

– Ну… Я бы предпочел вернуть назад свои капиталы.

Твой отец экспрессировал такую печальную унылость на лице, что я сейчас же пожалел о своих словах.

– Мне нечем тебя вознаградить, Кадир. Увы. Но зато я могу обучить тебя шведским основам. Это осветит твою будущность. И мою. Пернилла переживает от того, что мой статичный шведский отказывается сиять как золото. А шведский – единственный язык, который работает в Швеции. Ни в одной другой стране, что я визитировал, никто не видит такую грандиозную ценность в перфектности языка.

– Но… какие такие страны ты еще визитировал? Кроме Туниса?

– Многие и многие.

– Какие?

– Например, Перниллиных родственников в Дании прошлым летом. Ну так что?

– Ладно, – вздохнул я.

Аккомпанируемые превращением лета в осень, мы с твоим отцом принялись репетировать шведские личные прономены, усиления адъективов и тайны препозиций. Мы заучивали наизусть, что все шведские слова, которые относят себя к людям и животным, нотируются артиклем с неопределенной формой «эн» за исключением ребенка, перед которым ставят «этт»: «этт барн». Мы дрессировали наши языки, принуждая их к энигмам шведского прононса с его богатой палитрой выговаривания звука «у» и «йу» широкими и узкими губами. Перелетные птицы оставляют Швецию, зеленые листья меняют колер на огненно-красный, земля замерзает, песок в песочницх твердеет, а Стокгольм теряет свои грациозные ароматы. А мы нотируем, что шведский называют «языком двадцати девяти букв» или «дыхательным языком», потому что на звуке «х» они выдыхают в контраст к французам, которые на нем немеют, а в знак согласия вдыхают, свернув губы в трубочку.

То, что с нами происходило, я хочу описать следующим, выделенным особым шрифтом, словом:

Шведский язык заполнял меня. Распирал меня. Гармонизировал каждую частицу моего тела.

Откуда быть таким эмоциям? Может, от твоего отца. Это он с такой страстью говорил мне про шведский язык. Это он возглавил процесс моего учения, он делегировал мне свои древние распечатки с курсов шведского для иностранцев, он славил мой энтузиазм и хвалил мои штурмовые успехи. Иногда он бормотал:

– Ты очень легко схватываешь, Кадир, очень легко, – и это, кажется, заполняло его немалой дозой радости (приперченной щепоткой зависти).

Я сказал твоему отцу:

– Сначала я был уверен, что ты хочешь учить меня шведскому, только чтобы отсрочить оплату моих финансов. Но теперь кажется, что я ждал всю мою жизнь, чтобы заговорить на нем. Мой язык словно создан для него. Не для арабского. Не для французского. Шведскость – вот моя судьба, а мое учение двигается легко, как танцующее перышко на ураганном ветру. Ведь так? Тебе учение дается также легко?

Твой отец оппонировал на мой вопрос хмыканьем. Последнее тебя, наверное, поразит, но должен тебе открыть: иногда мне приходило такое чувство, что твой отец учится медленнее меня. Что некоторая деталь его опыта блокирует его познания.

Осенью студия продолжила звучать пустым эхом. Обретенное твоим отцом фотооборудование сияло почти нетронутое, телефон поджидал в тишине, пауки плели паутины в темной комнате. Фотографическая активность нашей студии мирно ленилась в безделье, и даже друзья твоей матери не рвались из своего обожаемого Сёдермальма, чтобы поддержать студию, несмотря на всю их бурно экспрессированную любопытность к «сочным мультикультурным окраинам», как они это обозвали. Я так никогда и не понял целиком содержание этой цитаты. Район, где лоцировалась студия, не был как-то особенно сепарирован от Хорнстулля, где располагалась ваша квартира. Те же дома-коробки, тот же бурый колер повсюду. Такое же светлое большеоконное отделение почты, такой же продуктовый «Консум», такая же вывеска аптеки. Такие же красноносые алкоголисты, которые сидят на скамеечках перед винным «Систембулагетом». Такие же ассирийцы, наоткрывавшие такие же пиццерии под такими же заковырнутыми итальянскими заголовками. Я иногда замечал, что сёдерцы получают натуральное удовольствие, когда нотируют любое решительное отличие между «окраинами» и «центром». Иногда мне казалось, что это напоминает туристов в Табарке, которые с удовольствием нотируют решительное отличие между «мистикой Востока» и «западноевропейской суетой и маетой». И иногда меня, как твоего отца, изгрызало до отчаяния регулярное желание многих концентрироваться на отличиях между людьми. Откуда берется эта зараза? Что, если твоя память о той осени может подсказать какой-то ответ?

И вот приходит осень с привычными осенними буднями, конец воскресным пикникам на берегу Трекантена, никаких больше демонстраций, мама перестала оплакивать Пальме, а папа перестал оплакивать Рефаата. Мама начала работать медсестрой, а папа по утрам, прежде чем отправиться в студию, отводит братиков в детский сад. Ты идешь учиться во второй класс, ведешь себя на отлично, ты один из лучших учеников в классе, в день соревнования младшеклассников на знание таблицы умножения приносишь домой похвальную грамоту. И все же это время некоторого раздрая, потому что у остальных ребят в классе есть машина, и фирменные шмотки, и собственные игровые приставки, и кабельное, и шикарные загородные дома, и списки рождественских подарков на целую страницу. И вот как-то раз ты, наверное, рассказываешь, что вы, между прочим, тоже провели себе кабельное телевидение, и тогда кто-то из ребят интересуется, какой у тебя любимый канал, и ты долго-долго думаешь, потому что точно знаешь, что должен быть какой-то улетный канал, где сутки напролет крутят клипы, и в самый последний момент у тебя всплывает название и ты с гордостью произносишь: У меня любимый музыкальный канал тот, где играют very много disco[87]. Ну, знаете, Disco-Very[88]. Они смотрят на тебя и начинают хохотать, а ты нескоро еще поймешь свою ошибку.

Получается, что тебе гораздо спокойнее после школы ездить в студию и устраивать там перекус в компании папы и Кадира, а потом тусить во дворе с Мелиндой. Совсем недавно вы стали предлагать друг другу «потусить вместе», а не «поиграть вместе». Но все равно встречаетесь каждый день и играете-играете-играете. Никто, кроме Мелинды, не понимает жизнь так глубоко, потому что у Мелинды есть самые желтющие кроссовки «пума» на свете, улыбка, блистающая всеми деснами, и самая плоская стрижка площадкой, даже если сравнить ее со всеми другими обладателями плоских стрижек у тебя в школе. А однажды Мелинда рассказала тебе, что какие-то шестиклашки поставили ей на голову свои стаканы из-под молока и велели отнести их в грязную посуду, и она так и сделала, но потом убежала домой и в слезах влетела в прихожую (слезы были понарошку, разумеется), секунду спустя сестры выскочили из своих комнат, о сестрах Мелинды в районе уже шла слава, потому что их было четыре, все они были великанши, все похожи между собой, с бугристыми ляжками, здоровыми как бревна, мощными бицепсами, в комбинезонах из вареной джинсы. Драться они умели как никто; в прихожей случился кавардак, когда все сестры Мелинды разом стали наперегонки натягивать ботинки, а потом побежали к школе: Олаинка, как была, с зубной щеткой в руке, Адеола, засучивая на бегу рукава, а Файола, самая спокойная из сестер, с самыми хорошими отметками, бежала позади всех и вообще присоединилась в основном, чтобы остановить остальных. Сестры Мелинды ворвались в столовую и стали переходить от одного стола к другому с вопросом: Это вы были? Это вы были? Это вы были? И когда они наконец добрались до того самого стола с замершими шестиклашками, на вопрос «Это вы были?» прозвучал ответ «Где были?» Больше сестрам Мелинды ничего слышать не требовалось: Монифа била коленом между ног, Олаинка работала кулаками, Адеола харкала слюной, а Файола пыталась их успокоить и оттащить, но потом какой-то шестиклассник пробубнил за ее широкой спиной что-то про бананы, и сестры поменялись ролями: Файола лезла в драку, а Адеола пыталась оттеснить ее и остановить.

Ты сидишь на качелях рядом с Мелиндой, глаза у тебя распахнуты во всю ширь. А дальше что было? Потом пришел охранник, а с ним мясистый трудовик, и дравшихся разняли, а шестиклашки ныли и жаловались: Они совсем чеканутые! А сестры Мелинды сборным отрядом покинули столовку, и кто-то успел обчистить чью-то куртку, а кто-то перевернуть стол в коридоре, а Мелинда шла позади всех сестер, и ты помнишь, что, когда она закончила свой рассказ, она улыбалась так, как люди обычно улыбаются, радуясь успеху, которого достигла их семья.

По пути домой ты думаешь, что у тебя-то нет армии из сестер, никаких родственников, которые могли бы прийти на подмогу; нет дяди, который крутит диски в афро-поп-клубе у Санкт Эриксплан. У тебя есть только папа и мама, да еще затасканный Микки Маус, который давно уже разучился стрелять конфетками. И младшие братья, разумеется, братья, которые быстро растут, меньше кричат по ночам, но пакеты с покупками становятся все тяжелее из-за коробок молока и консервов по цене три банки за десятку. И вот тебе уже покупают не сок с мякотью, а сок без мякоти, а потом только концентрат, а потом сок без мякоти только по выходным, потом только утром в воскресенье, не больше стакана на брата. А потом в списке покупок появляется четкое указание: «Кукурузные хлопья – ТОЛЬКО Эльдорадо, НЕ Келлоггз». С деньгами становится все хуже, папа все больше времени проводит в студии, а мама иногда говорит тоном, который подразумевает совсем противоположный смысл: Какое счастье, что мы с тобой оба привносим свой вклад в семейный бюджет, правда, любимый? И чуть позже той же осенью, все тем же тоном шиворот-навыворот: Что бы мы делали без папиного блестящего умения планировать финансы?

И в ту же секунду, что ты заканчиваешь писать слово «финансы» и вопросительный знак вслед за ним, ты вспоминаешь, что, наверное, как раз той осенью папа сформулировал новую стратегию по поддержанию студии на плаву.

Когда же папа представил свой план? Ты этого не помнишь, может быть, вы в это время сидели в студии с Кадиром под молчаливые мольбы телефона? Может, это случилось в тот день, когда Мансур пришел к вам в гости и показывал статью журналиста «Свенска Дагбладет» Эрика Лидена, где тот написал, что Рефаат – это, несомненно, уникальная фигура для шведской экономики, потому что «благодаря своему арабскому происхождению он имеет совершенно особый в сравнении с рядовыми шведами взгляд на жизнь». Да, видимо, это было как раз в тот день, когда Мансур снял очки и покинул потонувшую в клубах сигаретного дыма студию, Кадир молча сидел на месте, а папа произнес: Странная она, эта страна, сначала ты араб, потом швед года, потом опять араб.

Вы вместе поехали обратно домой на поезде, папа молчал всю дорогу. А потом за ужином посмотрел на маму и сказал: Я решил. Кончаем со всем нешведским. Ты права. С этого момента мы будем говорить ТОЛЬКО на шведском. И здесь, и в студии. Мы не будем морочить близнецов языковой путаницей! Никакого больше французского, никакого больше арабского. Мне надобится довести мой шведский до экселлентного совершенства, чтобы гарантировать будущее студии!

Мама аплодирует, ты выражаешь протест, а папа вдруг перестает понимать любые возражения на арабском или французском. По-шведски, сынок. Теперь мы тут все болтаем по-шведски!

Папы меняют язык.

Папы съеживаются самую малость.

Перехвачу себе штурвал рассказчика, чтобы описать следующую фазу нашей шведской учебы. Она инициировалась ранней весной 1987 года. Твоя мать нотировала, что это вряд ли гениальное решение, если твой отец учит меня шведскому (а я его). Она нашла в этом похожесть с мифом про «слепого, который слепого ведет» и рекомендовала нам прибежать к помощи внешнего ассистента. И кого же мы селектировали? Именно. Тебя.

Твой отец прервал твои дворовые игры, позвал тебя в студию и анонсировал свое желание:

– Нам нужна твоя ассистенция. Вместо траты времени на малолетних друзей ты станешь нашим гидом в шведский язык. Даккурдо?

Твой отец разъяснил, что мы нуждаемся в четких языковых правилах, которые дефинируют собой структуры шведского, ты кивнул головой, с трудом не скрывая сияние гордости. Уже на другой день стартовали наши уроки. Когда ты прибыл в пустую, как во все дни, студию, то принес с собой приготовленные записки, и мы запарковали за столом наши тела, полные амбиции добавить света в темный грот, который мы зовем шведским языком.

В следующие месяцы ты изо всех стараний вел себя как взрослый и помогал нам формулировать наши языковые правила. Тут можешь приписать, что это благодаря твоему отцу и Кадиру ты заразился писательскими амбициями.

И ты не можешь не согласиться: в словах Кадира есть своя правда, потому что, формулируя языковые правила, ты впервые взглядываешь на шведский со стороны. И, как знать, может, как раз тогда зарождается твое лингвистическое любопытство? Папа, который решил, что в языке есть система, и просит тебя о помощи, а бывает ли на свете что-то важнее, чем когда папы просят сыновей о помощи? Всю весну сразу после школы ты отправляешься в студию. Ты помогаешь им с грамматикой, тренируешь произношение и, вооружившись словарем, исправляешь их тексты. Изо всех сил стараешься придумать упрощенные правила, которые папа собирает в черную вощеную тетрадку. И ты помнишь это необыкновенное чувство – впервые в жизни знать что-то лучше папы. Это чувство опьяняет тебя, захватывает, и порой ты, может, даже исправляешь то, что на самом деле сказано без ошибки, а порой придумываешь правила, которых нет, но папа продолжает записывать всё в свою тетрадь, а Кадир продолжает подражать твоему произношению, и сейчас у тебя есть такая сила, какой не бывало никогда прежде. Проходит немного времени, и ты замечаешь, как язык начинает раскрываться, замечаешь, что языковые структуры – повсюду, что ты вот-вот поймаешь истину за хвост. Ты собираешь все больше правил с огромным количеством примеров. До того самого дня, когда папа вдруг отбирает у тебя блокнот, прячет его в быльевой шкаф и запрещает тебе продолжать сбор правил. Почему? Этого ты не помнишь. Но помнишь, что продолжаешь их сбор в голове, потому что даже папе не под силу контролировать содержание страниц внутри твоей головы, и ты строишь все новые системы и все новые структуры устройства шведского языка. И лишь однажды, перед самым отъездом Кадира, ты пытаешься убедить папу в том, что шведский вообще-то ужасно арабоненавистнический язык, папа со вздохом интересуется почему же, ты успеваешь привести всего один пример: А как тебе выражение типа «египетская сила»? Самое что ни на есть арабоненавистническое! Папа взмывает с места, а у тебя от оплеухи щека становится пунцовой, и папа шипит: Ты же швед, чертов ты идиот проклятый!

Сейчас я сижу на стойке моего отеля, а передо мной черная вощеная тетрадка. Экстерьер у нее протрепался, блеск пропал, а первый разворот татуирован отпечатком кофейной чашки. И все равно она для меня имеет монструозного размера ностальгическую валентность. Как же нам было весело, когда мы стали друг для друга астронавтами на просторах вселенной шведского языка! И как же не прекрасна была наша сообщность! Все получали по своей компенсации: ты тренировал свой мускулезный язык проговаривать звуки «р» и «ш» (наконец-то!!!). Я препарировал свои отельерные директорские способности. Твой отец тренировал свой шведский, чтобы служить своим фотоклиентам на правильном языке. Ну что, смогут наши языковые правила отстоять себе позиции в книге про твоего отца? Думаю, да. Тут ниже я перевел текст из тетрадки, примерно совсем как мы писали (приперчил немного дополнительной метафоричностью). И да, кстати, пока не забыл: если уж ты упрямо хочешь вспоминать одну оплеуху, которую твой отец по нечаянности тебе делегировал, то позволь напомнить тебе об истине. Это была такая «оплеуха», которую мы скорее назовем «хлопочком мягче любого рождественского свитера». И это было для твоей же пользы, заруби себе, пожалуйста.

Юнас, это моя декорированная интродукция с поэтичной метафорой, которую я уворовал у твоего отца.

Кто же такие тогда шведы? Опишем их и сопоставим друг к другу их язык и их менталитет.

Это было наше первичное языковое правило. Мы коллекционировали в тетрадь монструозное количество корреспонденций между шведским, французским и английским для эффективного конструирования нашего вокабуляра. В двойные колонки со стрелками мы ставили субстантивы, например, «рандеву», «авеню», «портмоне», «колер». К адъективам принадлежат слова вроде «витальный», «перфектный», «премьерный». Отдельный разворот посвятился большому множеству глаголов, там находим «анонсировать», «променировать», «оппонировать», «лоцировать».

Это было наше вторичное правило, сформулированное, чтобы пытаться различить слова между собой, если они оказались конфузными копиями друг друга с ед. инственным витально важным различением только в ударении и прононсировании, и то не всегда. Возьмем для примера выражение «в душе» (когда речь идет про спиритуальную суть в человеке) и «в душе» (в струях воды). «Лук», овощ из магазина, мы сепарировали от «лука» оружия, мужского имени «Люк», уличного «люка» и поля за городом, которое называют «луг». «Белки» (звери) соревнуются с «белками» (в глазах) и «белками» (в продуктах). А «передохнуть» с ударением на «у» совсем не то же, что «передохнуть» с ударением на «о».

Можно «засыпать в кровати» и «засыпать вопросами».

Можно сказать, что я «накрою стол», и можно «стоять на краю».

Можно «испытать муку» и «покупать муку».

Смотри также «замок», «орган», «запах»…

Мы с твоим отцом с вниманием практиковали прононсы и ударения, чтобы добиться правильной мелодии, прежде чем перейти к последующему правилу.

Тут идет много страниц эквивалентных этому примеров. В конце их твой родитель премирует похвалой свое любимое слово «крутить».

Эх, что за волшебное слово, оно в символичной форме показывает всю поэтичность языка! По контексту оно может носить в себе три диагонально противоположных значения. «Крутить» можно другими людьми, это значит, что ты ими командуешь со своей целью. Можно «крутить» по городу, то есть ездить или бродить без цели и понимания. А еще можно «крутить», когда хитришь и не хочешь сказать правду, или «крутить» романы и интриги, значит, тоже кого-то дурачить.

А когда твой отец закончил, ты сразу добавил:

– А еще можно крутить хвостом и головой! – и твой родитель закивал на это и вписал слова в тетрадь.

К этому времени мы заметили, что твой интерес к нашим языковым дискуссиям начал максимизироваться. На следующий день после формулирования этого правила ты пришел в студию с длинным списком примеров:

«Петушиться» значит задирать других и сердиться из-за пустяков, а «куролесить» – хулиганить. Шведы «пищат от радости», когда им что-то ужасно нравится, и «заливаются соловьем», когда льстят или врут о чем-то. Еще они «кукуют», когда ждут чего-то и «считают ворон» от рассеянности. Человек может быть свободен «как птица», взгляд бывает зоркий «орлиный» или «осовелый», когда хочешь спать. «Опериться» и «встать на крыло» говорят про тех, кто мужает, а артистическую карьерную вершину называют «лебединой песней». Кстати, в анкетах шведы ставят «галочки». А когда что-то подозревают, то говорят про «сов во мху». От холода люди покрываются «гусиной кожей», а когда сильно ссорятся, то «пух и перья летят». Фальшивую новость в газете называют «уткой», а сплетни приносит «сорока на хвосте». Неумных женщин называют «курицами», а красивую «цыпочкой». Хмурый человек смотрит как «сыч». Если у тебя мало прав, то у тебя «птичьи права», а мужские причиндалы называют «яйцами».

Юнас, я знаю, что в твоей коллекции еще больше слов, но этих хватит, я так думаю.

С этого момента ты начал проводить еще больше времени с нашими правилами. Ты стал читать словари и сам хихикал с собой над старым шведско-французским лексиконом твоего отца. После чего сформулировал это правило и презентовал нам множества примеров. Твой отец был сильно восхищен и одобрял тебя. Вначале. Что, в свою очередь, похоже, только подкармливало твой голод, а не утоляло его.

Место, где шведам хорошо, они называют «земляничной поляной». Когда они запутались в очевидной вещи, то «заблудились в трех соснах». Подозрительного и неприятного человека называют «фруктом», победителям вручают «лавровый венок». Если кто-то умирает, то он «дает дуба», а старого деда называют «сморчок». Когда переходят к сути дела, то «рубят по свёкле». Про человеческую жизнь говорят «земной путь», простых людей называют «соль земли», а сюрприз – это «рояль в кустах».

В репродуктивной жизни природа тоже постоянно рядом. У красивой женщины кожа «как персик». Ее гладят по груди, грудь еще называют «персями» или «дыньками». Скоро после этого у нее намокает ее «кустик». Мужчина оплодотворяет ее своим «хреном» или «перцем». По-другому это называется «осеменяет». А про то, что мужчина и женщина делают вместе, говорят «вкусить запретный плод».

Эти фразы вызвали у всех нас троих много веселья. На этом месте заканчивается место для записи правила, но через несколько страниц инвентаризация природы продолжается дальше…

Кстати, не надо забывать про шведские имена: где еще уследишь влияние природы лучше, чем в фамилиях звезд? Есть пианист Ларс «Рооз» и поп-певец Лассе «Бергхаген» (а «берг» же гора), писательница Астрид «Линдгрен» («линд» – липа, «грен» – ветка) и лыжник Гунде «Сван» (а это вообще лебедь!). Есть еще архитектор «Асплунд» (осиновая роща), режиссер «Бергман» (снова гора) и лыжник «Стенмарк» (камень и земля, то есть каменная земля). Журналист «Лагеркранц» (а вот и лавровый венок) и политики «Пальме» и «Бьёрк» (с пальмой понятно, а второй – береза). Не забудем также ведущего Магнуса «Хэр-ен-Стама» (получается «Вот-он-ствол (дерева, само собой)»). Шведская природа везде рядом с нами! Иногда даже в именах людей! Какой другой народ дает детям имена «Стиг» (тропинка), «Бьёрн» (медведь) и [Х].

Тут не могу разобрать почерк. Перейдем к…

Тут уже ты становишься слишком гиперактивным в своем коллекционировании языковых примеров. Все чаще твои пальчики сами тянутся к ручке и заносят в тетрадь новые словесные примеры слов.

Скажем, такие:

Все, что есть на дереве, может стать в шведском новыми словами. В слове «коробка» есть «кора», ведь коробка забирает в себя свое содержимое. Очень важного человека называют «шишкой». Вместо поспать можно сказать «соснуть». А когда очень холодно, то говорят, что на улице «дубак». Очень волосатые брови называют «кустистыми». Бывает еще «роза ветров». Можно «семенить» при ходьбе, «вязнуть» в проблемах. У слова есть «корень», тетради состоят из «листов», а линии метро из «веток». Когда чем-то недоволен, можно сказать «ёлки-палки». Уффф, пальцы устают писать.

… ты прямо так и написал в тетради…

Можно «лежать бревном» или «пустить корни». Когда ругаешь кого-то, то ты его «пилишь». Еще говорят вести себя «тише воды, ниже травы». Если ты сильно расстроен, то «теряешь почву под ногами». Если между людьми нет согласия, то про такое говорят «кто в лес, кто по дрова». Если у тебя мало денег, то про тебя скажут, что ты «на бобах». А у розетки есть свое «гнездо».

Когда ты вот это написал, я сильно закашлял горлом несколько раз подряд… Твой отец меня проигнорировал.

Ну и самое явное доказательство, что шведы помешаны на природе, это вот что: свою столицу они назвали «СтокХОЛМ»! И своей экономической валюте дали имя «КРОНА»! (Тут тебе холм, а растущее на нем дерево венчает, само собой, крона из листьев.)

Дальше следует отрезок, который мы можем исключить из текста, потому что он перечеркнут. Ты там пытался убедить нас, что шведы «алкогольный народ». Под всеми линиями можно различить, что «навеселе синонимирует хорошему проведению времени, шведы ходят на бровях и закладывают за воротник» и еще ниже «если швед просит тебя отъехать, он предлагает сдать на-зад», «а когда кого-то хочешь повеселить, ты его пытаешься под-зад-орить и…» После этого, похоже, твой отец остановил твое писание правила и забрал ручку себе.

В этом разделе в тетради написано:

Если тебе хорошо живется, то ты «как сыр в масле катаешься». А если, наоборот, не повезло, то ты как будто «масло продал, а денежки потерял». Глупого и неопытного называют «молокососом». Когда что-то получается, то оно идет «как по маслу». Зубы у детей называются «молочные»! И здороваются шведы иногда словами «здорово, корова!» Еще они плачут «над пролитым молоком», когда что-то жалеют. И если у человека голос вкрадчивый, то он «масляный». И от скуки они «киснут». А еще, еще… есть много других слов, не сомневаюсь даже. ТОЧНО! Как называют лучших людей? Про них говорят «сливки общества»!

Где-то в этом месте твоему отцу дали заказ фотографировать комнату одного пенсионера с ее содержанием в доме престарелых после того, как он умер. Твой родитель выполнил этот проект с большим куражом и пунктуальностью. В темной комнате он нашел время спросить меня шепотом:

– Как, по-твоему, будет преувеличением, если я скажу, что мой сын… не такой, как все?

– Нет, а ты про что конкретно? Про то, что он поздно заговорил, про его корпулентность или про то, что он упрямо продолжает вести беседы с самим собой?

Твой отец со злостью откашлял свой голос.

– Постерегись, Кадир. Я о том, что он так много времени отдает нашим языковым правилам. Ты разве не видел его? Он кричит «Ой-ой-ой! Мои теории растут во всю ширь – шведский меня всего захватил, я вижу связи, знания несут меня вперед! Мои теории разрастаются с пылом и скоростью лесного пожара!» Меня тревожит его развитие! Нет ничего позитивного в том, что в моем сыне максимизируется страсть к чему-то, что имеет такую могучую мощь.

– Думаю, он просто напоминает тебе тебя самого.

Это заставило твоего отца прервать беседу. Мы продолжили работу в темной комнате. Я слышал твоего отца, который сказал:

– Это не обещает ничего хорошего в будущем.

Затем следуют пустые страницы (по ошибке?), пока не презентуется новое правило.

На этом месте твой отец стал предлагать тебе больше времени тратить на уроки вместо языковых правил. Параллельно с этим я начал планировать свой вояж домой. Дальнейшие буквы в тетради перестают отражать полные предложения. Вместо этого они хаотически чехардуют друг за другом.

Тут твой отец стал уже входить в сильное раздражение из-за твоих регулярных дискутирований про языковые правила. Он сказал тебе:

– Поверни лучше внимание на свои уроки! Иди в футбол играть! Побудь нормальным ребенком! Эти правила мне были нужны с искрой в глазах, а не с тем накалом страстей, который ты нам презентуешь. Не надо притягивать за волосы все подряд!

И знаешь, какую странную штуку ты в итоге ему ответил? Ты посидел, зажав между губами желтый карандаш, подумал немного и анонсировал вот что:

– Это тоже можно вынести в языковое правило! «На бровях» тоже сюда подходит. Кто беспокоится о волосах больше шведов? Контуры истины все отчетливее для меня!

Твой отец отвернул от тебя тяжело вздыхающий анфас. На следующей странице вписано десятое и заключающее список правило:

Таким было наше десятое правило. Мы можем резюмировать главу, цитируя похвалу эксклюзивной поэтичности шведского языка, которой с регулярностью премировал его твой отец (хотя этого и нет в нашей тетради). Помнишь его слова? Он мог сказать как-то так:

Давайте же вокалируем во весь голос: Шведский – это язык заимствований, мелодий, молочных продуктов, природы, животных и шевелюр! И еще оптимизма! Шведский – это язык, в котором узкий конец тупиковой улицы не становится «дэдэндом» («мертвым концом»), как в английском, или «куль-де-саком» («задом мешка»), как во французском. В Швеции он становится местом для разворота, компромисса, отступа в сторону для бессчетных альтернатив. В шведском у такой улицы всегда есть пояснительное добавление… переулок с возвратом…

Хотя вообще-то наш учебник заключает страница, на которой кто-то злыми черными большими буквами написал:

Но эти слова были потом перечеркнуты твоим отцом.

В апреле 1987 года я принял решение ретироваться к себе домой в Тунис. Вера в экономический талант твоего отца съежилась в моей груди, а тоска по туристочкам Табарки выросла многократно. А с ней тоска по будням в отеле «Мажестик» и по моим партнерам по покеру.

Мои чувства к статусу вашей фамилии также стали отяжелять меня. Грязные туфли твоего отца и его дырявые береты, утомленный медсестринский экстерьер твоей матери, ваша любовь покупать всё габаритными упаковками в магазинах дешевых товаров, купоны на скидку в три кроны, закрепленные на магнит на дверце холодильника, ваш телевизор с антенной, перевязанной скотчем, наследованные ползунки твоих братьев, твоя комната с конструированными руками твоего отца книжными полками. Все это наполняло меня трагедийной неприязнью. Ведь не к этому разве же стремился твоей отец, когда покидал Тунис?

Твой родитель запер студию и эскортировал меня к Центральному вокзалу, чтобы там проститься. При расставании он делегировал мне скромную сумму от моей зарплаты и в плюс к ней нашу коллективную тетрадь с языковыми правилами:

– Вот, сувенир тебе. Лучше пусть ты возьмешь, тогда мой сын не будет дальше туманить себе голову своими фантазиями.

Я принял тетрадь. И анонсировал после этого фразу, о которой после сожалел и вернул бы назад в свой рот одним вдохом воздуха, как обычно показывают в рекламе спасительных леденцов от кашля. Если б только мог.

– Спасибо, Аббас. На будущую удачу. Надеюсь, ты преуспеешь в амбициях не заразить твоего сына изгойством.

– Как это?

– Ну, потому что ведь изгойство, оно, кажется, перебирается по наследству из одного поколения в следующее? И к тому, что заражает тех, кто рядом? В манере заразительной инфекции…

Эту мысль я успел выполировать в моем одиночестве и чувствовал гордость, потому что мог теперь фонтанировать это озарение на твоего родителя. Твой отец кивнул в ответ головой.

– Это самое мудрое, что я слышал за долгое время, Кадир. Изгойство как зараза. Надо запомнить. А если когда-нибудь тебя визитирует мысль о том, как мне максимизировать успех моей студии, сообщи ее мне… Гарантирую заплатить тебе мою долговую сумму вместе с добавленным процентом так быстро, как только смогу.

Мы взаимно помахали рукой на прощание. Этот образ – твой отец с небритыми щеками хмуро машет мне за окошком автобуса, который отвезет меня в аэропорт, – крепко отпечатался в моей памяти. Это последний раз, когда я видел твоего отца и мог автоматически узнать его.

Сердечнейше приветствую тебя!

Естественно, я всей душой радуюсь твоим атлетическим амбициям. Но я мрачнею, когда не понимаю твоих намеканий. Ты пишешь: «Разве у вас не случился супермощный махач перед расставанием? И вы там сильно разругались с воплями и полной свистопляской?» Это что за дребедень? Это тебе твоя мать наговорила? Этот твой «махач», он что, эквивалентен драке? Позволь я демаскирую тебе один факт: пусть твоя мать и отличается своей уникальностью от ВСЕЙ мажоритарной массы прочих женщин. НО ее интерес к друзьям твоего отца никогда не бывал больше, чем от простой лужи. Она регулярно перемешивала их имена, а когда твой отец назвал их котами-аристократами, твоя мать очень скоро начала звать их идиотами-аристократами. Она входила в раздражение от их питейных привычек и, наверное, предпочитала бы, чтобы твой отец сообщался с ее надежными приятелями-коммунистами. Вот тебе моя правдивая история, и ты можешь сверить ее с твоей матерью.

Неужели неприсутствие в твоей памяти моего добросердечного прощания с вами и наших языковых правил говорит об их полном несуществовании? В самую эту секунду у меня перед глазами лежит доказательство. Кстати, напиши ты мне вот что… Что ты помнишь про высадку первого человека на Луне, или про Олимпийские игры в Мексике, или про лето семьдесят четвертого? Не много, правда? Не дай ненадежности нашей памяти свернуть с пути фокус нашего внимания.

При этом ты, пожалуй, вполне прав в том, что правила оккупируют слишком много страниц в нашей книге. Для создания мундиального шедевра презентую тебе альтернативную идею: языковые правила можем присовокупить ТОЛЬКО к шведской версии книги. Пусть во французской версии твой отец славит Эйфелевую башню, Жака Бреля[89] и испытания нуклеарного оружия на чужих территориях, наслаждаясь при этом багетом с сыром бри. В австралийской версии можно нафантазировать клиента, который заходит в студию и рассказывает о том, как был когда-то охотником на кенгуру. В южноамериканскую версию можно инклюдировать индейца, который играет на флейте Пана. Читателям в Индии можем сервировать рецепт карри в исполнении твоего отца, азиатам пожелтее – презентовать отрывок, где твой отец позитивно выражается по поводу крошечных мягких игрушек, игровых приставок, сырой рыбы, борьбы сумо, кропотливых мужчин и послушных женщин. Что скажешь?

Тут мы открываем четверичную часть нашей книги, и снова приходит время для тебя вступить в историю повествования. Ты ведь наверняка ждешь и ждешь реванша после недавнего поражения? Тебе, конечно, полагается новый шанс, все мы ошибаемся, даже звездный Доктор Фил. (К тому же вдруг в шедевре ты найдешь свое аутентичное Я.) Давай же изобразим теперь, как твой отец сумел пробудить свою студию к сказочному успеху. И давай понадеемся, что с прошлого раза ты возрастил твой талант. Присоединяю адекватную интродукцию с добавленными рубриками, чтобы делегировать книге правильный вектор.

Твой терпеливо ждущий друг

Кадир

PS Глобальная мировая паутина только что информировала меня о том, что работа Жана-Марка Бужу стала снимком года по мнению World Press Photo! Можешь ли ты сохранить очень секретную тайну? Жан-Марк Бужу – это один из анонимных псевдонимов твоего родителя! Эта фотография сделана твоим отцом в марте 2003 года в американском лагере военнопленных недалеко от иракского города Эн-Наджаф. Ты видел это фото? Оно болезненно сковывает внимание. Иракский военнопленный сидит, скрючившись, на земле, костюмированный во все белое, позади спиралей колючей железной проволоки. Его голова упрятана под черный пластиковый колпак. В объятии он держит своего плачущего сына. Этот мужчина без имени обнимает сына, положив руку ему на лоб, а колпак блестит на солнце. Фотография каждый раз повергает меня в слезы. И сейчас, когда я пишу тебе эти фразы, слезы снова выступают на глазах. Одна мысль об отце и сыне заставляет все вокруг расплываться в тумане: клавиатуру, буквы, экран компьютера. Мне так сильно не хватает твоего отца. Я верю и молюсь, чтобы он скорее ретировался из тех мест, где он сейчас. Но, может, уже слишком поздно.

Инициируй часть четыре вот таким образом:

«Будем честны. В первый год жизни “Студия Сильвия” притянула лишь малое множество клиентов. Талант моего отца разбрасывался на паспортные фотографии и один рекламный плакат местной фабрики стульев. Иногда ему доверяли работу эмигранты, которые повстречали шведок и теперь их заманили в супружеские сети. Чтобы убедить все более придирчивые шведские власти в искренности их желания, Аббасу давалось задание соорудить исторические ностальгические фото с отпусков, семейных вечеров и будничных ужинов на балконе, которые не успели еще случиться в реальности. Аббас документировал для них чартерную любовь, новогодние поцелуи, улыбки летних пикников, и все это с виртуозным фототалантом, который уплотнял аутентичность снимков. На новогодних фотографиях мелькают бенгальские огни, запятнанные вином скатерти и размытый силуэт любовной парочки, которая презентует характерную красноглазость и мешковатую бледнолицесть. Пляжные фотографии аккомпанируются коктейлями с миниатюрными зонтиками, сумками-холодильниками и фальшивыми песчинками, налипшими на камеру. Венцом творения моего отца стало его решение втереть в плечи и носы шведок кетчуп, разведенный с молоком (что результировало в появлении зудящего красного блеска, так характерного для шведок в их чартерных поездках).

Но эти задания не насыщали ни фотографический талант моего отца, ни его кошелек. Все прибыльные фотопоручения пока что оставались за пределами видимого моим отцом горизонта. Что делать? Аббас понимал, что должен сформулировать новую стратегию, чтобы достичь успеха… И вот как все произошло…»

В следующей сцене твой отец бредет печальными шагами прочь из студии. На дворе слякотный день заката восьмидесятых. Аббас замечает, что район вокруг студии Сильвия начал понемногу видоизменяться. Все больше соседских балконов декорированы блестящими белыми параболическими ушами, которые вслушиваются в спутниковые телеволны со всего мира. Дети обычных расцветок играют в песочницах. Местная табачная лавка, где раньше продавали классические трубки и ассортиментные курительные принадлежности из полированного дерева, заместилась прокатом видеокассет с сепарированным углом, где можно сделать ставки на лошадиные бега. На смену классической парикмахерской, декорированной спиральным крутящимся красно-синим барабаном рекламной вывески, древними журналами скандалов и сенсаций и коричнево-белыми фотоснимками, пришел современный салон с оранжево-штукатурными стенами и англоязычным названием. Пропала аптека. Пропала почта. Там, где был магазин красок, открыл двери китайский ресторан и предлагает «Суперланчи с азиатским шведским столом» за пятьдесят пять крон.

Твой отец направляет свои тяжелые шаги дальше к станции. На площади к сообществу шведских алкоголистов прибавилась компания стариков с четками и семейство индусов, которое торгует тренировочными костюмами и майками в блестках.

Твой отец машет одному из костюмированных в джинсу алкоголистов и думает: Хоть Хокан на месте, как раньше, не все тут видоизменилось. Улыбка Аббаса редуцируется, когда он обнаруживает множество плакатов, прилепленных на столбики вдоль эскалатора. Там написано «А ТЫ хочешь, чтобы ТВОИ дети подались в ИСЛАМ?», «ПРОЧЬ отсюда», «Нет МАССОВЫМ ИЗНАСИЛОВАНИЯМ, нет МАССОВОЙ ИММИГРАЦИИ» и еще много всяких лозунгов, которые твой отец блокирует из своего рассудка и старается не читать.

В ожидании электрички в сторону центра твой отец нотирует тебя. Вместо школы и уроков ты играешь с друзьями у перекрытых железнодорожных путей. Сначала ты стоишь в одиночку у путей и в полный голос дискутируешь с самим собой, одновременно энергично почесывая себе живот и спину. И как только ты вскрикиваешь «I need a hit![90]», сразу выныривает эта тощая негритоска. Опасливо оглядываясь по сторонам, она презентует тебе… деревянную палочку. Ты расплачиваешься с ней несколькими листиками, бьешь себя пару раз по руке, а потом приставляешь палочку к сгибу у локтя. После этого ты медленно засыпаешь, пока твоя подруга инвентаризует твои карманы. Потом ты вскакиваешь со смехом, и вы меняетесь ролями.

Вздыхая про странности своего сына, Аббас транспортирует себя в центр. Он бродит без цели по всем подряд улицам, которые знает как свои карманы. Кунгсгатан. Вверх по Дроттнинггатан. Вниз по Уденгатан. Но настроение его все так же хмуро, как облака над его головой. Его лучший друг уехал к себе домой. Карьерный успех неблизок. Аренда студии дырой дырявит кошелек. Семейный капитал под угрозой. Сын со странными привычками, который рискует инфицироваться вирусом изгойства.

И вдруг на перекрестке Свеавэген и Уденгатан его выводит из ступора громкий окрик:

– Аббас!

Это древний компаньон твоего отца, Райно, он с улыбкой машет своей рукой. Райно аккуратно подстрижен, моржовые усы гладко выбриты, следы алкоголизма изрядно редуцировали. Два фотографа сердечно приветствуют друг друга и обмениваются краткими резюме о жизни, пока собака Райно обнюхивает руки твоего отца. Райно на своем скачущем юмористическом финском шведском спрашивает твоего отца о его карьере. Тот рассказывает о студии, и Райно говорит:

– Постравляяю! На чем специалисиируешься?

– Я фотографирую всё! – улыбается ему Аббас.

– Но… Натто специалисиироваться. Нелься фотографиировать ФСЁ. Ты или хутоожник или фотограф еды. Или рекламу снимаешь, или токументаальную съемку. Найди сепе специалисаацию, аппотом стань в ней луччим.

– А у тебя самого как с карьерой? – конфронтирует Аббас, чтобы сменить фокус их беседы.

Райно детализирует в ответ, что он недавно достиг больших успехов, буквально недавно презентовал несколько своих фотографий на выставке, которую спонсировал шведский мясной магнат «Скан», выставка гастролирует сейчас по Европе, к тому же он влюблен в инструкторшу по медитации, которая на двадцать три года моложе его. Он описывает свою жизнь как всецелую эйфорию, а их сексуальное сообщество как райское наслаждение. На этом твой отец прерывает его многими поздравлениями и сообщением, что у него вдруг появились очень-очень срочные дела, он извиняется и ретируется в сторону Городской библиотеки. Там он встает у дверей, тяжело дышит и смотрит на окружающую его серость. Его захватила до странности максимизированная грусть, которая появилась в нем после рандеву со старым, нежданно эйфорически настроенным приятелем. Твой отец решает войти внутрь библиотеки. Он направляет свои шаги в четвертый зал научной литературы. Там пахнет мокрыми зонтиками, книжными страницами, бородатыми филателистами и ароматами студенческой обуви. Аббас паркует свое тело близ секции фотографии. Он листает фотографические альбомы в стремлении накормить свое вдохновение. Он читает о фотографических гигантах, которые тоже входили в конфронтацию с серьезными барьерами на заре своих карьер. Картье-Брессон. Карш. Халсман. Прежде чем уйти, он конечно же возвращается к биографии своего главного кумира – Роберта Капы.

Твой отец пролистывает все фотографические мотивы, которые он помнит на духу и от души. Испанский солдат времен гражданской войны, пойманный в кадр за мгновение до смерти. Блокада Бильбао. Одиннадцать снимков дня высадки союзников во Франции, которые одни уцелели и не пали жертвами того бедняги-ассистента с треморными руками.

Аббас вздыхает всеми легкими. Жизненные силы вытекают из него наружу. Он думает о тех навсегда утраченных шестидесяти и одной фотографиях десантирования в Нормандии. Он визуализирует перед собой того беднягу-ассистента. Он думает: Одни созданы для великих дел, а другие нет. Может, я один из этих других?

И тут его взгляд уцепляется за имя «Эндре Эрнё Фридман». Аббас снова прочитывает имя. Фридман, родился в 1913 году в Будапеште, Венгрия. Бедный еврейский беженец, который пересек демаркантные линии, локализовался в Париже и попытался стартовать карьеру фотографа. Он встретил молчаливую безразличность от покупателей снимков и истеблишмента. И как он им оппонировал? В час отчаяния он сформулировал себе новое имя, более адекватное, имя, которое включало его натуральный идеал.

Какое имя он сформулировал?

Именно.

Роберт Капа!

Заготовь свое удивление к моменту, когда я напишу тебе, что Роберт Капа никогда не существовал! Капа на самом деле – результат того мифа, который сконструировал себе Фридман. Имя реферировало к режиссеру Франку Капре, и очень скоро многие языки в Париже начали нашептывать о мистическом Капе, транспарентном и неуловимом, наверняка родом из Америки, красавце, каких мало, со сногсшибающим фотографическим талантом. Фотографии Капы начинают продаваться, успех растет, Фридман питает свой миф слухами и анекдотами с самого момента, когда сменил себе имя и личность. Фридман трансформировался в Капу, фантазия стала реальностью, и Капа сказал: It was like being born again, without hurting anyone[91].

Молниеносная идея молнией озаряет твоего отца. Хм, метафора не слишком удалась. Давай-ка я попробую снова: Молниеносная идея озаряет твоего отца, словно очень сильно сверхмощная лампочка. (Пусть там потом настоящая лампочка ослепит пространство над твоим отцом и заодно библиотекарш, которые шикают на него из-за его бормотаний.) Аббас вдруг резко вскакивает с места, стул падает назад, и тишина библиотеки разрушается криком:

– Ну конечно же! Я возьму себе стратегию Капы! Мое арабское имя нужно ВИДОЗМЕНИТЬ! (нить… нить… нить… – отвечает эхом четвертый зал).

Вернувшись на стул, твой отец начинает фантазировать себе адекватное артистическое имя. Может быть, ему сочинить американского фотографа Джорджа МакДональда? Или итальянского фотографа Фердинандо Вердери? Или, может, презентовать свои произведения под именем Папанастасопулу Хрисоваланти? Греческого фотографа, который документирует исконную арабскую культуру Джендубы с помощью взятых в долг фесок? Идеи штурмуют мозг твоего отца, пока он не встает снова и не объявляет:

– Нет… Моим фотографическим псевдонимом будет… Кристер Хольмстрём Аббас Кемири! А моей специализацией станут… ФОТОГРАФИИ СОБАК! («ТССС» – шикают библиотекарши со стальными взглядами.)

Идея модифицировать имя шла от Капы. Но откуда шла идея фотографировать собак? Можем ли мы винить в том Райно? Или же твои языковые правила? Как бы ни было, библиотеку покинул уже не твой отец. Вместо него в дверь вышел Кристер Хольмстрём Аббас Кемири, собачий фотограф, который в вечерней сумеречной темноте скользнул вниз по лестнице и счастливым шагом направился в сторону метро. Небывалый свет следует его шагам, а мысли его шепчут: «Имя – это намного больше, чем просто имя…»

Всего несколько дней спустя твой отец произвел новую вывеску для студии и начал расклеивать по столбам в парках, где выгуливают собак, рекламу с отрывчатой бахромой: «Ищешь фотографа, чтобы запечатлеть четверолапого любимца? Звони Кристеру Хольмстрёму Аббасу Кемири! Дешевые фотографии животных от интернационально известного зоофотографа!!!»

Было ли новое имя твоего отца чистой случайностью? Разумеется, он знал про Кристера Стрёмхольма, интернационально знаменитого фотографа и обладателя премии «Хассельблад». Но голосом чистосердечной истины анонсирую тебе одно: твой отец определенно НЕ имел амбиций паразитировать на славе и клиентах Кристера. Скорее он желал масштабировать дистанцию между собой и теми предрассудками, которые деградируют шведских арабов. Вот почему он селектировал себе имя, звучащее аттрактивно, профессионально и знакомо для шведских ушей. (Можешь совокупить в книгу многословные ругательства в адрес бойкого адвоката другого Кристера, по фамилии Халлерстедт, который изначально преследовал твоего отца исковыми угрозами.)

Что ж… Теперь твоя очередь продолжать историю. Не буди во мне разочарование. Представляю тебе следующие главы:

1. Успех твоего отца.

2. И подробнее об успехе твоего отца.

3. Ты запутываешься все больше.

4. Счастливое лето 1989-го.

5. Аббас – раскол с друзьями.

И ты помнишь, как папа заказывает для студии новую вывеску, где большими буквами написано «ФОТОГРАФИРОВАНИЕ СОБАК. КРИСТЕР ХОЛЬМСТРЁМ», а чуть ниже маленькими буковками с завитушками «Аббас Кемири». И скоро телефон в студии начинает звонить. Папа записывает на двенадцатое черного терьера, а на четырнадцатое немецкого дога, а в выходные через две недели общество любителей такс устраивает выставку собак в Сёдертелье. Папа вписывает в еженедельник все больше заказов, и ему уже не хватает времени на нарды, разговоры о языке или фотоцитаты.

Динамичный дуэт распадается, и какое же счастье, что на свете есть Мелинда. Этой весной вы каждый день после школы встречаетесь или в торговом центре у магазина конфет, или на станции у заброшенных путей. Вы играете в грабителей поездов и в Индиану Джонса или в Супер Братьев Марио или в наркоманов и дилеров. А иногда, если на вас находит спортивное настроение, соревнуетесь в придуманном вами семиборье (бег вокруг двора, родео на лошадке-качалке, метание детского велосипеда, стометровка с препятствиями из парковых скамеек, прыжки стоя с качелей, ралли по торговому центру на тележках для покупок, эстафета «пенсионерские пятнашки»).

Великое счастье, только до той поры, пока Мелинда не рассказывает тебе, что у индусов, которые торгуют синтетикой на площади, есть сын и он «довольно симпатичный». Вы тайком шпионите за ним, и ты, разумеется, сообщаешь, что уродливее ты вряд ли кого встречал, ведь у него такая нижняя челюсть, очки, и вообще он жирдяй в смехотворно больших джинсах-бананах. А еще эти пушистые усики, вот уродство, ну скажи, Мелинда? Но она продолжает пялиться на него во все глаза и ничего не говорит. Тогда ты переключаешь внимание на его сестренку, потому что она тоже ОЧЕНЬ СИМПАТИЧНАЯ (и ты произносишь это громко, чтобы Мелинда перестала пялиться на жирного индуса). У его младшей сестры железобетонная челка поставлена набок, она надувает светящиеся розовые пузыри «Хуба Буба», а на твои взгляды отвечает полным безразличием. Но по ней, конечно, видно, что она только о тебе и мечтает.

И однажды жирный индус подходит дать Мелинде лакричную конфетку, в другой раз он спрашивает, не хотите ли вы послушать его фристайл, пока он помогает родителям складываться, и вы, конечно, соглашаетесь, крепко хватаетесь вдвоем за желтый водонепроницаемый корпус магнитофона «Сони», каждый одной рукой, вместе нажимаете на мягкую кнопку «плей» и вместе уноситесь в космос под музыку с альбома «Прямиком из Кэмптона» хип-хопперов «N.W.A» с лучшего в мире альбома лучшей в мире группы.

С того дня жирный индус – один из вас. И довольно скоро ты перестаешь звать его жирным индусом, начинаешь вместо этого называть настоящим его именем – Имран. И довольно скоро ты понимаешь, что он никакой не индус, а белуджи, почти то же, что араб или иранец, только лучше (со слов Имрана). И скоро он начинает нравиться тебе как самый настоящий друг, потому что ты понимаешь, что они с Мелиндой не втюрятся друг в друга и не бросят тебя одного, ведь Имран умудрился уже наговорить Мелинде все, что она слышала сто раз за свою жизнь и что от души ненавидит. («Я когда тебя увидел, сначала, решил, что ты пацан. А ты тут родилась? А от солнца ты еще больше темнеешь? Почему ты такая худая, а сестры у тебя такие толстые? Фигасе ты сильная. Ну типа для девчонки».) И Мелинда только вздыхает и с большим удовольствием разбивает Имрана в пух и прах в придуманном вами семиборье. Ты судишь состязание, изо всех сил стараясь сохранять беспристрастность и не улыбаться в открытую, когда Мелинда обходит Имрана в одной дисциплине за другой.

Может, из-за того, что Имран хочет играть в такие игры, где он заранее знает правила, в одну дождливую субботу он предлагает вам сразиться в «Драконов и демонов». В ролевую игру? Это разве не для полных лохов? Но Имран возражает: пусть это и игра, только более взрослая. А вы, может, испугались? Вам, может, слабо? Нет, конечно. Тебя назначают ведущим, и вот вы уже приступили к делу.

В то время как настоящие клиенты с настоящими собаками начинают расспрашивать у торгового центра, как пройти в фотоателье для собак к Кристеру Хольмстрёму, вы торчите у заброшенных железнодорожных путей. Мелинда и Имран заняты тем, что создают своих персонажей, а ты подготавливаешь приключения, рисуешь карты и прячешь сокровища в пещерах под охраной драконов. По идее, приключения надо бы встраивать в историческую эпоху, и, по идее, игроки должны бы выбирать себе роли рыцарей, чародеев или эльфов. Но Мелинда заявляет, что если уж она участвует, то пусть ее зовут Мисс Супер Сестренка-Зулуска и пусть она будет мегасильная женщина-медик из черной Африки, у которой в волосах ядовитый афрогребень, между грудями запрятаны АК-47 и куча врачебных снадобий, от которых магические умения набирают сверхмощь. Раз так, Имран хочет быть Эм-Си Мустаккио, белуджийским хип-хоп-пророком из Комптона, у которого кепка «Рэйдерсов» с остро заточенным козырьком, волшебные кроссы «Эйр-форс-уан» и электрические нунчаки на батарейках. У него еще, кстати, супердлинные усы, которыми можно и боксировать врагов, и ласкать девчонок. Ты позволяешь им подогнать под себя правила, и вы приступаете к игре.

В то время как папа заново осваивается у себя в студии, вы осваиваетесь в ролевке. Ничто так не действует на человека, как возможность быть повелителем всего сущего. Ты творишь приключения, которые заставляют Имрана и Мелинду потеть, вопить, рыдать, а однажды, когда Эм-Си Мустаккио проигрывает в борьбе против гигантской амебы, тренированной в лабораториях ЦРУ, Имран хватает кости и зафутболивает их через пути, почти на самый перрон, где обыкновенные люди обнаруживают ваше присутствие и проявляют интерес к тому, чем это вы там занимаетесь.

Телефон в папиной студии трезвонит все лето напролет. В папином совершенно пустом прежде еженедельнике появляется сначала по три фотосессии в неделю, а в один прекрасный день он оказывается вынужден отказать кому-то в заказе из-за отсутствия свободных мест. Все папино время становится теперь посвящено работе. За завтраком папа, вооружившись увеличителем, изучает контрольки. Во второй половине дня у него фотосессии, а по вечерам – темная комната. Папа фотографирует генерала на пенсии в парадной форме вдвоем с его овчаркой, улыбающуюся бабулю в клубничных шортах и в компании двух сучек породы родезийский риджбек, лабрадора с парнем-колясочником. В то самое время как вы, сидя у путей, бросаете кости и бьетесь с накачанными амфетамином эльфами.

Очень быстро становится понятно, что у тебя настоящий дар ведущего ролевых игр. Поначалу, конечно, все сводится к схваткам с черными орками и освобождению плененных принцесс с железобетонными челками и жвачками «Хуба Буба». Но в скором времени ты начинаешь познавать этот мир. Ты внимательно читаешь все, что попадается про чудищ и их повадки, изучаешь вдоль и поперек церберов и змеиные клубки, ледяных драконов и гидр. Имран уже играл в «Демонов и драконов» раньше с четырьмя разными компаниями приятелей в трех разных городах. Но никто из ведущих до тебя не придумывал таких приключений. Никто не делал так, чтобы все эпохи сплетались в одну, никто не вручал мини-«Узи» тиграм-завоевателям и зеркала василискам (чтобы они могли бросать свой окаменяющий все живое взгляд за угол). Ни один другой ведущий не отправлял в атаку двукрылых динозавров верхом на скейтолетах из «Назад в будущее». И ты единственный упрямо требуешь продолжать приключения и не давать им закончиться. Потому что, едва главный босс повержен и Мисс Супер Сестренка-Зулуска с Эм-Си Мустаккио переводят дух и радостно хлопают друг друга по руке, собираясь припрятать сокровища, откуда ни возьмись обязательно появляется парочка сильно оголодавших гиппогрифов или несколько мантикор со свеженаточенными когтями и реактивными ранцами. И Имран вопит от ярости, а Мелинда угрожает вздуть тебя не по-детски, но жизнь есть жизнь, а мантикоры – монстры как монстры, и вы не закончите миссию, пока не уйдете отсюда, ну так что? Кто атакует первым? Завязывается решающая схватка, как всегда в меру кровавая, Мустаккио мечет свои острые виниловые диски, Сестренка-Зулуска сыплет очередями из АК-47, мантикоры пускают в ход шипастые хвосты. И когда кажется, что чудовищные львы с человеческими лицами берут верх, ты позволяешь Мустаккио задействовать его пивную гранату в сорок унций, мантикоры драпают, а Зулуска и Мустаккио валятся на землю как подкошенные. Но живые. С очередным сокровищем. Вы победили! В который раз!

И едва ты успеваешь записать это «В который раз!», как тебя пронзает мысль, что мантикора созвучна со словом monte, которое во многих языках означает «гора», и тебе в голову начинают лезть мысли про горную гряду Крумири, про папины слова, что вы – люди гор, про мамину фамилию Бергман, про то, что тебя, как обычно, тянет на поиск закономерностей и доказательств того, что все не случайно.

Но потом ты вдруг вспоминаешь лето 2001-го, которое ты провел в Тунисе, где учил арабский; ты только недавно сошелся с Фаизой, первой после Э., которая значила что-то особенное. Вы живете в той обшарпанной квартирке, где лестничная клетка провоняла мочой, и ты, само собой, рассказываешь ей историю о первой встрече твоих родителей и о символике их имен: мама Бергман, папа Кемири. Фаизу смешат твои слова, она предлагает тебе поискать фамилию Кемири в словаре арабского, ты находишь К, потом К-М, потом К-М-Р. И понимаешь, что без гласных этот набор согласных означает… алкоголик. И вспоминаешь, что в тот миг, сидя на коричневом диване с прожженными сигаретой дырками, ты решил, что не существует в мире никаких закономерностей, и поклялся себе перестать искать их и перестать скучать по папе.

Ты размышляешь о том, стоит ли оставлять написанный выше отрывок.

Размышляешь еще немножко.

Вот ты принял решение.

Ты жмешь «контрл-эс» и вставляешь следующий подзаголовок из письма Кадира.[92]

Что тут еще расскажешь? У папы наконец-то появились клиенты. Но вместо художественной фотографии, которая ловит ускользающий дух времени, папа ловит керн-терьера Матильду в прыжке. Вместо того чтобы, подобно Роберту Капе, документировать высадку в Нормандии, папа документирует дирижерского бульдога в комичном цилиндре. Вместо того чтобы, подобно Роберту Франку, собирать воедино впечатления от новой родины, папа собирает воедино впечатления от выставки, организованной Скандинавским обществом владельцев силихем-терьеров, на которой собака по кличке Шахиня Шейла получила приз как Лучшая сука и Лучшая собака выставки.

Папа закупается макси-упаковками собачьих галет, печатает себе настоящие визитки и сулит скидки хозяевам миттельшнауцеров. Папа спасает семейный бюджет, и вот уже маме не надо стричься дома, а у папы появляются деньги на скрипучую коричневую куртку из натуральной кожи из магазина «Роко-Бароко». Вот уже вы можете позволить себе сок без мякоти на каждый день, а вместо жестковатых «Эльдорадо» – на завтрак снова хлопья «Келлоггз». Вместо сухого пшеничного батона у вас теперь нежный и сладковатый цельнозерновой хлеб, а как-то раз даже настоящий деликатес – креветочный салат скагенрёра, в будний день стоит себе в холодильнике без всяких там записок «не трогать – это на праздник», и тебе приходит в голову, что вот так, именно так и живется, наверное, в богатых районах Сёдера, если у тебя родители директора предприятий. Но в то же время папа теперь вечно так занят. Он постоянно работает сверхурочно, у него ни на что нет времени, а вместо фотоцитат он как мантру повторяет реплики из фильма про пилотов «Топ Ган», в котором инструктор чеканит со сталью в голосе: This school is about combat. There are no points for second place[93]. И папа с ним согласен: Не забывай, сынок, в жизни тоже no points for second place. Нужно всегда быть абсолютно лучшим.

С приходом холодов ваша игра переселяется в старую комнату Кадира – в чуланчик позади студии. Вы сидите на грязном матрасе и мастерите карточную игру из старых картонных коробок, и ты всегда старательно прикрываешь дверь, чтобы до твоих приятелей не долетало, как папа отвечает на телефонные звонки своим бодрым, почти шведским голосом: Здравствуйте-это-Кристер-с-вас-питомец-с-меня-камера…

Потому что тебе отчего-то тяжело слышать, как папа забросил свой кемирийский, в котором все подряд языки мешались со всеми прочими, так чтобы никто посторонний не мог в них разобраться. Теперь папа спотыкается на согласных, истязает предлоги и дрессурой мускулов языка пытается приблизиться к шведской мелодичности. Это срабатывает в пределах студии, потому что у папы быстро вырабатывается привычка, настроив голос, представляться Кристером и вести беседы о погоде и ветре, ласкать кокер-спаниелей и выставлять свет для съемки так, чтобы в глазах питомцев зажигался диснеевский мультяшный отблеск.

Но за порогом студии мир совершенно другой. Там хватает одной крохотной ошибки, чтобы натолкнуться на презрительную усмешку, усмешку с душком укропных чипсов, жареных фрикаделек и тухлой отрыжки, усмешку, скрывающую клыки, снисходительно треплющую по голове и шепчущую: умный дурачок и смотри-как-старается-но-меня-то-не-проведешь. Усмешку, которая звучит где-то глубоко внутри, не показываясь наружу, отказывается понимать папины вопросы и в ту самую секунду, когда папа откашливается перед повторной попыткой, оборачивается к тебе, чтобы ты поработал переводчиком. Объясни-ка то, на чем споткнулся папин язык. Но папа не сдается, он старательно заучивает, что каталоги агентства «Магнум» называются ежегодными, а не аннуарными, вместо «депозитарных бланкет» говорят «объявления на взнос наличными», вместо «маслинной олифы» – «оливковое масло», а «паттисы» называют «макаронами».

Папа заучивает все, что только можно знать. Но нет. Достаточно одного неправильно поставленного предлога. Одного неверно употребленного артикля. А дальше они делают секундную паузу – они эту паузу обожают, этой паузой они показывают, что, сколько бы ты ни старался, мы всегда, ВСЕГДА видим тебя насквозь. Они наслаждаются тем, что забрали себе весь контроль, они ждут и ждут и ждут, пока папа не ощутит себя поверженным. И вот тогда они указывают дорогу, удлиняя гласные в четыре раза от положенного, как будто общаются с глухим имбецилом. ПРЯЯЯЯМО ВПЕРЕЕЕЕД, потом НАЛЕЕЕЕВО, так… потом НААААПРААААВО. Пожалуйста. И папа вежливо благодарит, а ты стоишь рядом с ним и чувствуешь, как внутри тебя что-то клокочет.[94]

Ты не совсем понимаешь, что Кадир хочет этим сказать. Запутываешься? Да, понятно, что следующей зимой ты оказываешься во власти ролевых игр, и понятно, что ты проводишь почти все время на складе с Мелиндой и Имраном. Но чтобы запутаться? Ты помнишь, как папа начинает заходить к вам и жаловаться, что вы беспокоите его клиентов. Ты приносишь извинения, просишь Мелинду и Имрана сесть на место и попытаться потише издавать воинственный клич в игре. Но тут Эм-Си Мустаккио и Сестренку-Зулуску атакуют с тыла четыре древесные пиявки с ядовитыми йо-йо и кокатрисы с арбалетами на солнечных батарейках, Мустаккио сажают в клетку, он пытается высвободиться, пустив в ход свои сверхсильные усы, но все беспросветно, пока Сестренка-Зулуска не вспоминает про своих припрятанных кукол вуду, она принимается тыкать их булавками, игральные кости стучат, заклятия звучат все громче и в самый разгар схватки магия рушится, потому что папа врывается в подсобку с воплем: С меня хватит! Он переворачивает игровой столик и выставляет вас во двор.

За что? Ты решаешь, что папе, наверное, просто завидно, что у тебя есть новые друзья, настоящие. Друзья твоего возраста, такие же, как ты, которые понимают, что, раз уж нельзя играть в ролевки, можно прекрасно затусить на горке по ту сторону железнодорожных путей, поиграть там в скалолазов и посбивать сосульки. В первый подъем вы напоминаете друг другу, что это вовсе не игра, вы для такого слишком взрослые, у вас тут что-то вроде ролевки, только в реальной жизни. Во второй раз вы придумываете себе скалолазные клички и особые свойства, а в третий прихватываете хоккейные шлемы, веревки, молоток и отвертку звездочкой, у Имрана при себе пустой рюкзак, а Мелинда надела пластмассовые очки и стала немного похожа на парня-строителя из группы YMCA[95], вы ржете над ней, пока не замечаете свое отражение в витрине магазинчика видеокассет и не понимаете, что сами выглядите не менее нелепо. Но вы не киснете, сейчас вы расфигачите весь лед, такая уж у скалолазов работа. Вы взбираетесь вверх по склону, закрепляете веревки и бьете по сосулькам, вы уже прошли полпути, как вдруг из затормозившей машины на вас начинает орать дядька в шапке: Вы что творите, черномазые ублюдки! Лишь бы все испортить! И ты просто отворачиваешься и делаешь вид, что ничего не случилось, тебе стыдно, потому что этому научил тебя папа. Имран делает то же самое. Но краем глаза ты видишь, как Мелинда наклоняется, и в руке у нее оказывается увесистый кусок льда, она зафутболивает его прямо в дядьку и почти попадает, дядька прикрывается руками, орет что-то насчет полиции, потом, поскальзываясь, торопится к машине, а вы закидываете его градом сосулек, пока он в панике газует прочь. Вы стоите на уступе и смеетесь, вы одержали верх в первой битве, и в следующий раз, когда какой-нибудь пенсионер что-то вам скажет, у вас наготове будет целый склад особо метательно-удобных ледышек.

Остальное время, что не с друзьями, ты проводишь в школе или помогаешь папе во время его фотосессий. Ты мигаешь проекторами согласно данным папой инструкциям, приносишь реквизит, достаешь недавно купленные задники с изображением темных лесных тропинок, ночного неба с луной или штормового моря с волнами. Ты подтираешь слюни за мерзкими питбулями и подсовываешь собачьи галеты в качестве взятки. Ты включаешь кофемашину и приветствуешь клиентов, которые пришли на съемку слишком рано. И все время при этом блокируешь мысль о том, что здесь что-то не так. Ведь семейный бюджет теперь в сохранности, и мама жалеет о своем неверии, и в один великий день, в один незапамятный день восемьдесят девятого года перед дверями студии останавливается бабушкина маленькая белая «Тойота». Бабушка, сжав губы ниточкой, выбирается из машины, одергивает блузку и входит в студию. Она смотрит на папу, сгорбившегося с лупой у глаза над контрольками, и произносит на одном дыхании: Ну-вот-я-просто-решила-посмотреть-как-тут-у-тебя-похоже-что-совсем-неплохо-очень-мило-Йоста-бы-гордился-но-ладно-не-буду-тебе-больше-мешать-нет-спасибо-кофе-не-надо-не-хочу-навязываться-ты-наверняка-очень-занят-ну-работай-работай-всего-хорошего! И папа продолжает пялиться на дверь, все еще с лупой у глаза, пока бабушка выдыхает, стоя у «Тойоты», как после марафонского забега.

Времена изменились. Но кое-что осталось как прежде. Например, голоса, которые ты слышишь каждый раз перед сном. Или твои ночные сны и пробуждения в поту. Твоя привычка придумывать правила и системы, чтобы обставить судьбу. Иногда нужно касаться только желтых предметов, а иногда нужно, как по канату, пройти по поребрику вдоль всей клумбы. Просто нужно. И иногда папу все это утомляет и он заставляет тебя идти прямо по трещинам на асфальте или прямо по ливневым решеткам, которые приносят несчастье. Но лишь однажды папа сердится так сильно, что запирает тебя в темной комнате, пока ты не перестанешь кричать и не признаешься, что тебе совсем не страшно и что у тебя нет никаких проблем с тем, чтобы отличить фантазии от реальности.[96]

И ты помнишь, как вы берете велосипеды, на багажнике у вас полотенца, в корзинках пакеты с провизией, папа едет на красном дамском велосипеде, мама – на синем, а ты одолжил маленький красный велосипедик у двоюродного брата. Затем счастливое семейство катит сперва по лесной тропинке с запахом сосен и давлеными шишками, потом по гравийке мимо открытого бассейна с настоящей морской водой, папины и мамины ноги двигаются так медленно, но колеса крутятся так быстро, а у тебя ноги мельтешат словно поршни, но ты все равно тащишься позади. Впрочем, они стараются не сильно тебя обгонять, дожидаются на повороте к пляжу, а потом вы едете все вместе, в бок дует морской ветер, впереди – секретная песчаная дюна, о которой только вы одни знаете, там от ветра защищают кусты шиповника и можно пить сок и есть виноград и бутерброды с сыром и ломтиками перца, скрывшись от чужих глаз, и папа с мамой даже целуются один раз прямо в губы, хотя ты рядом, а ты, конечно же, отводишь глаза и рассматриваешь муравьев, и облака, и вон та тучка, она сюда направляется? Потом слышатся отдаленные раскаты грома и тяжелый стук первых капель дождя по полиэтиленовому пакету, и вы начинаете спешно сворачиваться, но уже слишком поздно, потому что капли падают вовсю, слышно, как они ударяются о землю, и светлый песок дюны покрывается темно-коричневыми крапинками, седла совсем мокрые, все ямки наполнились водой, превратившись в лужи, и вы больше не гоните во всю мочь, потому что джинсы у всех промокли насквозь и ноги в них тоже, волосы висят сосульками, ты чувствуешь фруктовый запах геля для волос, а папа с мамой начинают хохотать и визжать, и у тебя почти паника от того, что ты один на пустом пляже посреди шторма с двумя психованными предками, но они все хохочут и на какое-то время даже берутся за руки, хотя от резких порывов ветра сложно удержать руль прямо, и ты делаешь то же самое, смеешься и визжишь, дождь барабанит, а ваше счастливое семейство едет сначала по дорожке вдоль пляжа, потом по гравийке, потом по лесной тропинке обратно к домикам.

И ты помнишь летние дни, которые вы называете рабочими, когда все, абсолютно все должны помогать с уборкой мусора граблями, покраской уличного туалета, расчисткой русла ручья, спиливанием сосен, которые затеняют участок. И ты помнишь папу, который стоит на крыше и чистит желоб, папу с одолженной у кого-то газонокосилкой на куске земли, который прежде использовали под компост, папу, который рубит дрова в сумерках, пока мамины братья не выйдут, чтобы сказать ему, что дровяной сарай давно уже переполнен. Папу с надутыми бицепсами и торсом, напоминающим по форме перевернутый треугольник, в заляпанном краской рабочем комбинезоне – он чинит проколотые шины, перекрашивает рамы и с треском валит березы. Папу внаклонку с граблями, наполняющего сотни пластиковых ведер шишками и иголками, папу, который вдруг останавливается и зовет тебя, потому что ему прострелило спину и вам нужно помочь папе добраться до дома, он морщится и болезненно скалится при каждом шаге и когда медленно укладывается на диван. И бабушкин голос бормочет из кухни: «Как раз вовремя». А ты не очень-то понимаешь, что она имела в виду.

И едва дописав слова «имела в виду» и поставив после них точку, ты понимаешь, что перепутал одно лето с другим. Потому что ты не мог летом восемьдесят девятого одолжить велосипед у двоюродного брата, ты совсем недавно видел эту развалюху: ржавый и такой маленький. Да и ручей осушили еще в восемьдесят седьмом, а спину у папы прихватило, кажется, когда близнецы только родились, потому что в восемьдесят девятом бабушка бы ни за что такого не сказала. Наверное, ты все перепутал. Лето восемьдесят девятого, что же было тогда?

Это то лето, когда финансовое положение семьи впервые за долгое время перестало быть поводом для бесконечных волнений. Это то первое лето, когда папе не приходится работать сверхурочно ни в метро, ни в ресторане. Папа едет за город вместе со всеми, и бабушка изо всех сил старается не хмыкать на папин странный способ выпекания хлеба и борьбы с мухами, при котором кухонное полотенце подкидывают к потолку, и на еще более подозрительный способ избавления от зубного камня при помощи лезвия. Это то лето, когда Халландсос, где находится ваш летний домик, в кои-то веки не потчует вас затяжными недельными дождями, и когда у младших братьев вылезли все зубы, они оба теперь шустро бегают и могут собирать лего по инструкции. Это то лето, когда вы гуляете вдоль берега на закате как самая настоящая семья, иногда даже бабушка присоединяется к вашей прогулке, а иногда папа и бабушка приходят к общему мнению, что день был отличный, но вчерашний закат все-таки лучше сегодняшнего. Папа тянет близнецов в тележке, гордый, как настоящий отец, а по вечерам у вас даже, наверное, находятся деньги на партию в мини-гольф, или на игровые автоматы у городского киоска, или на порцию мягкого мороженого из кафе, или на пакетик развесных конфет, которые можно съесть перед телевизором за просмотром соревнований по легкой атлетике. И папа добрый и благовоспитанный, папа ест свои свиные отбивные и говорит на своем шведском, не вступая в споры, даже когда мамины тетушки комментируют стометровку и камера показывает крупным планом машущего рукой кенийца (какой у него вид опасный), а потом машущего темнокожего американца (не хотелось бы с таким встретиться в темном переулке) и машущего ирландца (ой, какой милашка). Папа только шумно сглатывает и смотрит в сторону колоды, а вскоре после этого в запасном сарайчике оказывается так много дров, что их хватит на четыре лета вперед. Это то лето, когда ты встречаешь Патрика, который старше тебя на несколько лет, у него ранние прыщи и ноги колесом, вместе с ним вы шпионите за мамиными братьями и их дикими гулянками на праздник Мидсоммар, с ним ты в первый раз пробуешь шнапс, пока никто не видит, и споришь, кто красивее, Мадонна или Пола Абдул. Но ты часто скучаешь по Мелинде и Имрану, потому что Патрик, конечно, клевый и все такое, но вы все-таки очень разные, ведь у Патрика родители стопроцентные шведы, у него есть еще один летний домик на южном побережье, там балконы, залитые солнцем, и официанты в качестве прислуги. Вы сидите на песке у моря, и Патрик рассказывает про свою шикарную школу в Тэбю – дорогом пригороде Стокгольма, про сестру, которая побывала в языковой поездке, про свои джинсы – фирменные, Левис, а еще у него есть тряпичная сумка с эмблемой «Ганз-н-Роузиз», а еще… Ну и чем ты будешь бить? Что ты на это можешь ответить? Ты, житель многоэтажной коробки доступного жилья в спальном районе, в джинсах из секонд-хенда, без единой игры для игровой приставки. Ты, который никогда не был самым бедным, никогда не был самым богатым, вечно болтался где-то посередке. Ты просто берешь Патрика под руку и уводишь его с пляжа в предзакатный свет, где длинная папина тень все также стоит после целого дня работы в заляпанном краской комбинезоне, а земля вокруг скрыта под кучами сгребенных листьев. Папа с голым торсом, с чуть отросшим по сравнении с прошлым летом брюшком, но все с тем же запахом свежего рабочего пота и с тем же всегдашним приветствием. Здорово, галоши фиговы! И ты плюешь на условности и без всяких представлений просишь папу показать трюк с хрустящими пальцами, и папа поднимает руки и хрустит пальцами, одним за другим, звук отдается привычным эхом, а у Патрика глаза вылезают из орбит, и обратно на берег он наконец идет молча.

Но это еще и то лето, когда по пути домой от Патрика ты проходишь по береговой дорожке с плейером, заряженным фристайлом с кассеты Имрана с группой «N.W.A». В закатных лучах лежат выкинутые на берег медузы и плотно утрамбованный покрытый водорослями песок, круче тебя нет никого во всем мире, потому что ты попадаешь точно в такт с битами Дре, в первой песне ты Айс Кьюб, во второй – Эм-Си Рен и как раз собираешься стать Изи-И, как вдруг, взглянув на свою тень, замечаешь, что следом за тобой движется автомобиль. А из-за того, что машинам можно ездить по берегу, ты не сразу понимаешь, что эта «Вольво» не собирается обогнать тебя, она хочет ехать совсем вплотную к тебе. И ты останавливаешься, оборачиваешься назад и, ослепленный светом фар, замечаешь очертания двух свиных ухмылок, один бритый, другой с отросшими жидкими волосами, а на заднем сиденье еще несколько, и музыка – в стиле белой силы викингов и белой революции без пощады[97], и вот ты стоишь там один-одинешенек на тянущемся вдаль побережье, солнце садится за горизонт, а они пялятся на тебя, машина работает на холостом ходу, мотор тарахтит, и вы выжидаете, ты сглатываешь слюну, они лыбятся, ты группируешься, они с рыком газуют, и ты отскакиваешь в сторону, а они с гоготом летят в сторону центра деревушки. Эту красную «Вольво» и ее регистрационный номер ты запомнишь на всю жизнь, а они, отъехав всего на двадцать метров, выставляют в окно с пассажирского места брендбольную биту, и, завидев силуэт биты, ты, как самый некрутой в мире заяц, мчишься к дому, ты стираешь слезы, пока бежишь через лес, но они опять выступают на глазах, когда ты рассказываешь все папе. Ты ждешь его гнев, суматоху, ночной поход за расистами. Мама долго и многосложно ругает сельских идиотов, а у папы на лбу образуется складка. Потом он говорит: Откуда тебе знать, что они расисты? Может, они просто пошутили?

И ты думаешь, что это последний раз, когда ты пытался что-то объяснить папе.[98]

В этом месте ты снова не совсем уверен, что именно Кадир хочет сказать. Раскол с котами-аристократами? Или какой-то другой раскол? Во всяком случае ты помнишь, что коты-аристократы все реже заглядывают в студию и что папа использует арабский исключительно в телефонных разговорах с кем-нибудь из Туниса. Иногда с Амином, и тогда папа говорит так громко, что стекла дрожат, а иногда с Шарифой, и тогда папа обещает скоро приехать со всей семьей. Но чаще всего с Кадиром. Кадиром, который теперь звонит все чаще и во все более неурочное время. То рано утром, три раза подряд, то посреди ночи, то на телефон в студии, опять и опять, пока папа не вытягивает со вздохом провод из разъема. С Кадиром папин голос приглушается до шипения. Они говорят о деньгах и финансах, о хамса мие[99] и аттини флус[100], потом папа вдруг швыряет трубку и, вздыхая, говорит тебе: Будь очень внимателен с тем, кого выбираешь себе в друзья. Никому нельзя доверять. Запомни. И ты киваешь и даешь обещание. А папа интересуется: А кстати, чего это ты играешь только с этой, которая Мелинда? Ты бы позвонил этому, как его, с которым ты летом познакомился? Патрику!

Зачем? – спрашиваешь ты, и папа отвечает: Он кажется очень, очень приятным мальчиком. Он тебе больше подходит… И ты помнишь, что стремление добиться папиного одобрения так велико, что ты действительно звонишь Патрику. Ты едешь к нему в его пригород Тэбю, где все дома – виллы, а не коробки-муравейники, где у всех есть свои сады, а не дворы, у каждого свое баскетбольное кольцо, а не то, что в парке на площадке. У Патрика родители адвокаты, в комнате собственный игровой компьютер фирмы «Атари», и вы, взяв два джойстика, играете в игру с небоскребами, Патрик показывает тебе свою коллекцию моделек самолетов, вы дуетесь в настольный теннис у них в подвале, в холодильнике три разных сока и кола, и можно пить все подряд, не спрашивая разрешения. Ты понимаешь, что это и есть настоящая роскошь, а то, чего добился папа, всего лишь подготовка к тому, что бывает в мире, потому что за обедом родители Патрика зло ругают политику социал-демократов, рассказывают, что летний отпуск планируют провести на юге Франции, и вежливо обходят молчанием твое удивление, ты-то думал, что у них загородный дом на южном побережье тут, в Швеции. Затем они задают вопросы про твоих родителей, и ты рассказываешь, что папа у тебя фотограф, а мама почти что замдиректора областной больницы, и, несмотря на их улыбки, сам себе ты кажешься существом по меньшей мере незначительным.

Потом, уже вечером, вы смотрите кино про мафию в прикуску с сырными палочками, и на финальных титрах Патрик, как будто невзначай, говорит, что его настоящий папа из Чили. Правда? Конечно, правда, ведь у Патрика второе имя Алехандро, а шведский папа – он как бы папа понарошку, и, услыхав это, ты тотчас понимаешь, что Патрик, он той же породы, что и ты, Мелинда и Имран, и заявляешь это ему: Так тогда ты тоже чурка! Патрик задумывается ненадолго, чешет себе локоть и переспрашивает: Чурка? Ты отвечаешь: Ну да. Чурка! У Патрика вид немного встревоженный, он, кажется, не понимает, радоваться ему или волноваться.

Прежде, чем отправиться домой, ты даешь Патрику послушать кассету с «N.W.A», объясняешь, как отличить Изи-И от Эм-Си Рена, учишь его, как читать рэп с группой, слушая «Прямиком из Кэмптона», и как аккуратно подставлять «чурку» каждый раз, когда они там говорят «нигга». И ты помнишь, какая заметная происходит метаморфоза, как у Патрика появляется иная гордость в теле, как он с полузакрытыми глазами подбирает рифмы в такт на тарабарском английском и как он при прощании у метро показывает тебе распальцовкой W как настоящий американский рэпер с Западного побережья. А ты едешь домой, где мама шикает на твои приветствия, потому что папа лежит с намоченным полотенцем на голове. Мигрени одолевают его все чаще, младших братьев отправили гулять во двор, и тебе тоже надо быть тише тихого. Так что ты юркаешь в свою комнату и включаешь музыку на минимальной громкости. Но минимальная громкость недостаточно минимальна, потому что на припевах ты все-таки делаешь погромче, а «Гангста гангста» просто НЕВОЗМОЖНО слушать тихо, и вскоре папа с криками начинает колотить тебе в дверь. Ты подключаешь наушники. И думаешь: И ради этого папа работает в студии по двенадцать часов? И ради этого папа, смертельно усталый, вползает в прихожую посреди ночи в расстегнутой куртке, грязных ботинках и без тени улыбки на лице? И ради этого папа потерял связь со всеми своими старыми друзьями?[101]

И ты помнишь тот случай, когда вы с папой отправляетесь в город за рождественскими покупками, это, наверное, самый конец восьмидесятых, потому что папина талия стала более объемной, а копна волос изрядно поредела.[102]Это последний эпизод Динамичного дуэта, дурной ремейк с кошмарным дубляжом. На тебе новые, достаточно свободно висящие джинсы, в наушниках, само собой, новый сингл «N.W.A», а папа интересуется: Ты что, в цирк собрался? Какой еще цирк? Ты одет, как клоун! И впервые за всю мировую историю папа не смеется своей шутке.

Папины глаза потеряли цвет, мигрень кажется сильнее с каждым днем, мама хочет, чтобы папа сходил к врачу и начал принимать лекарства, но папа отвечает, что лекарства для слабаков, и уверяет, что с ним все хорошо, просто дома немножко неразбериха. Какая неразбериха? Никакой неразберихи. Но ты чувствуешь: что-то поменялось, потому что папа теперь не спит по ночам, он сидит в комнате и набирает десятизначные номера, делает это снова и снова, но никто не отвечает на том конце.

По пути в центр ты предлагаешь по традиции заглянуть на вокзал перед тем, как начать покупку подарков, и замечаешь как бы между прочим, что шведы дали этому занятию забавное название «охота на подарки», то есть ты охотишься на рождественские подарки, прямо как на диких зверей. Но папа не реагирует на фразы, которые раньше бывали высшим проявлением юмора с его стороны, он просто кивает с отсутствующим видом и встает, чтобы сойти на Слюссене, потом понимает, что ошибся, и возвращается на место.

Коты-аристократы сидят за своим угловым столиком на вокзале, как будто намертво приросли к нему, и начинается: сколько лет, объятия, давай покурим, фото дочек извлекаются из бумажников. Фотографии те же, но дочки уже почти взрослые, теперь они хотят ходить на дискотеки, поступать в школу искусств, они смеются над бедными котами-аристократами за их внезапный порыв держаться традиций, которые и сами они почти позабыли. Друзья все те же и папа все тот же, но фразы их истаскались. Теперь ты не подлезаешь под стол, чтобы поиграть в охотников на приведения, ты сидишь на стуле, а вместо пирожного с усилием вливаешь в себя кофе с молоком и двойной порцией сахара, прямо как настоящий взрослый. Папа тихонько сидит в уголке, и всем заметно, что он изменился, но никто вслух об этом не говорит. Вместо этого разговор заходит о лошадиных бегах V65 и скором Кубке чемпионов. Потом Мансур заводит речь о расизме в Швеции, и все, как обычно, соглашаются, что в университетах везде сплошной расизм, и на производстве сплошной расизм, и вахтеры все сплошь расисты, и охранники в магазинах сплошь расисты, и камеры наблюдения сплошной расизм, и на шведском телевидении сплошь расисты, и все журналисты сплошь расисты, и «Телеверкет», который телефонной сетью руководит, тоже сплошные расисты, и в «Систембулагете», у алкогольных монополистов, тоже сплошной расизм, и судьи на последнем матче кубка сплошь расисты, и лошади на бегах тоже сплошь расисты, это добавляет Азиз, и все хохочут, все, кроме папы, он сидит молча, плотно сжав губы, сцепив руки на снятом берете и попыхивая сигаретой.

И когда Мансур в третий раз повторяет: Но ведь правда же… в университете расизм хуже всего, у меня тут диссертацию… – его прерывает папин окрик. Ну и езжай на хрен домой! Идиот несчастный! Что ты тут делаешь? Вали! Вали домой! Знаете, где самый расизм? Видите вон там раздвижные двери? Вот где расизм! Это ж сплошной расизм, к дверям ведь подойти надо, чтоб они открылись! Видали, какие расисты поганые!

И дальше папа одним движением: тушит сигарету, натягивает берет и опрокидывает в себя стакан воды. Потом прощается и идет к выходу. Ты не совсем понимаешь, что тебе дальше делать, потому что остаться будет неправильно и уйти тоже будет неправильно, так что ты, как обычно, выбираешь что-то посередке – сидишь шесть, семь, восемь секунд, потом извиняешься, говоришь «до свидания» и, откашливаясь, пробираешься к выходу.

Всю дорогу до центрального универмага «Нордиска Компаниет» папа идет на шаг впереди тебя, бормочет под нос, что Пернилла права, когда называет котов-аристократов идиотами-аристократами, мокрый снег чавкает под ногами, зимний ветер завывает, но ты все равно слышишь, как папа называет их ленивыми иммигрантами и говорит, что им надо было чем-то заняться вместо того, чтобы просиживать задницы и ныть.

В теплом универмаге папа достает бумажник, в котором лежит новенькая карта «Американ Экспресс», смотрит на тебя с улыбкой из старых времен и говорит: Праздник так праздник, и никакого скупердяйства! И одна эта цитата делает все как будто немного по-старому, потому что Динамичный дуэт снова в деле, только теперь он не управляет поездом в метро, не собирает бутылки, не стоит в темной комнате, а охотится за подарками. А для вас эта охота просто детская забава, ведь вы мусульмане, а значит, можно спокойно покупать все подарки разом в один день. Вы смеетесь, потому что вы, похоже, единственные тут, кого не одолела предрождественская паника, у кого лица не искажены стрессом, у кого в руках нет километрового списка загаданных родными подарков, которые раскупили еще в первые дни декабря. Для вас все просто: набор с черепашками-ниндзя две штуки для младших братьев – есть, стельки и теннисные носки для маминых братьев – есть, ароматная соль для ванны и зеленые конфеты шариками для бабушки – есть. А маме блендер за несколько сотен, в котором можно делать напитки и коктейли, – есть. Теперь с подарками почти покончено, папа кивает с довольным видом и говорит: Признай, есть свои плюсы в том, что ты мусульманин? Ну а сам-то что хочешь?

Вы поднимаетесь на этаж с дисками, где тебе можно выбрать три любых альбома, и ты берешь «Paid in Full»[103] Эрика Би и Ракима, «It Takes a Nation of Millions to Hold Us Back»[104] группы «Паблик Энеми» и сольник Изи-И, и вот, пока ты стоишь в очереди, папа проводит досмотр твоих покупок и спрашивает: Почему ты слушаешь одну негритянскую музыку? Что? Почему ты слушаешь все эти йоу йоу нигга битч и ничего другого? Сам негром хочешь стать? А ты отвечаешь: А Отис разве не был черным?

Папа вздыхает. Отис совсем другое дело. Отис – любовь, и душа, и душевная боль. А не уйма этих вот битч да нигга без конца.[105]

Спускаясь вниз по центру на эскалаторе, ты пытаешься вернуть приятную атмосферу. А ты, папа, что хочешь в подарок? Я? Я никаких подарков не хочу. Мне хватит сыновней любви. И, может, еще… галстук от «Прада». Но ты же мусульманин, шутишь ты, а папа подхватывает шутку, совсем как когда-то. Отвечу как Золя: Нельзя утверждать, что ты что-то видел, пока ты это не сфотографировал… И в этот миг, пока вы смеетесь, стоя на эскалаторе, кажется, что все будто немного по-старому, и ты помнишь, что тебе приходит на ум сравнение – папино настроение похоже на ухабистую снежную горку.

Вы соскакиваете с эскалатора на третьем этаже, и папа прокладывает путь в отдел одежды. Еще издали ты замечаешь продавцов, которые сканируют вас ястребиным взором. Они заприметили ваше приближение. Они следят за вашими действиями. Смотрят свысока на папу в зеленых вельветовых штанах с отворотами, коричневой кожаной куртке и затасканном футбольном шарфике. Их надушенные шейки нервно дергаются, продавцы идут к кассе, чтобы поднять телефонную трубку. Чуть погодя ты замечаешь охранника, который торопится скорее прибыть на место. Он останавливается, перехватывает взгляд стервы-продавщицы, которая показывает глазами в вашу сторону. А что же вы?

Папу это все будто не трогает. Он скользит пальцами по вешалкам с костюмами, пробует наощупь дорогую флизелиновую подкладку и скрытую строчку. И пока продавцы, как акулы, нарезают круги, а охранник нервно теребит пальцами рацию, папа восторженно тычет в монограмму на рубашке «Итон» и сквозную прошивку ботинок «Кларкс». Иногда кто-то из продавцов подходит ближе, чтобы сложить футболки рядом с вами, а иногда преграждает вам путь с возгласом «Ох-ты!». Как будто не видел вас. Иногда кто-то берет спрей и начинает протирать зеркало, но зеркало непременно стоит под нужным углом, так чтобы можно было наблюдать за вашими передвижениями.

А папа ничего не замечает. Папа слишком увлечен. Он только отвечает: Нет, спасибо, когда очередной продавец подплывает к вам и громким голосом выдает свое: Могу я, может… быть вам чем-то полезен? Папа навигирует дальше, ощупывая качество джинсов «Армани», и прикладывает к груди галстук «Прада», чтобы подобрать цвет, потом показывает на пиджак «Хуго Босс» с пуговками на рукавах, которые можно расстегнуть по-настоящему, прямо как будто это вещь, пошитая у лондонского портного. И даже когда охранник, устав ждать, встает вплотную к вам и начинает прямо-таки яростно пялиться, папа не поддается на провокации. Он продолжает с хмыканьем изучать ценники и щупать ткани, наслаждаясь качеством.

Ну же, пойдем, шепчешь ты сквозь зубы и тянешь папу к эскалатору.

И вот тогда, обернувшись и увидев козлину-охранника, который лыбится на стерву-продавщицу, ты чувствуешь прилив злости. Такой ярости ты никогда не испытывал, эта злость соединяет воедино магазинный расизм, красную «Вольво» с пляжа, папины перепады настроения, злость, которая все окрашивает красным и ухает в такт песне «N.W.A» «Fuck tha Police»[106]. Секундой позже ярость загоняет тебя обратно вверх по идущему вниз эскалатору, обратно к стерве-продавщице, которая стоит там и шутливо флиртует с охранником, и, исторгнув дикий вопль, ты кидаешься с кулаками на сотрудников, разбиваешь продавцу физиономию стойкой для галстуков, влепляешь в морды охранникам брендовые рубашки, кричишь: Fuck tha police coming straight from the underground a young чурка got it bad cause I’m brown[107], ты потчуешь их всеми комбинациями и боксируешь их до потери сознания, ты ураган, ты их худший кошмар, ты худые руки, которые раздвинут стеллажи, ты быстрые ноги, которые в щепки разобьют полки для пиджаков, ты опрокидыватель кабинок для переодевания, который сложит их стены как домино, и полуголые холеные шведы в брендовых подштанниках визжат, магазинный склад взрывается, звенит пожарная сигнализация, а вода из спринклеров на веки вечные губит шелковые галстуки. Ты не останавливаешься, пока примчавшийся папа не хватает тебя за руку и не утаскивает вниз по эскалатору к выходу. Восьмидесятые кончились, что-то вот-вот случится, но ты еще не знаешь точно, что.[108]

Сердечнейше приветствую тебя!

Ты занял сидячую позицию для чтения? Хорошо. Потому что мне была презентована эйфоричнейшая новость: твой отец жив и полон энергичных сил!!! Два часа назад я получил электронное послание, в котором он извиняется за глобальное молчание, потому что все прошедшее время занимался анонимной подготовкой одного проекта, который с весомой вероятностью обеспечит ему место в уникальном фотоагентстве «Магнум»! Я вручил ему мои сердечнейшие поздравления, что его никто не убил. Прямо сейчас он, кажется, снова в Нью-Йорке после нескольких жестких неделек в Руанде, где он документировал следы массовых убийств. Среди прочего он написал мне истории одной женщины, у которой беременность была на седьмом месяце – двое солдат решили держать пари на пол ее ребенка, ножом вскрыли ей живот, дефинировали пол и оставили женщину умирать в луже крови. Твой родитель сейчас восстанавливает силы у себя в пентхаузе и решает, что взять следующей целью своего объектива: безземельных в Бразилии или неприкасаемых в Индии.

В завершении письма он отметил, что, несмотря на грандиозный успех, бывают многие моменты, когда ему сильно не хватает его жены и детей. Признай сюрреальность совпадения! В согласии с твоими директивами, я не информировал его о наших с тобой отношениях. Может, ты все-таки попробуешь позвонить ему? Хоть ты, видимо, и остаешься верен своему принципу «хрен я сделаю первый шаг», я присовокупляю сюда номер его тунисского мобильного телефона. Он работает интернационально: +216-********. Это если передумаешь. Девять лет молчания между отцом и сыном это, скажу тебе, на девять лет больше позволенного. И даже если ты поймаешь его на конференции по вопросам мира или посреди интеллектуального тет-а-тета с Тариком Али, прими мое слово, звонок от тебя максимизирует его радость до шквальной мощности.

Теперь о присланном тобой тексте. Я понимаю, что ты прикладываешь все свои силы, чтобы выжать из себя литературные таланты. Ты учишься. Но до стабильности тебе пока далеко. Инспектируй с вниманием мои добавленные к тексту сноски, чтобы пересмотреть те случаи, когда ты присовокупил в текст слишком грубые отходы от правдивого рассказа. И с чего ты озаглавил весь документ «Монтикор»? Может, ты ошибся немного? Это ты ссылаешься на Мантикору, монстра с телом льва из твоей ролевки? Или ты там что-то другое зашифровал? Монте-кор вроде как горный корпус у военных? Или ты намекаешь на Monte-coeur, сердце гор, если брать французский? Успокой мое смятение.

Ты уже готов финишировать нашу книгу? В твоем животе порхает столько же бабочек, сколько в моем? Пришла пора описать то хаотическое время, которое мы называем девяностыми в Швеции. Вручаю тебе эстафетную палочку рассказчика и призываю свободно формулировать свои мысли. При условии, что в этой части ты позволишь моим комментариям состязаться в одном поле с твоим текстом, вроде как в форме дуэли. Ан гард[109], месье! Давай же вместе попробуем разобраться, как конфликт отца и сына мог вырасти до пределов радиоактивного взрыва, который результировал в вашем нынешнем молчании.

Твой однозначный друг

Кадир

Первое воспоминание – баскетбольная площадка во дворе у Мелинды, от студии до нее пройти три арки и пешеходный мостик, баскетбольная площадка – две корзины с драной сеткой, тут вы: ты, Мелинда и Имран, теперь проводите все время каждый день после школы. Иногда с вами Патрик, в основном, потому что круто, когда у кого-то есть деньги на конфеты и этот кто-то хуже всех играет в «двадцать одно». Потому что Патрик всю жизнь играл исключительно в теннис и на блокфлейте, его баскетбольный прикид в свежих магазинных заломах, от его бросков в прыжке можно оборжаться, а однажды в самом начале он сказал Мелинде: Чумовой трехтактный! – про классно проведенный лэй-ап. Но, конечно, никто не против, чтобы он остался, вы ведь не какие-то злопыхатели, и вообще все с чего-то начинают учиться.

Но теперь другое дело, весна почти перешла в лето, а Патрик освоил азы трэш-тока с наездами на маму соперника, он сменил свое великосветское произношение на весьма правдоподобный испанский акцент: вместо «х» нужно использовать «ч», а «с» проговаривается сквозь зубы с небольшим шипением. Иногда на площадку лезут какие-нибудь шведиоты, наряженные в одинаковые майки, и с кожаным мячом, украшенном логотипом баскетбольного клуба «КФУМ Сёдер», желая потягаться с вами, и тогда вы устраиваете трое на трое в одну корзину, ты центровой, Мелинда в защите, а Имрана вы ставите мощным форвардом, Патрик же тем временем греет скамейку, машет полотенцем в воздухе и кричит ЙУХУУ! при каждом вашем перехвате мяча. Втроем вы удерживаете полный контроль над корзиной, в ход идут трехочковые, блок-шоты, аллей-упы, и три могучих шведиота отправляются домой, поджав потные хвосты. Потом вы лежите на спине на прогретом солнцем асфальте, каждый подложив под голову по мячу, вы празднуете победу, распивая воду из Мелиндиной бутылки из-под колы, в которой неистребимо сохраняется привкус газировки, а солнечные лучи льются сквозь решето заборной сетки.

Иногда разговор заходит о папах, и тогда Имран говорит, что его папа был всемирно известным дизайнером одежды в пакистанском Белуджистане. Но потом мы переехали сюда, и папе не дали кредит, чтобы основать свою фирму, поэтому ему пришлось заняться импортом синтетики из Китая, и только поэтому он торгует этими погаными юбками в блестках, ведь в Пакистане у него было имя мирового уровня типа как Кензо, или Гуччи, или, там, Прада.

А Патрик, не забывая шипеть на «с», говорит: Мой папа журналист-анархист, он бежал из Чили, а маму повстречал в «Консуме», когда они оба потянулись за одним из тем же стеблем лука-порея, и он, весь такой галантный, сразу ей: Берешь лук – бери меня в довесок. Они с мамой не по-детски втюрились друг в друга, но потом он подавался типа на сотню работ в разных газетах, а в итоге его позвали на встречу примерно ноль раз, так что он свалил из Швеции, теперь у него своя фирма по перевозке стали через Атлантику и он рубит до фига бабла, живет в Чили, у него огроменный кусок земли, шикарная белая вилла с верандой, прислугой, новой женой, тремя или четырьмя любовницами, они все типа фотомодели в таких трусиках-стрингах и все спят и видят пожить у него на ранчо и покайфовать у бассейна. Они такие все «пожалуйста-пожалуйста, разреши нам потанцевать у тебя на пати с барбекю». А мой папа такой «посмотрим, у меня и так на этой вечеринке чикуль невпроворот…»

Все молчат некоторое время, а потом слово берет Мелинда, она начинает рассказ с того, что ее родители – дипломированные химики, которые приехали в Швецию из Нигерии по научному гранту, и у них тогда в прицепе были две Мелиндиных сестры, обе совсем мелкие. Они быстро решили остаться тут, потому что им понравилось, как тут спокойно и безопасно, мама быстро нашла работу, и вот, видали такое? Мелинда рывком достает из бумажника фотографию, на которой ее родители стоят в лаборатории, у обоих улыбки до того ослепительно-белые, что рядом с ними халаты выглядят замызганными, они оба просто как два ангелочка с немереным афро на головах и платформами с каблуком на ногах. Потом родились остальные сестры, последней родилась я, и папа хотел остаться, но не мог найти никакую работу, хотя искал везде, где можно, и шведский знал хорошо, и по-французски бегло говорил, и английский у него отличный, и немного португальского тоже. В итоге он устроился водителем грузовика на одном книгохранилище в Сёдертелье, но потом его достали коллеги по работе, потому что они все были адские расисты и клеили ему на шкафчик откопированные фотки из книг про животных, всяких бабуинов, и в первый раз папа просто не обратил внимания, ну знаете, он спокойный чувак, по ерунде не загоняется. Но потом это случилось снова, потом снова, и каждый раз, когда он приходил после ланча, у него на дверце висела новая фотка обезьяны, гориллы там, шимпанзе, а однажды долбаную, блин, панду повесили, и он в какой-то день просто сказал «гудбай» и работе, и Швеции, а теперь ездит в командировки по всему миру, он инженер медицинского оборудования, прямо сейчас он в Сингапуре, мы с ним поддерживаем связь, и на прошлой неделе он прислал мне крутецкую черную блузку из первосортного шелка. А как окончу школу, клянусь, тоже перееду из расистской Швеции. Это куда? – интересуется Имран. Мелинда улыбается этой своей особенной улыбкой. К папе в замок, который он построил в Нигерии в память о маме после ее смерти, он как дворец, который был у отца Эдди Мерфи в «Поездке в Америку». У него там слоны, и тигры, и газели, и куча фонтанов, и розовые лепестки на полу, и мы там всю жизнь можем протусить и никогда больше не возвращаться в эту долбаную Швецию…

А член там служанки тебе моют, ну, помните, как в кино? – уточняет Имран. Your royal penis is clean[110], правда же чумовая сцена!

Мелинда вздыхает: Сколько тебе вообще лет?

Все замолкают. Асфальт греет спины, бутылка с водой переходит по кругу. Твоя очередь. Ой-ой-ой, короче, папа у меня… И ты хочешь рассказать, что твой папа не просто какой-нибудь чмошный звериный фотограф, который фоткает пуделей. Папа не какой-нибудь старый растаман, который взял себе шведское имя в качестве псевдонима, чтобы привлекать клиентов. Нет-нет-нет, папа тоже человек с образованием, как все остальные чуркопапы. У папы тоже целая коллекция писем с просьбой взять его на работу и ответов типа «спасибо-за-ваш-интерес-к-вакансии»… У папы тоже крутое политическое прошлое, и он сидел в концлагере при Франко, и был грозой Пиночета, и Иди Амина по радио материл, да еще на аятоллу нассал в прямом эфире. По ночам папа читает запрещенные книги и учит тебя всему про революцию и организует демонстрации за свободу Кубы, за свободу Палестины, за свободу Кашмира, за свободу Ирака, за свободу Курдистана. Папа собирает наличку, чтобы открыть собственную радиостанцию и магазин интеллектуальной книги, у него следы от пыток и кошмары по ночам тоже от пыток, и куча припрятанных богатств в банковских ячейках в странах, куда нам нельзя возвращаться… Ой-ой-ой, папа у меня, короче…

И ты делаешь попытку, ты говоришь: Папа у меня фотограф, но не какой-нибудь там обыкновенный, он корифанится со всемирно известными французами Картье и Брессоном, а еще у него в друзьях один чувак по фамилии Капа и… Ты теряешь нить и говоришь: Но сейчас он в основном домашних питомцев снимает. Все лежат молча, сверху на вас светит весеннее солнышко, кто-то тихо откашливается.

Потом Имран говорит, что у его папы в Пакистане осталось множество заводов, которые носят его имя, а Патрик сообщает, что вокруг папиного ранчо есть такие кусты с кокаином: Можно собирать, сколько захочешь, а потом забесплатно нюхать на вечеринке. Мелинда добавляет, что у ее папы тоже есть такие кусты, и все согласно кивают, потом, помолчав еще немного, вы снова начинаете обсуждать матч. Стопудово, бро, у меня-то блок был чище твоего, а ты видел вообще, как я заслон поставил, а бэкдор мой видел, и вот честно, если б он только там не стоял, я б такой данк двумя руками на 360 градусов показала.

Как-то на заре девяностых я обычным образом телефонировал твоему отцу в студию, чтобы поинтересоваться моими капиталами. На звонок ответил голос твоего отца, и вот какой из этого вышел диалог:

Твой отец (на шведском): Привет-это-Кристер-с-вас-питомец-с-меня-камера.

Я (на арабском): Это Кадир.

Твой отец (на шведском): Алло?

Я (на арабском): Хватит меня дурить. Я знаю, что это ты, Аббас, я же слышу, это твой голос!

Твой отец (на шведском): Алло? Кто это? Кристер Хольмстрём у аппарата, чем могу служить?

Я (на арабском): Терминируй свои идиотские игры, это я, Кадир, твой единственный и стариннейший друг!

Твой отец (на шведском): О, вот забавно, еще один зарубежный язык, которым я не владею.

Я (уже кричу): Алло, чертов ты предатель, хватит меня разыгрывать, как твой отец тебя разыгрывал!

Твой отец (шепотом): Прости, Кадир, это была шутка юмора, в которой, увы, оказалось мало юмора. Извини.

Я простил твоего отца, и мы разгладили наш конфликт. Аббас принялся резюмировать список своих недавних событий. Понемногу голос его наполнялся радостью, бурлящей, как хорошо охлажденный «Дом Периньон» в серебряном ведерке.

– Я добился успеха! – провозгласил он. – Моя студия приняла форму, и теперь у меня есть регулярность в заказах!

Телефонная трубка вибрировала от эйфоричности твоего отца.

– Какие тебе предлагают заказы? – спросил я.

– Ты понимаешь?! Ко мне пришел успех. Совсем скоро мы сможем перемесить свой адрес в Эстермальм, в самом центре города, мои дети будут играть с детьми стопроцентных шведов, журналистов и политиков! Мои сыновья станут как мажоритарная масса обыкновенных шведов! Никакое изгойство никогда не заразит их души! Они перфекционируют свой менталитет и будут играть в теннис, репетировать на пианино, носить аккуратные футболки с воротничком, получать дипломы с высшими баллами и костюмировать себя в индивидуально шитые костюмы от «Хуго Босс».

– А что за заказы тебе предлагают?

– Всякие разные. В основном художественная модная съемка и фотографии знаменитостей и еще много тому подобного. И иногда портреты домашних животных.

– Приношу тебе мои глубочайшие поздравления!

– Не похоже как-то на искреннюю радость.

– Ну что ты.

– Точно.

– Ну… Может, это объясняется тем, что в твоей жизни столько видоизменений, а моя статично топчет дыру там же, где всегда. У меня случилась КРАЙНЕ серьезная покерная трагедия. Я ДОЛЖЕН получить назад одолженные тебе финансы. Иначе все кончится плохо.

Твой отец перестал самодовольно причмокивать губами и приперчил свой голос новым патерналистичным оттенком, прежде мне незнакомым.

– Дорогой Кадир. Я гарантировал тебе твои капиталы. Скоро. Но нельзя же винить меня в твоей статичности! Не следуй примерам ошибки других арабов! Действуй, как я! Левитируй свои позиции до максимальных, а не вини во всем контекст.

– Но…

– Посмотри на меня… Я аранжировал собственную фотографическую студию. Благодаря двум моим старательным рукам.

– Но…

– Если у тебя есть амбиция открыть свой отель, ты должен взбираться по ступеням того наклонного эскалатора, которым мы могли бы назвать твою карьеру! Понимаешь?

– В таком случае, черт побери, ты должен гарантировать мне ту же преданность, что я предложил ТЕБЕ!!! Если не вернешься домой с моими финансами в очень скорое время, то пожалеешь об этом!!!

Я понял, что смысл дискутировать с твоим отцом испарился (как вода в кастрюле), и со скрежетом запарковал трубку обратно на рычаг.

И ты помнишь другой случай, снова весеннее солнце, снова баскетбольная площадка, снова те же приятели и снова та же переходящая по кругу бутылка из-под колы, из которой никак не выветрится привкус газировки. И Имран начинает турнир словами: Ко мне тут, кстати, сегодня утром приходила мама Мелинды, было клево, она мою сперму глотала, как кефир, и, в натуре, раздулась вся от жира. А Патрик хочет показать, что уже понял правила, и подхватывает с лету, не забывая шепелявить: Ну да, вот только твоя мама была у меня на выходных, и она такая жирная, что фиг бы я ее из дома вытащил, если бы не выманивал «сникерсом» и не смазал косяки маслом. А Мелинда вторит им: Да обе ваши мамы такие жирные, что они в ширину такие же, как в высоту! И ты тогда: Не парьтесь, у вас у ВСЕХ мамы такие жирные, что им присвоили собственный индекс! И Имран на это: Заткнитесь вы, скоты, у вас у всех мамы такие жирные, что у них талию экватором меряют! И ты: Слышь, ты, сволочь, твоя мама такая страшная, что, клянусь, я ее как-то увидал и подумал, типа, ну ни хрена себе… страхолюдная… уродина!

На несколько секунд зависает полная тишина, а потом они разражаются хохотом: ФУУУ! Ты продул, бро, признай, что выбыл!

И продолжают турнир по всем правилам. Патрик говорит, что у Мелинды мама настолько тупая, что ее даже с панели уволили, а Мелинда, что у Имрана мама такая страшная, что ей надо жить в зоопарке, а Имран, что у мамы Патрика зубы желтее масла, а Мелинда, что у мамы Патрика зубы, как шахматная доска, на что Патрик сдается, подняв обе руки ладонями вперед. Имран, почуяв запах победы, кричит, что мама Мелинды такая жирная, что он потерял наручные часы у нее в жировых складках вчера, когда ублажал ее пальцами, а Мелинда тянет, Мелинда на волоске от проигрыша, Мелинда выбита из седла… У Мелинды помутнение и она брякает что-то про папу Имрана, который продает индийские шлюхошмотки из полиэстера.

Имран вдруг поднимается на ноги, глаза сверкают лазером из-под очков, атмосфера за мгновение из шутливой накаляется до сверхсерьезной. У Мелинды срабатывает рефлекс, и она вскакивает, потому что невозможно драться сидя, начинается шквал религиозных оскорблений про мусульманских выродков и дебилов католических, и плевать на твоего Мухаммеда, и в жопу твоего Папу, и ты шлюшка сомалийская, а ты урод, хренов писюн индусский, и вы с Патриком встаете между ними, но Имран уже снял очки, а Мелинда уже встала в стойку, и вот следует первый удар, за ним ответный, ты кричишь тише-тише, но оба угрожающе глядят друг на друга, дыхание у обоих сбилось, как у ныряльщиков, они вот-вот сцепятся, и ты вдруг слышишь собственный вопль: ВОЗЬМИТЕ СЕБЯ В РУКИ! БЛИН, ДА МЫ ЖЕ БРАТАНЫ! Твой голос эхом отдается среди домов-коробок, пара птиц вспархивает с деревьев, и Мелинда с Имраном осекаются, а ты повышаешь голос, и теперь, по прошествии времени, ты не совсем уверен, что там говорилось, но ты помнишь, что из тебя вдруг выплеснулись все те мысли, которые ты обдумывал и, может, даже не успел до конца сформулировать, и ты кричишь, что враги это враги, а друзья это семья, а братья это братаны, а сестры, они как братья, и мы должны стоять непоколебимо и не дадим себя рассорить, потому что расистов только больше становится, а чертовы бритоголовые тусуются под мостом в Гамла Стане, а нацики оккупируют город каждый год тридцатого ноября[111], и тут две стороны: мы против них, вы что, не понимаете?! Белые против черных, шведилы против чурок, и вот честное слово, если чурка ссорится с чуркой, он же хуже самого мерзкого Берта Карлссона[112], нам нужно перестать драться друг с другом, нам нужно объединиться и сеять любовь. И всякий раз, когда вы видите чурку, который проезжает мимо на крутой тачке, «мерсе», «бэхе» или «ауди», вот честно, нельзя нам никогда разыгрывать из себя шведил и завидовать, надо просто поднять в воздух кулак и показать респект, потому что расистам только этого и надо, чтоб мы друг с другом дрались, а мы этого не делаем, блин, да, кулак в знак респекта покажем, даже если это какой-нибудь жадный иранский барыга на «Фольксвагене Пассате», неважно вообще, иранец, ассириец, поляк – чурка есть чурка! Пожмите друг другу руку.

Друзья смотрят на тебя, а ты сам не понимаешь, откуда у тебя этот крикливый голос, только знаешь, что ты вдруг из обычного парня превратился в кого-то гораздо более важного, ты дипломат ООН, ты Малькольм и Ганди в одном флаконе, ты реинкарнация Улофа Пальме. Потом они начинают хохотать, сдаются, тыкают тебя в бок кулаком, и Имран говорит: Дай пять, пророк! А Патрик говорит: Хренов Лютер Кинг! Но говорят они это с огромной любовью и полным респектом, и Имран с Мелиндой мирятся и оба говорят «сорри»[113], а когда в сумерках вы прощаетесь, ты чувствуешь, что все вы внутренне стали немного старше.

И вот сейчас, пока пишешь эти слова при плохом свете в гостиничном номере в Гётеборге после творческого вечера в библиотеке Хёгсбю, ты задним числом силишься и не можешь понять, почему пап всегда защищают, а мам поливают грязью. Может, оттого что папино положение и так чересчур хрупкое, чтобы подвергать его испытаниям.

А может, оттого что ваши папы были вашими вечными кумирами и это никогда уже не изменится ☺?

Напиши ты мне вот что… Ты, конечно, волен формулировать мысли свободно, но… Шведский в той части, что выше, кажется мне менее гладким, чем в предыдущих частях. Это ты специально так или недоглядел?

В параллельном этому времени я тогда осознал, что положение твоего отца требовало от него больше, чем он хотел признавать. Он боялся, что близящийся кризис в Швеции станет угрозой для его студии. Параллельно тому он нотировал, что шведы все еще смотрят на него с подозрением во взглядах. Несмотря на успех, они все оценивали его в перманентном старании предугадать его действия. Ему все еще угрожали тесные сети стереотипов, и в понимании всего этого я простил ему опоздание с оплатой моего одолженного ему капитала. Эх, разве не трагедийно прозрачны все те люди на наших жизненных путях, которые не бетонируют наши стереотипы?

Я дал себе слово никогда не становиться тем человеком, кто не прощает ошибки, которые другие люди совершают в минуты слабостей. И как божественная награда, мою амнистию призировала удача в покере: сначала я отыграл мои долги, потом я подрастил выигрыш до заметных размеров, а в один вечер я вернулся домой с капиталом, адекватным для инвестирования в участок земли, на котором я с юных дней планировал построить мой отель!

На дворе девяностые, осень, и весь мир обратил взгляд на Ирак из-за вторжения союзников. Скоро ты начнешь учиться в старших классах, ты уже читаешь газеты с интересом взрослого, а по CNN война выглядит словно кино с кучей трейлеров, поставленными голосами рассказчиков-американцев, точным прицелом, наведенным на четко определенные цели и без потерь среди невинных жертв. В «Дагенс нюхетер» на первой полосе публикуют фото авианосца с горящим самолетом, стрелочками показана простота атаки, все так статично и бескровно, почти как в «Топ Гане». Ты чувствуешь: что-то здесь не сходится, и пробуешь поговорить с папой. Но папа заперся в студии и появляется только по выходным, сгорбленный, с покрасневшими глазами и постоянными приступами мигрени. Папа теперь пахнет по-новому, он словно онемел и не дает втянуть себя ни в какие обсуждения войны в Персидском заливе. Что-то стряслось в Тунисе такое, из-за чего папа пачками глотает болеутоляющее и на кухне растет гора пустых упаковок, а у мамы встревоженный вид.

И ты идешь к друзьям, чтобы поговорить обо всем, по вечерам вы с ними тусуетесь теперь в центре Стокгольма, обычно там ты, Мелинда и Имран – Патрику стало сложно выбираться в город, потому что родители встревожились из-за его изменившегося прикида и обогащенного словарного запаса.

У тебя теперь жиденькие усики, которых даже хватает иногда на то, чтобы тебе продали слабоалкогольное пиво в магазинчике «Севен-Элевен», ты носишь черную куртку из синтетики с принтом на спине, изображающим синюю пантеру, и косо стоптанные баскетбольные кеды от «Юингс». Мелинда отрастила пышное афро, у нее есть особый гребень из поддельного черного дерева, футболки с призывом сдать кровь с маминой работы и сильно затасканные кроссовки «Эл-Эй Гир», зашнурованные сдвоенными шнурками, черным и белым. У Имрана блестящая футболка из полиэстера, красная в клеточку бандана и черно-белая фланелевая рубашка, застегнутая на одну верхнюю пуговицу. Джинсы у всех троих супер-мега-экстрашироченные и свободно болтаются на талии, что идеально подходит для турниров по кикбоксерским ударам ногой наотмашь и для того, чтобы прятать бредбольную биту. У всех троих между большим и указательным пальцами нарисованная татуировка, а на шеях брякают недавно купленные массивные цепочки, которые поначалу сияют золотом, но после первого похода в душ начинают медленно, но верно менять цвет на зеленовато-ржавый. Вы устраиваетесь на спинках уличных скамеек или за столиком круглосуточного «Макдональдса» и задаетесь вопросами, важнее которых в те дни сложно что-то представить. Доктор Дре, он правда доктор? А Пола Абдул настоящая арабка (как с упрямством утверждаешь ты)? Где вообще находится этот Комптон? У Мадонны остроконечные сиськи или обычные тоже влезают в ее конический бюстгальтер? Как раздобыть фальшивое удостоверение личности подешевле? Чем заняться после школы? Правда ли, что можно напиться до чертиков, если смешать слабоалкогольный пивас с глюкозой? Как получше подготовиться к первому перепихону, когда придет пора? (Имран: Кароч, я тут слышал, но сам не проверял, но вроде как берешь апельсин, дырявишь в нем отверстие, потом варишь его, а дальше вставляешь хрен, и по ощущениям оно типа как самая сладкая киска, но вы учтите, сам я, кароч, не пробовал. Ты: Ни хрена ж себе апельсин должен быть. Вы оба вопите на два голоса: Да, точно, огроменный, сверхгигантский. Мелинда: Совсем долбанутые на всю голову. Ты: А может, лучше дыню.)

Иногда вы переходите на политику и сходитесь на том, что как-то нечисто со всеми этими военными фотографиями, потом вы переключаетесь на Швецию, Мелинда говорит, что опять видела скинхедов у Слюссена, а Имран рассказывает, что какой-то шведский алкаш плюнул в стекло их машины и обозвал маму шлюхой мусульманской, когда она на прошлой неделе подвозила сестру на тренировку по гандболу. И ты сразу вспоминаешь его красивую сестренку с железобетонной челкой и произносишь: Признайте, ведь нужна какая-нибудь организация, которая бы объединяла всех чурок и разъясняла бы, что чуркам ни в коем случае нельзя драться друг с другом, им нужно драться против системы. И они оба кивают в знак согласия, и пока ты вот так находишь единение с друзьями, папы, похоже, распадаются на части.

Папа молчит по вечерам за ужином, а мама пробует выманить его, прежнего, вином, закусками и праздничным макияжем. Ты пробуешь рассказывать про баскетбольные матчи, в которых вы разбили несчастных шведиотов, а когда и это не срабатывает, сообщаешь о том, как Патрик лажанулся, когда учитель труда неверно прочел его второе имя и назвал его Александром вместо Алехандро. Знаешь, что он сделал? Он откинул голову назад четким движением и заорал: Orale vato loco![114] Но с таким правильным испанским произношением и… Мама слушает, младшие братья слушают, но только не папа, и тебе уже не особо хочется продолжать рассказ. Папины глаза утратили блеск, папа словно скорлупа, папа теряет цвет.

И только раз, когда в новостях сообщают, что Саддам выпустил по Израилю ракеты «Скад», папа вдруг вскакивает из кресла так, что плед слетает на пол, и восклицает: Почему в арабских странах во главе стоят СПЛОШЬ ликующие идиоты? Папины щеки горят, кулаки трясутся, и вы встречаетесь взглядом.

На дворе девяностые, и анонсы газетных выпусков, которые вывешивают при входе владельцы магазинчиков и киосков, возвещают о близящемся экономическом спаде, а заголовки статей кричат о массовом притоке беженцев – иракцев, югославов, сомалийцев – тысячи и тысячи эмигрантов наводнят нашу прекрасную Швецию, будут грабить автодома и насиловать наших женщин. Пройдет совсем немного времени, и появится «Новая демократия» и другие подобные ей партии, журналисты тоже не будут отставать, появятся новые статьи, будут встречи с народом на площадях, башни из пластиковых ящиков в качестве наглядного материала вместо графиков и диаграмм[115]. И Йон Бувен[116] будет утверждать, что шведская гуманитарная помощь подталкивает мир к катастрофе, помогая африканским детям выживать (потому что раньше-то их сжирали дикие звери). Берт Карлссон скажет, что девяносто процентов всех преступлений против пенсионеров совершают цыгане, а еще пожелает дочери министра здравоохранения Бенгта Вестерберга[117] заразиться СПИДом от беженца. Лидер «Новой демократии» Ян Вахтмейстер со своим хищным носом, в рыбацкой шляпе, будет скандировать со сцены предвыборную песню «Засучим рукава» и заявлять, что всех беженцев надо тестировать на ВИЧ-инфекцию и что в Швеции не место мечетям, а шведилы будут радостно хохотать, и сборища будут иметь большой успех, ну а что папа?

Папа сидит и молчит.

Еще ты помнишь стопки газет в твоей комнате, ты сохраняешь вырезки со статьями о зажигательных бомбах, брошенных в лагеря беженцев, и о случаях насилия, учиненного расистами, ты читаешь автобиографию Малькольма Икса[118] и слушаешь песни «Public Enemy», а атаки на эмигрантов тем временем перемещаются с первых полос газет сперва в заголовки, потом в статьи, а дальше в краткие сводки происшествий, и полиция смотрит на них сквозь пальцы, считая «мелким хулиганством», ну а что папа?

Папа сидит и молчит.

Единственным, что хоть на секунду способно взволновать папу, оказывается проблема иммигрантов. Но не так, как должна бы. Папа ведь теперь говорит про иммигрантов «они», он заявляет: А и правда в Швеции стало многовато приезжих, и еще: Много все-таки тех, кто не может вести себя как следует. Я понимаю шведов, в восьмидесятые-то таких проблем вообще не было. И среди иммигрантов уйма ленивых идиотов, которые только и знают, что филонить и жить на пособие, да еще судорожно держаться за свои традиции.

А как-то раз, когда вы смотрите вечерний выпуск новостей, папа внезапно начинает кричать, что ВСЕХ, кто совершает преступления и не учит шведский, НАДО держать в ершовых рукавицах! И ты на это говоришь, еЖовых, а папа переспрашивает: ежовых? И ты повторяешь: ежовых, и папа опять замолкает.

В это время сон у твоего отца становится все эпизодичнее. Ночами он регулярно бодрствует, беспрерывный поток исторических образов атакует его мысли и угрожает ментальному равновесию. За часом час лежит он в мокром поту рядом с твоей мирно спящей матерью. Он рассматривает ее экстерьер. Пытается успокоить себя, гладя нежность ее кожи на руке. Он раздумывает, верно ли он поступал на жизненном пути. Правильно ли он сделал, локализовав свое тело в стране, куда его не звали? И больше этого, правильно ли он сделал, локализовав своих сыновей в тот же контекст? В отличности от тебя, он не находил опоры в простых ответах.

Ты помнишь газетные заголовки, которые кричат об экономическом спаде и падении кроны, у политиков паника, папа ничего не говорит, лишь шепчет: Только студия стабилизировалась, и сразу экономике нужно развалиться, типичный ход вещей. Кстати… Почему ты до сих пор общаешься с этими… Как их там? Мелиндой и этим толстым индусом? Почему ты никогда не встречаешься с другими приятелями? Обычными друзьями?

И ты совершенно не понимаешь, о чем это папа, просто в тысячный раз напоминаешь, что Имран вообще-то не индус, а белуджи.

И так до того вечера, когда за ужином ты объявляешь, что собираешь основать антирасистскую организацию ЧFL, Чурки For Life[119], мама считает это отличной идеей, младшие братья интересуются, можно ли им в нее вступить, ну а папа?

Папа сидит и молчит.

До того момента, пока все не поели, мама не вымыла посуду и с остервенелым стуком не захлопнула дверцы кухонного шкафчика, братья не отправились в гостиную возиться с игрушечными динозавриками, а папа, почесывая все сильнее выпирающее пузо и сдерживая отрыжку, не произнес потрескавшимися красными от вина губами: Слушай-ка… А кстати. Почему ты водишься с одними приезжими? Неграми, индусами, латиносами этими долбаными… Почему у тебя чисто шведских-то друзей нет? Ты что, расист? Избегай дружбы не с теми людьми. Шведы лучше. Приезжие, они только используют тебя всю дорогу, а потом, когда тебе больше всего нужна их помощь, получаешь вместо этого удар в спину.

И ты, наверное, не так что-то расслышал, потому что враг, он там, снаружи, у врага на ногах берцы, у него бритый череп, враг – это «Новая демократия» и БАС – Белое арийское сопротивление[120], Сохрани Швецию шведской[121] и ультраправые музыкальные группы вроде «Ultima Thule», а еще контролеры в метро и партия «Шведские демократы»[122], и красный «Вольво» с пляжа, и охранники с вахтерами, и полицейский патруль, который избил парня Файолы просто так, ни за что. Враги – это компания «Шелл» и американские империалисты, Пер Альмарк[123] и жители поселений, ЦРУ и «Моссад». Но не может враг оказаться частью твоей семьи, потому что тогда ведь всё еще беспросветнее, чем ты думал.

NB! Твой отец НЕ враг тебе. Он всего лишь человек, который пытается гарантировать своим детям благополучность в стране, отягощенной традициями! Он современный сольный космополит в варварском обществе. Потому что такова вся правда о стране, которую мы зовем Швецией, цивилизованной снаружи и варварской в структуре ее мышления. Но такое он НЕ решился бы сообщить тебе. Он боялся, что тогда ты еще больше укоренишь себя в твоих изгойских мыслях. По тем же причинам он предпочел не сообщать семье об атаках и на его студию…

В утро понедельника в конце лета 1991 года твой отец пришел в студию, где его встретили черные слова, экспонированные баллончиком, подтекшие и высохшие на его витрине. Это были фразы «БЕЛАЯ РЕВОЛЮЦИЯ – БЕЗ ПОЩАДЫ», «ХОРОШИЙ ЧУРКА = МЕРТВЫЙ ЧУРКА» и «СМЕРТЬ КОММУЗМУ!» (именно так и было написано). В тот день атаковали не только студию твоего отца, но и магазин видеокассет, китайский ресторан и ни в чем не виноватый, совершенно шведский цветочный магазин. Пригласили профессиональную фирму для полировки стекол. Все обещали друг другу внимательнее нотировать подозрительных субъектов. Потом Аббас запер студию раньше обычного и поехал домой. Но ничего не сказал семье о случившемся.

И вот наступает 2 августа 1991 года, в студента Давида Гебремариама стреляют в переулке Тропстиген в Стокгольме, и уже на следующий день начинают ползти слухи о красном огоньке и газеты придумывают подозреваемому кличку Лазермен. А вскоре после этого мама и папа сидят, освещенные тусклым отблеском телеэкрана, в ожидании результатов голосования, и наяву происходит то, чем мама иногда пугала в шутку. Консерваторы одерживают победу, и «Новая демократия» проходит в риксдаг, да так, что голоса их депутатов становятся решающими, и противоборствующие крупные фракции борются за них, чтобы проводить свои законопроекты, и слеза сбегает по фотографии Пальме в гостиной, и Рефаат тяжело вздыхает в тюремной камере, и Мансур все не дождется защиты своей диссертации, и Азиз все так же работает в метро, продав свою коллекцию дисков с хитами восьмидесятых, и Швеция меняется все больше, и твои ночные сны становятся все беспокойнее, и однажды ты просыпаешься, стоя коридоре, потому что ходил во сне, и видишь папу, который смотрит на тебя так, словно ты призрак. Тебя отводят обратно в постель, папа сидит рядом с тобой, пока ты не уснешь, и лишь на другой день ты задумываешься о том, а почему же папа ночью бодрствовал полностью одетый.

Твой отец хорошо помнит ту ночь. За несколько дней до этого на студию была аранжирована атака номер два. На этот раз политические лозунги загрязнили только витрину «Сильвии» и китайского ресторанчика. Кроме того, замочную скважину студии тоже препарировали с помощью жевательной резинки, а перед дверью поставили фигуру розового клоуна, который рекламирует мороженое перед магазинчиками, и клоун с улыбкой качался на пружине, приветствуя приход Аббаса. Кто-то стащил его от пиццерийного киоска, и только когда твой отец подошел плотно к его анфасу, он понял смысл этой дислокации. Смысл этот был арендован с помоек для мусора, текст рядом со ртом улыбающегося клоуна вокализировал обычные слова: «Содержи Швецию в ЧИСТОТЕ». Этот текст и сегодня презентует себя на тысячах помоек рядом с тысячами киосков (но для твоего отца носит навсегда видоизмененное значение).

В следующие дни сон твоего родителя стал еще эпизодичнее. Его терроризировали туманные воспоминания из детства. Он оплакивал политический проигрыш своих родителей. Болью давил на твоего отца растущий политический хаос в Алжире. Не желая ворочать свое потное тело в постели, он начал выходить на ночные променады по городу. Как раз по пути на свой променад он повстречал твою лунатическую фигуру. Ты яростно жестикулировал с полуоткрытым ртом и заявлял, что тебе беззамедлительно нужно двух адвокатов. Твой отец транспортировал тебя обратно в комнату и дождался у твоего буйного бока, пока ты уснешь. После этого он похлопал тебя по щеке и направил свое тело к лестничной клетке.

Потом приходит октябрь, а с ним два новых нападения, сначала на Шахрама Хосрави, которому простреливают челюсть, а потом на Димитриоса Карамалегоса, ему стреляют в живот, оба они чурки, и снова идут разговоры о красном огоньке, какой бывает у лазерного прицела, люди шепчутся о том, что Лазермен – расист, который свободно разгуливает по городу, тебя с друзьями это сплачивает еще больше, и ты чувствуешь, как становишься старше, пока папы молчат, как твои контуры проступают все четче, как внутри тебя прорастает что-то такое, что невозможно сдержать.

В эти дни вы с Мелиндой и Имраном шатаетесь по городу, охранники в «Меге», центральном магазине музыке, как обычно, не спускают с вас глаз, ходят за вами по пятам и растягивают губы в улыбке, когда вы направляетесь к кассе, чтобы заплатить за выбранные кассеты. Вы валите оттуда, проклиная сраную «Мегу» и обещая, что больше вы туда ни ногой. Потом вы заглядываете в многоэтажный универмаг «Оленс», там вас преследуют те же внимательные взгляды сотрудников другой охранной конторы, а когда вы под их неусыпным контролем проходите мимо кассы в отделе музыки, срабатывает сигнализация, время замирает, все вокруг пялятся, охранники несутся прямиком к вам, и ты думаешь: Блин, может, я взял чего? Вас досматривают и составляют перечень личных вещей, а дальше: Заткнись, не надо мне рассказывать, что сигнализация сработала на кассеты из «Меги». Потом вас ведут в клетку подсобки, взгляды окружающих, люди тычут пальцами, кто-то хихикает, швед-пенсионер посмеивается, и в его смехе ясно читается «так им и надо». Следует ожидание и новый, более тщательный досмотр, а потом вместо извинений девица-охранница заявляет: Окей, свободны. Еще на входе в метро, откуда веет теплым ветром и где двойное отражение в стеклах дверей превращает вас в бесконечную вереницу образов, ты оглашаешь свой план ответных действий. Два дня спустя вы снова приходите в «Оленс». Мелинда, Имран и ты вместе с ними, вы с воплями влетаете в универмаг и, используя максимально явный акцент, орете: Э, как сам, бро! в лицо всполошившимся пижонам из отдела парфюмерии, задираете испуганных стажерок, перекидываетесь баскетбольным мячом в отделе спорттоваров и примеряете девчачьи пиджаки в отделе одежды. Вы расфигачиваете таблички и рвете бумажки, а Мелинда машет нервно сглатывающему охраннику в форме. Другой, в гражданском, изо всех сил старается слиться с интерьером, и ему это вполне удается, пока Имран не подходит к нему вплотную и не щиплет за задницу, представившись Доном Корлеоне. Объявлен высший уровень чурко-тревоги, но вы дожидаетесь сигнала, чтобы уйти, и только после этого отчаливаете обратно в сторону эскалаторов, а охранники конвоируют вас до самого выхода на площадь Сергельсторг. Все облегченно выдыхают. И никто, разумеется, даже не заметил Патрика, который прогуливался чуть дальше по тому же залу, облачившись в узкие «Левисы-501», одолженные по случаю очки от солнца и топсайдеры своего притворного папаши. Никто, разумеется, не заметил его самодельное устройство для размагничивания магазинной защиты, никто не заметил его быстро увеличивающийся в размере фирменный рюкзак «Пик Перформанс». И, наверное, им потребовалось еще полчаса на то, чтобы обнаружить пустые полки, где совсем недавно лежали футболки «Чемпион», шорты с символикой НБА и целая гора брендовых кепок «Рэйдерс». Патрик выходит через обитые вентиляционной решеткой двери запасного выхода, щеки красные, насвистывает что-то, и вы мчитесь в сторону Кунгстрэдгордена, чтобы разделить добычу.

Всю осень твой отец совершал свои ночные променады. Он циркулировал рутинным кругом. Ночь за ночью. В основном он при этом задавал себе все те же репетирующие вопросы. Что я здесь делаю? Как может эта страна видеть во мне иностранца после стольких лет налогооплаченного проживания? И почему мой идиотский сын хватается за это оскорбление и приподнимает его до идеала? Бессонница толкала его на мысли такого вот характера: За что они атакуют мою студию, когда вокруг столько иммигрантов, которые не стараются себя вести как полагается? Может, это все другие иммигранты атакуют меня из зависти или имеют целями захват моей студии!

Потом наступает ноябрь, и Хеберсон Виейра да Коста получает две пули: одну в лицо, другую в живот, и это уже четвертый чурка за одну осень, и снова красный лазерный прицел, но на этот раз история получает международную огласку в новостях, и по приметам подозреваемый был в бежевом плаще, и весь город вдруг наводняется шведами в бежевых плащах, все они угрожающе зыркают вокруг себя, у всех подозрительно выпирает под плащом в районе подмышки, как будто там кобура.

И потом стреляют в пятого чурку, на этот раз впервые жертва погибает, студент по имени Йимми Ранджбар, выстрел в затылок перед входом в то самое студенческое общежитие, где жил Мансур, когда только приехал в Швецию, объявляется минута молчания, и демонстрация, и факельное шествие, и ты помнишь, как теперь красный огонек лазера мерещится тебе повсюду, куда бы ты ни посмотрел, он маячит в уголке глаза, и если поначалу вы просто дурачились, то сейчас все вдруг стало серьезно, вы настолько чувствуете угрозу, что Имран начинает таскать во внутреннем кармане нож-бабочку, а вы с Мелиндой оба добываете себе по пневматическому пистолету и больше не выходите из дома безоружными, и ты помнишь тот вечер в «Макдональдсе», когда Мелинда случайно уронила свой пистолет на пол, и как вы после этого с хохотом выскочили наружу, и ты помнишь, как начинаешь моргать на переходе всякий раз, когда зеленый свет гаснет и зажигается красный, и ты помнишь, как все светофоры в городе вдруг обрели совсем другой смысл, и как однажды, когда вы шли вечером по Норрландсгатан, рядом с тобой затормозил автомобиль и ты вздрогнул при виде красного света фар, а секундой позже тебя охватил мучительный стыд.

ТОЧНО те же эмоции переживал и твой отец! Но почему же вы никогда не сообщались друг с другом о вашем совместном страхе? Почему никогда не устраивали дискуссий про него? Твой отец стал регулярно запирать замок в двери студии, прятался среди реквизита, отменял заказы, он находил себя парализованным, как во сне. Он перестал функционировать, но не мог объяснить, почему. В некоторые вечера он все же выходил из дома и отправлялся на свои променады. Несмотря на свой страх ночных теней в бежевых плащах и с прицеленными красными огоньками. Все было лучше, чем проводить бессонные часы в одиночной борьбе с атакующими мыслями. И вполне возможно, сидела в нем и какая-то абсурдная часть, которую он не сможет никогда дефинировать, но которая почти что ждала прямой конфронтации. Больше он почти ничего не запомнил о той осени.

И ты помнишь январь 1992 года, и подростковые ощущения: лоб ноет от выскочивших на нем прыщей, кожа на ладонях стерлась от привычки дрочить. Папины контуры становятся совсем размытыми, папы теперь тренируют балетные па, папы в трико прыгают сквозь горящие кольца, папы фотографируют зверюшек и благодарно улыбаются аплодирующей публике.

Папы не могут решить, на чьей они стороне.

Папы трусливые предатели.

Папы приходят, папы уходят, и только мамы всегда остаются.

Потому что лишь когда папа начинает блекнуть и исчезать, ты вдруг по-новому открываешь для себя маму. Мама словно материализуется внезапно из своей безвестности. Мама, которая по-настоящему брала на себя всю ответственность, мамина невидимая борьба, которая все делала возможным. Это мама удерживает оборону, мама никогда не сдается и никогда не предает. Но теперь она стала уставать, и бывает, ты слышишь, как она плачет в спальне, а бывает, она обследует карманы папиной куртки, а как-то раз спрашивает, не думаешь ли ты, что у папы есть любовница. Но мама продолжает держать все под контролем и показывает слабину, лишь когда папа у себя в студии или уходит на эти свои долгие «променады».

Почему это «променады», а не променады? На что это ты намекаешь? Детализируй лучше вот так:

«Мысль о том, что у моего отца могли иметься параллельные любовницы, разумеется, совершенно немыслима, это все равно что восход солнца на западе или некомический Бенни Хилл».

Гм… эта формулировка заполнила бы меня гордостью в начале нашей книги. Но сейчас она заполняет меня грустью. Подбери ее себе, если хочешь.

Лазермен все так же сидит, притаившись со своим лазерным прицелом, на балконе кинотеатра, на переднем сиденье автомобиля, позади фонарного столба. Вон он, видишь… Нет, вон там! Все время где-то сбоку, позади тебя, и временами тебе кажется, что ты сходишь с ума. 22 января выстрел в щеку получает студент Эрик Бунгкам, а днем позже водителю автобуса Чарльзу Длакаме стреляют в живот, и сразу вслед за этим выстрелом в затылок ранят экономиста Абдисалама Фараха, а потом стреляют в инженера Али Али, и НУ ПЕЙЕСТАНЬ, ЛАЗЕРМЕН!!!

ВСЕ кругом знают, что это заговор, по городу идут слухи, что это не лазермен, а целая банда лазерменов, группировка расистских бойцов, которые объединились со службой безопасности СЭПО, полицейским спецподразделением Норрмальма и чертовой потаскухой Сильвией, чтобы хорошенько напугать всех чурок и выдавить их из Швеции. Папа сидит и молчит, и теперь есть только ты, Мелинда, Имран и Патрик против всего мира, вы против них или нет, нахрен эти ВЫ, это МЫ, МЫ идем по жизни, идем вместе, МЫ исключение, МЫ вместе плюем на их правила и на разложенный по полочкам порядок и на рассортированное по профсоюзам общество, МЫ подрываем их страсть все классифицировать, потому что мы не шведы и не иммигранты, мы те, для кого им никак не найти бирку. Наши папы родом из Чили, мамы шведские политики из партии умеренных консерваторов, а мы родились и выросли в собственном доме в Тэбю. Наши родители химики из Нигерии, наши сестры самые сильные в мире телохранители и защитники, наши папы шлют нам дорогие шелковые блузки из Сингапура. Мы родились в Пакистане, у нас очки в стальной оправе, красная бандана в клеточку, и мы мечтаем стать первым в мире рэпером, читающим рэп на белуджийском. У нас папы из Туниса и мамы наполовину шведки, наполовину датчанки, а сами мы не шведы и не арабы, мы что-то еще, что-то третье, и понимание того, что для нас не существует обычной общности, приводит нас к мысли создать свой порядок, собственный профсоюз, новую общность, у которой нет границ, нет истории, креолизованный круг, где все смешалось, комбинировалось и взаимно пропиталось. Мы напоминание им о том, что их время сочтено. Мы те, кто берет и коверкает ваш мерзкий язык. Мы те, кто никогда не смирится с языком, который построен так, чтобы отсеивать нас (и в котором к тому же самая красивая часть груди называется «соском»). Мы прём там, где вы ходите, мы берем верх там, где вы торжествуете, мы жарим там, где вы занимаетесь любовью, мы говорим «легавый» там, где у вас «офицер полиции», мы разгораемся ярче, пока вы ржавеете, мы взлетаем ввысь, пока вас тянет в трясину, мы сидим на спинках скамеек и сплевываем на тротуар целые озера, пока вы сидите там, где положено и вздыхаете, мы те, кто понимает, что баскетбольная майка именно так и называется, а вопрос «есть что почитать» совсем не про книжки, а у хорошенькой цыпочки есть красивая фигурка и нет никаких перьев и вообще никакой родословной. Мы – будущее! И эти последние слова произносит Мелинда, она улыбается своей сияющей улыбкой, демонстрируя блестящие десны, и ты помнишь ее силуэт в сумерках на баскетбольной площадке со свалявшейся афропрической и потертым гребнем в волосах, холод такой, что вы играете в варежках с отрезанным верхом; совсем недавно Файола, сестра Мелинды, умерла от рака, ей было двадцать два, и Мелинда редко говорит о ней, но даже рак ставится в вину Швеции, и Мелинда все чаще повторяет слова, сказанные ей Файолой, в основном это цитаты из Франца Фанона[124], и вам неважно, что вы понятия не имеете, кто он такой, неважно, что Мелинда просто повторяет за Файолой, неважно, что его фамилию вы произносите, как если бы он был шведом, с ударением на первый слог, а Эме Сезера[125] вообще называете Цезарем.

Все это неважно; важно только, что вы образовали этот симбиоз и заменили друг другу воинственных отцов.

28 января 1992 года: владелец киоска с хот-догами Иса Айбар. Пять пуль в голову, две в правую руку, две в левую. Лазермены продолжают отстреливать чурок, а политики в Шёбу, где бесчинствуют расисты, продолжают улыбаться, полиция прохлаждается, остальные политики наслаждаются тишиной, а бритоголовые празднуют ночи напролет радостными воплями и зигами на плавучей платформе под мостом в Гамла Стане.

30 января: Хасан Затара. Одна пуля в голову, район Хэгерстен. Все вы покупали конфеты у него в киоске, Затара теряет способность говорить, он остается парализован, и весна проходит в вечном страхе и вечном ожидании.

Наконец некоторые родители решают, что пора выбирать Борьбу. Кто-то выходит на улицы, чтобы выразить негодование, когда министр по вопросам миграции Биргит Фриггебу и премьер-министр Карл Бильдт устраивают шоу, взявшись за руки и исполнив хором знаменитую протестную песню «Преодолеем!» в эмигрантском Ринкебю. Кто-то организует митинги и факельные шествия, а еще общенациональные забастовки мигрантов. Кто-то убирает свои фамилии из телефонных справочников и говорит своим детям: Учитесь на кого хотите, главное, чтобы ваша профессия сгодилась за границей, потому что эта сволочная страна не захочет, чтобы мы были тут через десять лет, учитесь на врачей, учитесь на экономистов, а потом мы свалим отсюда, с великой радостью начнем работать в Великобритании и посмеемся над воспоминаниями об этой бескультурной варварской стране.

И папа. Который все так же мило улыбается шведским хозяевам, желающим сфотографировать своего пекинесика. Который не готов вступить в борьбу. Который смотрит на тебя щемяще запуганным взглядом, когда ты изо всех сил пытаешься пробудить в нем живой интерес.

«Изо всех сил пытаешься пробудить в нем живой интерес»? Позволь мне посмеяться заглавными буквами на целую строку:

ХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХА!!!

Ты не пытался пробудить в нем живой интерес. Твоя задача была сломать его гордость. Помнишь, например, тот февральский день, когда ты заявился в студию со своими нелепыми камрадами-неудачниками? Весьма трагедийный парад. Впереди ты: в джинсах, адекватно подходящих для пяти ног, на шее цепь с круглой эмблемой от «Мерседеса», на торсе незаконно обретенная футболка. Затем Мелинда с микрофоновидной прической и в широкообъемном спортивном костюме, минусовавшем ее тело до размеров прыща. И последний Имран, толстый, как японский борец сумо, драпированный в хип-хоп-палатку сочетающихся колеров. У всех на головах одинаковые кепки гангстерской марки «Лос-Анджелес Рэйдерс».

Без всякого уважения к клиенту, который арендовал талант твоего родителя, ты громким голосом заявил требование, чтобы твой отец сейчас же, сию же секунду аннулировал все заказы от «клиентов-шведил». Твой отец принес извинения посетителю и оппонировал тебе вздохом.

– И почему же я должен это сделать?

– А ты не слышал? У иммигрантов забастовка! Все приезжие должны прекратить на сегодня свою работу.

– Я НЕ иммигрант! Почему все зовут меня приезжим? Сколько еще мне ездить? Я швед. Я полжизни здесь провел…

– Это неважно. Забастовка покажет Швеции.

– Что покажет?

– Ну типа, что есть до хрена приезжих, которые, короче… работают. Типа… Чего ты будешь вкалывать на рабовладельцев? Чего ты позволяешь эксплуатировать себя шведским расистам?

(На этом месте твои замороченные друзья прокричали свою поддержку в форме громких хип-хоперских звуков: «Йоу, йе, респект, камон!»)

– Я не позволяю себя эксплуатировать! – воскликнул твой отец на повышенной громкости. – Я просто пытаюсь жить жизнь в мире и согласии. Почему никто мне не дает это делать? Почему вы упрямо навязываете мне свое поведение? Дайте мне просто жить!

Использовав силу, твой отец вывел тебя и твоих мизерабельных камрадов на тротуар. Потом запер дверь и, вздыхая, ретировался к фотографированию чихуахуа, которого хозяин хотел изобразить в картонке для яиц, потому что имя собаки было Омлетик. Клиент откомментировал происшествие одним словом:

– Подростки… – так он сказал и склонил голову набок с улыбкой в попытке презентовать симпатию. Твой отец отвечал ему таким же образом, и они улыбнулись тому, что понимают друг друга.

Напиши ты мне… Понимаешь ты теперь как взрослый, что ты действовал с логикой расистов? Что ты и расисты использовали одни словесные термины, когда вы прославляли все чурекское, а они – все шведское. Но твой отец, он оставался… твоим отцом? Он пребывал в своем сольном одиночестве. Он оказался изолирован изнутри и снаружи.

Тот хаотический день на этом не кончился. После дискуссии в студии у твоего отца не было желания идти домой. У него не имелось сил входить в дом, где он оказался бы пойман между обвинениями твоей бабушки в фундаментализме и твоими обвинениями в предательстве.

Без какой-либо вдохновенности он провел весь вечер за работой. Он сидел за рабочим столом с тщательно запертой дверью и слабослышным фоном ночного радио. Он пил глотки своего виски и параллельно улучшал до перфектности заказ для Шведской ассоциации заводчиков хорьков. Он проинспектировал фотопортреты членов правления ассоциации (все декорированные счастливыми улыбками со своими дорогими хорьками на руках). Он старался фокусировать все мысли на задании. У него получалось. Интервалами в тридцать секунд. А потом неспокойные мысли в его голове снова догоняли его.

Наконец он левитировал свое тело со стула, погасил лампы и направил медленные шаги к станции поездов. Была одна из тех зимних ночей с ее особенной тишиной, когда Швеция капсулируется в кокон и снег лежит кучами сугробов. Твой отец упрятал тело в кожаную куртку и сощурил глаза, чтобы скрепить силы перед лицом холода. Морозный воздух разбудил твоего родителя, и он уже почти вернул прежнюю витальность своих шагов, как вдруг заметил с одной стороны от себя нацеленный из куста красный огонек. Он застыл на месте, как испуганное животное. Медленно опустил голову вниз. И вон, на плече… Пульсирующая красная точка света… Сердце твоего отца остановилось.

С наивной детской реакцией он попытался смахнуть точку, но огонек просто улыбнулся на его старание и перенесся дальше с плеча к центру, вниз, на живот, к бедру, на ляжку, потом перескакнул на грудь, слепящий лазерный свет засветился у сердца твоего отца, и тело твоего родителя завибрировало от понимания, что его жизнь находится в нескольких секундах от своего завершения.

Он просто стоял, позволяя лучу лазера обшаривать свое тело, и ждал хлопка выстрела.

Но вместо него услышал из оживившегося вдруг куста сдавленное хихиканье, точка пропала, а два шутника бегло умчались к подъезду. Твой отец остался на месте со стучащим сердцем, слепленными губами и болезненной судорогой в голове.

И все же ни одно из преступлений Лазермена, ни одна простреленная челюсть, ни один продырявленный живот или парализованный владелец магазина не потрясли вашу семью больше, чем та апрельская ночь девяносто второго, когда какие-то злоумышленники вломились в студию со стороны внутреннего двора, разбив окно кладовки и пробравшись внутрь. Они прошлись по всей студии, громили все, что попадало под руку, разбили фотоувеличитель, скинув его на пол, вытащили из шкафов и разбросали по полу папки с негативами, разорвали плакаты. Нашли собачьи галеты и кидались ими друг в друга. А один из них сделал гадость посерьезнее: насрал в номер фотожурнала, с которым папа сотрудничал, а потом размазал дерьмо длинными полосами по белой стене студии. А кто-то сделал самую серьезную гадость: обнаружил канистры с отработанными реактивами, проявителем и фиксажем, и этот кто-то открутил крышку и сказал, что эта хрень воняет, как бензин, а еще кто-то выдвинул идею, и кто-то третий ответил: Ну конечно же, и они засмеялись, заулюлюкали, собрали в темной комнате все, что хорошо горит, смяли постеры, принесли старый матрас Кадира, пустые картонки, папки с негативами, засохший цветок в горшке, несколько деревянных подрамников. Потом залили горючей жидкостью, и еще, не жалей, туда плесни, больше, вот уже все промокло насквозь, они попятились к дверям, давясь смешками, кому-то надо отлить, возьми себя в руки, потом успеешь, тссс, там кто-то на улице, думаешь, смешно пошутил? да нет же, пасть завали, кто поджигает, ты, нет, я, ладно, давай, у кого зажигалка, ну чего, у кого-то должна же быть, да у КОГО-ТО, вашу ж мать, должна быть, ладно, спасибо, молодец, собрались, готовы?

Язычок пламени озаряет комнату, соприкасается с разлитой дорожкой реактива, торопится беззвучным синим огоньком к заждавшейся его груде мусора, ватага с фырканьем вываливает во двор, сдавленный хохот, кому-то все еще надо отлить, кто-то не может отыскать ключ от своего мопеда, кто-то замечает: Надеюсь, над ним никто не живет?

На следующий день мама подходит к телефону и долго стоит с трубкой в полном молчании. Мама не успевает толком ничего объяснить, а ты уже объявляешь сбор всем войскам. И в полном составе ты, Мелинда, Имран и Патрик, сжав кулаки и скрежеща зубами, перепрыгиваете турникеты на станции, проталкиваетесь вверх по эскалатору, с треском распахиваете заграждение на выходе со станции, взрывая гравий, печатаете шаг по торговой площади, беззвучно обмениваетесь проклятиями, завидев полицейскую сигнальную ленту и черные следы копоти, вырвавшейся из разбитых витринных окон.

И видите папу, который одиноко сидит на поребрике, папу, который бормочет что-то себе под нос, папу, которого укрыл пледом какой-то чужой человек, не догадывающийся, что папа всегда укрывает пледом ноги и никогда не накидывает его на плечи.

Все, что происходило раньше, было лишь подготовкой, а теперь шутки кончились, теперь они зашли слишком далеко, твои друзья притворяются, что не слышат папиного бормотания о том, что это как пить дать какое-то черномазое хулиганье, иммигранты во всей красе, они ненавидят других иммигрантов, которые преуспели в жизни и…

Очень ласково, потому что даже ты не готов проверять папу на прочность, когда он такой хрупкий, ты говоришь ему: Зачем бы шайке чурок выводить дерьмом на стене БАС?

Папа отвечает: А как раз для того, чтобы мы подозревали совсем не тех людей. Они, знаешь ли, умные, умнее, чем с виду кажутся… Или, может, они хотели написать… баста? Может, это латиносы были?

Вы так никогда и не узнаете, кто это был, потому что у полиции есть дела поважнее, а на твой вопрос, когда объявят тревогу, опросят всех соседей, снимут отпечатки пальцев и составят фотороботы подозреваемых, офицер по фамилии Нильсон смеется так, будто услышал забавную шутку. По одному его виду понятно, что он наверняка расист, что Белое арийское сопротивление завербовало и купило его с потрохами, ведь он же белобрысый до безобразия и до безобразия веснушчатый, и брюки у него подтянуты слишком уж высоко на талии, и нос он задирает до безобразия, да и вообще чего можно ждать от человека, которого зовут, как обезьянку Пеппи Длинныйчулок? Неужели ты говоришь это ему в лицо? Нет, верный привычке, ты проговариваешь все это в себя, а не наружу. Но друзья, они-то хоть с тобой согласны? Во всяком случае они не произносят ни слова против.

Вы молча плететесь следом за папой домой в вашу квартиру, папины покрытые шрамами руки трясутся, папа достает свой старый счастливый каштан, потом запихивает его обратно в карман, а после этого произносит слово, которое даже ты не можешь разобрать, и пока вы едете в поезде, папа не выдает ни звука, хотя его подбородок ходит вверх и вниз, вверх и вниз.

С того дня папа превращается в застывшую у телеэкрана статую. Папа смотрит «Дерзких и красивых» и «Магазин на диване». Папа начинает воспроизводить старые фотоцитаты в новой интерпретации. Сыновей криком сзывают в гостиную, чтобы переключить канал на телевизоре или чтобы напомнить им, что Картье-Брессон был, несомненно, прав: Второе место не считается, no points for the second pla…[126] Потом папу затягивает реклама сверхмощного пятновыводителя, и обрубленная цитата повисает в воздухе.

Папа раз за разом путает имена близнецов и зовет их не тем именем.

Папа в одиночестве сидит в гостиной и комментирует качество костюмов у актеров массовки в сериале «Династия».

Папа как зачарованный сидит перед закольцованной рекламой «Абдоминатора», чудо-тренажера совершенно нового типа, который подтягивает мышцы живота тремя различными способами одновременно, его можно хранить под кроватью, вы можете тренироваться перед экраном телевизора и посмотрите на всех этих людей с загаром, как после солярия, и подтяжкой лица, все они смогли снизить свой вес и начать новую жизнь, тренируясь всего по десять минут в день.

Младшие братья идут в школу, у них выпадают передние зубы, они уже выучили все буквы алфавита, и иногда тебе в голову приходит мысль, что близнецы сейчас в том же возрасте, что был ты сам, когда вы создали Динамичный дуэт. И отчасти ты просто не можешь поверить, что ты, который был тогда таким большим, почти совсем взрослым, на самом деле был таким же малышом, как братья сейчас, с щербатой улыбкой, с мальчишечьими руками-тростинками. В этот же период братья начинают задавать тебе вопросы о папе. Им интересно, почему папа стал таким странным и почему считает, что ведущая передачи о животных на первом канале должна ему ответить, когда он комментирует пищеварение гиен или раздражается из-за очевидного дилетантства оператора. Братья только иногда смотрят на него с испугом, чаще просто с любопытством, а если им нужна помощь с уроками, идут за ней к тебе. Потому что папа принимается рассказывать о том, что Магдалена была подружкой Иисуса, а Иисус, фигурально выражаясь, был вроде как первым в истории фотографом, а ученики – его лакеями-невидимками, они для него были то же, что ассистенты у фотографа, они сняли Иисуса с креста, оттащили тот камень, ну вы помните, и в целом все в жизни можно объяснить с помощью фотографов. И ассистентов. Но несмотря на перемены в папе и несмотря на его упрямое нежелание показаться врачу, он ни разу не позволяет себе ударить маму. И не трогает даже волоска на головах младших братьев, такой ошибки он не допустит. Зато случается, надо наставить старших на путь истинный, и чаще всего папа сначала пребывает в отличном расположении духа, мурлычет какую-нибудь мелодию из рекламного ролика, сидя перед теликом, а потом его настроение стремительно меняется, никто не успевает среагировать, и тут он неожиданно атакует с быстротой рептилии, чаще словами, а иногда затрещинами, втолковывая тебе, что никакие твои старания не изменят того факта, что ты навечно позор семьи, потому что проводишь время в компании негров, мерзких рабов, вонючих потных обезьян, а должен бы время свое проводить со шведами из Эстермальма, которые играют в теннис и на рояле. Но нет, ты будешь в баскетбол играть и гробить свою жизнь с публикой с городских окраин, с мерзкими жирными индусами и обезьянами, папа выплевывает слова, а ты просто принимаешь их в себя, потому что знаешь: папа умолкнет, как только кончится рекламная пауза и продолжится очередная серия «Дерзких и красивых», а еще знаешь, что на самом деле не папа говорит все эти обидные слова, папы нет, его украли, и виновата в этом Швеция.

Четыре недели спустя папа пропадает в прямом смысле. Мама сначала злится, потом тревожится, потом стервенеет, потом в слезах обзванивает друзей, потом снова злится, снова тревожится, а потом наступает душераздирающая тоска, которая стирает румянец с ее щек и заставляет ее сесть на таблетки, которые помогают ей хоть как-то вернуть сон, но настолько замедляют движения, что иногда ей нужно четверть часа на то, чтобы выкинуть помойку в мусоропровод. Студия сгорела, а папа собрал свои потрепанные чемоданы, оставив у себя за спиной семейные обязанности.

Думаешь, твой отец целил своей поездкой получить люксовый отдых или визитировать филеи туристочек? Фигушки! Эта поездка была обязательным условием для выживания твоего родителя! Видоизмененная Швеция напугала его до ночного плача, у него появились прежние тики, и до вандального взлома он каждый день видел собственную кончину. После пожара получилось так, как будто он был тогда прав. Он хотел остаться ради вас, но… не мог. Можешь ли ты простить его?

Я четко помню предрассветное утро 1992 года, когда снова увидел образ твоего родителя. Я провел ночь в том месте, где в будущем открылся мой отель. А тогда работа остановилась на несколько месяцев по мотивам финансового дефицита. С рвением сторожевой собаки я контролировал, чтобы никакой ночной криминал не украл мои стройматериалы. Я спал во временно построенном домике, и любой щелк и треск будил меня из сна. И вдруг на восходе – топот чьих-то шагов. Ага, кирпичный криминал, подумал я, притянул в руки палку и закрался тихим шагом во двор. Рядом со стеной, лимитировавшей участок от улицы, бродила бородатая тень, и первая мысль у меня в голове была, что это один из бездомных табарских попрошайцев. Я вскинул палку к небесам и заорал «СТОЙ!» Секундой позже я понял мою промашку. «Будешь меня вот этим атаковать? – улыбнулся твой отец и поставил на землю свой чемодан. – Куда бы я ни поехал, везде со мной эскорт драматизма».

Я был сильно доволен заново видеть твоего родителя. Даже если он удивил меня из-за своего подросшего живота и кустистой бороды. Аббас рассказал, что планирует устроить длинную паузу в Табарке, и я, естественно, пригласил его визитировать мой перманентный дом. В последующие недели мы проводили время в регулярной ностальгии. Твой отец детально описал мне, как его студия доросла в фотографических кругах до национально знаменитого фотоателье. Он рассказал о своем штабе ассистентов, о своей приватной дружбе со многими интернациональными фотографами и сообщил об интересе шведских журналов к его фотосессиям с разными знаменитостями вроде Ингмара Бергмана, Курта Улсона[127] и Эдди Мерфи.

– Ого! – импонировался я. – Почему же ты тогда не можешь вернуть мне мои капиталы?

– На рассвете любого предприятия витально важно заново инвестировать прибыль. Твой отель тоже должен последовать этим принципам.

– Как же ты получил этот внезапный успех?

Твой отец почесал свою дикорастущую бороду и гордо заявил:

– Я следовал за тем методом, которому научили меня мои кумиры. Я создал артистическое фотографическое имя и дрессировал мышцы моего языка до идеального прононса местного языка.

– И… Какое же у тебя теперь имя?

В этом месте твой отец перешел на английскую мелодичность:

– Кристер Хольмстрём Аббас Кемири, this is my name, photography is my game[128].

– Кристер Хольмстрём?..

Твой отец кивнул.

– Ого, Кристер – это, наверное, еще и имя с сильной христианской традицией, – снова импонировался я. Твой отец не понял моего комплимента и нахмурил морщины на лбу.

– На что ты намекаешь своим языком? Почему это я не могу сформулировать себе собственное имя? Почему это метод Капы не может стать моим?

Я усмирил мой язык, чтобы случайно не максимизировать странное раздражение твоего отца.

По вечерам мы бродили по набережным Табарки, где растущая туристическая коммерция начала предлагать верблюжиные катания длиной в пять минут в аккомпанементе с фотографическим документированием на полароид. Мы проходили мимо старого отеля «Мажестик», чей экстерьер выглядел тускло и затерто в контрасте с большими отелями, которые белыми рядами зубов выставились вдоль морского берега. Мы проходили мимо прилавков, где торговали плюшевыми верблюдами, футболками с надписью «Coca-Cola», декоративными кальянами и экстремально колорированными открытками. Твой отец с широко открытыми глазами высматривал все встречные фигуры, так что в конце концов я спросил у него:

– Чей взгляд ты там ищешь?

– Я? Да ничей… Просто нотирую все видоизменения. Мир все-таки странный. Здесь в Табарке продают копии дисков Майкла Джексона и футболки с «Грязными танцами». А в Стокгольме мой сын читает Коран, проводит время с неграми и игнорирует свинину.

– Что?!

– Ничего, – обрубил твой отец, прекратив на этом разговор.

А в Стокгольме осталась мама с тремя сыновьями, которых надо воспитывать, остался старший брат, который этой весной станет взрослым. По-настоящему взрослым. Ты берешь на себя ответственность, ты мужчина в доме. Ты объясняешь братьям, что вы с ними теперь Динамичное трио, потому что на пап полагаться нельзя, а в нашей семье приходится рано принимать на себя ответственность. Вместе с братьями ты ездишь в Шерхольмен за покупками, учишь их, где какой хлеб брать, показываешь, как без обмана платить за все, кроме чеснока, который ты, согласно доброй семейной традиции, уносишь в кармане куртки. По пути домой ты втолковываешь братьям: Для нас, шведов, которые не похожи с виду на шведов-блондинов, действуют особые правила, для нас No points for second place, второе место не считается, мы всегда должны быть на первом, поняли? Братья синхронно кивают, и вы продолжаете свой путь домой, чтобы испечь придуманный вами вариант ленивого блина в духовке, в который вдоль края вы подкладываете порубленную мелко шоколадку. Ты забираешь заболевших братиков с занятий, позже срока возвращаешь кассеты с фильмами в видеосалон и даже сам спускаешься в стиральную комнату в подвале дома, хоть тебе иногда мерещатся там привидения, а, засыпая, ты до сих пор слышишь голоса. Но и голоса в скором времени становятся другими, из пугающего шепота призраков они превращаются в основу для историй, которые ты начинаешь записывать за ними; лежа на боку в своей кровати, ты слушаешь рассказы голосов, всю жизнь эти голоса нагоняли на тебя страх, не давали спать, будили посреди коридора, куда ты вышел во сне, и вот только теперь ты понимаешь, что они могут сгодиться для чего-то полезного. Придумывание историй помогает держать фантазию на привязи, а когда становишься взрослым, у тебя уже нет времени на то, чтоб быть рассеянным, взрослые сыновья должны помогать мамам ехать в приемный покой больницы, когда измученный стрессом желудок у мам не выдерживает, и мамы падают лицом на кухонный пол, и еще взрослые сыновья всегда рядом, всегда ободрят, когда мамы дают слабину, прошепчут слова поддержки и пообещают, что папы совсем скоро вернутся домой, что они никак не могли забыть свою семью. Ведь правда же? Но почему же тогда он не звонит? Почему не пишет? На эти по-детски сложные мамины вопросы нелегко ответить, у нее царапина от падения рядом с виском, мама закрывает глаза, когда ты обрабатываешь рану, кусочек ворса застревает в уголке, и где-то глубоко внутри тебя растет нестерпимая злость на папину способность приходить и уходить, когда вздумается. В тот самый момент, когда он больше всего нужен здесь.

Недели обернулись в месяцы, а твой отец все так же безвозмездно делил мое жилище в Табарке. По ночам он сольно бродил по улицам города. Возвращался на рассвете с замутневшими глазами. Даже здесь, на старой родине, его не оставляли в покое ночные демоны. Иногда я думал у себя в голове такую мысль: «Из трех возможных родин у него как будто бы не осталось ни одной».

Твой отец презентовал собой меланхолию той глубины, которую я никогда прежде не наблюдал. У меня складировалось чувство, что для своего перманента (физического, а не парикмахерского) он избрал себе Тунис. Параллельно с этим он тосковал по своей семье, и тоска тянула его назад. Как-то ночью мы совершали долгий променад под аккомпанемент шумных туристов в пляжных барах и аккуратного плеска воды вдоль берега.

– Прости мое молчание, Кадир. Но я должен сказать откровенно. Последние эпизоды моей шведской жизни не были такими уж эйфорическими, как я тебе их резюмировал.

– Не хочешь поделиться своими проблемами?

– Их слишком много набралось. Но я могу попробовать. Обеспечивать семью финансами за счет художественной съемки оказалось труднее, чем я себе проектировал. Мне пришлось фотографировать домашних питомцев, чтобы выжить. Сначала моя жена жаловалась на перманентный дефицит капиталов, потом вместо этого она стала жаловаться на перманентное максимизирование моих рабочих часов. Никто из родственников моей жены не смеется больше над моим трюком с хрустом пальцев. Шарифа каждое лето поджидает подросшую финансовую помощь. В последнее время меня одолевает тяга к алкоголю. К тому же Швеция сильно видоизменилась с тех пор, как лишилась Рефаата и Пальме. Десяток шведов с нешведским экстерьером были прострелены этой осенью и весной. Расистские атаки растут с регулярным постоянством. Страна, которая всегда протягивала руку поддержки, кажется мне, теперь вытягивает вверх средний палец. Или грозный кулак.

Тут мы остановились постоять несколько секунд в тишине. Твой отец продолжал:

– Но самую большую тревогу аранжирует во мне мой сын.

– Который из них? Старший? Но ведь он никогда не доставлял никаких проблем, кроме скоро растущих ног, широкого корпуса и сильного аппетита на сладкое?

– Он тоже поменялся. Он упрямо хочет проводить время с детьми других эмигрантов. Его тело играет в баскетбол и сторонится моих предложений игры в теннис. Его уши слушают негритянский хип-хоп, и он загрязняет свой шведский сленговыми недоразумениями.

– Зачем?

– Не знаю. И параллельно к этому он обвиняет меня в том, что я взял для своего фотографического псевдонима «шведиотское» имя.

– Может быть, он просто проживает свой подростковый бунт?

– Нет. Его душа словно изменилась. Он читает автобиографию Малькольма Икса, и знаешь, какой подарок он попросил на день рождения? Карту Туниса из золота, чтобы носить на шее. Он не захотел учиться экономике и называет меня предателем «арабских идеалов». Один раз он цитировал Коран мне в лицо. Ты можешь такое понять?

– Коран? Твой сын? Но… Он же шведее картошки… Его арабский скорее инновативно комичный, чем полноцельно академичный. Как такое приключилось?

– Не спрашивай меня. Я не знаю. Но в этом НЕТ моей вины. Я постоянно декламировал ему важность шведской интеграции и рискованность сообщения с другими эмигрантами. В особенности с неграми. Я внимательно следил за собой, чтобы не делать больших акцентов на его происхождении. Я не раз предостерегал его от выбора политического пути. И все-таки именно в этой грязи он и хочет пачкать себя. Он где-то ходит до поздней ночи, вдруг обзывает Швецию расистской страной и планирует в будущем переезд в Тунис… Он безумен. Говорю тебе, безумен.

– Мне больно слышать.

– Мне больно видеть.

Нашу паузу молчания вокалировали мелодии предзакатных птичьих криков.

Потом Аббас произнес:

– Одно по крайней мере гарантируется.

– И что же? Что ты вскорости вернешь мне мой кредит? – пошутил я.

Твой отец посмотрел на меня с экспрессией секундного помешательства, которого я не видел в нем со времен нашего детского дома.

– Что я никогда не репетирую ошибку моего отца. Я не позволю политике встать между мной и сыном.

На этом месте мы оставим двух друзей там, где они стоят, просевая песок между пальцами ног, пока динамики пляжных баров скандируют «А-ла-ла-ла-ла-лонг» группы Inner Circles, а красное солнце отправляется ко сну в Средиземном море.

А в Стокгольме осталась еще и лучшая в мире бабушка с сигаретой в мундштуке и сеточкой нежных морщинок вокруг глаз, которая, разозлившись на то, что кто-то посмел замарать помещение, принадлежавшее ее супругу и зятю, начинает патрулировать район вокруг сгоревшей студии. В те дни, когда она не разъезжает по округе на своей «Тойоте» в поисках злоумышленников, она помогает разгребать помещение. Ты, Имран, Мелинда и бабушка вместе беретесь за дело, начисто оттираете пятна сажи и растаскиваете обломки. На свалку отправляется все, кроме тех вещей, которые, может быть, удастся починить, а папки с негативами вы складываете в подсобке. Сотни серий фотографий в формате крохотных вывернутых наизнанку картинок, силуэты собак и хомячков, змей и попугаев.

В бабушкином гараже вы берете оставшуюся от других ремонтов краску и все вместе перекрашиваете интерьеры студии, и ты помнишь, как тебя потрясает бабушкина неиссякаемая энергия. Старушка в заляпанных краской «биркенштоках», с двумя рядами жемчужной нити вокруг шеи, оборачивается вдруг семидесятишестилетней революционеркой, в которой пробудилась жажда борьбы. Бойцом, который никогда не сдается, который теперь, похоже, сожалеет обо всех своих обвинениях в адрес папы и его лености. Твой отец хороший человек, я это всегда говорила. И это совсем непросто, если человек приехал из страны третьего мира, попал сюда, и ему приходится разбираться в наших обычаях. Но он хоть попытался, за это он заслуживает похвалы. Все остальное время она делится с тобой воспоминаниями о своей жизни с дедушкой, о том, как они встретились на той свадьбе в шхерах, когда она только недавно приехала в Швецию, и какой дедушка был стильный, и как чуть не боднул ее, когда нервно дернул головой, кланяясь ей, и как сделал комплимент ее брошке. И ты слушаешь и спустя какое-то время перестаешь разыгрывать интерес, тебе становится по-настоящему интересно, потому что очень многое в дедушкиной жизни напоминает твою собственную: все идет по кругу, и да, конечно же папа несмотря ни на что – хороший папа, и да, конечно же несмотря ни на что папа старался изо всех сил. Ты заставляешь себя понять папины действия, ты защищаешь папу в бесконечных баттлах, которые ведешь сам с собой, ты говоришь, что папе вообще-то нелегко пришлось, и я могу его понять, и я обещаю, он совсем скоро вернется, и я то, и я се, и тут понимание, и там понимание, и ты всю свою жизнь, черт возьми, проявлял понимание, ты проявлял понимание к идиотам-чуркам, которые без конца жалуются на Швецию, и понимание к идиотам-шведиотам, которые жалуются на чурок, что те присосались к социальным благам, и понимание к арабам, которые ненавидят иранцев, потому что те вечно хотят казаться лучше всех остальных чурок (но только если не надо, чтобы тебя посчитали как чурку по какой-нибудь квоте), и понимание к иранцам, которые ненавидят арабов за вековой срач, и понимание к сербам, которые ненавидят боснийцев, и к боснийцам, которые ненавидят турков, и к туркам, которые ненавидят курдов, и к курдам, которые ненавидят всех, и ко всем, кто ненавидит цыган, и единственные, кого тебе немного сложно понять, это черные африканцы, потому что они как-никак стоят ниже всех в чурковской иерархии, но, в отличие от цыган, кажется, никогда никого не ненавидят в ответ, и ты понять не можешь, почему же их не привлекает возможность использовать ненависть как движущую силу. Ведь что ни говори, а нами движет ненависть, думаешь ты, когда помещение студии отремонтировано и выкрашено в свежий голубой цвет, а папа все не появляется.

Проходит шесть месяцев.

А потом ты прощаешься с пониманием, говоришь привет ненависти, и у тебя случается приступ стыдливости, если кто-то спрашивает тебя о папе.

Ты серьезно? Ты правда хочешь написать в книгу о своем отце с «приступами стыдливости» за него? ПРИДАВИ это СЕЙЧАС ЖЕ! Мы оба должны быть готовы к компромиссам. Я, к примеру, могу представить, что ты возмутился, когда я позволил себе сделать про тебя этот вот комментарий:

«Коран? Твой сын? Он же шведее картошки».

Эта фраза отреставрирована. Теперь я говорю:

«Коран? Твой сын? Он же шведее селедки!» Так она звучит для тебя адекватнее?

Пока у твоего отца была пауза в Табарке, я часто вступал в посредничество и пытался убедить его ретироваться в Швецию.

– Давай же, мой друг. Хотя бы позвони им! Оппонируй на их письма! Свяжись хоть со старшим сыном, я же вижу, как тебе больно от его потерянного отношения к тебе!

Твой отец ничего мне не отвечал. И тогда я анонсировал то, что должно было, по моему подозрению, дать эффект:

– Возвратись в Швецию. Или ты и правда хочешь повторить ту трагедийную ошибку, которую твой отец совершил с тобой?

Через несколько недель после этого твой отец заказал себе обратный вояж в Швецию. Он ментально фиксировал себя на одном: он будет просить прощения у семьи за свое отсутствие. Такой была амбиция твоего отца, и НИЧТО бы его не остановило. Мое прощание он принял с такими словами:

– Мне будет тебя не хватать, но в моих надеждах я надеюсь не скоро еще увидеть тебя снова. Теперь я буду стараться найти себе возврат в семью!

Я пожелал твоему отцу благополучности и помахал рукой на прощание.

Уже в тот вечер он снова стоял у моих дверей с алкогольным амбре и с извинением сообщал, что по пути в аэропорт случилась неудача.

– Что такое? – поинтересовался я.

– Знак судьбы, – ответил твой отец и воздел глаза.

Перекладывание отъезда твоего отца домой повторялось с педантством традиции. Всякий раз знак судьбы останавливал отъезд твоего родителя. Солнце не так сочилось сквозь листву каштана, каштан в кармане с подозрительным стуком бился о монетки мелочи, заголовок в газете что-то предвещал про… каштаны? Параллельно с искренним желанием твоего отца вернуться домой он не мог туда вернуться. Бывала ли в твоем жизненном опыте такая двойственная амбиваленция?

Папы исчезают.

Папы растаяли как дым.

Как ни парадоксально, именно в его отсутствие папино присутствие ощущается сильнее, чем когда-либо.

То вдруг папины силуэты вырисовываются за тонированным стеклом кабины вертолета. Вот папы, пригнувшись от вихря, поднимаемого винтом машины, обмениваются рукопожатиями с президентами и широкоплечими генералами. Вот они восходят на трибуны, приветственно машут ликующим толпам, обещают ввести новые антидискриминационные законы, результатом которых станет волна отставок, а предприятия, где людей подвергают дискриминации, самоликвидируются, и президенты аплодируют, генералы командуют дать праздничный салют, народ ликует, а папы платком вытирают со лба струящийся пот, войска стоят навытяжку с рукой на сабле, когда пап проводят к лимузину и усаживают на заднее сиденье студеного, как холодильник, салона.

А вот папы на тренировке в освещенном лампами накаливания зале. Папы тягают железо, едят макароны из овсяной муки, колотят кулаками до пота по мешкам с песком, к которым приклеены эмблемы движения СШШ («Сохрани Швецию шведской») и физиономия Берта Карлссона. Папы берут мерную ленту двойной длины, чтобы измерить бицепсы и бедренные мышцы, они смазывают маслом свой «Глок», подпиливают пули (аккуратно-аккуратно), чтобы добиться нужного разрывного эффекта. Папы учат сыновей, где какие болевые точки в кунг-фу, и показывают смертоносные удары и захваты пальцами. Папы без промаха стреляют по чучелам скинхедов и, собравшись группой, выходят на охоту на бритоголовых и на шведских демократов, и уж конечно они отловят того самого чертова засранца из богатых южных предместий Стокгольма именно в тот момент, когда этот Лазермен на пике своей безнаказанности тычет красным огоньком в прохожих и наверняка хохочет при виде чурок, которые в панике валятся плашмя на велодорожки, в кровь царапая себе подбородки.

И смотрите-ка! Вот папы возвращаются домой, открывают двери своих студий, но не для того, чтобы фотографировать собачонок, теперь они документируют правонарушения полиции в отношении чурок, снимают вахтеров-расистов и налоговые махинации шведских демократов. Или нет? Чем же на самом деле заняты папы все это время? Ты понятия не имеешь.

Поймет ли читатель, если вышестоящий отрывок никак не относится к действительной реальности, а скорее к твоим фантазиям? Поймет ли читатель, что твой отец никогда НЕ ЖЕЛАЛ оставить свою семью, а был принужден к этому видоизменениями шведского общества? Поймет ли вообще кто-нибудь хоть что-нибудь в такой истории, которая не их собственная? Сомнения начинают грызть у меня в груди. В последующие месяцы твой отец содержал себя тем, что фотографировал туристов на пляже в Табарке на полароидную камеру. Он приготавливал себя к поездке домой. Он думал о твоей матери. Если ты ломаешь свою голову над тем, как он позволил себе сепарироваться от Перниллы, я должен сообщить тебе: конечно, ему не хватало твоей матери. Больше, чем кого-либо. Во всей вселенной нет ни одной женщины прекраснее и умнее, чем она, такое его глубокое убеждение. До сих пор. Но в том-то и заключается трагедийная правда жизни, что любая любовь в один из дней трансформируется в нормализованную рутину. Даже такая любовь, которая начинает с земледрожания, рукодельных небесных огней и громких криков мужчины, который ночь за ночью входит в свой пайот со словами: «Ее зовут Бергман! Пернилла Бергман!» Даже такая любовь, которая крушит стены в порошок, только чтобы иметь возможность к существованию. В один день ты просыпаешься, и человек, от которого у тебя язык нервозно прилипал к нёбу и пот выступал от вожделенности, вдруг стоит с потяжелевшими бедрами и обвисшими грудями перед туалетным зеркалом и с жуткой гримасой на лице чистит нитью между зубами. В один день ты просыпаешься, а прекрасный юноша, который цитировал стихи в свете факелов и палил костер жизни, чтобы видоизменить Искусство, вдруг стал корпулентным фотографом низколапых мопсов. Таков трагедийный ход жизни, и такие мысли посещали твоего отца в приготовлении к поездке домой.

Но вот что наконец заставило твоего отца набраться мужества и ретироваться назад – письмо от твоей матери. Она писала, что задушила в себе ярость и порционно поняла резоны бегства твоего отца, но что развод теперь неизбежен. Она писала также, что волнуется за тебя. Ты проводишь слишком много ночного времени в блужданиях по городу. В одну ночь тебя транспортировали домой два полицейских, которые обвинили тебя в метровагонном вандализме. В своих телефонных беседах с друзьями ты все больше эксплуатируешь сильный акцент в шведском, а с приближением 30 ноября твоя мать переживала, что ты захочешь соучаствовать в традиционных конфликтах расистов с антирасистами.

«Прошу тебя. Приезжай домой, чтобы мы смогли оформить развод. А ты смог здраво побеседовать с сыном». Твой отец запаковал чемоданы, глубоко решив для себя, что он наконец возвращается домой. Я пожелал ему благополучности и помахал рукой на прощание. Само собой, я бы непромедлительно остановил его, если бы знал, к каким трагедийным последствиям приведет его визит…

На дворе девяносто третий, и папа уже полтора года как пропал без следа. Скоро 30 ноября. Главный праздник расистов. Они пройдут факельным шествием прямо перед королевским дворцом и возложат венок к памятнику Карлу XII. Они будут славить лазерменов и партии «новых демократий», будут горланить патриотические песни и сплевывать снюс, зиговать и топать берцами и сапогами. В нашем городе! В папино отсутствие ты вырос и объявил войну. Организация Чурки For Life основана, и ожидание слишком затянулось. Теперь мы против них, мы – неподдающиеся определению креолы всех помесей, порубежный люд, который не рассортируешь по полочкам в профсоюзы. А они? Они ищут опору в простом делении на черное и белое, они хотят защитить «древнюю-свободную на мифы плодородную»[129].

Место, которое некогда было «Студией Сильвия», а позже Ателье Кристера Хольмстрёма Аббаса Кемири по фотографированию домашних животных, превращается теперь в центр собраний Чурок For Life, штаб-квартиру организации, где встречается новое поколение солдат, которые НИКОГДА не выберут для себя папину предательскую дорожку. Именно здесь происходит воссоединение всех со всеми: жителей окраин с ребятишками центральных районов, проституток-феминисток и активисток с дредами на голове, уличных головорезов с домоседами, анархистов с сапатистами[130], негрил со шведилами, черномазых с бледнорожими, сербов с хорватами, курдов с турками (!), иранцев с арабами и с евреями (!!). И все по одну сторону без ненависти к самим себе.

Место, которое некогда было гнусным ателье для съемки домашних питомцев, превратилось теперь в нечто намного, намного большее.

Напиши ты мне… Понимаешь ли, как комически было то, что вы в своих амбициях редуцировать вашу шведскость начали приписывать национальной валентности решающий вес? Ведь что может быть более «шведиотским», чем сшивать людей с их национальностью? У кого это получается лучше, чем у шведов? И кого расисты обожают больше, чем тех, кто дефинирует мир как их и нас? Кто может быть безобиднее, чем «чурка», который принимает себя как «чурку»? В момент писания я вдруг понял, что «комически» стоило бы скорее поменять на «трагедийно» (граница между ними размывается все больше в моем понимании).

Твой отец приземлился в Арланде в ноябре 1993 года. Впервые в жизни ему посчастливилось пройти таможенный контроль, НЕ притянув к себе подозрительных взглядов! Это для твоего отца стало знаком в добром направлении. На Центральном вокзале он запарковал свое тело за столиком своего старинного завсегдатайного кафе, чтобы насладиться ностальгическими чувствами. Интерьер кафе пережил ремонт, теперь там предлагали многое множество сортов кофе с аккомпанементом чиабатт и итальянских салатов с макаронами. Курение стало строго нелегальным, и он не заметил в зале никого из старых котов-аристократов. Твой отец спросил у официанток, знают ли они новости о Мансуре или Мустафе, а может, об Азизе? На это все они замотали головами.

Прежде чем с отважностью искать прощения у твоей матери за свое отсутствие, твой отец хотел инспектировать состояние студии. Он направил свои шаги на платформу к поезду, пересек турникеты и меморировал свою старую рабочую роль в Стокгольмском общественном транспорте. По пути на поезде из центра твой отец ностальгировал по всем дням, которые вы с ним провели в кокпите поезда метро, по всем выходным в Танту, по всем часам в туалетной лаборатории. Поезд относил его дальше, через мост с фантастическими панорамами на осеннюю красоту Стокгольма, сиятельную, наполовину заледенелую поверхность воды, красно-шуршавую крону деревьев и многочисленные островки городских огородов. Эти виды немного успокоили нервозность, которая поедала его изнутри.

Еще с дистанции Аббас заметил, что вывеска его студии демонтирована. Он отпер дверь и заглянул в темноту. Встретив новый колер своей студии, твой отец взмахнул рукой у себя перед носом, как будто вид этот был отвратительным запахом. Состояние студии было совсем не таким, как раньше. Она, конечно, была полумерно отремонтирована после пожара. Но вместо белого стены обрели светло-голубой колер! Стены декорировали постеры с людьми вроде Малькольма Икс и целым ассорти хип-хоп-негров. (На одной стене этот ваш Айс Ти, или Айс Куб, или Айс Мэн, или Айс Берг? Твой отец не помнит.) На полу накидано подушек и одеял, полных пепельниц и засохших яблочных скелетов. На столе потрепанные книги с незнакомыми твоему отцу именами типа Малека Аллулы[131] и Патрика Шамуазо[132].

Все руины жизнедеятельности твоего отца были теперь локализованы в кладовке. Там следы пожара оставались очевидны. Как обычно, ты постарался ремонтировать фасад, но сил для экселлентного завершения задачи у тебя не хватило. Твой отец листал свои старые снимки, и собственные древние работы делегировали ему состояние гипноза. Все там смешалось в одну кашу: портреты питомцев, негатив с пятнами от перегрева, на котором твои младшие братья костюмированы в Бэтмена и Супермена, до черноты обгоревшие фотографии с выставки собак в Экспоцентре в Эльвшё, желтушные мотивы с силуэтом твоей божественной матери в солнечном контрасте. Живая жизнь, которая теперь редуцировалась в чахнущие воспоминания. Наверное, твой отец отер себе щеки от слез. Наверное, миновали целые часы времени. Внезапно в двери звякнул ключ. Кто-то вошел в студию.

Твой отец осторожно выглянул из кладовки и сначала увидел только тень. Потом материализовалась длинная фигура в черно-белой куфие, лицо, густо покрытое прыщами, бритый череп и армейская куртка. Фигура стояла в студии и прочищала горло, нотировала что-то в блокнот и параллельно с этим глубокомысленно инспектировала свой нос большим пальцем. Это был ты.

ЧFL объявляет общий сбор в штаб-квартире, я прихожу первым, потому что я – самопровозглашенный генерал, возглавивший Борьбу (кодовое имя: Юный Лев ака Доу Юнас ака Высокий кхмер). Это я ключевая фигура, это я основал нашу сеть. Я автор всех статутов, я придумал сверхсекретный условный стук в дверь. Скоро появится Имран, за ним Мелинда, последним Патрик. Внутренний круг ЧFL, точнее, центровой квадрат. Это мы начинаем каждую встречу с того, что вносим коррективы на карте Швеции, где булавками указаны подразделения БАС, центры СШШ и коммуны, в которых «Новая демократия» получила слишком много голосов на выборах. Это мы вывешиваем на доску фотографии новых врагов, пишем манифесты борьбы и намечаем директивы на будущее.

Потом мы рассаживаемся на полу, сворачиваем косяк и составляем план вечерней встречи и ночных действий. Лишь в редких случаях мы отправляем Патрика на улицу проверить, нет ли поблизости подозрительных машин, которые могут принадлежать СЭПО. Мелинда раскуривает косяк, и он переходит по кругу из рук в руки. План делает свое дело, в груди появляется успокаивающее свистящее ощущение, и воздух густеет от дыма. Вы ждете прибытия остальных, на сколько вы договорились? На восемь, но уже без пятнадцати слышится условный стук в дверь.

Вот они заходят, все, кто посвятил свои жизни Борьбе. Полиэстеровые сестры, баскетбольные братья, послушные сородичи, поколения миллионников. Первыми покачивающейся походкой спускаются по лесенке сестры Мелинды, потом баскетбольная команда Имрана в полном составе, за ними Ханин, которая руководит силами в Мальмё, и Чиа, которая отвечает за молодежные войска. Потом кое-кто из детей котов-аристократов: Элиф и Дафне, Кай и Мине. Следом Мохаммед из параллельного с тобой класса, который обещал вымарать всю ахинею из дискурса об интеграции.

Твой отец слышал стуки, громкие голоса, открывание и закрывание входной двери, многократно репетированное. Он с педантством закрыл дверь в кладовку, чтобы никто не раскрыл его нахождение там.

Дальше вваливается целая компания тех, кто прибыл на поезде без пяти восемь: сборные войска журналистов, Оиввио и Лавен, Деврим и Ваня. Вон машет рукой Шанг, отвечающий за правовые вопросы, а там встречают Эмму и Фарназ, которые откроют театр, а вон там Понтикис, он возглавит киноиндустрию. А вот заходит Эрнесто, он пробьется в МИД в компании Давора и Юлиуса в качестве техподдержки. Макки командует наступлением на Стокгольмскую школу экономики, а Рина тем временем штурмует основы политологии. А там приветствуют, раскрыв объятия, кричат: Как сам, Мозес, когда уже будешь ректором Королевского технологического? И киф халек[133], Карим! метишь скоро стать профессором философии. А там Надя, будущий директор на канале СВТ, а тут Звонко, этот скоро станет главредом «Дагенс нюхетер». А вон Ченгиз, и Горан, и Мустафа, и Гольбарг, и Ксения, и Бенхаз, и он, и она, и они, и вы, и мы…

Наконец все рассаживаются в тесноте на полу, становится жарко, окна запотели. Мелинда поднимается со своего места и объявляет собрание открытым. Она рассказывает о результатах последних проведенных операций, все увенчались успехом, нацикам разосланы бомбы в конвертах, к скинхеду, который напал на курда в Леруме, совершен ночной визит, обидчику связали руки за спиной и оставили его в сгоревшей овощной лавке. Глава ВС Швеции скоро пожалеет, что отстранил Карла Густава Бельмадани от работы водителя министра обороны, буквально назвав причину: он темный, и имя у него странное (то есть, фамилия). Парку развлечений «Скара Соммарланд» объявлен бойкот из-за владельца-расиста. Газете «Экспрессен» объявлен бойкот за заголовок на первой полосе «Вот что думают шведы о приезжих: Гоните их прочь!» Расистский Шёбу в осаде. Вивиан Франзен находится под неусыпным наблюдением. Все кричат «ура», аплодируют, чокаются и хлопают друг друга по спине.

Сладковатый запах марихуаны сочился в кладовку, где спрятался твой родитель. В аккомпанемент к нему все громче вокалировали голоса и вибрации, когда ты крикливым голосом объявил:

«Мелинда поднимается со своего места и объявляет собрание открытым».

Какое еще собрание? недоумевал твой отец. Чем они вообще там занимаются?

После Мелинды слово переходит к Имрану. Он встает, рассказывает о предстоящих операциях, показывает карты и чертежи, стратегии на будущее, которые помогут чуркам внедриться в одну сферу за другой, медленно, но верно утвердить в них свое влияние, а затем втянуть туда еще больше чурок.

Все кричат «ура», аплодируют, чокаются и хлопают друг друга по спине.

Через примерные полчаса твой отец приотворил дверь. Он слышал, как ты хрипло проорал: «Все кричат “ура”, аплодируют, чокаются и хлопают друг друга по спине». Твой отец собрал весь свой дух, еще больше открыл дверь и выглянул в комнату, чтобы посмотреть, кого ты вовлек с собой в твой декаданс.

Потом Имран передает слово мне, и вообще-то моя задача просто сказать заключительную речь, весь этот вдохновляющий треп, который я всегда выдаю в конце каждого нашего собрания, и, как обычно, в начале все молчат, а я, как обычно, закольцовываю выступление вокруг старшего поколения, которое сплошь трусливые отступники. Я говорю, что папы – долбаные предатели, поганые Дяди Томы, домашние негры и Бенедикты Арнольды[134], это относится ко всем папам, клянусь, были бы они настоящими папами, они были бы сейчас здесь, потому что настоящие папы никогда не предают своих детей, настоящие папы встают во главе восстания и плюют на деньги, и, сжав воздетые к небу кулаки, я завершаю клятвой, что мы НИКОГДА не будем как наши родители, передо мной море вскинутых вверх кулаков, и все мы торжественно клянемся, раздаются крики «ура», кто-то громко кричит, кто-то берет под козырек, и хор голосов скандирует: Бис, бис и ЮНАС, ЮНАС, но я раскланиваюсь и говорю: Хватит. Для этого раза.

В завершение встречи мы поем боевую песню в ознаменование грядущей революции, обещаем НИКОГДА не сдаваться, что бы ни было, а потом войска отправляются по домам.

Мы с облегчением выдыхаем, захлопываем журнал с протоколом встречи, пьем пиво за ее завершение и проливаем капельку на пол в память о погибших корешах: капельку за деда, капельку за Йимми Ранджбара, две за Файолу. И вот уже мы восполнили силы, и их хватит нам на то, чтобы выполнить настоящую нашу миссию этого вечера. Это будет тайное нападение, и лучше нам самим его провести. И генералам иногда приходится принимать огонь на себя.

Но Юнас… ВЕДЬ НИКТО НЕ ВХОДИЛ В СТУДИЮ! Не было никаких «войск». Только ты и три твоих замороченных камрада. Мелинда, Имран и Патрик дислоцировались на подушках на полу, пока ты держал долгую речь, в который марал своего отца, и делали взмахи руками в сторону невидимой армии. Твой родитель запрятался обратно в кладовку, со всхлипом опустился на пол и почувствовал, как сердце его вянет от лицезрения этого мизерабельного спектакля.

Что же увидел твой отец? Вот, значит, что имел в виду его сын, говоря, что нельзя никогда бросать борьбу? Сидение под замком в комнате голубой расцветки, которая была когда-то ателье домашних питомцев, и фантазировать о революциях? Выходит, что его сын поставил под сомнение его жажду борьбы, только чтобы самому проводить время в ложном мире фантазий?

Твой отец подумал: Мой сын утерял свой ментальный баланс. Он безумец. Он запутался в тумане ролевых игр. Твой родитель сидел в кладовке, его отчаянность максимизировалась вместе с его маленькой нуждой. Снаружи у вас играла бахающая музыка в стиле хип-хоп, а вы с регулярностью издавали вопли, обращаясь друг к другу «хей, бро» или «хей, чурка», как будто это были комплиментарные выражения. Потом музыка утихла. Наступило шуршание пакетов и твой голос в третий раз сравнил жизнь твоего родителя с существованием «негра Дяди Тома». И тогда твой отец испытал такую ярость, какой он в себе не чувствовал со времен своей юности. Это была злость, которая включила в себя все годы унижений, все годы невидимых устремлений, борьбы, заботы о семье, которые теперь смылись в унитазном отверстии его безумным сыном, полном галлюцинаций о невидимых фигурах, которые он именовал «моя армия», циклически выкрикивая:

– Теперь за дело, братва! Пришло время чурковской революции без пощады! Запихнем им фэт кэп[135] по самые помидоры.

И я помню ту ночь, потому что на чистом по-киношному небе сияли звезды, мы дунули травки, выпили пива, и я, как и всегда, был ведущим в этот вечер, и, как и всегда, успех был ошеломляющим. Мы давно уже забросили «Драконов и демонов», теперь пришло новое время, новая борьба, и на смену Мисс Супер Сестренки-Зулуски и Эм-Си Мустаккио пришли мы сами. Почти что. Только с капелькой лишней силы, запасом храбрости и талантом на максималках, чтобы управляться с кистями по ночам. Мы готовы к новой миссии, на улице черное небо и осенняя мгла, холодный ветер продувает окоченевшие руки в перчатках, ведра спрятаны в полиэтиленовые мешки, заранее куплены широкие кисти.

Дверь заперлась, ваши вопли затихли, и студия осталась в молчании. Твой отец выкрался из своего убежища и облегченно опустошил мочевой пузырь в туалете. После этого он вышел из темноты ателье и эскортировал четыре ваших черных силуэта в сторону станции поездов. В своем организме он ощущал слишком большую дозу чего-то неясного. Его вытолкнуло за предел границы. Может быть, виной стали твои повторяющиеся инсинуации, которые жгли его болью. Может быть, эти слова стимулировали его самые утаенные страхи? (Ведь согласись, что еще жжет нас сильнее, чем самые искренние оскорбления?)

С мостика над путями Аббас видел, как вы разрисовывали пустой ночной перрон множествами голубых слов. С быстротой крыс вы, глупые идиоты, понаписали на полу и по окнам зала ожидания ЧУРКИ 4 LIFE и пожелание БАС отправиться по известному адресу. Твой отец сатирически подумал: «Ну да, это, наверное, будет иметь широкий политический эффект». В ту же секунду он заметил собственный фотоаппарат у себя на шее. Это не было спланированным замыслом. Он просто там висел. И не думая, зачем и почему, твой родитель обнажил объектив и начал документировать.

Твой отец следовал за вашими шагами всю ночь подряд. Он видел, как вы рисуете свои идиотские буквы на белых треугольниках плитки на площади Сергельсторг, на случайных трансформаторных будках, на шахматных клетках, расчерченных на аллее Кунгстрэдгордена. Он видел, как вы пачкали памятник Карла XII своим голубым колером и как Патрик писал ВЛАСТЬ ЧУРКАМ на лестнице у памятника. Он видел, как вы буквализировали мост, который ведет в Гамла Стан. Он видел, как вас чуть не застукали у дворца, как вы декорировали вашими буквами древнюю дворцовую стену, как спрятали кисти и с присвистом ретировались к Слюссену, когда маршем приблизился ночной патруль. Камера твоего отца документировала все.

Этой ночью мы помечаем город нашими словами. Я, Мелинда, Имран, Патрик. Мы расцвечиваем все нашими красками, мы везде оставляем следы. Я помню колотящееся в груди напряжение, пар изо рта в осеннем воздухе, тепло на затылке от капюшона толстовки, запах краски, липкие от нее кисти, усталость в правой руке, дыхание с запахом курева под скрывающим лицо шарфом.

Мы почти управились за несколько часов, и краска стала подходить к концу. Осталась лишь одна не атакованная цель, самая рискованная из возможных. Хотя, что скажете, может, хватит уже? Мелинда поправляет гребень и смотрит на нас. У нее на подбородке крошечная голубая капелька, и в это мгновение нет на свете никого красивее, потому что она стоит в желтом свете фонарей и кричит: Хотите сдуться, ну и пожалуйста, а я продолжаю.

Конечно, мы тоже продолжаем. Кучным квартетом идем под мост на плавучую платформу, где обычно тусуются скины. Никто уже не хихикает. У Имрана кадык ходит вверх-вниз, Патрик оглядывается через плечо, ведра постукивают, таксисты высматривают клиентов. Мелинда идет первой, мешок весь в пятнах голубой краски, злобно подпрыгивающий гребень поблескивает в холодном свете туннеля. Мы выглядываем из темноты, пройдя его насквозь, и там – звездное небо, там – плещет вода, там – покачивается на воде платформа, и на ней следы бритоголовых. Пустые пивные банки, трепещущие на ветру пакеты из алкомаркета, расистские граффити. Справа высится силуэт острова Риддархольмен, из далекого ресторанчика доносится музыка чьей-то вечеринки. Но тут мы одни. На платформе никого. Мелинда громко шипит: Действуем! и мы неуклюжими в перчатках пальцами сдираем покоробленную крышку с банки с краской, мы с Патриком начинаем, а Мелинда и Имран стоят на стреме и смотрят в разные стороны. Вода плещется, верхняя губа становится мокрой от пота, а я окунаю кисть в почти пустую банку и начинаю зачеркивать накрест всю нацистскую символику. Дальше нужно вывести кистью буквы, краска стекает слезами по бетонной стене, слова отчетливо светятся, они останутся тут навечно, они проступают, словно в трансе, и я сам едва ли помню, что пишу, просто вывожу одно слово за другим, за другим третье, и страх исчезает, потому что есть только я и краска, и еще неизбывное чувство долговечности написанного. И само собой, было бы круче, если бы я мог утверждать, что набил руку бомбингом на стенах, а не тегал бы в стиле, над которым ухохатывались Мелинда с Имраном, называя его бабусиной писаниной. И само собой, было бы круче, если бы у нас были настоящие банки с кэпами, мы стояли бы под звездным небом Комптона и красили в несколько цветов, в окружении звездной пыли, дополняя надписи идеальной обводкой и тенями снизу. Но есть своя особая красота в том, чтобы заляпать любимый уголок скинов надписями, намалеванными широкими кистями и остатками бабушкиной голубой краски из гаража. Вскоре мы меняем диспозицию, мимо пролетает ночной поезд в искрах электропроводов. Патрик следит за туннелем, я приглядываю за набережной, все готово: Действуем! Я прислушиваюсь, не раздадутся ли топот сапог и выкрики бритоголовых, не раздастся ли рваное бормотание полицейских раций, которое всегда напоминает мне Р2-Д2 из «Звездных войн». Но слышен только плеск воды и далекие басы музыки чьего-то праздника. У Мелинды буквы светятся отчетливее, чем мои: СРАНЫЙ СШШ! А Имран пишет БАС, ТРАХНИ СВОЮ МАМКУ! А дальше добавляет совсем не такую крутую фразу БЕРТ=ЧЕРТ! И вдруг чьи-то шаги. Или послышалось? Я, щурясь, вглядываюсь в плотную темноту. Может, заблудившийся собачник или алкаш, а может, десяток бритоголовых, которые сидели в засаде? И тут меня ослепляет вспышка. Что там за хрень? – кричит Мелинда, у Имрана кисть выпадает из рук, а Патрик вопит: Это поезд! Но все понимают, что на путях царит полнейшая тишина. Мелинда начинает дергаться, оглядывает набережную: Там, что, кто-то есть? Я припадаю к земле и уже собираюсь возразить ей, но тут вдруг загорается новая вспышка, одна, две, три: Кто-то нас снимает! Мы с воплями несемся в туннель, слишком поздно натянув на нос шарфы, а армия скинхедов в берцах на толстой подошве дышит нам в затылки и выкрикивает расистские призывы за нашими спинами.

Мы как раз успеваем вынырнуть из туннеля, когда позади раздается рокот мотора. Сбавив шаг, пытаемся идти спокойно, никто не торопится, а потом мир вдруг окрашивается голубым цветом, кто-то вызвал мусоров, мы вмиг рвем когти в переулок в Гамла Стане, дыхание сбилось, грохот двигателя, шум раций, голоса в громкоговорителе, мигающий синий свет, крик Мелинды: Бросайте ведра! Хотя они остались стоять на платформе. Мы несемся по переулку, мимо кафешки, булыжная мостовая, задний двор, выдыхаем, выглядываем, затаившись за водосточными трубами. Ждем их. Все тут? И в ту самую секунду, когда мы думаем, что оторвались, посреди хохота, который сильнее всего одолевает, если ты чуть не попался, но сумел в последний момент улизнуть от копов, вот они снова тут как тут, две машины, мы бежим кучным квартетом, Имран отстает всего на пару шагов, нас преследуют сирены и шум ускоряющихся машин, наш топот эхом скачет меж узких фасадов и не замирает, пока нас не ловят в конце глухой улочки в месте для разворота, киношная концовка, голос тени в динамике кричит ОСТАНОВИТЕСЬ! И мы останавливаемся, глотаем воздух ртом, замерев на месте, а голубые огоньки слепят нам в лицо.

Напиши ты мне… Как это решились вы, трое тощих подростков (и один огромно толстый), позиционироваться у места сбора скинхедов? Вы разве не понимали все риски? Твой отец нарочно включил вспышку на фотоаппарате. С тем, чтобы задать вам урок. И он наслаждался видом ваших фигур, которые мигом трансформировались в трясущихся зайчат и ринулись по туннелю в Гамла Стан.

Но в одном ты должен мне поверить. Это не твой отец вызвал полицию. То, что он корреспондировал туда готовые фотографии, – совсем другой разговор. Он сделал это в помутнении мести. Он сделал это в порыве разочарованности. Он сделал это ради заботы о ТВОЕМ будущем. Он был предельно аккуратен, чтобы не включать те фотографии, где задокументировал тебя с кистью в руке. Там экспонировались только Патрик, Мелинда и Имран. А эти три персонажа все равно не были достойным тебя эскортом. Этим троим не мешало бы подумать, прежде чем поощрять растерянные фантазии моего сына! Раз уж они пытаются культивировать в голове моего сына семена изгойства, пусть платят за это! (Такими были слова твоего отца.)

И это последняя осень, которую мы проводим вместе, потому что весной проходит суд над Патриком, Имраном и Мелиндой и приговор оказывается жестче, чем ожидалось. Может, оттого что мы пытались скрыться. Может, оттого что они проследили весь наш путь в обратном направлении от площадки к дворцу, к памятнику и дальше до студии. Может, оттого что мы до последнего всё отрицали (несмотря на пятна краски на ботинках, ладонях и рукавах курток). Может, из-за пачки фотографий, которые кто-то подкинул полицейским, – на них в дымке, словно заплывшим слезами объективом, был запечатлен весь наш путь от перрона на станции до площадки под мостом. Наверняка главную роль сыграли фотографии, ведь они же не могут лгать, как сказал судья, чмокая губами и внимательно глядя на Мелинду, которая сидит, опустив худенькие плечи, на взрослом стуле, она смотрит на всхлипывающую маму и своих сестер-телохранительниц, ее афро опрятно зачесана назад, а позеленевшая цепочка спрятана под сингапурскую блузку, на руке почти смытая татуировка ЧFL, а голос едва слышен в зале суда, когда он не моргая берет на себя вину за мои надписи и говорит: Конечно, это я написала, что все нацики должны трахать своих мамок, конечно, я написала В ЖОПУ МУСОРОВ и ту странную штуку с краю, кривым почерком, который я даже разобрать не могу и объяснить, что там написано, это, конечно, тоже я.

Папы держат удар.

Последнюю сцену я припоминаю с трудом. Наверное, смутный образ мамы, которая скручивает замок с папиного быльевого шкафа, папа вернулся в Швецию, папа снова работает дежурным на турникете, договор на студию расторгнут, папа спит на диване в ожидании окончания развода. Что еще я помню? Мамины вздохи? Мамины краткие всхлипы?

Мама стоит с конвертом, набитым негативами, и оттуда выпадают свидетельства того, что папа так отчаянно отрицал. Ты сама-то веришь в это? Чтобы я изменял? Или чтобы я следил за собственным сыном и потом старался помочь с арестом его друзей? Никогда в жизни!

Но вот они, негативы, на одних безликие фигуры, на других вывернутый наизнанку мир ночных красок, где моя спина с синей пантерой выводит что-то кистью на перроне, Мелинда с Имраном разукрашивают Сергельсторг, а Патрик пишет «Власть чуркам» на ступеньках лестницы, и все четыре силуэта, выстроившись в ряд, пачкают краской глухую стену дворца.

Мама, как обычно, демонстрирует железную непреклонность. Мама не оставляет шанса для малейшего компромисса. Младшие братья отправляются в подвал за папиными чемоданами, мама берет в руки оранжевые кухонные ножницы и начинает паковать вещи.

Когда папа вечером приходит с работы, в коридоре стоят собранные чемоданы, в них сложены галстуки, носки, трусы, рубашки, брюки и футболки, все – заботливо продырявленные ножницами хотя бы один или пару раз.

И я помню, как папа стоит в прихожей в своей куртке работника метро, с вечерней газетой в правой руке и в сдвинутом набекрень берете. Папа смотрит на маму, смотрит на сыновей и поначалу, похоже, принимает все за шутку и начинает нервно смеяться. Ты же не можешь так разозлиться из-за маленького вранья и пары ошибок? Кто не жалел о том, что сделал когда-то? Папа развязывает шнурки, а мамин голос поднимается до визга, от которого зеркала идут трещинами, младшие братья разражаются слезами, папа пытается объясниться, пытается найти оправдания, пытается сказать, что сделал это ради блага нашего сына, а те женщины, это все было давно и ничего не значило. Но мамины слезы падают тяжелыми каплями, как тот внезапный дождь на пикнике в дюнах, а щеки у нее вытянулись как когда она увидела Берта Карлссона, сложившего пальцами V в знак победы на выборах, папа пытается просить прощения на самых разных языках, он мешает французские признания в любви с арабскими нежностями и шведскими извинениями, но мама не дает ему успокоить себя ни на одном из языков, а когда папа пытается погладить мамину щеку, она делает шаг в сторону и отпихивает его к дверям, и щеки у нее такие красные, что лоб светится белизной, и папин голос вдруг меняется, он говорит: Я не смогу. Очень даже сможешь. Папа смотрит на меня, а я на него, наши взгляды встречаются, мы смотрим друг на друга в упор, но я не пасую, не в этот раз, потому что не дам ничему встать между мамой и сыном. Наконец папа завязывает шнурки, берет чемоданы и выходит на общий балкон. Младшие братья рыдают еще громче и намертво вцепляются в папины ноги, папа закусывает нижнюю губу, а мама опускается на корточки, запустив пальцы словно вилы в копну волос. Я машу папе на прощание и произношу слова, которые никогда не забуду и которые хочу, но не могу включить в эту книгу.

Вот как? Ты, конечно, можешь что-то исключить, но только не твоего отца. Сюда нужно присовокупить в точности то, что ты сказал, потому что это была витально важная фраза для вашего долговременного молчания. Ты прокричал отцу прощание словами:

Когда твой отец ретировался из Швеции, я почти совсем не узнал его анфас. Его волосы посеребрились, а в некоторых частях его прическа напоминала лысину. Мешки под глазами надулись, и он хромал после того, как ушиб ногу в баре аэропорта во Франкфурте при пересадке.

– Ну, как прошло твое воссоединение с семьей? – поинтересовался я с беспокойством.

– Очень хорошо. Моя жена сожалела о своем решении и снова захотела иметь меня своим супругом. А с сыном мы теперь лучшие друзья.

– Так… и что ты тогда тут делаешь?

Твой отец плотно сжал губы.

– Не расскажешь?

– Ну…

– В другой раз?

– В другой раз.

– А сейчас?

– Не знаю.

Твой отец остался в Табарке на перманентное жительство. Он взял себе старое фотоателье Ашрафа, модернизировал его и предлагал туристам шанс запечатлеть себя с головами, сунутыми в дырку арабских пейзажей. У него была кулиса с пустыней, где турист видоизменялся в погонщика верблюда, кулиса с гаремом, где турист видоизменялся в толстого султана, кулиса с Каабой, где турист видоизменялся в мусульманского пилигрима.

Аббас носил в себе постоянную тоску по семье, по деликатесной шведской воде из-под крана, по видам с мостов на солнечном закате, по летним ароматам сиреней. Но жить в изолированности этой страны, которой он отдал все, было для него невозможно. Он трансформировал свое имя, он дрессировал свой язык ради перфектного шведского. Он даже сына своего назвал Юнасом, а не Юнесом! Чего еще можно было требовать? Но Швеция все равно оставалась страной, где он смотрелся постоянным чужаком.

Я должен признаться тебе, что в последующие годы он считал твое предательство самым жгучим горем. Поздними ночами, когда мы делили общество друг друга за стаканом виски, он мог сказать о тебе что-то вроде:

– Какое право у этого змея говорить, что это я предал мои корни? Что знает этот чертов замороченный идиот о корнях? Что он знает о борьбе? Человек, который проводит все свое постоянное время в процессе замешательства. Ведь как ты иначе назовешь человека, который родился в Швеции от шведской матери, а время проводит все равно в сообществе с одними идиотскими эмигрантами и яростно декламирует себе целью борьбу против расистов? Как еще назовешь человека, нарочно коверкающего себе язык, в котором он вырос? Мой сын – мизерабельная фигура, у которой не хватает культуры. Он не швед, не тунисец, он НИЧТО. Он вечная пустая дыра, которая варьирует свое содержание по контексту, как полномасштабный хамелеон.

(Прости меня, Юнас, но я обязан написать тебе правдивые слова твоего отца.) Я оппонировал ему так:

– Но… разве ты не такой же?

– Да! Но для меня в этом есть гордый престиж. Я свободный космополит! А для моего сына в этом стыд.

В последующие годы я вел себя дипломатом. Я пытался переубедить твоего слишком гордого отца не удушать своих отношений с сыновьями. Позвони им! Корреспондируй им свои начатые и так ни разу не законченные письма! Твой отец только отрицал все мои предложения. Гордость блокировала его всего целиком. И чтобы ты знал: это я инструктировал твоему отцу отправить те открытки твоим младшим братьям осенью 1997 года. Это была моя ошибка. Прости! Я подумал, что будет хорошо, чтобы твой отец выпустил немного своего злого пара, поэтому мы вместе сформулировали тексты открыток в дурмане алкоголя. Твой отец пожалел уже на другой день. Но, как и всегда, его гордый престиж блокировал его от звонка тебе с извинениями за это.

И ты помнишь тот день, потому что это было незадолго до дня рождения пары братиков, ты поступил в гимназию и вернулся домой на ланч вместе с приятелем из класса Хоманом, вы хотите посмотреть по телевизору запись вчерашнего выпуска «Yo! MTV Raps», а твой дом ему как родной, так что вы скидываете ботинки в коридоре, Хоман начинает отматывать назад видео, а ты просматриваешь полученную почту. Хуже всего, что на одну секунду тебя охватывает радость, когда ты видишь открытки с панорамами Табарки и тунисскими марками, радость от вида папиного красивого почерка с буквами, написанными классическим шрифтом, и завитушками цифр в индексе. И хотя ты предчувствуешь, что пожалеешь об этом, все равно начинаешь читать текст двух открыток, адресованных младшим братьям, и, хотя ты знаешь, что никогда уже не сумеешь выветрить из памяти эти строки, ты читаешь повторенные слово в слово фразы в обеих открытках:

Все в этом мире меня предали. Кроме вас двоих.

И ты помнишь это папино особое уточнение «вас двоих», и несмотря на то, что ты не комкаешь листки, не ругаешься вслух, Хоман замечает и понимает все без лишних вопросов, потому что его папа тоже предатель, его папа начал бить свою жену, потому что переживал из-за внимания ее новых коллег по работе и потому что сам отчаялся получить приглашение на собеседования, а теперь работает продавцом попкорна в кинотеатре, и Хоман хорошо понимает, почему на глазах могут выступить слезы, а спину может продрать озноб просто от вида чужих пап с их сыновьями на станции метро или почему на коже всегда выступают мурашки, когда слушаешь, как Трича из Naughty By Nature[136] читает свой рэп: I was one who never had and always mad, never knew my dad muthafuck the lad[137]. Хоман понимает, что можно испытывать злость к той стране, которая украла твоего папу.

Шли годы, туризм процветал, твой отец жил, сильно изолировавшись в своей работе и своих воспоминаниях о Швеции. В 1998 году мы завязали сообщение с одним американским туристом по имени Алекс Болдуин (его прямо так и звали, почти как знаменитого голливудского актера). Вместе с ним мы приняли большое множество напитков в отельном баре, а потом Алекс рассказал нам, что у него много связей в эротическом бизнесе в США. Он сказал, что порнография всегда искала новые рынки и пока что не была презентована только в арабском мире.

– Не хотите ли ассистировать мне в создании локальных арабских эротических фотографий? Это позволит вам коллекционировать серьезные капиталы.

Алекс сделал паузу, чтобы посмотреть, как твой отец примет его идею.

– Но, может, у вас на это есть религиозные протесты…

– Не беспокойтесь, – прервал я. – Наши спины не утяжелены никакими традиционалистскими рюкзаками. Так ведь, Аббас? Но вы, наверное, можете найти себе американских женщин, которые готовы эротизировать на камеру? Почему нельзя просто эксплуатировать реквизит и актеров и не фотографировать закутанных тряпками женщин в Лос-Анджелесе и в Беверли-Хиллз? Зачем искать сложные пути, чтобы делать это здесь?

Алекс улыбнулся моей наивности.

– Разумеется, мы можем задействовать актеров, разумеется, мы можем постараться по максимуму фальсифицировать арабскую атмосферность в лос-анджелесской студии. И сейчас уже есть много таких фотографий. Но наши-то клиенты не обычные обыватели. Наши клиенты – элитные сливки общества, очень разборчивые и с большой жаждой к аутентичности. Наши клиенты сразу раскусят фальшивую феску или американскую студию. Но вот это, все, что здесь, невозможно симулировать!

Алекс дирижировал пальцем руки на треснутый выключатель кнопочной формы, который регулировал барную лампу.

– Понимаете? К тому же эротика – это такая отрасль, которая вибрирует в такт с политикой. Мы, еще когда закончилась война в Персидском заливе, заметили у наших клиентов рост интереса к арабской порнографии. Будущее выглядит очень позитивно.

– Только один момент… – сказал твой отец. – Для меня чрезвычайно важно, чтобы наши фотографии никого не оскорбляли. Я хочу делать только эротические снимки, никакой порнографии. У меня, в конце концов, широкий талант, и я не хочу его тратить зря. Мы должны нести вперед факел, зажженный такими фотографами, как Вестон[138], Кертес[139] и Билл Брандт![140]

– Конечно же, – отвечал ему Алекс. – А кто они все такие?

– Это трио делало достойные фотографии в стиле ню.

– Доверьтесь мне, – успокоил нас Алекс и делегировал свои визитки.

Тут я должен признаться, что в последующие несколько лет твой отец коллаборировал с Алексом. И я ему в этом ассистировал. Вдвоем мы контрактировали с тунисскими студентками и женщинами удовольствий, которые в обмен на увеличение капиталов сексуализировали перед камерой. Поначалу твой отец просто фотографировал одиночных сексуальных женщин, замотанных в ткани, раскрывали широко ноги, надували губы и зазывали камеру прельстительными приглашениями. Но вместе с экспансией глобальной сети я убедил твоего отца экспансировать и наши фотографические приемы до съемок женщин, которые сексуализировали перед камерой вместе с мужчинами.

У меня был четкий мотив: конфликт между западным и арабским мирами экспонентно растил спрос на наши фотографии. Каждый нефтяной конфликт, теракт или вторжение в Персидский залив подогревали голод к фотографиям, на которых сексуализировали женщин в покрывалах. В конце концов твой отец сдался, и нас настиг тотальный публичный успех. Первое признание получила юмористичная серия «Аладдин и его волшебная лапа». Потом к нему прибавились «Лоуренс Оргазмийский» и «Касабланка. Версия XXX». Очень популярной, особенно во Франции, была серия с ректорами, которым замотанные в ткани студентки, желавшие левитировать свои оценки, до экстаза ласкали их одноглазных змеев («Офис ректора», «Семь покрывал и на зачете завал», части 1–6). И еще комбинация военного формата с мусульманской кулинарной эротикой («Буря в пустыне – голодные солдаты»).

Наши фотографии получили стабильный продажный успех и в США, и в Европе. Почти для всех серий находились свои собственные потребители, и только редкие потерпели фиаско (например, неудачно названная серия «Саддам и Гонорея» имела лимитированное хождение [разве только среди особо селективных клиентов]). Вскоре у нас появились собственные фотогерои, которых мы репетировали в разных сериях. Нашу первую женщину-героиню звали Мисс Медовый Милк-Шейх, женщина-нимфоманка. Она была владелицей нефтяной скважины и с удовольствием разрешала связывать себя и троично сексуализировать белым мужчинам, подобранным ею на брошенных бензиновых колонках. Наш американский успех взлетел ракетой, а женщину, с которой мы работали, вскоре позвали в Майами для сольных номеров с гигантами эротики вроде Питера Норта[141]. Мы заменили ее мужским героем, для которого одолжили формат у комика Роуэна Аткинсона. Вместо мистера Бина мы сотворили мистера Бедуина, очень юмористического мужского персонажа, который с регулярностью локализировал себя в безвыходных сексуальных положениях. Он снимал номер в отеле и его с большой заботой принимали две близнецовые дочки хозяйки («Горячим девчонкам школа не нужна»). Заблудившись, он попадал в оазис, где его с большой заботой принимали семь инструкторш по аэробике («Тысяча и одна ножка»).

В скором времени мы заметили, что особой народной любовью пользовались те серии, где мы позволяли мужчинам пенетрировать женщин в покрывалах, попавших в вынужденную ситуацию. Желательно, чтобы мужчина был белее некуда. И чтобы женщину форсировали, чтобы ее покрывало рвалось на клочки и чтобы пенетрация не пропускала всех пунктов в строгом порядке. Мужчина мог быть, например, солдатом, который входил в эротически парящий хамам, или директором компании, который звал к себе в кабинет замотанную в ткани сотрудницу. Сценарий центральной роли не имел, витальным элементом было, чтобы покрывала порвали, волосы оголили, а результат мужских усилий оказался на женском лице.

Я отвечал за все практические детали, а твой отец фотографировал наши серии с той послушной равнодушностью, которая характеризировала его со времен отъезда из Швеции. Его финансы процветали, но его совсем нельзя было назвать счастливым. И причина пряталась совсем НЕ в моральной неоднозначности. Запомни, что все женщины в наших снимках самолично выбирали себе эту работу. И им щедро платили за каждый глоток и за каждую фрикцию. И какое у кого легитимное право сомневаться в праве женщин на собственные тела? Твой отец образованный человек западных взглядов, который никогда не поймается в ловушку декларирований о наивности моделей, с которыми он коллаборировал. Так что не мораль мрачнила его настроение. Но его странное положение. Весь свой жизненный путь он боролся за экономическую благополучность, чтобы порадовать свою семью. Он мыл посуду и собирал собачьи какашки, водил поезд в метро и фотографировал животных. А когда наконец его капиталы расцвели, у него не было никакой семьи, чтобы с ней их разделить. Он о многом жалел в своей жизни и вскоре начал получать омерзение от того, что тратил свой фотографический талант на незначительности.

В 2000 году произошел тот магический день, когда твой отец смог вернуть мне весь долг с экспонентным процентом. И хотя теперь он от него освободился, настроение твоего отца совершенно не сияло от радости. Я сказал:

– Прими мои сердечные поздравления, мы наконец-то квиты! Что теперь будешь делать?

– Не знаю. Но я закончу фотографировать эротику. Капиталов мне теперь хватит.

Пока я подготавливал окончательное открытие моего собственного отеля, твой отец захотел коллекционировать свои воспоминания в биографическом резюме. Совсем как его кумиры Капа и Франк, Картье-Брессон и Аведон, твой отец желал документировать свою жизнь и свои творения. В книге должны были перемешаться его любимые снимки и текст, который объяснял бы его действия для его потерянной семьи. Частыми часами он просиживал в своей комнате, держа в зубах яростно покусанный карандаш.

– Как продвигается биография? – иногда спрашивал я его.

– Очень плохо, – оппонировал твой отец. – Очень сложно внести порядок в мою жизнь. Все мои воспоминания перемешались, и я не знаю даже, с чего мне начать мою историю.

– Может, тебе помочь? Может, ты анонсируешь мне свою жизнь, чтобы я излечил твой писательский столбняк?

И твой отец начал свой рассказ. Он рассказывал, рассказывал и рассказывал. Слова наполняли утренние конторские часы, обеденную покупку сэндвичей-каскрутов и пляжную прогулку на закате. Он говорил и говорил с открытой сердечностью, какую я НИКОГДА не наблюдал у твоего отца ни до, ни после этого. Под аккомпанемент ночи мы транспортировали наши тела на новенькую крышу моего отеля. Совсем как в юных годах, мы делили на двоих гашишное наслаждение, глядели в пульсирующую близость звездных небес, а твой отец каскадировал потоками слов. В странном беспорядке смешивались слова о его родной алжирской деревне, о каштане, о телезвезде Магнусе Хэренстаме и красоте солнечного света на Стокгольмском архипелаге. Его слова никак не хотели кончаться, они последовали за мной в спальню, несмотря на мои демонстративные зевания, они последовали за мной в ванную, куда я отправился чистить зубы, они раздавались в темноте, когда я погасил лампу для нашего засыпания. Словно бы все, что твой отец никому не рассказывал прежде, решило выплеснуться наружу.

На другой день за завтраком он продолжил молоть языком тра-ля-ля-ля-ля про своего пропавшего отца, и тра-ля-ля-ля-ля про свою возлюбленную мать, и тра-ля-ля-ля-ля про фотографическое искусство. И я, уже монструозно перекормленный его постоянными эгоцентричными словарными волнами, оборвал его.

– Один момент… Откуда тебе знать, что твоя мать говорила тебе правду про этого Муссу? Не могла ли она выдумать все это?

На это твой отец с отчаянностью отвечал:

– Это самое идиотское, что я мог в жизни слышать, зачем бы ей…

– Может, потому что она… Случайно сексуализировалась с кем-то другим? С кем-то неподходящим? Вроде твоего соседа-крестьянина?

– Что ты хочешь сказать… Что Рашид… Но он бы тогда сказал мне при встрече…

Твой отец хлопал ртом, раз за разом, но, совсем как в детстве, из него не вылетало ни звука. Он исчез, а потом вернулся через несколько минут с фотографией, на которой был пойман экстерьер Рашида.

– Сообщи мне с честностью: имеет ли наше сходство хоть какое-то сходство?

Твой отец держал перед собой фотографию Рашида. И я должен признаться. Сходство не было большим. Оно было идентичным. Тот же человек, который нес индюка на фотографии 1984 года на рынке в Джендубе, стоял передо мной в 2000 году в Табарке. Те же тяжелые мешки под глазами, тот же печальный взгляд, те же серебристые волосы с блестящей пролысиной, которую каждый маскировал по-своему. Твой отец беретом. Твой дед куфией. Похоже было, как будто одинаковые жизненные опыты, в которых по политическим мотивам каждый из них потерял связь с сыном, оставили в точности совпавшие следы на их лицах.

– Ой, – произнес я.

– Ой, – произнес твой отец. – А кто же тогда этот Мусса?

– Может, результат фантазий твоей матери?

Твой отец нервически потер себе лоб и не нашел ответа. Позже в тот же вечер он постучал в мою дверь. Как и всегда, я сидел, прикованный к мировой паутине в поисках новых комедийных сериалов.

– Это прозвучит как плохая шутка, Кадир. Но мне нужно, чтобы ты делегировал мне немного финансов. Я обещаю, что ты очень скоро получишь их обратно. Мне нужно использовать мой последний шанс, чтобы не репетировать ту же ошибку, что совершил мой отец. Я НЕ ДАМ СТРАХУ ПЕРЕД ПОЛИТИЧЕСКИМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ СЕПАРИРОВАТЬ МЕНЯ ОТ МОЕГО СЫНА!!!

Я улыбнулся ему и делегировал мои финансы. На другой день он пропал. Снова. Верный своей традиции, он преподнес свой отъезд сюрпризом. Он собрал свою фототехнику, закрыл ателье и оставил Тунис.

Сможешь ли угадать, куда отправился твой отец? Под осень своих лет он поехал по миру, чтобы посвятить свою жизнь защите слабых. С того дня он не потратил ни одного из кадров ни на домашних питомцев, ни на туристические шутливые мотивы, ни на покрывальную эротику. Вместо этого его стабильно меняющиеся псевдонимы презентуют фотографии американских вторжений в Афганистан, африканские военные трагедии и негативные влияния мультинациональных корпораций на экологию. Под именем Поля Вреекера он фотографировал иранского беженца, который для протеста против жестких голландских миграционных законов зашил себе губы ниткой и иголкой.[142] В Гонконге он фотографировал южновьетнамских детей-пленных, в США – стальные заграждения, которые там воздвигли, чтобы изолировать снаружи мексиканских эмигрантов. Он документировал китайские фабрики рабов и шрамы палестинских детей от «резиновых пуль» (сконструированных из скрытой под ними стали).

Я следил за золотом успехов твоего отца через глобальную мировую сеть. Когда он не занят фотографией, то завязывает близкие контакты с политической интеллектуальной элитой по всему миру. Он пьет свежевыжатые соки со Стингом, встречается за воскресным бранчем с Арундати Рой и другими писателями, а раз в месяц традиционно играет в «Скрэббл», составляя слова на пару с Ноамом Хомским. И помнишь у Боно и U2 эту их песню «Even Better Than The Real Thing»?[143] Угадай, кому она посвящается? Эта песня прославляет твоего отца! (Сам инспектируй интерьерную часть дисковой коробочки на американской версии альбома.)

Но несмотря на все это, он очень одинокий человек. Ему всегда не хватает его семьи. Он скорбит о своих отсутствующих отношениях с сыновьями. Но не знает, как искать их прощения. Но зато он знает с удивительной уверенностью, что НИКОГДА не позволит снова втоптать себя. Никогда больше твой отец не даст загнать себя в хамелеонство. Никогда больше ты не увидишь, как он идет на компромиссы ради финансовых капиталов. Оно того не стоит. И может быть, твой отец открыл этот факт слишком поздно в своей жизни…

Знаешь, как нужно терминировать нашу книгу? Феерической финальной сценой, в которой теперь уже опубликованный писатель (= ты) случайным образом встречает своего пропавшего отца.

Давай сначала покажем, как ты покидаешь свою квартиру ради ночного променада. Ты направляешь свои печальные шаги по Стокгольму, ты устал после еще одной ночи безрезультатной писанины, тебя терзают взгляды прохожих, ты надеешься, что никто тебя не узнает, ты сожалеешь обо всех словах, которые написал в своей жизни. Тебе не хватает отца. Наполни сцену сильной депрессией, трагедийным плачем струн, темной дождливой луной, штормовыми ветрами, сгорбленными под дождем лесами, подстреленными птичками. Всё в печали, как у Отиса Рединга в песне «Fa-Fa-Fa-Fa-Fa (Sad Song)»[144].

Затем… пока ты идешь по мосту из Гамла Стана в сторону Кунгстрэдгордена, твой взгляд выхватывает гигантское громадное дерево каштана, которое тянет свои ветви к небу. Ты останавливаешься, смотришь на дерево, зажимаешь пальцами каштан, который тебе делегировал когда-то твой отец, не помнишь зачем. Ты собираешься идти дальше, но замечаешь другого человека, который стоит под таким же углом к каштану, но с другой стороны парка. У него свежетрансплантированный пышный хвост волос, туфли от «Гуччи», его экстерьер сигнализирует очень богатого и успешного человека. Вы смотрите в глаза друг другу, и вдруг ты понимаешь, что это твой загорелый от солнца отец!

Без мыслей о ваших исторических конфликтах вы кричите от радости, торопите свои шаги на встречу друг другу, взаимно обнимаетесь, сыплете приветливыми фразами на французском, арабском, шведском. Смени настрой сцены к эйфоричному восторгу! Пусть солнце проснется на востоке, пусть машины такси торжественно пробибикают вам, пусть почтальон, бомж и ночной рыбак потихоньку начнут аплодировать, как в американском кино, один за другим начинают они со слезами на глазах хлопать восстановленному альянсу отца и сына. Всё ликует, как у Отиса Рединга в «Dum-Dum-Dum (Happy Song)»[145]. С дерева летит дождь каштанов, ваши глаза улыбаются и, словно отражения друг друга, ваши рты произносят:

– Все, чего я желал всю жизнь, это чтобы твоя гордость за меня стала такой же вечной и глобальной, как моя гордость за тебя.

Потом вы оба сбиваетесь и сначала меняетесь удивленными взглядами, а после этого освободительным смехом.

Пусть дальше читатель увидит, как ты с твоим отцом в аккомпанементе радости уходите в сторону Гамла Стана, вы ностальгируете по Динамичному дуэту, со смехом указываете на несколько светло-голубых следов краски. Последнее, что слышит читатель, – слова твоего отца:

– Моя изоляция от семьи стала слишком сильной. Я ушел в такую глубокую депрессию, что готов был совершить что угодно, лишь бы восстановить отношения с семьей. Я даже был готов позволить старинному другу корреспондировать тебе электронное письмо и преувеличить в нем статус моих нынешних успехов. Все, лишь бы ты понял, какие выборы я делал в моей жизни.

Читатель видит, как ты улыбаешься твоему отцу и обещаешь ему вечную дружбу и прощение. Ваши силуэты исчезают в свете осторожно встающего солнца, а читатель остается под каштаном с дрожащими в глазах слезами посреди рассветного Стокгольма. Читатель наклоняется к земле, перемещает плод каштана в собственный карман и потом бредет домой в такт со встающим солнцем. Читатель улыбается и думает: Вот это и вправду шедевральная книга о шедевральном человеке!

НАИЖЕСТОЧАЙШЕ ПРИВЕТСТВУЮ ТЕБЯ!!!

Ко мне пришел твой документ. Я его прочитал. Внимательно. Каждую фразу. Позволь я удержу под контролем мои горящие пальцы в попытке отыскать хоть ОДИН позитивный сюрприз в твоем тексте.

Фухх.

Спокойствие…

Спокойствие.

Идея начать книгу с моего пролога и моего аутентического электронного письма не так уж глупа, если не сказать, весьма интеллигентна. Мои фразы станут первыми нотами в том, что прозвучит дальше как симфония твоего отца. К сожалению, очень скоро становится видно, что симфония больше похожа на тотальное ФИАСКО! Позволь мне произвести диссекцию твоего сплошного неуспеха пункт за пунктом.

Моя первичная разочарованность – это название книги. Почему ты, несмотря на мои оппонирования, назвал ее «Монтикор, молчание тигра»? Гугл сообщает, что Монтикором звали белого тигра, которого дрессировал знаменитый дуэт дрессировщиков Сигфрид и Рой из Лас-Вегаса. Но где тут связи между этим тигром и твоим родителем? Почему не взять более адекватный книге титул: «Мой отец. Человек, миф, легенда»? Или «Мой отец – всемирно знаменитый известнейший фотограф»? Или даже прустовское название, чтобы подмазать критиков: «В поисках утраченного папы (и времени)»? Но даже если ты настаиваешь на сохранении твоего смехотворительного названия, ты ОБЯЗАН удалить из книги все сцены с Сигфридом и Роем. Для чего ты позволяешь их фигурам, костюмированным в белые трико в пайетках, эскортировать твоего отца из Алжира в Джендубу и из Стокгольма в Нью-Йорк? Для чего они машут по воздуху хлыстами, говорят на немецко-шведском про свой общеизвестный контроль над тиграми, и для чего, напиши ты мне, для чего несчастный Рой заливается кровью в конце книги с наполовину распотрошенным животом? Это все чтобы мотивировать название книги? Удали из книги ВСЕ это!

Вторичная моя разочарованность в том, что ты не удержал амбиции воссоздать и мой языковой тон, и тон твоего отца. Текст, который ты тут презентуешь за текст Кадира, сложен скорее как повторные шутки юмора за счет Кадира. Вот так, по-твоему, должен разговаривать человек, который выучил шведский по твоим идиотским правилам? НЕТ! Ты переперчиваешь с моими грамматическими ушибами. Ты максимизируешь громкость моих языковых особенностей. Ты присовокупляешь в мой текст неловкие метафоры. С чего бы мне постоянно говорить про дюны и пустыни? Зачем ты заставляешь меня писать штуки вроде «было жарко, как в хамаме» или «она оказалась длинношеей и объемной, как верблюдица»? Мои метафоры совсем другие и намного качественнее, лучше уж ты их культивируй в тексте. Кроме того, я нахожу многочисленные непоследовательности в твоих языковых стараниях. Иногда ты позволяешь мне сказать «ответил», а иногда более возвышенно «оппонировал». Иногда «идти», а иногда «променировать». Иногда «одиноко», иногда «сольно». Где тут правильное слово? Раз уж ты утверждаешь, что знаешь все лучше всех.

Моя третичная разочарованность в том, что текст напичкан повторяющимися фактическими ошибками. Ты неправильно пишешь названия деревень, халатно ведешь себя с годами, фантазируешь то, чего никогда не существовало (например, что на фабрике печенья у Эмира был автоматический конвейер для поворота противней, это в шестидесятые годы в Джендубе. ХА-ХА! Очень комично. Он впервые появился только в семидесятые). Ты к тому же приписываешь людям странные необычные имена. Хотя я быстро понял, что как раз это ты делаешь с нарочной амбицией, а не по случайности. Думаешь, меня так легко провести? Думаешь, я не вижу, во что складываются все первые буквы имен, если прочесть их в книге по порядку? Думаешь, я не раскрыл код, который презентуется, если связать начальные буквы всех твоих глав? Пресеки эту фатальную попытку потащить в книгу политику! И ради своего, и ради моего будущего.

Моя четверичная разочарованность в том, что твой текст с таким пристрастием старается создать комизм, который полностью лишен юмора. Для чего? Да, пукающий верблюд – это, пожалуй, немного смешно. Один раз. Ну или два. Но НЕТ никакого юмора в том, что верблюд шесть раз пукает в легендарной истории твоего отца. Удали всех пукающих верблюдов!

Моя пятеричная разочарованность в том, что ты ДО СИХ ПОР, несмотря на все предупреждения твоего отца, так и не научился сепарировать правду от выдумки. Как обычно, ты смешиваешь фантазии и реальности и получаешь мерзко пахнущую кашу. Совершенно корректные феномены (например, фотографический талант твоего отца) мешаются с полноценными фальсификациями (например, что твой отец мог быть знатным изменщиком и пляжным растаманом). Зачем ты называешь поздние фотографии твоего отца порнографическими, если они в гораздо большей мере эротика? Зачем настолько сильно максимизируешь напор темы с каштаном и поздним успехом твоего отца, что читатель может начать сомневаться в правдивости этих фактов? Зачем присовокупляешь имена настоящих друзей в сцене собрания в студии, если там были сплошные фантазийные персонажи? Зачем заставляешь твоего родителя раз за разом репетировать одну и ту же фразу: «Скажу словами Шойинки. Тигр не кричит о своей тигриности»?[146]

Твой текст далек от того, чтобы быть правдивой или компромиссной версией, и лишь редкими местами у него получается поймать истинную историю твоего отца. Единственное мое объяснение этому: у тебя нет к этому адекватного таланта. Ты мизерабельный якобы писатель. Ты ПАРАЗИТ, который эксплуатировал своего отца, чтобы изобразить ФАЛЬШИВУЮ историю. Ты разочарование. Ты все, в чем тебя когда-либо обвинял твой отец!

Моя шестеричная… Нет, даже не пытайся, я ЗНАЮ, что это называется «шестая». Моя шестая разочарованность в том, что в книге есть не мотивированные ничем пассажи. К чему этот анализ Люка Скайуокера и Дарта Вейдера? К чему внезапный персональный портрет Феликса Бонфиля?[147] И к чему посвящать центральный разворот тексту с названием «Мой личный список ненависти»? Кто все эти люди, которых ты в нем оскорбляешь? К чему угрожать компетентной норвежской журналистке словами «Не поворачивайся спиной, моя следующая книга “Книготорговец и кобыла”[148] будет о ТЕБЕ!» И что за несчастный критик из «Свенска дагбладет», которого ты сначала приветствуешь словами «король автобиографических чтений», а потом раз за разом портретируешь в эротических сценах, сперва с апельсином, а позже с мохнатоволосой таксой? Удали эти ребячливости!

НО самое АБСОЛЮТНО ужасное в книге, самое непростительное, что делает НЕВОЗМОЖНОЙ публикацию твоего текста, – это терминальный эпилог, где ты пишешь, что при подготовке «Монтикора» ты вернулся в Тунис, провел шесть месяцев в Джендубе и взял интервью у старых друзей детства твоего отца.

Ты пишешь: «Все утверждают, будто Кадир был не только лучшим папиным другом с детского дома. Он был также алкогольно-зависимым картежником, который бесследно пропал где-то в начале девяностых. По слухам, он повесился после гигантского проигрыша в покер. Так ли это? Как это повлияло на моего отца? И стало ли на самом деле это трагическое событие поводом для его глубочайшей…»

Это все НЕПРАВДА! КАДИР ЖИВ! КАДИР ПОЛОН ЭКСЕЛЛЕНТНОЙ ЭНЕРГИИ! Кто бы иначе писал тебе все эти буквы? Это НЕ твой отец открыл маленький отель в Табарке, это НЕ твой отец исследует мировую паутину и загружает себе комедийные сериалы. Это НЕ твой отец создал электронный адрес под именем своего прежнего друга в амбиции вернуть себе отношения со своим сыном. Это я, Кадир, пишу тебе все это. ПОНЯЛ?

Вот тебе моя директива во имя спасения нашего книжного проекта от фатального фиаско: следуй моим вышестоящим инструкциям. Замени ВСЕ фальшивости на аутентичный текст. Исправь случайные ошибки в написании. Санируй мою грамматику. Замени все мои небрежные падежи. Замени твой эпилог на это письмо.

Я не желаю получить ни части твоих книжных капиталов. Я не желаю иметь мое имя на книжной обертке. Все, чего я требую: презентовать хотя бы отчасти правдивую версию жизни твоего отца.

Это письмо – мое прощание с тобой.

Твой утерянный друг

Кадир

Они просто думают, что я странный тигр, который ходит на двух лапах (англ.).

Jonas Hassen Khemiri Reads Vladimir Nabokov – The New Yorker. Fiction Podcast, 01.05.2023.

Готовится к изданию.

Из поста на странице Ю. Х. Кемири в одной из социальных сетей.

Кадир, вероятно, имеет в виду Боба Гелдофа, ирландского музыканта, актера, лидера группы The Boomtown Rats и общественного деятеля. Его силами был организован благотворительный концерт Live Aid в 1985 г. в помощь голодающим детям Эфиопии. (Прим. пер.)

DS – deinde scriptum, за подписью (лат.).

Рынок (араб.).

Felouse, fellouze, fellagha (фр.) – так на военном жаргоне называли тунисских, алжирских и мароккан-ских борцов за независимость в 1952–1962 гг., слово происходит от арабского, буквально означает «сорви-голова», «бандит с большой дороги». (Прим. пер.)

Анальная прямая кишка (лат.).

Юрген Хабермас (род. в 1929) – немецкий философ и социолог. (Прим. пер.)

Названия песен группы ABBA «Танцующая королева» и «Бум-бумеранг» (англ.).

Французский генерал, служил в Алжире. В результате путча 1961 г. вместе с еще тремя генералами, Зеллером, Жуо и Саланом, короткое время возглавлял директорат французского Алжира. (Прим. пер.)

Французский экономист, в 1958–1960 гг. занимал пост генерального делегата Алжира. (Прим. пер.)

Военнослужащие из местных формирований алжирских мусульман (арабов и берберов), принимавшие участие в 1954–1962 гг. во время Алжирской войны в сражениях на стороне Франции против Фронта национального освобождения. (Прим. пер.)

Béni-oui-oui (смеш. араб. и фр.) – так пренебрежительно называли мусульман, вставших на сторону французских колониальных властей, буквально «человек, который говорит да». (Прим. пер.)

Путь один – вверх? (англ.). В песне фраза звучит не вопросом, а утверждением. (Прим. пер.)

Американский писатель, один из ведущих представителей постмодернизма. Родился в 1937 г. Пинчон далек от публичности, многие факты его биографии остаются неизвестны, а среди фотографий нет ни одного официального снимка писателя, сделанного позднее 1950-х. (Прим. пер.)

Традиционная берберская одежда, свободный длинный халат с капюшоном, который носят как мужчи-ны, так и женщины. (Прим. пер.)

Чудесно! Великолепно! Отлично! (англ.)

Расслабься, да-да, нет-нет (англ.).

Сорт тунисского пива. (Прим. пер.)

Популярные в 1990-е гг. шведские писатели. (Прим. пер.)

Кадир, конечно, подразумевает тут связь с будущей профессией Аббаса – «серебряными стрелами» называют поезда стокгольмского метро. (Прим. пер.)

«Сидя на причале» (англ.).

«Очень плохой» (англ.).

«Любовник» (англ.).

«Я люблю Тунис», «Мои родители съездили в Тунис, а мне привезли в подарок только эту паршивую футболку» (англ.).

Превосходно (фр.).

Мастер художественной фотографии (фр.).

Хабиб Бургиба – первый президент Туниса в 1957–1987 гг. (Прим. пер.)

«Эй, милая красивая девушка, как дела, ты не хочешь, пожалуйста, быть супермоделью?» (англ.)

«Где находится художественный музей?» (исп.)

«Подождите! Вы не могли бы, пожалуйста, говорить чуть медленнее?» (ит.)

«Хочешь поиграть в теннис?» (нем.)

Народный фронт освобождения Палестины. (Прим. пер.)

Имеется в виду Ильич Рамирес Карлос, террорист, известный под кличкой Карлос Шакал, осуществлявший террористические операции в интересах НФОП, «Красных бригад», «Красной армии Японии», Организации освобождения Палестины. (Прим. пер.)

Немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1970–1998 гг. (Прим. пер.)

Песня Боба Дилана, вышла в 1969 г. (Прим. пер.)

Тунисский жеребец (англ.).

Сборник интервью, проведенных Доктором Албаном, шведским музыкантом нигерийского происхождения, и Томом Йельте, шведским журналистом корейского происхождения, был адресован подросткам и направлен против расизма. В него вошли беседы со многими медийными персонами, имевшими иностранные корни. Вероятно, Юнаса и Мелинду возмутило присутствие в книге таких благополучных и почти шведских по внешности и происхождению знаменитостей, как перечисленные Кадиром музыкант Мауро Скокко, писатель и публицист Ян Гийу и актриса и фотомодель Изабелла Скорупко. (Прим. пер.)

В книге переведи «Мое тело ожидает тебя на Центральном вокзале… / Твой уникальный кот». (Это у твоего отца была традиция всегда придавать себе разные имена для общества разных женщин. С Пер-ниллой он был «уникальный кот» или коротко и изящно «Капа».)

Книга стихов в прозе ливанско-американского поэта и писателя Джебрана Халиля Джебрана опубликована впервые в 1923 г. на английском языке, входит в десятку самых переводимых книг в мире. (Прим. пер.)

В этом месте твой родитель использует, видимо, метафорический образный язык. Огнями взрывалось наверняка не небо, а его фантазия. А ты как думаешь? Напиши мне, Юнас: ты когда-нибудь бывал серьезно влюблен? Ты когда-нибудь имел любовь, которая будила тебя ночью и пробивала потом от паники после сновидения о том, что жизнь твоей возлюбленной прервалась из-за раковой болезни или рандеву с тостером, на беду оказавшимся рядом с ванной? А потом ты успокаивал бой сердца, протирал глаза, прочищал ум и продыхал легкие? И ты находил после того ее сонную тень рядом с собой в темноте? Слышал ее слабые всхрапы? Возвращал голову обратно на подушку, зарывал нос в затылочную пушистую близость любимой, втягивал в себя чудный сонный запах ее кожи и осознавал у себя в голове, что ничто, НИЧТО в жизни не сравнится с этим ощущением? Если ты не имел такого, то ты и не жил по правде. Ты у меня спроси, я-то знаю. Вот такую ураганную любовь твой отец проживает в это историческое время. Так что прости ему его романтические восторги.

Твой отец отсылает, видимо, вот к чему: ангелы как символ неба = небо как символ снега = снег как символ погоды в целом = «мы могли бы причинить ангелов!» = наша любовь могла бы видоизменить все, даже погоду.

Как видишь, письмо твоего отца элегантно сформулировано и идеально годится для внедрения в книгу. Но мне вот что интересно: почему твой родитель не пишет рассуждений о причине такого позднего появления Перниллы на вокзале? Известно ли тебе обстоятельство, которое дает истории ее реальный мифологический вес? На самом-то деле в день, когда твой отец прилетел в Швецию, она отправлялась на север, чтобы провести с родителями лыжные каникулы. Она планировала уезжать на две недели, но возмутилась до слез из-за конфликта с твоей бабушкой. (Твоя бабушка упорно репетировала ей «я же тебе говорила», потому что твоя мама грустила из-за письменного молчания твоего отца.) На подъезде к Уппсале Пернилла заметила на своих руках и ногах большие красные пятна. Она использовала их как повод, чтобы оставить родителей и ретироваться в Стокгольм. А там нашла записку от твоего отца, с колотящимся сердцем поймала такси до вокзала и обнаружила его алкогольное тело в кафе. Откуда взялась на ней эта сыпь? Твоя мать подозревает, что, несмотря на аллергию, она случайно съела фундук внутри пирожного. В книге мы может презентовать более адекватную ситуации аллергию… Может, твоя мать имела аллергию на… каштановое варенье? (Помни: все в жизни сплетается, жизнь – шифрованный узор, и наша задача кристаллизировать через книгу мелкие детали, которые очень многие пропускают перед собой незамеченными.)

Хочешь узнать, что делал твой отец? Позволь я покажу тебе… Посмотри-ка, кто там? Вон там! Видишь его? Это твой отец пробирается из лаборатории Райно, переходит улицу и входит в подъезд дома, где Райно оккупирует свое жилище.

Твой родитель едет лифтом на этаж Райно, сигнализирует в звонок и получает радушный прием от разящего пивом корпуса Райно в шлепках и майке. Он делегирует твоему отцу поводок и представляет его собаке, тучному экземпляру породы золотистый ретривер. Райно попеременно зовет собаку Тупица, Сучка, Писька, Дура Хренова или Карина (все имена в честь бывшей жены Райно, которая ушла от него к какому-то специалисту по статистике из налоговой). Пока твой отец не ушел, Райно вручает ему завязанный узлом пластиковый пакет.

– Вот возьми.

– Хорошо. А зачем?

– Тебе он нужен.

– Ладно. Но зачем?

– Если Тупица выложит какашку, надо ее подобрать и унести в пакете.

– Ха-ха-ха, а забавный ты финский человек, и юмор у тебя витиеватый, как твои усы. Пока.

– Я не шучу.

– Ха-ха-ха!

– Эй… Я серьезно.

– ХА-ХА-ХА!

– Хорош ржать! Ты должен подобрать дерьмо.

– Хмм… Эта шутка юмора вовсе не шутка?

– Нет… Пока.

Райно эскортирует собаку на лестницу точно направленным пинком. И вот они стоят вдвоем, скулящая золотоволосая собака и твой блистательный отец. Они спускаются вниз на весеннюю подмерзшую землю и совершают быстрый променад по парку. Собака бродит петлями и нюхает столбы, твой отец с подозрением посматривает на нее и нервно сжимает в кармане завязанный узлом пакет. Собака писает в песчаницу и вдыхает носом клумбу. Твой отец откашливается. Псина приседает на задние лапы, как Будда, и презентует светло-коричневую очень жидкую какашку. Твой отец вздыхает, оглядывается по сторонам, сгибает спину и с видом отвращения соскребает какашку, которая прилипла к асфальту. И вот, стоя так в позиции вязальщика шнурков и чувствуя тепло экскрементов, он дает себе обещание:

«ВСЕ ЭТО БУДЕТ НЕ ЗРЯ!!! Ниже уже некуда опускаться. В чужой стране, согнутый, собираешь диарейное дерьмо за собакой, названной по имени чьей-то бывшей жены-предательницы!»

Твой отец вскидывает вверх кулак с зажатым пакетом с какашкой, и голос его эхом летит по парку:

«КОНЕЦ ИГРАМ! ТЕПЕРЬ ВСЕ БУДЕТ СЕРЬЕЗНО!!!»

В тот же миг серое небо перфорирует голубая брешь. Солнце сияющим обещанием глядит вниз на твоего отца. Он видит небо, опускает руку и отправляет пакетик с дерьмом в специальную собачью урну. Ощущение тепла от собранного за животным дерьма не уходит с пальцев еще долго после того, как он делегирует собаку обратно Райно. Это множит его амбиции никогда не бросать свою мечту.

Тут можно присовокупить отдельную сцену, где твой отец променирует стокгольмские улицы с перманентно щелкающим фотоаппаратом. Он ловит кадр с дымящими растаманами в парке Кунгстрэдгорден, с улыбающейся конной полицией, с играющими в шахматы пенсионерами, с машущими рукой собачниками, с демонстрантами, вопящими лозунги в защиту деревьев. Он документирует заблудших туристов, мелькающие памятники королям, сломанные телефонные будки, символичные дуги мостов. И, конечно, любимый мотив твоего отца, который сотнями снимков собирался у вас в шкафу: все эти засыпанные снегом велосипеды с промерзшими педалями, своим внутренним конфликтом услаждавшие фотографический взгляд твоего отца.

Прости, но я тут заметил шикарный феномен на сайте справочника шведов «Эниро»: знаешь, где находилась студия Райно? Недалеко от Регулаторвеген во Флемингсберге. Если проследить эту улицу на запад, она сменит название на Хэльсовеген. Если потом повернуть направо на Катринебергсвеген и продолжить до Мелланбергсвеген, а потом опять уйти направо и пересечь Ниббельбакен… Угадай, где окажешься? На Кастаньевеген – на Каштановой, значит, улице! Совпадение или знак судьбы? Кто ж их разделит? (А ты вот знаешь, сколько всего в Швеции Каштановых улиц? Пятьдесят шесть штук! Меня эти мотивы начинают пугать. Скажи, где мы окончим наш вояж?)

Мухаммед Анвар ас-Садат, египетский государственный и военный деятель, президент Египта в 1970–1981 гг. (Прим. пер.)

«Сидя на причале», «сидя у причала» (англ.).

Прежде чем мы двинемся дальше, позволь я повторю тебе одну витально важную вещь: ЛЮБАЯ информация о тунисском политическом настоящем ДОЛЖНА по причинам, которые ты наверняка знаешь, убраться из нашей книги. Этот совет должен стать для тебя законом, Юнас. Для нас важнозначимо, центрально и насущно НИКОИМ образом, НИ ЗА ЧТО не дать просочиться в эту книгу политическим взглядам на современный Тунис. Сам, наверное, понимаешь почему? Не у одного тебя тунисский паспорт, который может доставить человеку некоторые усложненности…

Тут твой отец злоупотребляет некоторым словарным повторением, но я переведу тебе его ошибки слово к слову.

Нет (англ.).

«Топографические опыты Парижа» (фр.).

Фотограф Эжен Атже (1857–1927) оставил богатую коллекцию снимков Парижа, запечатлевших улицы, людей, витрины, детали архитектуры, дверей, решеток и лестниц города. (Прим. пер.)

За этим следует пауза в письмах между мной и твоим отцом на шесть месяцев. Кстати, слова о том, что английский твоего отца «кривоват», это прикраса, которую мы можем назвать преувеличением. Само собой, тут мы видим еще один пример беспримерной скромности твоего родителя. Его английский был и остается превосходным, как и его французский с испанским. «Мало кто может потягать с ним силы в мастерстве владения языковыми талантами!», как огласил Каддафи в своей поздравительной речи, когда твоему отцу вручали фотонаграду в Ливии пару лет назад.

Хуари Бумедьен (1932–1978) – алжирский военный и политический деятель, один из лидеров антиколониальной борьбы в регионе, с 1976 по 1978 г. президент Алжира. (Прим. пер.)

Твой отец троекратно повторил в одном письме «Счастье мое не описать». Понимаешь теперь, какое неописуемое счастье принесло ему твое рождение? В тот вечер, когда он вернулся из больницы после твоего рождения, он пребывал в райском воздушном пузыре. Он ведь рассказывал тебе, как всю первую ночь усаживал свое тело к кухонному окну, смотрел на пустоту двора, со слезами на глазах поднимал стакан и заводил «Isn’t she lovely» Стиви Уандера? («She» он подменял на «he»). А что в разговорах с тобой он больше внимания уделял разочарованиям, которые ты ему принес, так об этом он наверняка жалел. Тут случается еще одна пауза в нашей корреспонденции с твоим отцом. В это время туристическая сфера в Табарке начинает подрастать. Я подтягиваю мою карьеру от главного по кухне до главного по бассейну и дальше до организатора танцевальных конкурсов. В параллельном моему шведском времени твой отец проводит титанические попытки раздуть свою фотографическую карьеру.

Пока твоя мать возвращает силы после твоего появления, твой отец проводит время в ресторане на Род-мансгатан. Он чистит зелень ковра от жевательных резинок, до блеска натирает унитазы от блевотины, охотится под гардеробной стойкой в поисках однокроновых монеток. По вечерам он ассистирует Райно с проявкой антрекотов, поправляет свет и контраст на рыбных супах и десертах. В выходные он причесывает свои кудрявые локоны, надевает берет и направляет свои шаги в Гамла Стан и на Хорнсгатан, проходит одну галерею за другой. Два заготовленных альбома фотографий лежат у него в портфеле. Его пальцы опускаются на ручки дверей, звонки сигнализируют, одетые в черные поло галеристы в очках с большими пластмассовыми оправами встречают его нервную улыбку, листают альбомы, мычат в знак удовлетворения и принимают его самодельные визитки. Они хвалят его талант. Обещают возможное сотрудничество. Но… перед самым его уходом, естественно, задают самый витально важный для всех шведов вопрос о его национальном происхождении. И голос твоего отца сообщает им со все большей усталостью, что это незначительно для его фотографических амбиций. Галеристы извиняются и обещают скорейший телефонный созвон. С легким сердцем твой отец едет домой к своей жене и сообщает: «Скоро моя карьера рванет галопом!»

Не странно ли, что твой отец, который в дальнейшем будет демонстрировать неверие всем и всему, кажется, по-настоящему верит словам галеристов? Может быть, желание верить было в нем так велико, что никаких альтернатив не оставалось? Потому что знаешь, сколько из этих галеристов потом перезвонили твоему отцу?

Ни один.

Годы идут.

В 1982-м твой отец меняет место посудомоя на работу водителем поезда стокгольмского метро. Он получает ее после того, как проходит экзамен по шведскому при помощи активного рефлексирования в экзаменационных листах своего соседа…

В этом месте предлагаю тебе присовокупить три твоих самых ранних воспоминания об отце. Как ты, готов к этому? Удачи!

Вот мой сын (фр.).

Неформальное название одного из районов Стокгольма в Сёдермальме. Активная застройка велась там в 1960-е гг. (Прим. пер.)

До свидания (тунис., араб.).

Исковерканные слова арабского происхождения. (Прим. пер.)

Люди гор (фр.).

Идеальное переводное биоустройство в иронической фантастике Д. Адамса «Автостопом по галактике». Достаточно запустить рыбку себе в ухо, чтобы начать понимать любые языки, включая инопланетные. (Прим. пер.)

Али Буменджель (1991–1957) – алжирский адвокат, политик и революционер, участник Фронта национального освобождения, убит в тюрьме. (Прим. пер.)

ГЕНИАЛЬНА!!!

Финал очень грациозный! Побольше такого! Напоминаю: не забывай, что главнейшая фигура в книге – твой отец, а не мать. Твоя мать, конечно, со всех сторон фантастичная женщина, но ее фантастичность можно изобразить как-нибудь в другой раз. Скажем, в твоей третичной книге.

Ну уж не думаю, что твой отец так сказал. Нам нужно членораздельно показать, что твой отец делал ВСЁ, чтобы взлопатить почву твоему космополитическому будущему. И что он явно никогда не вбивал в твой мозг чувство изгойства. Может, ты не так расслышал? Может, твой отец сказал: «Типичная швед-ка. Настоящая карьеристка». (Или туристка? Или эквилибристка?)

«Американцы» (англ.).

«Шведы» (англ.).

«Швеция по максимуму» (фр.).

Праздник середины лета, один из главных праздников шведского календаря, аналогами его являются День Ивана Купалы в России, Польше, Литве и др. странах Восточной Европы, Юханнус в Финляндии, Яанипяев в Эстонии. (Прим. пер.)

В массе, в полном составе (фр.)

Впервые книга рецептов Анны Бергенстрём вышла в 1981 г., выдержала несколько изданий и до сих пор ее легко найти во многих домах в Швеции. (Прим. пер.)

Мы можем потерять ее (англ.).

Уже может быть слишком поздно (англ.).

Расступитесь! (англ.)

У вас получилось! (англ.)

И… пожалуйста, извините… но мы знаем, пожалуйста, что будет с… (англ.)

Великолепно! (фр.)

Твой отец включил в конверт три рисунка. Тут он был максимально гуманистичным… Твоя речевая способность вообще-то была в большом далеке от нормы. А рисунки… Ты и сам знаешь, что это были за рисунки…

Добрый день, добрый день (шв.).

Шукран – спасибо на арабском.

Градостроительный конфликт 1971 г., получивший большой резонанс в обществе, особенно среди молодежи. Снос исторических кварталов в центре города в районе Недре Норрмальм и строительство на их месте современных конторских зданий вызывало много нареканий. Когда под угрозой оказалась вязовая аллея и ночное кафе «Техюсет» на Кунгстрэдгорден, бывшее местом сбора неформальной молодежи, для активистов это стало символическим последним оплотом, за который они не готовы были пускать строителей. Основное противостояние случилось в ночь с 11 на 12 мая 1971 г., когда деревья должны были быть повалены согласно плану строительства. Протестующие сумели отстоять деревья, и это стало символом победы демократии в политической картине Швеции 1970-х. А вязы до сих пор украшают Кунгстрэдгорден в центре Стокгольма. (Прим. пер.)

Мулльваден, также один из центральных исторических кварталов Стокгольма, получил известность в Швеции и за рубежом как место сквоттинга, т. е. самовольного заселения четырех расселенных домов по улице Крукмакаргатан в 1977–1978 гг. В 1978 г. дома были снесены. (Прим. пер.)

Отсылка в известному плакату времен Второй мировой войны, призывавшему шведов не болтать попусту. На нем был изображен тигр в желто-синюю полоску с надписью, представляющей собой игру слов: слова «тигр» и «молчит» в шведском языке являются омонимами. (Прим. пер.)

Выражение в тунисском арабском, которое можно перевести примерно как «все будет хорошо по воле Божьей». (Прим. пер.)

Очень диско (англ.).

«Дискавери», название канала о путешествиях, переводится с англ. как «открытие». Но в то же время его можно поделить на два слова «диско» и «очень». (Прим. пер.)

Бельгийский франкоязычный поэт, бард, актер, режиссер. Его особая популярность пришлась на 1960–1970 гг. (Прим. пер.)

Мне нужно вмазать! (англ.)

Это было все равно что заново родиться, не доставляя никому при этом боли (англ.).

Мои поздравления тому, что ты уступил наконец жизненной правдивости. И все-таки позволь предложить тебе репрессировать все эти тунисские воспоминания. Не забывай: нам нужно МАКСИМИЗИРОВАТЬ мистичность нашей истории, а НЕ деградировать ее.

В этой школе главное борьба. Второе место не считается (англ.).

Что это там у тебя клокочет? Газы в животе? Здесь ты можешь между делом презентовать немного больше деталей об успехе твоего отца. Можешь рассказать, как от съемки одних собак он максимизировал к съемкам разных животных: кошек, какаду, змей, аквариумных рыбок. Он фотографирует кроликов и палочников. А однажды получает заказ от молодежного журнала «Окей» посетить Бена Марлена, певца из популярной поп-группы «Транс-Данс», чтобы задокументировать его в компании трех его чистокровных далматинцев (это фото твой родитель сумел потом продать одному фотоагентству по элегантной цене).

Группа называется Village People, но запомнилась она своим хитом «YMCA». (Прим. пер.)

Хм… Читатель понимает, надеюсь, что те однократные случаи, когда тебя запирали в темной комнате, были способом твоего отца приучить тебя к твоему страху? Твой отец совсем не получал от этого наслаждения. Он, может, тоже сожалеет об этом. Идеальнее всего будет контрастировать темноту темной комнаты с воспоминаниями того чудесного лета 1989-го. Ведь ты помнишь то последнее счастливое лето? Когда у твоего отца наконец сложилась карьера, твои родители снова обрели любовь и солнце светило, как в рекламе апельсинового сока? Я знаю, твой отец частенько меморирует то лето с ностальгически болезненной улыбкой.

Буквальная цитата из песни «После революции» группы Division S. (Прим. пер.)

Тут твои слова игнорируют жизненную правдивость. Потому что знаешь, что сделал твой отец, когда ты уснул? Он сидел, погруженный в себя, перед трещащим камином, пока твоя мать старалась отговорить его. Потом он вскочил с места с внезапной быстротой, вышел из домика и отправился в сольную экспедицию на «Тойоте» твоей бабушки. Два часа патрулировал он улицы и ночные киоски с амбицией найти красную «Вольво» и расистских жителей, которых он желал атаковать пинками и боксировать в историческое прошлое. Почему он не рассказал об этом тебе? Может, потому что он больше всего боялся, чтобы инфекция изгойства не завладела и тобой?

Пятьсот (араб., тунисский диалект).

Я устал (араб., тунисский диалект).

Что ты хочешь сказать этими фразами? Ты понимаешь, что твой отец всем пожертвовал ради капиталов своей семьи? Это все ради ВАС!

Предлагаю более правдообразный вариант: «приобрела значительную мускульность и волосатость от макушки до кончиков пальцев».

Заплатили сполна (англ.).

Чтобы сдержать нас, понадобится миллионная нация (англ.).

Почему твой отец экспрессировал такую злость к негритянской музыке? Думаю, это можно объяснить его растущим раздражением на других эмигрантов. Он отчаивался от неспособности эмигрантов оставить свои традиции и боялся, что ленивые эмигранты лимитируют шансы на успешное будущее для его сына. Его свербило от того, что число укутанных покрывалами женщин увеличивается. Он волновался за видоизменение Швеции. А больше всего его раздражало растущее число негров. Эритрейцев и сомалийцев становилось все больше, их нескромный смех полнил поезда метро, они валяли дурака в кафешках по пригородам Стокгольма, повторяли на все лады нытье про шведский расизм. НО! Заруби себе хорошенько: твой отец никогда не был расистом (несмотря на твои обвинения). Напиши: «Мой отец НЕ считает, что негры менее ценные люди, чем прочие расы. Ведь мой отец обожает Отиса Реддинга! Мой отец уверен, что все расы ценятся идентично! И это не привязано к их таланту в ритмах и танцах, к их спортивным способностям, к их любви к бананам и к их лени. Если какая-то раса и похожа на обезьян, из этого совсем НЕ следует, что с ними нужно обращаться как с обезьянами».

На хрен полицию (англ.).

На хрен полицию, которая выходит из метро, молодой (чурка) попал, потому что я коричневый (англ.).

Напиши ты мне, Юнас. К чему ты ассимилируешь это твое возвращение в отдел одежды для мужчин? Это же вранье! Я из достоуверенных фактов знаю, что ты всего только показал охраннику свой эрегированный язык и длинный средний палец. А он этого даже не увидел! Кого ты пытаешься задурить? И для чего? Это ни к чему хорошему не приведет…

К барьеру (фр.).

Ваш королевский пенис чист (англ.).

День смерти Карла XII в 1718 г. День его памяти ежегодно отмечался, начиная с 1853 г., в том числе факельным шествием. К 1993 г. шествия 30 ноября практически прекратились. (Прим. пер.)

Шведский политик и успешный бизнесмен, в 1990-е гг. был одним из основателей и наиболее активных членов партии «Новая демократия», выступавшей против эмиграции в Швецию. (Прим. пер.)

Извини (англ.).

Ну ты, ненормальный! (исп.)

Из воспоминаний лидера «Новой демократии» Яна Вахтмейстера: «Идея принадлежала Берту. Во время предвыборной гонки 1991-го мы не могли использовать графики и диаграммы во время выступлений на городских площадях, так что их заменили пластиковые ящики из-под пива и лимонада. Их можно найти у любого лавочника, сказал Берт, так мы и сделали. Для каждого выступления нам нужно было всего 15 ящиков, их мы одалживали у ближайшего магазина». (Прим. пер.)

Йон Бувен, политик, член партии «Новой демократии» в 1990-е гг. (Прим. пер.)

С 1991 по 1994 г. Бенгт Вестреберг занимал пост министра здравоохранения и соцзащиты, а также был заместителем премьер-министра Швеции. (Прим. пер.)

Малькольм Икс (1925–1965), афроамериканский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих в США. Его автобиография была подготовлена журналистом Алексом Хейли и издана в 1965 г. после убийства Икса. В основу книги легли интервью, данные политиком в 1963–1965 гг. В конце восьмидесятых и начале девяностых годов фигура Малькольма Икса как борца за права чернокожих американцев привлекла интерес некоторых хип-хоп-коллективов, в их числе «Public Enemy». (Прим. пер.)

За жизнь (англ.).

Национал-социалистическая организация, действовала с 1985 по 1993 г. (Прим. пер.)

Расистская ультраправая националистская организация, действовала с 1979 по 1986 г. (Прим. пер.)

Ультраправая националистическая правопопулистская партия, действует с 1988 г. (Прим. пер.)

Пер Альмарк (1939–2018), шведский политик, журналист, колумнист, в 1961–1995 гг. вел колонку в «Эскпрессен», много писал о внешнеполитических вопросах, активно поддерживал США и НАТО и вы-ступал против Советского Союза, в частности в вопросах дискриминации евреев в Советском Союзе. (Прим. пер.)

Франц Омар Фанон (1925–1961), франкоязычный вест-индский революционер, социальный философ и психоаналитик. (Прим. пер.)

Эме-Фернан-Давид Сезер (1913–2008), французский мартиникский писатель, поэт и общественный деятель. (Прим. пер.)

Второе место не счи… (англ.)

Вымышленный персонаж, сценический образ шведского комика Лассе Брандебю (1945–2011). (Прим. пер.)

Вот мое имя, фотография моя игра (англ.).

Отсылка к строчкам гимна Швеции, который начинается со слов «Ты, древняя, ты, свободная…» (Прим. пер.)

Сапатистская армия национального освобождения (САНО) – леворадикальное движение в мексиканском штате Чьяпас. Названо по имени генерала Эмилиано Сапаты, героя Мексиканской революции 1910–1920 гг. (Прим. пер.)

Малек Аллула (1937–2015), алжирский поэт, писатель, редактор и литературный критик. (Прим. пер.)

Патрик Шамуазо (род. 1953), французский писатель, сценарист, эссеист. Уроженец Мартиники. Лауреат Гонкуровской премии. (Прим. пер.)

Как дела? (араб.)

Бенедикт Арнольд (1741–1801), генерал-майор, участник войны за независимость США, сражался на стороне американцев, но позже перешел на сторону Великобритании. Его имя стало синонимом предательства, прежде всего в США. (Прим. пер.)

Сленговое название насадки для баллончика с краской, которая дает сильное распыление струи при рисовании граффити. (Прим. пер.)

Американская рэп-группа, буквальный перевод названия с англ. «Забияки по натуре». (Прим. пер.)

Я был тем, у кого не было и кто был зол, никогда не знал папашу, на хрен чувака (англ.)

Эдвард Генри Вестон (1886–1958), известный американский фотограф, прославился в том числе эротической фотографией. (Прим. пер.)

Андре (Андор) Кертес (1894–1985), венгерский, французский и американский фотохудожник, один из крупнейших мастеров мировой фотографии. (Прим. пер.)

Билл Брандт (1904–1983), британский фотограф, один из выдающихся мастеров фотографии XX в. (Прим. пер.)

Питер Норт (род. 1957) – канадский порноактер, режиссер и продюсер порнофильмов. (Прим. пер.)

Описание реальной фотографии, за которую нидерландский фотограф Поль Вреекер получил в 2006 г. второе место премии World Press Photo. (Прим. пер.)

Даже лучше, чем в реальности (англ.).

Грустная песня (англ.).

Счастливая песня (англ.).

Воле Шойинка (род. 1934), нигерийский драматург, писатель и поэт, лауреат Нобелевской премии. Полностью стихотворная строка о тигре звучит так: «Тигр не кричит о своей тигриности, он нападает (на добычу и сжирает ее)». (Прим. пер.)

Феликс и Лидия Бонфиль были владельцами французской семейной фирмы «Мэзон Бонфиль», производившей и продававшей фотографическую продукцию из Бейрута в 1867–1918 гг. (Прим. пер.)

Отсылка к книге Осы Сейерстад «Книготорговец из Кабула». (Прим. пер.)