Чай остывал нетронутым.

Свет в приёмной притушили до дежурного, но расходиться никто не стал. Команда рассредоточилась вокруг стоек.

Ксюша на своём администраторском месте, Саня верхом на банкетке, Денисов у стеллажа, Смолина сидела на стуле для посетителей, держала сумку на коленях и всем видом была готова уйти, но не уходила.

Феликс нахохлился на жёрдочке до состояния шара и наблюдал. Через жалюзи, полосами, в приёмную заглядывал свет с той стороны улицы, у соседей напротив горели витрины.

Вывеску напротив мы уже изучили во всех доступных подробностях. Саня сбегал до угла и доложил, буквы золочёные, объёмные, с подсветкой, название длинное, на два слова, но полотнище стянули только с половины, и прочесть можно было лишь окончание «…РИУМ».

Аквариум, вивариум, гадали мы, и от каждого варианта делалось не легче. Первый этаж за витринами стоял пустой, вылизанный, с новыми стойками в плёнке. Обживали здание без спешки.

— Откупились, — Саня рубанул воздух ладонью. — Сто пудов, шеф. Папаши занесли кому надо, и всё, и здравствуйте. У таких же не деньги, у таких труба нефтяная вместо совести. Посидели для приличия и вышли.

— Александр, это так не работает, — сказал Денисов. — По такой статье не заносят, по ней процедура. Смотрите. Обвинение у них стояло на одной главной улике. Если защита добилась признания этой улики недопустимой, всё дело посыпалось целиком. А оспорить было что, проверка внеплановая, сейф опечатан, доступ ограничен. Грамотный адвокат спросит, откуда в опечатанном сейфе взялся пакет, чьи на нём отпечатки, есть ли непрерывная видеофиксация изъятия. Один изъян в протоколе, и апелляция разваливает приговор. Скорее всего, там именно это и произошло.

За столом стало тихо.

Ксюша уставилась в свою кружку, Саня внезапно занялся заусенцем, Денисов, договорив, кашлянул и стал смотреть в стеллаж. Все присутствующие, за одним исключением, слишком хорошо знали, откуда в опечатанном сейфе взялся пакет, и одновременно решили не знать этого вслух.

Исключение сидело на стуле для посетителей и паузу отметило. Я видел, как Смолина обвела взглядом опущенные головы, как чуть сузились её глаза, как информация легла во внутреннюю картотеку. Вопросов она не задала. Выучка.

Вместо этого она спросила о другом, коротко и по делу:

— Кто они такие?

Переглянулись. Цензурную версию взяла на себя Ксюша:

— Конкуренты. Держали вон ту клинику напротив, «Здоровое Ядро». Отжимали у нас помещение, клиентов, вообще всё, методы были… бандитские, без преувеличения. Статью заказную про нас покупали, шпиона подсылали. А сели за нелегальные стимуляторы, у них при обыске нашли.

— Понятно, — сказала Смолина, и по тону было не разобрать, что именно ей понятно и в каком объёме.

— А я вот чего не пойму, — Ксюша развернулась к окну, к полосам света на жалюзи, и голос у неё сел. — Михаил Алексеевич. Помещение же выкупить надо или арендовать. Ремонт профильный сделать, под ветеринарию, там вентиляция, полы, разводка. Лицензию получить, полную, на клинику. Это же месяцы! Мы ремонт своего крыла вон сколько ведём, а у них целый дворец. И что они там открыли?

Вот теперь тихо стало по-настоящему.

Одно дело, когда враг вышел на свободу и сгоряча встал напротив. Совсем другое, когда его возвращение было спланировано и отстроено заранее, через доверенных людей, с прицелом в наши окна. Сгоряча такое не делается. Подобные вещи делаются ради единственной цели, и цель эта сидела сейчас вокруг стойки и не притрагивалась к чаю.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Резюмирую. Как они вышли, мы узнаем, город тесный, слухи ходят быстро. Зачем встали напротив, понятно и без слухов. Покоя не будет, готовимся к этому. Екатерина Андреевна, вам завтра тащить весь приём на пару с Кириллом, идите отдыхать. Остальное, рабочие вопросы, мы закроем.

Смолина поднялась, попрощалась кивком и вышла, и у самой двери коротко обернулась, посмотрела на нас, остающихся, на неубранные кружки, на Феликса-шар. Она прекрасно поняла, что совещание продолжится без неё. Она отметила и это.

Дверь закрылась, замок провернулся.

А я стоял и думал о том, о чём вслух говорить не собирался. Сам их выход был полбеды: люди выходят, законы несовершенны, к такому готовятся. Беда была другая: эти двое знали, что пакет в их сейф положил я.

Доказательств у них не было, но они догадывались.

Вычислить несложно, больше некому. Доказать они этого не смогут никогда, ни в одном суде. Поэтому и не пойдут ни в какой суд. Люди, которые не могут прийти с законом, приходят с другой стороны, и сторон этих у нашего дома было четыре, не считая крыши.

Коммерческая часть этой войны кончилась. Теперь она была личная.

— Так, — сказал я, когда шаги Смолиной стихли на крыльце. — Продолжаем.

Команда подобралась. Феликс на жёрдочке развернулся из шара в сову.

— Исходные данные простые. Напротив нас с сегодняшнего вечера сидят люди, которые будут землю рыть, чтобы нас закрыть, и рыть они умеют, мы проходили. Выводы?

— Охрана, — сказал Саня. — Шеф, у меня, кстати, есть человечек по сигналкам, руки золотые, за полцены сделает, я только свистну…

— Отставить человечка, — сказал я. — Без обид, Саня, но твоих золоторуких знакомых мы к этим стенам не подпустим на пушечный выстрел. Здесь будет официальная фирма, с договором, с лицензией и с полным непониманием, что именно она охраняет. Чем скучнее контора, тем крепче наш сон.

Саня поразмыслил, покосился в сторону стационара и спорить не стал.

— Первое, сигнализация. Датчики на периметр, камеры на оба входа и в новое крыло, вывод тревоги на телефоны. Это давно стояло в плане ремонта на «потом». «Потом» кончилось, ставим в первую очередь, завтра сажусь обзванивать фирмы, в субботу едем выбирать. Проблема одна, монтаж займёт дни. Значит, второе. На переходный период, пока нет ночных смен, клинику по ночам охраняет живой караул в лице Пуховика.

Я оглядел свою команду. Они смотрели на меня с пониманием.

— Распределение на завтра, — закрыл я совет. — Любовь Степановна выходит первый день, на стойке она, Ксюша рядом, вводишь в курс. Приём целиком на Кирилле и Екатерине Андреевне. Я в клинике, предписание, приёмка от Гольдмана и Комарова вечером. В субботу мы с Ксюшей едем за мебелью и в охранную фирму. Вопросы? Вопросов нет. По домам, завтра длинный день.

— А я? — спросил Саня.

— А ты завтра получаешь пирожок, — сказал я, ещё не зная, насколько окажусь прав. — Всё, расходимся. Итак уже засиделись.

А когда все разошлись, я задержался и подошел к жёрдочке.

Феликс уже стоял по стойке смирно, если так можно сказать о сове, и глаза его горели жёлтым огнём такой интенсивности, что хоть прикуривай. Комендант ждал этой минуты всю свою жизнь. Он дождался настоящей войны.

— Разрешите доложить, — произнёс он голосом, дрожащим от служебного счастья. — Разрешите разработать схему патрулирования объекта! Сектора наблюдения, график облёта, коды сигналов тревоги, взаимодействие с наземными силами!

— Разрешаю, — сказал я. — Но без фанатизма, комендант.

— Фанатизм не предусмотрен уставом! — оскорбился Феликс и немедленно, не сходя с жёрдочки, начал чертить клювом в воздухе, бормоча под нос про мёртвые зоны у подсобки и про рубеж по линии стеллажей.

Наземные силы отозвались из стационара, Пуховик, слышавший через открытую дверь весь совет, поднял голову с подстилки и глухо, согласно фыркнул. Барс понял всё и без схем.

«…стерегу… пусть приходят…»

От этого короткого «пусть приходят», произнесённого со спокойствием зверя четвёртого уровня, которому в радиусе квартала некого бояться, всем за стойкой стало заметно легче.

Утро пятницы началось с аномалии.

Я понял это ещё с порога, по звуку. Точнее, по его отсутствию, из приёмной не доносилось ни гвалта, ни выяснений, кто за кем занимал. Из приёмной доносился рабочий шелест.

Ксюша, пришедшая на десять минут раньше меня, стояла посреди этого шелеста и не верила глазам. Я встал рядом и присоединился.

Очередь из семи человек с переносками сидела по стульям ровно, как в элитной стоматологии, листала журнальчики и разговаривала вполголоса.

Телефон не разрывался трубка снималась на втором гудке, и голос Любови Степановны выпевал в неё, с мягким ростовским «г», «Пет-пункт Покровского, слушаю вас, золотце».

Карточки на день стояли на стойке, подобранные по времени записи, стопочкой, уголок к уголку. Рядом с клавиатурой, которой Любовь Степановна пользовалась двумя пальцами и с явным снисхождением, лежала общая тетрадь в клеёнчатой обложке.

— Любовь Степановна, — Ксюша указала на тетрадь с осторожным любопытством. — А это у вас что?

— Та это я для себя, деточка, — Любовь Степановна разгладила обложку ладонью. — Записываю, шоб в голове порядок был. Компьютер ваш хороший, но тетрадочка-то не зависает.

Крыть было нечем. За четырнадцать лет регистратуры этот аргумент, подозреваю, был проверен всеми способами, какие только может предложить районная поликлиника.

Любопытная деталь, «сыночком» в этом заведении к вечеру побывали все, включая курьера и кота из седьмой карточки.

Все, кроме меня. Мне сегодня с первого рабочего досталось церемонное «Михал Алексеич», произносимое с точно отмеренным уважением к должности, и я оценил, субординацию этот одуванчик чувствовал корнями. А не как вчера.

Работала она негромко и непрерывно. Пациентов принимала по одной ей понятной системе, мужчинам «сыночек», женщинам «доця», владельцу скандального вида, пришедшему без записи, было сказано «сядь тут, золотце, я тебя между своими протисну», и скандальный вид сел и растворился в благодарности. К десяти утра из подсобки был выловлен Саня, тащивший стеллаж, остановлен посреди приёмной и лично снабжён пирожком из судка, принесённого из дома.

— Ешь, сыночек, — сказала Любовь Степановна с ноткой скорби. — Худенький какой, замученный. С печёнкой пирожок, домашний.

Саня, который завтракал дважды, посмотрел на меня глазами, полными счастья и лёгкой паники, сказал «спасибо, тёть Люб» и был отпущен. Пирожок исчез в нём по дороге до стеллажа.

— Вот повезло же нам, а? — шептала мне Ксюша в коридоре, светясь. — Я боялась, будет муштра, порядки наводить начнёт, а она смотрите какая! Никакой тирании, один сплошной позитив!

Я кивал и помалкивал. Позитив на стойке тем временем разворачивал сети.

К обеду выяснилось, что Любовь Степановна знает по именам половину сегодняшней очереди, помнит клички всех зверей, прошедших через стойку, а заодно осведомлена, что у дамы со шпицем муж уехал «на севера», что хозяин скандального вида в разводе и потому нервный, и что кошку Дуську из третьей карточки в прошлом году лечили от цистита, «а он у неё, золотце, от сквозняка, вы окно на кухне заклейте».

— Откуда?.. — только и спросила Ксюша.

— Та люди ж сами рассказывают, — Любовь Степановна невинно похлопала глазами. — Я ж только слушаю. Сидишь, слушаешь, оно само и складывается.

Досталось от неё, как выяснилось, не только Сане. Денисова, вышедшего к стойке за карточкой, она оглядела и вынесла вердикт: «Умный, сразу видно. А бледный. Борща бы вам, сыночек».

Денисов унёс карточку в смятении. Со Смолиной вышло иначе, эти двое обменялись одним взглядом, коротким, как рукопожатие, и разошлись, безошибочно опознав друг в друге людей, у которых на рабочем месте порядок.

«Докторша у вас строгая, — уважительно сообщила Любовь Степановна Ксюше. — Это хорошо, шо строгая. При строгих докторах люди дольше живут».

Я сделал себе мысленную пометку, уже без всякой иронии, разведсеть на стойке развёрнута за четыре часа, агентура вербуется пирожками. Идеальный кадр. Через месяц она будет знать про этот район больше, чем участковый, и я собирался этим пользоваться.

Режим тишины при новом сотруднике работал образцово. Феликс после ночного дежурства спал на жёрдочке с исключительной натуральностью, вплоть до похрапывания, в котором очень внимательное ухо различило бы мотив строевой песни. Паскаль прикидывался обоями так самозабвенно, что на него дважды пытались повесить календарь.

Обед прошёл под знаком бюрократического счастья.

Денисов сиял. Перед ним на столе в подсобке лежали плоды утреннего подвига, журналы учёта эфирно-активных препаратов, переписанные по новой форме от первой до последней строки, и лист старой маркировки, снятой с холодильников, уже с наклеенной поверх новой, с цветовым кодом, с подписями в нужных графах.

— Вы посмотрите, какая форма, — говорил он с нежностью, листая журнал. — Нет, вы посмотрите. Графа сверки с датчиком, графа ответственного, отдельная графа на отклонения. Дикая, конечно, форма, избыточная, половина листа уходит на подписи. Но какая логика внутри! Наконец-то документация как у людей, а не как у ветеринаров.

— Кирилл, ты сейчас оскорбил всю отрасль, — ответил я.

— Отрасль меня простит, я ей журналы переписал с запасом до крайнего срока, — Денисов бережно закрыл гроссбух. — И вот ещё, Михаил Алексеевич, я тут заодно, раз уж в регламенты залез…

Он выложил на стол распечатку, десятка полтора листов, с закладками и подчёркиваниями.

— Требования к лицензированию ветеринарных клиник. Полный перечень. Я пока по диагонали прошёлся, но уже вижу, перечень большой, однако структурный, по блокам. Помещения, персонал, оборудование, документация. Если решение принято, надо начинать собирать сейчас, часть справок делается неделями.

— Решение принято, — сказал я. — Копай, Кирилл. Только предписание сперва закроем.

После обеда пришёл транспорт от Гольдмана, фургон с аккуратными ящиками, одиннадцать мест лабораторного комплекта и центрифуга отдельно, в персональном коробе с поролоном.

Денисов принимал по описи с таким лицом, что водитель фургона дважды спросил, всё ли в порядке, и не поверил, что это от удовольствия. Ящики встали в малом зале, на размеченные Ксюшей места, ровными рядами.

Водитель, прощаясь, передал на словах, Давид Маркович велел кланяться, поздравить с пополнением парка и напомнить, что его двери для Михаила Алексеевича всегда открыты. Я поблагодарил и подумал, что двери Давида Марковича открываются, как правило, в обе стороны, и запомнить это стоит крепко.

К четырём часам всё было готово, вплоть до отчёта по форме. Команда ходила по клинике с гордо поднятыми головами, пусть приходит, придраться не к чему.

«Никогда не зарекайтесь», — хотел сказать им я. И не сказал. Пусть походят гордые, вечер всё равно всех уравняет.

Комарова пришла в семь, за час до закрытия, как и было указано в предписании, приёмка устранения.

Принимала она долго. Вдумчиво.

С удовольствием, которое не афишировалось, но и не пряталось. Журналы были пролистаны от корки, графы сверены с регламентом, разложенным тут же на стойке, наклейки на холодильнике изучены с фонариком, на расстоянии ладони.

По температурному датчику она прошлась дважды, сверяя показания. Флаконы в холодильнике были пересчитаны поштучно и сверены с журнальным остатком, и когда счёт сошёлся, Комарова, по-моему, испытала мимолётное разочарование.

Мы стояли и смотрели. Придраться было не к чему, мы это знали, она это поняла почти сразу, но процедуру всю довела до конца, не сократив ни одного пункта.

— Устранено в полном объёме, — сказала она наконец и заполнила акт. — В срок. Подпишите здесь и здесь.

Я подписал. И вот тут, с формальной частью покончив, Антонина Викторовна начала бенефис.

Голоса она не повышала ни разу. Вся программа шла на елейной интонации, вполголоса, доверительно, и от этой доверительности у меня между лопатками образовался устойчивый холодок.

— А у вас, смотрю, напротив коллеги снова открываются, — сказала она, убирая акт в папку не глядя на меня. — Солидное учреждение. Полная лицензия, всё оборудование новое, инвесторы серьёзные. Персонал, говорят, из лучших клиник переманивают. Конкуренции не боитесь, Михаил Алексеевич?

Интонация была человека, сверяющего услышанное с уже известным ответом.

— Мы работаем с очередью на неделю вперёд, Антонина Викторовна. Пусть открываются, зверей в районе на всех хватит.

— Похвальный оптимизм, — она застегнула папку. — Район у нас теперь насыщенный получается, два ветучреждения на одной улице. Плотность, нагрузка на надзор… Придётся чаще бывать в ваших краях. По долгу службы.

Прозвучало это как прогноз погоды на всю оставшуюся жизнь.

У самой двери, уже взявшись за ручку, она обернулась, и я понял, что главный номер программы приберегли на выход.

— Да, вы же там думали про статус клиники, я помню, — она улыбнулась одними губами, бескислородно. — Похвально, похвально. Растёте. Только знаете… с лицензированием нынче очень строго. Комиссии, требования, человеческий фактор. Не всякому дают.

Она выдержала паузу ровно той длины, чтобы фраза легла куда надо, перевела взгляд поверх моего плеча, в окно, на светящийся фасад напротив, задержала его там дольше приличного и вышла.

Дверь закрылась. Ксюша заперла замок, повернулась, и лицо у неё было нехорошее.

— Она с ними, — сказала Ксюша. — Михаил Алексеевич. Она же с ними заодно, это же слышно. К гадалке не ходи.

— Формально она не сказала ничего, — заметил Денисов без обычной уверенности. — Ни одной фразы, которую можно предъявить. Пожелала успехов, предупредила о плотности надзора… Юридически это доброжелательность.

— Вот именно, — сказала Ксюша. — Юридически. А по-человечески это было «сидите тихо, а то хуже будет». Она нам даже угрожать пришла по всей форме, с актом.

Слышно это было действительно всем. Пророчество про кровь, выданное Ксюшей, начинало сбываться со скоростью, которой позавидовал бы любой синоптик. На вторые сутки.

Саня прошёл по залу, проверяя шпингалеты на окнах и доложил «периметр чист» с интонацией, украденной у Феликса.

Ксюша сняла кассу, убрала журнал под замок и накрыла клавиатуру Любови Степановны салфеткой, рядом с клеёнчатой тетрадью это смотрелось как государственный флаг у мавзолея.

Денисов ушёл первым, унося под мышкой распечатку лицензионных требований, на прощание пообещав к завтрашнему вечеру «полную матрицу соответствия».

Караул заступал на моих глазах, и наблюдать за этим стоило.

Феликс облетел приёмную по периметру, низко, беззвучно, проверяя, как он выразился накануне, сектора. Сел на стойку, оглядел тёмный зал, развернул голову на сто восемьдесят градусов, оглядел ещё раз и вполголоса, для протокола, доложил сам себе:

— Пост принял. Обстановка штатная. Наружное освещение противника, без изменений.

— Сектор один, витрина, — бормотал он дальше, уже для себя, поводя головой по дуге. — Сектор два, входная группа. Сектор три, тыловой коридор… Наземному посту присваивается позывной «Снег». Себе присваиваю позывной «Филин». Для конспирации.

От комментариев к «филину для конспирации» я воздержался усилием воли.

Пуховик следом вышел из вольера, потянулся всем корпусом, от лап до кончика хвоста, прошёл через стационар и лёг у фальшстены, у самой дверцы «кладовки», развернувшись мордой к залу. Лёг и слился, через полминуты в темноте стационара его можно было найти только по глазам, если бы он захотел их открыть.

«…спите… я тут…»

За фальшстеной, у тёплого купола, ровно спало то, что мы охраняли. Оно за весь вечер так ни разу и не узнало, сколько всего случилось снаружи, и я ему немного завидовал.

У двери я задержался.

— Комендант. Порядок действий на случай гостей: сначала тревога мне на телефон, потом всё остальное. Геройства оставляем на крайний случай.

— Так точно. Геройства по остаточному принципу, — с сожалением подтвердил Феликс.

Я уходил последним. Запер дверь на оба оборота, подёргал, по свежей привычке, ручку и обернулся на улицу.

Улица была пустая, с той особенной летней тишиной, в которой слышно гудение трансформатора за два квартала. Здание напротив стояло тёмное, витрины погасли, вывеска под серым чехлом ждала своего часа.

И только на верхнем этаже, угловое, горело одно-единственное окно. Жёлтое, спокойное, обжитое. Кто-то там, наверху, тоже не спал в этот час. Кто-то там тоже строил планы, и я догадывался, про кого они.

Я постоял, глядя на это окно, сколько позволила гордость.

Потом я поднял воротник и пошёл домой. Завтра предстоял хозяйственный бой, а они, вопреки репутации, выматывают не меньше настоящих.

Субботнее утро мы с Ксюшей встретили в мебельных рядах на оптовой базе, и уже через час я понял, что моя роль в этой экспедиции сугубо транспортная.

Командовала Ксюша. У неё был планшет со списком, в нём артикулы, размеры и потолки цен, и двигалась она между стеллажами с целеустремлённостью торпеды. Я шёл следом и носил.

— Кушетка смотровая, каркас металл, покрытие моющееся, — оглашала она у стенда. — По прайсу двенадцать. Двенадцать за это? Тут шов кривой по всей боковине. Десять пятьсот, и мы берём две.

— Девушка, у нас фиксированные…

— А у вас на сайте акция «вторая позиция минус пятнадцать», я скриншот сделала. Десять пятьсот.

Продавец посмотрел на скриншот, на Ксюшу, снова на скриншот и пошёл оформлять. Я погрузил.

Кушетки Ксюша выбирала не по каталогу, ложилась на каждую, оценивала жёсткость, скрип и высоту, а на мой поднятый бровями вопрос ответила исчерпывающе: «На ней зверя держать будут, а держать буду в том числе я. Я и проверяю».

Логика была безупречной по существу, и продавец, наблюдавший, как администратор с планшетом деловито лежит на смотровой кушетке, спорить с этой логикой не рискнул.

Стеллажи взяли по шесть восемьсот, как и планировалось, шкаф под препараты, с замком и сертификатом, за восемь пятьсот. На кассе гипермаркета к нам прибился молодой человек с бейджем «старший консультант».

И попытался провести манёвр, который я оценил как профессионал, с озабоченным лицом он сообщил, что к медицинской мебели «обязательно положен» ультрафиолетовый рециркулятор, и подкатил витринный экземпляр, могучий, с царапиной во весь бок, по цене нового.

— Обязательно положен? — переспросила Ксюша нехорошим голосом. — Каким нормативом?

— Ну, СанПиН…

— Номер СанПиНа. Пункт, — Ксюша достала планшет. — Я жду. Пока вы ищете, витринный образец с дефектом корпуса продаётся с уценкой от двадцати процентов, это ваши же правила торговой сети, могу показать, у меня они в закладках. Так что-либо номер пункта, либо мы пошли.

Старший консультант оценил соотношение сил и отступил с достоинством, то есть быстро. Рециркулятор мы потом купили в другом месте, нормальный, новый, за двадцать одну тысячу, и Ксюша ещё выбила к нему бесплатную доставку.

К обеду фургон был забит так, что коробки пришлось увязывать в два яруса, и на парковке базы я поймал себя на странном чувстве, мы везли мебель для клиники, которой формально ещё не существовало, и от этого груз казался только дороже.

Между базой и складом сантехники мы заехали в охранную фирму, из трёх обзвонённых мною накануне выбранную за внятность прайса. Менеджер развернул схему, четыре камеры, датчики движения по периметру, датчики на обе двери, сирена, вывод тревоги на пульт и на три телефона. Монтаж назначили на вторник.

— Камеры пишут постоянно? — уточнил я.

— Постоянно, на регистратор, глубина архива месяц.

— Тогда так. Уличные две, в приёмной одна, в новом крыле одна. Внутренние помещения, стационар, смотровую, не оборудуем.

Менеджер удивился, обычно просят наоборот, всё внутрь. Я сослался на врачебную тайну и покой пациентов, менеджер пожал плечами и переправил схему. Врачебная тайна в моей формулировке была чистой правдой, просто пациент, ради которого стационар оставался слепой зоной, в договоре не значился.

Отдельно я попросил тревожную кнопку под стойку, и менеджер, оживившись, вписал её в смету бонусом, за счёт заведения. Шестьдесят одна тысяча пятьсот с монтажом, аванс половиной, договор в папку.

Дело двигалось, список в планшете покрывался галочками, и вчерашний визит Комаровой понемногу отпускал, работа вообще лучшее средство от елейных интонаций.

Обратно ехали гружёные и довольные.

Ксюша сводила в планшете итоги, я вёл арендованный на день фургон, и разговор сам собой съехал на главное, на лицензию. К вечеру мы всё равно собирались в клинике, куда Денисов обещал привезти свою «матрицу соответствия», и матрица эта не выходила у меня из головы весь день, потому что впервые за долгое время бумаги обещали быть на нашей стороне.

Денисов не подвёл. Он ждал нас в приёмной с распечаткой, размеченной тремя цветами, и вид имел торжественный.

— Докладываю по блокам, — начал он, едва мы внесли последнюю коробку. — Блок первый — помещения. Требуется: отдельная операционная, изолятор, зона стерилизации, площади по нормативу. С вводом крыла проходим по всем пунктам, с запасом. Блок второй — персонал, не менее двух аттестованных врачей плюс средний персонал. Проходим, у нас три врача, ассистент, санитар, администратор. Блок третий — оборудование, — он любовно оглядел коробки в малом зале. — После аукциона закрыт полностью, кое-где с превышением, наш наркозный аппарат по классу выше норматива на две ступени. Документация в порядке, журналы новые, спасибо гражданке инспектору за тренировку.

Он перелистнул на последнюю страницу.

— Итого, по регламенту мы проходим. Подаём заявление, комиссия, месяц-полтора на процедуры, и на этой двери будет табличка «Ветеринарная клиника». Юридически полноценная. С правом регистрации животных, между прочим.

— А сроки? — Ксюша уже открыла в планшете новую вкладку. — Если в понедельник подаём?

— Комиссия назначается в течение месяца с даты подачи. Плюс справки, плюс возможные замечания… К концу лета реально, — Денисов улыбнулся. — К сентябрю на двери будет табличка.

Ксюша тихо пискнула от восторга. Я слушал, кивал, и внутри у меня разворачивалась мысль, для меня самого неожиданная, я смотрел на бюрократию как на оружие. Каждый закрытый документ означал минус один повод для визита.

Лицензии, печати и акты становились бронёй, Синдикату с мажорами и елейным инспекторам всех мастей с каждой бумагой оставалось всё меньше щелей, в которые можно просунуть лом. Я ненавидел бумаги. Теперь я собирался ими воевать.

— Значит, подаём, — сказал я. — В понедельник начинаем собирать пакет. Кирилл, ты старший по докумен…

И осёкся на полуслове.

Мысль, шедшая всё это время где-то в глубине, параллельным курсом, вдруг вышла на поверхность, и я увидел её целиком. Улыбка сползла с моего лица сама, я почувствовал это кожей.

— Михаил Алексеевич? — Ксюша замерла с планшетом.

— Есть одна загвоздка, — медленно сказал я. — Большая. Пакет документов, комиссия, справки, это всё так. Но итоговое заключение о соответствии объекта нормам, финальную подпись, без которой лицензию не выдают, оформляет районный инспектор ГосВетНадзора. Лично. По своему участку.

В приёмной стало тихо.

— А районный инспектор у нас, — договорил я, — Антонина Комарова.

Все затихли.

Денисов первым вышел из оцепенения, полез в свою распечатку, зашуршал листами, нашёл нужную закладку и помрачнел.

— Подтверждаю. Раздел четвёртый, итоговое обследование объекта. Заключение о соответствии оформляет территориальный инспектор по месту нахождения. Без этой подписи пакет не примут даже к рассмотрению. Обойти нельзя, заменить инспектора тоже, участок закреплён приказом.

— Так может, ей это, — Саня пошевелил пальцами в воздухе, изображая универсальный жест, понятный на всех рынках мира. — Занести? Она ж берёт. Раньше брала точно.

— Отставить, — сказал я, и сказал жёстко, чтобы тема закрылась насовсем. — Думай, кому предлагаешь заносить, Саня. Она нас не любит и работает, судя по вчерашнему, не на себя. Возьмёт, оформит нам протокол о даче взятки и повесит на нас. Сама и сдаст, с удовольствием. Мы ей такой подарок делать не будем.

Саня приуныл.

— Она и без подарка не подпишет, — мрачно сказала Ксюша. — Никогда. Вы же её слышали. Она нас ненавидит ещё с той истории, а теперь ей за это, похоже, ещё и платят. Она же не просто так спрашивает. Язвительно еще так: «А на клинику надо бы податься!».

Настроение за стойкой просело окончательно, но и правильно — пусть отболит сразу. Потом я выждал и заговорил:

— Так. Теперь слушаем меня. Хоронить лицензию мы не будем, мы будем работать. Смотрите на задачу иначе. Комарова может не подписать заключение, это правда. Но отказ по закону оформляется письменно, с обоснованием, по пунктам, что именно не соответствует и какому нормативу. Пока в нашем пакете есть хоть одна дырка, ей есть что писать, и формально она будет права. А теперь представьте пакет, в котором дырок нет. Совсем. Каждая справка свежая, каждый норматив закрыт с запасом, каждая площадь промерена и заактирована. Что ей остаётся? Либо подписывать. Либо сочинять отказ на пустом месте, письменно, под своей фамилией. А необоснованный отказ, это уже не наша проблема, это её служебное нарушение и наша апелляция в город, через её голову.

Денисов слушал.

— Война бумаг, — сказал он с чувством.

— Да, — подтвердил я. — А на войне побеждает тот, у кого бумаги безупречны. Поэтому, Кирилл, с этого дня у тебя карт-бланш, регламенты, нормативы, судебная практика по отказам, всё, что найдёте. Стройте пакет так, как строили бы оборону. Смету на справки и замеры не жалеть.

— Есть строить оборону, — Денисов прижал распечатку к груди. — И сразу замечание по существу, практику по обжалованию отказов я уже смотрел. Города наши инспекции проигрывают, Михаил Алексеевич. Не всегда, но чаще, чем принято думать. Если пакет чистый, апелляция, оружие рабочее.

— Вот и заточи его заранее.

Была у меня в запасе и ещё одна карта, и она сама подняла голову из колоды, Гольдман. Давид Маркович с его «мои двери всегда открыты», с его связями, при которых районный инспектор со всей своей папкой весила бы не больше скрепки. Одна просьба, и вопрос, вероятно, решился бы к концу недели.

Я подумал об этом и убрал карту обратно.

Услуга такого человека, валюта с самым злым курсом из существующих, и тратить её на первую же бумажку было бы расточительством, о котором потом жалеют. Сначала сами. До упора сами. А там посмотрим.

— По домам, — закрыл я штаб. — Всем спать. С завтрашнего дня воюем.

Расходились молча, но это было уже другое молчание. Злое, рабочее, со сжатыми челюстями. Ксюша на выходе прихватила с собой распечатку перечня справок, «почитать перед сном», я не стал уточнять, что нормальные люди перед сном читают другое.

Новое утро в приёмной было неприлично гладким.

Очередь сидела и не шумела. Телефон отвечался со второго гудка. А на стойке за минувшие смены выросла и укоренилась целая экосистема, клеёнчатая тетрадь в центре, шариковая ручка на верёвочке, привязанной к ножке лампы и стеклянная банка с леденцами, снабжённая бумажкой с надписью от руки: «Для нервных владельцев».

Судя по уровню леденцов, нервные владельцы шли косяком и уходили утешенными. Механику я пронаблюдал лично, мужчина с трясущимся чихуа на руках, зашедший с явным намерением скандалить про очередь, был усажен, назван «сыночком», снабжён леденцом и через минуту уже сидел смирно, посасывая барбариску, а чихуа, глядя на хозяина, перестал трястись за компанию. Двойная терапия, ноль затрат.

Я вышел в приёмную за второй кружкой чая и застал у стойки педагогический процесс. Любовь Степановна, разложив перед собой тетрадь, объясняла завтрашнюю запись:

— Та я по-людски переставила, деточка, ты глянь. Бабушку с котиком я пораньше поставила, ей же потом на процедуры свои, на другой конец города. А этого, на жеребячьей машине который, я попозже записала, он всё одно до обеда спит, я ж по голосу слышу.

— На какой машине? — слабо переспросила Ксюша.

— Та жёлтая такая, низкая, с жеребцом на капоте. Рычит на всю улицу, а внутри мальчик сонный.

Я видел, как Ксюша набрала воздуха. Запись была её территорией, её выстроенной системой, её гордостью, и в набранном воздухе явственно формировалось «Любовь Степановна, вообще-то…». С этим воздухом Ксюша посмотрела в монитор. Полистала. Посмотрела ещё раз.

И медленно, беззвучно выдохнула.

Перестановка была идеальной. Логистика дня стала лучше, чем была, окна закрылись, конфликтные записи разведены по разным часам. Возразить было нечего, и по лицу Ксюши, по этому медленному выдоху, я наблюдал, как до неё доходит простая и объёмная мысль — стойка теперь уже не совсем её.

Я спрятал усмешку. Именно об этом я и думал тогда, на собеседовании, когда говорил себе, что знаю этот тип людей. Одуванчик расцветал точно по расписанию, корневая система шла вглубь, и самое интересное было в том, что придраться к этому цветению никто не мог.

Режим тишины при новом сотруднике держался образцово. Феликс после ночного дежурства спал на жёрдочке с такой самоотдачей, что его похрапывание временами складывалось во что-то маршевое.

Паскаль прикидывался куском стены у стеллажа, и этот кусок за утро дважды меняла оттенок вслед за освещением, чего настоящие стены, насколько мне известно, делать не умеют.

Любовь Степановна на стену внимания не обращала. Пока.

К полудню пришла девочка с коробкой, и клиника привычно потеплела на пару градусов. Вчера мама этой девочки спрашивала разрешение забрать кролика домой. Он у нас оставался прокапываться с наблюдением в прошлый раз. Я разрешил, но с наказом обязательно приходить по записи без опозданий.

Кролик прибыл на очередную капельницу упитанным, блестящим и заметно обнаглевшим, из коробки он выбрался сам, не дожидаясь приглашения, и первым делом проинспектировал смотровой стол на предмет угощения. Хвост-помпон волочился за ним отдельным существом.

— Он дома уже со стола ворует, — гордо доложила девочка. — Мама говорит, поправляется. А ещё он себе место выбрал, за креслом, и хвост туда затаскивает по частям. Сначала сам зайдёт, потом сидит и втягивает. Мы с мамой смотрим как кино.

Смолина в этот час была занята, у неё в смотровой сидел кот с абсцессом уха, и хозяйка кота нервничала за двоих. Поэтому Екатерина Андреевна выглянула на минуту, оценила обстановку и распорядилась через дверь:

— Михаил Алексеевич, поставите капельницу найдёнышу? У меня вскрытие абсцесса, освобожусь минут через тридцать. Схема в карте, венозный доступ у него хороший, правое ухо.

— Поставлю, — согласился я, и внутренне отметил, что случай сам разложил всё удобнейшим образом.

Раствор я готовил лично, отвернувшись к шкафу, с сосредоточенным лицом и даже флаконы переставлял в порядке, наводящем на мысли о строгой последовательности. Пропись и вправду была авторская, физиологический раствор, витаминный комплекс для эфирных линий, глюкоза. Гвардейский коктейль моего изобретения, полезный примерно как компот и такой же безобидный.

Девочка следила за мной с почтением. Кролик, не прячась, дал поставить катетер и разлёгся под тёплой лампой с видом курортника.

«…эти руки можно… капает… тёплая вода внутри…»

Когда Смолина освободилась и вышла к нам, снимая перчатки, я как раз проверял скорость и делал записи в карте. Серьёзнейшим лицом, поскольку зритель у спектакля был взыскательный.

— Динамика фона удовлетворительная, — объявил я, глядя в карту. — Но расслабляться рано. Курс продолжаем по полной программе, все десять процедур, с коррекцией состава со второй половины. Стабилизация должна лечь глубоко, иначе через полгода получим откат.

Девочка закивала со всей ответственностью. Смолина взяла карту, пробежала мои записи, и я увидел, как её бровь пошла вверх.

— Дозировки нестандартные, — сказала она. — И компонентный ряд расширен против классической схемы. По какому протоколу вы работаете, Михаил Алексеевич? Я такой модификации не встречала ни в одном справочнике.

— Много лет практики, коллега, — ответил я, не моргнув глазом.

И формально это была чистейшая правда, до последнего слова.

За приоткрытой дверью подсобки раздался звук, какой издаёт человек, героически задушивший смех подушкой, которой у него нет. Ксюша слышала всё, и я представлял себе её лицо, смех пополам с ужасом, потому что одно дело знать про спектакль в теории и совсем другое, наблюдать, как главврач с честными глазами выдаёт компот за авторский протокол.

Смолина посмотрела на меня ещё раз, кивнула и внесла мою пропись в свой планшет, дословно, со всеми дозировками. Планшет этот пополнялся, я знал, ежедневно, и графа моих аномалий росла в нём быстрее прочих.

Кролик тем временем дотянулся с лотка до её рукава и потянул на себя, он требовал внимания. Смолина, не отрываясь от планшета, свободной рукой, на автомате погладила его по спине, и зверь заурчал бы, умей кролики урчать. В хвост при ней он не прятался ни разу за весь курс.

Звери ей верили безоговорочно. И глядя, как она конспектирует мой компот под видом протокола, я в который раз отметил себе холодную арифметику, врать этой женщине с каждым днём становилось всё дороже. Каждая аномалия ложилась в её планшет. Планшет ничего не забывал.

После обеда движуха напротив вышла на новый уровень.

К зданию бывшего «Здорового Ядра» подъезжали машины. Газели и фургоны без надписей, одна за другой, с интервалом, наводящим на мысли о графике. Грузчики, все в одинаковых серых комбинезонах, таскали внутрь большие деревянные ящики с маркировкой по трафарету, которую с нашей стороны улицы было не прочесть.

Вывеска над входом висела уже без чехла, но легче от этого не стало, её затянули непрозрачной белой плёнкой, вплотную, по контуру каждой буквы, и сквозь плёнку проступало ровно то же, что мы знали: «…РИУМ». Остальное оставалось упражнением для фантазии. Как будто специально!

Фантазия у коллектива работала на полную мощность. В свободное время к окну прилипли все, кто не был занят пациентом.

— Точно филиал «Ядра», — Саня даже ладонь к стеклу приставил. — Отстроились, папаши отстегнули, и понеслась по новой. Вон, гляньте, ящиков сколько. Солярии небось везут свои золочёные.

— Не солярии, — Денисов смотрел поверх очков, прищурившись. — Ящики деревянные, усиленные, с угловым крепежом, маркировка манипуляционная, «верх», «не кантовать». И носят по четверо, с перехватом на пандусе. Это дорогое диагностическое железо. Тяжёлое и хрупкое одновременно, такое возят только так.

— А может, это вообще не клиника, — предположила Ксюша без большой надежды. — Может, аптека сетевая, с кабинетами. Демпинговая. Они сейчас везде лезут.

— Та шо гадать, — подала голос Любовь Степановна, не отрываясь от тетради. — Я завтра у грузчиков спрошу. Грузчики всё знают, сыночек. Грузчику главное вовремя пирожок и спросить по-людски.

Коллектив обернулся к стойке с уважением.

— А шо вы так смотрите? — Любовь Степановна невозмутимо перевернула страницу. — С капустой пойдут, грузчик с капустой разговорчивей, чем с повидлом, это все знают.

Разведсеть, развёрнутая её еще вчера, дотягивалась уже до противоположной стороны улицы. Оперативно она работала конечно. Я поймал себя на том, что всерьёз рассчитываю на завтрашний пирожок. На оба, если честно, рассчитываю, и на разговорчивого грузчика, и на капустный лично для себя.

— Всё, налюбовались, — я свернул собрание. — Работаем. Очередь сама себя не примет.

Народ рассосался по постам с той неохотой, с какой отлипают от сериала на самом интересном месте, и Саня ещё дважды находил себе дела в зоне видимости окна. А я задержался у окна ещё и смотрел в основном на грузчиков.

Ящики они носили бережно, без бросков, с перехватами, такелажные ремни на них были не рыночные, дорогие. Коробки с витринами и кассами носят иначе. Так носят то, за что вычитают из зарплаты до конца жизни.

Аптека отменялась. Напротив нас въезжало серьёзное, тяжёлое оборудование, и въезжало его много.

Пациента дня доставили в клетке под шёлковым платком, и по одному этому платку я заподозрил жанр предстоящего приёма.

Дама вплыла в приёмную на каблуках и на нервах, в соотношении не в пользу каблуков. Клетку она несла перед собой и говорила уже с порога, не тратя времени на такие формальности, как «здравствуйте»:

— У нас катастрофа! Доктор, у нас катастрофа, слышите? Соловушка! Голос! Пропал голос, совсем, вчера ещё пел, а сегодня вот, вот, послушайте!

Платок был сдёрнут. В клетке на жёрдочке сидел эфирный соловей-колоратур, зверь редкий и дорогой, скромное серенькое существо, вокруг которого при пении, если верить справочникам, воздух играл цветными волнами.

Петь существо не стало. Существо открыло клюв, набрало воздуха и выдало сиплый, свистящий звук, какой издаёт старый чайник, а следом коротко закашлялось.

— Слышали⁈ — дама схватилась за сердце. — И так со вчерашнего вечера! А у нас концерт через четыре дня! Гости из Москвы, я всех позвала на его весенний цикл! Доктор, дайте самые сильные препараты, самые лучшие, деньги не вопрос, вопрос голос!

Приём мы вели вдвоём со Смолиной, и первые минуты шли по классике. Осмотр зева, чисто, связочный аппарат без отёка. Аускультация, дыхание жёсткое, учащённое. Смолина просветила Ядро браслетом, ровное, без сбоев ритма. Мы переглянулись поверх клетки, и в её глазах я прочёл тот же рабочий список, что держал в своём, ларингит либо перегрузка связок.

А потом я сделал то, чего нет в списках, положил ладонь на клетку и послушал самого пациента.

«…тяжело-о… душно… а она опять с ложечкой придёт… с паштетом…»

Ах вот оно что.

— Сударыня, — сказал я, выпрямляясь. — Чем вы его кормите?

— Как чем? Всем самым лучшим! — дама гордо вскинула голову. — Специальный паштет для голоса, из Франции возят, печень, сливки, желток! Перед каждой репетицией даю, и после даю, и когда он грустненький, тоже даю. Голос же надо питать!

— Взвесим, — сказал я Смолиной.

Дальше мы работали. Я ещё договаривал, а весы уже стояли на столе, я протягивал руку, и в неё ложилось именно то, что требовалось, соловей, извлечённый из клетки её спокойными пальцами, даже возмутиться не успел. Ни одного лишнего слова за все минуты. В моей прошлой жизни такую ассистентку пришлось бы выслуживать годами.

Соловей на весах показал сто восемнадцать граммов при видовой норме, если память меня не подводила, около семидесяти. Смолина сверилась со справочником в планшете, семьдесят два.

— Диагноз готов, — объявил я. — Голосовой аппарат вашего артиста в полном порядке. Ваш артист объелся. Жировая масса давит на воздушные мешки и диафрагму, отсюда одышка, отсюда сип вместо колоратуры. Он не болен, сударыня. Он толстый.

— Ожирение второй степени, — зафиксировала Смолина в планшет. Формулировка «толстый» ещё оставляла пространство для дискуссии, но против записи в официальном планшете возразить было нечего, бумага в этой стране убеждает лучше весов.

— Но… но паштет же для голоса…

— Паштет для голоса отменяется полностью, — я взял бланк назначений. — Строгая диета, распишем по граммам. Петь запретить на неделю, никаких репетиций, никаких циклов, пусть молчит и худеет. Голос вернётся вместе с талией, даю слово. К концерту, если будете строги, успеете, но паштет в зал не проносить.

Из клетки донеслось возмущённое сипение. Эмпатия перевела его в выражениях, которые я смягчу, потому что солист был оскорблён до глубины души. Диету он расценивал как покушение на статус, а слово «толстый» отказывался применять к себе категорически, предпочитая формулировку «в сценической форме».

«…сама бы посидела на зёрнышках… я артист… у меня объёмное звучание…»

Финальную точку поставила стойка. Любовь Степановна, выслушав всхлипы дамы про то, как же его теперь ограничивать, когда у него такие глазки, отложила ручку и включилась:

— Та не переживайте вы так, доця. Я вам сейчас по-людски распишу, как граммы считать, шоб без слёз. У меня зять точно так же отъелся, ходил сипел, жена его на кашки перевела, так через месяц запел не хуже вашего. Правда, матом, но голос вернулся, а это главное.

Дама, к моему удивлению, засмеялась, вытерла глаза и успокоилась окончательно. Уходила она с бланком диеты, листочком Любиных «граммов по-людски» и с клеткой, из которой на весь зал неслось оскорблённое сипение, и на стойке оставила шесть тысяч.

Когда дверь закрылась, Смолина отпустила ровно одну фразу:

— Красивая работа с анамнезом, Михаил Алексеевич. Я бы искала патологию до вечера.

От неё это была овация. Я принял её со всей скромностью, на какую был способен, то есть с небольшой.

К середине дня клиника напоминала коммунальную кухню в час пик.

В приёмной сидела очередь. В смотровой Смолина вскрывала второй за день абсцесс. В стационаре шли перевязки, у фальшстены штабелями стояли коробки с расходниками, которым не хватило места в подсобке.

Денисов со своими регламентами ютился на табурете в углу стационара, разложив листы на коленях и на подоконнике, потому что все горизонтальные поверхности в заведении были заняты делом.

Поверх этого прибыли монтажники сигнализации, двое деловитых мужчин с лазерной рулеткой, которые ходили по помещениям, ставили карандашные метки под камеры и датчики и задавали вопросы.

Дирижировала табором Любовь Степановна, монтажников она развела с очередью по разным осям, Денисова переместила с табурета на освободившийся стул, а грузчика с водой, явившегося в разгар всего этого, приняла, расписала и выпроводила меньше, чем за минуту, не поднимаясь с места.

На дверце «кладовки» за стеллажом, по моей заявке, монтажники разметили отдельный контур, датчик на открытие, без камеры. «Карантинные препараты, доступ ограничен», как пояснил я, и мужчины покивали с пониманием, которым за отдельный контур платят отдельно.

Я стоял посреди этого работающего, но уже отчётливо тесного хаоса и озвучил наконец то, что напрашивалось давно:

— Так. Нас стало много, а помещений по-прежнему три. Пока крыло не сдано, вводим сменный график. Врачи и ассистенты работают посменно, у каждого полноценные выходные, по-настоящему полноценные, без звонков, без «забегу на минутку». Ксюша, Любовь Степановна, набросаем сетку.

График набрасывали втроём у стойки, и это было познавательно. Ксюша строила таблицу, Любовь Степановна вносила поправки из тех соображений, до которых таблица не додумается, эту пару врачей в одну смену не ставить, «они ж друг друга стесняются, деточка», а вот этих можно, приём пойдёт быстрее.

На третьей строчке сетки до меня дошло обстоятельство, от которого я забыл про тесноту.

При таком штате законный выходной появлялся и у меня. Не украденное воскресенье с телефоном в кармане, а настоящий, вписанный в график выходной. Ресторан на набережной, обещанный Олесе, из категории «когда-нибудь» переезжал в конкретную клеточку таблицы.

— Ксюша, — сказал я. — Вот эту клетку закрась мне. Личное.

Ксюша посмотрела на клетку, на меня, всё поняла и закрасила с таким торжеством, будто ставила печать на указе. Вечером предстоял звонок Олесе, и я заранее знал, что скажу, и заранее слышал, что она ответит, и от обеих реплик в графике теплело.

— А мне выходных середь недели не надо, деточка, — внесла Любовь Степановна последнюю поправку в свою строку. — Я привыкшая. Мне суббота с внуками, и будет с меня.

Монтажники, закончив разметку, отчитались, оборудование привезут и поставят послезавтра, за день управятся, доплата по факту.

Денисов тем временем вёл у сетки свою тихую войну, он уже дважды вписал себя во все смены подряд, и я дважды его вычеркнул.

— Кирилл, слово «посменно» относится и к тебе.

— Но лицензионный пакет… — начал было он.

— Пакет ты и из дома соберёшь, сам говорил, что половина работы, это переписка. Отдых входит в требования охраны труда, ты же не хочешь нарушать регламент?

Удар по регламенту достиг цели, Денисов страдальчески сдался и дал себя вычеркнуть. Ксюша, наблюдавшая эту борьбу, тихо фыркнула в сторону, но с богатой интонацией, я в очередной раз отложил это фырканье в ящик «не сегодня». Ящик тяжелел.

Клинику мы сворачивали на ночь аккуратно, как Люба свою тетрадь.

Сдача смены у стойки шла по этой самой тетради и напоминала передачу агентурной сети, Любовь Степановна вела пальцем по строчкам, а Ксюша слушала и постепенно переставала записывать, потому что записывать было бесполезно, это надо было запоминать.

— Завтра с утра Семёнова с таксой, у таксы швы, а у Семёновой давление, ты ей сразу водички. Потом мальчик с крысами придёт, крыс не бойся, они у него воспитанные, он сам пугливый. Ещё завтра монтажники доедут ставить свою сигнализацию, я им с утра чаю налью и пригляжу, шоб провода не по стенке абы как, а по-людски, в коробах. Ну и эта звонила, с соловьём, спрашивала, можно ли артисту хоть крошечку паштета. Я сказала, доця, нельзя, доктор заругает. Плакала. Ничего, перетерпит. Всё, деточка, я побегла, внуки ждут.

И Любовь Степановна отбыла, оставив стойку в состоянии, которое хотелось сфотографировать.

Следом собралась Смолина. Перед уходом она села в углу приёмной и минут пять, сосредоточенно что-то дописывала в свой планшет, со скоростью человека, конспектирующего по свежей памяти. Я не спрашивал, что именно. Я примерно догадывался, в какой графе прибыло, и графа эта была моя.

— До завтра, Михаил Алексеевич, — кивнула она от двери и вышла.

Караул заступил штатно. Феликс облетел сектора, сел на стойку и доложил в пространство:

— Сектора проверены. Происшествий не предвидится. Но враг не дремлет.

— Враг сегодня разгружал ящики с утра до вечера, — заметил я. — Враг дрыхнет без задних ног.

— Утомлённый враг опаснее отдохнувшего, — не согласился комендант. — Он злее.

Пуховик прошёл в стационар и лёг у фальшстены на своё уже обжитое место, тенью к тени.

«…пост… за спиной тёплый… стерегу обоих…»

Из-под двери «кладовки» тянуло тёплым: тот, кто спал за ней, спал крепко и о карауле не подозревал.

Я гасил свет по помещениям и последним подошёл к окну приёмной.

Напротив было темно. Ни огонька на этажах, ни машин у входа, вывеска в белой плёнке смутно светлела над дверью, и на самой двери, если приглядеться, белел свежий прямоугольник таблички. Утром Саня сбегал и прочитал: «Скоро открытие».

Там было тихо. Слишком тихо для здания, в которое весь день заносили ящики, ни дежурной лампочки, ни сторожа, ни машины у чёрного хода. Здание стояло в полной темноте. Так затихают перед выходом на сцену.

Я уже собирался уходить сам, когда над дверью зазвонил колокольчик.

Я обернулся. На пороге, в проёме, подсвеченном уличным фонарём, стояли двое.

Флаберович и Якубс. Собственными персонами, в трёх шагах, в отличных летних костюмах, отглаженные, посвежевшие, при часах и с дежурными улыбками той выделки, какую ставят дорогие юристы.

Агрессии в них не было, тюремной бледности тоже, от того дня, когда их вели под локти, не осталось и тени. Передо мной стояли два успешных предпринимателя, зашедших по-соседски.

— Добрый вечер, Михаил Алексеевич, — Флаберович чуть наклонил голову. — Не помешали? Мы буквально на минуту. Мы теперь, выходит, снова соседи. Вот, зашли познакомиться заново.

Слово «заново» он положил на стойку аккуратно, как визитку.

— Добрый вечер, — сказал я. — Знакомьтесь.

— А мы, собственно, знакомы, — улыбка Якубса стала на зуб шире. — Просто с тех пор многое изменилось. Мы изменились. Взгляды, подходы… Всё течёт.

Флаберович достал из внутреннего кармана конверт. Плотный, кремовый, с тиснением по клапану, без единой надписи снаружи. Протянул через порог, вежливо, двумя пальцами.

— Торжественное открытие. Через несколько дней. Будем рады видеть вас и весь ваш… — микропауза была отмерена ювелирно, — коллектив. Весь, в полном составе. У нас будет на что посмотреть.

— Весь коллектив, — повторил я. — Щедро. У нас коллектив немаленький.

— Мы в курсе, — мягко сказал Флаберович. — Мы вообще стараемся быть в курсе. Соседи же.

Я взял конверт. Внутри, под папиросной бумагой, лежала карточка, тиснёная рамка, дата, время, адрес дома напротив. Приглашение куда-то.

— Солидно, — сказал я. — А куда именно вы приглашаете, тут не написано. Что открываете, соседи?

— Придёте — увидите, — Флаберович улыбнулся шире. — Сюрпризы, наша новая политика. Мы очень много думали в последнее время, Михаил Алексеевич. О сюрпризах в том числе. Знаете, как это бывает, живёшь, планируешь, а потом жизнь преподносит сюрприз, и всё меняется. Мы решили, что сюрпризы лучше преподносить самим.

О прошлом ни слова. О причине долгого отсутствия ни полслова. Вся беседа шла поверх толстого, гладкого льда, и вежливость этих двоих была хуже любой угрозы, потому что угрозу можно предъявить, а вежливость к делу не подошьёшь.

— Не смеем задерживать, — Якубс глянул на часы. — У вас, вижу, конец рабочего дня. Рады были увидеться. До встречи на открытии, доктор Покровский.

Они кивнули, синхронно, как отрепетированное, развернулись и неторопливо пошли через улицу.

Из темноты стационара на перила стойки бесшумно, одним росчерком, слетел Феликс. Проводил взглядом обе фигуры до противоположного тротуара и доложил вполголоса:

— Товарищ главврач. Разрешите доложить, объекты пересекли улицу и скрылись в логове.

— Вольно, комендант, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив. — Нас позвали в гости.

Колокольчик над дверью ещё дрожал, когда команда стянулась к стойке. Собирать никого не потребовалось, Ксюша возникла из смотровой, Саня из стационара, Денисов, ушедший было домой, вернулся с полдороги, «забыл папку», и папку эту он даже для приличия не искал.

Конверт лежал на стойке, все смотрели на него так, будто он тикал.

— Вскрываем, — сказал я.

Тиснёный клапан поддался с сухим треском дорогой бумаги. Под папиросным листом лежала карточка, плотный картон, золотое тиснение по рамке, шрифт с завитками, стоивший, подозреваю, отдельных денег. Я прочитал вслух:

— «Эволюционариум». Торжественное открытие. Дата, время… послезавтра, к семи вечера. Фуршет, специальная программа, сюрпризы для гостей. Приглашение действительно для предъявителя и всего коллектива.

— Эволюцио… чего? — переспросил Саня.

— Нариум, — сказал я. — Профиль не указан. Ни строчки о том, чем это заведение занимается. Название есть, смысла нет.

Слово было гладкое, обтекаемое, из тех, что дорого выглядят на вывеске и ничего не сообщают, под таким можно открыть что угодно, от косметологии до банка. Санин «…РИУМ» с полурасчехлённой вывески встал на место, легче от этого не стало.

— Да я бы им… — Саня сжал кулаки и не нашёл продолжения, достойного протокола. — Улыбаются ещё! Стоят, улыбаются, приглашеньица раздают! После всего!

— Вы улыбочку Якубса видели? — Ксюша обхватила себя за локти. — У меня аж мороз по коже. Лучше бы орал.

— И формулировочка, — добавила она, ткнув пальцем в карточку. — «Для предъявителя и всего коллектива». Кто так пишет вообще? Так пишут, когда хотят пересчитать коллектив по головам.

Денисов тем временем взял карточку двумя пальцами, изучил с обеих сторон, посмотрел на просвет и вынес заключение своего жанра:

— Юридически безупречный документ. Приглашение частным лицам, никаких обязательств, никаких скрытых формулировок. Даже придраться не к чему. — Он положил карточку на стойку. — Даже противно.

С жёрдочки веско откашлялись. Феликс выдержал паузу, убедился, что внимание аудитории принадлежит ему, и заговорил:

— Прошу занести в протокол, данный визит следует классифицировать строго как рекогносцировку противника. Никакой это был не жест вежливости. Противник провёл разведку, осмотрел объект изнутри, оценил личный состав в лицо, проверил реакцию командования. И прошу отметить особо, о прошлом не было сказано ни слова. Ни о причинах отсутствия, ни о старых счётах. Так молчат те, у кого счёты перенесены на новый баланс.

Комендант, при всей его риторике, был прав по всем пунктам, и от этого риторика звучала только весомее. Я поймал себя на том, что мысленно ставлю галочки на полях его доклада, как когда-то ставил на полях министерских циркуляров, и что галочек выходит подозрительно много.

Они приходили смотреть. Приглашение было поводом, а «весь коллектив», прицелом, и упаковано всё было в такую аккуратную вежливость, что предъявить им нельзя было ровным счётом ничего.

— Так, — я убрал карточку обратно в конверт. — Услышал всех. Идём мы туда или нет, решу утром, на свежую голову, такие решения на ночь не принимают. А сейчас всем спать. Комендант, тебе усиленное наблюдение.

— Есть усиленное! — Феликс развернулся к окну и распушился, увеличив несущую поверхность до предела. — Пост переходит на военное положение!

— На усиленное, — поправил я. — Военное у нас послезавтра.

Утром, до прихода Смолиной и Любови Степановны, я объявил решение:

— Идём по приглашению. Разведкой.

Возражений не последовало, последовали вопросы, и я разложил мотивацию по полочкам, благо ночь на неё ушла не зря.

— Смотрите. Не пойти нельзя, значит показать, что мы боимся или дуемся, а ни того ни другого им видеть не положено. Пойти всем табором тоже нельзя, нечего им разглядывать наш состав вблизи и нечего нашим лицам делать в их камерах, а камер там будет, поверьте, гуще, чем канапе. Поэтому клиника в день их праздника работает штатно, по расписанию, приём как приём. Пусть видят через улицу, их фейерверк нас не колышет, у нас пациенты.

— А если они там что-нибудь… устроят? — спросила Ксюша. — Вам двоим. На своей территории, при своих камерах.

— На собственном открытии, при трёхстах свидетелях и прессе? — я покачал головой. — Это самое безопасное место в городе на ближайшие годы. Там они будут беречь нас лучше собственной охраны.

— А кто идёт? — спросил Саня.

— Я. И Кирилл.

Денисов поперхнулся чаем.

— Я⁈ Михаил Алексеевич, я на таких мероприятиях как слон в посудной лавке. Я фуршет с трёх метров обхожу, вы же видели меня на аукционе, я канапе полчаса держал, не знал, куда деть…

— Слоны наблюдательны, — отрезал я. — Мне не нужен твой светский лоск, Кирилл, мне нужны твои глаза. Там будет оборудование, и по обрывкам, по шильдикам, по компоновке ты один из нас поймёшь, что у них стоит и почём. Смотреть будешь ты, разговаривать буду я. Разделение труда.

Денисов страдальчески повздыхал, но глаза уже загорелись знакомым инвентаризационным огнём, соблазн заглянуть в чужие ящики пересиливал у него страх перед канапе.

Саня долго дулся.

— А я, значит, опять пирожки охранять…

— Ты, значит, остаёшься в клинике, где за фальшстеной спит сам знаешь кто, — сказал я, и Саня дуться перестал. — И это, к слову, единственный пост, который я не доверю больше никому.

Лесть была грубая, зато чистая правда, а правда в качестве лести работает безотказно.

— И ещё, — добавил я, пока команда не разошлась. — Тем, кто остаётся, завтра работаем скучно. Образцово скучно. Никто не смотрит в их окна, не обсуждает их праздник при пациентах, и если кто-то из их гостей по ошибке зайдёт к нам, его принимают вежливо, как любого прохожего. Скука, наша парадная форма на завтра.

Вывеску расчехлили в полдень, при полном стечении нашего коллектива у окон.

Монтажники на подъёмнике сняли белую плёнку и через улицу заблестело золото. Буквы были объёмные, с подсветкой по контуру, высотой в половину этажа. На тротуаре под вывеской немедленно образовался стихийный митинг из прохожих с задранными головами, и даже наша очередь в приёмной сделала попытку сместиться к окнам всем составом, включая переноски.

Любовь Степановна, вышедшая посмотреть вместе со всеми, прищурилась и прочитала по слогам, вслух, с выражением:

— Э-во-лю-ци-о-на-ри-ум… — она помолчала, шевеля губами, и вынесла вердикт: — Та шо это за крематориум такой, прости господи?

Дальнейшая судьба заведения напротив в фольклоре нашей клиники была решена, как его ни называй официально, для внутреннего пользования оно отныне стало «крематориумом».

Денисов уже нырнул в компьютер и вынырнул с добычей:

— Есть сайт. Зарегистрирован месяц назад, сделан дорого. Читаю профиль, «Эволюционариум», центр селекции и развития фамильяров. Услуги… — он прокручивал, и голос его менялся с каждой строкой. — «Авторские линии» молодняка, собственная селекция. Вязки под заказ, подбор пар по эфирной совместимости. Программы стимуляции эволюции Ядра. Эфир-коррекция экстерьера. Подготовка к Сопряжению, сопровождение до результата… Прейскурант по запросу.

Смолина, вышедшая на шум между пациентами, прочитала перечень через плечо Денисова, и лицо её приобрело выражение, которое я уже научился распознавать, профессиональное несогласие, упакованное в нейтралитет.

— «Программы стимуляции эволюции», — процитировала она ровно. — Амбулаторно такие вещи не делаются. Это либо стационар с круглосуточным мониторингом Ядра и реанимацией под боком, либо… — она выдержала паузу и закончила, — либо красивое слово в прейскуранте.

— Фух, — выдохнул Саня. — Так это ж не клиника! Не лечат они, значит, не конкуренты. Пронесло, я уж думал…

Он осёкся, потому что заметил то же, что и остальные, тишину. Ксюша и Денисов смотрели на меня, и я понимал, что лицо у меня сейчас нехорошее, а сделать с этим ничего не мог.

— Это хуже конкурентов, — сказал я, подбирая слова по одному. — Конкурент отбирает клиентов. Эти будут их производить. «Стимуляция эволюции», «коррекция экстерьера», «сопровождение до результата»… Ты понимаешь, что это за услуги, Саня? Это разгон живых Ядер за деньги. Быстро, красиво, под ключ. А я тебе скажу, что бывает после таких услуг, я это видел. Через полгода это будут калеки, а не звери.

Слова «стимуляция эволюции» я произнёс спокойно, но вот внутри у меня было неспокойно.

Про химический разгон я знал не из справочников. Я помнил, как выглядела «стимуляция эволюции» в исполнении этих самых двоих, что вчера стояли на моём пороге с конвертом, порошок в еде, кровавый скачок уровня, замороженный стационар и мой барс, лучший зверь этого города, который бился в чужой химии и не узнавал своих. Шрам на ноге от той стимуляции остался у меня пожизненный, и он был самой малой из цен, Пуховик за то, чего не совершал по своей воле, расплачивался виной до сих пор.

А ещё, глубже, лежало воспоминание из прошлой жизни, которое я не доставал никогда и ни при ком. Лазурный Дракон. Взрослый, прекрасный, разогнанный чужими умельцами за предел.

Он умер у меня на руках, на столе, под всеми аппаратами Госпиталя, потому что разогнанное Ядро не останавливается по приказу, и вся моя хвалёная хирургия сгодилась тогда только на то, чтобы он умирал без боли.

И этим людям город собирался нести молодняк сам, в очередь.

— Так все расходимся, — скомандовал я. — Будем думать, что делать.

Все разошлись, а я дошел до стационара, пребывая в раздумьях.

— Не бывать! — грянуло с жёрдочки, и я вздрогнул: Феликс, оказывается, все слышал. И наблюдал за моим лицом и сделал выводы по-своему. Комендант раздулся до боевого объёма и митинговал уже в полный голос: — Не бывать произволу буржуев на нашей улице! Эксплуатация подрастающего поколения зверей в интересах капитала! Разгон невинных Ядер ради прибыли! Предлагаю резолюцию: всё сломать!

— Поддерживаю! — показался в дверном проеме Саня. Он вскинул руку с азартом, наконец простой и понятной задачи. — А чего у них там ломать, шеф? Я только гляну и вернусь!

— Отставить, — сказал я так, что митинг кончился. — Оба. Слушайте меня внимательно, повторять не буду. Эти двое вышли, зная, что их подставили мы. Доказательств нет, но знание есть, и с этим знанием они поселились напротив. Это значит, что любой кирпич, упавший на их территории, повесят на нас. Сломанная розетка, сбежавший зверь, чужой чих, мы первые в списке подозреваемых, мы под лупой, навсегда. Ломать ничего нельзя. Вообще ничего. Даже думать в эту сторону запрещаю, коменданта касается в первую очередь.

Феликс сдулся с оскорблённым шелестом. Саня почесал в затылке:

— Так, а чего тогда? Терпеть?

Я не ответил сразу. Я стоял и смотрел через улицу на золотые буквы, и злость внутри, медленно перестраивалась в рабочий инструмент. Ломать нельзя. Трогать нельзя. Пальцем касаться нельзя.

А их и не нужно трогать.

— Нет, — сказал я, и по моему голосу все поняли, что терпеть в мои планы не входит. — Мы сделаем иначе. Мы сделаем так, чтобы они сломали себя сами.

— А так бывает? — тихо спросила Ксюша, которая зашла в стационар минутой ранее.

— При правильно подобранных зрителях, — сказал я, — только так и бывает.

Через десять минут в стационаре стояла маркерная доска, извлечённая Саней из закромов, а Ксюша сидела перед ней в режиме протокола. Дверь мы прикрыли, у стойки правила Любовь Степановна, и посвящать её в военное планирование в план не входило, режим тишины распространялся на людей так же, как на сов. Смолина занималась пациентами.

— Диспозиция, — я снял колпачок с маркера. — Разбираем противника по швам. Шов первый.

На доске появилась строка: «разгон».

— Эфирный разгон безопасным не бывает. Никогда, ни при каких деньгах, ни на каком оборудовании, форсированная эволюция это всегда рулетка, спросите любого честного фамтеха. А теперь смотрим на их программу, специальная программа, сюрпризы для гостей. Что показывает такой салон на открытии, чтобы гости ахнули и понесли деньги?

— Демонстрацию, — тихо сказал Денисов. — Живую. Эволюция зверя на глазах у публики.

— Именно. Рулетка на сцене, при свидетелях. Это их шов, и они его выбрали сами. Шов второй.

«Молодняк», написал я.

— «Авторские линии», собственная селекция. Вопрос на миллион, откуда у людей, отсутствовавших в городе, готовые линии молодняка? Селекция это годы. Значит, молодняк покупной, с перекленной родословной. И если он из тех же рук, что топ-сегмент на аукционе, а рынок у нас тесный, то мы с вами знаем, что у этого молодняка под глянцем.

— Микротрещины, — сказал Денисов. — конвейер полировки. Тот самый.

— Проверить мы это не можем и не будем, не наша территория. Но помнить будем. Шов третий, последний.

«Публика».

— На открытие придёт элита. А элита ходит в такие места со своими фамильярами, напоказ, у кого уровень выше, у кого экстерьер дороже. И вот тут арифметика простая, звери чуют гниль и химию лучше любой экспертизы. Втащите в один зал два десятка чужих фамильяров и витрину полированного молодняка, добавьте разгон на сцене, и коктейль соберётся сам.

Я отступил от доски. Три строки смотрели на команду, команда смотрела доску.

— Теперь главное, и это прошу записать дословно. Мы не делаем ни-че-го незаконного. Ни одного действия за пределами закона, ни одного касания их территории. Мы делаем единственную вещь, собираем в их зале правильных зрителей. Всё остальное мажоры сыграют сами, по собственному сценарию, на собственной сцене.

— Правильных зрителей, — повторила Ксюша, занося в протокол. — Кого?

— Ход первый. Ирэна Львовна Штерн, — я написал фамилию на доске. — Питомник «Штерн», элитные линии, знакомство с аукциона. Ей я обязан звонком по совершенно легальному делу, она публично, потребовала независимого переосмотра купленной весной пары, и осмотр этот висит на мне долгом. Звоню, согласовываю дату. А к слову, разговором двух профессионалов, упоминаю, что напротив меня открылся салон с «авторскими линиями» и стимуляцией эволюции. Всё. Дальше ничего делать не нужно, заводчица её уровня на слова «авторские линии» встаёт в стойку. Она придёт на открытие сама, и придёт смотреть зубы каждому зверю.

Все присутствующие закивали.

— Ход второй, — я написал: «Дронов». — Напрямую ему никто не звонит, запрещаю категорически, профессор такого калибра чужие партии чует за ход. Но Штерн с ним в одном кругу, и новость об «авторских линиях» дойдёт до него за сутки без нашего участия. А дальше вспоминаем аукцион, судя по вопросам, которые Всеволод Константинович задавал распорядителю, когда того уводили под локотки, копать эту историю с полированным молодняком он уже начал. Его расследование само приведёт его на это открытие, нам достаточно не мешать.

— А что дальше? — спросил Саня.

— Ход третий. Комарова.

Ксюша поперхнулась протоколом:

— Комарова⁈ Она же… она же с ними!

— Вот именно поэтому. Кирилл, задача тебе, официальный запрос от нашего заведения в районный отдел надзора. Формулировка примерно такая, в связи с открытием по соседству объекта, заявляющего массовое содержание и демонстрацию молодняка, просим подтвердить соответствие условий содержания действующим нормам, поскольку санитарная обстановка на улице касается и нашего учреждения. Вежливо и по регламенту.

— Юридически безупречно, — Денисов уже строчил в блокноте. — Запрос зарегистрируют входящим, ответ обязателен в установленный срок… Михаил Алексеевич, это же рычаг. Если отмахнётся, то у нас на руках появится документ, что надзор бездействует. Отреагирует, ей придётся идти с проверкой к собственным… партнёрам. В день открытия у неё на столе будет лежать бумага, которая жжётся с обеих сторон.

— Пусть полежит, — согласился я. — бумага убеждает лучше весов, мы с тобой это недавно наблюдали.

— А давайте Паскаля зашлём! — Саня, до того слушавший с открытым ртом, дождался паузы. — Ну а чего? Он же невидимый! Прополз, посмотрел, что у них там в витринах, вернулся, доложил!

— Отставить, — сказал я, и во второй раз за день это слово прозвучало в подсобке. — Там камеры на каждом углу и чужая территория, а Паскаль у нас один. Его бережём. И вообще, Саня, вслушайся в план, в нём никто никуда не ползёт. В нём три телефонных звонка и одно заказное письмо. Состав преступления в этой операции отсутствует.

— А если у них всё пройдёт гладко? — Денисов, дописав запрос, поднял голову. — Демонстрация без сбоя, молодняк без нареканий. Что тогда?

— Тогда мы ничего не потеряли, — пожал я плечами. — Штерн посмотрит витрины и сделает выводы на своём уровне, запрос получит скучный ответ, а мы с тобой съедим по канапе и уйдём. План хорош тем, Кирилл, что у него нет проигрышного исхода, мы либо выигрываем, либо остаёмся при своих. Проигрывать в нём может только одна сторона, и это не мы.

— А мне чего? — не выдержал Саня. — Всем ходы, а мне?

— А тебе, Саня, самый важный ход, завтра ты весь день на хозяйстве и при звере за стеной. И чтобы к вечеру расходники в новое крыло были перетасканы, монтажникам утром нужен проход. Тыл, Саня, это не наказание. Тыл, это то, ради чего затевается всё остальное.

Ксюша дописала протокол, перечитала и подняла голову:

— Михаил Алексеевич… А у этого плана название есть?

— Есть, — сказал я, глядя на доску. — «Приём по записи».

Обед в подсобке накрывала Любовь Степановна, и вместе с пирожками на стол легла информация.

— Та я по-людски пообщалась, — говорила она, распределяя пирожки по едокам со справедливостью опытного раздатчика. — С грузчиками ихними, они у ларька курят, я им капустных вынесла. С уборщицей ещё, хорошая женщина, с тридцать восьмого дома, я её по поликлинике помню. Ну и так, по мелочи, с людями.

— И что люди? — осторожно спросил я.

— Та люди говорят, — Любовь Степановна села, разгладила фартук и приступила к докладу. — Народу там внутри тьма. Манагеры ходят в халатиках, красивые все, приглаженные, а руки-то немытые, халатик белый, а под ногтями чернота. Клетки завезли, уборщица говорит, красивые, шо в ювелирном, стекло, золото, подсветочка. Целую стену клеток. И на открытии, грузчики сказали, будут витрины с молодняком, зверят продавать станут, и представление обещают. С призами, говорят. Билетики VIP какие-то.

Над столом установилась тишина, команда переглядывалась. Разведсводка легла на нашу маркерную доску, совпав по всем трём швам, а по третьему даже с довеском, призы.

— А хозяева ихние, — добавила Любовь Степановна, помолчав, — вежливые, говорят. Здороваются со всеми, уборщице руку подал один. Только она мне сказала, глаза у них нехорошие. Здоровается, а глазами считает. Я таких в поликлинике видала, они потом главврачами становились.

Любовь Степановна подлила всем чаю с законной гордостью:

— Та я ж говорила, грузчики всё знают. Вы кушайте, кушайте.

Мы кушали. А я смотрел на неё поверх пирожка и мысленно оформлял приказ по учреждению, считать внештатную разведывательную службу пет-пункта развёрнутой и действующей, руководителем службы утвердить, довольствие пирожковое, эффективность выдающаяся. Люба не знала ни про доску, ни про план, и в этом незнании была её лучшая защита.

Всё, что она делала, она делала по-людски, и придраться к этому не смог бы ни один надзор мира.

День между тем шёл своим чередом, и черёд этот подкинул пациента, которого я потом вспоминал весь вечер.

Дама средних лет внесла переноску, поставила её на смотровой стол и произнесла фразу, с которой в учебниках не начинается ни один анамнез:

— Доктор. Мой кот крякает.

В переноске сидел дымчатый ухоженный кот эфирной линии с медальоном на ошейнике. На своё имя, Барсик, он повернул голову, открыл рот, и из кота отчётливо, с оттяжкой, вышло:

— Кря.

Очередь за дверью смотровой издала сдавленный общий звук. Кот посмотрел на всех с достоинством, умылся и крякнул ещё раз, для закрепления.

— Вторую неделю, — дама была на грани слёз. — Сначала я думала, показалось. Потом соседи начали спрашивать, не завела ли я утку. Он же породистый, у него подражательный контур, он раньше телефон мой передразнивал, дверной звонок… А теперь только это. Мы на даче месяц жили, у пруда…

Картина собралась на слове «пруд». Подражательный контур эфирной линии, гибкая и капризная штука, настраивается на самый частый и громкий сигнал среды. Месяц под окнами крякал утиный митинг, и контур, недолго думая, признал уток эталоном. Эмпатия подтвердила диагноз в лицах:

«…кря… то есть мр-р… нет, кря… я так теперь разговариваю, что не так?..»

Сам пациент проблемы не видел. Проблему видели дама, соседи и, судя по лицу за стеклом двери, вся моя очередь.

— Заболевания здесь нет, — успокоил я. — Есть привычка. Контур переучился, переучим обратно. Рецепт такой: полная изоляция от уток, никакой дачи месяц. Дома с ним разговаривать как можно больше, спокойным голосом. И включайте ему записи: кошачье мурлыканье, час утром, час вечером. Через две-три недели контур перенастроится на законный эталон.

— Записи… мурлыканья? — переспросила дама.

— По рецепту, — подтвердил я и, не дрогнув, вписал в бланк назначений строку, которой в моей практике ещё не было: «Аудиотерапия, кошачий профиль, 2 ₽/д».

Дама ушла утешенная, с бланком и с котом, который на прощание крякнул очереди «до свидания». Тысяча сто за приём легли в кассу, и Ксюша, пробивая чек, держалась героически, до самого щелчка ящика. Только потом, когда дама ушла, она рассмеялась.

Следом сдавали объект монтажники. Камеры смотрели на оба входа и в новое крыло, датчики стояли по периметру, отдельный контур охватывал дверцу за стеллажом, тревога выводилась на пульт и на три телефона. Я подписал акт и доплатил остаток, монтажники уехали, оставив на стойке планшетку с мониторами.

Возле мониторов немедленно объявился Феликс. Он обошёл планшетку по периметру, изучил картинки со всех камер, потребовал объяснить, «какой сектор какая позиция кроет», и, получив объяснения, распушился до состояния глубокого служебного удовлетворения.

— Теперь пусть сунутся, — произнёс он с интонацией начальника противовоздушной обороны, принявшего новый локатор. — Наблюдение сплошное, мёртвых зон нет. Оборона встала, товарищ главврач.

Оборона встала за сутки до чужого наступления, и символичность этой хронологии я оценил.

Вечером, по закрытии, я сделал звонок. Рабочий, давно висевший на мне долгом.

— Ирэна Львовна? Покровский. Звоню по вашему переосмотру, готов принять пару на независимый осмотр, давайте согласуем дату… Да, полный протокол, с заключением… Нет, аукционная гильдия здесь ни при чём, вы просили независимого, вы его получите.

Дату согласовали сразу, Штерн вела дела с той же скоростью, с какой оценивала экстерьеры. А потом, уже прощаясь, я добавил, тоном человека, делящегося соседской новостью:

— К слову, Ирэна Львовна, у нас тут напротив открывается любопытное заведение. «Эволюционариум», центр селекции. Заявляют собственные авторские линии молодняка и стимуляцию эволюции под ключ… Да, именно так и написано, авторские линии. Открытие завтра вечером, город гудит.

Пауза на том конце провода была короткая, но я ее слышал. Такая пауза бывает у зверя, когда он встаёт в стойку, тело уже замерло, а решение уже принято.

— Авторские линии, — повторила Штерн голосом, от которого у меня по проводу пошёл холодок. — Из ниоткуда. Как интересно живёт наш рынок, Михаил Алексеевич. Благодарю за новость. Возможно, увидимся раньше согласованной даты.

Последовали гудки. Я убрал телефон и постоял, прислушиваясь к собственной совести. Совесть молчала, всё сказанное было правдой, звонок был долгом, а свои выводы Ирэна Львовна делала бы с любым источником. Первая фигура пошла на доску сама.

Запрос Денисова ушёл в надзор ещё днём, заказным, с описью вложения, и уведомление о вручении уже висело в отслеживании. Диспозицию на завтра я объявил перед закрытием, при всех:

— Мы с Кириллом завтра вечером отбываем на два часа по соседскому приглашению. Клиника работает штатно. По медицинской части за старшего остаётся Екатерина Андреевна, по всему остальному, как всегда, Ксения и Любовь Степановна.

Запись на завтра, по докладу Любови Степановны, стояла плотная, «людей полно, деточка, шестнадцать душ, и все со зверятами, я уж утрамбовала по-людски». Приём предстоял боевой, и это тоже было к лучшему, занятая клиника выглядит убедительнее любой демонстративной скуки.

Смолина, услышав про «за старшего», прищурилась, привыкшая, что самого нового сотрудника не оставляют за старшего на второй неделе. Открыла планшет, сделала пометку, закрыла. Вопросов не задала, и от этого её «есть, Михаил Алексеевич» прозвучало содержательнее любого допроса.

А я, глядя, как она собирается домой, докручивал последнюю мысль плана, ту, которую не выносил на доску. Если завтра на их сцене случится сбой, то в их зале, среди фуршета и золочёных клеток, совершенно случайно окажется врач. Один-единственный на всё заведение.

И это будет самый полезный гость их праздника.

Вечерний обход я делал в тишине, которую не хотелось нарушать.

Стационар дышал покоем. Пуховик лежал у фальшстены, на посту, и приоткрыл один глаз ровно настолько, чтобы отметить моё прохождение и закрыть обратно.

Кролик, оставленный на ночь после капельницы, спал в лотке, нырнув в собственный хвост, снаружи торчал нос, и помпон мерно вздымался в такт дыханию.

Из-за фальшстены шло тепло, сильное, спокойное, и ладонь, приложенная к стене, чувствовала его через гипсокартон. Пуховик уже вырос, и это не причиняло ему неудобств.

Паскаль в клетке досматривал, судя по подёргиванию лап, охотничий сон, и цвет его во сне гулял по мирным травяным оттенкам. Шипучка в своём боксе завернулась клубком поверх обогревательного камня.

Все мои спали. Всем моим ничего не грозило, сегодня.

Я погасил стационар, прошёл в тёмную приёмную и встал у окна.

Через улицу горело золото. «Эволюционариум» сиял всеми буквами, подсветка обводила каждый завиток, и за витринами двигались фигуры, там домывали полы, раскатывали по ступеням ковровую дорожку, заносили последние коробки. У врагов всё было готово, готовность светилась на всю улицу.

Я стоял в темноте и перебирал фигуры. Штерн придёт, стойка сделана, зубы она смотреть умеет. Запрос вручён, бумага лежит и жжётся. Витрины будут, демонстрация будет, публика с фамильярами будет.

Мы не сделали ничего, кроме трёх звонков и одного письма, и завтра нам останется самое трудное, прийти, улыбаться и не делать ровным счётом ничего. Мы будем безупречны.

— Товарищ главврач, — раздалось вполголоса с жёрдочки. — Разрешите доложить, к бою готовы.

— Вольно, комендант, — я в последний раз посмотрел на золотые буквы и пошёл к двери. — Завтра приём.

Свет я погасил уже от порога, и в наступившей темноте так и осталось непонятным, о каком приёме шла речь, о рабочем дне по расписанию или о том, тёплом, радушном, который мы всем коллективом готовили соседям.

Костюм сидел на мне без восторга, но по фигуре. Броня эксперта, окрещённая так ещё Олесей при покупке, выходила на второе дежурство, и я, застёгиваясь перед зеркалом в подсобке, отметил, что к дежурствам она, в отличие от владельца, относится спокойно.

Аукционный, тёмно-серый, купленный под дресс-код Гольдмана, он с тех пор висел в шкафу с чувством выполненного долга. Я поправил ворот и посмотрел на Денисова.

Кирилл извлёк из глубин гардероба тот же костюм диссертационных времён, синий, со следами утюга, что и был тогда на аукционе. В костюме он стоял посреди приёмной так, как стоят перед комиссией. В руках он сжимал блокнот — рабочий, с ручкой, и расставаться с ним Кирилл отказался наотрез.

— С блокнотом на фуршет не ходят, — заметил я.

— А я не на фуршет, — с достоинством ответил Денисов. — Я на осмотр. Это разные мероприятия, просто в одном помещении.

Крыть было нечем.

— Так, замрите оба! — Ксюша навела на нас планшет и щёлкнула. Потом ещё раз, с другого угла, как снимают технику перед отправкой в рейс. — Это для отчёта Олесе Дмитриевне. Она просила убедиться, что вы не помялись и что галстук вы не забыли. Галстук вы забыли поправить, но этот кадр я отправлять не буду.

С жёрдочки Феликс, вытянувшись, отдал честь крылом, торжественно и строго по уставу, который он сам же и написал. Саня стоял у стойки с лицом, провожающего разведгруппу за линию фронта.

— Тыл на тебе, — сказал я ему, и Саня кивнул так, что стало ясно, тыл в надёжных руках и в случае чего ляжет костьми.

Мы вышли.

— Михаил Алексеевич, — сказал Денисов на середине проезжей части, — а если меня спросят, что я записываю в блокнот?

— Скажешь, впечатления. Ты гость, гостям положено впечатляться.

— Я так и знал, что легенда будет унизительной.

Через улицу я ходил тысячу раз, к кафе «У Марины», поесть или просто размять спину между приёмами. Сегодня я это ощущал совершенно иначе.

Мы шли через нейтральную полосу, и с каждым шагом чужой берег приближался, дорожка, стекающая по ступеням, и швейцар в ливрее под золотом вывески.

У тротуара плотно стояли машины, по самой скромной прикидке, любые три из них покрывали стоимость моей клиники вместе с ремонтом и кредитом.

По дорожке поднимались гости, и у самых дверей случилась заминка, чей-то белоснежный фамильяр, зверёк соболиной линии в ошейнике с камнями, сел посреди ковра и широко, со вкусом зевнул на всё это великолепие.

Хозяйка дёргала поводок и извинялась перед очередью, зверёк зевал. Единственное честное существо на этой дорожке высказалось за всех, кто промолчит.

По дорожке поднимались гости. Дамы в вечернем несли фамильяров, кто на руках, кто на поводке с камнями, и звери были подобраны в тон нарядам.

Я привычно, на автомате, посчитал камеры по фасаду, четыре снаружи, купольная над входом, и это только то, что видно с дорожки. Гуще, чем канапе, как я и предсказывал.

На пороге нас встречали лично.

— Доктор Покровский! — Флаберович раскинул руки так, что швейцар на всякий случай посторонился. Голос был поставлен на весь квартал. — Наш сосед! Наш дорогой сосед! Какая честь, что вы почтили нас в такой день!

— Мы так рады, — Якубс сиял рядом вторым прожектором. — Соседи должны дружить, мы всегда это говорили. Рили, Алекс?

— О май гаш, Ник! Конечно, это тру!

Играли они, разумеется, не для нас. Спектакль шёл для дорожки, для дам с фамильярами и для камер, пусть весь город видит, как главный зверский доктор этой улицы пришёл к ним на открытие. Картинка писалась с четырёх ракурсов, и где она потом всплывёт, я предпочитал не гадать.

За их спинами, в холле, мелькнуло знакомое лицо, Виталий Андреевич Мордвинов, «Алмазный Клык», в смокинге, с бокалом, беседовал с кем-то из гостей и, поймав мой взгляд, отсалютовал бокалом издали, с точно отмеренной иронией.

Крупнейшая клиника города пришла посмотреть на новых игроков лично, и по лицу Мордвинова я прочитал, что выводы он делает с порога и выводы его развлекают.

— Соседи, — согласился я и пожал протянутую руку. — Поздравляю с открытием.

— Проходите, проходите! Всё лучшее сегодня для гостей!

Мы прошли.

Внутри было много золота, в товарных количествах.

Не в переносном смысле, золочёные багеты, латунные стойки, тёплая подсветка, отражённая в глянце пола до полного головокружения. Играла живая музыка, струнный квартет в углу зала работал что-то нейтрально-праздничное.

Между гостями скользил персонал, молодые люди и девушки в белоснежных приталенных халатиках, красивые, как с рекламного стенда, с одинаковыми улыбками и подносами.

Один из халатиков поднёс нам шампанское, и, принимая бокал, я машинально отметил руки, ухоженные, с маникюром, а под ногтем большого пальца, тёмная кайма, въевшаяся, рабочая, которую маникюр не берёт.

Любовь Степановна со своей уборщицей были правы дословно, халатик белый, руки немытые. Мелочь, но из тех, по которым опытная регистратура читает заведение насквозь.

А потом я увидел стену, и мелочи кончились.

Вдоль дальней стены, во всю её длину, тянулись витрины. Клетки, как выразились Любины грузчики, «шо в ювелирном», стекло без единого блика, латунный переплёт, тёплая, выставочная индивидуальная подсветка в каждой ячейке, ставящая товар в самый выгодный свет.

А товаром был молодняк. Щенки и котята линий, которые я опознавал через одну, один к одному, выставочные, каждый в своей золотой ячейке с табличкой «Авторская линия „Эволюционариума“».

У витрин я впервые увидел и её, немолодую даму в жемчуге, в парадном платье, с крупным рыжим котом на руках. Кот висел на её плече спокойной меховой волной, оглядывал золотой зал без энтузиазма, и дама что-то гордо шептала ему в ухо.

Пара зацепила мой взгляд, хороший зверь, ухоженный, в возрасте, при любящей хозяйке. Я пожелал им мысленно спокойного вечера и забыл. В тот час я ещё мог про них забыть.

У ближней ячейки шла торговля. Щенок серебристой линии, ушастый ком с глазами-вишнями, сидел под персональной подсветкой, а халатик рядом вёл презентацию паре средних лет, авторская линия, эксклюзивное поголовье, потенциал до третьего уровня подтверждён тестами. Ценник в латунной рамке сообщал, триста восемьдесят тысяч. Пара переглядывалась, и по этим переглядкам было ясно, что щенок поедет сегодня домой.

— А тесты чьи? — спросил я между делом, тоном праздного гостя.

— Собственная лаборатория центра! — просиял тот. — Полный цикл, все документы!

Собственная лаборатория, тесты самим себе, документы от самих себя. Замкнутый цикл, идеально глухой снаружи.

Публика у витрин ахала. Я подошёл ближе, встал в общий ряд и сделал то, ради чего пришёл, приоткрыл эмпатический канал. На щёлочку, на самый минимум, как приоткрывают дверь в палату.

«…где мама… где мама, тут стекло…»

«…больно было… укол, потом не больно, только спать…»

«…купи меня… кто-нибудь… купи меня, тут стекло со всех сторон…»

Я стоял с бокалом в руке, смотрел на золотую витрину и слушал. Звук шёл, и он был плохой, но хуже содержания было качество, голоса доносились глухо, смазано, будто между мной и зверятами лежал толстый слой ваты. На аукционе Гольдмана, в его демонстрационном зале, молодняк звучал в канале звонко, до боли ясно. Здесь звук вяз.

Седация, спокойный товар лучше продаётся? Возможно. Или то, о чём думать не хотелось, полировка каналов, та самая алхимия, которой на аукционе глушили микротрещины. Через стекло, с трёх метров, не разбирал даже я.

Канал я закрывал с усилием, детские голоса из-за стекла имеют свойство цепляться за края. Плечи пришлось расправлять отдельной командой, лицо, отдельной.

Дальше я стал работать глазами. Глаза нашли своё быстро, блеск. Шерсть у зверят в витринах лоснилась ровно, сплошным зеркалом, от носа до хвоста, и от холки этот блеск не ложился волной, как ложится у здорового зверя при движении.

Он стоял на шерсти плёнкой. Аукционный маркер полировки, первый пункт из учебника, который я сам же и написал в прошлой жизни.

Сказать об этом вслух я не мог никому. Ни гостям, ни халатикам, ни даже даме рядом, восторженно выбиравшей ячейку взглядом. Любое моё слово здесь весило ровно одно, конкурент через дорогу поливает чужой товар. Чёрный пиар от заинтересованного лица, и никакая экспертиза задним числом этого клейма бы не отмыла.

Я отошёл от витрины с самым светским лицом, на какое был способен. Бокал в моей руке остался полным.

Денисова я нашёл там, где и рассчитывал, у стендов с оборудованием.

Процедурные модули стояли на подиуме в центре зала, капсула под прозрачным куполом и мониторные стойки при ней, всё в золотых шильдиках и мягкой подсветке. Кирилл ходил вокруг с бокалом, который забыл держать ровно вертикально, и взгляд его работал в режиме описи.

Я встал рядом. Денисов, не поворачивая головы, заговорил тихо, на самом выдохе:

— Михаил Алексеевич, смотрите, капсула, стенд стимуляции, полный контур, узнаю компоновку, это дорого и это всерьёз. Мониторинг, три стойки, каналы Ядра, телеметрия, всё честно, всё пишется. А теперь найдите мне на этом подиуме реанимационный контур.

Я посмотрел. Подиум сиял. Капсула, мониторы, шильдики.

— И взгляните на шильдик, — он повёл бокалом в сторону капсулы. — «Изготовлено по индивидуальному заказу». Ни производителя, ни серии, ни сертификационного номера. У серийной техники такого класса паспорт толще Библии, а тут табличка как на сувенире.

Он сделал небольшую паузу, чтобы я тоже внимательно посмотрел на случай, если что-то ещё замечу.

— Его нет, — сказал Денисов. — Совсем. Ни дефибриллятора Ядра, ни аварийного гасителя, ни даже штатного места под них, сплошная компоновка, туда ничего не воткнёшь. Понимаете, что это? Это операционная без кислорода. Они собираются разгонять живые Ядра на публике и физически не предусмотрели, что что-то может пойти не так. Не сэкономили, Михаил Алексеевич. Не предусмотрели. В проекте.

Это шокировало даже меня. А я видел всякое.

У меня в голове от его слов начали крутиться тревожные мысли, а я молчал, пытаясь осознать, что приём только начался и впереди ещё ждёт презентация.

— И вот ещё, — Денисов открыл на заложенной странице каталог, взятый со столика. — Прейскурант программ. «Стимуляция эволюции, базовый курс» от девятисот тысяч. «Индивидуальная программа с гарантией результата», цена по запросу. Михаил Алексеевич, «гарантия результата» в применении к живому Ядру. Это же… это как гарантировать погоду.

Он наконец повернулся ко мне, и лицо у него было как на защите чужой, очень плохой диссертации.

Ответить я не успел, через зал, над головами, мелькнула серебряная стрижка.

Ирэна Львовна Штерн шла вдоль витрин, как таможня вдоль подозрительного груза, не торопясь, по одной ячейке. И перед каждой ячейкой её сопровождающий халатик усыхал на глазах.

Вопросы долетали до нас обрывками, и обрывки были прекрасны: «Линия? Полное название линии, молодой человек, авторская, это прилагательное. Производитель? Родословная до третьего колена, будьте любезны, я подожду».

Халатик потел и бегал за старшим халатиком, старший потел и бегал за администратором. Штерн ждала у витрины. Её выдержке можно было позавидовать.

Поверх зала она поймала мой взгляд, немного подержала его и опустила веки, коротко, на четверть кивка. И вернулась к допросу.

Фигура стояла на доске и играла сама, в полную силу.

Вторую фигуру я нашёл у дальней колонны.

Антонина Викторовна Комарова стояла с бокалом шампанского, по-хозяйски, так обычно стоят на мероприятии, куда приглашены не в первый раз, и смотрела на зал поверх бокала.

Наши взгляды встретились через головы гостей и разошлись, не задержавшись, но за это мгновенье между колонной и мной прошёл весь непроизнесённый разговор целиком.

К Комаровой подошёл администратор из старших халатиков, наклонился, сказал что-то на ухо, она выслушала, не меняя лица, и кивнула ему по-свойски. Администратор отбыл. Бокал в её руке был полон, на этом празднике не пили мы двое, и эта симметрия мне сильно не понравилась.

Ни слова не было сказано вслух. Всё, что нам было друг другу сообщить, уже сказало заказное письмо и лежало теперь у неё в отделе под входящим номером.'

Ксюша в двадцатый раз за вечер сказала себе, что всё идёт хорошо, и в двадцатый раз не поверила.

Работы было по горло, и хорошо. Шестнадцать записей отстрелялись почти без сдвигов, Екатерина Андреевна вела приём с размеренностью метронома. Не ускоряясь, не запаздывая, и от этой размеренности успокаивались даже самые дёрганые владельцы.

Любовь Степановна цементировала очередь одним присутствием, очередь сидела при ней, пила водичку и не смела шуметь. Саня носился между стационаром и смотровой, успевая везде на полшага вперёд.

Всё шло штатно. Штатнее некуда.

И всё-таки каждый раз, пробегая через приёмную, Ксюша спотыкалась взглядом об окно. За окном, через улицу, горело всё! Золотая вывеска, залитые светом витрины, машины, дорожка, чужой праздник светился на всю улицу, и где-то там, внутри этого света, ходил сейчас шеф. За вражескими витринами, среди людей, которые улыбаются так, что мороз по коже.

— Деточка, ты водички попей, — сказала Любовь Степановна, не поднимая головы от тетради, когда Ксюша в очередной раз прошла мимо стойки. — Ходишь, как маятник. Мужики твои взрослые, при костюмах, шо им сделается.

— Я не хожу, — сказала Ксюша и попила водички.

Екатерина Андреевна, выглянувшая из смотровой за следующей картой, задержала взгляд на светящемся здании напротив, ничего не сказала и увела в кабинет женщину с шипящим котом. Ксюше отчего-то стало спокойнее, с такой невозмутимостью за стеной любая тревога чувствовала себя глупо.

На шестнадцатом пациенте Ксюша поймала себя на том, что грызёт ноготь. Большой палец, левый угол, точно так же, как в шестом классе перед контрольными, привычка, которую она изводила долго и извела, как ей казалось, навсегда.

Она спрятала руку в карман халата и тихо сказала себе под нос:

— Всё хорошо.

В стационаре кто-то из пациентов коротко, тревожно свистнул во сне. Ксюша сходила проверить, все спали, поилки журчали.

С жёрдочки, из полутьмы, не открывая глаз, отозвался Феликс:

— Угу.

И совершенно непонятно было, что это, подтверждение или сомнение.

Фуршет тем временем набирал обороты, и в зале, поверх музыки и звона бокалов, начало сгущаться ожидание.

Гости кучковались ближе к подиуму. Халатики ускорились с подносами. В буклетах, разложенных по столикам, специальная программа значилась туманной строкой «сюрпризы для гостей», и публика, разогретая шампанским, гадала вслух, розыгрыш молодняка или, бери выше, фейерверк.

Якубс поднялся на подиум, постучал по микрофону и выдал разогревающий анонс, через четверть часа, дамы и господа, начнётся то, ради чего все здесь. Он лично гарантирует, что такого этот город ещё не видел. Зал загудел предвкушением. У капсулы началась суета халатиков, протирали купол, подключали шлейфы, выставляли свет.

Я стоял у колонны, наблюдал и ждал вместе со всеми, когда рядом образовался Флаберович. С бокалом, с улыбкой, отрегулированной точно под доверительность.

— Михаил Алексеевич. На два слова, если позволите. Хочу показать вам кое-что. Эксклюзивно-бомбезное, не для общего зала, только для вип-соседей. До начала программы как раз успеем.

Отказаться означало показать, что я осторожничаю на их территории, а осторожничают, как известно, те, кому есть чего бояться. Согласиться означало пойти за хозяином вглубь чужого дома, одному.

Я взвесил. Посмотреть их изнанку и было моей главной целью на этот вечер, изнанку сюда пришли смотреть мы оба, просто Денисову досталась официальная, а мне, выходит, предлагали персональную.

— Ведите, — сказал я.

— Кирилл, я сейчас вернусь, — бросил я Денисову.

— Угу, — тот кивнул, не отрываясь от стендов. — Я тут. Я это ещё не дочитал.

Уходя за Флаберовичем к служебной двери, я оглянулся. Якубс оставался в зале, у подиума, с микрофоном в руке. А к Денисову, едва я отошёл на пять шагов, вежливо причалил менеджер, старший из халатиков, с толстым, роскошно изданным каталогом наперевес, и раскрыл его перед Кириллом с настойчивостью.

Мелочь. Я отметил её краем глаза, оценил как назойливый сервис и забыл.

Кабинет Флаберовича располагался на втором этаже и был обставлен стандартно. Так обычно обставляют представления о кабинетах, кожа, тёмное дерево, книги, подобранные по цвету корешков, глобус-бар.

Даже скучно для такого пи… пижона.

Окно, большое, во всю стену, выходило на улицу. Прямо на мой пет-пункт. С этой высоты моё заведение лежало как на ладони, крыльцо и тёплые окна приёмной, за которыми двигались силуэты.

— Любуемся вашими окнами каждое утро, доктор, — Флаберович проследил мой взгляд и улыбнулся. — Уютно живёте. По-домашнему. Вон, смотрите, ваша администратор пробежала со стопкой карточек. Трудолюбивая девочка, всегда допоздна… Мы тут, знаете, изучили ваш распорядок лучше собственного. Соседство обязывает.

Произнесено это было тоном светской шутки. Он пытался навести ужаса, но выходило у него из рук вон плохо. На меня такое не действовало.

Я смотрел на свои окна с чужого, со второго этажа, и мысль приходила простая: отсюда моё заведение просматривалось, как мишень с бруствера. Кто входит, кто выходит, во сколько гаснет свет. Они собирались смотреть на нас из этого окна каждый день. Зачем? Непонятно.

— Вы хотели что-то показать, — напомнил я.

— Уже показываю.

Он отставил бокал на стол, и вместе с бокалом с него сошла вся фуршетная позолота. Передо мной стоял другой человек, спокойный, собранный, с ровным голосом, и говорил этот человек почти доверительно, как говорят о давно решённом.

— Мы ведь знаем, что это были вы, Михаил Алексеевич. Всё целиком, всю партию. Плесень в помещении, эта чудесная эфирная дрянь, обнаружившаяся в одно прекрасное утро. Тем же утром, час в час, внеплановая проверка, спущенная с такого верха, куда нас не пускали даже с деньгами, в обход всех, кто обязан был предупредить заранее. И пакет. Пакет в моём личном сейфе, доктор. Я свой сейф знал до молекулы: накануне вечером пакета там не было, ключ был у меня в кармане, кабинет стоял на сигнализации. Утром пакет там был. Мы просидели, разбирая эту партию по ходам, и знаете, что выходит по всем раскладам? Три удара в одно утро, каждый сам по себе невозможный, все три идеально слаженные. Таких совпадений не бывает. Так играют. А из всех, кому наша партия была нужна, остаётся ровно один подозреваемый, и мы видим его в свои окна. Красиво сделано, мы оценили честно. Доказать, разумеется, нельзя ничего, ни одного хода. Но знать можно. И мы знаем.

Я слушал и молчал. Внутри у меня было ровно, этот разговор я ждал с того вечера, когда они помахали нам через улицу, и всё сказанное совпадало с ожиданием слово в слово, вплоть до интонаций.

— Знаете, что нам дало это время? — он неторопливо прошёл к окну и встал рядом, глядя на мои тёплые окна через улицу. — Подумать. Раньше мы работали грубо, признаю, давление, скупка, вся эта возня с вашим помещением. Грязно и, главное, неэффективно. Теперь мы понимаем, ломать чужое, это расход. Строить своё, большое, блестящее, через дорогу от чужого, вот это доход. Мы больше не будем вас трогать, Михаил Алексеевич, в том смысле, в каком вы привыкли. Зачем? Мы просто будем рядом. Каждый день. Со всеми вытекающими.

Я все еще смотрел на него не говоря ни слова. Пускай выговорится, раз так разболтался. Иногда враг сам все выбалтывает о своих планах. Это был как раз тот случай.

— Мы вернём вам всё, — сказал он спокойно. — Не сразу. Торопиться нам теперь некуда, мы научились не торопиться, это было познавательно. По частям. И с процентами, за время набежали проценты, Михаил Алексеевич.

— Красивая теория, — сказал я. — Про сейфы и звонки. А у теории есть хоть один факт?

— В том и прелесть, — Флаберович развёл руками, почти весело. — Ни одного. Мы проверяли с лучшими людьми, чисто. Настолько чисто, что чище не бывает, а так, Михаил Алексеевич, не бывает. Стерильность, это тоже почерк. Ваш, врачебный.

Юридически во всей его речи не за что было зацепиться даже прокурору с лупой, ни угрозы, ни признания, ни единого наказуемого слова. Мастерская работа, время у хороших адвокатов не прошло даром. А в прошлой жизни я немало с ними консультировался.

— Богатая фантазия — спутник успешного бизнеса, — сказал я.

Флаберович улыбнулся и открыл рот для следующей реплики.

И тут из-за двери, из глубины здания, пришёл звук.

Музыка в зале смолкла. Стояла тишина, а потом ударил усиленный микрофоном голос Якубса, слов было не разобрать, только торжественную, нарастающую интонацию и на её пике зал взорвался овацией. Под дверью кабинета, в щели, замелькали отсветы, в зале работали вспышки.

Я посмотрел на Флаберовича, который осёкся на полуслове.

Флаберович смотрел на меня. И медленно, со вкусом, никуда не торопясь, расплывался в улыбке, которой не было на фуршете, в улыбке человека, у которого всё, до последнего, идёт строго по расписанию.

— Кажется, начинается наша специальная программа, — сказал он. — Не смею вас больше задерживать, Михаил Алексеевич… Хотя, боюсь, вы уже опоздали.

Всё сложилось.

Кабинет. Эксклюзив для соседей. Разговор, который можно было провести когда угодно и который провели именно сейчас. Менеджер с каталогом, причаливший к Денисову в ту же минуту.

Меня не пугали и не прощупывали. Меня уводили. Из зала, на время, точно рассчитанное время, чтобы в зале без меня произошло то, ради чего я сюда пришёл.

Я ничего не сказал Флаберовичу. На слова не было времени.

Я выскочил из кабинета в служебный коридор, ковролин глушил шаги. За поворотом навстречу от лестницы шагнул широкий человек в костюме, с гарнитурой в ухе:

— Господин, сюда нельзя, служебная…

Я прошёл мимо него так, как много лет проходил мимо всех, кто стоял между мной и операционной, не замедляясь и не касаясь. Догонять меня в присутствии трёхсот гостей он не рискнул.

Лестница, ещё коридор, двустворчатая дверь в зал с полосой света под ней. Я толкнул створки.

Зал стоял. Весь, в полный рост, лицом к подиуму, и зал рукоплескал. Стульев здесь не было, программу давали стоя, по-концертному, и три сотни человек с бокалами образовали вокруг подиума плотное сияющее кольцо.

На подиуме, в мягком золотом свете, сияла капсула. Под прозрачным куполом, на ложементе, лежал рыжий кот, крупный, и по его шерсти ходили волны света, эфирные сполохи, переливы всех оттенков, красивые до дрожи, и публика ахала на каждый перелив, как на залп салюта. Мониторные стойки вокруг капсулы рисовали графики, которые рвались вверх, все разом, крутыми праздничными горками.

— Наша авторская программа! Запатентованный протокол! Полная безопасность, полный контроль! — гремел Якубс, и голос его звенел отрепетированным восторгом. — И вы видите это собственными глазами! Второй уровень позади! Эволюция на третий уровень, прямо здесь, прямо сейчас, на ваших глазах! Впервые в этом городе! Аплодисменты!

Зал рукоплескал, я пошёл сквозь звук аплодисментов напрямик, как много лет ходил через любые приёмные покои на срочный вызов, не разбирая чинов и не извиняясь. Смокинги и вечерние платья подавались в стороны сами, эту походку публика чует спиной, в какие бы ткани она ни была одета.

— … эволюция на третий уровень, прямо здесь, на ваших глазах! — гремел с подиума Якубс,а зал отвечал ему восторженным гулом.

Капсула сияла мягким золотом. Рыжий кот под прозрачным куполом лежал в эфирных сполохах, волны света ходили по его шерсти от загривка к хвосту, и на каждую волну публика ахала, как на залп над Невой.

Гости стояли плотно, плечом к плечу, дамы поднимали своих фамильяров повыше, чтобы и тем было видно. Зверям, замечу, видеть не хотелось.

Белый зверёк соболиной линии, тот самый, что зевал на ковровой дорожке, теперь жался к хозяйскому плечу, прижимал уши на каждый перелив, и хозяйка гладила его машинально, не отрывая глаз от капсулы.

Таких зверей по залу набиралось десятка два, вечерний выход при полном параде, их общий вердикт о происходящем совпадал. Публика ахала, звери прижимали уши. Своя экспертиза шла в зале параллельно программе, и на неё никто не смотрел.

А я шёл и готовился услышать то, что уже слышал однажды.

Много лет тому вперёд, на столе, под всеми аппаратами Госпиталя, разогнанное Ядро выло предсмертной паникой, и этот вой я помнил до сих пор. К нему я и готовился, проталкиваясь к подиуму.

Старик внутри уже раскладывал по полкам экстренный протокол, прикидывал доступ к капсуле и дозировки, а молодое тело несло меня через толпу с резвостью, которой прежний я не имел.

Кто-то охнул, кому-то я отдавил лакированный носок, чей-то бокал спасся в последний момент. Извинения я отложил на потом, вместе с остальными светскими манерами.

В трёх шагах от зрительского кольца я распахнул эмпатический канал настежь, на всю ширину.

«…тепло-о… как хорошо… ещё…»

Я споткнулся на ровном полу.

Голос в канале был тягучий, сытый. Крика там не было и в помине. Кот мурлыкал изнутри, всем нутром.

Коту было хорошо.

Спокойно, Покровский. Рука уже поднимала браслет поверх их праздничных мониторов, со старым недоверием ко всякому чужому железу. Голограмма развернулась над запястьем.

[Вид: кот, эфирная линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2 — Состояние: фазовый резонанс, управляемый]

Ритм ровный. Оболочка целая. Волна шла по каналам размеренно, и цифры на их стойках, я сверил дважды, совпадали с моим браслетом до десятой доли.

Показатели были честные. Кот не погибал. Процедура шла штатно.

В трёх метрах от подиума я остановился, и мозг, обгоняя остывающий адреналин, пересобрал вечер заново, кадр за кадром.

Кабинет на втором этаже. Окно во всю стену с видом на мою клинику. Разговор, который можно было завести в любой день и который завели ровно за десять минут до программы. Менеджер с каталогом, причаливший к Денисову сразу с моим уходом. И финальное, с расстановкой, «боюсь, вы уже опоздали».

Флаберович там, в кабинете, не издевался. Он приглашал.

Они рассчитали всё, вплоть до моей походки. Фамтех, который бросается спасать чужих зверей любой ценой, об этом знает весь квартал, должен был влететь в зал. Увидеть рвущиеся вверх графики, услышать в памяти умирающего дракона и рвануть чужую процедуру на самом пике, при трёхстах свидетелях, под камерами, пересчитанными мной же.

Капкан, взведённый лично под меня. Под мой характер, с наживкой, подобранной по весу.

Рядом из толпы вынырнул Денисов.

Белый, с решимостью, которую я видел у него однажды, над отравленным питонцем. Блокнот был затолкан в карман кое-как, углом наружу. По лицу было ясно, что решение Кирилл принял ещё на подходе.

— Михаил Алексеевич, надо останавливать! Я видел схему, я знаю, где шлейф питания, я могу выдернуть…

— Стоять.

Я взял его за локоть и развернул нас обоих к колонне, спинами к залу. Два гостя беседуют об искусстве, смотреть не на что.

— Слушай меня, быстро. Процедура фазовая. Капсула ведёт волну резонанса и должна сама свести её и замкнуть контур. Оборвём на пике, Ядро схлопнется без опоры за секунды. Ты искал на подиуме аварийный гаситель?

— Его нет. Ни гасителя, ни дефибриллятора, ни места под них…

— И это не халатность, Кирилл. Прервать процесс безопасно нечем. Вообще нечем, в самом проекте. Это деталь ловушки. Теперь смотри, как они все проиграли. Мы вбегаем, рубим питание. Кот умирает у нас на руках при трёхстах свидетелях и под камерами. Конкурент-истерик угробил зверя чужого клиента на чужом празднике. Дальше пресса и надзор, следом следствие, и по всем бумагам они будут правы. Нас закроют. Возможно, посадят.

Денисов слушал, и по его лицу шла видимая борьба, врачебная жалость воевала с физикой Ядра. Физика побеждала.

— Но… а если процедура пройдёт сама?..

— Вред будет. Потом. Форсированный уровень без опоры аукнется через пару месяцев, нестабильность узлов, скачки температуры каналов. Вот тогда это станет нашей работой, по нашему профилю. А прямо сейчас его убьёт только одно — наше вмешательство.

— Я врач, — выговорил он с усилием. — Я не могу просто стоять и смотреть, как…

— Можешь. Сегодня вечером это и есть врачебная работа, Кирилл, самая тяжёлая её разновидность, стоять и не навредить. Дыши ровнее, на нас смотрят.

Он задышал ровнее. Получилось с третьего раза.

— Придерживаемся плана, — сказал я. — Ничего не делаем.

Спорить Кирилл не стал. Только посмотрел через моё плечо на сияющую капсулу и сжал пустую ладонь, в которой полагалось лежать блокноту. Этот жест я знал по себе, по прошлой жизни, по стеклу чужой реанимации, куда меня не пускали по рангу.

Дальше начались самые длинные минуты вечера.

Мы стояли в первом ряду зрительского кольца. Халатик поднёс шампанское, я взял бокал и держал его на уровне груди, реквизитом, светская единица при исполнении. Публика вокруг ахала на каждый перелив, дама в жемчуге у самого подиума прижимала руки к груди и беззвучно шевелила губами, со стороны это было похоже на молитву.

Ту пару, даму и рыжего, я приметил ещё в начале вечера, у витрин, и мысленно пожелал им спокойного вечера. Пожелание не сработало.

Якубс разогревал зал по аукционным лекалам.

— Взгляните на мониторы, дамы и господа! Каждый параметр под контролем! Наш протокол ведёт зверя мягче, чем мать несёт младенца! Кто из вас видел эволюцию своими глазами? Никто! А вы теперь скажете внукам, я там был!

Публика послушно смотрела на графики, понимала в них ровно столько, сколько требуется для восхищения, и восхищалась. Непонятное с золотой подсветкой убеждает надёжнее понятного.

Я следил за тремя контурами сразу, по привычке хирурга.

Первый контур, канал. Эйфория держалась ровно, тягучая, без сбоев.

«…тёпленько… не выключайте…»

Второй, браслет, вполсилы, из-под манжеты. Фаза шла к штатному сведению, волна укладывалась виток за витком. На седьмой минуте соболиный зверёк не выдержал. Он зашипел на очередной перелив по-змеиному, всерьёз, и хозяйке пришлось унести его в фойе, извиняясь на ходу.

Публика проводила их сочувственными улыбками, надо же, зверик перенервничал от такой красоты. Я проводил их взглядом профессионала. Зверик в этом зале нервничал по делу, единственный из трёхсот приглашённых.

Третий контур был самым информативным. Лица хозяев.

Кота я тем временем читал, как читают карту нового пациента. На вид около семи лет, вес за шесть кило, второй уровень домашней эфирной линии, сытая жизнь на бархатных подушках. Третий уровень такому зверю нужен примерно как мне академическая мантия, носить некуда. Третий уровень был нужен даме, для гостиных, и салону, для витрины. Кот расплачивался за обоих, просто пока об этом не знал.

И ещё я считал. Привычка, ничего не поделаешь. Курс от девятисот тысяч, в зале триста гостей, десятая часть запишется сегодня же, на кураже и шампанском. Тридцать записей на девятьсот, двадцать семь миллионов за один вечер, и это без витрин с молодняком. Моя клиника зарабатывала такие деньги года за два конвейерных приёмов.

Про «потом» я тоже думал, куда деваться. Форсаж без опоры не прощается, узлы поплывут, каналы начнут температурить, и случится это плюс-минус недель через шесть. Я мысленно завёл на рыжего карту будущего пациента, вписал туда сегодняшнюю дату и убрал в ящик, к остальным биркам «разобраться позже». Ящик тяжелел не первый месяц.

Дама в жемчуге тем временем дошла до кондиции. К девятой минуте она уже прикладывала к глазам платок и принимала поздравления от соседей по кольцу, гости жали ей руку. Никому из жмущих не пришло в голову спросить, от чего, собственно, выписывают здорового кота.

Якубс вёл шоу профессионально, с оттяжками и паузами, но взгляд его раз за разом простреливал зал по одной и той же трассе, и трасса кончалась на мне, стоящем в первом ряду с бокалом и без единой тревожной складки на лице. Его отрепетированный восторг подсыхал, как гипс, пятнами и неровно.

Флаберовича я нашёл у дальней стены. Он стоял вне света, наблюдателем собственного праздника, и смотрел туда же, куда Якубс. Я поймал момент, когда картинка у него досчиталась. Никто не вбежал и не рванул шлейф, капкан щёлкнул дужками по пустому воздуху.

Тень разочарования прошла по холёному лицу и была мгновенно стёрта. Но мне хватило и этого. Значит, я всё понял правильно.

Шампанское в моей ладони тем временем согрелось, и желудок, существо без чувства момента, напомнил, что канапе я так и не попробовал, обед же остался в другой эпохе, часов восемь назад. Организм относился к драматургии вечера сугубо утилитарно.

Капсула свела волну.

Свечение собралось к позвоночнику, прошло последним долгим переливом от загривка к хвосту и погасло, купол наполнился тёплым светом. Замки щелкнули, створки разошлись. Кот приподнялся на ложементе и потянулся, всем корпусом, от подушечек до кончика хвоста. Зевок вышел на весь зал.

Овации ударили такие, что струнный квартет в углу переждал их, опустив смычки.

— Третий уровень, дамы и господа! — Якубс воздел руки. — Подтверждено телеметрией! Наш первый выпускник!

Кота торжественно, на вытянутых руках, снесли с подиума и вручили даме в жемчуге. Дама плакала в голос, не стесняясь, прижимала зверя к парадному платью, и кот снисходительно терпел, оглядывая публику с её плеча. Якубс над ними ораторствовал про новую эру, фотограф ловил ракурсы, жемчуг на шее дамы подпрыгивал в такт всхлипам.

Я смотрел на эту картину и старался сохранить лицо. Ей сегодня подарили счастье в кредит, под процент, о котором не написано ни в одном их буклете, и срок первого платежа я знал с точностью до недели.

Их праздник состоялся.

Пока.

Роль гостя следовало доиграть до конца, и я направился к подиуму, где хозяева принимали поздравления. Вежливая улыбка, полупоклон, бокал в левой руке.

— Прекрасная техника, господа. Впечатляет. Позвольте осмотреть пациента? Исключительно профессиональное любопытство.

Пауза вышла короткая и очень насыщенная.

И их прорвало.

— Ник, ты слышал? Рили?

— Кэжуал наглость, Лекс!

— Этого… лепилу — к нашему эксклюзивному пациенту? Коновала из будки напротив⁈ Мадам, ни в коем случае не показывайте ему зверя, он вам насчитает диагнозов на стоимость своей аренды!

Дама в жемчуге послушно изобразила презрительную гримасу и прижала кота крепче. Кот на всё это выдал единственное честное мнение в радиусе подиума, зевнул мне в лицо и отвернулся досыпать. Зал вежливо захихикал над шуткой хозяев, смешок пошёл кругами, как по дежурной команде.

А я усмехнулся. Искренне, тепло, с полным пониманием происходящего, и по тому, как дрогнул у Якубса уголок поставленной улыбки, стало ясно, что усмешка легла точнее любой отповеди. Манерный дуэт рассказал мне больше их пресс-релизов. Изображать спокойных соседей им надоело за один вечер. Они были злы, злость искала выход и нашла его в «лепиле», а злятся так люди, у которых сорвался план.

— Как скажете, господа. Моё дело, предложить.

Я отошёл, не ускоряя шага.

У колонны, чуть в стороне от общего сияния, стоял Мордвинов. С бокалом, в смокинге, без единого слова за весь эпизод, только со взглядом человека, который такие сцены читает с листа и ходит на вечера ради них. Поймав мой взгляд, Виталий Андреевич чуть наклонил голову. Я ответил тем же. Пояснений эта партия не требовала ни одному из нас.

Даму с рыжим я встретил ещё раз, у выхода из зоны поздравлений, их вели фотографироваться на фоне вывески. Поравнявшись со мной, кот вдруг развернулся на её плече и потянулся носом к моему рукаву, длинно, с прищуром. Дама отшатнулась, будто я был заразен, и унесла его к фотографу.

«…знако-омый запах… правильный…»

Запоминай, рыжий. Адрес через дорогу, приём по записи.

Денисова я нашёл у дальнего столика, при блокноте и нетронутой тарталетке.

— Пока вас не было, я дописал, — он показал разворот, столбики его почерка стояли как строевая рота. — Капсула, три стойки, силовой шкаф. По компоновке и классу выйдет миллионов пять, не меньше, наш эфирограф рядом с этим скромный труженик. И всё это, Михаил Алексеевич, собрано без аварийного контура. Пять миллионов на золото и ни копейки на страховку чужой жизни.

— Записал, вот и хорошо. Пригодится. А теперь слушай вводную, — я говорил вполголоса, развернув нас обоих лицом к витринам. — Работаем тихо. Внимания не привлекаем, открытие не срываем. Охрана тут своя, пресса своя, и я не знаю, сколько заготовок ещё лежит у них по ящикам. Идём по нашему плану, без импровизаций. Смотри дальше и записывай.

— Есть смотреть, — Денисов раскрыл блокнот.

Ход первый сделался у витрин сразу. Ирэна Львовна как раз закончила очередную ячейку вместе с очередным халатиком, и я подошёл со своим светским бокалом.

— Как вам вечер, Ирэна Львовна?

— Познавательный, — Штерн смотрела на витрину, на меня она взгляда не тратила. — Богатый ассортимент. Пожалуй, чересчур богатый для заведения, которое только открылось. Линии, Михаил Алексеевич, так быстро не рождаются. Линию выращивают десятилетиями, уж я-то знаю, чего это стоит.

— Не смею мешать, — сказал я и отошёл.

Дальше пошла её фирменная тихая работа, шумиху на весь зал Штерн не поднимала никогда. Она двигалась вдоль ячеек с молодняком и задавала вопросы, прицельные и ядовитые, вполголоса.

— Производитель линии, полное имя, будьте любезны. Реестр государственный или свой, карманный? Тесты собственной лаборатории, прелестно, а лаборатория аккредитована кем?

Халатики бегали за старшими халатиками, старшие за администратором. Пара средних лет у ячейки с серебристым щенком, послушав это через плечо, переглянулась и отошла от витрины «подумать». Триста восемьдесят тысяч задержались в чьём-то кармане до лучших времён.

У соседней ячейки молоденький халатик попытался вернуть инициативу и завёл про эксклюзивное поголовье. Штерн выслушала, поправила на нём перекошенный бейдж и попросила показать ветеринарный паспорт.

— Паспорт, молодой человек, синенький. Рекламный буклет оставьте себе. Халатик ушёл за паспортом и в обозримом будущем не вернулся.

Семена были посеяны и полива уже не требовали.

Ход второй нашёл меня сам, взглядом через зал.

Комарова стояла у своей колонны с нетронутым бокалом, мы посмотрели друг на друга по всем нормам светского безразличия. Со вчерашнего дня в её взгляде прибавилось.

Там лежало понимание, капкан она разглядела тоже. Возможно, знала о нём заранее, проверить я этого не мог и не пытался. Зато твёрдо знал другое, запрос нашего учреждения лежал в её отделе под входящим номером, срок ответа шёл, и по тому, как быстро Антонина Викторовна отвела глаза, бумага эта жгла папку изнутри.

К ней подплыл старший халатик с подносом, предложил шампанского посвежее. Комарова отказалась одним движением пальца, и халатик отчалил с поспешностью. Вчера ей здесь было по-свойски. Сегодня между нею и хозяевами появился зазор, тонкий, почти незаметный, но я всю жизнь зарабатывал тем, что замечал зазоры.

Сорвать им открытие не получилось. Но фигуры стояли на доске и играли сами. А урожай предстояло собирать не сегодня.

Уходили мы в середине общего разъезда, по этикету.

У дверей гостей провожали хозяева, и мне достался лично Флаберович. Маска соседа сидела на нём уже как влитая.

— Спасибо, что почтили нас своим присутствием, сосед, — прозвучало тепло на публику.

Рукопожатие он придержал и добавил вполголоса, только для двоих:

— Понравилась программа, Михаил Алексеевич?

— Очень. Особенно режиссура.

Пауза. Обмен улыбками ювелирной выделки. По его глазам я читал ровно то же, что он читал по моим, этот раунд никто не выиграл, и мы оба это понимали.

Тридцать метров проезжей части лежали между их крыльцом и нашим, и шёл я, как из-за линии фронта, с прямой спиной, без оглядки.

До середины улицы Денисов молчал. На середине выдохнул:

— Я бы вмешался. Если бы не вы, я бы полез к шлейфу.

— Знаю. Поэтому и держал за локоть.

Больше мы об этом не говорили.

— Кстати, меня спросили про блокнот, — сообщил Денисов уже на нашей половине улицы. — Тот старший менеджер, с каталогом. Я сказал, впечатления, как вы велели. Он посмотрел с уважением и предложил скидку на базовый курс. Десять процентов, по-соседски.

— Восемьсот десять тысяч вместо девятисот, — посчитал я. — Щедрые люди. Возьмёшь?

— Я лучше ещё раз перепишу журналы учёта, — с чувством сказал Денисов, и это была высшая степень отвращения, доступная его организму.

В нашем окне, между планками жалюзи, желтел дежурный свет, и на фоне этого света сидел силуэт, ушастый, неподвижный, развёрнутый к улице. Пост встречал командование.

Отпустило меня только у крыльца. Дверь отозвалась знакомым колокольчиком и плечи опустились сами. В приёмной нас ждали.

Чайник был горячий, кружки стояли по числу голов, свет притушен до штабного. Ксюша сидела на администраторском месте, и большой палец её левой руки был обгрызен до самого основания ногтя.

Саня оседлал банкетку задом наперёд. Феликс на жёрдочке прикидывался предметом интерьера. Смолина сидела в углу, на стуле для посетителей, с планшетом на коленях, хотя смена Екатерины Андреевны кончилась часа два назад.

— Живые, — выдохнула Ксюша вместо приветствия. — Оба. Я Олесе Дмитриевне уже отправила, что живые и целые, она с семи вечера спрашивала каждые полчаса.

— И фотофиксацию, — Саня ткнул пальцем в её компьютер. — Как обещали. Что костюмы целы.

— Отправлено, — Ксюша щёлкнула нас от стойки, не спрашивая разрешения. — Помятые, но целые.

На стойке, рядом с банкой леденцов, обнаружилась тарелка под полотенцем и записка. Буквы были круглые с нажимом. «Пирожки с капустой. Покушайте по-людски после ихних канапеев».

Любовь Степановна ушла к внукам ещё в восемь, но ужин штаба спланировала до ухода, разведслужба работала у нас и на упреждение.

Пирожки разошлись за время доклада, и докладывать с ними было легче.

— Докладываю, — сказал я, взял кружку и начал по порядку.

Кабинет на втором этаже с окном на нашу приёмную, из которого моё заведение просматривается до дверной ручки. Разговор, при Смолиной я сформулировал аккуратно, они считают, что их посадка, наша работа, доказательств нет и не будет, но считают твёрдо.

Смолина при этих словах сделала в планшете пометку, вопросов не задала. Каталог, причаленный к Денисову в минуту моего ухода. Капкан с котом, фазовый резонанс, сведение волны и отсутствие аварийного гасителя в самом проекте капсулы.

Денисов дополнял по своей описи, разделами. Прейскурант, базовый курс от девятисот тысяч, индивидуальная программа с гарантией результата, цена по запросу. На словах «гарантия результата» Смолина оторвалась от планшета.

— Гарантия результата на живом Ядре, — повторила она. — Юридически ничтожно, клинически безграмотно. Кто им визировал прейскурант?

— Собственная лаборатория, — сказал Денисов. — у них там всё собственное.

Смолина внесла в планшет вторую пометку.

Команда переваривала молча. Первым прорвало Саню.

— Так они чё… — он привстал на банкетке. — Кота собственного клиента… как наживку использовали⁈

— Использовали, — подтвердил я. — Грамотно, с расчётом и без запасного выхода для кота.

— Вот мрази! — воскликнул Саня.

На жёрдочке произошло движение. Феликс набрал воздуха, раздулся до боевого объёма и приоткрыл клюв. Смолина подняла глаза от планшета. Клюв закрылся с сухим щелчком, сова уставилась в стену и с исключительной натуральностью изобразила приступ сонливости, качнувшись для убедительности.

Резолюция, которую комендант проглотил, распирала его до дрожи в маховых, страдал он выразительнее, чем иные митингуют, и мне стоило усилия смотреть на это с нейтральным лицом.

— А хозяйка? — Ксюша подняла голову от кружки. — Она же ничего не знает. Она же его любит, по-настоящему, вы сами говорили, как она его держала… Ей можно как-то сказать?

— Нельзя. Любое слово от нас читается одинаково — конкурент поливает чужой успех. Она не поверит, и правильно сделает, на её глазах коту стало лучше, зверь доволен, бумаги в порядке. Остаётся ждать. Когда поплывут узлы, она начнёт искать врача. Наша задача, оказаться в этот момент через дорогу, с открытой дверью.

— Вопрос по существу, — сказала Смолина. — Форсированная эволюция без опорной подготовки. Ваш прогноз по узлам, Михаил Алексеевич?

— Шесть недель до первых сбоев, плюс-минус две. Начнётся с терморегуляции, дальше по нисходящей.

— Значит, к концу лета этот кот появится в одной из двух клиник на этой улице, — Смолина закрыла планшет. — И я сомневаюсь, что напротив.

— Примем без очереди, — сказал я. — Воздействие было. Но не слишком большое. Катастрофу с котом мы предотвратим. Я больше переживаю за то, что они поставят это на поток. И никто не знает где они остановятся.

— Это как? — не поняла Ксюша.

— Сегодня они разогнали ядро на один уровень, — терпеливо ответил я. — Изменения будут, но они обратимы, фамтехи поправят их. Но если Флаберсы увлекутся и будут повышать на два-три-четыре уровня. Там мы ничем помочь зверям не сможем.

— А завтра чего? — Саня не усидел. — Ну открылись они, дальше-то? Может, мне хоть подежурить у окна, записывать, кто к ним ходит?

— Завтра ты перетаскиваешь остаток расходников в крыло, монтажникам нужен проход. А дежурить у окна не нужно, для этого у нас есть штатная разведслужба с пирожками. От тебя, Саня, тыл. Тыл и проход.

Саня вздохнул с достоинством, повоевать ему опять не дали, и взял третий пирожок.

— И что теперь? — тихо спросила Ксюша.

— Теперь считаем. Их открытие состоялось, город в восторге, запись у них, я слышал краем уха, столбиком на месяц вперёд, и желающие в очередь. Это их очки, признаём. Теперь наши. Штерн начала копать, а копает она глубже любой комиссии, я сегодня наблюдал её в работе. Бумага лежит у Комаровой и срок ответа идёт. И главное. Капкан вскрыт. Мы знаем, как они играют, на что ставят и чего ждут лично от меня. А вскрытый капкан, друзья мои, так, железка с пружиной. Так что, давайте. Сейчас все по домам и завтра будем решать.

Смолина дописала своё и первой поднялась.

— До завтра, Михаил Алексеевич. Утром повторный приём по абсцессу, буду к восьми.

Она попрощалась и вышла. Замок провернулся, каблуки простучали по крыльцу и стихли. Остальные уходить не спешили.

Феликса сразу прорвало.

— Эксплуататоры! — грянуло с жёрдочки на всю приёмную, с мощностью, накопленной за день молчания. — Наживку! Из пролетарского кота! Прошу занести в протокол собрания…

Он осёкся сам. Помолчал, сложил распушённые перья и договорил уже тихо, без единого лозунга, и от этой тишины стало только тяжелее:

— Противник использует любовь к зверям как оружие. Это новый род войск.

Возразить коменданту никто не смог. Ксюша спрятала обгрызенный палец в кулак, Саня перестал раскачиваться на банкетке.

— По домам, — сказал я. — Завтра обычный день, приём по записи. Лучший ответ на их фейерверк.

Саня прошёл по залу, проверяя шпингалеты, Ксюша сняла кассу и накрыла клавиатуру Любови Степановны салфеткой, ритуал прижился и работал уже без хозяйки стойки. Денисов ушёл, унося блокнот с вечерней описью, и по его лицу читалось, что опись он сегодня перечитает дважды.

Перед тем как гасить свет, я прошёл стационар. Поилки журчали, пациенты спали. Паскаль в клетке слился цветом с пледом, и найти его можно было только по дыханию, плед мерно приподнимался там, где ткани дышать не положено. Шипучка обнимала свой обогревательный камень. Пуховик лежал на посту у фальшстены и приоткрыл один глаз ровно настолько, чтобы принять доклад.

«…вернулся… целый… спи, я тут…»

Из-за гипсокартона тянуло ровным теплом. Тот, кто спал за стеной, за весь этот вечер так и не узнал, что через улицу разгоняли чужое Ядро под аплодисменты, и я был этому рад.

Свет я погасил и встал у окна тёмной приёмной.

Напротив догорало золото. Подсветку витрин уже вырубили, вывеска светилась вполнакала, и по опустевшему залу ходили грузчики, выносили прокатные стулья с инвентарными бирками, скатывали ковровую дорожку в рулон. Распорядительница в форменном жилете пересчитывала стулья. Праздник кончился.

Я стоял и взвешивал противника. Полтора месяца назад этих двоих вели под локти в микроавтобус. За полтора месяца они вышли, отстроили дворец напротив и первым же ходом сыграли партию, рассчитанную лично на мой характер, на мою походку, и моего мёртвого дракона.

Они не пожалели зверя собственного клиента ради одного хода. Надзор у них схвачен, пресса тоже, курс от девятисот тысяч расписан на месяц вперёд, и где-то в ящиках лежат заготовки, о которых мы узнаем в самый неудобный момент.

Отдельной строкой в этом балансе стоял сегодняшний вечер. Я просмотрел процедуру от первой волны до овации, со светским лицом и полным бокалом. Дороже этой работы за год у меня не случалось, хотя в тетрадь её не впишешь.

Из козырей, руки и репутация, плюс три телефонных звонка, сделанных вовремя.

— Товарищ главврач, — раздалось вполголоса с поста. — Оценка противника?

— Победить их будет сложно, комендант, — сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив.

Феликс не ответил. Таких слов в этих стенах от меня ещё не звучало, и тишина на жёрдочке весила с гирю. За стеклом через улицу погасла последняя витрина, и на всём фасаде осталось одно угловое окно, обжитое, на втором этаже.

— Но, кажется, есть у меня против них одно оружие.

Оружие моё спало, слившись цветом с пледом, и на настоящее оружие походило меньше всего в этом городе.

Я включил в стационаре дежурный свет, вполнакала, чтобы не будить всех. Феликс перелетел следом и занял позицию на стеллаже, комендант нюхом чуял, что командование созрело до военного решения, и пропускать такое не собирался. Пуховик у фальшстены приоткрыл один глаз, оценил состав участников, вздохнул и закрыл обратно.

Я присел рядом с пледом.

Плед зашевелился. Сначала высунулся один глаз, провернулся на триста градусов, опознал меня и подтянул к себе второй. Оба глаза уставились с выражением, которое я научился читать без словаря. Оно сообщало, что рабочий день окончен, приём завершён, а порядочные рептилии в такой час видят десятый сон про мух.

— Есть разговор, — сказал я. — Деловой.

Глаза моргнули вразнобой и остались на месте. Аудиенция была дана.

— Слушай диспозицию. Бизнес, построенный на браке и обмане, долго не живёт, это закон, я его наблюдал десятки раз с обеих сторон. Значит, план у соседей простой. Быстро собрать сливки, прогреметь на весь город, набрать предоплат и исчезнуть с деньгами, оставив район с поломанными фамильярами. Вопрос только в сроках. И вот сроки, имена, склады, всё, что у них внутри, мне и нужно. Нужна разведка. А невидимый специалист у меня в штате один, — обозначил я.

Паскаль обвил лапы хвостом и принял осанку специалиста, к которому пришли на поклон. Паузу он выдержал профессионально, по-актёрски, до самого края.

— Работа профессиональная, — сообщил он дождавшимся. — Оплата должна быть сладкой.

— Начинается, — сказал я.

— Два ящика эклеров, — Паскаль смотрел мне в переносицу немигающим взглядом. — Прецедент имеется. За грифона платили именно так, тариф утверждён практикой.

— За грифона ты получал до приговора. Напоминаю анамнез — поджелудочная, перегруз по сахару, диета по решению консилиума. Один эклер в неделю, и тот под протокол. Хочешь обсудить пересмотр, обсуждай с лечащим врачом.

— Лечащий врач сидит передо мной.

— И он помнит о твоей истории болезни, — сказал я. — Вплоть до торта, съеденного в одно лицо.

Упоминание торта попало в цель. Паскаль набрал воздуха, раздумал отвечать, и вместо ответа применил домашнюю заготовку, демонстративно, по миллиметру слился с пледом. На пледе сидело возмущённое ничего.

— Без меня вы слепые! — сообщило ничего голосом профсоюзного лидера.

Со стеллажа веско откашлялись. Феликс дождался внимания обеих переговорных сторон и развернул крылья на половину размаха, для трибунности.

— Подкуп личного состава сладостями, это буржуазный метод! Здесь строится коммунистический пет-пункт, а не биржа! Товарищ хамелеон обязан проявить сознательность!

— Товарищ хамелеон, — отозвался плед, — обязан проявить поджелудочную. Пусть товарищ сова сперва поживёт на одном эклере в неделю, а потом агитирует.

— Провокация! Довольствие поста утверждено уставом и обсуждению не подлежит!

— Вот и моё пусть будет утверждено.

Я слушал этот торг и с трудом пытался не рассмеяться.

Где-то напротив, через улицу, двое взрослых мужчин с юристами и миллионами строили планы на наш квартал, а наш ответный удар начинался с профсоюзного собрания хамелеона и совы по вопросу кондитерского довольствия.

Много лет административной работы подсказывали мне, что примерно так и выглядят все военные советы, просто в министерствах вместо эклеров делят ставки.

— Предложение окончательное, — сказал я, и торг стих. — Слушай внимательно, повторять не буду. Ты идёшь в разведку. Оплата — торт. Целый, личный, с правом не делиться.

Плед начал стремительно приобретать очертания.

— Но, — я поднял палец, и очертания замерли на полпути, — строго после того, как я официально сниму тебя с диеты. Через месяц контрольный осмотр поджелудочной. Показатели чистые, снимаю диету и в тот же вечер на этой стойке стоит торт. Показатели грязные, диета продолжается, торт ждёт. Условия понятны?

Паскаль проявился полностью и просканировал меня обоими глазами на предмет лазеек. Лазеек не было.

— Зафиксируйте при свидетелях, — потребовал он.

— Свидетель имеется, — Феликс приосанился. — Заношу в протокол. Довольствие в виде торта, единовременно, по факту снятия с санитарного режима. Подкуп отменяется, довольствие утверждается. Это законно.

Разница между подкупом и довольствием осталась для меня загадкой, но обе договаривающиеся стороны она устроила полностью, а в дипломатии важен результат.

— По рукам, — сказал плед и протянул из клетки лапу. Лапу я пожал двумя пальцами, со всей серьёзностью, какой заслуживал момент.

— Выходим завтра с утра. Но сначала отработаем план заброски со всей командой, без самодеятельности. Завтра всем быть пораньше.

Пуховик у фальшстены приоткрыл глаз на слове «завтра», убедился, что его это опять не касается, вздохнул с прежней глубиной и ушёл досыпать в караул. Из-за гипсокартона тянуло ровным тёплым сном, тот, кто там жил, о новой военной кампании не подозревал, и это оставалось лучшей частью всех наших планов.

Домой я вышел во втором часу.

Улица остыла до летней ночной тишины, в которой слышен трансформатор за квартал. Напротив, над тёмным «Эволюционариумом», горело всё то же угловое окно. Пусть светят. У нас теперь тоже было чем ответить.

На ходу я набрал Ксюшу, время было наглое, но я знал, что после такого вечера она не спит.

— Михаил Алексеевич? — трубку сняли на первом гудке. — Что-то случилось⁈

— Отбой тревоги. Случится завтра, в хорошем смысле. К восьми утра в клинику, обсуждаем план победы над соседями. Сейчас наберу Саню…

— Да я уже слышал, босс! — жизнерадостно донеслось из трубки откуда-то с глубины комнаты.

Пауза вышла содержательная.

В трубке зашипело, придушенно, в ладонь, «ты чего палишься, я же просила», следом голос Сани, уже ближе к микрофону, начал давать объяснительные показания:

— Я это… за солью зашёл! У меня соль кончилась, а магазины позакрывались уже, ну я и подумал, у Ксюхи-то соль точно…

— Саня, — сказал я.

— А?

— Соль забери. Пригодится.

— Понял… — упавшим голосом.

— Ладно, голубки, развлекайтесь. Завтра к восьми обоим.

Я убрал телефон и улыбался, наверное, до самого поворота. Полночи Саня теперь будет доказывать Ксюше, что ничего страшного не случилось, зато к семи сорока прилетит в клинику первым, раньше меня, с лицом образцового бойца, дисциплина у него всегда шла в комплекте с чувством вины. На этот счёт я готов был принимать ставки.

Дома горело окно эркера, и от этого усталость вечера теряла в весе.

Олеся встретила меня в дверях, в моей футболке до колен, с полотенцем через плечо, и по запаху из кухни я определил, что профессиональная плита отработала вечернюю смену по полной программе.

— Живой, — констатировала она, оглядев меня взглядом, каким повар оценивает продукт на свежесть. — Помятый. Садись, всё горячее.

Кормили меня молча, по её правилам первые десять минут после смены человека не трогают вопросами, и я в который раз отметил, что правило это стоило бы вписать в устав всех больниц мира. Только над чаем она спросила:

— Ну? Как прошло у этих твоих… эволюционеров?

— Плохо, — сказал я. — Соседи оказались опаснее, чем были.

Олеся поставила чашку и внимательно посмотрела на меня. Драматизировать я не привык, она это знала, и слово «плохо» в моём исполнении весило у неё дороже чужих истерик.

— Сильно опаснее?

— Разберёмся. Не в первый раз.

— Миш, — она накрыла мою руку своей. — Если чем помочь, ты говори. Я серьёзно. Хоть пирогов им отравленных напеку.

Я усмехнулся, и тут мысль, ходившая по краю весь вечер, встала на место.

Кафе «У Марины». Стенка в стенку с их золочёным дворцом, общий строительный короб, общие вентиляционные ходы, я эту стену знал со стороны кухни, у Марины за ней гудела вытяжка. Точка входа у меня была, Саня с записью. А вот точка выхода, тихая, тёплая, со своим человеком внутри, сидела сейчас напротив меня и предлагала помощь сама.

— Знаешь, а помощь понадобится, — сказал я. — Я подумаю, как. Завтра скажу.

— Заинтриговал, — Олеся забрала тарелки. — Смотри у меня, доктор. Втянешь меня в авантюру, буду соучастницей.

— Будешь, — честно пообещал я.

Засыпал я, прокручивая в голове маршрут. Короб над подвесным потолком, магистраль вдоль капитальной стены, решётка над подсобкой у Марины, я видел её тысячу раз, обедая там, решётка как решётка, для всех, кроме одного специалиста зелёного цвета. Последней мыслью было, что вентиляция в этом городе второй раз становится моим оружием, и что об этой традиции лучше не рассказывать надзорным органам.

Утром, без двадцати восемь, у крыльца меня ждал Саня.

Выбритый, в свежей футболке, с рюкзаком по-походному на оба плеча и с лицом бойца, готового искупить. Рядом сидел Пухлежуй и любил всех, кто появлялся на улице, дворника он уже облизал, судя по тому, как дворник оттирал ухо.

— Явился по распоряжению! — доложил Саня. — Первым!

— Горжусь, — сказал я, отпирая дверь. — Соль забрал?

Саня покраснел до ушей и промолчал, из чего следовало, что воспитательная часть ночи прошла по полной программе.

Ксюша подошла к восьми. Спала она, судя по глазам, часа четыре, и остальное время потратила с пользой.

— Докладываю, — начала она прямо от двери. — Я с шести утра сидела на их сайте. Запись на «диагностику потенциала Ядра» стоит на три недели вперёд, всё забито. Но в семь двадцать кто-то снял бронь на сегодня, на одиннадцать тридцать, и я её выхватила. Оформила на Саню, всё честно, имя, телефон, кличка питомца. Подтверждение пришло, вот, — она развернула планшет, — «Ждём вас и вашего любимца в мире завтрашней эволюции».

— Мир завтрашней эволюции, — повторил я. — Ну что ж. Отправим им в этот мир делегацию.

План я изложил за жёрдочкой, при закрытых жалюзи, всему личному составу, включая четвероногий и пернатый. Флаберовичи собираются снять сливки и уйти, нужны их сроки и склады, разведку ведёт Паскаль. Точка входа, запись Сани. Транспорт, Пухлежуй. Точка выхода, вентиляция и кафе «У Марины».

— А в кафе-то кто его заберёт? — спросил Саня. — Не Марина же. Марина его половником…

— Заберёт свой человек, — я набрал номер и включил громкую связь.

— Кафе «У Марины», доброе утро, — отозвалась трубка голосом, от которого у меня до сих пор теплело под рёбрами.

— Олеся Дмитриевна, это клиника напротив. Помнишь, ты вчера предлагала помощь?

— Так, — сказала Олеся с готовностью человека, ждавшего этого звонка с рассвета. — Говори.

— Сегодня вечером в вентиляционной решётке над вашей подсобкой будет сидеть один наш сотрудник. Зелёный, молчаливый, размером с батон. Его нужно тихо забрать в сумку и принести к нам. Справишься?

— Паскаль, что ли? — уточнила Олеся. — Заберу, конечно. Ему в сумку положить чего-нибудь? Огурец там, зелень?

— Ему положена диета, — сказал я, глядя, как в клетке возмущённо приподнимается плед.

— Всё с вами ясно. В общем, заберу и принесу. Для зверей, Миш, я хоть в вентиляцию сама полезу, ты знаешь.

Отбой. Саня посмотрел на меня с уважением:

— Вот это я понимаю, тыловое обеспечение.

Погрузка заняла несколько минут и прошла с художественной частью. Паскаль выполз из клетки, размялся, по-спортивному повращав глазами в противофазе, и первым делом обжил Санин рюкзак, слился с ним до полной невидимости, отрабатывая маскировку на новой фактуре.

Саня, естественно, тут же потянулся закинуть рюкзак на банкетку.

— Только не садись на него, ради Маркса! — рявкнула пустота над рюкзаком, и Саня отдёрнулся, как от оголённого провода.

— Да я и не собирался!

Феликс с жёрдочки наблюдал за погрузкой с выражением командующего, провожающего десант, и в последний момент не выдержал:

— Товарищ хамелеон. Инструкция на выход. Первое, никакого героизма. Второе, никаких трофеев, особенно кондитерских. Третье…

— Третье, — перебил Паскаль, перетекая с рюкзака на спину Пухлежуя, — не учи разведку ползать.

На спине Пухлежуя он устроился в ложбинке между лопаток, повёл цветом и исчез. Пухлежуй обернулся, обнюхал место, где только что был товарищ, никого не нашёл, обрадовался и на всякий случай лизнул воздух.

«…поехали?.. я хороший… всех оближу…»

— Вот именно этого и боюсь, — сказал я. — Саня, вводная простая. Ты нервный хозяин, зверь у тебя перспективный, денег у тебя много, вопросов задаёшь побольше. В зале ожидания сядь у стены, там, где кадки с пальмами, спину к стене. Паскаль сойдёт сам, ты этого даже не заметишь. Дальше твоя задача, отбыть консультацию, ничего не подписывать, вернуться. Всё.

— А если чего пойдёт не так?

— Не пойдёт, — сказал я с уверенностью, которой не испытывал. — Но если что, ты клиент, ты ничего не знаешь, ты пришёл по записи. Это чистая правда, и в этом прелесть плана.

Саня кивнул, поддёрнул лямки и вышел, Пухлежуй потрусил рядом, виляя всем телом от кончика носа до хвоста. Со стороны это выглядело как утренний променад самого безобидного существа в городе, и ровно на это я и рассчитывал.

Любовь Степановна пришла к девяти, оглядела приёмную, задержалась взглядом на закрытых жалюзи и на моей физиономии.

— Шо это вы с утра таинственные какие, Михал Алексеич? — спросила она, повязывая свой рабочий платок. — Как заговорщики, прости господи.

— Готовимся к трудовому дню, Любовь Степановна.

— Та готовьтесь, готовьтесь, — она разложила тетрадь и ручку на верёвочке. — Я вам только скажу, шо у заговорщиков глаза так не блестят. У заговорщиков глаза смирные.

Крыть было нечем, я ушёл в смотровую от греха подальше.

В половине десятого звякнул колокольчик, и в приёмную вошёл Денисов. В штатском, с портфелем, с видом человека, у которого всё по плану, но только план чужой.

— Кирилл? — я вышел на звук. — А ты чего тут? У тебя же выходной.

— Был выходной, — Денисов пристроил портфель за стойку. — Смолина позвонила в семь утра. Попросила выйти вместо неё, у неё какие-то дела. Я и вышел, чего дома сидеть.

— Дела, — повторил я.

— Дела, — подтвердил Денисов. — Подробностей не сообщила, а я не спрашивал, неудобно.

Смолина брала отгул первый раз за всё время работы, и делала это назавтра после вечера, о котором писал весь город. Эту мысль я записал на дальнюю корку и вернулся к текущему, Кирилла следовало ввести в курс.

Вводил я его дозированно, без зелёных подробностей. У нас будет человек внутри «Эволюционариума». Сегодня. Канал надёжный, деталей не спрашивай.

Денисов выслушал, побарабанил пальцами по стойке и вынес вердикт:

— Изящно. Не спрашиваю. Но, Михаил Алексеевич, раз уж мы о кадрах… — он понизил голос и оглянулся на дверь смотровой. — Я про Екатерину Андреевну. Она слишком собранная. И всё время пишет в свой планшет. Всё, каждую мелочь. Меня это напрягает.

— Всего не предусмотреть, — сказал я. — Человек она такой, из системы. Зато любовь к зверям она доказала делом. Ты при том деле присутствовал.

— Присутствовал, — согласился Денисов без большой убеждённости. — И всё равно. Сегодня вот эти «дела»…

— Меня больше Любовь Степановна напрягает! — встряла Ксюша, проходившая мимо со стерилизационным лотком, и по мстительной готовности, с которой она встряла, чувствовалось наболевшее. — Раскомандовалась там! Запись мою переставляет, доктора ей бледные, всех борщом грозится… Вчера мою таблицу смен подписала карандашиком! Карандашиком, Михаил Алексеевич!

— Ужасное преступление, — согласился я со всей серьёзностью.

Ксюша фыркнула и унесла лоток. Я спрятал усмешку в кружку. Стойка, которую она выстраивала, потихоньку переставала быть только её, и переживалось это тяжелее любых конкурентов. Лечится такое одним, временем.

Саня вернулся в начале первого, и по тому, как хлопнула дверь, стало ясно, что вернулся он злой.

Пухлежуй, напротив, вкатился довольный до последней шерстинки, от него пахло чужим парфюмом, и на боку красовался след, подозрительно похожий на отпечаток белого рукава. Кого-то в мире завтрашней эволюции сегодня основательно облизали.

Любовь Степановна как раз отпаивала водичкой очередную владелицу, и я увёл Саню в подсобку, от лишних ушей.

— Докладывай.

— Паскаль сошёл, — Саня говорил шёпотом, но шёпот у него был злой, с накипью. — Чисто сошёл, я даже не почуял когда. Сидели у пальм, как вы сказали, потом консультация, мне там полчаса заливали про потенциал Пухлежуя, третий уровень обещали, представляете? Этому батону, третий уровень! Я кивал, вопросы задавал, всё как учили. А на выходе… — он набрал воздуха. — На выходе меня догнал этот. Флаберович. Лично. И тихо так, чтобы никто не слышал, на ухо: «Вы в чёрном списке. Вас здесь не обслуживают».

— Так и сказал.

— Слово в слово. Улыбается на весь зал, а на ухо цедит. Я ему в ответ пообещал Роспотребнадзор прислать, а он только улыбнулся шире и дверь передо мной открыл, пожалуйте, мол.

Саня выдохнул и посмотрел на меня виновато:

— Спалили меня, шеф. Срисовали. Какой из меня теперь засланец…

Я думал недолго. Засланца из Сани действительно больше не выйдет, его лицо у мажоров теперь в картотеке. Но у любого сгоревшего агента остаётся последний ход, и ход этот Саня уже сам объявил противнику вслух.

— А знаешь… давай, — сказал я. — Раз обещал, надо выполнять. Устроим им сладкую жизнь.

— В смысле?

— В прямом. Садись, оформляй жалобу в Роспотребнадзор. Смотри, как складывается. Публичная оферта на их сайте есть, услуги предлагаются неопределённому кругу лиц. Запись твоя была подтверждена, письменно, вот оно, подтверждение, у Ксюши в компьютере. В услуге тебе отказано, без законных оснований и без письменной мотивировки, устно, на ухо. Каждый пункт по отдельности мелочь, а вместе состав. Пусть инспекторы попьют им крови, у инспекторов это выходит профессионально.

Саня слушал, и злость на его лице перестраивалась в предвкушение.

— Так это я, получается… легально им отомщу? Через портал⁈

— Ты законно защитишь свои права потребителя, — поправил я. — Мстят пусть они, у них это семейное.

Жалобу Саня писал долго, высунув язык, дважды бегал к Денисову сверять формулировки, и Денисов, надо отдать должное, вычитал текст с наслаждением редактора, дорвавшегося до любимого жанра. К обеду жалоба ушла, и Саня торжественно предъявил мне экран с номером обращения.

— Зарегистрировано, — объявил он. — Тридцать дней на ответ. Во я им… а, шеф? Кто там из нас в чёрном списке ещё будет.

Пухлежуй, дремавший в углу подсобки, согласно вздохнул во сне. Для него день удался в любом случае, его сводили в новое место и там было кого лизать.

Приём после обеда мы вели вдвоём с Денисовым, и день, будто чувствуя моё состояние, подкидывал пациентов, за которыми время шло быстрее.

Первой была морская свинка.

Хозяйка, интеллигентная женщина с авоськой, внесла переноску и начала не с пациента, а с недвижимости:

— Доктор, у меня обои цветут. Грибок по всей стене, окна в комнате запотевшие. Мастер приходил, говорит, влажность как в бане, ищите источник. А какой источник, у меня сухая квартира была всегда! Один Персик и остался из нового…

Персик сидел в переноске рыжим меховым шаром и смотрел на мир с готовностью к худшему. Стоило мне открыть дверцу, как худшее, по его мнению, наступило. Свинка набрала воздуха, пискнула и выпустила из ноздрей две струи густого белого пара, обстоятельно, с прогревом, как самовар на растопке. Стекло моего браслета намертво запотело.

— Вот! — хозяйка всплеснула руками. — Вот это вот он делает! Целыми днями!

— Эфирная линия, испарительные железы, — я протёр браслет о халат. — Для вида это норма, пар у них штатная система охлаждения, как у нас потоотделение. Вопрос в количестве. Столько пара зверь даёт только при постоянном перегреве. У вас клетка где стоит?

— В комнате, у стеночки… — хозяйка запнулась. — Ну и обогреватель рядом, масляный. Мне в зоомагазине сказали, вид тропический, теплолюбивый, вот я и грею. Круглые сутки, не выключая, он же ма-аленький, замёрзнет…

Картина собралась. Тропическая легенда из зоомагазина, обогреватель впритык к клетке, и эфирный зверь, который месяц подряд охлаждает сам себя единственным доступным способом, парит, как чайник, заливая комнату влагой. Грибок на обоях шёл симптомом. Диагнозом была забота.

«…жарко… всё время жарко… я стараюсь…»

— Записывайте лечение, — сказал я. — Пункт первый, обогреватель выключить и убрать. Совсем. Персику комфортно при обычной комнатной. Пункт второй, клетку от стены переставить, стену просушить и обработать, это уже к вашему мастеру. Пункт третий, курс охлаждающих капель, семь дней, схему распишу, железы перегружены, им надо помочь вернуться в штатный режим. Пар прекратится дня через три, влажность уйдёт следом.

— А грибок?

— А грибок без парогенератора жить не умеет. Высохнет.

Хозяйка унося переноску и схему ушла просветлённая. Персик на прощание скромно пыхнул в очередь тонкой струйкой.

Вторым в тот час запомнился бигль.

Крепкий рыжий пёс раскатной линии вошёл в смотровую сам, деловито, и с порога попытался доложиться. Из собаки вышел хрип. Натужный, свистящий шёпот вместо фирменного раскатного лая, за который линию и выводили, у здорового раскатного бигля голос слышно за два квартала, с обертонами.

— Третью неделю, — хозяин, крепкий дачник в клетчатой рубахе, разводил руками. — Молчит. Хрипит вот так и всё. Я уж думал, простыл на речке, отпаивал. Потом думал, связки сорвал, он у меня брехливый. К вам привёз, вы по этим, по эфирным, понимаете…

Зев чистый, связки без отёка, Ядро ровное. А вот резонансный контур, тот самый, что делает раскатный лай, стоял задавленным, будто на него намотали тряпку. Знакомая картина, техногенная.

— Скажите, — спросил я, — у вас на даче или у соседей ничего нового не появлялось? Из техники. Особенно из той, что в землю втыкается.

Дачник задумался, поскрёб подбородок.

— У соседа кроты озоровали, — вспомнил он. — Так он в июне навтыкал по всему участку этих… отпугивателей. Ультразвуковых. Штук восемь, богато живёт. Гудят, говорит, кроты ушли.

— Кроты ушли, — согласился я. — И лай вашего пса ушёл с ними. Отпугиватель бьёт ультразвуком, для нас неслышно, а у раскатной линии резонансный контур ровно в этих частотах и работает. Ваш пёс третью неделю живёт в помехе, которая глушит его насмерть. Он здоров. Ему просто не дают звучать.

— Это чего же, — дачник набычился, — мне с соседом воевать теперь? Он мужик упёртый, он эти кроты…

— Воевать не нужно. Мы вам сейчас оформим медицинское заключение от клиники, с печатью, с диагнозом и с указанием источника помехи. Отнесёте соседу, упёртые мужики бумагу с печатью уважают. Пусть переставит отпугиватели к дальней меже, вашему участку хватит и этого. Лай вернётся за неделю.

«…гав… — безнадёжно прошептал пациент, глядя на меня честными карими глазами. — … где мой гав…»

— Найдём твой гав, — пообещал я вслух, и дачник, кажется, решил, что доктор здесь разговаривает с пациентами из вежливости. Пускай.

Заключение оформил Денисов, бумага получилась убедительнее судебного решения, со ссылками на нормативы по шумам и с графой «рекомендации для владельцев смежных участков». Дачник унёс её бережно, как грамоту.

Фон дня при этом никуда не девался.

Ксюша между пациентами прилипала к окну, и с каждым разом отлипала мрачнее. Через улицу шла жизнь на широкую ногу, машины у «Эволюционариума» стояли в два ряда, у витрин с молодняком толпились, халатики выносили кофе ожидающим, и дважды за день к их крыльцу подкатывали машины с логотипами городских пабликов.

— Прут и прут, — не выдержала она к четырём часам. — Ну что за люди, а? Вчера при них кота разгоняли, как… как аттракцион! А они сегодня очередь занимают!

— Та шо ж ты хочешь, деточка, — отозвалась от стойки Любовь Степановна, не отрываясь от тетради. — Народ на блестящее идёт, как сорока. Наши-то, райончик, к нам ходят, а туда вон, глянь, номера всё неместные. Катаются. Покатаются и перестанут, блестящее оно быстро тускнеет, я на своём веку три таких магазина пережила, где сейчас те магазины.

Социология от регистратуры была утешительной, но записи у мажоров, по слухам с той стороны улицы, стояли на недели вперёд, и слухам этим я верил.

В пятом часу позвонил Алишер.

— Михаил Алексеевич, дорогой, ты только не ругайся, — начал прораб с интонации, после которой ругаться хочется заранее. — Сдача крыла задерживается. На пару дней, слушай, ну максимум на три. Поставщик застрял с вентиляционным оборудованием для операционной, приточка едет, но едет как через перевал, в обход. А без приточки я тебе чистую зону не сдам, ты меня сам потом первый и прибьёшь, и правильно сделаешь.

— Прибью, — согласился я. — Но за срыв сроков тоже могу.

— Вот и я говорю, куда ни кинь, — философски отозвался Алишер. — Пара дней, клянусь сметой. Зато приточка будет зверь.

Я положил трубку и помассировал переносицу. Сроки ползли, лицензионный пакет упирался в несданное крыло, а несданное крыло упиралось в чью-то фуру с вентиляцией на перевале. Ирония вечера состояла в том, что вся моя сегодняшняя стратегия тоже висела на вентиляции, только на чужой, и чужая пока не подводила.

По крайней мере, я на это надеялся. Специалист зелёного цвета сидел сейчас где-то в тёмных коробах над золочёным залом, один, без связи, и до вечера оставалось дожить нам обоим.

Закрывались мы штатно, и в этом было больше нервов, чем в любом аврале.

Последний пациент ушёл в восьмом часу. Любовь Степановна сдала стойку по тетради и отбыла к внукам, пожелав нам «не сидеть допоздна, а то глаза у вас у всех какие-то». Денисов задержался над лицензионной папкой, потом посмотрел на нас, на закрытые жалюзи, на демонстративно будничные наши лица и всё понял правильно.

— Я так полагаю, мне сегодня лучше не задерживаться, — сказал он, укладывая портфель. — Чем меньше знаешь, тем крепче подписка, вы утром хорошо сформулировали. Одна просьба, Михаил Алексеевич. Если ваш человек принесёт что-то про их оборудование, шильдики, серии, поставщиков… Я хотел бы это видеть первым.

— Вне очереди, — пообещал я.

Денисов ушёл и клиника перешла на режим ожидания.

Ждать оказалось самым тяжёлым жанром вечера. Ксюша протёрла стойку два раза, на третьем заходе бросила тряпку, села и стала грызть ноготь, уже не прячась. Саня мерил приёмную от окна до стационара, и на каждом развороте у окна замирал, вглядываясь через щель жалюзи в чужой фасад. Я сидел на банкетке и заставлял себя не смотреть на часы чаще раза в минуту, получалось через раз.

По расчёту, кафе закрывалось в девять. В половине десятого Олеся с сумкой должна была стучать в нашу дверь.

В девять сорок её не было.

— Может, у них там инвентаризация… — начала Ксюша и не закончила.

В девять пятьдесят я набрал Олесю. Длинные гудки, автоответчик. Набрал ещё раз, с тем же результатом, и убрал телефон в карман, чтобы не набирать третий, у третьего звонка подряд уже другой диагноз, паника.

— Камеры, — глухо сказал Саня от окна. — У них же камер, как канапе, сами говорили. Вдруг засекли, как он сходил? Вдруг он там сейчас…

— У них камеры на людей, — сказал я. — кусок обоев камерами не ловится. Ждём.

Сам я тем временем перебирал варианты, и варианты попадались один другого хуже. Решётку могли завинтить на саморезы. В коробе могли стоять датчики. Паскаль мог засидеться, уснуть, свалиться с потолка в самый разгар чужого совещания, прямо на полированный стол, зелёным восклицательным знаком. Хвост воображения приходилось прижимать ботинком, и ботинок съезжал. Держи лицо, Покровский, команда тебя считывает.

Ксюша догрызла ноготь до мяса и взялась за второй.

В десять с четвертью в дверь постучали. Условным стуком.

Дверь я распахнул, не дослушав стука.

На пороге стояла Олеся. Запыхавшаяся, с растрёпанной чёлкой, с большой хозяйственной сумкой, прижатой к животу обеими руками.

— Всё, всё, живая, — выдохнула она, проскальзывая внутрь. — Телефон в шкафчике остался, я слышу, звонит, а у меня руки заняты… Не ругайся. Принимай груз.

Сумка легла на стойку регистрации. Из сумки, раздвинув края, выполз кусок зелёной ткани в мелкую клетку, стёк на столешницу, пошёл волной и собрался в хамелеона. Хамелеон был пыльный, встрёпанный и чрезвычайно довольный собой.

— Извините за опоздание, — Паскаль отряхнулся, с него слетело облачко строительной пыли. — Засиделся в вентиляции. Уйти на середине было никак нельзя, они встали прямо под решёткой.

— Кто «они»? — тут же подался вперёд Саня.

С жёрдочки серой молнией слетел Феликс и приземлился на стойку, точно в центр, с выправкой почётного караула.

— Внимание! — гаркнул он на всю приёмную. — Пролетариат требует немедленную разведсводку!

Все сгрудились вокруг стойки. Ксюша забыла про изгрызенный палец, Саня навис слева, Олеся пристроилась рядом со мной, и даже из стационара донеслось движение, Пуховик перетёк поближе к дверному проёму, послушать.

Паскаль оглядел аудиторию. Он умел ценить момент, этого у него было не отнять, жизнь в клинике отшлифовала в нем актера до гастрольного уровня. Он выдержал длинную, театральную паузу, на самой грани терпения публики. Провернул один глаз по залу, второй в противоход. Прочистил горло.

— Ох, товарищи… Сейчас я вам такое расскажу…

Пауза длилась, и публика у стойки честно в ней варилась.

Время шло к одиннадцати. Жалюзи были опущены, свет притушен, из дверного проёма стационара торчала белая ушастая голова, Пуховик решил, что такое дежурство слушают поближе с поста.

Пыльный герой вечера восседал в центре стойки, сменив цвет под её дерево, и от этого казалось, что доклад нам собирается делать сама мебель. Олеся так и стояла рядом со мной, сумку она машинально прижимала к себе, будто в ней ещё кто-то оставался.

Паскаль оглядел нас ещё раз, убедился, что внимание дозрело до нужной кондиции, и вместо сводки выкатил встречное предложение:

— Сначала эклер, шеф. Авансом. Работа была нервная.

— Нет, — сказал я. — Доклад, потом еда. И эклера не будет, будет твой диетический корм.

— Корм, — повторил Паскаль с интонацией, которой люди произносят слово «приговор». Цвет его пошёл пятнами оскорблённого достоинства. — Я четыре часа сидел в железной трубе. Во мне была пыль. И мне предлагают корм.

— Тебе предлагают корм и славу.

— Слава не хрустит карамелью на зубах, — отрезал хамелеон.

— Саботаж разведдонесения! — Феликс на жёрдочке встопорщился. — В военное время это трибунал!

— Трибунал тоже не хрустит, — попытался возразить Паскаль.

— Мальчики, — Олеся шагнула к стойке с миротворческой миссией на лице, — а если я ему испеку что-нибудь диетическое? На стевии, на рисовой муке, я умею, у Марины полменю таких…

Паскаль повернул к ней один глаз, и глаз выразил всю скорбь рептильного народа.

— Уважаемая, — сказал он проникновенно. — Я к вам со всей душой. Не оскорбляйте профессию кондитера сахзамом.

— Понятно, — Олеся подняла ладони и отступила.

Хамелеон демонстративно развернулся на стойке хвостом к аудитории и подытожил:

— Тогда ничего не скажу. Пытайте.

Ксюша ахнула. Саня подался вперёд с явным намерением провести переговоры по-своему, и я успел поймать его за плечо, пока дипломатия не перешла в силовую фазу.

А дальше меня прорвало на голом нерве этого бесконечного дня.

— Да как ты не понимаешь, дурень⁈ Мне не жалко для тебя всех эклеров мира! Я готов пойти и скупить целую кондитерскую прямо сейчас! Но у тебя поджелудочная посажена, ты же умрёшь от этого сахара, понимаешь⁈ Умрёшь! А я тебя потом с того света вытаскивать буду, как того грифона.

В приёмной стало тихо.

Паскаль медленно развернулся обратно. Посмотрел на меня, на мои руки, которыми я вцепился в край стойки. Пожевал ртом, будто закусывал губу, которой у хамелеонов не предусмотрено. И начал сереть, от головы к хвосту, до виноватого пепельного оттенка, который я видел на нём один раз в жизни, над пустой коробкой из-под торта.

— Ладно, — сказал он тихо. — Слушайте.

Он сел, обвил лапы хвостом, и голос его сменился, стал рабочим инструментом. Разведка начала доклад.

— Решётка выходит в их малый переговорный зал, за кабинетом. Слышимость отличная, вентиляция у них новая. В шесть с четвертью туда пришли оба. Флаберович и Якубс. Одни, без халатиков, охрану оставили за дверью. Говорили минут сорок. Пересказываю близко к тексту, я запоминал.

— Сначала обстановку, — сказал я. — Коротко.

— Обстановка богатая, — Паскаль дёрнул хвостом. — Весь день подо мной ходили халатики и носили кофе. Якубс до вечера мельтешил по залу и грыз трубочку от смузи, изгрыз три штуки, я считал. Флаберович не показывался до шести. А в шесть с четвертью они пришли вдвоём, и началось интересное.

— Теперь их разговор, — сказал я.

— Первое. Они всё понимают про этот город, — Паскаль прикрыл глаза, восстанавливая картину у себя в голове, и дальше заговорил в лицах. Актёр в нём работал даже на службе, голоса он снимал с оригиналов пугающе точно.

— «С этим лекарем под боком мы тут долго не проживём, — задребезжал он якубсовским тенорком, дёрганым, с манерной оттяжечкой. — Он нас уже один раз закопал. Он и второй раз закопает, я его глаза на открытии видел, Лекс, он же смотрел на нас, как на анализы!»

Ксюша поёжилась. Похоже было действительно страшно.

— «Второго раза не будет, — сменил Паскаль регистр на холодный флаберовичевский баритон, и в приёмной будто сквознуло. — Закапывать станет некого, пока он опомнится. Работаем по графику, собираем кассу и сваливаем из этой жалкой страны, которая не даёт нам развернуться».

— Он так и сказал, «по графику»? — переспросил я.

— Дословно. У них всё по графику, шеф.

— Сроки, — сказал я. Внутри уже холодело, по старой памяти организм узнавал интонацию, с которой приходят плохие анализы.

— Три недели. Ровно. Флаберович назвал дату, у них уже куплены билеты и что-то оформлено через юристов, я понял не все, там слова были длинные. Но три недели прозвучали четыре раза. Это опорная цифра, шеф. Они под неё строят всё.

— Три недели на одну клинику кассы не соберёшь, — сказал я. — даже с их ценником.

— А вот теперь главное, — Паскаль открыл глаза и обвёл нас взглядом, и никакого актёрства в этом взгляде уже не было. — Клиника напротив, это флагман. Витрина. У них по стране пятнадцать филиалов. Всё бывшее «Здоровое Ядро», вся сеть, они её переформатировали. Прямо сейчас в пятнадцати городах перевешивают вывески на «Эволюционариум». Капсулы уже развезены. Персонал обучен по методичке. Три недели все пятнадцать точек будут гнать конвейер, крутить Ядра до упора всем желающим, по предоплате, с гарантией результата. Потом касса, самолёт, граница. А страна остаётся с поломанными зверями и красивыми буклетами.

Он замолчал. Молчали и мы.

Пятнадцать. Цифра стояла посреди приёмной. Саня шевелил губами, явно пытаясь вспомнить, в каких городах он видел вывеску «Здорового Ядра», когда мотался курьером. Олеся смотрела на меня. Ксюша уже считала, я видел по её остановившимся глазам, и очень хотел бы, чтобы она этого не делала.

Первым голос вернулся к коменданту. Феликс грохнул крыльями, как аплодисментами:

— Подлинное лицо капитала! Выжать все соки из животного пролетариата, разогнать Ядра до истощения и сбежать с награбленным! Требую внести в протокол!

Протокол вести было некому, но возражать никто не стал.

И в эту паузу из стационара пришлёпал Пухлежуй.

Он честно проспал всю разведсводку, но общий сбор и громкие голоса разбудили в нём главный инстинкт его жизни. В зубах он тащил свою пустую миску. Миску он обстоятельно поставил на пол возле Сани, сел рядом и обвёл собрание ясным, полным надежды взглядом.

«…все собрались… это ужин?.. я готов…»

— Не ужин, — сказал я.

Пухлежуй вздохнул, лёг мордой на миску и остался при своих. На всякий случай. Вдруг под шумок.

— Во, боец, — не выдержал Саня. — Страна в опасности, а он с миской.

— Устойчивая психика, — сказал я. — Нам всем есть чему поучиться.

Тишина вернулась.

— Что теперь делать? — спросил Саня. Растерянно, без всегдашнего своего напора.

Саня вдруг замер, и по его лицу прошло понимание, догонявшее его все время.

— Стоп. Мне же вчера… — он посмотрел на Пухлежуя, разлёгшегося при миске. — Мне же этому батону вчера третий уровень сулили. Полчаса пели, потенциал, перспективы… Это они и его бы? В капсулу? На конвейер?

— За девятьсот тысяч, — сказал я. — С гарантией результата.

Саня посмотрел на своего зверя долгим взглядом и молча положил ладонь ему на загривок. Пухлежуй немедленно лизнул его в запястье, у него на любое движение был готов один ответ.

Ксюша сидела очень прямо, глядя в столешницу, и я видел, как у неё шевелятся губы. Она считала. Она умножала в уме одну клинику на пятнадцать, пятнадцать на три недели, и с каждым разом этого умножения лицо её теряло цвет. Потом она закрыла лицо руками.

— Сколько же их… Сколько зверей они сломают… Это же по всей стране… это в каждом городе сейчас кто-то ведёт своего… своего Персика или своего Пухлежуя… и им там улыбаются…

Олеся молча обняла её за плечи. Ксюша беззвучно плакала, осознавая масштаб.

А я стоял перед собственным экзаменом, из тех, что сдают за минуту и без пересдач.

Одну клинику напротив я бы обыграл. Уже обыгрывал, весь мой план работал, Штерн копала, бумага у Комаровой жглась, жалоба Сани лежала под входящим номером, капкан их я вскрыл и обезвредил. Партию на тридцати метрах улицы я вёл и довёл бы, изящно, чужими руками, по всем правилам жанра.

Но пятнадцать городов за три недели не обыгрываются из приёмной в сорок квадратов.

Я перебрал свой арсенал, по-аптекарски. Штерн. Золотой калибр, только бьёт он на дальность одного города, её слово весит в Петербурге и тает за кольцевой.

Комарова. Районный инспектор, вся её власть кончается на границе района, а дальше сидят пятнадцать таких же Комаровых, и половина, будем честны, уже прикормлена.

Жалоба Сани. Тридцать дней на ответ по регламенту, а у нас на всё двадцать один.

Пресса. Она у них своя, я видел логотипы на машинах у их крыльца. Они все куплены.

Тут нужен был другой калибр, и я знал ровно одно место в этом городе, где такой калибр находился.

Фамилия у калибра была короткая.

За Гольдманом стоял должок без срока давности. Срок пришёл.

Часы над стойкой показывали без четверти одиннадцать. Для звонков людям такого калибра время было неприличное, по всем этикетам этого мира. Этикеты подождут, у них впереди вечность, а у зверей в пятнадцати городах впереди было три недели.

Я достал телефон и отошёл к окну. Гудки шли долго, четыре, пять, я уже считал шестой, когда трубка ожила.

— Михаил Алексеевич. Рад слышать. Но я сейчас в отъезде.

— Дело не терпит отлагательств. Срочно.

— Смогу принять завтра с утра, сегодня никак. Извините.

— Я готов лететь к вам прямо сейчас, куда скажете.

В трубке рассмеялись, легко, по-гольдмановски:

— Я не в стране, Михаил… — и смех оборвался.

Пауза. Я слышал её всю, длинную, с фоновым гулом чужого далёкого зала. Человек на том конце пересчитывал вводные. Гордый Покровский, который ни о чем не просил, звонит сам, ночью, и готов лететь. Такие данные Гольдман обрабатывал быстрее любой машины.

— У меня самолёт в Россию, — сказал он другим голосом. — Утром буду. Завтра в восемь ноль-ноль жду у себя.

Отбой.

Я убрал телефон и повернулся к своим.

— У нас есть выход.

— Куда вы звонили? — шёпотом спросил Саня.

— Тому, кто может дотянуться до пятнадцати городов, — сказал я. — Гольдману. Завтра в восемь утра узнаем, дотянется ли.

Ксюша вытерла глаза ладонями, размазав, и кивнула. Саня выдохнул так, будто всё это время не дышал. Олеся смотрела на меня, и в её взгляде вопросов было много, но задавать их при всех она не стала.

— А если он откажет? — тихо спросила Ксюша.

— Тогда буду искать другой калибр, — сказал я. — Но он не откажет. За ним долг, а долги такие люди платят аккуратнее налогов. Это вопрос не денег, больше репутации, единственной валюты, которую они не разменивают.

Феликс приосанился и подвёл черту, как умел только он:

— Когда пролетариату грозит физическое уничтожение, он умеет договариваться даже с олигархией! Временный тактический союз! История такое прощает!

Под эту резолюцию Паскаль, ветеран невидимого фронта, с достоинством придвинул к себе плошку и захрустел диетическим кормом. Хрустел он громко, показательно, всем своим видом сообщая, что настоящий разведчик ест что дают, и пусть это будет на совести командования.

Феликс покосился на этот демонстративный хруст, прошёлся по жёрдочке туда и обратно и вынес постановление:

— За образцовое выполнение боевой задачи объявляю товарищу хамелеону благодарность.

— В граммах объявите, — не отрываясь от плошки, отозвался товарищ хамелеон.

Он заслужил. Мы все понимали, что его торт ждал своего часа.

Олеся перед уходом задержалась у стойки и легонько щёлкнула ветерана разведки по спинке, с уважением.

— Огурец за мной, боец.

— Да-да, запишите за собой, — милостиво разрешил Паскаль, не отрываясь от плошки. — И зелень. Разведка помнит всё.

Расходились молча, каждый уносил свою часть общей тяжести.

Саня вызвался проводить Ксюшу, и никто не стал делать вид, что это из соображений безопасности. Пухлежуй утащил миску обратно в стационар, философски, ужин не состоялся, но состоится завтрак. Феликс остался на посту, и пост в эту ночь, я знал, будет нестись образцово, коменданту думалось лучше всего на боевом дежурстве.

Мы с Олесей шли домой пешком, через остывающий город.

Ночная улица была тихая, из тех летних петербургских, где слышно собственные шаги и чужой телевизор с третьего этажа. Над каналом стояла темнота, молодая, ещё неуверенная, город только заново учился ей после белых ночей. Олеся держала меня под руку и молчала два квартала, а на третьем спросила:

— Расскажи мне всё. С самого начала. Я же половину собираю по кусочкам, вчера «плохо», сегодня труба, ящерица, три недели… Я хочу картину. Целиком.

И я рассказал.

Про вечер открытия, про кабинет с окном на нашу приёмную. И так далее. Всё без утайки.

Олеся слушала, не перебивая, только рука её на моём локте сжималась на некоторых словах. А когда я закончил, она остановилась посреди тротуара, и её передёрнуло, всю, от плеч, крупно, как от глотка испорченного.

— Гадость какая, — сказала она. — Миш, ты понимаешь… вот прямо сейчас, пока мы идём, где-нибудь в Самаре или где у них там… какая-нибудь женщина ведёт своего кота в эту красивую капсулу. За свои деньги. И радуется, что достала запись. И хлопать будет, как та, в жемчугах. Она же думает, что дарит ему лучшее. А она ему покупает…

Она не договорила. Слово она искала, наверное, помягче, и не нашла. Жёсткое произносить не стала.

— Инвалидность, — договорил я за неё. — В лучшем случае.

— А той, в жемчугах… коту этому рыжему… им кто-нибудь скажет?

— Когда придёт к нам, скажем. Раньше она не поверит, от конкурента такое не слушают. Ксюша вчера тот же вопрос задавала, слово в слово.

— Потому что нормальный вопрос, — сказала Олеся.

Мы пошли дальше. Квартал она молчала, потом сказала, тихо, не глядя на меня:

— Миш. Скажи, что у тебя получится их остановить.

Соврать было легко. Соврать было бы даже правильно, по всем учебникам психологии, ночь, усталая женщина, завтра всем рано вставать. Я много лет говорил родственникам пациентов взвешенные, обтекаемые фразы и умел это делать виртуозно.

За прошлую жизнь я просил о помощи дважды. Оба раза для пациентов, оба раза наверх, через головы, и оба раза это стоило мне дороже иной операции. Умение просить в мою комплектацию не входило, и обе мои жизни это только подтверждали.

Ей я врать не стал.

— Сам я эту махину не остановлю, — сказал я. — Одну клинику остановил бы. Пятнадцать за три недели, нет. Поэтому завтра я иду просить помощи.

Олеся посмотрела на меня внимательно, будто сверяла с оригиналом.

Она знала меня достаточно, чтобы понимать, сколько стоит эта фраза человеку, который всю жизнь, обе жизни, привык решать всё сам, своими руками, и просить не умел. Она не стала утешать, подбадривать и говорить, что всё получится.

Она просто сжала мою руку, крепко, обеими своими, и мы дошли до дома молча. Это молчание было лучшим, что случилось со мной за последние два дня.

Уже у подъезда, доставая ключи, она сказала:

— Белую рубашку надень. К таким людям в белом ходят, я в кафе насмотрелась.

Штаб у меня теперь, судя по всему, работал круглосуточно и везде.

Утром город я пересекал на такси, по пустым ещё набережным, и всю дорогу редактировал доклад. Вычёркивал. Эпитеты, оценки, историю вопроса, всё, что человек уровня Гольдмана снимет с меня сам, одним взглядом. К воротам я подъезжал с готовым текстом.

Ворота питомника открылись передо мной без семи восемь.

Охрана была предупреждена, мою фамилию сверили с планшетом, и дальше меня повёл управляющий, встретивший у шлагбаума с той особой ночной корректностью, за которой читался приказ быть любезным и вопросов не задавать.

Питомник просыпался, по дорожкам катились поливальные тележки, у длинных кормушек левого корпуса гомонил молодняк, деля завтрак по праву сильного и наглого, и над всем этим стоял особенный утренний запах больших звериных хозяйств, сено, вода на камне и тёплые перья. Хозяйство было поставлено на широкую ногу, я отмечал это второй раз.

Дорога к административному корпусу шла через крытый вольер, и я знал, кого в нём встречу.

Бастион почуял меня с дальнего конца вольера. По вольеру прокатился шорох, потом мягкий, тяжёлый перестук, и к решётке из утреннего полумрака вышел грифон размером с микроавтобус.

Здоровый, лоснящийся, в новом пере, от того задыхающегося зверя, что бился здесь в конвульсиях с куском кевлара в глотке, осталась только память.

Он подался к решётке всей массой, пригнул голову к моему уровню и издал клёкот. Негромкий, приветственный, таким клёкотом здороваются со своими.

«…живой… тот самый… руки помню…»

— И я тебя помню, — сказал я, не останавливаясь, и на ходу приложил ладонь к подставленному клюву. Клюв был тёплый, как нагретый солнцем камень.

Молодой смотритель с тачкой корма застыл посреди прохода и смотрел на эту сцену круглыми глазами. Чемпион питомника, зверь, к которому персонал заходил по двое и по регламенту, тянулся через решётку за прикосновением, как дворовый кот.

— Вы ему кто? — не выдержал смотритель мне в спину.

— Лечащий врач, — сказал я, не оборачиваясь.

Секунду грифон дышал мне в ладонь, шумно, горячо, зверь весом в лёгкий грузовик умел быть осторожным, как ювелир. Больше нам ничего друг другу говорить было не нужно. Он помнил, откуда у меня право входить в эти ворота без очереди. Я шёл предъявлять это право по назначению.

Кабинет Гольдмана я видел второй раз, и второй раз отмечал одно и то же. Нет ни одной фотографий с нужными людьми, только звери, приглушённый свет, стол и окно во всю ширину, за которым на утренней арене гоняли молодняк. Всё сделано под уютный охотничий дом. Человек, которому нечего доказывать, вешает на стены только то, на что ему хочется смотреть.

Гольдман ждал меня в кабинете.

Он сидел за столом свежий, собранный, в костюме без единой складки, застёгнутый на все пуговицы, и если бы я не знал про ночной рейс, я бы решил, что он высыпался в этом кресле лет десять подряд. Перелёт выдавала одна деталь, двойной эспрессо на столе, вторая чашка за утро, судя по первой, отставленной к краю.

— Михаил Алексеевич, — он указал на кресло напротив. — Восемь ноль-ноль. Цените вы и моё время, и своё слово. Кофе?

— После.

— Значит, действительно срочно, — Гольдман сложил руки на столе. — Слушаю вас.

Я сел и доложил. По-военному, как докладывают наверх, когда счёт идёт на дни, факты, хронология, прогноз, без эмоций и без эпитетов, которые в таких докладах воруют время.

«Эволюционариум» напротив моей клиники. Технология форсированного разгона Ядер в капсулах, собранных без аварийных гасителей, прервать процедуру безопасно нечем в принципе, это конструктивная особенность.

Публичный инцидент на открытии, разгон кота с второго уровня до третьего при трёх сотнях свидетелей, процедура штатная, показатели честные, прогноз мой, массовые сбои разогнанных Ядер и первые смерти через шесть недель от процедуры. И главное.

Разведданные, источник надёжный, деталей раскрыть не могу. Пятнадцать филиалов бывшей сети «Здоровое Ядро» по всей стране переформатированы под ту же вывеску и ту же технологию. Горизонт планирования владельцев, три недели.

За три недели они собирают предоплаты по всей сети, после чего покидают страну с кассой, оставляя за собой тысячи форсированных зверей с приговором отложенного действия.

Гольдман слушал, не перебивая и не меняясь в лице. Оно оставалось спокойным. Один раз он отпил кофе, аккуратно, не спуская с меня глаз поверх чашки.

Я закончил и замолчал. Четыре минуты, как и рассчитывал, доклад уложился без остатка.

Гольдман перевёл взгляд на окно. На улице тренер поднимал в круг молодых грифонов, и они шли нехотя, по-утреннему, цепляя крыльями песок. Он смотрел на них, я не мешал, люди такого калибра думают не тогда, когда молчат, а всегда, молчание у них означает только вежливость к собеседнику.

Пауза стояла недолго. Гольдман поставил локти на стол, сложил пальцы и задал один-единственный вопрос:

— Что вы хотите от меня?

Я смотрел ему в глаза.

Попроси я денег, он кивнул бы, не дослушав, деньги для него были водой из крана. Попроси я совета, получил бы блестящий бесплатный совет. Но у меня в этом кабинете хранился ровно один вклад, и снимать его следовало целиком.

— Я просил у вас на аукционе не денег. Я просил услугу без срока давности. Вот она. За вами должок.

Тишина в кабинете стала звенящей. Где-то за окнами, в глубине питомника, коротко вскрикнул молодняк и смолк. Тренер что-то скомандовал, беззвучно за стеклопакетом.

Эспрессо остывал. Гольдман смотрел на меня, и впервые за всё наше знакомство я не мог прочитать в его лице вообще ничего.

Гольдман ставил чашку на блюдце долго, миллиметрами, без единого звука. Потом поднял на меня глаза и произнёс ровным, непроницаемым голосом:

— В этом случае отдать должок я вам не смогу.

Некоторое время я сидел неподвижно, давая словам перевариться.

Человек, которому я не так давно вытащил с того света чемпиона, который сам, своим голосом назвал цену, услуга без срока давности, смотрел на меня поверх эспрессо и отказывался платить по счёту.

Лицо моё каменело само, старая привычка операционной, когда всё пошло не так, лицо каменеет первым, чтобы руки остались свободными.

— Я был о вас другого мнения, Давид Маркович, — сказал я и поднялся.

Кресло отъехало без скрипа, дорогая мебель умеет молчать. Я успел развернуться к двери, успел даже сделать шаг, и в этот шаг уложилось многое, вся дорога сюда, белая рубашка, доклад, три недели, пятнадцать городов, и холодное, взрослое чувство, что просить я не умел всю жизнь не зря.

— Сядьте, Михаил Алексеевич.

Голос Гольдмана не изменился ни на градус, но в нём прибавился вес. Я остался стоять. Тогда он договорил, размеренно, глядя мне в глаза:

— Я сказал, что не буду списывать за это долг. Потому что вы действуете в интересах зверей, а эти двое должны сидеть в тюрьме. И я лично выясню, кто и как их оттуда выпустил. И посажу всех причастных. Сил и связей у меня хватит. А ваша услуга без срока давности остаётся при вас, нетронутой.

Пауза.

Я сел. Не сразу, выдержав время, в этом кабинете темп держали оба.

Воздух вышел из меня медленно. Всё это время, оказывается, я держал дыхание, с самого «не могу», и организм только сейчас получил разрешение работать штатно.

— Вы могли начать с этого, — сказал я.

— Мог, — согласился Гольдман без тени раскаяния. — Но тогда я не увидел бы вашего лица. А мне было важно его увидеть, Михаил Алексеевич. Человек, который встаёт и уходит, услышав отказ, вместо того чтобы торговаться, снижать запрос, искать подходы… С таким человеком можно воевать на одной стороне. Теперь к делу. Кофе?

— Теперь можно.

Кофе принесли, и следующие полчаса мы работали.

Я выложил на его пустой стол всё, что у меня было собрано, рычаг за рычагом.

Штерн. Комарова.

Мордвинов. Синдикат «Алмазный Клык» наблюдает и не вмешивается. Был на открытии, видел сцену, выводы держит при себе.

И жалоба.

— Разведданные по сети, — Гольдман поднял на меня глаза. — Пятнадцать филиалов, три недели. Источник надёжен?

— Абсолютно.

— Проверяем перекрёстно и больше не спрашиваю, — кивнул он. — Хороший у вас источник, Михаил Алексеевич. Такие на дороге не валяются.

— Мой на дороге и не лежит, — сказал я чистую правду.

Гольдман слушал, и по мере доклада пальцы его выстраивали на столе невидимую схему, он двигал невидимые фигуры, прикидывая связки. На Штерн он кивнул с удовольствием, на Комаровой сказал «любопытно» и добавил, «инспектор в нужном месте это редчайший ресурс», на Мордвинове не сказал ничего, только глаза его коротко ушли вглубь, в собственные картотеки.

— Номер жалобы пришлёте моему юристу, — подытожил он. — Сегодня же. Отличные рычаги, Михаил Алексеевич. Все пойдут в дело. Я размажу их всерьёз, — слово «размажу» в его исполнении прозвучало без всякой аффектации, как пункт сметы. — Но у меня одно условие, Михаил. Вы не вмешиваетесь. Война сетей, не работа фамтеха. Вы спокойно лечите зверей, я занимаюсь бизнесом. Каждый на своём столе оперирует своё.

Я посмотрел на него. Условие было не капризом, условие было техникой безопасности, и мы оба это понимали.

— Договорились, — сказал я.

Рукопожатие у Гольдмана оказалось коротким.

Обратно меня вели той же дорогой, через крытый вольер. Бастион ждал у решётки, всей тушей, не таясь, и провожал меня взглядом от входа до самых дальних ворот, поворачивая голову за мной.

Молодой смотритель с тачкой стоял навытяжку где-то на периферии и, подозреваю, пересматривал свои представления о табели рангов этого питомника.

У ворот я обернулся. Грифон смотрел вслед. Я поднял ладонь, и он коротко, с достоинством, щёлкнул клювом.

В такси, по дороге обратно, я крутил в голове условие Гольдмана. Не вмешиваться. На слух оно весило грамм, на практике я знал ему настоящую цену, характер мой был к такому условию приспособлен примерно как скальпель к завинчиванию шурупов. Ладно. Постараемся. В конце концов, у меня клиника, пациенты и три недели, которые надо просто прожить, работая.

Забегая вперёд, скажу честно, продержался я до обеда.

В клинику я вернулся к десяти, и штаб собрался сам, без объявления.

День выдался редкий, в графике зияло чистое утро, Любовь Степановна отдыхала у внуков, у Смолиной по графику стоял выходной, и приёмная была в полном нашем распоряжении. Денисов, Ксюша и Саня выстроились у стойки с одинаковым выражением, докладывай, шеф, мы тут с восьми умираем.

Я всё рассказал. Отказ, пауза, вторая половина фразы. Долг остаётся при нас. Гольдман входит в войну сам, за свой счёт, по личным мотивам, и мотивы эти прозвучали в кабинете дословно, эти двое должны сидеть в тюрьме.

— Подождите, — Ксюша нахмурилась, дослушав. — Он вам сначала отказал… чтобы посмотреть на лицо? Он вас проверял⁈

— Люди его величины проверяют всех и всегда, — сказал я. — Это не подлость, просто гигиена. Я в его мире тоже не с улицы, я в его мире человек, который однажды блефовал на аукционе, он помнит.

Первой реакцией был общий выдох, физический, на три голоса.

А через несколько секунд подтянулись сомнения.

— А если он не выполнит? — Ксюша сцепила пальцы. — Ну вот пообещал, а потом… у него же своих дел миллион. Забудет про нас, и всё.

— А если он с ними в одной упряжке? — Саня рубанул воздух. — Они же все там, наверху, одним миром мазаны! Сегодня договорились, завтра слились, а мы тут сиди верь!

С жёрдочки веско, с оттяжкой, хлопнули крылья.

— Буржуям верить нельзя! — Феликс выдал это в пространство, поверх голов, тоном лектора общества «Знание». — Классовое чутьё не обманешь! Сегодня он вам улыбается, а завтра продаст ради монополии!

Денисов выслушал всех и вступил последним, с цифрами наперевес.

— Позволю себе вступиться за буржуя, — сказал он. — Я в их мире проработал восемь лет. Там не держат слово из благородства, тут товарищ Феликс прав. Там держат слово, потому что слово, это актив. Гольдман строил репутацию человека, у которого договорённость дороже контракта. Обнулить её ради двух мажоров с капсулами? Это как продать печень, чтобы купить перчатки.

— А мы ему теперь что должны? — тихо спросила Ксюша. — Ну вот он вступится… а потом придёт и скажет, с вас причитается?

— Ничего не должны, — сказал я. — Он отказался списывать долг. Услуга осталась при нас, нетронутой. Он воюет за своё, по своим мотивам. В этом вся красота конструкции, и, подозреваю, он выстроил её сознательно.

Я дал им выговориться. Потом поднял руку, и стало тихо.

— Раскладываю честно, — сказал я. — Без утешений. У нас нет выбора. Сами мы не можем ничего, я вчера перебрал весь арсенал до последнего патрона. Хотите силовой вариант? Он один. Пойти и поджечь их «Эволюционариум», сегодня ночью, керосином по периметру.

Ксюша ахнула. Саня, наоборот, подобрался, и мне очень не понравилось, как он это сделал.

— Но это жилой дом, — продолжил я. — Над их золотым залом четыре этажа квартир. Наверху люди, старики, дети, чьи-то звери. И даже если забыть про людей, а про них забывать нельзя, это только один филиал из пятнадцати. В остальных четырнадцати конвейер продолжится, и никакой керосин туда не дотянется. Наш единственный рычаг на всю их сеть, на все пятнадцать точек разом, это Гольдман. Другого нет и не будет. Значит, работаем и ждём.

— Ждать, — повторил Саня с тоской.

— Ждать, — подтвердил я. — И работать. Кирилл, лицензионный пакет. Садись за стойку, вся папка твоя, пройди каждый лист, чтобы к сдаче крыла у нас не торчало ни одной запятой. Ксюша, запись. Саня, ты со мной на приёме. У нас, между прочим, клиника, а в клинику ходят пациенты.

— Резолюция, — подал голос Феликс, дождавшись конца прений. — Временный союз с олигархией ратифицировать. Контроль за олигархией возложить на меня. Возражений нет. Принято единогласно.

Кто и когда успел проголосовать, осталось загадкой, но с процедурой у коменданта всегда было строго.

Команда разошлась по местам нехотя. Денисов утвердился за стойкой с папкой толщиной в кирпич, разложил закладки и ушёл в бумаги с головой, у него это выходило хорошо. Из стационара доносилось ровное дыхание, Пуховик уже спал вполуха, одно ухо лежало, второе стояло, караул у фальшстены никто не отменял, и караул это знал даже во сне.

«…ждём… я умею ждать… этому учат снега…»

Хоть кто-то в этом доме умел.

Пациенты пошли с одиннадцати, и главный из них прибыл по воздуху.

В приёмную вошёл немолодой мужчина в панаме, и над его плечом, на туго натянутой бельевой верёвочке, плыла черепаха. Обыкновенная с виду сухопутная черепаха размером с суповую миску.

— Здравствуйте, — сказал мужчина, и в голосе его лежали все три дня прогулок по городу с летающей черепахой. — Мы к вам. Вот. Не опускается.

— Давно?

— С понедельника. Раньше как было, поест и полетает часок под потолком, у них, у левитаторов, это после еды положено, пищеварение у них так… а теперь всё. Вторые сутки под потолком. Спит там, ест там, я ей салат на швабре подаю. Соседи видели, как я её на верёвочке выгуливал, теперь здороваться перестали.

В смотровой я отпустил верёвочку, и пациентка немедленно всплыла под самый потолок, где и зависла над шкафом с выражением полного довольства жизнью.

«…высоко живу… паркет далеко… я всегда мечтала…»

— Она хоть слушается? Голос знает?

— Знает, — вздохнул хозяин. — Игнорирует. Вчера участковый остановил, спрашивает, что за дрон у вас без огней. Я говорю, черепаха. Он говорит, дыхните.

Осмотр пришлось проводить в два этапа. На первом этапе Ксюша, вооружившись сачком для эфирных мальков на длинной ручке, исполнила вокруг шкафа номер, достойный циркового училища. Она заходила слева, черепаха дрейфовала вправо.

На третьей минуте Ксюша применила военную хитрость, замерла и сделала скучающее лицо, и черепаха, потеряв интерес к манёврам, подставилась под сачок, но в последний момент дала по эфиру малый ход и величественно ушла за плафон. Уходила она от сачка с грацией дирижабля, неторопливо и непобедимо. На втором этапе я просто поставил на стол миску с салатом, и авиация пошла на снижение сама.

Диагноз собрался за пять минут. Подъёмная железа работала без перерыва, на износ, вместо положенного часа после еды, и причина стояла в анамнезе открытым текстом.

— Чем кормите?

— Ну как… салатом. Эфирным. Она его любит очень, прямо смотрит так, что нельзя не дать. Я и даю. Ну, раз пять в день. Или шесть.

— Вот вам и полёты. Эфирный салат для левитатора это высокооктановое топливо, а вы заправляете зверя шесть раз в день. Железа не успевает выключаться. Она у вас не больна, она у вас перекормлена до состояния аэростата.

Лечение я расписал на бумажке, крупно. Строгая диета две недели, эфирный салат убрать полностью, обычная зелень по норме, норму указал в граммах. И якорная подстилка, утяжелённый коврик, продаётся в любой зооаптеке, первые дни поможет ей вспомнить, что пол существует и что он, в сущности, неплох.

— А она не… — хозяин замялся, — не обидится? Она у меня характерная.

— Обидится, — честно сказал я. — Дня три будет смотреть на вас, как на предателя авиации. Потом вспомнит, что по земле удобнее ходить к миске, и простит.

— А летать она совсем перестанет? — забеспокоился хозяин уже с бумажкой в руках. — Соседские дети расстроятся, они её в окно смотреть ходят.

— Час после еды, по регламенту вида, — успокоил я. — Детям хватит. Просто теперь это будет полёт, а образ жизни останется на земле.

Пациентку увели вниз по верёвочке, и в дверях она напоследок величаво обернулась, бросив на смотровую прощальный взгляд с высоты своего положения.

Худо-бедно шёл приём, а вот с Саней творилось неладное, причём по нарастающей.

Парень не находил себе места в самом медицинском смысле. Он ронял инструменты, дважды уронил лоток, начинал протирать стол и бросал на середине, ходил из угла в угол смотровой между пациентами и на каждом развороте притормаживал у окна, за которым сияла чужая вывеска. Внутри него крутился мотор без нагрузки, на холостых, и обороты росли.

— Ну хоть что-то же можно сделать! — прорвало его после черепахи. — Ну не сидеть же просто! Давайте я хоть листовки, хоть объявления по подъездам, хоть…

— Ждать — это тоже работа, — сказал я. — Самая тяжёлая из всех, я тебе вчера уже говорил. Ей учатся дольше, чем швам.

— Ну давайте я тогда хоть с тыла гляну! Постою, посмотрю, какие машины, чего разгружают, вдруг чего полезное…

— Нет, — сказал я. — К их дому не подходить. Ни с фасада, ни со двора. Ты в чёрном списке, тебя сразу срисуют, и подарят они нам за это такой протокол, что твоя жалоба покажется валентинкой. Услышал?

— Услышал… — Саня ссутулился и пошёл протирать давно протёртый стол.

— Да понял я, понял…

Понял он плохо. Это я видел, и я это отметил, но между «отметил» и «сделал выводы» у меня в тот час встали два хвоста, кролик на перевязку и попугай с вросшим кольцом. Хвосты я отработал по очереди. Кролик перевязку перенёс стоически, попугай высказал о нашей клинике всё, что думал, словарём портового грузчика, и хозяйка его извинялась за каждое третье слово.

За стойкой тем временем сложилась картина, на которую я между пациентами поглядывал с удовольствием. Денисов и Ксюша работали бок о бок, не мешая друг другу, он листал свою папку, она вела запись, и раз в четверть часа они обменивались канцелярией, он у неё ластик, она у него линейку. Стойка, похоже, потихоньку училась быть общей.

А потом Ксюша выписывала чек за черепаху, я вышел в приёмную за следующей картой, и в клинике обнаружилась недостача.

— А Саня где?

Ксюша подняла голову от кассы, оглядела приёмную, заглянула зачем-то за стойку, будто Саня мог поместиться в ящике с бланками.

— Только что тут был… — она растерянно моргнула. — Вот неугомонный!

Я стоял посреди собственной приёмной и слушал себя. Внутри, в том месте, где у старых врачей живёт орган предчувствий, натренировавшийся за много лет на ночных звонках, было нехорошо. Мотор на холостых оборотах. «Хоть что-то сделать». Чёрный ход, со двора, что им всё возят. И единственный силовой вариант, который я сам, своим языком, разложил ему утром по полочкам, вместе со словом «керосин».

— К Флаберовичам пошёл, к гадалке не ходи, — сказал я, закатывая рукава. — Кирилл! Бумаги в сторону, ты на приёме и на стойке. Ксюша, запись держи. Я быстро.

Денисов вынырнул из папки, оценил мою физиономию и не задал ни одного вопроса, чем в очередной раз подтвердил свою высокую квалификацию.

Через улицу я шёл быстрым шагом, тридцать метров, которые ещё позавчера были линией фронта, сегодня оказались просто короткими.

Дверь «Эволюционариума» открылась передо мной сама, автоматика, вежливая до последнего. Холл встретил прохладой и золотом. Очередь имелась, человек восемь, при зверях и при деньгах, на банкетках цвета топлёного молока. Дама с кремовой левреткой листала глянцевый каталог, левретка сидела в золотых бахилках, все четыре в тон сумке.

Мужчина при молодом ирбисе изучал договор на трёх листах. Персонал имелся тоже, и по тому, как разом повернулись халатики, а старший за конторкой потянулся к телефону, стало ясно, соседа-фамтеха здесь знают в лицо, и лицо это висит у них где-то в служебке с пометкой.

Сани в холле не было. Ни в холле, ни на банкетках, ни у витрин, ни у кадок с пальмами в зоне ожидания, я прочесал помещение взглядом дважды, профессионально, по секторам.

Зато навстречу мне из недр заведения уже выкатывался Якубс.

Он шёл через холл походкой хозяина подиума, на публику, и жеманность его сегодня работала на полную мощность, с перехлёстом, для очереди.

— О, — пропел он, останавливаясь в трёх метрах. — Ник, посмотрите… ах, простите, Ника нет, придётся мне одному. Чего тебе, лепила? Зашёл посмотреть, как работают профессионалы?

Очередь захихикала, дежурно, как хихикают там, где обслуживание включено в чек.

Отвечать ему я не стал. Ни слова, ни взгляда, Якубс для моего визита был мебелью, и по тому, как у него дрогнула бровь, он это понял раньше очереди.

Я повернулся к банкеткам. К людям с переносками, к даме с левреткой, к мужчине с договором и ирбисом. И сказал громко, спокойно и чётко, с дикцией, поставленной годами консилиумов, так, чтобы услышал каждый, включая халатиков и камеры:

— Через полтора месяца у ваших петов начнут распадаться Ядра. Поверьте, я фамтех.

И, не оборачиваясь, пошёл к выходу.

Тишина за спиной стояла некоторое время. А потом её прорвало визгом:

— Да он!.. Вы слышали⁈ Это клевета! Слышите, вы все, это харассмент нашего бизнеса! Секьюрити! Зафиксируйте! Мы засудим! Ноунейм из будки! Не слушайте его, он токсик, у него абьюз и зависть!

Дверь мягко закрылась, дожав визг до тонкой щели, и уличный август смыл с меня их кондиционированный воздух.

Что я сейчас сделал, я понимал прекрасно, лучше любого их юриста. Публичное порочащее заявление конкурента, при свидетелях, под камеры, подарок в суд на блюдечке с золотой каёмочкой, они таким подарком воспользуются обязательно. И условие Гольдмана я помнил дословно, не вмешиваться в войну сетей.

Только я и не вмешивался в войну сетей. Я поставил диагноз вслух. Диагнозы, это моя работа, тут у нас с Давидом Марковичем разделение труда соблюдено буква в букву, и пусть их юристы поспорят с моим анамнезом.

Гольдман, разумеется, узнает об этом эпизоде к вечеру, у людей его калибра новости ходят быстрее курьеров. Что ж. Значит, к вечеру он узнает обо мне ещё одну вещь, которую лучше знать заранее, молчать при пациентах я не подряжался никому и никогда.

С улицы, через витринное стекло, холл просматривался как аквариум. Очередь не встала и не ушла, публика этого сорта не умеет уходить из мест, куда запись на три недели вперёд, это роняет самооценку.

Но брожение началось, я видел его невооружённым глазом. Дама с левреткой наклонилась с вопросом к соседке, соседка пожимала плечами и спрашивала дальше.

Мужчина с ирбисом развернулся к халатику, который же улыбался той самой улыбкой, с которой персонал говорит «сейчас уточню у старшего». Головы поворачивались, вопросы ползли по банкеткам, как трещина по стеклу.

Старший за конторкой уже прижимал трубку плечом и говорил быстро, глядя в мою сторону сквозь витрину, докладывал наверх, надо полагать. Пусть доложит. Пусть дословно.

Зерно легло в грунт. Полить его у этой публики найдётся кому и без меня.

А Саню я так и не нашёл, и нехорошо внутри становилось всё увереннее.

Соседняя дверь вела в кафе «У Марины», и я нырнул туда.

В кафе стоял послеобеденный отлив, две занятые столешницы, радио вполголоса. Олеся была за стойкой, увидела меня, и приветственная улыбка её съехала на первой же секунде, читала она меня без приборов.

— Саня не заходил?

— Нет. С утра не было. А что слу…

— Ищу. Слушай, можно я у вас стены посмотрю? Смежные, с той стороны. И подсобку.

— Иди, конечно, — Олеся приподняла доску прохода за стойку, пропуская. — Только там Марина котлеты крутит, скажи, что от меня, а то она с половником быстрая. Может мне с тобой пойти?

— Стой на месте. Ты тыл, тыл не бегает.

— Тыл хотя бы кофе сделает, — сказала Олеся мне в спину, и голос у неё был спокойный ровно настолько, насколько положено тылу при встревоженном командовании.

Марина при моём появлении действительно взвесила в руке половник, но опознала и вернулась к фаршу, проворчав в котлеты, что ходют тут целый день, как через проходную, то ящерицы, то доктора, житья от вас, соседей, никакого.

Смежную стену я прошёл ладонью, по старой привычке слушать руками, ладонь в моей профессии всегда была вторым стетоскопом. Стена была как стена, капитальная, старая, тёплая от кухни, за ней глухо, ни звука, ни лаза. Я прошёл подсобку насквозь, мешки, стеллажи, ящик лука, и упёрся в железную дверь, крашенную в три слоя, с засовом.

— Куда она?

— На хоздвор, — отозвалась Марина, не оборачиваясь. — Общий, на весь дом. Мусорка там, все чёрные ходы туда выходят, наш и этих, новых. Открыто, мы днём не запираем для поставок.

Собрался, Покровский. Дверь открылась легко.

Я толкнул дверь и вышел из котлетного тепла в глухой колодец заднего двора, серые стены на четыре этажа вверх, квадрат выцветшего неба, контейнеры, чей-то велосипед на цепи, ржавая пожарная лестница и чёрный ход соседей с новенькой стальной дверью, единственной новой вещью в этом колодце.

Во дворе было тихо.

Я увидел. Чёрт, зрелище было еще то…

Я стоял и смотрел, глаза мои, видевшие за две жизни всякое, лезли на лоб, потому что такого они не видели ещё никогда.

— Саня, а ну-ка быстро отошёл оттуда!

Саня не отвечал.

Мгновение, за которое я нёсся через двор, вместил в себя все худшие сценарии этого дня. На третьем шаге сценарии начали осыпаться, на пятом я разглядел детали, и к финишу от катастрофы осталось то, что осталось.

Картина была такая.

У стены «Эволюционариума», под новеньким наружным блоком вентиляции, из раскрытого воздуховода торчали ноги в знакомых кроссовках, они беспомощно шевелились в воздухе, пытаясь нащупать опору, и весь остальной Саня находился внутри трубы, откуда доносилось отчаянное бубнение.

Я выдохнул. Сердце, разогнанное до ста сорока ещё, начало сползать к рабочему ритму, и вместе с ним из меня выходил весь заготовленный на бегу арсенал, от сердечно-лёгочной реанимации до звонка в службы. Труба. Всего лишь мой ассистент, по пояс в чужой вентиляции, среди бела дня, в десяти метрах от их чёрного хода.

— Миха! — труба узнала мои шаги. — Миха, вытащи меня отсюда! Здесь воняет, не могу!

Тащить я не спешил. Много лет педагогики подсказывали, что удобнее возможности у меня не будет никогда, воспитуемый зафиксирован, внимателен и никуда не денется.

— Я тебе говорил ничего не делать?

— Говорил!

— Я тебе говорил не соваться к ним⁈

— Г-говорил!

— Я тебе говорил, что твоя дурная голова тебя до добра не доведёт⁈

— Говорил! Миха, родненький, тащи!

— Работаем на счёт три, — сказал я ногам. — Руки вверх, выдохни и не дёргайся, ты мне нужен целым, у нас завтра прием.

Я взял его за щиколотки, упёрся ногой в стену и потянул. Труба отдавала своего пленника неохотно, и на третьем рывке выплюнула его целиком, вместе с волной такого запаха, что у меня заслезились глаза, а голуби улетели с карниза четвёртого этажа всем составом и в этот двор, подозреваю, больше не вернутся.

Саня сел на асфальт. Выглядел он как человек, проигравший бой канализации, перемазанный, встрёпанный, с паутиной на ухе, и разило от него тухлыми яйцами на весь двор.

— Ты как меня вообще нашёл? — спросил он, отдышавшись.

— По следу, — сказал я. — Ты след оставляешь, как танковая колонна. Докладывай. И с начала.

Саня доложил, отплёвываясь и размазывая по лицу то, о чём мне не хотелось думать в подробностях.

Задумка, если снять с неё запах, оказалась не самой безнадёжной. Утром, на заброске, пока халатики пели ему про потенциал Пухлежуя, Саня от скуки смотрел по сторонам, и смотрел, надо признать, в правильные стороны.

Он заметил, что вентиляция у конкурентов новая, своя, отдельный наружный блок во дворе, смонтированный при ремонте. А сегодня, удрав с приёма, он первым делом заглянул в кафе, задал Марине два невинных вопроса про вытяжку и убедился, что у Марины короб старый, общедомовой. По которому и уходил Паскаль — его оставили.

Две системы не связаны. Значит, рассудил диверсант, если зарядить их свежую приточку тухлятиной, вонь пойдёт к мажорам в залы, а жильцов наверху и кафе не заденет вовсе.

— Я проверил, Миха! Честно проверил! Я же не совсем, я же понимаю, там люди живут…

— Дальше.

Дальше было проще. Пакет тухлых яиц, две недели зревших у него в гараже ещё с каких-то прошлых, не задавайте вопросов, планов.

— С каких это прошлых планов у тебя в гараже зреет боезапас?

— Ну… были мысли, — уклончиво сказал Саня. — Когда они только открылись, я сразу вспомнил про яйца. Я же не знал, что вы дипломатию разведёте. Я готовился.

— Гараж проветри, — сказал я. Про то, что думают соседи по гаражному кооперативу о человеке, у которого две недели пахнет серой, я спрашивать не стал. Решётка воздухозабора на удобной высоте. И фирменное санино «чтобы наверняка», ему показалось мало положить пакет у решётки, он полез заталкивать его поглубже, к самому вентилятору, застрял плечами, дёрнулся, и пакет протёк. На него.

— Он лопнул, Миха, — сказал Саня с горечью, преданный собственным оружием. — Прямо в руках у меня.

Я смотрел на него, на трубу, на пакет, доживающий свой век внутри, и внутри меня боролись два начала. Главврач требовал продолжения воспитательной работы, с занесением и оргвыводами.

А старый мужик, который за две жизни навидался диверсий похуже, признавал, что разведку парень провёл грамотно, цели выбрал верно и прежде подвига подумал про жильцов.

— Логика пригодная, — вынес я вердикт. — Исполнение позорное. Раз уж пришли… давай сюда твой пакет. Что там от него осталось.

Остатки боезапаса мы отправили по назначению без всякого героизма, с расстояния вытянутой руки, в ту же уличную решётку, и приточка утянула их внутрь с готовностью, будто ждала весь день. Свежий монтаж работал отлично, тяга была зверская, Алишер бы оценил.

— Чего вот так сразу сделать не мог? — спросил я, отряхивая ладони.

— Да я поглубже хотел, чтобы наверняка!

— Наверняка у тебя получилось, — согласился я, принюхавшись к нему с профессиональным интересом. — Пошли. Через кафе, и молча.

В подсобке Марина обернулась на нас от плиты, повела носом, и половник в её руке поднялся сам, инстинктивно, на уровень обороны.

— Это шо такое было?

— Санитарная обработка, — сказал я. — Мы уже уходим.

В зале Олеся перехватила нас у стойки. Оглядела меня, целого, потом Саню, и вопрос «где был?» она успела задать только наполовину, потому что на второй половине разглядела диверсанта в деталях.

— Где… — начала она.

— Не спрашивай, — сказал я.

Олеся посмотрела ещё раз. На паутину на ухе. На разводы всех оттенков беды. Втянула носом воздух, о чём немедленно пожалела. И засмеялась, в голос, до слёз, держась за стойку.

Саня набычился, одёрнул на себе то, что осталось от куртки, и прошествовал к выходу мимо смеющейся Олеси походкой ветерана, которому штатские никогда не поймут цену победы.

У самой двери Олеся, всё ещё вытирая глаза, догнала его и сунула в руку бумажный пакет с пирожком, герою на дорожку.

‐ Ты только ешь на улице, ладно? — уточнила она.

Саня пакет принял.

На улице мы остановились у дверей своего пет-пункта, и вот тут началось кино.

Двери «Эволюционариума» распахнулись, и из них повалила публика. Богатая, нарядная, недавно томная публика покидала мир завтрашней эволюции в темпе пожарного расчёта.

Дамы прижимали к лицам платки, мужчины тащили переноски, кто-то кашлял, кто-то на ходу требовал вернуть предоплату, и халатики метались в этом потоке, растопырив руки и теряя по дороге улыбки.

Мелькнула в потоке и утренняя дама с кремовой левреткой, которая неслась у неё под мышкой, задрав нос в золотой бахилке к небу, подальше от уровня запахов. Халатик у дверей уже прилаживал табличку, издалека читалось только крупное «ТЕХНИЧЕСКИЙ». Приточка честно раздавала по залам всё, что получила, и, судя по скорости эвакуации, раздавала от души.

Последними, как положено капитанам, выскочили хозяева.

Флаберович и Якубс вылетели на крыльцо, хватанули чистого воздуха и синхронно, посмотрели через улицу.

А через улицу, на собственном крыльце, стояли мы с Саней. Стояли спокойно, руки в карманах, и с неподдельным интересом наблюдали за эвакуацией.

Якубс открыл рот. Флаберович положил ему руку на плечо, и рот закрылся. Доказательств у них не было, камер во дворе не стояло, утренняя рекогносцировка Сани это подтверждала, а без доказательств кричать через улицу означало веселить собственных клиентов.

Я вежливо кивнул соседям и открыл дверь своей клиники.

Итог дня я подводил уже внутри.

Пару дней, пока они найдут источник в свежих коробах, разберут, отмоют и проветрят свой золочёный зал, к ним не сунется никто, у этой публики обоняние нежное. Пара дней передышки для зверей этого города, выигранная пакетом яиц и дурной головой.

Но счёт открыт, и открыт в обе стороны, они видели нас на крыльце и сложат два и два быстрее своих юристов. Заявить на нас им нечего, состава нет, свидетелей нет, а жаловаться участковому на запах в собственной вентиляции значит приглашать санэпидемстанцию к себе в гости, чего они захотят в последнюю очередь.

Ответ прилетит не по закону. Ответ прилетит, как бы сказала Любовь Степановна «по-ихнему», и когда прилетит, лучше бы нам стоять к нему лицом.

В приёмной Саню ждал трибунал.

Ксюша вылетела из-за стойки, не дожидаясь, пока за нами закроется дверь, и пошла на него грудью, с тем самым выражением, от которого у Сани всегда отказывали ноги.

— Ты! Ты куда делся⁈ Мы тут… я тут… телефон почему выключен⁈ Я уже больницы собралась обзванивать, ты понимаешь или нет⁈

— Ксюх, я…

— Что «я»⁈ От тебя несёт, как… как… — она задохнулась, подбирая, и не подобрала.

— Отставить, — сказал я. — Он уже отчитан. По полной программе. И вообще, он у нас герой. Обезвредил «Эволюционариум» на пару дней, там теперь воняет так, что глаза режет.

Ксюша осеклась. Посмотрела на Саню по-новому, гнев в её глазах произвёл сложную химическую реакцию и выпал в осадок чем-то средним между «горжусь» и «убью позже».

— Правда, что ли? — спросила она уже другим тоном.

— Эвакуация в полном составе, — подтвердил я. — Включая руководство.

— Смекалисто, — оценил Денисов от стойки, поверх лицензионной папки. — Грубо, рискованно, без согласования… но смекалисто. Разделение вентиляционных систем проверил сам?

— Сам! — гордо сказал Саня. — Утром ещё приметил, у них блок отдельный, новый…

— Молодец, — Денисов кивнул. — Разведка объекта прежде акции. Растёшь.

С жёрдочки грянуло торжественное хлопанье крыльев. Феликс выпрямился во весь свой комендантский рост и объявил, поставленным голосом, на всю приёмную:

— За проявленную инициативу, разведку объекта и успешную газовую атаку на логово капитала товарищу Александру объявляется коммунистическая премия! Устная благодарность в приказе! С занесением в личное дело пролетариата!

— А премия это сколько? — не удержался Саня.

— Премия устная, — отрезал Феликс. — В этом её нравственная сила.

Общий выдох, смех, разрядка, Ксюша погнала героя отмываться, выдав ему чистый халат, хозяйственное мыло и указания тереть в три захода. Из-за двери ещё долго доносилось фырканье и обиженное «да отмылся я уже», на что Ксюша, не отрываясь от записи, ровным голосом отвечала «четвёртый заход», и Саня подчинялся, дисциплина в этой паре была поставлена давно. День, начавшийся с проверки отказом олигарха, заканчивался запахом победы, и запах, честно говоря, ещё долго держался.

А я, пока команда шумела, взял фонендоскоп, смотровые перчатки и ушёл за фальшстену.

Там было тихо. Кварцевый купол стоял приоткрытым, ночник грел вполнакала, и навстречу мне из тёплого угла поднялся Вэллор.

Дракон вырос. Ещё месяц назад он был размером с крупную кошку, теперь это был зверь чуть больше серднего треьера. Ладный, гибкий, с чешуёй, отливающей глубоким градиентом от углей к золоту.

Он потянулся, встряхнулся по-собачьи и немедленно занялся мной, обошёл кругом, обнюхал ботинки, встал передними лапами мне на колено, и стоило мне достать фонендоскоп, как инструмент был опознан, взят на прицел и попробован на зуб.

— Это казённое имущество, — сказал я, выкручивая оливы из драконьей пасти. — Имущество не грызём. Грызём вот это.

Пока я раскладывал инструменты, Вэллор успел закончить свои дела, ткнулся лбом мне в ладонь, у него это движение заменяло сразу приветствие, благодарность и требование внимания, он уселся напротив, следя за мембраной фонендоскопа так, как другие звери следят за фонариком. Тёплая блестящая штука в его глазах явно проходила по разряду младших родственников.

Резиновое кольцо было принято благосклонно и захрушено. Я вёл осмотр по полному протоколу, какой положен растущему зверю неизвестной науке породы, протокол этот писал для Вэллора сам, по крупицам, за неимением учебника.

Вес, четыре двести, плюс шестьсот граммов за месяц, кривая роста держалась ровной. Зубы, сорок два, все на месте, прикус хищный, состояние образцовое, что подтверждалось судьбой резинового кольца.

Зачатки крыльев под лопатками окрепли, перепонка между пальцами передних лап уплотнилась, глаза чистые, реакция зрачка штатная. Дыхание я слушал долго, в четырёх точках, ровное, глубокое, с тем лёгким внутренним гулом, которого нет ни у одного зверя в моей практике и который я про себя называл тягой.

По всем строчкам моего самодельного протокола пациент был здоров.

Кроме одной.

По привычке, на автомате, я потянулся к нему и каналом. И упёрся.

Стена. Без единой щели, та самая, к которой я так и не привык за все эти месяцы. Любой зверь этого города, от свинки до грифона, звучал для меня, кто словом, кто цветом, кто простым тёплым фоном. Вэллор для меня никак не звучал. Тишина за этой стеной жила, дышала, смотрела на меня внимательными глазами, но дверь в ней открывалась одному человеку на свете, и человек этот носил фамилию Горай.

Ладно. Работаем руками, руки пока никто не отменял.

Руки и нашли.

На брюхе, ближе к задним лапам, под пальцами прошла неровность. Я повернул зверя к свету, Вэллор снисходительно перевернулся, подставив живот, для него это была игра.

Три пятна. Матовые, размером с ноготь, чешуйки в них потеряли свой всегдашний глубинный отблеск, будто их протёрли изнутри школьным ластиком. Я приложил тыльную сторону пальцев.

Холоднее. Ненамного, на градус, на полтора, но у зверя, который с рождения работал маленькой печкой, который грел гипсокартон так, что тепло чувствовалось в стационаре, локального холода не бывает. Ни в каком варианте нормы.

У эфирного зверя-печки холодное пятно это симптом. Вопрос только, чего.

Без паники, Покровский. Сначала анализы, потом выводы. Голова уже разворачивала много версий, от безобидных к дрянным. Может быть, линька, у растущего зверя чешуя обновляется, и пятна просто идут на смену.

Может быть, местный дефицит, зверь растёт быстро, организм не поспевает с ресурсами. А может быть то, чего я не знаю, потому что про этот вид не написано ещё ни одного учебника, и вот эта версия нравилась мне меньше всего.

Вэллор смотрел на меня, довольный, тёплый, любопытный, и пытался дотянуться зубами до дужки моих перчаток. Он себя больным не считал. Молодые пациенты вообще редко считают себя больными, в этом их сила и в этом же главная беда их врачей.

Была ещё одна мысль, которую я додумал до конца, глядя в глаза за глухой стеной. Если эфирограф завтра покажет дрянь, придётся звать Артура. Без его канала я у этой стены глухой врач, а при молчащем пациенте это худшая пара из возможных.

Я аккуратно взял соскоб с двух пятен, по краю, зверь даже не дёрнулся. Кровь из хвостовой вены далась труднее, тут Вэллор высказал мне всё своей мимикой, богатой, как у обиженного кота.

Пробирки я подписал, убрал в холодильник. Саня с утра будет анализы в лабораторию относить и этот прихватит. Я внес в тетрадь наблюдений дату, схему расположения пятен и их размеры, до миллиметра. Через неделю перемерю. Динамика скажет больше любого разового замера, это правило никогда меня не подводило.

У фальшстены, на своём посту, лежал Пуховик и приподняв голову следил за каждым моим движением.

— Слушай приказ, — сказал я ему тихо. — За маленьким смотреть особо. Любая мелочь, вялость, аппетит, как спит, как дышит, всё замечать. Понял меня?

Барс поднялся, сел и посмотрел мне в глаза долгим серьёзным взглядом.

«…глаз не спущу… печка под охраной… иди спокойно…»

Спокойно у меня в тот вечер уже не получалось, но об этом караулу знать было не обязательно.

Вечер добивал день бумагами.

Приём закончился, тамбур почти проветрился, отмытый в три захода Саня сиял. И тут из-за стойки поднялся Денисов, с лицом врача, весь день откладывавшего плохую новость на конец смены.

— Михаил Алексеевич. У нас дыра.

— Где?

— В лицензионном пакете, — он развернул ко мне папку с закладками. — Смотрите. Для пакета нужны сертификаты соответствия и технические паспорта на всё медицинское оборудование. Причём на каждую единицу отдельно, с привязкой по серийному номеру. Я сегодня свёл реестр. С новой техникой порядок, эфирограф, стерилизатор, всё подшито. А вот наш аукционный конфискат, всё, что я брал на торгах для операционной… Лоты выдавали «как есть», документацию нам отгрузили одним пулом, коробками, там формуляры и паспорта вперемешку, половина на юрлица, которых уже нет, часть вообще на языке производителя. Под стройку разбирать было некогда, я расписался за коробки и отложил. Виноват, дотянул. Без комплекта на каждую единицу инспектор вправе завернуть весь пакет, не открывая. Одной строкой в акте.

Комарова завернёт с удовольствием, добавлять это вслух Денисов не стал, и правильно, все и так услышали.

— Что по списку? — спросил я.

— Одиннадцать позиций операционного конфиската, — Денисов провёл пальцем по реестру. — Из критичного, автоклав, наркозный блок и бестеневая лампа. Серийные номера я сегодня переписал с корпусов, все до одного, вот столбец. Осталось найти в коробках бумагу под каждый номер и сшить комплект.

— Аппараты честные, я их сам смотрел на торгах, — сказал я. — Железо лучше иных новых.

— Инспектору нужно не железо, инспектору нужен паспорт к железу, — вздохнул Денисов.

— Коробки целы? — спросил я. — С аукциона которые.

— Целы, — Ксюша встрепенулась. — Они же все тут, я их сама при стройке из подсобки в приёмную перетаскивала, чтобы строителям не мешали. Вон, вдоль стены стоят, восемь штук. Только там теперь всё вперемешку, аукционные к аукционным не лежат, я тогда паковала по принципу «что в руки влезло», времени не было…

Мы посмотрели на коробки. Коробки стояли вдоль стены пыльным бастионом и всем своим видом обещали ночь увлекательной археологии.

— Я сегодня останусь, — решительно сказала Ксюша. — Переберу все до одной. Заодно приведу архив в порядок, у меня до него полгода руки не доходили. Если паспорта есть, я их найду. У меня система.

— Одна, на ночь? — нахмурился Саня. — Давай я тоже…

— От тебя пахнет, — отрезала Ксюша, и это был аргумент, против которого бессильна любая рыцарственность. — И ты сегодня уже нагеройствовался на квартал вперёд. Иди домой, корми Пухлежуя.

Я прикинул. Клиника, замок, решётки на окнах стационара, Феликс на посту, Пуховик у фальшстены. Позвонить она успеет всегда, до дома тут Ксюше пятнадцать минут. Работа сидячая, бумажная, самая мирная работа на свете.

— Оставайся, — сказал я. — Только без ночных подвигов, найдёшь до полуночи, хорошо, нет, значит, продолжим завтра. Чайник, бутерброды в холодильнике, такси за мой счёт, если засидишься.

— Есть без подвигов, — Ксюша уже стягивала резинкой волосы, у неё это движение всегда означало переход в боевой режим.

Расходились как обычно. Денисов сдал папку под опись. Саня топтался у двери дольше всех.

— Ты это… позвони, как закончишь. Или напиши. Или я сам позвоню, часа в два, проверю…

— Иди уже, герой химвойск, — Ксюша, не оборачиваясь, махнула на него накладной. — В два часа я буду спать дома. Всё, всё, идите, вы мне пыль столбите.

Саня трижды напомнил ей про запертую дверь, получил в ответ закаченные глаза и был выдворен. Я уходил последним.

На пороге я оглянулся. Ксюша уже сидела на полу у первой коробки, по-турецки, деловито сдувая пыль с верхней тетради, свет над стойкой горел жёлтым островом посреди притушенного зала. Сигнализацию на пульт она ставить не будет, датчики движения в зале, а она собирается ходить тут полночи, это мы обговорили. Замок за мной щёлкнул дважды, её рукой.

Коробка номер три оказалась золотой жилой.

Ксюша поняла это на первой же папке, казённой, с тиснёным штампом торгов, «ЛОТ 44. СОПРОВОДИТЕЛЬНАЯ ДОКУМЕНТАЦИЯ». Внутри лежали они, формуляры и паспорта, с печатями, с вклеенными схемами, и на первом же формуляре серийный номер сошёлся со столбцом Денисова до последней цифры. Система заработала. Папка, столбец, галочка, следующая.

Она разложила на столе три стопки, подписала стикерами. «Есть паспорт». «Нет паспорта». «Непонятно что».

Третья стопка росла быстрее всех, конфискат тащил за собой бумажные хвосты чужих разорившихся клиник, среди формуляров попадались чей-то график смен с фамилиями, поздравительная открытка «С юбилеем, Аркадий Семёнович!» и инструкция на немецком, к которой не находилось аппарата.

Чужая жизнь, разобранная по лотам, шуршала под пальцами, и Ксюша ловила себя на том, что обращается с этими бумагами бережнее, чем требует дело.

В коробке номер четыре, между аукционными листами, затесались и свои бумаги, стройка перемешала всё честно. И среди них нашёлся листок.

Обычный тетрадный, в клеточку, сложенный вчетверо, и на нём рукой Михаила Алексеевича, ровным врачебным почерком, был выведен прайс. Самый первый, времён голого помещения, Ксюша таких цен уже не застала. «Приём — 500 ₽ Сложный случай — договоримся. Совсем сложный — приходите так».

Она посмотрела на листок долго, потом разгладила его ладонью и приколола на пробковую доску за стойкой, поверх графика прививок. Пусть висит. Тут ему место.

К одиннадцати она сделала перерыв, размяла спину и прошлась по стационару с ночным обходом. Долила воды, проверила капельницу у кролика, которого снова оставили в клинике. Кролик спал, свесив ухо через край лотка, и ухо пришлось бережно вернуть на место.

Подсыпала корма тем, кому по листу назначений полагался поздний ужин, лист она знала наизусть, но всё равно сверилась, порядок есть порядок. Стационар дышал ровно, сонно, в полутьме поблёскивали чьи-то глаза и снова закрывались, у дальней фальшстены белел в темноте бок Пуховика, и от этого белого пятна в ночной клинике было спокойно, как от включенного маяка.

На стеллаже у входа, на своём ночном посту, сидел Феликс.

— Не спится, товарищ администратор? — осведомился он благосклонно.

— Работаю, — Ксюша показала ему пыльные ладони. — Архив разбираю. Между прочим, вашего любимого учёта навожу порядок.

Слово «учёт» подействовало на коменданта, как валерьянка на кота. Феликс распушился, прикрыл глаза и следующие десять минут читал ей негромкую лекцию о том, что учёт и контроль есть основа основ, что бумага, положенная не на место, страшнее диверсанта, и что лично он всегда говорил, всегда, товарищ администратор, что архив этой клиники ждёт своего героя.

В качестве примера из истории части Феликс поведал случай, когда неучтённая накладная на два мешка корма едва не подорвала продовольственную безопасность всего стационара, и виновных, товарищ администратор, не нашли до сих пор, что само по себе урок. Ксюша слушала, кивала в нужных местах и думала, что из всех лекций в её жизни эта, пожалуй, самая уютная.

— Труд облагораживает, — подытожил Феликс. — Ступайте, товарищ администратор. Пост принят, объект под контролем.

И он неспешно, по-хозяйски, перелетел вглубь стационара, на дальний стеллаж, откуда просматривались, как он выражался, все направления главного удара.

Ксюша вернулась к коробкам.

А в пятой коробке, на самом дне, лежал конверт с тиснёным штампом «ЛОТ 47». Тот самый упрямый лот, бестеневая лампа операционной, номер которой Ксюша к этому часу помнила наизусть, потому что бумага под него отказывалась находиться четыре коробки подряд.

— Есть! — сказала Ксюша вслух, пустому залу, и не удержалась, вскинула кулак, как на стадионе. Формуляр, паспорт, даже протокол поверки, всё целое, с печатями, и серийный номер сошёлся со столбцом Денисова до последней цифры. Она тут же сфотографировала разворот на телефон, отправлять некому, уже второй час ночи, но утром пусть первым делом увидят. Комплект по критичным позициям складывался почти целиком. Вот вам и «завернуть одной строкой», Антонина Викторовна.

Чай к тому времени остыл, заваривать новый было лень, и она отхлебнула холодного, поморщилась и решила, что доразберёт четвёртую коробку и на этом честно всё, такси и домой.

Где-то на середине четвёртой к ней пришла Шипучка. Кислотный мимик выбралась из своего бокса, дверцу которого не запирали, прошлёпала через зал, оставляя на линолеуме быстро тающие цветные следы настроения, и без спроса вскарабкалась к Ксюше на колени. Повозилась, устраиваясь, приняла цвет её домашней кофты, серый в катышках, и уснула, мерно посапывая.

С тёплой Шипучкой на коленях работалось медленнее, тревожить её не хотелось, и Ксюша тянулась за бумагами одной рукой, придерживая соню второй. Стопка «есть паспорт» подросла ещё на два формуляра, среди них нашёлся и автоклав, номер в номер.

Глаза начали слипаться где-то на накладных две тысячи двенадцатого года. Шрифт расплывался, цифры менялись местами, пыль пахла почему-то сеном, и Ксюша сказала себе, что закроет глаза на минутку, на одну только минутку, чтобы буквы встали на место.

За жалюзи давно затих даже поздний трафик, редкая машина прошуршала и пропала, и клиника осталась одна на всей улице, тёплый жёлтый остров в спящем доме.

Щека легла на стопку «непонятно что».

Снились ей серийные номера, длинные, наплывающие друг на друга, и в каждом упорно не сходилась последняя цифра.

Проснулась она от шума.

Не от громкого, в том и дело. От короткого такого. Звук уже кончился, когда она открыла глаза, и осталось только эхо в теле, то самое, от которого сердце начинает стучать раньше, чем голова понимает причину.

Секунду Ксюша не могла сообразить, где она. Тёмный зал, жёлтый остров света над столом, затёкшая шея, к щеке прилипла накладная. Шипучка тяжёлым тёплым блином спала на коленях. Часы над стойкой показывали два двадцать.

Она подняла голову.

В полутёмном зале приёмной стояли двое.

В чёрном, с ног до головы, лица закрыты, только прорези глаз. Двое незнакомых людей стояли посреди её приёмной, между дверью стационара и выходом, и в руках у переднего была переноска. Большая, глухая переноска, и нёс он её осторожно, обеими руками, как носят тяжёлое и ценное.

Шли они беззвучно, обувь у обоих была мягкая, рабочая, и двигались они в связке, слаженно, второй страховал первого на полшага сзади.

Они просто шли, молча, быстро, экономно, от двери стационара к выходу из клиники.

Ксюша хотела закричать и не смогла. Воздух встал в горле твёрдым комом, тело отказало целиком, разом, руки, ноги, голос, всё, осталось только сердце, колотившее в рёбра, и глаза, которые видели.

Шипучка спала у неё на коленях.

Из стационара не доносилось ни звука. Совсем. Феликс, который просыпался от упавшей скрепки. Пуховик, который слышал шаги через две стены. Оба молчали, и от этого молчания было страшнее, чем от людей в чёрном.

Передний поравнялся с дверью, второй открыл её перед ним, беззвучно, придержав колокольчик ладонью в перчатке.

Воздух вернулся к Ксюше толчком, и вместе с ним пришёл запах. Сладковатый, химический, он сидел в носу и на корне языка, и от него мутило, как от наркозной маски.

Их усыпили газом, весь стационар, оттого и молчали Феликс с Пуховиком, и голова у неё была чугунная, а руки слушались через раз.

Передний вор уже заносил ногу через порог. Ещё секунда, и они растворились бы в ночной улице вместе с переноской, и осталась бы от них только приоткрытая дверь да сладкий привкус на языке.

Под столешницей, в двадцати сантиметрах от её ладони, ждала тревожная кнопка. Красная, смонтированная неделю назад, Ксюша сама расписывалась за неё в акте и сама выслушивала от монтажника инструктаж, нажать и держать две секунды. Рука про кнопку не вспомнила. Тело выбрало другое, древнее оружие, и Ксюша набрала полные лёгкие и заорала. Пронзительно, на одной ноте, так, что задребезжало стекло в двери смотровой.

Дальше счёт пошёл на секунды, понимала она это с опозданием.

С её колен сорвалась Шипучка. Серый комок, только что сопевший тёплым блином, взвился над стойкой, и приземлилась у самого порога, между ворами и распахнутой дверью.

Мимик раздулся вдвое, пошёл багровыми пятнами и низко и страшно зашипел. Залп кислоты ударил в линолеум перед ботинками переднего. Пол вскипел, задымился, по приёмной поплыла вонь жжёной химии, и оба вора шарахнулись назад, вглубь зала, подальше от пузырящейся лужи.

Дверь стационара под ударом с лёту грохнула о стену, и из проёма вылетел Феликс.

Комендант шёл в атаку по всей форме. На вылете он плюнул дымовой завесой, белое облако раскатилось по центру приёмной, съело ворам обзор, и уже из этого облака грянул скрипучий боевой клич:

— Меня — дурманить⁈ Партия вам не простит! В атаку, ледяной Баскервилий!

Он спикировал сверху, целя когтями в капюшоны. Воры вслепую, наугад замахали руками, отбиваясь от когтей и хлопающих крыльев, и передний, закрываясь локтем, выпустил переноску. Пластиковый бок ударился о пол, изнутри отозвалось глухим возмущённым стуком.

Из тумана тем временем плавно выступил Пуховик, без единого звука и дым расступался перед ним слоями. Вместо прыжка он поднял переднюю лапу и ударил подушечками в пол.

От удара по линолеуму разбежалась корка инея. Она шла веером, с сухим треском, доросла до ботинок обоих воров и схватила намертво подошвы, нарастив поверх шнуровки ледяной панцирь толщиной в два пальца.

Воры дёрнулись, один, второй, ботинки не сдвинулись ни на миллиметр, вмороженные в пол. Передний рванулся всем корпусом, выдирая ногу из обуви, но шнуровка держала. Второй замахнулся на подлетевшего Феликса, и комендант, уйдя от кулака коротким креном, прочертил когтями по рукаву, вспоров ткань до подклада. Замахов больше не было.

Дым оседал слоями, и посреди приёмной проступили двое в чёрном, которые не могли сделать ни шагу. Спереди, у самой лужи кислоты, шипела багровая Шипучка. Сверху, скрипя, нарезал круги Феликс. Пуховик сидел в трёх метрах, собранный, и глухо, на одной низкой ноте, рычал, и от этого рыка у воров, судя по лицам, отключались последние мысли о сопротивлении.

Ксюша медленно сползла по стенке стойки на пол. Ноги не держали, сердце лупило, страшно ей было по-прежнему, до дрожи в пальцах.

Телефон на тумбочке вибрировал длинными очередями и понемногу сползал к краю.

Я вынырнул из сна рывком, с той глубины, где не снится даже работа, и некоторое время смотрел на светящийся экран, собирая буквы в слово. «Мельникова». Часы в углу экрана показывали 2:40.

Ночной звонок от ассистента, оставшегося в клинике, входит в короткий список вещей, от которых у врача холодеет между лопаток. Я принял вызов.

— Мельникова, три часа ночи скоро. Сдурела?

— Михаил Алексеевич! — голос у неё звенел и срывался, а фоном шёл какой-то размеренный командный птичий ор. — У нас грабители! Срочно приезжайте!

Сон слетел весь, одним куском.

— Цела? — спросил я.

— Ц-цела!

— Буду через пять минут. Вызывай полицию.

Одевался я на ощупь, не включая свет. Олеся спала, наработавшись за смену, и будить её ради того, с чем я планировал разобраться сам, я не стал. Джинсы нашлись на стуле, ветровка на крючке, и я натянул её прямо на спальную футболку. В кроссовки влез, сминая задники, дверь за собой придержал до мягкого щелчка.

На улице в лицо ударила августовская питерская прохлада, уже с сентябрьской ноткой. Я побежал.

На бегу, не сбавляя темпа, я отстучал Олесе сообщение, чтобы утром она не проснулась в пустой квартире с худшими мыслями: «В клинике мелкое ЧП. Все целы. Буду к завтраку». Врал я в нём ровно наполовину, про «мелкое», и надеялся до утра подогнать действительность под текст.

Ночные улицы стояли пустые, до звона, только на перекрёстке у круглосуточного ларька дремал таксист с открытым окном, и мой топот заставил его вздрогнуть и проводить меня взглядом до угла. Бегущий человек в три ночи в этом районе означает беду, это знает любой таксист.

Тело работало отлично. Дыхание легло ровно на четвёртом шаге, ноги несли сами. Всё-таки молодое тело не старое.

Ночные вызовы я ненавидел и в прошлой жизни, хотя тогда за мной присылали корпоративную машину с шофёром и кофе в подстаканнике. Дорогой сервис сути не менял, такой звонок означает, что где-то дела пошли настолько плохо, что тебя будят. Голова тем временем работала свою смену и перебирала, кто.

Первая версия лежала на поверхности, через дорогу, за золотыми буквами. Флаберович и Якубс, ответ за санину газовую атаку, «по-ихнему», без заявлений и адвокатов. Версия вторая, хуже, кто-то из большого мира прознал про Вэллора, и в этом случае счёт шёл уже на часы. Третья была самой будничной для этого города, заказ на элитного зверя из стационара, у нас там сейчас стояли пациенты, за которых на чёрном рынке дадут хорошие деньги.

Под версии подвернулась и мысль попроще, хозяйственная. Надо покупать машину. Носиться ночами по району на своих двоих несерьёзно для главврача, у которого стационар и враги через дорогу. После сдачи крыла выдерну из бюджета тысяч семьсот и впишу в тетрадку.

Клиника открылась мне за поворотом, в её окнах горел полный рабочий свет, во всю приёмную. Фасад напротив был тёмный, ни одно окно не светилось, включая обжитое угловое на втором этаже. Отсутствие света ничего не доказывало, и я отложил это наблюдение туда же, что и остальные.

Дверь встретила меня незапертой, хотя я своими ушами слышал вчера, как Ксюша проворачивала замок на два оборота. Значит, вскрыли, и вскрыли чисто. Я рванул створку и влетел внутрь, готовый бить первого, кто стоит.

На пороге я застыл. За две мои жизни глаза видели и роды дракона, и столб пламени из саламандры посреди собственного двора, но к картине в приёмной весь этот опыт меня не подготовил.

Посреди зала, лицом к стационару, стояли по стойке смирно два здоровенных мужика в чёрном. Балаклавы у обоих были подняты, открывая помятые, вспотевшие, несмотря на холод, физиономии.

Их ботинки уходили в лёд, толстая мутная корка наросла до самой шнуровки, и от корки по линолеуму расходилось широкое пятно инея. Мужики дрожали, стучали зубами и хором, с завыванием, читали стихи:

— Грохочут бетономешалки… взрывают замёрзший грунт… Мы строить пришли не из жадности… мы строим социалистический фронт!..

Читали они с выражением. Строчки они перевирали, ударения ставили как придётся, и по лбу переднего, при всём морозе от ботинок, катился крупный пот.

Старик внутри меня, заставший наглядную агитацию в её лучшие годы, отметил, что методика коменданта опережает любую пенитенциарную науку этого времени. Молодое тело просто стояло и наслаждалось зрелищем. На шкафчике для карт, напротив, восседал Феликс и дирижировал крылом.

— Сбой ритма! Пять лет, в четыре года! Даёшь полный ход! Повторить с выражением!

Правый вор запнулся на «бетономешалках». Феликс снялся со шкафчика без замаха, отвесил ему звонкий подзатыльник крылом по затылку и вернулся на позицию тем же росчерком. Вор ойкнул и задекламировал с удвоенным чувством.

Рядом со шкафчиком сидел Пуховик и работал конвоем. Стоило левому шевельнуть плечом, барс приподнимал верхнюю губу, показывая клыки, и по ледяной корке от его лап прокатывалась свежая волна инея, с сухим треском наращивая панцирь ещё на палец. Воры вытягивались по швам и прибавляли громкости.

«…держу… лёд крепкий… хозяин пришёл, хорошо…»

— Хорошо, — согласился я вслух.

— Михаил Алексеевич!

Ксюша сорвалась с банкетки у стены. Шипучку она прижимала к груди, она уже приняла мирный серый цвет и только багровела пятнами на каждое движение пленных. Я перехватил Ксюшу за плечи, развернул к свету и осмотрел, зрачки живые, симметричные, тремор крупный, от адреналина, дыхание частит, но без сбоев.

— В порядке?

— В порядке, — она кивнула и тут же затараторила, взахлёб, глотая окончания. — Они газ пустили… я уснула, проснулась, а они уже идут, и переноску несут, я закричала, а Шипучка как прыгнет, а Феликс как… а потом мы переноску открыли, а там…

— По порядку, — я придержал её за плечо. — Во сколько проснулась?

— В два двадцать. Я на часы посмотрела… Я всегда на часы смотрю, когда просыпаюсь, привычка.

— Молодец, что посмотрела. Дальше.

— Дальше они шли к двери, и я закричала. Всё. Остальное звери сами.

— А там я! — донеслось от стойки.

Возле упавшей переноски, привалившись к её боку, сидел Паскаль. Таким я его ещё не видел, пепельно-белый, до кончика хвоста, цвет с него смыло начисто, и даже глаза-башенки вращались вполсилы, вразнобой.

— Шеф… я спал… потом пахнет странно… просыпаюсь — темно, трясёт. Куда несут? Зачем несут⁈ Я чуть инфаркт не получил!

— Сердце у тебя трёхкамерное и здоровое, я проверял недавно, — сказал я, присаживаясь рядом на корточки. — Целый?

— Морально уничтожен, — сообщил Паскаль. — Физически цел.

Ксюша, не дожидаясь распоряжений, принесла из стационара его плед, хамелеон завернулся в него по самые глаза, оставив снаружи один хвост. Из пледового свёртка он продолжал следить за пленными, и цвет его понемногу возвращался к зелёному.

Я осмотрел его в четыре движения, от лап до зрачкового рефлекса. Цел. Напуган до полной потери маскировки, и, судя по серому оттенку, всерьёз.

Теперь можно было заняться гостями, я подошёл к пленным вплотную. Декламация оборвалась сама.

— Так. Кто такие? Чего надо?

— Мужик… — правый, что покрупнее, ростом со шкаф, глядел жалко, вразрез со всей своей комплекцией. — Мужик, скажи своей сове, пусть отстанет! Мы просто исполнители! Нам скинули координаты на мессенджер. Сказали, пустить газ, чтобы собаки не лаяли, забрать одну конкретную клетку. Девчонку мы вообще не видели, она там спала за стойкой!

— Клетку вам какую указали?

— Вот эту! — он дёрнул подбородком на переноску. — Фотку прислали и схему, где стоит. Третий бокс от двери, зелёная ящерица. Мы больше ничего не трогали, честно! Там зверьё дорогое стоит, мы видели, но не взяли!

Вот это и было самое интересное в сегодняшней ночи. В стационаре стояли пациенты эфирных линий, за иного постояльца перекупщик отдал бы полмиллиона, не торгуясь. Вместо них заказали неприметного хамелеона из третьего бокса, по фотографии и схеме размещения.

Залётные так не работают. Наводку такого качества даёт свой человек, знавший планировку до бокса и цену именно этого зверя.

— В клинику как попали?

— Отмычками, — здоровяк отвечал уже с готовностью отличника, похоже, программа коменданта усваивалась быстро. — Замок у вас хороший, но обычный. Сигналки не было, мы проверяли сканером, контур молчал. Газ нам выдали с заданием, баллон с распылителем, сказали, доза детская, собаки поспят часок, и всё.

— Баллон где?

— Во дворе бросили, у мусорки.

Про детскую дозу я запомнил отдельно. У эфирных линий метаболизм гоняет любую химию втрое быстрее собачьего, оттого гвардия и поднялась от одного крика. Тому, кто рассчитывал дозу, про эфирные линии знать было неоткуда. Или же он знал всё и метил именно в короткий сон, тихо войти и тихо выйти. Вторая версия тревожила сильнее, за ней стоял человек, разбирающийся в зверях.

— Заказчик кто?

— Да не знаем мы! — левый, послабее духом, уже почти плакал, и здоровяк рядом с ним шмыгал носом. — Всё через мессенджер! Вот телефон, в кармане, там один номер, больше ничего нет! Умоляем, не сдавай ментам! У меня условка!

Биография читалась по нему без запроса в базу, мелкие кражи, одна отсидка, страх перед второй. Таких нанимают на один раз, втёмную, и обрубают контакт сразу после дела. Заказчик остался для этих двоих голым номером, и этот номер сейчас интересовал меня больше их слёз.

Телефон я из его кармана достал сам, дешёвая трубка, явно рабочая, под задание. В мессенджере висел единственный чат, без имени, с аватаркой-заглушкой. Последнее сообщение, план нашего стационара, снятый от двери. Я переписал номер к себе, повертел трубку и убрал в свой карман, для людей, которые умеют задавать вопросы лучше меня, она пригодится вместе с содержимым.

— Стойте пока, — сказал я пленным. — Если совсем замёрзнете, то читайте громче. Комендант подскажет репертуар.

— У нас обширная программа, — подтвердил Феликс и воры содрогнулись всем, что у них не было приморожено.

В приёмную ворвался Саня, и дверь от его рывка хлопнула так, что колокольчик сорвался с гвоздика и укатился под банкетку.

Взлохмаченный, в куртке на голое тело, дышал он тяжело, со свистом, его глаза быстро обежали зал, от льда до пленных, и остановились на Ксюше.

— Ксюх! Ты как⁈ Не задели⁈

— В норме я, в норме…

Он подлетел к ней, сгрёб в охапку вместе с Шипучкой, и мимик на руках недовольно мяфкнула, зажатая между двумя людьми. Саня на время застыл, уткнувшись носом ей в макушку, а потом его догнал адреналин.

Саня развернулся, пересёк приёмную в четыре прыжка и с ходу впечатал кулак в челюсть правому вору. Тот взвыл, качнулся, упасть ему не позволили вмороженные в пол ботинки. Второй получил в ухо, попытался закрыться, со скованными ногами это выходило плохо, и Саня молотил обоих по корпусу, приговаривая в голос:

— Выыы! Козлы! Мою девушку напугали! Ночью влезли! Зверей крадёте! Получайте, гниды!

— Михаил Алексеевич! — Ксюша вцепилась мне в рукав. — Остановите его, он же их убьёт!

— Да не, — сказал я, скрестив руки на груди. — Сейчас сам устанет.

Бил он, размашисто и бестолково, от плеча, без корпуса, так дерутся во дворах, где важен звук удара. Учить его сейчас технике я не стал, воспитательный эффект достигался и без неё.

Устал он на исходе минуты, отошёл, тяжело дыша и потряхивая сбитыми костяшками. Воры попытались согнуться пополам, вспомнили о ногах слишком поздно, потеряли равновесие и завалились на спины. Стопы остались вмороженными, и оба теперь лежали с задранными к потолку коленями, как перевёрнутые табуретки.

Этим двоим массаж лица только на пользу, решил я, дозируя собственную педагогику. А главное прозвучало между ударами, «мою девушку», вслух, впервые за всё время. Прогресс.

Ксюша смотрела Сане в спину, приоткрыв рот, и по её лицу было видно, что главное она тоже услышала и ругаться передумала.

— Что делать будем? — Саня вытер костяшки о штанину. — Менты едут?

Ксюша опустила глаза и стиснула Шипучку так, что мимик снова мяфкнул.

— Я… не вызвала. Вы так быстро прибежали, я только Саньке успела позвонить, а кнопку забыла нажать…

Я собирался отчитать её по всей форме, а потом до меня дошло, какую глупость я сморозил спросонья в трубку. Полиция означала наряд с протоколом и осмотр всех помещений до последней кладовки.

У меня за фальшстеной спит дракон, тайна высшего порядка. На стеллаже несёт службу сова-нелегал, а на стойке приходит в себя после похищения второй такой же, без чипа и без бумаг. Один добросовестный сержант с фонариком, и клинику бы закрыли до суда, вместе с этими.

— И слава богу, — выдохнул я. — Хвалю, Мельникова. Полиция тут не нужна.

Ксюша, готовившаяся к выговору, моргнула и на всякий случай переспросила глазами. Хвалить её за проваленный инструктаж по сигнализации не стал бы ни один работодатель, но ни у одного работодателя за фальшстеной не спал дракон.

— А эти? — Саня кивнул на лежащих. — Так и будут у нас лежать? До весны?

Я посмотрел на часы, 3:15. Для звонков время дикое, но один абонент в моей записной книжке этой ночью не спал по определению.

— Предлагаю трибунал на месте, — вставил Феликс, оживившись. — Состав суда имеется. Я, барс и потерпевший.

— Отставить трибунал, — сказал я. — Эти двое пойдут по другому ведомству.

Гудок прошёл один.

— Слушаю, Михаил Алексеевич.

Голос Гольдмана был дневной, собранный, без единого следа сна. Его война шла прямо сейчас, в эти самые часы, и телефон он, судя по всему, из рук не выпускал.

— Ночное происшествие, Давид Маркович. Взлом клиники, усыпляющий газ, попытка кражи. Заказ адресный, на одного конкретного зверя. Исполнители задержаны, при них телефон с единственным контактом заказчика в мессенджере.

— Это интересно, — после короткой паузы в голосе его прибавилось азарта. — Я пришлю своих людей, они умеют задавать вопросы. Не отпускайте их. Будут через десять минут.

В трубке пошли гудки, у меня осталось десять минут.

И тут меня прошибло, камеры.

Камера в приёмной писала всю ночь и весь бой. На записях остался каждый ход гвардии, от кислотного залпа до барса, вмораживающего людей в пол ударом лапы. Людям Гольдмана, при всём уважении к их работодателю, видеть это было категорически нельзя, наши тайны не входили в условия ни одной сделки.

Регистратор стоял в подсобке. Я выдернул из ящика служебную флешку, выгрузил на неё архив последних трёх часов, для собственного разбора пригодится, и стёр записи с диска подчистую, вместе с журналом. Успел с запасом, машина во дворе зашуршала шинами.

Людей Гольдмана оказалось двое, спокойных, в рабочих куртках без единой надписи. Внутри они окинули зал взглядом, задержались на льде и кислотной отметине в линолеуме, и старший уточнил единственное:

— Ваши так и поедут, мороженые?

— Лёд сойдёт минут за двадцать, — сказал я. — Обморожения нет. Телефон вот, контакт заказчика внутри. И у мусорки во дворе лежит баллон из-под газа, каким усыпляли стационар, заберите тоже, на нём заводская маркировка.

— Примем с благодарностью, — старший аккуратно убрал трубку во внутренний карман. — Давид Маркович просил передать, о результатах вам сообщат.

Дальше они работали молча. Младший обошёл зал по периметру, снимая лёд с пленными и попорченный пол, старший в это время присел возле воров на корточки и о чём-то коротко их спросил, и оба быстро закивали. Что им пообещали, я уточнять не стал, в чужую бухгалтерию не заглядывают. Лёд по моей команде Пуховик отпустил, снял той же лапой, одним касанием, и воров, обмякших и разом покорных, увели под руки.

— Этап отправлен, — удовлетворённо отметил Феликс. — Конвою благодарность.

Хлопнули дверцы, машина ушла со двора тихим ходом, без фар. В приёмной остались мы, лужа талой воды и прожжённая дыра в линолеуме, которую Алишер закроет тысячи за полторы.

Провожая взглядом тёмный двор, я прикидывал, что будет дальше. Люди Гольдмана размотают номер из мессенджера за сутки, в этом я не сомневался, контора у Давида Марковича работала без выходных. Вопрос был в другом, что они найдут на том конце и чьим именем это найденное окажется подписано. Ночь оставила мне ниточку вместо ответа, и тянуть за эту ниточку предстояло чужими, очень квалифицированными руками.

Часы над стойкой показывали без двадцати четыре.

Ксюша, не спрашивая никого, ушла в подсобку и загремела чайником. Саня взял швабру и стал собирать талую воду, обходя прожжённое место. А я провёл смотр гвардии.

Шипучке, сидевшей на стойке, я выдал из ящика ветчинную полоску, её персональную, за которую она обычно соглашалась на уколы. Мимик принял награду с достоинством и захрумкал, розовея от удовольствия. Пуховику я присел почесать за ухом, и барс прижался лбом к моей ладони всем своим немалым весом.

«…чужие плохие… больше не придут?..»

— Придут другие, — сказал я. — Ты справишься.

Феликсу вручать было нечего, материальные награды комендант презирал из принципа. Ему я коротко, по-уставному, кивнул.

— Благодарю за службу, комендант. Гарнизон сработал образцово.

Феликс раздулся, вырос на треть и переживая молчал. Слов у него, впервые на моей памяти, не нашлось.

Шипучка, дохрумкав, перебралась со стойки к Ксюше на колени и растеклась там привычной живой грелкой, и по тому, как медленно расправились у Ксюши плечи, это лекарство работало лучше любого чая.

— А Пухлежуй как один дома? — спросила Ксюша, разливая кипяток по кружкам.

— Спит, — отмахнулся Саня. — Я когда выбегал, он даже ухом не повёл. Проснётся, миску проверит, обратно ляжет.

Чай мы выпили стоя, обжигаясь и не разговаривая. После такой ночи организму нужны простые вещи, горячий сладкий чай и свои люди на расстоянии вытянутой руки.

Ксюша с Саней остались у стойки, вполголоса пересобирая ночь по кусочкам. Саня дул на сбитые костяшки, Ксюша уже тянулась к нему с антисептиком.

— Шеф, а дальше чего? — Саня повернулся ко мне. — Ну, с этими разберутся. А нам что?

— Нам работать, — сказал я. — Утром приём по записи, никто его не отменял. А сейчас у меня остался один вопрос. Последний на эту ночь.

И я повернулся к стойке.

Паскаль сидел там же, у переноски, и с маскировкой у него по-прежнему не ладилось. Он то набирал родной зелёный, то съезжал в серую рябь, его лапы мелко подрагивали.

Я смотрел на него, и в голове складывалась арифметика, от которой хотелось вымыть руки. Заказ пришёл адресно, на него, с фотографией и точным планом. Про говорящего хамелеона в этом городе знал узкий круг, каждого из этого круга я мог назвать по памяти, вместе с датой, когда он узнал. Перебирать этот список мне не хотелось, и обрывать перебор волевым «свои вне подозрений» я тоже не имел права, две жизни в медицине приучили меня дочитывать анализы до конца. Оставались и варианты попроще, они же похуже. Либо Паскаль где-то наследил, либо кому-то разболтал, либо врёт мне сейчас в оба своих независимых глаза. Думай, Покровский. И спрашивай.

Я подошёл, наклонился и взял его на руки. Паскаль ойкнул, вцепился в рукав всеми шестнадцатью пальцами и притих.

— Мы в стационар, — бросил я через плечо. — Не заходить.

Саня открыл было рот, Ксюша дёрнула его за рукав, и рот закрылся. Эти двое умели читать мой голос не хуже, чем Олеся, и по голосу поняли, что разговор за дверью пойдёт из тех, при которых свидетели лишние.

Дверь я прикрыл за собой плотно, до щелчка.

В стационаре я первым делом прошёл вдоль боксов, подсвечивая каждый телефоном. Газ выветрился, пациенты дышали ровно и глубоко, у кролика я проверил скорость капельницы и подкрутил колёсико на два деления, ночная доза подходила к концу.

Сам кролик спал, свесив ухо через край лотка, я привычно вернул ухо на место. Третий бокс от двери стоял с распахнутой дверцей, пустой, только смятый угол подстилки напоминал, что этой ночью отсюда выносили спящего зверя.

От дальней фальшстены тянуло теплом, там всё было штатно. Отдельно я открыл холодильник и пересчитал пробирки, утренние анализы Вэллора стояли нетронутыми, в том же порядке, в каком я их ставил.

Выдохнул. Если бы чужие руки дотянулись до крови дракона, ночь из скверной превратилась бы в катастрофическую. Пуховик, вошедший следом за мной бесшумной тенью, улёгся на свой пост наблюдать и положил голову на лапы.

Я включил дежурный свет, вполнакала. Поставил Паскаля на холодный металл смотрового стола и хамелеон переступил лапами, поёжившись от температуры. Сочувствие в моём арсенале на эту ночь закончилось, холодный стол входил в план разговора.

Паскаль сжался, подобрал хвост и следил за мной обоими глазами сразу, что у хамелеонов означает высшую степень серьёзности. Он видел закрытую дверь и понимал, что чай с наградами и благодарностями остался по ту сторону, а по эту остались мы двое и вопросы.

Я упёрся ладонями в столешницу по обе стороны от него и наклонился.

— А ну-ка рассказывай, Паскаль. Кто эти двое?

— Шеф… — цвет схлынул с него до белого цвета больничного кафеля. — Я правда не знаю!

— Тогда рассказывай, кому ты успел разболтать, кто ты такой. За тобой пришли адресно. Со схемой стационара и фотографией твоего бокса. Выкладывай всё. Иначе до конца года ты не увидишь ни одного эклера. Ни целого, ни даже крошки с чужой тарелки.

Паскаль сглотнул.

Некоторое время Паскаль смотрел на меня, по его глазам было видно, как внутри маленькой упрямой головы взвешиваются два ужаса разного калибра. Эклерный победил.

— Шеф, — сказал он. — Только не до конца года. Я всё скажу. Только это… это не то, что вы думаете.

— Я пока ничего не думаю. Я слушаю.

— Этих двоих я не знаю! Первый раз видел, честно, вот чем хотите поклянусь! — он приподнялся на лапах, и его цвет пошёл из белого в честный, глубокий зелёный, у Паскаля это работало надёжнее полиграфа. — Но я знаю, откуда у них схема. И фотография бокса. Потому что… потому что я сам это всё передавал. Раньше. Ещё тогда.

— Кому передавал?

— Маклеру, — выдохнул он, и хвост его виновато обвис со стола. — Ну, посреднику. Через которого я на тех работал, через дорогу которые. Мы встречались за старой аптекой, у баков, он приходил в кепке, всегда в одной и той же, я его по кепке узнавал раньше, чем по запаху. Я рассказывал, он записывал в телефон, а дважды я носил ему флешку, мне её крепили под ошейник-муляж. Я же им весь пакет тогда собрал, шеф. Схему стационара. Кто где спит, кто когда обходит, во сколько гаснет свет. Режим, привычки, всё как заказывали. Разведпакет по полной форме. Это ещё до того было, как я… как вы меня… ну, как я ваш стал.

Вот оно что. Я выпрямился и убрал ладони со столешницы. Картинка, которая всю ночь отказывалась складываться, сложилась с одного щелчка, и мне это не понравилось.

Некоторое время назад по моей клинике ходил профессиональный разведчик и делал свою работу. Делал качественно, на совесть, как он умеет всё, за что берётся, хоть шпионаж, хоть дегустацию эклеров. Полный пакет ушёл заказчику, и заказчик хранил его, как инструмент, который однажды пригодится. Этой ночью инструмент достали из ящика.

Злиться на Паскаля, было занятием со странной логикой. Короткая человеческая злость всё равно пришла, и первые слова я не отфильтровал.

— Я тебе доверял, а ты…

— Это была прошлая жизнь, шеф! — Паскаль вскинулся, встал столбиком, забыв начисто про маскировку. — А сейчас я никому ничего не сливал! В этой жизни у меня эклеры. И… Екатерина Андреевна!

Ещё один поклонник Смолиной. Вслух я этого не сказал. Смотрел я на зелёного, до последней чешуйки, который стоял передо мной на холодном столе и был готов отвечать за грехи прошлой жизни по всей строгости, злость выходила из меня толчками, с каждым ударом пульса поменьше.

— Я думал, та жизнь закончилась, шеф, — тихо добавил Паскаль, и хвост его дёрнулся. — Совсем. Я её даже вспоминать перестал. А она, оказывается, лежала где-то в телефоне у человека в кепке и ждала.

Паскалю я верил.

А голова тем временем пересчитывала ночную арифметику заново, и с каждым действием этой арифметики мне становилось легче дышать. Крота в клинике нет. Утечка историческая. Заказ на кражу собран на старых разведданных, которые сам же объект кражи когда-то и отгрузил, не зная, что однажды они прилетят за ним в переноске. Узкий круг чист. Свои снова были своими, и список, который мне этой ночью так не хотелось перебирать, можно было закрыть, не открывая.

Оставалась ниточка, вела она туда же, куда вели этой ночью все ниточки.

— В прошлой жизни ты и Маклер твой на кого работали? На всех подряд?

— Да. Последним на этих и работал, — Паскаль дёрнул головой в сторону улицы. — Флаберович и Якубс. Думаю, их сотрудничество могло не закончится.

Значит, на другом конце ниточки соседи напротив. Гипотеза, доказательств ноль, но доказательства этой ночью добывали за меня другие люди, и они умели задавать вопросы.

Я посмотрел на Паскаля. Тот следил за мной и на всякий случай держался зелёным.

— И заметь, — Паскаль набрал воздуха, — я вам про Маклера сам рассказал. Ну, почти сам. Под давлением обстоятельств. Но с полной душой!

— С полной душой под угрозой лишиться эклеров.

— Одно другому не мешает, — с достоинством сказал хамелеон.

— Ладно, — сказал я. — Допрос окончен.

— А эклеры?..

— Лимит прежний. Один в неделю, и не выпрашивай.

Я снял его со стола, и он с готовностью перетёк мне на плечо, устроился, обернул хвост вокруг рукава.

— Шеф, — попросил он уже оттуда, вполголоса. — А можно я сегодня не в боксе? Я в приёмной посплю, на стеллаже. Я в бокс пока… не очень хочу в бокс.

Просьба была понятной, из этого бокса его сегодня выносили спящим.

— Можно. Плед возьми.

Пуховик спал на своём посту у фальшстены, положив голову на лапы, и даже ухом не повёл, когда мы проходили мимо. Часовой отстоял смену и заслужил.

Стаканчик в моей руке остывал, вместе с ним остывали все заготовленные варианты отпирательства.

Кофе я всё-таки неспеша допил, честно выигрывая себе время на размышление, Смолина сидела и ждала, не торопя.

Вариантов было три, от «какая сова?» до «вам показалось», и каждый умер, не дожив до озвучивания. Смолина поймала меня чисто, без единого лишнего слова, и отпираться после «тоже» было бы оскорблением для нас обоих. Вот тебя и прочитали, Покровский, со всей твоей конспирацией.

Дверь в зал была плотно закрытой, из-за неё глухо доносилось, как Любовь Степановна гремит посудой. Разговаривать можно было вполголоса.

— Давно? — спросил я.

— С первого рабочего дня. Ваша сова реагирует на смысл сказанного, а не на интонацию. Дальше было делом техники.

Она положила на столик между нами свой планшет, повернула экраном ко мне и открыла папку. Я взглянул и мысленно снял шляпу.

Наблюдения были сведены в аккуратные графы, с датами и хронометражем. Пункт «тёплая стена, легенда 'карантин»«, и рядом столбик замеров, температура на ощупь по дням. Пункт 'реакции совы», с перечнем случаев, когда Феликс поворачивал голову на смысл раньше имени.

Отдельная папка называлась «хамелеон, отсутствующий в картотеке», и в ней лежала вся документальная пустота вокруг Паскаля, зверь есть, бумаг нет. И последняя колонка, самая длинная, «авторские протоколы М. А.», нестандартные дозировки и схемы, от которых пациенты выздоравливали вопреки учебникам Синдиката, каждая с исходом и датой.

Некоторое время назад по клинике ходил разведчик Маклера. Последние дни по ней ходил исследователь с планшетом, и работал он качественнее прошлого подосланца.

По последней колонке она, не удержавшись, прошлась пальцем.

— Вот это меня интересует профессионально. Ваш протокол по эфирной рыси. Дозировка занижена втрое против справочника, а восстановление заняло четыре дня вместо одиннадцати. Я трижды пересчитывала.

— Считайте это клиническим опытом.

— Опыт такого объёма набирается лет за тридцать, — сказала она, без вопросительной интонации, и не отвела глаз.

Тридцать девять, если быть точным, но эту графу я ей заполнять не собирался. Между нами повисла пауза.

— И почему молчали, Екатерина Андреевна?

Вопрос я задал жёстко, встречным ударом, она приняла его, не моргнув. Подняла глаза от планшета и посмотрела прямо, без единого градуса виноватости.

— Ждала, когда вы начнёте мне доверять. Устала ждать, Михаил Алексеевич. Все ваши проверки на профпригодность и совесть я прошла. А вы всё играете в прятки.

В стационаре стало тихо.

Сцена, которую я мысленно репетировал на случай провала, выглядела иначе. В той сцене я ловил чужого наблюдателя за руку и выставлял условия. В этой наблюдатель сидел напротив и предъявлял мне счёт.

Экзамен с кроликом она выдержала, пациента отстояла против собственного протокола. Наши странности она складывала в планшет и никуда не понесла, хотя покупатель на такой планшет нашёлся бы за один звонок.

Мой экзамен был просрочен, на доверие к ней.

Я медленно кивнул, принимая поражение.

— Хватит спектаклей, — сказал я. — Маскировка официально пала, комендант.

Жёрдочка скрипнула.

Феликс снялся с неё тяжело, спланировал на столик рядом с планшетом и сложил крылья за спиной. Говорить вполголоса для оратора его калибра было отдельной мукой, это слышалось по каждому сдавленному звуку.

— Товарищ Смолина. Предупреждаю по всей строгости, тискать меня, как вы тискали бы всяких хамелеонов, категорически воспрещается! Я комендант объекта, а не плюшевая игрушка!

Смолина выслушала, не шелохнувшись, только глаза её медленно разгорались изнутри. Учёный в ней сейчас пересчитывал заново весь видовой справочник.

— Зафиксировано, — сказала она сове совершенно серьёзно. — Комендант. Не игрушка.

— И попрошу без этих ваших осмотров связок! — Феликс на всякий случай отступил на полшага. — Мне доложили, как вы обращались с представителями фауны. Лезть в горло! При исполнении!

Из-под стеллажа с шорохом выкатился Паскаль.

— А меня вот можно! Мне понравилось!

Он пересёк стационар аллюром счастливого зверя, взял разбег и прыгнул Смолиной на колени. Она распахнула руки ему навстречу, и дальше началось то, на что Феликс смотреть не смог.

Его чесали под подбородком и гладили по спинному гребню, ему говорили «удивительная подвижность хроматофоров», и хамелеон урчал на весь стационар, блаженно, со всхлипами, вытянувшись у неё на коленях во всю длину.

— Я предупреждал, к чему ведёт мелкобуржуазная тяга к ласке, — сообщил Феликс, отвернувшись всем корпусом. Оперение его выражало презрение каждым пером.

— К хорошему настроению она ведёт, — прокомментировал Паскаль из-под чешущих пальцев, не открывая глаз.

— Один вопрос коменданту, — Смолина повернулась к сове, и глаза её горели уже неприкрыто. — Голосовой аппарат. Сиринкс физиологически не приспособлен к артикулированной речи. Как?

— Кадровая тайна, — отрезал Феликс, но грудь его дрогнула и подалась вперёд, учёного интереса к собственной персоне он не встречал давно и, судя по осанке, одобрял. — Скажу одно. Природа выдала мне инструмент, а поставленную дикцию я выработал сам. Годами. По радиоэфирам.

Про лабораторию он решил тактически умолчать. Что ж, это его право.

— Зафиксировано, — Смолина сделала пометку, и по лицу её было видно, что примирение с ненаучностью этого мира далось ей легче, чем она ожидала.

Пуховик, до того наблюдавший собрание со своего места, поднялся, пересёк стационар и молча положил тяжёлую голову Смолиной на колено, рядом с урчащим Паскалем. Жест этот в его исполнении стоил дороже любых характеристик.

— Уровень социализации выдающийся, — сказала тихо Смолина и осторожно положила свободную ладонь ему между ушей. — Спасибо за доверие, коллега.

Смолина чесала хамелеона, а смотрела при этом на меня, в ее взгляде стоял невысказанный список вопросов, рассортированный, судя по этой женщине, по приоритету и алфавиту.

— Вопросов у меня накопилось двести четырнадцать, — подтвердила она мою диагностику. — Задавать буду по три в день, чтобы не мешать работе.

Один вопрос она сняла с очереди сама. Кивнула на дальнюю стену, за которой ровно и сухо держалось тепло.

— Про тёплую стену не спрашиваю. Расскажете, когда сочтёте нужным.

— Спасибо, — кивнул я.

— Но я фиксирую, что пауза взята по обоюдному согласию, — она погладила Паскаля и всё-таки не удержалась, и добавила. — И что температурный режим за этой стеной стабилен до десятых долей. Кто бы его ни поддерживал.

Мы посмотрели друг на друга. Она понимала, что за стеной кто-то есть, и видела, что я это понимаю. Пауза вышла зафиксированной, и в этом качестве устраивала обоих.

— Тогда уж и остальное, — сказал я. — Раз пошёл такой разбор. Ночью в клинику влезли. Усыпляющий газ по стационару, двое исполнителей, заказ адресный, на Паскаля. Звери отбились сами, я приехал к финалу. Заказ был размещён через посредника, и его нашли люди, которым я доверяю такую работу. Заказчики установлены, соседи напротив. Флаберович и Якубс. Заказ лежал у посредника за неделю до нападения, войну нам объявили молча и заранее. Такая у нас, Екатерина Андреевна, обстановка на театре военных действий.

Смолина выслушала сводку до конца, не перебив. Пальцы её продолжали механически чесать Паскаля, хамелеон под ними урчал, ничего не зная о том, каким тоном обсуждают его похищение.

— Хозяйственная ситуация, — повторила она мою вчерашнюю формулировку. — Значит, коврик у порога. Понятно. Пациенты в ночь нападения пострадали?

Вопрос она задала первым делом про пациентов, и за один этот порядок приоритетов я готов был простить ей планшет.

— Осмотрены все. Газ рассчитывали на собак, эфирным линиям он прошёл по касательной. Последствий нет.

— Тогда прошу включать меня в такие сводки сразу, — она сняла руку с Паскаля, и хамелеон недовольно приоткрыл один глаз. — Я работаю с этими пациентами. Я должна знать, от чего их лечу и от кого охраняю.

— Принято.

— И последнее, — Смолина посмотрела на закрытую дверь, за которой Любовь Степановна как раз напевала над посудой. — Про неё.

— Ей пока не говорим.

— Она хороший человек. Но я понимаю, о чём вы. Любовь Степановна, это сарафанное радио всего квартала. А такие тайны с радио несовместимы. Подождет.

Феликс на столике развернулся обратно, счёл инцидент с тисканьем исчерпанным и подвёл черту тоном председателя:

— Протокол собрания утверждён. В стационаре на одного посвящённого больше.

До вечера клиника снаружи работала как всегда. Тот же поток пациентов, тот же голос Любови Степановны в зале, тот же Феликс на жёрдочке в образе музейного экспоната. Сменилась механика под капотом.

Раньше Смолина тратила силы на то, чтобы «случайно заметить» нужный симптом, подгадать, оказаться у бокса в правильную минуту. Теперь она подходила к жёрдочке и вполголоса спрашивала:

— Как спал пятый бокс?

— Пятый бокс спал восемь часов с перерывом на водопой, — докладывал Феликс тем же уставным полушёпотом. — Аппетит удовлетворительный. Утром чесал шов задней лапой, дважды, пресечено. Жалоб на условия содержания не поступало.

— Спасибо, комендант.

Смолина вносила сводку в назначения, и приём двигался дальше. По моим прикидкам, на каждом стационарном пациенте мы стали выигрывать минут по десять, диагност с осведомителем такого класса работает вдвое точнее диагноста с одними глазами.

В зале при этом продолжался прежний театр. Стоило двери стационара открыться, Феликс каменел в чучело, Паскаль растворялся в цвет стеллажа, оставляя снаружи разве что кончик хвоста, по которому его местоположение знали только свои, и Любовь Степановна, заглядывая к нам с очередной карточкой, видела образцовое скучное медучреждение. Разница была в одном, теперь Смолина играла в этом театре на стороне труппы. Она вставала так, чтобы прикрыть от двери жёрдочку, а фразу к сове заканчивала за секунду до скрипа ручки, будто этому её тоже учили в Синдикате.

Один раз система прошла проверку боем. Любовь Степановна вкатилась в стационар без стука, с карточкой наперевес, ровно тогда, когда Феликс заканчивал сводку по седьмому боксу.

Смолина, не поворачивая головы, договорила его фразу вслух своим голосом, «…и назначим контроль на пятницу», и вышло так гладко, что Любовь Степановна ещё и похвалила её за привычку проговаривать назначения.

— Хорошая привычка, моя свекровь-покойница так борщ варила, вслух, — сообщила она и укатилась обратно, а Феликс проводил её глазами и впервые посмотрел на Смолину почти с уважением.

К середине дня я поймал себя на странном ощущении и не сразу подобрал ему название.

В собственной клинике мне стало легче дышать. Физически. Одним враньём в этих стенах стало меньше. Я таскал этот вес неделями, привык, врос, и заметил ношу только теперь, сняв её с одного плеча из трёх. За стеной оставались Вэллор и Любовь Степановна, но и минус одна тайна на круг оказалась ощутимой.

Под закрытие, когда поток иссяк и Любовь Степановна домывала полы, в дверь просунулась голова в пыльной кепке.

— Можно, Михаил Алексеевич?

Алишер вошёл, вытирая руки.

— Докладываю по итоговому обходу. Вентиляционное оборудование встало, Михаил Алексеевич. Вытяжки работают, фильтры стоят. Финальные косяки закрываем. Послезавтра я сдаю объект.

Это несомненно радовало.

— Пройдёмся? — предложил он, и мы прошлись. Полы отмыты, двери на доводчиках закрывались с сытым щелчком, в операционной Алишер щёлкнул выключателем, и бестеневая лампа залила комнату ровным светом без единой мёртвой зоны. — По смете вылезли на сорок тысяч сверху, я говорил, плитка подорожала. Остальное копейка в копейку.

— Сорок тысяч переживём.

Слова про сдачу были простые, рабочие, а прозвучали как салют.

Приточка, застрявшая на перевале, и лицензионный пакет, упиравшийся в несданное крыло, всё это сегодня кончалось. У долгостроя появилась дата «послезавтра».

— Дыру в линолеуме видели? — спросил я вместо благодарности, беречь Алишера от сантиментов было делом чести. — У порога, под ковриком.

— Видел, — Алишер вздохнул и уточнять ничего не стал, за это качество я его и держал. — Кусок остался от прихожей, закрою за час. В смету вписывать не буду. Пусть хоть немного покроет плитку.

— Тогда по рукам.

Я обвёл взглядом своих. Смолина стояла в дверях стационара, Любовь Степановна замерла со шваброй посреди зала, и обе смотрели на меня.

— Отлично. Значит, на послезавтра планируем праздничное открытие!

Швабра в её руках стукнула о ведро.

— Ой, та шо ж это делается, — Любовь Степановна всплеснула руками, и по залу как будто прибавили света. — Праздник! Сыночек, та я ж пирогов напеку, у меня и рецепт есть, на весь квартал духу хватит!

— Зафиксировано, — сказала Смолина, и по её ровному голосу было слышно, что фиксирует она с удовольствием.

— Та шо там пироги, — Любовь Степановна уже загибала пальцы, и в глазах её разворачивалась логистика. — Пироги это раз. Узвар наварим, чтоб не газировкой детей поить. Соседкам скажу, шоб со своими зверятами шли, у Зинаиды с третьего подъезда кот от ожирения мучается, вот и запишется заодно. Сыночек, а музыка будет? Без музыки шо ж за праздник.

— Музыка будет, — пообещал я, ещё не представляя, какая, и записал музыку в завтрашнюю повестку штаба.

Феликс на жёрдочке, при Любови Степановне безмолвный, вырос на треть и выпятил грудь. Праздник он, судя по осанке, уже считал вверенным ему объектом.

На улицу я вышел в девятом часу, вечер стоял тёплый, августовский, город выдавал такие напоследок поштучно, как премию.

Первым я набрал Саню.

— Шеф! — заорал он с полуслова, на фоне грохнуло железо, судя по звуку, гантель о пол. — Чего случилось⁈

— Случилось хорошее. Алишер послезавтра сдаёт крыло. Открытие планируем праздничное.

Сначала в трубке стояла тишина, потом её смело.

— Да! Миха, шеф, то есть… Я завтра приду! С утра! Какой выходной, ты чего, там же готовить всё надо, я приду!

— Приходи. Штаб в шесть утра, до открытия спланируем праздник. Денисову сам позвонишь?

— Уже набираю! То есть сначала тебе договорю, потом ему! Мих, у нас будет открытие!

Я дал ему время выговориться, а у самого мысли ушли куда-то вглубь. Было тепло в груди. В прошлой жизни он бы в это время бегал бы по очередному заказу, а сейчас радуется. Радуюсь и я вместе с ним.

— Мих, а торжественная часть будет? — не унимался Саня. — Ну, лента там, ножницы? Можно я…

— Ленту режет главврач по правилам.

— А подержать?

— Подержать можно.

— Да! — снова грохнуло, теперь уже, судя по звуку, кулак о стену. — Всё, до завтра! Я Денисову позвоню!

Ксюша новость приняла иначе, тише. Помолчала, и я услышал в этой паузе всё, что она вложила в наше крыло, и первые сметы, и ночи над лицензионным пакетом.

— Наконец-то, — сказала она. — Михаил Алексеевич, я завтра к шести тоже приду. Списки я начну сегодня, у меня уже три готовых, на гостей, закупку и на прессу.

— У тебя выходной, Мельникова.

— Вот в выходной и начну. Это же не работа, это праздник.

— Мельникова, тебя когда-нибудь переспорят, и я хочу присутствовать в этот момент.

— Записывайтесь заранее, — сказала она, и по голосу было слышно, что улыбается. — Очередь длинная.

Спорить с такой логикой было бесполезно, да и не хотелось.

Я убрал телефон и пошёл домой, через набережную, не срезая. Вода была тёмная, по ней тянулась дорожка от фонарей, у парапета целовалась парочка, и прогулочный кораблик проползал под мостом, светясь окнами.

Город жил свою обычную жизнь, и сегодня я шёл через эту жизнь своим человеком, без сводок в голове. Шёл и прислушивался к непривычному ощущению в собственной голове. Голова не строила планов обороны и не пересчитывала угроз. Домой я нёс хорошую новость, что у нас будет праздник.

Сколько недель я не приходил домой с таким грузом? Пожалуй, что и месяцев.

Олеся открыла дверь, пока я искал ключи, по шагам на лестнице она узнавала меня безошибочно.

— Судя по лицу, — сказала она, пропуская меня в прихожую, — либо ты выспался, чего быть не может, либо что-то произошло.

— Произошло. Алишер сдаёт крыло, послезавтра. Будет открытие, с гостями.

Дальше меня обнимали.

За ужином я рассказал ей и остальное, про Смолину с планшетом, про павшую маскировку, про то, как Паскаль сдал всю конспирацию за почёсывание. Олеся слушала, подперев щёку, и улыбалась

— Я почему-то так и думала, что она первая догадается. Она на вашу сову смотрела, с полным пониманием процесса.

— И ты молчала?

— А это не моя тайна была, — Олеся пожала плечами, и в этой простоте было всё её отношение к чужим секретам. Радовалась она искренне, в полную силу, расспросила про Алишера, про вытяжки, про то, кого зовём, и уже на кухне, разливая чай, прищурилась с хорошо знакомой мне хитринкой.

— Это прекрасно. Но, между прочим, за тобой должок. Обещанное свидание в ресторане на набережной никто не отменял.

— Помню, — я честно поднял обе руки. — Дай открыть клинику — и всё будет!

— Вексель принят, — Олеся составила чашки на стол и посмотрела на меня поверх заварника. — Но учти, проценты капают. С каждым днём просрочки ресторана становится на одно блюдо дороже.

— К открытию я разорюсь.

— Значит, не тяни с открытием, — Олеся подвинула мне сырники, и села напротив, подобрав ноги. — И учти ещё одно. На само открытие я приду. Гостьей. В платье. Имей в виду и не падай.

— Постараюсь устоять.

— Не обещай того, чего не проверял, — парировала она довольным голосом.

Диван принял меня тепло. Чай грел ладони, Олеся устроилась рядом, подоткнув под бок подушку, и я начал рассказывать ей про план завтрашнего штаба. Про пирожковую мобилизацию Любови Степановны, про бантик, который завтра грозит комендантской чести, про то, что Ксюша уже составила три списка, и на середине фразы про списки диван вдруг стал очень глубоким, голос Олеси отъехал куда-то за тёплую стену, и…

Проснулся я на том же диване, под пледом, укрытый до подбородка. За окном стояло раннее серое утро, на столике рядом лежала записка «Даже не думай уходить без завтрака» и накрытая полотенцем тарелка. Часы показывали пять двадцать.

Организм отчитался о приёме почти восьми часов сна и впервые за неделю не выставил никаких претензий. Завтрак я съел, как велено, записку сохранил, из записок Олеси у меня собиралась отдельная коллекция.

К клинике я подошёл без десяти шесть, ожидая застать под дверью двух заговорщиков.

В окнах горел свет.

Дверь была открыта, и в приёмной, при полном освещении, обнаружился весь личный состав. Ксюша за стойкой уже развешивала на пробковой доске распечатки со схемами зала.

Саня таскал от стены к стене стремянку, примеряясь к крепежу под потолком, гирлянду. У окна, со стаканом чая, стоял Денисов, в свежей рубашке, и вид у него был такой, будто шесть утра его личное штатное время.

А за стойкой регистратуры, рядом с необъятной сумкой, из которой уже тянуло сдобой, восседали Смолина и Любовь Степановна. За три часа до своей смены.

Я остановился на пороге и пересчитал их ещё раз, на всякий случай.

— Штаб был назначен четверым, — сказал я. — Присутствуют все.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Денисов отсалютовал стаканом. — Александр вчера позвонил, изложил. Я рассудил, что планирование мероприятия без единственного человека, державшего в руках регламент публичных ветеринарных мероприятий, кончится штрафом. Прибыл к рассвету.

Я кивнул с одобрением.

— По регламенту сразу скажу главное, — Денисов отпил из стакана и перешёл в рабочий режим. — Публичное мероприятие на территории ветучреждения согласуется уведомительно, за сутки, форму я заполню сегодня. Животных посетителей на территорию праздника не пускаем без карточек, это нам же в плюс, заодно база пополнится. И никакого открытого огня, Михаил Алексеевич, никакого, я подчёркиваю, это отдельный пункт.

Пункт про огонь он выделил голосом так, будто заранее знал, с кем работает.

— А мы с Екатериной Андреевной шо, хуже? — Любовь Степановна уже несла мне навстречу пирожок. — Праздник у клиники, а мы дома сидеть будем?

— Михаил Алексеевич, я вас сориентирую, — Ксюша уже разворачивала на стойке главный список, и в глазах у неё горел огонь. — Три блока. Гости и пресса, угощение и оформление, программа. По прессе у меня два городских паблика подтвердились ещё ночью.

— Ты же спать пошла.

— Я и спала. Восемь часов, — она сказала это с достоинством не моргнув, и уточнять, в котором часу она рассылала паблики, я не стал.

Я стоял посреди приёмной с пирожком в руке и смотрел на все сразу.

Многих из этих людей я не вызывал. А их пришло пятеро, и каждый держался так, будто завтра сдают лично его мечту.

Где-то за такими картинами я и гнался всю прошлую жизнь, между операционными и кафедрами, да так и не догнал. Догнал во второй.

— Та шо вы стоите, сыночек, как неродной, — Любовь Степановна оглядела меня и вынесла вердикт на весь зал. — Та у нашего сыночки доброты на весь квартал хватает, потому и люди к нему липнут, и звери, и вся эта орава в шесть утра припёрлась!

— Орава! — возмутился Саня со стремянки. — Я, между прочим, штаб!

— И птичку нашу приоденем, — Любовь Степановна кивнула на жёрдочку. — Бантик ей повяжем, шоб нарядная сидела.

Я успел испугаться за конспирацию всерьёз. Бантик. На коменданта объекта. При всём личном составе.

Феликс выдержал. Перо не дрогнуло, только зрачки сузились до булавочных головок, и по ним весь посвящённый штаб прочитал, чего ему стоила немота именно сейчас.

Феликс при Любови Степановне держал образ обычной птицы, но сидел грудью колесом, и по этой груди было ясно, что праздник комендант уже мысленно возглавил, утвердил и присвоил ему гриф.

«…все пришли… хорошее утро… стая в сборе…»

Шипучка перетекала по стойке от одного к другому, собирая свою дань поглаживаний со всех по очереди, и даже Денисов, дождавшись, пока никто не смотрит, коротко почесал мимика за ухом.

Пуховик лежал у стены, обозревая сбор, и его хвост мёл пол в ровном довольном ритме.

Смолина с Любовью Степановной ушли готовить зал к приёму, а мы вчетвером, я, Ксюша, Саня и Денисов, отправились принимать владения.

В новом корпусе работала, теперь уже по-настоящему, приточка, воздух шёл чистый, с лёгким холодком. Бригада Алишера доводила последнее, двое рабочих сдирали со стеклопакетов защитный скотч, ещё один выносил к отдельному входу последние мешки мусора.

Мы шли по корпусу медленно, как ходят по музею. В операционной Денисов задержался, обошёл стол по кругу, поднял глаза на бестеневую лампу и выдохнул с чувством человека, отработавшего полжизни под мигающими светильниками.

— Вот теперь, Михаил Алексеевич, нам сюда можно звать кого угодно. Хоть Дронова, — сказал он.

Дальше коридор вёл мимо второго светлого смотрового кабинета, окнами во двор, и в конце обнаружилась комната, на двери которой Алишер уже привинтил пока пустую табличку.

Саня открыл дверь и залип.

— Ординаторская, — произнёс он с той интонацией, с какой другие люди говорят «море». — Тут будет диван. Вот тут, у стены. А тут холодильник, и в нём никакой вакцины, только человеческая еда. И чайник. Миха, у нас будет ординаторская, ты понимаешь, что это значит? Это значит, мы настоящая клиника!

— И график дежурств на дверь, — Саня вошёл внутрь и развёл руками, расставляя невидимую мебель. — Настоящий, с фамилиями. Дежуришь, значит, твой диван, твой чайник, твои тапки. И печенье в жестяной банке, как в приличных местах. Я в мажорской конторе такую видел, у них там даже кофемашина была, но кофемашина это уже следующий уровень, до кофемашины дорасти надо…

Стоял он в пустой комнате, а видел, судя по глазам, уже обжитую, с диваном, с кружками на полке, с той самой жестяной банкой.

— Соберись, — я хлопнул его по плечу. — Диван ещё заслужить надо.

— Я его уже присмотрел, — сознался Саня без тени раскаяния.

Ксюша тем временем развернула планшет с первым из своих списков и перешла к делу:

— Нам нужно грандиозное открытие! Такое, чтобы весь город узнал, что мы расширились и стали Клиникой!

— До клиники еще нужно документы собрать, — отрезал я. — А пока мы разросшийся в размерах пет-пункт.

— Ага, как же. Грандиозное, — Денисов поправил очки, и в голосе заскрипел его прошлый административный опыт. — С Флаберсами-то под боком! Они нам весь праздник испортят.

— С мажорами мы справимся. А вот громкая реклама нам сейчас точно лишней не будет, — сказал я и задумался.

Реклама нам была нужна позарез, и не ради красивого жеста. Каждый клиент, пришедший к нам до их отъезда, уносил свои деньги мимо кассы «Эволюционариума», и каждая громкая новость о нас сдвигала внимание квартала с их витрины на нашу. Праздник открытия в этой арифметике становился ходом, о котором я вчера говорил себе на набережной.

— По форматам у меня три варианта, — Ксюша листнула список. — Классика, шарики и скидка на первый приём. Средний, день открытых дверей с экскурсией по новому корпусу. И максимум, праздник двора, с угощением, ветеринарным ликбезом для детей и бесплатным экспресс-осмотром.

— Шарики трогательно, но мимо, — Денисов загибал пальцы. — Экскурсия хороша для взрослых владельцев. А вот экспресс-осмотры я бы считал крючком, человек, чей кот один раз побывал в наших руках бесплатно, во второй раз приходит платно. Проверено.

— Значит, максимум, — кивнул я. — Праздник двора. Осталось придумать, чем этот двор собрать. Афиша у подъезда людей уже давно не собирает.

— У меня есть идея! — Саня влетел в разговор с горящими глазами, оторвавшись от двери будущей ординаторской.

— Нет, — сказали мы хором с Ксюшей.

— Ну чё вы! Крутая же идея!

— Знаю я твои идеи. Опять вентиляция?

— Точно нет! — отрезала Ксюша.

— А я бы послушал, — сказал Денисов. — Чисто из научного интереса.

Саня выдержал паузу, оглядел аудиторию и торжественно воздел палец.

— Мы подожжём район! — заявил он.

— Я же говорила — фигня и уголовщина, — Ксюша закатила глаза.

— Да уж, лучше бы я не спрашивал, — вздохнул Денисов.

Повисла пауза.

Я стоял у окна нового корпуса и смотрел на улицу. Квартал просыпался, дворник у соседнего подъезда разматывал шланг, а напротив, через дорогу, наливалась утренним золотом чужая вывеска, за которой сидели люди, оплатившие кражу моего зверя. Идея Сани, вопреки всем законам здравого смысла, поворачивалась в голове и укладывалась.

— А знаете… в этом что-то есть.

Тишина в новом корпусе стояла такая, что было слышно, как в приточке идёт воздух.

Ксюша схватилась за голову обеими руками, смяв причёску, и из-под ладоней у неё доносилось сдавленное «уголовщина, я же говорила, уголовщина». Денисов застыл с очками в руке, протирать их он начал ещё на слове «подожжём» и теперь тёр так, будто надеялся протереть заодно и услышанное. Саня стоял насупившись, втянув голову в плечи, по всей его позе читалась давняя, годами отработанная готовность к подзатыльнику.

А я смотрел в окно, на чужую золотую вывеску через дорогу, и договаривал свою мысль до конца.

— Жечь будем. Но не огнём, а светом.

Три пары глаз уставились на меня с одинаковым выражением. Пришлось читать лекцию.

— Есть такая птица — искрица. Эфирная линия, редкая, у частников её единицы. Сама по себе птичка скромная, размером с крупного скворца, но у неё одна особенность, ради которой её и держат. Помёт.

— Помёт, — повторил Денисов с расстановкой, будто проверял слух.

— Помёт. Он копит светящуюся эфирную взвесь. В хозяйстве вещь бесполезная, на удобрение не годится, на растопку тем более. Зато если его правильно активировать, он горит. Медленными цветными всполохами, без звука, жара и дыма. Холодный салют, который можно запускать посреди жилого двора, хоть с руки. Ни одна пожарная инспекция не подкопается, потому что гореть там нечему.

Пауза сменила температуру. Ксюша убрала руки от головы, и под «уголовщиной» у неё в глазах уже щёлкали организационные счёты. Денисов надел очки и посмотрел на Саню.

— Я же говорил! — Саня просиял и на всякий случай вышел из зоны подзатыльника. — Я гений! И где нам взять это… светящееся добро?

— Есть милейшая семья, разводят искриц. Знаю их не понаслышке, — сказал я, а сам начал прикидывать где этот заводчик сейчас может быть.

— Уточняющий вопрос, — Денисов уже листал что-то в телефоне. — Правовой статус этого… заряда. Нам нужен сертификат?

— Продаётся как органическое удобрение с эфирной активностью, класс безопасности бытовой. Сертификат идёт с партией, заводчики дают. Для управы приложим копию.

— Тогда снимаю возражения, — Денисов сделал пометку. — Пока снимаю.

— А бюджет? — Ксюша подняла глаза от планшета.

— Ведро праздничного заряда стоит как хороший корм, — сказал я. — Сам помёт копейки, платят за репутацию заводчика. Поэтому за товаром поедет наш самый обаятельный сотрудник.

Знал я их, если по-честному, не в этой жизни.

Аркадий Щеглаков, заводчик элитных эфирных птиц, был в прошлом моём мире одним из немногих людей, работать с которыми доставляло удовольствие. Интеллигент старой закалки, кофе в турке, беседы об орнитологии на полдня, вольеры вылизаны до состояния концертного зала.

Синдикат таких терпел со скрипом, слишком уж Щеглаков любил своих птиц и слишком неохотно продавал их кому попало. Я вёл его поголовье лет шесть и до сих пор помнил на вкус его кофе.

Больше того, я помнил и жену его, Веру Павловну, которая пекла к кофе штрудель и знала родословную каждой птицы до пятого колена, и то, как Щеглаков однажды полгода отказывал Синдикату в продаже пары искриц, потому что «птицам не понравится климат объекта». Синдикат тогда отступил. Перед упрямством такой пробы отступали и не такие конторы.

Вслух я этого излагать не стал. Объяснять, откуда парень с окраины знаком с закрытым миром элитных заводчиков, значило открывать дверь, которую я держал на замке даже для своих.

— Адрес дам, это за городом, час езды. Поедешь, представишься от клиники, купишь пару вёдер праздничного заряда. Деньги выдам под отчёт.

— Вёдер! — Саня расправил плечи, миссия ему нравилась с каждым словом всё больше. — Понял. Ведра. Заряд. Сделаю, шеф!

— Так, стоп, — сказала Ксюша. — Это всё прекрасно, но салют, это один пункт из двадцати. Нам нужны руки, оповещение и угощение, а у нас через два часа открывается приём. Предлагаю вернуться, пока зал пустой, и добрать штаб до полного состава. Екатерина Андреевна и Любовь Степановна нам обе понадобятся, и лучше поговорить сейчас, чем шептаться между пациентами.

Мы и уходили-то в новый корпус ради этого, вчетвером в приёмной было уже тесно, и обсуждать праздник над головой у чьего-нибудь кашляющего кота не хотелось совсем. Теперь тактическая карта поменялась, до открытия оставалось чистое время, и грех был им не воспользоваться.

— Возвращаемся, — сказал я. — Штаб расширяется.

Любовь Степановна раскладывала по вазочке леденцы для посетителей, Смолина за стойкой смотровой размечала карточки на день, обе повернулись к нам с одинаковой готовностью в глазах, всё-таки слово «праздник» поднимает людей лучше любого будильника.

— Дамы, — сказал я, — планёрка. Формат праздника определён, разбираем задачи.

Дальше произошло то, что я за прошлую жизнь видел считаные разы, а за эту начал уже привыкать. Совещание у главврача умерло, не начавшись, и на его месте сам собой развернулся оргкомитет.

Каркас я задал коротко, фестиваль двора с парадом питомцев и холодный вечерний салют. Остальное команда разобрала на лету, перебивая друг друга и записывая каждый в своё.

— Координация на мне, — Ксюша уже чертила в планшете таблицу. — И ещё я хочу стену историй. Обзвоню по картотеке всех, кого мы вылечили, пусть приходят со зверями. Фотографии «до и после», истории спасений, всё на стенд. Пусть люди видят, кого мы вытащили.

Все смотрели на нее с любопытством.

— На стену историй у меня уже есть первые кандидаты, — Ксюша загибала пальцы. — Барсичка, её хозяйка сама кого хочешь сагитирует. Кот, который крякает, его вся очередь помнит. И Пухлежуй, у него фотография «до и после» самая наглядная в картотеке, до лежит, после лежит, но счастливый.

— Та шо там ваши листовки, — Любовь Степановна отодвинула вазочку и вступила в планёрку. — Я щас бабам у подъездов скажу — к вечеру весь квартал знать будет. Пирожки с меня.

— Я подготовлю лекцию, — сказала Смолина, и штаб притих, от неё ждали чего угодно, кроме добровольной трибуны. — Короткий ветеринарный ликбез для владельцев. Не всё же вам, Михаил Алексеевич, выступать.

Я уважительно наклонил голову.

— Тема? — уточнил я.

— «Пять признаков того, что ваш зверь болен и молчит об этом», — Смолина явно сформулировала это давно и ждала повода. — Двадцать минут, без терминов, с примерами. Владельцы уходят с памяткой.

Название било в точку так, что я мысленно записал себя в первый ряд слушателей.

— Любовь Степановна, квартал большой, — осторожно заметил Денисов.

— А я громкая, — отрезала она, и возразить на это было нечем. Голосовые данные Любови Степановны мы все знали по утренним планёркам, ей и мегафон был бы понижением мощности.

— Бюджет, логистика и надзор за полётом фантазии Александра, на мне, — Денисов достал блокнот. — Сразу фиксирую лимиты. И напоминаю про пункт об открытом огне.

— Салют холодный, — сказал я. — Огня вообще не будет.

Столики с выпечкой я записал за Мариной и Олесей, кафе через двор обязательно впишется, а эклеры Олеси на нашем празднике были вопросом давно решённым. Василису решили звать с выездной кофейной стойкой, её ларёк на углу собирал очереди и без праздника.

Оставался парад.

— Парад питомцев пойдёт по двору, — Ксюша черкнула стрелку на схеме. — Колонной, от арки до крыльца. Впереди кто-нибудь солидный…

Со стороны жёрдочки раздался хруст. Феликс, при Любови Степановне безмолвный, выпятил грудь с такой силой, что под ним скрипнула перекладина. Его глаза горели. Он уже видел эту колонну, я читал это по осанке, видел себя во главе, в фуражке, принимающим равнение, и, кажется, где-то в его мысленной картине присутствовал белый конь.

Я подошёл к жёрдочке и сказал тихо, в полголоса:

— Ты — наблюдатель-распорядитель. Смотреть можно, комментировать вслух нельзя.

Феликс издал сдавленный звук. В этом коротком звуке уместилось крушение всех маршальских амбиций разом, и мне стало его по-настоящему жаль.

Грудь, впрочем, он не опустил. Наблюдатель-распорядитель тоже звание. К вечеру, я был уверен, в его внутреннем уставе эта должность обрастёт полномочиями, нашивками и правом досмотра, но это была уже забота вечера.

Перед самым открытием, когда стрелка подползала к десяти, Денисов отошёл к окну и озвучил то, что висело в воздухе всё утро, Пока Любовь Степановна не слышит

— Михаил Алексеевич, праздник прямо под окнами Флаберовичей. Они же из шкуры вон вылезут, чтобы нам всё испортить.

— Отменять ничего не будем. Будем учитывать, — сказал я и дальше говорил уже в рабочем шифре, коротко, по позициям. — Паскаль в день праздника отвечает за скрытое визуальное наблюдение. Пуховик патрулирует периметр у толпы, в парадной шлейке, гостям так спокойнее. Свои знают, куда смотреть.

Пуховик, лежавший у стены, поднял голову на своё имя и посмотрел на меня долгим внимательным взглядом.

«…буду ходить… смотреть чужих… праздник охранять, да?..»

— Да, — сказал я ему, и барс уложил голову обратно с достоинством зверя, получившего официальное назначение.

Денисов, понявший всё, коротко кивнул и сделал в блокноте пометку, которую я со своего места не разглядел, но заголовок у неё наверняка был «безопасность».

Арифметика тут была простая, я прогнал её про себя ещё раз, для порядка. У соседей оставалась неделя-полторы до отъезда с кассой, самый разгар сбора сливок, каждый день у них расписан под предоплаты.

И ровно в этот разгар у них под окнами разворачивается наш шумный честный праздник, дармовой для гостей, с толпой, прессой и парадом спасённых зверей. Такой праздник у них под окнами читается звонкой пощёчиной, при всём квартале, и не ответить на неё они не смогут.

Значит, ответят. Значит, будем встречать. Всё как обычно.

Часы над стойкой дошли до десяти, и в дверь уже заглядывала первая хозяйка с переноской. Смолина ушла в смотровую, Любовь Степановна заняла пост у регистратуры, штаб растворился в рабочем дне.

День покатился штатно.

Из смотровой ровным метрономом шёл голос Смолиной, диагноз, назначение, контроль через неделю. В зале Любовь Степановна принимала народ по своей системе, мужика с ротвейлером размером с телёнка она назвала «сыночком» и всучила ему леденец, и мужик, судя по лицу, впервые за много лет почувствовал себя в поликлинике хорошо.

Один случай в этом потоке заслуживал сноски. Дама принесла хомяка «на прививку от всего», Смолина ровно объяснила, что «от всего» медицина пока не завезла, и предложила осмотр. Хомяк оказался здоров, дама уходила слегка разочарованная, зато с памяткой по кормлению, и Любовь Степановна на прощание вручила ей леденец, отчего баланс в природе восстановился.

Саня отбывал в одиннадцатом часу, с рюкзаком, пустыми вёдрами и наличными под отчёт, пересчитанными Денисовым дважды.

— Помни, — напутствовал я его у двери, — интеллигентнейшие люди, академическая среда. Веди себя прилично.

— Обижаешь, шеф, — Саня поправил лямку и приосанился. — Я в академической среде как рыба. У меня пятёрка по биологии была. В восьмом классе.

— И торговаться не вздумай, — добавил я вслед. — Эти люди не торгуются, они обижаются.

— Понял. Не торговаться. Обаять и купить.

Адрес и телефон Щеглаковых я вбил ему в навигатор, дважды проверив, и вслед подумал, что зря, наверное, волнуюсь. Дорога одна, семья приличная, товар мирный. Что там может пойти не так.

С этим боевым багажом он и отбыл.

А я сел за телефон, согласовывать перекрытие части двора, и узнал о родной управе много нового. Например, что в отделе благоустройства существует телефон. И что существует он, судя по всему, в виде музейного экспоната, трубку там не брали принципиально, я слушал длинные гудки на четырёх заходах, с интервалом в двадцать минут, и на четвёртом заходе сдался.

— Разведка ногами, — сказал я вслух и пошёл одеваться.

До управы было пятнадцать минут пешком, мимо булочной и сквера, где на лавках заседал пенсионный парламент района. Проходя, я поймал на себе пару взглядов и обрывок фразы

«…вот этот, который зверей», сарафан Любови Степановны, судя по всему, уже вышел на проектную мощность, хотя объявление она сделала три часа назад.

В коридоре первого этажа, между стендом «Наши ветераны» и графиком приёма граждан, обнаружился пыльный стенд «Образцы документов», и на нём, под стеклом, висело то, что мне требовалось, перечень бумаг для согласования дворового мероприятия и образец заявления. Я педантично отфотографировал всё, лист за листом, и вернулся в клинику.

В клинике меня встретил вопросительный взгляд.

— Дозвонились?

— Дошёл. Телефон у них декоративный.

Ксюша посмотрела фотографии, хрустнула пальцами и достала чистые бланки.

Заявление она переписала точь-в-точь по образцу со стенда, слово в слово, с теми же отступами, вложила в файл, файл в папку, к папке приложила копии учредительных, договор аренды и схему двора с разметкой. Папка вышла пухлой и убедительной.

— С такой папкой не отказывают, — сказала Ксюша с гордостью мастера.

Я кивнул.

— С такой папкой хоть на лицензию подавайся, — добавила она и тут же сама себе кивнула. — Кстати, о лицензии. После праздника возвращаемся к пакету, у нас там подпись висит.

— Помню, — сказал я. У нас там висела не просто подпись, у нас там висела Комарова, но этот узел я собирался развязывать после открытия, по одному фронту за раз.

Знала бы она, куда я эту папку несу.

Кабинет благоустройства сидел в конце коридора, за дверью с табличкой «Ведущий специалист В. С. Гундосов», и внутри этого кабинета время остановилось году примерно в девяносто седьмом.

Вдоль стен стояли шкафы с грамотами и подшивками, на подоконнике доцветал столетник в горшке, обёрнутом фольгой, а за столом, под лампой с зелёным абажуром, восседал сам Виктор Степанович, в нарукавниках, с очками на кончике носа. На столе царил порядок маниакальной выверенности, карандаши по росту, степлер параллельно краю. И на стене, единственным цветным пятном во всём этом царстве, висел перекидной календарик с котятами, август был представлен рыжим, спящим в цветочном горшке.

Очередь к нему отсутствовала, что могло означать либо образцовую работу отдела, либо полную бесперспективность обращения, и по опыту двух жизней я поставил на второе.

Я поздоровался, изложил суть и положил перед ним нашу папку.

Гундосов взял заявление двумя руками, отодвинул на длину вытянутых рук и стал читать. Читал он долго, шевеля губами на сложных местах, и с каждой строкой лицо его приобретало выражение глубокого, выстраданного удовлетворения.

На столе у него, рядом со стопкой входящих, парила кружка с растворимым кофе, и по кольцам на её стенках читался стаж этой кружки, никак не меньше десяти лет верной службы.

— Форма старая. Не по ГОСТу. Надо было с сайта нашего скачивать, там актуальная.

Некоторое время я дышал по методике, которой учат хирургов перед двенадцатичасовыми операциями. Заявление лежало перед ним идеальное, переписанное каллиграфом со священного стенда его собственного учреждения, слово в слово.

— Так она у вас на стенде в коридоре висит! Слово в слово! Нахрена она там висит тогда?

Гундосов посмотрел на меня без обиды и интереса. Потом молча поднялся, одёрнул нарукавники и вышел в коридор. Я пошёл за ним.

У стенда «Образцы документов» он остановился, изучил витрину, тяжело, всей грудью, вздохнул и на моих глазах отогнул стекло и сорвал со стенда тот самый лист.

— Да. Надо бы переделать. Идите переписывайте.

Лист он унёс с собой, под мышкой, и уже в кабинете, при мне, вложил его в отдельную папку с надписью «Стенд. Для замены», где, судя по толщине, лежало ещё листов двадцать собратьев.

Актуальный бланк отличался от старого, я сверил их с профессиональным интересом. В новой редакции слово «прошу» было заменено на «прошу Вас», добавилась графа «контактный телефон» и сместился на сантиметр угловой штамп. Ради этого стенд в коридоре простоял с устаревшей формой, судя по пыли, года три.

Переписывал я от руки, на актуальном бланке, за приставным столиком, под надзором Гундосова, который через каждые две строки сверялся с моим текстом поверх очков. Почерка Ксюши у меня не было, был почерк врача, и на слове «мероприятие» Виктор Степанович страдальчески поджал губы.

Он принял лист, прочитал заново, и я уже почти поверил в человечество, когда Гундосов дошёл до реквизитов.

— А-а-а. Так вы же не собственник помещения. Арендатор. Нужно письменное согласие собственника на проведение массового мероприятия.

— Согласие собственника.

— Письменное, — уточнил Гундосов и посмотрел на меня с лёгким профессиональным сочувствием.

Вот же ж! Ладно и не с такими бодались.

В коридор я вышел ровным шагом, набрал Панкратыча и с третьего гудка получил в ухо ветер пополам со знакомым рёвом.

— Миша! Не могу приехать! Категорически! Рой снимаю! Уйду, улетят к чертовой матери, убытки! Приезжай сам!

— Семён Панкратыч, мне подпись на одном листе…

— Вот и вези свой лист сюда! Адрес скину! Всё, они пошли, пошли, заразы!

Связь оборвалась на полуслове, оставив меня с одним неоспоримым фактом, подпись жила за городом и снимала рой.

Я вернулся в кабинет, где Гундосов уже подшивал куда-то мой первый, забракованный вариант, бумага в этом кабинете, похоже, не умирала никогда, только меняла папки.

— Виктор Степанович, я вернусь за час. Собственник на даче, подпишу и вернусь.

Гундосов перевёл взгляд на настенные часы, затем на меня, и в глазах его мелькнул отработанный годами скепсис.

— Приём до пяти, — сказал он нейтрально. — Перерыв с часу до двух.

В переводе с бюрократического это значило «не успеете». Я решил считать это вызовом.

Такси я поймал у крыльца управы, и город за окном постепенно разжался, уступив место промзоне, а потом и полям с перелесками. Водитель попался молчаливый, за что я был ему отдельно благодарен, полчаса тишины после кабинета Гундосова шли как лечебная процедура. За окном мелькнул указатель садоводства с ягодным названием, и навигатор пообещал прибытие через семь минут.

Дорога до дачного массива заняла сорок минут. С часом туда-обратно, я, конечно погорячился. Адрес привёл меня к зелёному забору, из-за которого доносился звук, знакомый каждому, кто хоть раз работал с ульевыми линиями. Ровный, плотный, многотысячный гул.

Картина за калиткой стоила отдельной рамы.

Посреди участка росла старая яблоня, и на нижней её ветке висело живое облако. Тёмное, гудящее, шевелящееся по краям, размером с хорошую подушку, пчелиный рой в полном сборе.

А вокруг яблони, в белой пчеловодной сетке поверх камуфляжа, с дымарём наперевес, скакал Панкратыч. Огромный, необъятный в защитном костюме, бывший десантник двигался вокруг дерева так, будто разминировал люстру, и вёл с роем переговоры на повышенных тонах. Рядом со стволом дерева лежала открытая роевня.

— Куда! Куда собрались! Дом вон стоит, новый, с магазином!.. Миша! — он заметил меня, не оборачиваясь, боковым зрением военного. — Заходи, не бойся! Они сейчас смирные! Относительно!

Слово «относительно» я оценил уже на подходе, когда мимо уха прошла первая разведчица.

— Семён Панкратыч, лист. Подписать. Одна графа.

— Давай сюда!

Папку он взял, не отрывая глаз от роя, положил на колено, согнув ногу и упёршись ботинком в ствол яблони, и из кармана защитного костюма добыл обгрызанную ручку. Рой в этот момент качнулся, по его краю прошла волна, и Панкратыч замер с ручкой на весу, как замирает сапёр на щелчке. Волна улеглась. Облако продолжило висеть.

— Думают, — сообщил он мне с уважением. — Совещаются, заразы. Демократия у них.

Расписался он размашисто, вслепую, поверх сетки поглядывая на облако.

— Праздник, значит, — прогудел он из-под сетки. — Правильно! Дай там этим мажорам прикурить, Миша! Чтоб у них всё скисло! — и тут же, без перехода, взревел на подлетевшую пчелу. — Да куда ты лезешь, дура полосатая! Не видишь, документы подписываем!

— Спасибо, Семён Панкратыч. С меня приглашение на праздник.

— Приду! С мёдом приду, если эти… — он мотнул головой на рой, — если эти орлы никуда не улетят. Всё, Миша, беги, у меня момент ответственный!

— Миша! — догнал меня у калитки его рёв. — Пирог у Валентины закажи на праздник! Ей приятно будет! Только не говори, что я сказал!

Некоторые вещи в этом мире стояли непоколебимо, рой мог сниматься с места, управа могла менять бланки, а Панкратыч продолжал любить Валентину тайно, как партизан.

Я побежал.

Такси ждало у забора, терпеливо тикая счётчиком, и уже на выезде из массива, на третьем километре, выяснилось, что уезжаю я не один. Из-под папки, деловито перебирая лапками, выбралась пчела и пошла гулять по стеклу.

Следующие полчаса мы с ней выясняли отношения, и счёт шёл в её пользу.

На эмпатию пчёлы не отзывались, слишком мелкая прошивка, договориться по-хорошему не получалось, оставалась дипломатия жестов.

Убивать её я не собирался, во-первых, из принципа, во-вторых, пчела с пасеки Панкратыча наверняка была учтена поимённо. Я приоткрывал окно, подгонял её ладонью к щели, пчела делала круг по салону и возвращалась на стекло, водитель смотрел на нас в зеркало с растущей тревогой.

На светофоре у промзоны пчела предприняла попытку сесть мне на нос, и переговоры перешли в фазу активной жестикуляции, со стороны, надо полагать, выглядевшую как одиночная лезгинка на заднем сиденье. К городу мы въезжали втроём, я, пчела и водитель, мечтающий высадить нас обоих.

Обещанный час к этому моменту растянулся почти на три, Гундосов со своим скепсисом оказался прав по всем пунктам, и признавать это было отдельно обидно.

В кабинет Гундосова я вошёл без четверти четыре, положил папку на стол и позволил себе мгновение триумфа.

Мгновение кончилось, когда из папки выбралась пчела и пошла набирать высоту под потолком кабинета.

Гундосов проводил её взглядом без единой эмоции, поправил очки и склонился над листом.

— Подпись не в той графе. Он расписался в строке «Согласовано», а по регламенту собственник должен писать в графе «Не возражаю». И где второй экземпляр? Должно быть два.

Пчела сделала круг под потолком.

Я стоял и смотрел на лист, на размашистую подпись, добытую под гудящим роем, и руки мои сами собой сжимались в кулаки.

Дыши, Покровский. Это тебе не Синдикат, это хуже, это отдел благоустройства.

Лицо я держал перед Флаберовичем в его золотом холле и перед Гольдманом, когда на кону стояла клиника. Сейчас, перед ведущим специалистом в нарукавниках, оно держалось на последнем болте, и где-то внутри поднималось простое, честное желание разнести этот кабинет вместе с календариком.

Вдох, выдох.

Я сделал то, чему меня научили две жизни в системах, где бодаться лбом бесполезно. Разжал кулаки, сел на стул для посетителей, расслабил плечи и заговорил по-человечески, убрав из голоса и напор, и злость.

— Так, Виктор Степанович. Вы меня тут весь день гоняете! Давайте я вам хотя бы расскажу, что мы затеяли. Не по форме, по сути.

— Не положено, — Гундосов даже не поднял головы. — Рассмотрение ведётся по документам. Устные рассказы регламентом не предусмотрены.

— А положено, Виктор Степанович, трубку в приёмные часы брать? Я вашему отделу звонил четыре раза, с интервалами, по номеру с официального сайта, и слушал гудки. Положено на стенде действующие формы вывешивать? Вы этот стенд сегодня при мне сорвали. Управа мне с утра недодала по всем своим же регламентам, так что не по форме у нас с вами идёт уже полдня. Предлагаю провести его остаток с пользой.

Гундосов открыл было рот и закрыл. Снял очки, надел обратно, и по этой процедуре я понял, что крыть ему нечем, жалобу на собственный отдел его система не предусматривала, такую бумагу некуда было подшить.

— Ну… излагайте, — разрешил он суконным голосом и поднял глаза от бумаг. Пчела прожужжала у него над головой, он не шелохнулся.

— У нас там двор, вы его знаете. Пустырь за машинами, собачники да лавочка. А будет праздник. Настоящий, для всего квартала. Приедет пресса, снимет, какой у вас в районе порядок. Мы устроим парад питомцев, полсотни хозяев проведут по двору своих спасённых зверей, тех, кого мы вытащили с того света, с историями, с фотографиями. Дети будут фотографироваться. Пожилым бесплатный экспресс-осмотр их кошек и собак, прямо во дворе. Салют будет бесшумный, без искр и огня, экологически чистый. И мы вылижем этот двор после праздника так, что он будет чище, чем до нас.

Я говорил и следил за ним, по въевшейся врачебной привычке читать пациента раньше анализов.

На слове «питомцев» Виктор Степанович перестал смотреть в бумаги.

Взгляд его, короткий, почти воровской, скользнул вбок, на стену, на рыжего августовского котёнка с календарика. Скользнул и вернулся к бумагам, но я уже всё увидел. Под нарукавниками, под Гостами и регламентами, в ведущем специалисте Гундосове билось сердце, неравнодушное к рыжим котятам.

— Уборка после мероприятия, — Гундосов вытянул из стопки какой-то бланк, — оформляется гарантийным письмом.

— Оформлю. Хоть двумя.

— Двумя не надо, — сказал он строго. — По регламенту одно.

Я кивнул.

— А шум? — спросил он, не поднимая глаз. — Жалобы пойдут.

— Музыка до девяти вечера, уровень бытовой. Салют вообще беззвучный, я говорил. Единственный громкий звук у нас, это аплодисменты, и на них, насколько я знаю, норматива нет.

— На аплодисменты норматива нет, — согласился Гундосов с сожалением специалиста, обнаружившего пробел в регулировании.

— Кошек, значит, осматривать будете, — проговорил он куда-то в стол. — Бесплатно.

— Бесплатно. Могу и вне праздника посмотреть, если у кого-то из сотрудников управы есть хвостатый пациент. Мы рядом, через три квартала.

Он молчал и смотрел в лист, и по лицу его шла видимая борьба. С одной стороны регламент, Гост и тридцать лет выслуги. С другой стороны спящий рыжий котёнок и полсотни спасённых зверей, идущих парадом через двор.

Пауза стояла долгая. Пчела за это время успела обследовать столетник и, разочаровавшись, вернулась под потолок.

Гундосов глубоко вздохнул, со всем своим тридцатилетним стажем. Снял очки, протёр их, надел обратно. И взял ручку.

— Ну-у-у… Дело, конечно, хорошее. И если экологически чистый… В порядке исключения. Учитывая социальную значимость…

Пчела, будто чуя момент, снизилась и села на край шкафа, притихнув.

Он придвинул к себе лист, и рука его с ручкой поплыла к штампу «ОДОБРЕНО», лежавшему справа, в идеальной параллели с краем стола. Я мысленно выдохнул. Победа была в сантиметре от бумаги.

Ручка коснулась листа.

И в эту тихую, выстраданную двумя заходами и одной пасекой секунду у меня в кармане взорвался телефон.

Виброзвонок в тишине кабинета прозвучал отбойным молотком. Гундосов вздрогнул, ручка замерла. Я улыбнулся ему извиняющейся улыбкой, достал трубку и глянул на экран. «Саня».

Отлично. Значит, доехал, значит, с салютом решилось. Я принял вызов вполголоса, чтобы не мешать таинству штампа.

— Да, Сань. Взял салют?

Ответ пришёл на такой громкости, что в шкафу у Гундосова отозвались стёкла перед грамотами. В голосе Сани стоял чистый животный шок, без единой ноты доклада.

— Миха!.. Куда! Ты! Меня! Отправил⁈

Я замер с трубкой у уха.

В кабинете стало очень тихо, и в этой тишине под потолком одиноко жужжала пчела.

— Миха, тут мужик с ружьём! Говорит, городским не продаёт!

Голос Сани бился в трубке на грани фальцета, и где-то за этим голосом, фоном, слышался собачий лай.

— Какое ружьё? Ты где вообще? — серьезно спросил я.

— На крыше сарая! Он в меня солью зарядить обещал! Сказал, пока всех птиц не пересчитает, я отсюда не слезу! Миха, у него собака злая и двустволка!

Картина складывалась стремительно и не радовала ни одной деталью. Мой сотрудник сидел на чужой крыше, под крышей ходил вооружённый заводчик, а между ними, судя по звуку, дежурила собака серьёзного калибра. Я прижал трубку плечом и виновато повернулся к Гундосову, готовя извинения за сорванное таинство штампа.

Извинений не потребовалось.

Виктор Степанович, окончательно оттаявший где-то между котёнком и социальной значимостью, посмотрел на меня и махнул рукой, почти по-свойски.

— Идите, идите, Покровский. У вас там, судя по звуку, стихийное бедствие. Завтра два экземпляра занесёте в приёмные часы.

— Спасибо, Виктор Степанович. За мной осмотр служебных кошек.

— Зафиксирую, — пообещал он, и по голосу было непонятно, шутит он или уже завёл соответствующую графу.

Штамп «ОДОБРЕНО» так и остался висеть в его руке, в сантиметре от бумаги. Довести дело до оттиска нам сегодня было не суждено, и, сбегая по лестнице, я утешал себя тем, что лёд в этом кабинете уже тронулся, а тронувшийся лёд обратно не смерзается.

Из управы я вылетел через две ступеньки, кивнув на бегу секретарше в приёмной, и уже на крыльце снова поднёс трубку к уху, командуя на ходу. Порядок команд я выстроил по убыванию рисков.

— С крыши не слезать. С хозяином не спорить. Руками вообще ничего не трогать. Особенно птиц. Я еду.

— Понял… — сдавленно отозвался Саня. — А если он сам полезет?

— Не полезет. Сиди и не отсвечивай.

Машину я поймал у сквера, назвал адрес и пообещал двойной счётчик за скорость. Таксист попался из понятливых, тронулся, не дожидаясь, пока захлопнется дверь, и до выезда из города мы дважды проскочили на жёлтый. Водитель глянул на меня в зеркало, оценил лицо и вопросов задавать не стал.

Город за окном свернулся быстро, уступив место промзоне, потом полям, и под этот сменяющийся пейзаж я разбирал собственную ошибку. Разбор выходил неприятный, потому что ошибка была не Санина.

Первым делом я прикинул реальные риски. Соль на дистанции метров в пятнадцать штука болезненная, но не калечащая, собака при хозяине без команды не работает, и сидеть на крыше в августе можно хоть до утра.

Жизни и здоровью сотрудника ничего не грозило, нависла угроза только его самолюбию, и этот диагноз освобождал дорогу для работы головой, паника откладывалась.

Знание будущего, мой главный рабочий инструмент, дало сбой, и я понимал, где именно.

С Щеглаковыми я познакомился в той жизни лет через пятнадцать от нынешнего момента, если считать по здешнему календарю. И «милейшая семья» тогда была чистой правдой.

Аркадий, взрослый, уверенный, вёл весь элитный бизнес, встречал меня кофе в турке, его жена Вера Павловна пекла к этому кофе штрудель. А отец, Щеглаков-старший, к тому времени был тихим благодушным старичком на покое, мы с ним сиживали над этим штруделем с рюмкой коньяка, и он рассказывал байки про первых своих птиц. Милее дома в моей практике не было.

Тот дом я помнил в деталях, вплоть до запаха кофе, воск для рам, чистое птичье перо. На стене у них висели дипломы со смотров, рядами, и один угол Аркадий отвёл под фотографии отца с птицами, «батина галерея», говорил он с нежностью, которую я тогда принимал как должное.

Всё это было правдой. С поправкой на пару десятилетий.

Сейчас Аркадию двадцать. Тощий парень при отце, без права голоса. А отцу около пятидесяти, и он в полной силе, патриарх и диктатор своего птичьего царства. Тот человек, который когда-то полгода отказывал Синдикату, потому что «птицам не понравится климат объекта». Через пятнадцать лет это упрямство станет милой семейной легендой под коньяк. Сегодня оно стояло посреди двора с двустволкой в руках.

Я отправил Саню в гости к благодушному старичку, которого ещё не существует.

Сработал на старых данных, Покровский. Память впервые за две жизни подставила не меня, а моего человека, этот человек прямо сейчас расплачивался за мою хронологию, обнимая печную трубу на чужом шифере.

Надо будет выписать ему премию.

За окном потянулся частный сектор, заборы да яблони через край. Навигатор досчитывал последние повороты.

Калитка стояла открытой, я вошёл без стука, стук в этом дворе всё равно никто бы не услышал.

Хозяйство Щеглаковых разворачивалось от калитки вглубь, большое, вылизанное до состояния, которое я помнил по будущему. Ровные дорожки, ни травинки лишней, и вдоль дальнего забора шли вольеры, просторные, под навесами, продуманные так, что заводчика по ним было видно вернее, чем по его птицам.

А в вольерах жили искрицы.

В тени навесов их было видно сразу. Небольшие, со скворца, скромного серо-дымчатого пера, они перекликались тонкими голосами, и при каждой перекличке по перьям пробегали всполохи.

Мягкие, цветные, зелёный переходил в янтарный, янтарный в сиреневый, и всё это без единого звука, как северное сияние, ужатое до размеров птицы. Полсотни птиц перемигивались через весь двор, и двор от этого тихо переливался в тени навесов.

Из глубины двора шёл голос.

— … Тридцать шесть. Тридцать семь, Зорькина. Тридцать восемь…

Пересчёт шёл полным ходом, поимённо, и прерывать человека с двустволкой на середине описи я не стал, дождался у калитки, пока счёт дойдёт до «пятьдесят, все», и только тогда шагнул во двор.

Залюбоваться мне не дали.

Композиционным центром двора служил кирпичный сарай, и на крыше его, обняв печную трубу всеми конечностями, сидел мой сотрудник Шестаков. Сидел он верхом на коньке, обхватив трубу, как обхватывают мачту в шторм.

Его рюкзак застёгнутый по-походному, висел отдельным беженцем. Вид у сотрудника был непобедимо несчастный. Под крышей, на утоптанном пятачке, лежал кавказец размером с диван и смотрел на Саню со спокойствием зверя, у которого всё под контролем. А между сараем и вольерами стоял хозяин.

Тарас Григорьевич Щеглаков в свои пятьдесят был жилистым, как стальной трос, сухим, прямым, в свитере и сапогах не по погоде, и на сгибе локтя у него, стволами вниз, висела двустволка.

Чуть поодаль, у крыльца, мялся тощий парень, годами ссутуленный при громком отце. Аркадий. Будущий король элитного птичьего рынка. Пока что, судя по позе, король только собственных ботинок.

Аркадий при моём появлении дёрнулся было навстречу, открыл рот, покосился на отца и закрыл его. Вся дипломатия этого дома читалась в одном этом движении.

— О. Второй городской пожаловал, — Тарас Григорьевич неторопливо повернулся ко мне всем корпусом. — За этим приехал?

— Добрый вечер. Михаил Покровский, ветеринарный врач, пет-пункт Покровского. Это мой сотрудник, он приехал к вам по моему поручению, купить…

— Знаю я, чего он приехал, — отрубил Тарас. — Городским не продаю. Городские птицу губят! Вам бы только в клетки их золотые посадить, да химией пичкать! А этот вообще у вольера тёрся! Пока не пересчитаю, не слезет. Хоть одно перо пропало, соль полетит ровно в мягкое место.

— Миха, я не тёрся! — страдальчески донеслось с крыши. — Я посмотреть хотел, одним глазом!

— Помолчи, — посоветовал я, и Саня послушно обнял трубу дальше.

Спорить с Тарасом Григорьевичем было бессмысленно, это я знал из будущего лучше любого Синдиката. Качать права или поминать полицию, любой из этих ходов кончался одинаково, калиткой с той стороны. Оставался ход, которому не учат на переговорных тренингах.

Я замолчал, сложил руки на груди и стал смотреть. На хозяина. И на вольеры.

Профессиональная деформация срабатывает быстрее страха, я знал за собой это свойство две жизни подряд.

Смотрел я сперва из вежливости, а потом уже по-настоящему. Ближний вольер, четыре птицы. Всполохи у трёх шли ровные, полным спектром, а у четвёртой, что сидела ниже всех, спектр был усечён, зелёный вспыхивал вполсилы и гас, не дойдя до янтарного. Линька по грудке шла неровно, пятнами. Я сделал полшага к сетке и проговорил вполголоса, самому себе:

— Линька неровная. Перо на грудке гаснет… Поилка. Поилка у вас под прямым солнцем стоит до полудня. Эфирная взвесь в воде от ультрафиолета распадается на соли. Она у вас не больная, она у вас микроэлементы недополучает.

Во дворе стало тихо. Даже кавказец перестал коситься на крышу.

— Миха, — свистящим шёпотом донеслось сверху, — ты чего делаешь, он же…

Договорить Саня не успел и правильно сделал.

— А ну повтори.

Голос Тараса Григорьевича сменил регистр, из него ушла казённая злость на городских и проступило то, ради чего этот человек жил.

Я повторил. Спокойно, в терминах, деградация эфирной взвеси под ультрафиолетом, вымывание микроэлементного остатка.

Картина скрытого дефицита при внешне здоровой птице, коррекция режимом поения без единого препарата. Тарас слушал, наклонив голову, и глаза его перебегали с меня на четвёртую искрицу.

— Покажи, — сказал он вдруг и полез отпирать вольер. — Возьми её. Посмотрим, как ты её возьмёшь.

Вольер он отпер своим ключом из связки, где ключей было больше, чем вольеров, встал у дверцы, весь внимание. Двустволка осталась прислонённой к столбу навеса, шагах в трёх. Прогресс налицо.

Испытание было прозрачным, как стакан. Искрицы дичатся чужих рук, это знает любой, кто про них хотя бы читал, и по тому, как чужак берёт птицу, заводчик видит его насквозь, быстрее любого диплома.

Я медленно, вполоборота вошёл в вольер, не глядя птице в глаза. Присел. Дал ей рассмотреть мои пустые, спокойные руки, повёрнутые ладонями вверх. И взял, одним слитным движением, фиксируя крылья мягко, без единого миллиметра лишнего давления, так, как их брали эти руки всю мою долгую практику.

Искрица замерла у меня в ладонях. Сердце её колотилось о мои пальцы частой птичьей дробью, потом дробь пошла реже, ровнее. Птица толкнулась раз, пробежала коротким всполохом и пригревшись затихла, а я тем временем уже читал её пальцами. Киль в норме, зоб мягкий, лапы чистые, дыхание без хрипа, одна беда у птицы, и та в поилке.

«…тёплые… не больно… не боюсь…»

— Умница, — сказал я ей вполголоса и повернулся к хозяину, показывая грудку. — Вот, смотрите. Пигмент у основания пера живой, значит, дефицит свежий, месяца полтора. Перенесёте поилку в тень, через две недели у линьки будет полный спектр.

Тарас Григорьевич смотрел на птицу в моих руках. Потом на меня. Ружьё он уже держал как лопату, стволом в щебёноку, обычной хозяйственной вещью.

— Где учился? — спросил он отрывисто.

— На практике. Много лет с птицами, в том числе с эфирными линиями.

— Практика, — повторил он, взвешивая слово на своих весах, и, судя по лицу, весы показали больше, чем показал бы любой диплом. — Слезай, сказочник, — бросил он в сторону крыши. — Пересчёт сошёлся.

Саня сполз по шиферу с громким кряхтением, был досмотрен взглядом кавказца и на всякий случай встал за моё плечо.

А Тарас Григорьевич уже увлекал меня вдоль вольеров, и в его голосе открылось дотошное второе дно, про корма, световой день, линию деда-основателя. Я шёл рядом, слушал и кивал, потому что мне было в радость слушать заводчика, который любит своих птиц.

Тем временем Сане нашлось применение.

Тарас Григорьевич, оценив габариты и провинность, отправил его таскать мешки с кормом от сарая к вольерам, «в порядке моральной компенсации», Саня таскал безропотно, старательно, кося одним глазом на кавказца, который сопровождал каждую его ходку лёгким поворотом головы.

В этой паузе ко мне и подошёл Аркадий.

Подошёл невзначай, как подходят к чужим людям в доме, где не принято иметь собственные разговоры. На плечо ему тут же спланировала искрица, из молодых, села хозяйски, как на своё место, и цветом пробежала спокойным зелёным. Птицы его любили, это было видно. Они вообще безошибочно вычисляют добрых, у них на это прибор точнее любого моего.

— Вы извините за… — он повёл подбородком в сторону сарая, крыши, всей сегодняшней баталии, его уши горели. — За всё это. Отец, он не всегда такой был.

— Я понял. Давай на «ты», мы вроде ровесники.

Формально мы ими и были, и Аркадий чуть расправился, на «ты» дышалось легче.

— Он птиц любит больше всего на свете, — сказал он тихо, глядя, как отец в дальнем конце двора самолично поправляет ту самую поилку. — Но последний год… Он с ума сходит, вот честно. Ему кажется, все хотят украсть птиц. Или отравить. Пересчитывает поименно два раза в день. Спит с ружьём, у кровати ставит. Мама плачет по ночам. Мама уже травяные капли ему в чай капала, успокоительные, он их выплюнул и неделю проверял чайник. Мы бы его врачу показали, ну, по этой части, только как ты его заставишь? Он же… ты видел. Он скорее двор заминирует, чем к мозгоправу пойдёт.

Аркадий выговаривал это торопливо, вполголоса, сгорая от стыда за каждое слово, было ясно, что говорит он такое вслух впервые в жизни, чужому человеку.

А у меня в голове тем временем щёлкнуло и сложилось.

Благодушный старичок с рюмкой коньяка. Тихий, мирно травящий байки про первых птиц. Я пятнадцать лет считал его характер природным и ни разу не задал себе вопроса, каким он был до.

А он был вот таким, с двустволкой у кровати и поименныем пересчётом. Где-то между «сейчас» и моим первым визитом в тот дом эту паранойю взяли и вылечили, правильным врачом и, судя по результату, вчистую.

У этой семейной драмы был хороший финал, я его видел своими глазами, ел его штрудель и пил его коньяк. Просто об этом финале во всём мире знал пока один человек, и человек этот стоял сейчас посреди чужого двора.

— Показать нужно, — сказал я, глядя Аркадию прямо в глаза. — Не бойся скандала. Это лечится, поверь мне. Я видел, чем такое заканчивается при правильном враче. У вас всё будет хорошо.

Аркадий смотрел на меня недоверчиво и с надеждой, со всей своей усталостью от этого года. Уверенность передаётся, как и паника, только медленнее, я стоял и не отводил глаз, пока она не передалась.

Он кивнул.

— Я найду врача, — добавил я. — Хорошего, по этому профилю, с подходом к таким, как твой отец. Свозим его «на консультацию по птицам», дальше врач сам. Есть методики.

— А если он узнает, что это… по этой части? — Аркадий всё-таки оглянулся на отца ещё раз. — Он же нас с мамой…

— Не узнает раньше времени. Хороший врач по этому профилю начинает с разговора, а разговаривать про птиц твой отец может часами, я сегодня убедился. К диагнозу он придёт сам, своими ногами, вернее, своим языком. Так это и делается.

— Спасибо, — сказал Аркадий и искрица на его плече пробежала тёплым янтарным, разделяя.

Потом он покосился на отца, убедился, что тот занят поилкой, и добавил уже другим тоном, в котором впервые прорезался будущий король рынка:

— И это. Насчёт салюта. Батя птиц любит, а вот смесь правильно активировать умеею только я. Пропорции, выдержка, температура. Это единственное, в чём он меня признаёт. Так что если надо, чтобы горело красиво, замешивать должен я.

— Продолжай, — кивнул я.

— Смесь капризная, — Аркадий говорил про неё, как отец про птиц, с той же интонацией. — Передержишь при замесе, всполох уйдёт в белый. Не додержишь, будет рвано мигать. А если пропорцию по влажности поймать, горит волнами, цвет за цветом, минут сорок с одного закладочного круга. Я прошлым летом на дедовом юбилее запускал, соседи из трёх деревень сходились.

— Нам такое надо, — сказал я. — Очень надо.

Разговор о покупке Тарас Григорьевич воспринял так, как воспринимал, видимо, все разговоры о деньгах.

— За деньги не дам. За деньги птицу только губят! — сразу обозначил он.

Мы стояли у сарая, где вдоль стены, на стеллаже, сохли аккуратные темные брикеты, с едва заметным цветным отливом, тот самый праздничный заряд. Саня дотаскивал предпоследний мешок и на слове «не дам» уронил плечи.

— А не за деньги? — спросил я.

Тарас Григорьевич прищурился, я узнал этот прищур, в той жизни им пользовался на переговорах Аркадий.

— Условия два, — сказал он. — Первое. Ты, доктор, осматриваешь всё поголовье. Полсотни голов, каждую в руки, как ту брал. Бесплатно.

— Принято.

— Второе. Смесь на вашем празднике замешивает и запускает Аркашка. Лично. Пусть проветрится, щегол, засиделся тут с мамкой.

Сказано это было сварливо, с отворотом головы, но я слышал, что лежит под этой сварливостью. Отец отправлял сына в город, на люди, на самостоятельное дело, другого способа сказать «пусть парень поживёт» в его словаре не имелось.

— Принято, — сказал я. — По рукам.

Сухая стальная рука оказалась под стать характеру.

Дальше был конвейер. До самой темноты я шёл вдоль вольеров, птица за птицей, в руки, осмотр, следующая. Тарас светил фонарём, комментировал каждую голову с точностью племенной книги, «эта от Зорьки, четвёртый выводок, горло смотри, у их линии горло слабое», я смотрел горло, суставы, перо, и киль.

Саня работал ассистентом, подавал, принимал, и вздрагивал всем корпусом каждый раз, когда Тарас резко поднимал руку, чтобы почесать затылок.

К середине осмотра кавказец перестал его конвоировать и улёгся у сарая, признав за своего, Саня расценил это как персональную амнистию, о чём сообщил мне шёпотом, с гордостью.

Часам к десяти у нас выработался ритм. Я называл номер вольера, Саня открывал, я брал птицу, диктовал, Тарас записывал в толстую тетрадь с завязками, слюнявя карандаш.

У двенадцатой нашлась ранняя катаракта левого глаза, «на разведение не влияет, на смотры не возить». У двадцать первой перекормленный зоб, и тут Тарас Григорьевич насупился, перекорм был его рук делом, «жалко же, просит».

Про «жалко же» я прочитал ему ровно ту же лекцию, которую читал Сане про Пухлежуя, слово в слово, и Саня на этих словах заметно приободрился, страдать под лекцией вдвоём веселее.

На тридцать восьмой птице я нашёл старый микрозалом крыла, сросшийся чуть в сторону, снаружи невидимый совсем, только под пальцами.

— Вот здесь, — я дал Тарасу нащупать. — Залом, месяца три-четыре. Сросся сам, летать не мешает, но на смотре её лучше не выставлять, придерутся. И от сквозняка этот сустав теперь беречь.

Тарас Григорьевич долго щупал крыло, лицо его в свете фонаря прошло несколько стадий, от недоверия до глубокой, окончательной убеждённости.

— Марта это, — сказал он глухо. — Она в июне о сетку билась, гроза была… Я ж её смотрел. Я ж её сам смотрел, руками.

— Снаружи такое не взять. Только пальпацией, и то если знать, где искать.

— Марту теперь от сквозняка… — он осёкся, пожевал губами. — Переставлю её к южной стене. И Аркашке скажу, чтоб следил.

Про то, что следить сын будет лучше него, потому что сын замечает всё, он не сказал, но переставленная к южной стене Марта была первым за вечер признанием этого факта.

— Городской, — произнёс Тарас Григорьевич. — А птицу чувствуешь.

Это, как я понимал, был высший орден, доступный в этом дворе.

К финалу осмотра двор уже весь светился. Полсотни искриц, растревоженных поздней движухой, перемигивались через сетки, зелёное перетекало в янтарное и сиреневое, работали мы в этом живом цветном полумраке почти без фонаря. Красивее операционной у меня не было ни в одной из жизней.

Грузились уже в полной темноте. Брикеты, обёрнутые крафтом, легли в багажник такси ровными рядами, вёдра Сани так и не понадобились, у Щеглаковых всё было фасовано по-заводски.

Аркадий записал адрес клиники и время, послезавтра, к десяти, пиротехник прибудет с инструментом. Записывал он старательно в новенький блокнот, по этой старательности было видно, что первое самостоятельное дело парень собирается выполнить на медаль.

Тарас Григорьевич лично проводил нас до калитки, что, судя по вытянувшемуся лицу Аркадия, случалось в этом дворе нечасто.

— Доктор, — сказал он на прощание. — Про поилку я понял. Перенесу. А ты это… заезжай. Без праздников заезжай, по птице.

— Слышь, доктор, — Тарас Григорьевич придержал меня за локоть уже у самой машины, и голос он понизил, насколько умел, то есть до обычного человеческого. — Аркашку там… присмотри. Город всё-таки. Парень домашний.

— Присмотрю, — сказал я.

В машине Саня продержался до конца улицы. На выезде из массива он уже спал, съехав виском на стекло, намаявшийся, гружёный впечатлениями по самую крышу, и до города я ехал под двойной храп, его и мотора.

В клинике горел свет.

Горел он во всех окнах, хотя на часах шёл двенадцатый час, и, поднимаясь на крыльцо с первым брикетом под мышкой, я уже знал, что увижу внутри. Команда не разошлась. Она ждала своих из рейда, с чаем и с новостями, распиравшими каждого по отдельности.

Доклады посыпались, едва мы внесли первые брикеты.

— Стена историй готова на девяносто процентов! — Ксюша сияла и листала планшет. — Обзвонила двадцать шесть человек, придут двадцать два, с фотографиями. Афиши расклеены по всему району, я лично проверила семь точек. Хозяйка Барсички обещала привести подруг из женсовета.

Я одобрительно кивнул.

— Кот-крякун подтвердился отдельно, — Ксюша перелистнула. — Хозяйка сказала, он теперь ещё и здоровается. Я поставила его гвоздём стены, после Пухлежуя.

— Программа утверждается, — снова кивнул я, и Ксюша поставила галочку с видом человека, закрывшего сделку года.

— Тезисы лекции, — Смолина положила передо мной один лист, на нем стояло пять пунктов с подпунктами.

Сухо, чётко, без единого лишнего слова. Читалось как военный приказ и запоминалось так же. Пункт четвёртый, «зверь стал слишком послушным», я бы вообще вешал в рамке в каждой приёмной страны, до этой простой мысли большинство владельцев доходит с опозданием на год.

— Принимается без правок, — сказал я, возвращая лист, и Смолина приняла его с достоинством автора, не ожидавшего иного.

— Весь квартал оповещён дважды. Пироги в опаре, — отчиталась Любовь Степановна.

— И главное, — Денисов снял очки, что означало новость особой важности. — Звонил Гундосов. Сам. В клинику. Сообщил, что разрешение подписано, оригинал можно забрать завтра в приёмные часы. Просил передать, цитирую, «чтобы с уборкой не подвели». Михаил Алексеевич, я много лет работаю с надзорными органами. Они не звонят сами. Никогда. Что вы с ним сделали?

— Ничего. Показал ему котёнка в нём самом.

— Это как? — не понял Саня.

— Профессиональный приём. Расскажу, когда дорастёшь до переговоров с управой.

— Я сегодня с мужиком с ружьём переговаривался, — с достоинством напомнил Саня. — С крыши.

— С управой сложнее. Там соли нет, там сразу ГОСТ.

Денисов посмотрел на меня и решил не уточнять, записал результат в блокнот.

— По смете идём с запасом, — добавил Денисов. — Основные статьи закрыты, резерв восемь процентов. Если Александр не потребует фейерверк из чего-нибудь ещё, уложимся красиво.

— Салют у нас уже есть, — сказал я. — И пиротехник к нему прилагается, послезавтра познакомитесь.

А потом настал час Сани.

Отогревшись чаем, наш герой вышел на середину приёмной и дал эпос.

Сарай в его исполнении подрос до элеватора, кавказец заматерел до волкодава-людоеда, двустволка к середине рассказа стала помповой, а соль в стволах шла уже крупная, каменная, «такой, Ксюх, кабанов останавливают».

Себя Саня изображал скалой спокойствия, «я сижу, оцениваю обстановку», и только честные покрасневшие уши выдавали, как оно было на самом деле.

— И тут он говорит, слезай, сказочник! — Саня раскинул руки, показывая масштаб амнистии. — А я, между прочим, с этой крыши весь двор срисовал! Как разведчик! Пятьдесят птиц, два входа, сектор обстрела…

— Сектор обстрела был весь ты, — не выдержала Ксюша, её добило первой.

Мы смеялись так, что Шипучка недовольно перебралась со стопки афиш на стойку, подальше от сотрясений.

— Та не смейтеся над парнем, — заступилась Любовь Степановна, сама вытирая глаза. — Он же за дело пострадал. На крыше. Как кот у моей кумы, того тоже соседка солью пугала, так он потом год через её двор по проводам ходил.

Сравнение с котом кумы Саня решил считать почётным.

Чай к этому часу заварили уже третий, Любовь Степановна достала из своей необъятной сумки резервные сушки, и по кругу пошла банка облепихового варенья, чьего именно, установить не удалось, оно самозародилось на стойке в процессе вечера.

Я пил чай, смотрел на них, на смеющуюся Ксюшу, на Смолину, у которой в уголках губ стояла настоящая улыбка, на Любовь Степановну, вытиравшую слёзы уголком платочка, и понимал, что этот вечер надо запомнить целиком. Такие вечера выпадают редко, стоят они дороже всего, что можно купить.

Всё было готово. Завтра Алишер сдаёт крыло. Послезавтра праздник.

— На сдачу завтра я подойду к восьми, — Денисов застёгивал портфель. — Приёмка по акту, я такие подписывал десятками, лишние глаза не помешают.

Расходились за полночь. Смолина, Любовь Степановна и Денисов ушли вместе, до перекрёстка им было по пути, и с крыльца ещё донеслось, как Любовь Степановна выясняет у Денисова, «женатый ли он, такой обстоятельный».

В клинике остались мы трое, я, Ксюша, доделывавшая списки, и Саня, который после эпоса дожёвывал заслуженный пирожок. Мой телефон, севший ещё у Щеглаковых, заряжался на стойке и подавал первые признаки жизни.

За окном спал квартал, спала напротив тёмная витрина с золотыми буквами, и на два ближайших дня у нас с этой витриной было перемирие по факту занятости сторон. Ксюшина ручка шуршала по бумаге, Саня хрустел пирожком.

Я как раз прикидывал, что до дома дойду к часу, Олеся просила не будить и оставить отчёт запиской, и что завтра с утра надо встретить Алишера на сдаче.

Звонок разорвал эту тишину так, что Ксюша вздрогнула и посадила в списке кляксу.

Звонил телефон Сани. Саня выудил трубку из кармана, посмотрел на экран и нахмурился.

— Петрович? Из лаборатории? — он поднял на меня растерянные глаза. — Ему-то чего в такое время… Анализы же обычно на почту клиники падают.

Петровичу Саня возил контейнеры дважды в неделю, они давно общались по-свойски, и личный номер Сани у старого лаборанта имелся на все курьерские случаи. Но курьерские случаи кончаются в шесть вечера. Сейчас шёл первый час ночи.

Саня принял вызов.

Громкую связь он включить не успел, она не понадобилась. Из динамика ударил вопль такой силы, что его услышали все трое, и я, и Ксюша через всю стойку. В голосе Петровича, стажиста с сорокалетней выдержкой, стояла неподдельная, живая паника.

— Санёк!.. Ты мне скажи. Что за образец вы мне приволокли⁈

Внутри у меня оборвалось и ухнуло вниз.

Анализы Вэллора.

Саня хлопнул глазами раз, другой, и голос его ушёл в фальцет.

— Что? Образцы? Какие Образцы, Петрович, я тебе ничего не приносил!

Чистая правда. Пробы в лабораторию относил я сам, своими руками, вчера утром, и Саня об этом даже не знал. Зато я знал, какие именно пробирки стояли вчера в той пачке, и это уже разворачивалось у меня в груди холодной спиралью.

Я протянул руку через стойку.

— Дай.

Трубку Саня отдал с таким облегчением, будто избавлялся от гранаты.

— Это Покровский. Что там случилось?

На том конце помолчали, и голос сменился. Из него ушёл вопль, осталась глубокая многочасовая усталость, и под ней, различимо для тренированного уха, мир.

— Всё норм. Но мы сегодня прошли по краю бездны. Могу рассказать, что да как.

По краю бездны. Старый лаборант не бросался такими словами, за много месяцев нашего заочного знакомства через бланки и курьеров он вообще не бросался словами, и от его формулировки спираль в груди провернулась ещё на виток.

— Рассказывайте.

— Не по телефону. Такое по телефону только дураки обсуждают. Я тут недалеко от вас, за проходной стою. Стою, воздухом дышу. Надышаться не могу, до того день хороший был.

Он был прав. Я прикрыл трубку ладонью.

— Саня. Где у нас поблизости наливают в первом часу ночи?

— «Стекляшка» на Гвардейской, — отрапортовал Саня без раздумья, с готовностью, которая многое говорила о его юности в этом районе. — Круглосуточно, пиво нормальное, музыки нет. Пять минут отсюда.

— Петрович. «Стекляшка» на Гвардейской, через пятнадцать минут. Первая кружка с меня.

— Вот это разговор, — одобрили в трубке.

— Кто это? — одними губами спросила Ксюша, пока я слушал гудки за спиной Петровича.

— Лаборатория, — так же тихо ответил Саня. — Петрович. Мужик нормальный, но чтобы ночью…

Договаривать он не стал, и правильно, договаривать было нечего.

Мы собрались. Ксюша молча сложила списки в стопку, Саня столь же молча допил чай, вопросов никто не задал. Паскаль спал на своём стеллаже, завернувшись в плед по-бурритному, и даже во сне держал цвет тревожного серого, день на стрёме давался ему недёшево. Я прошёл в стационар, проверил боксы и задержался у фальшстены, за которой дышало тепло.

Пуховик поднял голову со своего поста.

«…иди… я стерегу…»

— Стереги, — сказал я ему. — Мы недолго.

Свет погасили, дверь заперли на два оборота, и сигнализация, вставшая на пульт после памятной ночи, мигнула красным, принимая объект под охрану. Уходить из клиники, зная, что за ней смотрят Феликс, барс и датчики, было непривычно спокойно, к хорошему привыкаешь быстро. Ночная прохлада встретила нас на крыльце, с первой сентябрьской горчинкой.

Город в первом часу был пустой, у круглосуточного ларька дремал всё тот же таксист, и наши шаги отдавались от фасадов, как в коридоре.

До Гвардейской мы шли молча.

Я перебирал в голове всю цепочку сдачи, звено за звеном. Ошибки не находилось. Пробы ушли в общей клинической пачке, подписанные как крупная эфирная ящерица, эта графа была выбрана не с потолка.

Под неё в справочнике проходит половина огненных линий, саламандры, пепельные вараны, весь жаркий профиль с высоким эфирным фоном, кровь существа с внутренней топкой смотрится в этой графе абсолютно штатно.

Панель я заказал самую ходовую, биохимию с паразитарно-грибковым блоком, рутину, которую лаборатория гонит потоком. Ни один из этих тестов, физически не различает маркеры дракона, им это ни к чему, их дело ферменты да яйца глист, видовая принадлежность по таким панелям вообще не читается.

Цепочка была чистой. Я прогнал её второй раз, третий, с одним и тем же результатом.

Значит, случилось то, чего я не заказывал. Непредсказуемый форс-мажор, и вот это пугало меня больше любой ошибки. Ошибку можно найти и больше не повторять. Форс-мажор бьёт туда, где ты ничего не мог предусмотреть, и страховки от него не существует.

Отдельно голова крутила самого Петровича.

Много месяцев человек сидел для меня в графе «лаборатория, приёмное окно», надёжный, безотказный, ворчливый голос в трубке и разборчивый почерк на бланках.

Сегодня выяснилось, что в этой графе жил профессионал такого класса, что за один рабочий день он в одиночку разыграл партию, которую не всякая служба безопасности вытянет. Людей вообще стоит время от времени пересматривать в сторону повышения, эту ошибку я таскал за собой ещё из первой жизни.

Ксюша и Саня шли рядом и молчали, я был за это благодарен, отвечать пока было нечего. Оба прекрасно понимали, чья кровь сейчас обсуждается, это читалось по их лицам, по тому, как-то и дело оба косились на меня. И ни один из них за всю дорогу не произнёс ни слова. На ночной улице, пустой до самого горизонта, слово «дракон» не звучало даже шёпотом, мои люди усвоили школу конспирации на отлично.

Впереди, за перекрёстком, замигала неоном вывеска, у которой не хватало двух букв.

«Стекляшка» оказалась заведением, которая не меняется десятилетиями. Полупустой зал, столики с вечными скатертями в клетку, у дальней стены гудел холодильник с пивом, как большое спящее животное. За угловым столиком, спиной к стене и лицом ко входу, сидел Петрович.

Выглядел он так, как звучал по телефону. Зубр предпенсионного возраста, седой ёжик, куртка накинута прямо поверх больничного халата, из-под куртки голубел застиранный ворот. У ног стоял целлофановый пакет, и в пакете, когда Петрович двигал ногой, тонко позванивало стекло.

За стойкой дремал бармен в возрасте заведения, кивнувший Сане как своему, что тоже кое-что говорило о юности моего друга. Кроме нас в зале сидела одна компания, далеко, у окна, при своих разговорах.

Я взял Петровичу и Сане по кружке светлого, себе и Ксюше лимонад, и мы расселись.

— Ну, — сказал Петрович, снял с кружки один глоток пены и вытер губы тыльной стороной ладони. — Слушайте, как оно было.

Рассказывал он по порядку, с номерами и временем, картина вставала перед глазами.

Ксюша слушала, сцепив пальцы на стакане. Саня забыл про пиво на первой же минуте.

Днём в городскую лабораторию нагрянула проверка. Внеплановая, аккредитационная, из жёстких, комиссия с папками, прошлась по всем помещениям и всем журналам. По протоколу такого аудита из образцов дня слепым жребием тянутся несколько штук на контрольный дубль, и гоняют этот дубль на расширенном эфирном профиле, на большой машине, которую в обычной текучке никто не трогает. Жребий комиссия тянула сама, при понятых.

Комиссию Петрович описал с ненавистью. Председательша с планшетом, «молодая, из новых, всё по чек-листу», два эксперта при ней, и все трое ходили по лаборатории до вечера, листали журналы за три года и тыкали в каждую наклейку.

— И ваша ящерка, — Петрович поднял на меня глаза, — попала в этот жребий. Слепым номером. Такая вот лотерея.

Слепой номер. Я мысленно отдал должное иронии, всю конспирацию, выстроенную по слоям, графу в справочнике, общую пачку, скромную панель, пробил насквозь обычный лотерейный жребий.

Дальше он рассказывал, уже понизив голос.

На дубле у «крупной эфирной ящерицы» вылез профиль, от которого большая машина едва не ушла в перезагрузку. Шкалы устремились в потолок. Молодые, глазастые лаборантки подняли гвалт на всю смену, и Петрович, отставив кружку, изобразил их в лицах, с интонацией, с всплеском рук:

— Шумят: «Девочки, это же как будто дракон вылез!.. Да ну, откуда на районе драконы, был бы дракон — сразу бы все узнали!»

— А председательша что? — не выдержал Саня.

— А ничего. Она в этот момент в мойке перчатки считала. Повезло, что шум до неё дошёл уже моим пересказом.

Ксюша под столом стиснула свой лимонад так, что пластик хрустнул. Саня поперхнулся пивом и старательно закашлялся в сторону. Я держал на лице вежливый интерес к занятной байке.

— А дальше что? — спросил я.

— Я на этой машине, — Петрович постучал пальцем по столу, будто машина стояла тут же, — двадцать лет работаю. Я её получал с завода, я с ней два ремонта пережил и одну молнию. Я по звуку компрессора говорю, какой узел устал. Так что уж пики от неё я отличаю, как мать близнецов.

Он посмотрел каждому из нас в глаза и отпил пива, немного сбавив обороты.

— Вы поймите, док, — он подался вперёд, и голос его сел. — Фантомный пик, он какой. Он одиночный, он на границе диапазона, и он плавает при повторе. А тут легла гребёнка. Ровная, по всем эфирным полосам, с базой шкалы ниже нуля. Машина такую гребёнку рисует раз в жизни, и я, честно скажу, просто сидел и смотрел, как на салют.

— И что сделали?

— А дальше я, — сказал Петрович со спокойным достоинством. — Ход первый. Говорю им: цыц, крикуньи. Прибор после утренней калибровки фантомные пики даёт, я на этой шайтан-машине двадцать лет, все её фокусы наизусть знаю. Календарь калибровок висит на стене, утром была, всё сходится, комар носа не подточит.

Он загнул второй палец.

— Ход второй. Дубль бракую как технический. А технический брак в протокол аудита не вносится, это уже наша внутренняя кухня. Комиссия покивала и пошла дальше листать журналы, им до пяти ещё три отдела было.

Третий палец.

— Ход третий. Образцы изымаю на перепрогон. Официально, с записью. А фактически, — он двинул ногой, и в пакете у его ног снова тонко звякнуло, — снял ваши пробирки со стойки и убрал от греха. Верну в клинику позже, в целости. Смена из-за комиссии затянулась до ночи, я как за проходную вышел, так Саньку и набрал. Извиняюсь, что орал. День был…

Он сглотнул.

— А комиссия? — уточнил я.

— А комиссия уехала в пять, довольная. Замечаний по нашей смене ноль, в акте образцовый порядок. Аудит, док, штука слепая, он видит бумагу. А бумага у нас к вечеру была красивая.

Он взял кружку и допил.

Три хода. Чисто, быстро, внутри регламента, не оставив в бумагах аудита ни следа. Я смотрел на этого усталого человека в куртке поверх халата и понимал, что сегодня днём, пока я скакал между управой и пасекой, нашу самую большую тайну держал в руках посторонний лаборант, удержал, и вынес с объекта в целлофановом пакете.

Петрович отставил кружку и посмотрел на меня.

Взгляд у него оказался умный, за много лет у приборов такие выучиваются читать любые шкалы, включая человеческие.

— Только вот что. Фантомные пики я на этой машине видел все, какие бывают. Эти были не фантомные. Эти были настоящие, по всем графикам.

Он сказал это без нажима и вопроса, просто положил факт между нами на стол.

— Ваш пет-пункт — уникальное заведение. Таких нет нигде, чтобы так о петах заботились. Так что, если у вас там хоть целый выводок драконов сидит, я их буду до последнего защищать.

За столом стало тихо.

Подтверждать я не стал. Отрицать тоже, враньё этот человек распознал бы по шкале, как свою машину. Прямое признание в нашем деле слабость, и Петрович, судя по глазам, понимал это не хуже меня и ответа не ждал. Ответом стало другое.

Я достал конверт, приготовленный ещё в клинике, пока Ксюша собирала списки, и положил на стол. Конверт был обычный, почтовый, без всякой толщины, пятьдесят тысяч в крупных купюрах много места не занимают.

— Премия. За спасённые образцы и сохранённые нервы.

Конверт Петрович взвесил на ладони, оценил его скромную толщину, и по лицу его прошло профессиональное удовлетворение. Толстый конверт этот человек, пожалуй, вернул бы, ими покупают. Обычный он принял как расчёт между мастерами, по-честному.

— Ну, это лишнее… — начал Петрович, но конверт накрыл ладонью, практик в нём был сильнее ритуалов.

— И предложение. Петрович, возглавьте мою лабораторию. Новую. С завтрашнего дня она существует, помещение готово, оборудование экстра-класса стоит в ящиках и ждёт рук, которые его расставят. Зарплата не ниже вашей городской, объём меньше, бардака меньше, комиссий нет вовсе. Мне не хватает одного человека.

— Лаборатория, — повторил он, пробуя слово на вес. — А машина какая стоит?

— Эфироный анализатор свежей серии, в заводской упаковке. Центрифуга, термостат, микроскопия, всё новьё, подбирал под задачи, без экономии на главном. Распаковывать будете первым, под свою руку и расставите.

Вот тут его и проняло по-настоящему. Про зарплату он слушал вежливо, а про нераспакованный анализатор под свою руку, по глазам было видно, услышал всем сердцем. Лаборанты его закалки выбирают место по машине, как кавалеристы по коню.

Петрович крякнул. Посмотрел на конверт, на меня, на Саню с Ксюшей, сидевших с одинаково затаённым дыханием. Пафосных речей в этом человеке не водилось отродясь, вместо речей у него были вопросы практика.

— А в Анапу в сентябре съездить дадите? У меня традиция с внучкой.

— Дам. И отпускные выпишу.

— Петрович, — Саня расплылся, — так ты чего, наш теперь будешь?

— Тихо ты, сватать взялся, — осадил его лаборант, но усы у него дрогнули. — Дай человеку с мыслями собраться.

— У нас хорошо, — тихо сказала Ксюша. — Правда хорошо.

И вот это её тихое «правда хорошо» сработало, по-моему, сильнее моего конверта и оффера вместе взятых.

— Хм, — сказал Петрович и почесал седой ёжик. — Подумаю до утра. Дело такое, с кондачка не решается.

— Завтра с утра у нас генеральная подготовка к фестивалю, — сообщил я. — Заходите думать на месте. Заодно эфирный анализатор посмотрите.

— Это удар ниже пояса, док, — с уважением оценил Петрович.

Саня лыбился от уха до уха, решив уже всё за Петровича и прикидывал когда с ним отправляться на рыбалку.

— И вот ещё что, док, — он поднял палец. — Пробирки ваши я завтра верну. И советую… — палец качнулся, — советую впредь такое во внешние руки не отдавать. Даже в мои. Мало ли какой аудит.

— Затем и лаборатория своя, — сказал я, и мы поняли друг друга окончательно.

Думал он, судя по глазам, уже расставляя центрифуги по новым столам, и рукопожатие, которым мы закрепили «подумаю», вышло крепким, двумя руками, как подписывают договор.

Расходились у крыльца «стекляшки».

— Я Ксюху провожу, — объявил Саня с рыцарской небрежностью, на которую ушло, судя по паузе перед фразой, всё его мужество. Ксюша ничего не ответила, только взяла его под руку.

Петрович подхватил свой звенящий пакет, кивнул и ушёл в ночь, шаркая, и, судя по этой походке, новую работу он уже обдумывал на ходу.

Домой я шёл один, город лежал вокруг тихий, вымытый ночной прохладой.

По дороге я поймал себя на том, что улыбаюсь пустой улице. День вместил управу, пасеку, полсотни птиц, ружьё, эпос, аудит и вербовку, по любым меркам перебор, и тем удивительнее было, что заканчивался он в плюсе по всем графам сразу.

Я открыл дверь ключом, беззвучно, наученный за всё время совместной жизни всем скрипам этого замка. На плите под полотенцем ждала кастрюлька, и на холодильнике магнитом была прижата записка «Разогрей. Не смей ложиться голодным». Приказ я исполнил наполовину, съел, что смог, стоя у окна.

Олеся спала. Я остановился в дверях спальни и постоял, глядя на неё в полутьме, на разметавшиеся по подушке волосы, на приоткрытую ладонь поверх одеяла, слушая её ровное, глубокое дыхание. У неё день закончился штатно, тестом и записками, и пусть бы так заканчивались все её дни.

И вот тут меня догнало. Так бывает после долгих операций, руки заканчивают шов ровно, голос диктует протокол спокойно, а накрывает уже потом, в ординаторской.

Здесь, в тёмной прихожей, под ровное дыхание из спальни, я физически, всем телом ощутил, по какому краю мы сегодня прошли. Вылези тот профиль в протокол аудита, и разбираться с нами пришёл бы уже совсем другой калибр.

За дракона без регистрации приходит государство, со всеми своими ведомствами, и первым же актом этого пришествия клинику опечатывают, зверей изымают, а команду разводят по разным кабинетам с одинаковыми вопросами.

Дальше воображение я останавливал волевым усилием, потому что и от государства не откупаются услугой без срока давности и не отбиваются кислотным мимиком, у государства терпение длиннее любой осады. Клиника, команда, Вэллор, вся эта выстроенная жизнь, всё висело сегодня днём на слепом жребии и на одном усталом лаборанте.

Пронесло, Покровский. На этот раз пронесло.

На кухонном столе я оставил записку, «Ушёл к семи, сдача крыла. Вечером всё расскажу, история тянет на сериал», и пририсовал снизу кривую птичку, у нас с Олесей это считалось подписью высшей категории.

Из спальни донёсся сонный вздох, Олеся повернулась на другой бок, не просыпаясь, и от этого простого звука последнее напряжение дня отпустило совсем.

Потом я лёг поверх одеяла, не раздеваясь, чтобы не будить, и выключился раньше собственной головы.

Утро началось с запаха свежей краски.

К восьми, как обещал, подошёл Денисов, и мы втроём прошли сдачу по акту, с обходным листом, с проверкой каждой розетки. Денисов читал акт, как читают приговоры, вслух, с выражением, дважды нашёл расхождения в нумерации помещений, и Алишер исправлял их с уважением профессионала к профессионалу. К девяти подписи стояли, Денисов убыл за ширму принимать пациентов, а для меня началась экскурсия.

Алишер неспешно водил меня по новому крылу, распахивая двери с выверенной торжественностью, каждая дверь открывалась в кусок сбывшейся мечты.

Смотровая номер два, светлая, с раковиной и длинной столешницей, под сложные случаи и особых пациентов, которых присылает Гольдман. Операционная, без единого окна, в кафеле от пола до потолка, с мощной приточкой и крестовиной креплений под бестеневую лампу, завтра её повесят, и комната станет сердцем клиники. Помывочная и стерилизационная, дверь в дверь, как и положено. Послеоперационный стационар с выходом прямо из операционной, пациента после наркоза не надо нести через полздания. Изолятор в дальнем углу у чёрного хода, маленький, но настоящий, с отдельным входом для грязной зоны, со своей отдельной вытяжкой, Алишер произнёс «своя вытяжка» с гордостью.

И лаборатория.

Я задержался в ней дольше, чем требовала экскурсия. Столы под микроскоп и центрифугу, силовые линии с запасом, мойка, вытяжной шкаф. Аукционные коробки перекочевали сюда ещё утром, первыми, до всякой мебели, и теперь выстроились вдоль стены ровным штабелем, эфирный анализатор отдельно, в заводской раме. Ящики стояли нераспакованные, я смотрел на эти столы и мысленно хмыкал. Чтобы больше никогда не возить кровь по ночам через город. Знал бы ты, Алишер, насколько это вовремя. Опоздай твоя приточка ещё на неделю, и вчерашний вечер мог бы кончиться совсем другой главой.

В операционной я тоже задержался, уже без Алишера, он тактично остался в коридоре. Постоял в центре, под пустой пока крестовиной, прикинул, как встанет стол, где будет зона анестезии. Руки сами сложились так, как складываются перед первым разрезом. В этой комнате мне предстояло работать годы, и знакомиться с ней стоило вот так, наедине.

Алишер шёл рядом и время от времени поглаживал дверные косяки, прощаясь с объектом на свой прорабский манер.

Замкнула маршрут пустая ординаторская, с размеченными у стен местами под диван, шкафы и, если верить Сане, кофемашину светлого будущего.

У задней двери Алишер остановился и кивнул на пустырь за ней.

— А там что будет, Михаил Алексеевич?

— Уличный вольер. Выгул для стационарных, карантинная зона на тёплый сезон. Рабица по периметру, навес от дождя, и козырёк по верху сетки, загнутый внутрь, у меня половина пациентов летуны, им без козырька никак.

— Дело, — оценил Алишер. — У меня есть мастер по рабице, надёжный, недорого возьмёт. Дам номер. Только фундамент под столбы до заморозков лейте, потом дороже выйдет.

— До заморозков, — согласился я, и пункт «вольер» перекочевал в тетрадь, в раздел осенних трат.

Дальше мы прошли обратно в старое крыло, и я на ходу рисовал ему переезд.

Стол из приёмной убрать вовсе, зал становится просторным холлом с банкетками и стеной историй. Стойку развернуть к окну, чтобы Любовь Степановна встречала входящих лицом, а свет из витрины падал на журнал записи. Бывшую операционную, отслужившую нам верой и правдой, переформатировать в смотровую номер один, ей это далось бы легко, инженерия там с запасом. Алишер слушал, кивал, прикидывая по-прорабски объёмы и руки, и в конце сказал:

— Мои ребята сейчас всё перетащат, быстро организуем. Денег не надо, Михаил Алексеевич. Хорошим людям, поможем так.

Спорить с ним о деньгах было делом безнадёжным, я знал это по смете, в которой он трижды занижал себе наценку. Я пожал ему руку и попросил на два слова в сторону.

Отошли мы к дальнему торцу, где нас никто не слышал.

— Алишер. Есть ещё одна работа. Личная.

Он повернулся ко мне всем корпусом, и балагурство с него сошло, как сходит, когда мастеру начинают говорить главное.

— В стационаре есть перегородка. Гипсокартонная, лёгкая, вы её видели, когда сигнальщики кабель тянули. Мне нужно, чтобы вместо неё встала стена. Капитальная, с шумоизоляцией, намертво. Такая, чтобы простукивание ничего не давало и чтобы по документам она была несущей.

Алишер смотрел на меня спокойно и ждал продолжения. Продолжение у меня было короткое.

— Что там и зачем, я не скажу. Мне нужна стена от человека, которому я доверяю, — закончил я.

Про перегородку он вспомнил сразу, по глазам было видно. Некоторое время он молчал. Потом кивнул и в этом кивке уместился весь его строительный стаж, за который он, надо думать, повидал разных стен и разных «не скажу».

— Двойной каркас сделаю, с развязкой, — он уже прикидывал вслух, глядя сквозь меня на будущую кладку. — Изнутри минвата, снаружи под общую покраску. Простукивай не простукивай, звук будет как у соседних.

— То, что нужно.

— Сделаю. Забудешь, где вход был. Но через пару дней, дорогой. Сначала надо маме в деревне крышу подлатать, обещал.

Человек, которому предлагают закрытый заказ без вопросов и, очевидно, без счёта, сдвигает его ради маминой крыши, потому что обещал. Я смотрел на Алишера и чувствовал, как уважение к этому человеку, и без того солидное, прибавляет ещё этаж.

— Договорились. Крыша важнее.

— Крыша всегда важнее, — серьёзно согласился Алишер, и мы вернулись к людям.

— И вот ещё, — добавил он уже на ходу. — Работать буду один, без ребят. Такие стены, дорогой, кладут в одни руки.

Мы поняли друг друга до конца.

Пару дней тайна за фальшстеной проживёт по-старому, как жила все эти месяцы. Гипсокартон свою службу нёс честно, а после вчерашней ночи я в любом случае предпочитал стену, о которой не знает даже бригада.

В старом зале тем временем кипел управляемый хаос.

Ребята Алишера, пыхтя и командуя друг другом на двух языках, тащили к новому крылу шкаф с картотекой, который упирался, дверцы норовили распахнуться, и процессию замыкал самый молодой с табуреткой в каждой руке.

У двери в новое крыло возник затор, шкаф встал в проёме по диагонали и застрял, бригада провела летучий консилиум на смеси языков, по итогам которого шкаф положили набок и пронесли, как носилки. Навстречу потоку Ксюша вела хозяйку с кошачьей переноской, лавируя в потоке, как лоцман, и с ходу успокаивая, «у нас расширение, проходите, доктор ждёт». Денисов принимал в углу, отгородившись ширмой, и из-за ширмы доносился его ровный голос, диктующий назначения поверх грохота.

Феликс наблюдал за переездом со своей жёрдочки, и это стоило отдельного билета. При чужих комендант был обязан молчать, а вокруг творилось всё, о чём он мечтал высказаться, шкаф несли углом вперёд, табуретки без описи, молодой рабочий поставил коробку с надписью «верх» на бок. Феликс раздувался, сдувался, переступал по жёрдочке и молчал, и молчание физически звенело. Я проходил мимо и вполголоса пообещал ему вечерний разбор полётов с трибуной, перья чуть улеглись.

Шипучка решила вопрос проще, она забралась на самую большую коробку и ехала на ней через зал с видом капитана на мостике.

Смолина и Любовь Степановна сегодня отсутствовали по уважительной, обе готовили завтрашний фестиваль, одна лекцию, другая пироги, и я мысленно пожелал сил той духовке.

Бабушка с задремавшим в переноске котом, ожидавшая своей очереди на банкетке, наблюдала за движением с большим одобрением.

— Расширяетесь, — констатировала она мне как главному по виду. — Это правильно. А то к вам уже не запишешься, я неделю ждала. К плохим врачам, милок, очередей не бывает.

Из-за ширмы на этих словах отчётливо хмыкнул Денисов.

Я остановился посреди броуновского движения, между шкафом и стремянкой.

И позволил себе некоторое время.

Я просто стоял и смотрел. На рабочих, тащивших мою мебель в моё новое крыло. На Ксюшу, правившую хаосом. На ширму, за которой шёл приём, потому что жизнь пациентов не останавливается ни под какой переезд.

Вот она. Моя клиника. Настоящая, с операционной, лабораторией, командой, которую не разогнать никаким аудитом.

Счастье.

Рабочие как раз пронесли мимо последний шкаф, Ксюша отметила его в описи галочкой, и в зале установилось короткое затишье, редкое посреди переезда.

У самого моего плеча возникло движение.

Мелкое, стремительное, на границе зрения. Тело среагировало раньше головы, разворот, вес на левую ногу, рука пошла в блок, за последние месяцы меня слишком многое находило вот так, сбоку и без предупреждения.

В воздухе, ровно на уровне моих глаз, висела пчела.

Обычная рабочая, с золотистым брюшком, зависшая в точном, неподвижном парении. Я узнал её мгновенно, ещё до всякого объяснения, как вообще можно узнать пчелу. Та самая. С пасеки Панкратыча, из моей папки, из кабинета Гундосова, где она кружила под потолком над штампом «Одобрено». Она не потерялась и не отстала. Она всё это время была рядом.

Пчела висела в воздухе и смотрела на меня так, как умеют смотреть только те, кому есть что сказать.

Мы смотрели друг на друга, переезд гудел вокруг нас, ничего не замечая.

Голова тем временем выкладывала факты в столбик. Пчела с пасеки Панкратыча, я видел её в такси, потом выпустил её из папки в кабинете Гундосова. Пасека стоит в сорока километрах от этого зала.

Рабочая пчела от родного улья дальше десяти километров не уходит, это знает любой, кто хоть раз держал в руках учебник. Пчёлы не катаются в такси и не ночуют в папках с документами. А главное, пчёлы не находят нужного человека в чужом районе через сутки после расставания.

По отдельности каждый пункт ещё можно было списать на случайность. Они складывались в сумму, у которой случайностей не бывает.

Я медленно, без единого резкого движения, поднял руку и подставил открытую ладонь.

Пчела снизилась и села. Спокойно, по центру ладони, как садятся на законное место. Ее лапки щекотнули кожу, крылья сложились, и некоторое время мы провели в этом странном рукопожатии.

Потом я так же медленно начал сводить пальцы.

Она взлетела в последний миг, когда свод ещё оставлял щель. Без паники и мечущихся зигзагов, одним точным свечным взлётом, набрала высоту под потолок, на предел досягаемости, и повисла там. На ладонь она больше не села.

Я вытер ладонь о джинсы и набрал Панкратыча.

— Миша! — рявкнула трубка сквозь стук молотка. — Чего стряслось?

— Семён Панкратыч, у меня тут ваша пчела.

— Какая пчела?

— С пасеки. Увязалась когда приехал к вам с документами. Летает по клинике.

В трубке замолчали. Потом, фоном, пошёл сосредоточенный счёт, с той стороны пересчитывали в уме хозяйство, ульи и рамки.

— Не сбегала… вроде… — произнес он с сомнением, которого я от Панкратыча никогда не слышал. — Мои все при делах были. Не ну, я, конечно, пересчитаю, — сказал он таким тоном, что я не понял, шутит он или нет. — Но вряд ли хоть одна нормальная улетела бы далеко от своих. Миша, ты там это… присмотрись. Пчела зря за человеком не пойдёт.

— Присматриваюсь я.

Мы попрощались, я остался стоять со телефоном и очень неприятной арифметикой. Пасечник не признал пчелу.

Версия «безобидная попутчица» рассыпалась в пыль, и на её месте ничего не осталось, кроме открытого вопроса, висевшего сейчас под потолком приёмной крошечным силуэтом.

Список тех, кому я успел наступить на интересы, к этому августу читался как телефонный справочник. Мажоры через дорогу, Синдикат с его любопытством, и это только верхние строки. Кто из них умеет делать пчёл, я не знал, и это было самым неприятным пунктом.

Мало ли, чьи это глаза.

Я принял единственное разумное решение, вести себя естественно. Без лишних слов вслух и резких движений, взглядов вверх чаще необходимого. Потому как поймать её была не самая простая задача. Да и мне хотелось посмотреть, что она будет делать дальше. А на нашем празднике она особо напакостить не могла.

Когда я вернулся к переезду, пчела висела над всем, как самый маленький дрон, на самой долгой батарейке.

К вечеру хаос улёгся, мебель встала по местам, старый зал впервые выглядел холлом, команда разошлась отсыпаться перед фестивалем. Пчела провожала каждого до дверей и оставалась при мне до самого закрытия.

Утро фестиваля началось в шесть и сразу со всех сторон.

Двор преображался на глазах. Ребята Алишера, оставшиеся «по дружбе» ещё на день и отдохнуть, собирали навес над пятачком для лекции.

Саня с Ксюшей растягивали между деревьями гирлянду, закупленную им ещё позавчера, спорили о провисе с точностью до сантиметра.

Столики Марины встали вдоль стены дома, накрытые клетчатыми скатертями, а на углу двора развернулась выездная стойка Василисы, с меловой доской, на которой уже стояло каллиграфическое «Кофе. Какао. Спросите про сироп дня».

Погода подписалась под мероприятием без замечаний, небо было светлое, с лёгкими перьями облаков, и даже ветер работал на нас, снося запах выпечки в сторону улицы, на прохожих. Лучшей наружной рекламы не купишь ни за какие деньги.

Стену историй монтировали у самого крыльца, на видном месте. Ксюша выравнивала фотографии, «до» слева, «после» справа, и под каждой парой висела табличка с короткой историей, в три строки, по её собственному редакторскому стандарту.

К восьми с двух направлений прибыла сдоба.

С одной стороны Любовь Степановна развернула свои пирожки, на вышитых полотенцах. С другой во двор вошли Панкратыч и Валентина Степановна.

Они вошли парой, он нёс короба, она командовала укладкой.

Пироги у Валентины были высокие, глянцевые, с защипами, и между двумя точками углеводного счастья двор оказался обречён ещё до открытия ворот.

Олеся пришла вместе с Мариной, к накрытию столиков, и слово, данное позавчера на кухне, сдержала по всем пунктам. Платье было летнее, василькового цвета, волосы собраны так, как она собирает их только по большим дням, и, увидев её через двор, я честно выполнил свою часть уговора, устоял.

С усилием, которое она считала с моего лица через тридцать метров и которым осталась, судя по улыбке, полностью довольна.

— Гостья, — представилась она, подойдя, и выдала мне эклер с подноса первым, вне очереди. — Прошу любить. Хозяйничай, я сегодня любуюсь.

Денисов у крыльца выездной развернул столик записи, с журналом, бланками и переносной кассой, надел поверх рубашки бейдж «Администратор», отпечатанный, судя по шрифту, лично Ксюшей.

Аркадий приехал ровно к десяти, как записал в блокноте.

Он выгрузил из багажника плоские оцинкованные лотки и разложил их по разметке, сосредоточенно колдуя над каждым брикетом, на коленях, с термометром и мерной плошкой. На вопросы он отвечал не сразу, с рабочей задержкой, его руки были заняты главным, я узнавал в нём будущего Аркадия всё отчётливее с каждым часом.

Дальше пошли тихие вводные, вполголоса, по одному адресату за раз.

Паскалю, дремавшему в тени стеллажа, я сказал два предложения:

— Увидишь пчелу — не трогать. Только смотреть, куда летает и к кому.

— Понял, шеф, — Паскаль перетёк в цвет забора и пропал из видимого спектра, разведка ушла в поле.

Пуховик заступил на периметр, в парадной шлейке, двинулся вдоль ограды неспешным караульным шагом, при котором гости чувствуют себя под надёжной охраной.

«…хожу… смотрю… пчелу тоже смотрю…»

— Смотри, — согласился я вполголоса. — Её особенно.

Смолина прибыла к девяти, с лекционным листом в файле и в белом халате, отглаженном до состояния парадного мундира. Волновалась ли она перед первым публичным выходом, по ней прочитать было невозможно, но лист из файла она за утро доставала и убирала обратно несколько раз.

С Феликсом перед открытием случилась драма, обещанная ещё позавчера.

Любовь Степановна подошла к жёрдочке с алой атласной лентой и намерением, отменить которое не смог бы и президиум. «Птичку приодеть» она собиралась всерьёз, и весь посвящённый состав замер, наблюдая, как комендант объекта, боевая единица, сидит и терпит, пока ему на шею повязывают бант. Бант вышел пышный, с двумя петлями. Феликс перенёс процедуру с достоинством, только зрачки его сузились до размеров, при которых я всерьёз опасался за дальнейшее существование нашего нового администратора.

— Красавец! — умилилась Любовь Степановна и отбыла к пирожкам.

«Красавец» досидел, пока она скроется, посмотрел на меня одним глазом, и в этом взгляде читался рапорт о неуставном обмундировании, поданный разом по всем инстанциям. Снимать бант он, что характерно, не стал. Праздник есть праздник.

Феликс занял позицию наблюдателя-распорядителя на верхней перекладине навеса, с осанкой маршала в опале и алым бантом на шее. Парад его мечты уходил из-под его команды, страдал он молча, с достоинством, только грудь держал так, что перекладина поскрипывала.

А над разметкой парадного круга, на высоте третьего этажа, неподвижно висела пчела.

Висела она ровно по центру маршрута, как вешают камеру над стадионом, и у меня было стойкое ощущение, что генплан мероприятия уже отснят, изучен и подшит. Я поймал себя на том, что последние вводные раздаю тише обычного, и усилием воли вернул голосу нормальную громкость.

Последним штрихом Ксюша вынесла и установила у ворот каллиграфическую табличку, на подставке, «Фестиваль двора. Вход свободный. Звери приветствуются».

Ворота двора открылись.

Народ пошёл сразу, потоком.

Сарафан Любови Степановны и афиши Ксюши сработали в связке. К одиннадцати во дворе было не протолкнуться, дети носились между столиками, старики оккупировали лавки в тени, к пирогам выстроились две очереди, к Василисе третья, и над всем этим стоял гул хорошего праздника, густой и ни с чем не путаемый.

В первом часу в воротах обнаружился Гундосов.

Виктор Степанович явился при полном параде, в пиджаке, с той самой строгой папкой под мышкой, и на его лице было написано «в порядке контроля». Меня он нашёл взглядом сквозь толпу и двинулся навстречу официальным шагом.

— Покровский. Проверка исполнения условий согласования, — он раскрыл папку, и из неё, между двумя листами регламента, показался знакомый бланк с фиолетовым оттиском. — И оригинал вам, под подпись. Чтобы вы к нам лишний раз не ходили, у вас, я смотрю, мероприятие.

«Одобрено» стояло в нужной графе, с идеальной параллельностью краю листа. Я расписался в получении, мы оба сделали вид, что доставка документа на дом входит в регламент.

Папку он при этом держал раскрытой настолько, чтобы из неё не выглядывал уголок второго листа, по виду совершенно неслужебного, в клеточку, со списком, я тактично не стал приглядываться.

Контроля Виктора Степановича хватило минут на десять.

Сначала он строго обошёл периметр, сверяясь с планом, потом остановился у парадного круга, где хозяйка расчёсывала перед выходом рыжего мейн-куна размером с рысь. Дальше папка перекочевала под мышку поглубже, рука сама потянулась к коту, и дальше ведущего специалиста отдела благоустройства я видел только мельком, то у одного зверя, то у другого, его лицо с каждым разом становилось всё менее ведомственным.

Мейн-кун к тому моменту уже сидел у Виктора Степановича на руках, папка лежала на лавке, придавленная для верности его же пиджаком.

А потом начался парад.

Люди вели своих зверей по размеченному кругу, под аплодисменты, комментарии Ксюши в мегафон, и у каждого выхода была своя история. Шли собаки и коты в шлейках, прошёл кролик в парадной попоне, хорёк ехал, обвив хозяйскую шею живым воротником.

Шуточные номинации разлетались из мегафона одна за другой, «самый солидный», «самый пушистый», «приз зрительских симпатий в категории до килограмма».

Гвоздём колонны, по решению Ксюши, шёл Пухлежуй.

Вёл его Саня, в новой шлейке, торжественным шагом, и травоядная мохнатая сосиска плыла по кругу, добродушно облизывая воздух в сторону каждого, кто аплодировал персонально ей.

У стены историй как раз висела её пара фотографий, слева Пухлежуй лежит несчастный, справа, счастливый, и Ксюша в мегафон объявила, что разницу видно по ушам. Двор разницу увидел и одобрил овацией.

— Объявляется номинация «богатырская линия»! — гремела Ксюша в мегафон, и по кругу двинулся дог, за ним, для контраста, чей-то той-терьер, шедший с апломбом дога.

Отдельным номером прошёл раскатный бигль.

Крепкий рыжий пёс, тот самый, что месяц назад входил в мою смотровую с хрипом вместо голоса, вышел на середину круга, набрал воздуха и дал. Раскат лёг на весь двор, с обертонами, с фирменной глубиной, слышно его было, полагаю, за два квартала. Двор ахнул и зааплодировал, хозяин-дачник в клетчатой рубахе сиял так, что мог бы работать третьей точкой углеводного счастья.

— Та шо ж он голосистый какой! — комментировала Любовь Степановна из первого ряда, вытирая слёзы восторга. — Это ж не собака, это ж баян с ушами!

Следом прошествовал Персик.

Морская свинка ехала на руках у своей интеллигентной хозяйки рыжим меховым шаром, и на середине круга, точно на аплодисментах, выпустила в небо маленькое, радостное, белое облачко, без всякого грибка. Толпа хором умилилась, Ксюша в мегафон объявила «наш действующий парогенератор», и Персик пыхнул ещё раз, на бис.

Пуховика на периметре к середине парада облюбовали дети. Барс в парадной шлейке шёл своим караульным маршрутом, а за ним, на почтительной дистанции, двигался хвост из четырёх мальчишек и одной решительной девочки лет пяти, которая в итоге и решилась, догнала и погладила. Пуховик остановился, выдержал процедуру с терпением полкового ветерана и лизнул девочку в макушку, отчего очередь на поглаживание выросла вдвое.

Пчела за парадом наблюдала с профессиональным интересом.

Она снизилась, пошла над кругом на высоте человеческого роста, и звери её почувствовали. Мейн-кун проводил её долгим охотничьим взглядом, обычные насекомые от такого меняют планы. Хорёк дёрнулся на хозяйской шее. Чей-то шпиц шарахнулся и облаял пустоту, хозяйка извинялась, «он у нас нервный». Пчела не отреагировала ни на кота, ни на лай. Она летела своим инспекционным маршрутом, с периметра её вёл Пуховик немигающим взглядом.

«…опять она… не слышу её… летает, а внутри тихо…»

Это было хуже всего. Любую живность этого города мой барс слышал, как я слышу пациентов, кто словом, кто цветом, кто тёплым фоном. Эта летала у него перед носом и звучала тишиной.

Я отложил это в дальний ящик, до вечера. Двор гудел, праздник шёл в полный рост, и у меня на ближайшие часы была роль хозяина, а роли надо играть до конца.

Эмоциональным сердцем дня, как и рассчитывала Ксюша, стала стена историй.

К ней стояла живая очередь, она не рассасывалась часами. Люди читали таблички, «Меня вылечили здесь», разглядывали пары фотографий, слева несчастье, справа результат, и находили в этих парах своих.

Хозяйка Барсички держала возле стенда персональный пост и рассказывала историю спасения каждому, кто задерживался дольше, с подробностями, которые от пересказа к пересказу становились всё героичнее.

Записная книжка у выездного столика Денисова пухла на глазах, люди, разогретые историями, записывались на приёмы семьями, «и кошку заодно покажем, и попугая». Денисов принимал записи с непроницаемым лицом, и только по тому, как он расправлял плечи над журналом, было видно, что счёт новых клиентов он ведёт с наслаждением.

Рядом хозяйка крякающего кота демонстрировала самого кота, кот по запросу публики важно крякал, с осознанием своей уникальности, и с каждым кряком очередь к стене прирастала. Этот недуг мы вылечили, и теперь он крякал специально.

Я стоял у крыльца, смотрел на всё это и позволял себе тихую гордость.

А потом поднял глаза и посмотрел через улицу.

Витрина «Эволюционариума» сегодня была пустой. Золотые буквы горели на солнце всё так же дорого, ковровая дорожка лежала всё так же ровно, но за стеклом не было ни одного клиента.

Весь трафик квартала, весь его дневной поток, с детьми, зверями и кошельками, находился сейчас здесь, в моём дворе, ел пироги Валентины и записывался на приёмы к Денисову.

За стеклом, в глубине пустого зала, стояли две фигуры. Флаберович и Якубс, оба, без улыбок, и смотрели через улицу на наш двор.

У самой витрины, на нашей стороне улицы, тем временем шла своя мелкая жизнь, прохожие, шедшие мимо «Эволюционариума», притормаживали, читали золотые буквы и шли дальше, на музыку, во двор, к пирогам. Автоматическая дверь сегодня не открылась ни разу.

Я не отвёл глаз. Мгновение мы обменивались взглядами, молча, через два стекла, без единого жеста, и счёт этого раунда читался на табло без комментаторов. Потом фигуры отступили в глубину зала, и витрина осталась пустой.

— Любуетесь, Михаил Алексеевич?

Голос я узнал со спины. У стены историй, с блокнотом в руке и диктофоном на ремешке, стояла Ирэна Львовна Штерн, собранная, в неброском дорогом костюме, и смотрела на меня с обычной своей прохладной иронией.

— Ирэна Львовна. Не ждал, честно говоря.

— Я за вашими соседями приглядываю, Михаил Алексеевич. А у вас тут удобная точка обзора. Ну и материал сам в руки идёт.

Она кивнула на стену историй, на очередь, хозяйку Барсички, выходившую на новый виток эпоса, и в глазах её стоял холодный рабочий интерес коллекционера, нашедшего непуганое месторождение.

— Кстати, Михаил Алексеевич, — Штерн сделала пометку и подняла глаза. — Пара, которую вы мне переосматривали, полностью здорова, подтверждено вторым независимым. Так что мой интерес к соседям с этого дня перестал быть личным и стал принципиальным. С принципиальным интересом я работаю тщательнее.

— Сочувствую соседям.

— Не стоит, — сказала она.

Работала она красиво. Подходила к людям у стены, представлялась, включала диктофон, и люди рассказывали ей охотно, наперебой, про диагнозы и спасения, про очереди, в которых не страшно ждать.

Штерн кивала, уточняла даты, фиксировала в блокнот. Фактура ложилась к ней в диктофон часами, добровольно и бесплатно, и для чего эта фактура однажды пригодится, мы с ней оба понимали без слов.

Пятьдесят живых историй с датами и фамилиями весят в нужном кабинете больше любой экспертизы, собирала их сейчас женщина, с которой в нужных кабинетах здоровались по имени-отчеству.

Соседям напротив сегодняшний день дорого стоил уже сейчас. Судя по темпу, с которым работала Ирэна Львовна, главный счёт им ещё даже не выписали.

К трём часам двор притих и стянулся к пятачку под навесом, начиналась лекция.

Смолина вышла к публике в белом халате поверх платья, с одним листом в руке, и первое время над пятачком висела неуверенность, толпа примеривалась к строгой женщине без улыбки. Неуверенности хватило ровно на первую фразу.

— Тема нашего разговора, — сказала Смолина лекционным голосом, — пять признаков того, что ваш зверь болен и молчит об этом.

Дальше двор слушал, до самого последнего ряда.

Холодная, педантичная манера, которая в клинике держала дистанцию, здесь развернулась чистой профессиональной силой. Смолина шла по признакам, по одному, сухо, без запугивания, с примерами, от которых по рядам прокатывалось узнавание, «изменился запах», «прячется там, где раньше не прятался». Задние ряды перестали жевать пироги на втором признаке. На третьем над пятачком повисла рабочая тишина аудитории, конспектирующей в телефоны.

А на пятом признаке лекция сменила температуру.

— Признак пятый, — сказала Смолина. — Зверь стал слишком послушным. Слишком спокойным. Удобным.

И дальше, всё тем же голосом, без единого имени и адреса, она объяснила квартальному сходу, что такое Ядро, как зреют его узлы, чем настоящая стабилизация отличается от форсированного разгона и что остаётся от Ядра, которое разогнали без подготовки, ради быстрого и красивого результата. Слово «Эволюционариум» не прозвучало ни разу. Юридически лекция была стерильна.

Но читалась она кварталом однозначно, и в пятидесяти метрах от чужой капсулы каждое её слово горело, как облитое керосином. В головы слушателей, обычных владельцев зверей, аккуратно закладывалось знание, которое очень скоро станет оружием.

Слушая её, я отдельно отметил дистанцию, которую эта женщина прошла. Из ревизора с планшетом, каталогизировавшего наши странности, в лектора, добровольно вставшего перед кварталом защищать нашу медицину. Синдикат, потерявший такого специалиста, о размере потери, похоже, до сих пор не догадывался.

Я стоял в задних рядах и смотрел вверх. Над пятачком, на границе света и тени от навеса, неподвижно стояла в воздухе пчела. Стояла терпеливо, на одном месте, и больше всего это было похоже на конспект.

Вопросы посыпались градом, и Смолина разбирала их по одному, не упрощая и не пугая. Про корма, про прививки, про «а если он у меня». На выходе с пятачка Любовь Степановна раздавала памятки, отпечатанные Ксюшей, стопка таяла со скоростью пирожков.

Смолиной долго аплодировали всем двором, с одобрительным гулом. Она приняла аплодисменты коротким наклоном головы, единственно возможным для неё жестом, и сошла с пятачка.

А я развернулся и пошёл искать Панкратыча.

По дороге меня трижды остановили с благодарностями, дважды с вопросами про запись и один раз с предложением руки и сердца от девочки лет пяти, той самой, гладившей барса. Предложение я вежливо отложил до её совершеннолетия.

Панкратыч нашёлся у медово-пироговой точки, где он, сияя, принимал комплименты Валентининой выпечке, гордясь громче неё самой.

Я отвёл его в сторону, за угол навеса, где толпа редела, и показал глазами вверх.

— Семён Панкратыч. Вон та пчела. Гляньте профессионально.

Панкратыч задрал голову и прищурился. Смотрел он долго, всерьёз, забыв про пироги, лицо его по ходу этого осмотра меняло выражения, как небо в ветреный день.

— Эт не моя, — сказал он веско.

— Уверены?

— Миша. Я своих знаю. В лицо, каждую, — снова он произнёс это без тени шутки. Я уже даже начинал ему верить. — А теперь смотри сюда, я тебе как специалист скажу.

Он прочитал мне пчелу так, как я пациентов, по симптомам, с указкой из корявого пальца.

— Вокруг чего мы стоим? Мёд у меня открытый, у Валентины пироги с повидлом, у девчонки на углу сиропы в открытых бутылках. Для пчелы это не двор, это скатерть-самобранка. Нормальная пчела тут с утра бы уже в повидле по брюхо сидела, я б её за уши не оттащил. А эта, — палец ткнул вверх, — за весь день ни на одну плошку не села.

— И что это значит?

— А то и значит, — Панкратыч опустил палец. — Пчела, которой не нужен сахар, это не пчела, Миша. Это работа.

За его плечом, у столов, Валентина Степановна как раз отпускала очередной пирог и посматривала в нашу сторону с мягким беспокойством. Панкратыч поймал её взгляд, разогнул спину и сделал ей знак, всё, мол, в порядке, рабочий вопрос. Врал он ей, судя по её лицу, так же убедительно, как я Гундосову.

Слово легло точно туда, куда весь день укладывались мои собственные наблюдения. Работа. Кем-то сделанная, заряженная и ко мне приставленная.

А Панкратыч тем временем наливался багровым, этот оттенок я видел у него считаные разы, перед бурей.

— В мой квартал, — проговорил он тихо, что было страшнее любого рёва. — На праздник. К моей Валентине. Неправильную пчелу запустили.

Про то, что пчелу, судя по всему, приставили ко мне, я уточнять не стал, у Панкратыча сложилась своя картина оскорбления, и картина мобилизовала его лучше любых моих объяснений.

— Брать будем, — решил он. — Живьём. У Валентины банки под мёд, счас организую.

— Живьём зачем?

— А затем, Миша, что по мёртвой пчеле я тебе ничего не скажу, а по живой скажу всё, — отрезал он, спорить с сорока годами практики я не стал.

Банку он выбирал у Валентины придирчиво, на просвет, как выбирают оптику, отверг две с узким горлом и утвердил литровую, с широким. Крышку проверил на ход резьбы.

И ушёл на исходную.

Диспозицию мы развернули в дальнем тихом углу двора, между складом пустых коробов и стеной.

Сане я шепнул два слова, и он возник рядом с крышкой от банки, серьёзный, как на минировании. План был прост до неприличия. Я отхожу от толпы в тихий угол, если пчела действительно водит меня, она пойдёт следом. Дальше работает специалист.

Я неспешно отошёл. С лицом хозяина, решившего перевести дух от собственного праздника.

Пчела снялась со своей точки над пятачком и пошла за мной. Не сразу, с ленивой задержкой, в тихом углу зависла на своей обычной дистанции, три метра, чуть выше головы.

Последнее железобетонное подтверждение легло в столбик к остальным. Водила она меня, персонально, весь двор с его зверями и запахами её не интересовали.

Я сунул руки в карманы и уставился в стену с видом глубокой задумчивости. Спиной я чувствовал, как со стороны коробов, не спеша, вразвалочку, заходит Панкратыч.

Двигался он обманчиво медленно. Так двигаются очень опытные и очень крупные специалисты, у которых скорость упрятана в последние десять сантиметров, сорок лет практики в каждом сантиметре захода. Банка в его лапище смотрелась напёрстком. Рядом Саня держал крышку двумя руками и не дышал, судя по цвету лица, уже давно.

Три метра. Два. Панкратыч поднимал банку по дуге, снизу и сзади, из мёртвой зоны, и в последний момент вся его медлительность кончилась.

Хлоп.

Движение уложилось в один короткий мах, банка накрыла точку воздуха вместе с пчелой, крышка Сани легла сверху сразу, Панкратыч дожал её до щелчка одним поворотом.

— Есть, — выдохнул Саня и задышал. — Взяли! Миха, мы её взяли! Это ж… это ж спецоперация была! Меня потом в рассказе не забудь, я крышку держал!

— Крышку ты держал героически, — подтвердил я, и Саня приосанился.

Есть. Я принял банку из рук Панкратыча и поднял к свету.

И вот тут по спине у меня прошёл холод, второй раз за эти сутки.

Пленница не металась. Не билась о стекло и не искала щель, то есть не делала ничего из того, что делает любая пчела в любой банке с начала времён. Она опустилась на дно, сложила крылья, развернулась и просто смотрела на нас сквозь стекло.

— Ох ты ж… — тихо сказал Панкратыч и на полшага отступил от собственного трофея.

Я поднял банку к глазам, пытаясь рассмотреть пленницу в подробностях. Полосатое брюшко, потёртые крылья, лапки в мелких волосках. Обычная пчела, каких в любом улье тысячи, если забыть, что обычные не голодают у мёда и не смотрят сквозь стекло вот так.

— Шеф.

Паскаль возник из стены. Буквально, из кирпичной кладки проступил силуэт, налился зеленью и оказался хамелеоном, висящим на заборе в полуметре от моего плеча. Доклад он выдал скороговоркой разведчика, сжатой до предела:

— Шеф. У соседей суета. Коробки, машины, бегают.

Я повернул голову.

Через улицу, за пустой витриной с золотыми буквами, шло движение. Из глубины зала к заднему выходу перемещались фигуры с коробками, у торца здания стояли две машины с распахнутыми багажниками, погрузка шла в темпе, который никак не вязался с расписанием мирного медицинского центра. Флаберович мелькнул в окне второго этажа с телефоном у уха и пропал.

Пакость к нашему празднику. Или экстренная эвакуация. С этого расстояния оба варианта читались одинаково, и разводить их предстояло очень скоро.

Я стоял посреди собственного праздника с банкой в руке.

В банке сидел неопознанный живой шпион и смотрел на меня сквозь стекло. Через улицу грузил машины зашевелившийся враг. А вокруг, ничего этого не замечая, смеялся, гудел и ел пироги счастливый двор, играла музыка, и очередь к стене историй не кончалась, а до самого красивого салюта в истории квартала оставалось несколько часов.

Праздник гудел вокруг на прежних оборотах, и лучшей ширмы для штабной работы придумать было нельзя. В толпе, которая ест пироги и обсуждает парад, человек с банкой никому не интересен, тем более хозяин двора. У него в руках вечно что-нибудь да есть.

Я улыбался гостям, кивал на комплименты пирогам и вёл собственный обход. Вводные раздавались тихо, по одному адресату за раз. Паскаля я вычислил у забора, по лёгкой ряби на досках, там, где доски шли чуть более гладкими, чем им положено.

— Смена задачи, — сказал я в сторону ряби, разглядывая при этом очередь к пирогам. — Пчелу мы взяли, наблюдение снимаю. Наши здания стоят окна в окна, с твоей верхотуры их зал и чёрный ход видны, как на ладони. Сядь и считай. Что выносят и сколько машин. Кто командует погрузкой.

— Понял, шеф. Веду, — рябь стекла по доскам вниз, перелилась через край забора и пропала. Разведка ушла на новую позицию так, что даже я, знавший, куда смотреть, потерял её на втором метре.

Пуховика я перехватил на дальнем повороте его караульного маршрута. Барс шёл вдоль ограды тем же размеренным шагом, что и утром, дети от него отстали, переключившись на пироги.

— Периметр держим до самого конца, — сказал я, присев и поправив ему шлейку. — До последнего гостя. Потом отдых и двойной ужин.

«…держу… хожу… чужих нет… банку с той пчелой унеси, она мне спину сверлит…»

— Уже несу, — согласился я.

Спину она сверлила и мне. Пленница сидела на дне банки всё в той же позе, крылья сложены, голова к стеклу, и с каждым взглядом на неё все становилось понятнее.

В стационар я прошёл через заднюю дверь, отгородив банку локтем от случайных глаз. Внутри стояла прохладная тишина, гул двора сюда доходил приглушённым, как шум прибоя из-за дюны. Феликс влетел следом через форточку и занял верхнюю жёрдочку. Алый бант при этом манёвре даже не шелохнулся, завязывала его Любовь Степановна на совесть.

Банку я поставил на стальную полку, подальше от окна, и повернул этикеткой к стене.

— Принимай арестанта, комендант. Содержание строгое. Банку не открывать и никого к ней не подпускать. Если начнёт что-то делать, хоть что-нибудь, зови меня немедленно.

Феликс спланировал ниже, на спинку стула напротив полки, осмотрел пленницу одним глазом, потом вторым. Осмотр вышел долгим, вдумчивым, с наклоном головы в обе стороны.

— Задержанный будет содержаться по всей строгости режима, — произнёс он вполголоса, с глубоким мрачным удовлетворением. — Давно пора было завести в этом учреждении гауптвахту. Я весь день терплю на шее это буржуазное излишество и молчу. Государственная задача мне положена по совокупности заслуг.

— Считай, что заслужил.

— Ступайте, товарищ главврач, — Феликс капитально устроился на спинке стула. — Праздник требует руководства. Объект под охраной.

Пчела за стеклом медленно, всем корпусом развернулась к нему. Феликс сузил зрачки, эти двое явно нашли друг друга, и оставлять их наедине было даже спокойнее, чем вешать на банку замок.

Двор встретил меня гулом, в котором не было ни одной тревожной ноты. Аркадий колдовал над своими лотками в дальнем углу, на коленях, с термометром, и по его сосредоточенной спине читалось, что до готовности смеси осталось недолго. Очередь к Василисе не убывала. Гундосов, окончательно потерявший ведомственный вид, сидел на лавке с мейн-куном на коленях и что-то ему рассказывал.

Я кивнул паре знакомых, похвалил чьего-то хорька и никуда не торопясь, вышел в тихий тёмный угол двора, между складом пустых коробов и стеной. Тем самым, где мы брали пчелу.

Телефон я достал уже в тени.

Гольдман ответил после второго гудка, и по ровности его голоса было понятно, что вечер у него рабочий.

— Михаил Алексеевич. Слушаю.

— Давид Маркович, — сказал я. — Короткий доклад, у соседей напротив нездоровое движение. Началось днём, идёт до сих пор. Выносят коробки, у торца две машины с открытыми багажниками. Грузятся в открытую, темп высокий. Похоже на подготовку крупной пакости к нашему открытию. Либо на вывоз оборудования.

Пауза на том конце вышла короткой, в один вдох.

— Это бегство, Михаил Алексеевич, — сказал спокойно Гольдман. — Ваши соседи бегут.

Стена передо мной была обычной, кирпичной, но некоторое время я изучал её, как рентгеновский снимок.

— Поясните.

— Поясняю. Сегодня утром машина заработала на полную мощность. С полудня счета всей их сети заморожены, по всем юридическим лицам. В двух региональных филиалах прямо сейчас идёт выемка документов, люди работают аккуратно и с полномочиями. Ваш знакомый посредник по кличке Маклер даёт показания. Охотно даёт, подробно, нужным людям и под протокол. Ему объяснили арифметику, и он оказался способным.

Голос у Гольдмана оставался ровным, без торжества.

— Они собирались уходить красиво, — продолжил он. — По графику, через три недели, собрав предоплаты по всей сети до последнего рубля. Билеты, полагаю, уже куплены. А теперь их расписание сгорело. Они бегут раньше собственного плана, бросая всё тяжёлое, и спасают то, что помещается в багажник. Коробки, которые вы видите, это касса и документы. Капсулы они не увезут. Капсулы останутся стоять уликами.

Я слушал, и тревога, с которой я набирал номер, сконвертировалась на глазах в другую валюту. В холодный рабочий азарт. Я носил в голове календарь чужой аферы, считал дни до первых сбоев разогнанных Ядер и прикидывал, сколько зверей успеет пройти через их капсулы. Календарь только что порвали.

— Насколько велик шанс, что они уйдут? — спросил я.

— Ненулевой, — Гольдман ответил без паузы, врать он не считал нужным. — Граница большая, деньги у них пока есть. Но это уже вопрос техники и времени, мои люди им занимаются. Для вас важно другое. Сети больше нет. Предоплаты заморожены, филиалы встали. Головной офис вы наблюдаете из окна в его последний рабочий день. Волну пациентов после их процедур это, к сожалению, уже не отменит, кот той дамы в жемчуге через капсулу прошёл. Но новых не будет.

— Понял вас, — сказал я, и добавил: — Спасибо, Давид Маркович.

— Не за что, Михаил Алексеевич. Вы принесли мне интереснейшее дело, я давно так не работал, — в его голосе мелькнуло что-то живое и тут же исчезло. — У меня всё. Работайте спокойно, Михаил Алексеевич. И запускайте свой салют.

Гудки.

Про салют я ему не рассказывал.

Возьми на заметку, Покровский. Глаз у этого человека в нашем дворе больше, чем у пойманной пчелы.

Некоторое время я стоял, глядя на тёмную кирпичную кладку, и переваривал этот последний штрих. Потом убрал телефон, вышел из тени на свет гирлянды и через весь двор, поверх голов, нашёл взглядом Аркадия.

Аркадий вопросительно поднял брови. Я кивнул.

Салют начался без объявления, это было правильнее любого конферанса.

Аркадий поднялся с колен, вытер руки ветошью и поднёс к первому лотку тонкий стержень активатора. Движение вышло скупым, рабочим. Так хороший хирург делает первый разрез, хотя публика в этот момент смотрела на него всем двором.

Над лотком поднялся столб мягкого изумрудного света и раскрылся в тёмном небе широким медленным куполом.

Двор ахнул одним общим выдохом и замер.

Всполох раскрывался в полной тишине. Он неторопливо цвёл над головами, как цветут только очень уверенные в себе растения, переливался от изумрудного к глубокому малахитовому и таял без дыма и без запаха пороха.

Следом пошёл янтарный заряд тёплого медового оттенка, два купола на мгновение повисли рядом, окрасив запрокинутые лица двора в цвета, которых у августовского неба не бывает.

Дети сидели на плечах у отцов и молчали, что для детей на празднике является высшей формой восторга. У стойки Василисы упал недолитый стакан, и никто этого даже не заметил.

Я стоял у крыльца и смотрел на свой двор.

Любовь Степановна замерла в первом ряду с надкушенным пирожком в руке, про который она забыла, и по её щекам, не встречая никакого сопротивления, шли слёзы. Гундосов снял очки. Без очков ведущий специалист отдела благоустройства оказался человеком лет пятидесяти с лицом мальчишки, которого впервые взяли на настоящий салют, папка его лежала на лавке под пиджаком, и о ней он не вспоминал.

Смолина стояла чуть в стороне от всех, запрокинув голову, рабочее выражение сошло с её лица целиком. Осталось оттаявшее, домашнее выражение, какого я у неё не видел ни разу за все месяцы. Человек шёл по морозу очень долго и только что вошёл в тёплый дом.

Панкратыч, забыв про пироги и про пойманную пчелу, стоял, обнимая Валентину Степановну за плечи, его лапища лежала там бережно, почти невесомо. Валентина Степановна прислонилась к нему, и оба смотрели вверх.

Пуховик на периметре остановился, сел и поднял морду к переливам света. Иней на его усах ловил цветные отсветы и горел крошечными изумрудными точками.

«…светло… красиво… стая рядом… хороший день…»

Хороший, согласился я молча. Очень хороший.

Аркадий тем временем работал. Заряды уходили вверх в его собственном, выверенном ритме, с паузами, после которых каждый новый купол казался ярче предыдущего, по этим паузам было слышно мастера.

К середине программы он выпустил сиреневый, глубокого вечернего тона, и весь двор, от столов до крыш соседних домов, стал сиреневым, как внутренность огромного колокольчика.

Под этим светом я перевёл взгляд через дорогу.

За пустой витриной с золотыми буквами шла погрузка. Флаберович и Якубс, оба лично, без грузчиков, таскали коробки к машинам, цветные отсветы нашего салюта ложились на их спины и на распахнутые багажники машин.

Якубс уронил коробку, присел, сгрёб рассыпавшееся в охапку. Флаберович что-то орал ему, прижимая телефон плечом к уху, и даже через дорогу, без единого слова, в его позе читалась паника.

Праздник моего двора освещал их бегство самым красивым светом этого года.

Я посмотрел на них, улыбнулся одними глазами и вернул взгляд к небу над своим двором, где как раз раскрывался новый янтарный купол.

Финальный заряд Аркадий выпустил двойным. Изумрудный и янтарный раскрылись одновременно, вложенные один в другой, повисели над кварталом и стекли вниз медленным цветным дождём, который погас, не долетев до крыш.

Темнота продержалась один удар сердца.

Потом двор взорвался. Аплодировал весь квартал, стоя и в полную силу. Свистели мальчишки, кто-то стучал ложкой по кружке, и Аркадий, стоявший у пустых лотков, растерянно вытирал руки ветошью, не зная, куда девать лицо.

Овация шла ему, и по нему было видно, что с этим объёмом признания он встретился впервые в жизни.

Будущий король рынка сделал шаг и неловко, по-мальчишески, поклонился.

Расходился народ долго.

У ворот прощались и благодарили, записывались на приём. Спор о лучшем звере парада дошёл до самых ворот и там продолжился. Панкратыч повёл Валентину Степановну домой, неся её пустые короба, походка у него была такая, что короба могли весить тонну.

К позднему вечеру двор почти опустел. Гирлянда горела над пустыми столами, ещё держался самый стойкий хвост праздника, с десяток гостей, которым никак не прощалось.

Женщина с кошачьей переноской дожидалась такси и обсуждала с соседкой запись на прививки. Пожилая пара досматривала стену историй, фотография за фотографией. Гундосов, забравший с лавки папку и пиджак, прощался уже третий раз, с каждым разом всё менее ведомственно, уходить ему, судя по всему, отчаянно не хотелось. Посреди двора, среди сдвинутых лавок, собрались свои.

Ксюша сидела на лавке, привалившись к Сане, и держала в руках остывший какао от Василисы. Саня что-то рассказывал Денисову, размахивая руками на пониженных оборотах, у него уже толком выходило только шёпотом.

Денисов слушал, сняв бейдж «Администратор» и глядя перед собой с тихим недоверием человека, у которого всё получилось. Смолина сидела с краю, с чашкой, и никуда не уходила, что говорило о ней больше любых слов. Любовь Степановна пересчитывала оставшиеся памятки и сворачивала полотенца.

Усталость навалилась разом и накрыла, как тяжёлое одеяло. Клиника расширена и открыта. Квартал наш. Праздник войдёт в историю района, и завтра о нём будут рассказывать.

Сверху спланировал Феликс, сделал круг и сел мне на плечо, чего себе почти никогда не позволял. Бант всё ещё висел у него на шее. Наклонившись к моему уху, комендант произнёс тихо, только для меня:

— Ради такого триумфа рабочего класса, товарищ главврач, можно потерпеть даже бант и обет молчания.

Он снялся с плеча раньше, чем я успел ответить, и улетел в сторону стационара, к арестанту. На душе у меня стало тепло, которое выдают только очень колючие существа и только в очень редкие дни.

Подошла Олеся. Васильковое платье в свете гирлянды стало глубже, темнее, и весь этот длинный день она прошла так, как обещала, гостьей, ни разу не встав к столам помогать, что стоило ей, я видел, серьёзной внутренней борьбы.

— Клинику открыл? — спросила она.

— Открыл.

— Значит, с тебя ресторан.

Вексель был предъявлен к оплате, с процентами, при свидетелях. Я посмотрел на неё и впервые за долгие месяцы не стал говорить «потом».

— Суббота, — сказал я. — Ресторан на набережной. Столик закажу завтра с утра.

Олеся моргнула. Она готовилась торговаться, это было видно по заготовленному прищуру, заготовка пропала зря.

— Запомни, ты сам назвал день, — она рассмеялась, счастливо и легко, и этот смех был лучшим итогом дня.

И в это самое время со стороны улицы раздался визг.

Звук резал вечер, как циркулярная пила, он нёсся к нам от улицы во двор пулей влетел мини-пиг. Маленькая розовая свинка неслась по асфальту через весь двор, отчаянно лавируя между ног последних гостей. Копытца выбивали по асфальту истерическую дробь.

Она визжала на бегу. А потом набрала воздуха, и визг сложился в слова.

— Помогите! Убивают! Меня на бекон пустить хотят! Я компаньон, у меня паспорт! Спасите!

Человеческие слова. Громкие и отчётливые, на весь двор.

Хвост праздника застыл у ворот. Женщина с переноской так и осталась с приподнятой в прощальном жесте рукой. Пожилая пара у стены историй синхронно обернулась. Гундосов застыл на полуслове своего третьего прощания, и папка поползла у него из-под локтя.

Рядом со мной коротко втянула воздух Олеся. Ксюша окаменела. Саня оборвал рассказ. Денисов медленно поднялся с лавки. Любовь Степановна прижала стопку памяток к груди и смотрела на мини-пига.

Свинка домчалась до середины двора, увидела меня и рванула напрямик, продолжая орать про бекон и спасение.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.