Умер? Думал отоспишься? Угадал. Но спать недолго, ведь ты теперь Георгий Александрович – второй выживший сын Александра 3, а на дворе конец XIX века. И пока ты «кукуешь» на Кавказе, страна со скоростью и упорством взбесившегося локомотива несется в пропасть.
Что делать?
Заклинать дух машины, разумеется. Добрым словом и револьвером. Ну и дружеским пинком, куда уж без этого.
Погнали!
Удар.
Боль.
Жуткая! Голова словно вскипела, а мысли все парализовало. И почти сразу — темнота. С которой пришло облегчение.
Словно умер.
Но мгновение спустя перед глазами проступила новая картинка. Сначала смутная, но даже так было понятно — я куда-то лечу. Упал и качусь по косогору, крутясь вокруг своей оси.
Голова закружилась.
И я зажмурился, пытаясь не думать об этом ужасе.
Несколько секунд.
Мягкий удар… точнее, во что-то мягкое. И чуть погодя боль. Много боли. Словно кто-то маленький и многочисленный стал меня кусать.
Я заорал!
Муравьи. Их было много, ОЧЕНЬ МНОГО, и они вдумчиво меня грызли. Словно бобры любимую осинку.
Как вскочил — сам не понял. Но мотивация была — дай боже, и я подлетел, словно сжатая пружина.
И побежал.
Бодро.
С криком…
А тут люди какие-то, обступают. И пытаются меня поймать. Причем парочка — в белых халатах. Отчего в голове проскочила мысль:
«Санитары! Допрыгался!»
И крикнув:
— Врешь! Не возьмешь! — я ринулся на прорыв, рыбкой нырнул под руку одного такого санитара. Удачно приземлился на траву. Перекатился и рванул дальше. Краем глаза заметив людей в горской одежде.
Дорога.
Вон — буквально совсем рядом. Я рванул к ней, чтобы легче было бежать, и буквально в паре шагов от нее наступил на грабли. Энергично. Со всей дури. Что немедленно отразилось на моем лице, куда прилетело ТАК, что аж круги в глазах пошли. А я… не устояв, рухнул навзничь.
Тут-то меня и приняли…
— Не стоит в горах плевать против ветра.
— Почему?
— Получите сосулькой в лоб!
Часть 1. Глава 1
Я лежал на кровати и равнодушно изучал муху, которая ползала по потолку. Не привязанный, но из помещения меня не выпускали. И даже парочку крепких казаков приставили.
Чем только их откармливают — вон какие громилы вымахали.
Впрочем, я не дергался. Зачем? Это поначалу мне показалось, что все пропало и меня там, в XXI веке санитары ловят, а теперь я уже был спокоен и умиротворен.
И кушал.
Ох, как я кушал!
Давненько я деревенского не ел. Считай с детства. А тут и молока вдоволь, и яйца, и мясо, и прочее, прочее, прочее. Из-за чего я невольно припоминал всякие дурацкие песенки на этот счет. Но молча и не распространяясь на этот счет.
Сложные переговоры с мексиканскими «бизнесменами» закончились ударом по голове. Последнее, что помню — мерзкую морду того дельца. И вот я тут — в 1891 году. В теле второго сына Александра III — Георгия Александровича. Причем, что примечательно — жив-здоров, хотя тот тяжело страдал от чахотки. А я нет, почему-то.
Даже как-то слишком здоров. До отвращения. И энергии столько, что девать некуда. Поэтому я, втихую, пока медики не видели, пробовал заниматься физкультурой. Вопреки рекомендациям. Очень уж слабым и жалким оказалось тело этого бедолаги. Но я не осуждаю. Нет. Умирать от туберкулеза та еще мерзость — видел, высыхали ребята — аж жуть…
Раздались шаги, и ко мне в комнату вошла целая делегация.
Во главе нее шествовал Александр Яковлевич Левицкий. Я его помнил, но слабо. Я вообще прошлое Георгия помнил условно. Как в той шутке — тут помню, тут не помню. Но это мне не сильно и требовалось — сейчас люди в моем окружении знали о моей жизни еще меньше.
— Доброго дня вам, Георгий Александрович, — чинно произнес Левицкий. — Как вы себя чувствуете?
— Как молодой бычок. Мне бы стадо коров посимпатичнее и выпить. — улыбнулся я.
— Чувство юмора — это хорошо, — кивнул лейб-медик и обратился к коллеге. — Михаил Гаврилович, прошу.
И тот приступил к осмотру.
Деловитому, но вежливому и в известной степени аккуратному. Сначала общему — поглядел да послушал. Проверил зачем-то рефлексы. Потом попросил сделать упражнения и понаблюдал. Снова послушал…
— Я решительно ничего не понимаю, — наконец, растерянно произнес Айканов, завершив осмотр. — Еще неделю назад не имелось ни малейшего сомнения в заболевании. Вся симптоматика налицо — чахотка. А теперь я могу сказать, что Георгий Александрович совершенно здоров… да-с… чудеса, да и только.
Участники делегации задумались и нахмурились. Чинно так. Серьезно. Хоть портрет пиши.
— Вы бы меня гулять отпускали, что ли. — ввернул я. — А то, не ровен час, задохнусь в этих четырех стенах. Мы же не хотим рецидива?
— Не хотим, — неуверенно кивнул Александр Яковлевич. — А вы бегать больше не будете?
— Так я и тогда не побежал бы. — улыбнулся я.
— Не побежали бы? Вас что-то напугало?
— Упал и признаюсь, поначалу не видел ничего — круги перед глазами были. С трудом разглядел людей в горской одежде, подумал, что меня в плен хотят взять ради выкупа. — на ходу импровизируя, соврал я.
— У нас так Афанасий однажды буянил, — от двери прогудел казак. — Подвыпивший выходил из бани да лбом о косяк приложился. Так, пока пришел в себя смертным боем дрался. Была бы шашка под рукой — рубил бы не глядя и без сумнений.
— Хм… занятно, занятно. — покивал Александр Яковлевич. — Ну раз вы уже опытны в таких делах, вам, голубчик, и поручаю Георгия Александровича сопровождать.
— Сделаем.
— От нас не убежит, — добавил, широко улыбнувшись, второй казак совершенно бармалейского облика.
— Да куда бежать-то? — хохотнул я. — В горы? Чтобы прочувствовать все прелести местного рабства?
— Георгий Александрович, вы несправедливы, — нахмурился лейб-медик. — Рабство в здешних местах решительно изжито.
— А вы тоже так думаете? — спросил я с широкой улыбкой у казаков.
— Никак нет, ваше императорское высочество! — гаркнул тот «бармалей», что стоял дальше. И от его голоса по помещению аж эхо пошло и стекла слегка задребезжали. Второй же добавил:
— Проказничают. Особенно в удаленных аулах. Там порой какой только жути не наглядишься.
— Вот. А я вид имею весьма субтильный. И зная мрачные нравы отдельных дикарей, рисковать не желаю. — произнес я, отслеживая реакции. Казаки сально усмехнулись, отлично поняв, что я имею в виду, а лейб-медик не сообразил.
— Вы великий князь! — воскликнул Левицкий.
— И кому я это буду объяснять? — продолжал улыбаться я. — Аборигенам, которые по-русски ни слова не разбирают? Хорошо, что у нас тут не Полинезия, а так бы еще и съесть могли.
— Местные люди не такие дикие. — серьезно возразил лейб-медик, явно не понимая подтрунивания со стороны пациента. А вот казаки ухмылялись все шире и шире.
— Оставьте, — тронул искренне возмущенного Александра Яковлевича Айканов, — есть правда в его словах, есть. Не так много, как раньше, но нет-нет да шалят. Регулярно приходится слышать разговоры о том, что людей вызволили из рабства. А что языка не знают, так это чистая правда. Тут как от городов отойдешь — уже сложно становиться.
— Да? А мне показалось, что народ здесь очень приветлив.
— Александр Яковлевич, так вы же в одиночку и не перемещались. Людям же с вооруженной охраной глупо не являть свое радушие. — заметил Михаил Гаврилович и подмигнул, чем совсем уж осадил лейб-медика и вогнал в явное разочарование.
С чем делегация и удалилась.
Я же пошел в столовую. С казаками. Ну а что? Посадил за стол и вместе с ними покушал, рассказывая анекдоты. Простые. Можно даже сказать — плоские и бесхитростные. Но им понравилось.
Поели-попили.
И отправились на прогулку. Совсем недалеко, несмотря на все мои потуги.
— Дохтур не велел. — отрезал старший «бармалей» — Ермолай.
— Так мы ему ничего не скажем.
— А ежели вам дурно сделается?
— Вы же видите меня? Мне ежели что и станется, то от тоски. Понимаете? Поехал с братом в кругосветное путешествие и захворал. Беда! Позор!
— От болезни какой позор? Всякое в жизни бывает.
— Надо было выбросить медика за борт и оставаться с братом. Ибо негоже так пасовать на полпути. Негоже. Стыдно мне братцы, ой как стыдно. Да и на Японию охота была поглазеть. Слышал я, у них оружие есть — что шашка ваша, только двуручная. И они ее приловчились так ловко доставать, чтобы сразу из ножен рубить. Прям жжет от любопытства. Поглазеть бы. Кроме того, гейши. Мне рассказывали, что это не шлюхи, а как в Древней Греции — гетеры, то есть, очень воспитанные дамы, которые могут достойную компанию мужчине составить. Не только в постели, но и разговором или еще чем. И таких диковинок — масса. А я все просрал из-за минутной слабости… — махнул я рукой.
— Умерли бы.
— С чахоткой долго не живут. Годом больше, годом меньше — какая разница? Но согласитесь — умирать в объятиях гейши намного приятнее, чем глотая горькие пилюльки и наблюдать безлюдные пейзажи. А еще лучше — от клинка, в бою. Там ведь на брата покушались. С радостью бы его заслонил.
Эти двое не ответили.
Промолчали.
Хотя по лицам было видно — в целом согласные.
— Меня спасла от смерти дамочка с косою за обещание назвать своей женой. Раз не добил француз на поле боя, взялись за дело доктора. — продекламировал я на память фрагмент песенки Бачилы Участника. Как помнил. Если что и придумал, то не со зла.
Казаки улыбнулись. Даже хохотнули.
— Это из какого-то шутливого романса про Отечественную войну. — пояснил я вдогонку. — Так что, пойдем дальше? Вон на тот пригорок — оттуда вид должен быть интересным.
— Никак нет, никак не можно, Егорий Александрович.
— Вы словно не казаки, а строевые болванчики. Тфью! Те порой тоже как заладят по уставу: хоть стой, хоть падай. Словно не в жизни живут, а по рельсам ходят. Не люди, а вагонетки.
Эта парочка еще сильнее расплылась в улыбках, но не отступилась. Впрочем, и я не сильно возмущался. Ибо не было в том никакого смысла. Хотя, конечно, меня удивительным образом распирала энергия. Хотелось чего-то этакого-то. Или куда-то забраться повыше, или еще чего. Поэтому, не удержавшись, я подпрыгнул к суку, когда мы проходили под деревом, и попробовал подтянуться.
Смог.
Один раз.
С трудом.
— Вот те раз… — почесал я затылок, когда спрыгнул. — Совсем ослаб. Да-с. Заглядывает как-то медведь в кусты, а там мышь какает. Туго идет, отчего глаза большие-большие. Вот косолапый ее и не узнал. Ну и спрашивает, стало быть, — «Ты кто»? «Слон», — отвечает мышка, раздраженная вторжением. «А чего такой маленький?» «Так болел много».
Эти двое снова улыбнулись.
— Слушайте, а что вообще мне можно?
— Отходить далее версты без разрешения дохтура нельзя. А так ничего и не говорили.
— Хорошо. Уже хлеб. Форму надо восстанавливать, а то совсем одряхлел. Так-так-так… — произнес я и, подпрыгнув еще разок, подтянулся. А потом я поинтересовался: — Стрельбище мы устроить можем?
Казаки переглянулись с недоумением.
— Я после всей этой истории с падением стал каким-то суетным. Мне нужно умиротвориться. А ничто так не успокаивает, как стрельба. Во всяком случае меня.
— У дохтура надо спросить, — серьезно произнес Ермолай.
— Ну так и пойдемте к нему.
Александр Яковлевич был изрядно удивлен просьбой, но возражать не стал. Точнее, высказал опасения, дескать, пороховой дым может вызвать раздражение и рецидив. Но делал это вяло и неуверенно, скорее для вида, чтобы сразу не уступать…
Сказано — сделано.
Вышли во двор, нашли местечко, которое через полсотни шагов упирается в косогор. И хорошо просматривается, дабы случайно человек какой не вышел. Поставили всякие импровизированные мишени и начали палить из SmithWesson №3: того самого револьвера, которым в русскую рулетку играли изначально.
И тут Георгий свет Александрович подвел меня снова.
Слабоват оказался.
Слишком слабоват. Видимо, эта болезнь на нем так сказалась, не иначе. И рука просто не держала оружие нормально. Да и вообще — всему телу остро не хватало массы и мускулатуры. Из-за чего каждый выстрел ощущался весьма изрядно. Спасало только то, что стрелял я как привык, то есть, с хватом двумя руками. К немалому удивлению казаков, так как здесь это никто не практиковал почему-то. Они, конечно, пытались меня обучать и поправлять, дескать, одной рукой надо, но… бесполезно.
— Ну как я одной культяпкой-то управлюсь? — хохотнул я, реагируя на очередное замечание. — Ослабел вон как, видите? Тут и двумя-то держу с трудом.
Впрочем, они не сильно упирались.
Стреляет? Стреляет. А все остальное неважно. Пущай себе развлекается. Чай не на войну собрался и не в набег. Вот что-то в этом виде они мне и выдали, когда я попросил пояснить их подход.
Интересно.
Занятно.
Но…
Как-то это задело меня. Чуть-чуть, самую малость, но задело. Впрочем, уже за ужином я выкинул этот вздор из головы, активно налегая на вареную говядину: чуть с жирком, отчего мягкая и вкусная. Не забывая про овощи и лук с чесноком.
Очень хотелось алкоголя и женщину. Но Александр Яковлевич был против. Опасался последствий.
Меня же буквально распирало.
Не знаю уж, что там со мной случилось, но чувствовал я себя словно подросток. Бодро. Свежо. Энергично. И весьма фертильно. Только не испытывая угнетения или депрессии из-за гормонального фона. Скорее наоборот. Будто чего-то запрещенного скушал.
И если поначалу было весело, то с каждым днем… с каждым часом это тревожило все сильнее. Мало ли это стадия болезни? Или что-то иное дурное?
С подобными мыслями я и заснул.
Быстро и крепко. Почти не ворочаясь. Уже третий день подряд. Что было довольно странно, учитывая степень возбуждения, которая меня накрывала весь день…
— Ума не приложу, что с ним случилось, — отхлебнув чая, произнес Александр Яковлевич. — Он словно юношей стал.
— Неужели это так грабли на него подействовали?
— А легкие тоже они ему исцелили? Лечебным ударом палкой по голове? Это я вам скажу — новое слово в медицине. — улыбнулся Левицкий. — Подходишь к тяжелобольному и палкой его, палкой.
— Все это, конечно, смешно, но что нам писать туда? — указал глазами вверх Михаил Гаврилович Айканов. — О том, что случилось чудесное исцеление?
— А вы не спешите, голубчик, не спешите. Давайте понаблюдаем. Вдруг это просто стадия болезни такая? Вроде реакции на множественные укусы муравьями.
— Или сотрясение мозга.
— Едва ли оно могло случиться. Отстаньте уже от тех злосчастных граблей. Ручка была сушеного дерева и весьма легкая. Там скорее звон в голове возник, чем порядочный удар.
— За его императорским высочеством ранее не было такого ярого интереса к стрельбе. Чем она вызвана? — задумчиво спросил Айканов. — Это явно изменение психических процессов. Да и нравом он стал совсем другой. Даже говорит иначе. Ручка она, конечно, легкая, а ударила сильно.
— Давайте пока не будем гадать? В конце концов, перед нами феномен. Я бы даже сказал уникальный феномен.
— Цесаревич сказал, чтобы ему докладывали без промедлений обо всех изменениях в состоянии брата. — напомнил местный врач.
— Да, но он имел в виду ухудшения.
— Он сказал «изменениях». Дословно. И я хорошо это помню. — продолжал упорствовать Михаил Гаврилович.
— Голубчик, ничего не хочу вам навязывать — поступайте как знаете, но мой опыт службы при дворе говорит — не надо суетиться. Мы пока и сами ничего не знаем, но можем вляпаться. Представьте — вот обнадежили мы императора и наследника, а Георгий Александрович через день отдает богу душу. Вы понимаете, что это крест на нашей карьере?
— А если мы первыми сообщим благую весть, то разве это не скажется положительно на ней?
— Как знать… как знать…
— К чему вы клоните? Почему?
— Докладывать-то будем не мы, голубчик. Вот так-то. Мы ведь письмо в канцелярию напишем, а там уже найдут кому доложить. Так, чтобы с пользой дела. Для себя, не для нас. И докладывать можно правильно. То есть, таким образом, чтобы осветить вопрос с нужной стороны. Будьте уверены, нас могут не только не вспомнить, но и дураками выставить.
— И что вы предлагаете?
— Наблюдать и ожидать возможности живого разговора с кем-то из августейшей фамилии. Но так, чтобы поближе к трону. И обстряпать все, голубчик, надобно так, будто он не чудодейственно выздоровел, а нашими усилиями: питанием, режимом или еще чем. Лекарствами опять же.
— Расскажут же, что это вранье.
— Кто и кому? Ежели Николай Александрович в будущем году наведается, так он с нами разговор держать станет. И то, что мы скажем — за правду примет. Мнение же истопников да кухарок ему неинтересно.
— Хм… тоже верно. Но это ежели он приедет сюда, а если Георгия Александровича вызовет в Тавриду или еще куда?
— Тут вы сможете положиться только на мое честное слово, что я вас не забуду и из этого глухой дыры вытащу. И не смотрите на меня так. Из компетентных людей только вы да я можем что-то говорить о здоровье великого князя. И нам нужно держаться вместе.
— А вы не думаете, что Георгий Александрович сам все расскажет?
— О, это не важно. Мы опишем его состояние как возбужденное и склонное к галлюцинациям форму осложнений. Никто и не возразит.
— Рискованно.
— Да, но риск оправданный. Сами понимаете — если он выживет и вылечится, то у нас будет в послужном списке такой значимый пункт. С ним дальше карьеру сделать, мне кажется, совсем несложно.
— То же верно. — как-то неуверенно произнес Айканов.
— Вы не подумайте дурного, Михаил Гаврилович. Я не прожженный карьерист, но там, возле трона очень сложно быть простодушным и не просчитывать последствия своих шагов. Желающих сесть на теплые места много, поэтому даже честный труд не спасет. А мы, я надеюсь, про него не забудем и приложим все усилия к тому, чтобы укрепить здоровье великого князя.
— Разумеется…
— Ну что, братцы, — улыбаясь, сказал я. — Утро. Пора вставать. Вас тянет уже пожрать?
Ермолай и Никита улыбнулись. Они были завсегда не против покушать. С такими-то габаритами…
Прошел первый месяц, как я тут.
Пролетел.
Да так быстро, что я и глазом моргнуть не успел.
Медики только донимали, а так — дом отдыха как он есть. Ешь, пьешь, спишь по двенадцать часов в сутки, а порой и поболее. Красота! А все свободное время я спускал на прогулки да тренировки.
Обычные.
Турник да отжимания в основном. Но много. Не разом. Нет. Я бы не выдержал. Просто приметил одну ветку рядом с домом и каждый раз, когда проходил мимо, делал одно подтягивание. Или два. Сколько получалось. А в первые дни так и вообще — больше висел. Вот. Но в целом именно так за день и набегал хороший объем.
С отжиманиями я поступал схожим образом.
А учитывая ударное питание с уклоном в белки и продолжительный отдых, прогресс это давало просто отличный. Такой, что я уже на третью неделю задумался позаниматься с гирями… которые мне внезапно запретили. Ну так и черт с ними! Когда и кого останавливали запреты? Это ведь просто реляция о том, что к цели тут другой путь. Вот я так и поступил — взял у служанки небольшой прочный мешочек. Набил его камнями. Перевязал. И использовал.
Да — неудобно.
Да… но вполне себе решение. Было бы желание.
Но самое интересное случилось позже. Александр Яковлевич, конечно, это заметил, пусть и не сразу. Понаблюдал, да и «закрыл глаза».
— Почему? — тем же днем спросил я, приватно.
— Что именно «почему»? — поинтересовался он невозмутимо, хотя я был уверен — он совершенно точно понимает, о чем я спрашиваю, просто придуряется.
— Я в некоторой растерянности. Так вы запретили мне занятия с гирями или нет?
— Поймите меня правильно, я не хочу, да и не смею вам ничего запрещать. Просто то, что с вами происходит совершенно уникально. И я ума не приложу, как ваш организм отреагирует на нагрузки.
Он говорил тревожно и даже как-то испуганно. Едва ли не озираясь по сторонам. И обтекаемо. Скользко. Поэтому я, перефразировав, задал вопрос вновь:
— Вы запретили мне упражняться с гирями, а когда заметили — закрыли глаза. Я все правильно понял?
— Дело очень запутано, Георгий Александрович. Очень. Даже не знаю, как вам объяснить.
— Попробуйте словами. Говорят, что люди их порой понимают.
— Опять шутите? — вяло улыбнулся Левицкий. — Вы выглядите совершенно здоровым и уже не первый день. Официально гири я не в праве вам разрешить из-за того, что совсем недавно у вас была вся симптоматика чахотки, прошло слишком мало времени. Это с одной стороны, а с другой — мне и самому интересно. Ситуация ведь совершенно уникальная. Мы в вашем лице столкнулись с чем-то новым и неизведанным.
— Я просто исцелился. Как вам такой вариант? — улыбнулся я.
— Вас словно подменили.
— И с кем вы сейчас разговариваете? С фараоном одной из династий среднего царства? — максимально серьезно произнес я, постаравшись скорчить лицо недовольного сноба.
— Что вы⁈ Что вы⁈ Георгий Александрович и в мыслях не было! Такие разительные изменения мне очень сложно каким-то обычным образом описать. Вот это неудачное словно и попалось. Случайно. Разумеется, я это не имел в виду.
— Будьте осторожны с выражениями. — процедил я. — Не все люди понимают аллегории и метафоры, для многих такие слова будут звучать как обвинение. — а потом, внезапно перейдя к добродушной улыбке, я положил ему руку и на плечо и панибратским тоном поинтересовался: — Вы лучше скажите, что мне можно?
— А что бы вам хотелось?
— Напиться и женщину. А лучше наоборот. Сначала женщину, а потом напиться.
— Но зачем?
— Сам не знаю. Тянет. Я уже на наших служанок заглядываюсь. А они все замужние и это не дело. Не хочу выглядеть похотливой свиньей. Может быть, получиться как-то это дело уладить? В округе есть молодые вдовы приятной наружности? Как вариант.
— Я попробую узнать… — как-то неуверенно ответил Александр Яковлевич.
— А по поводу алкоголя?
— Если можно — воздержитесь. Близость с женщиной, быть может, действительно вам на пользу пойдет, а вот выпивать или тем более напиваться сейчас опасно.
— Хорошо. Давайте так и договоримся. Только не затягивайте. И да — занятия физические мне можно без ограничений?
— Да, пожалуй. Но старайтесь не слишком усердствовать.
— Тогда будьте любезны заказать нормальные гири. Найдите какой-нибудь предлог. Признаться, играться с этими мешочками не очень приятно…
На этом я с лейб-медиком попрощался, пожелав хорошего дня. А сам отправился в дом.
Спать.
Как раз было время для послеобеденного отдыха, который я не пропускал. Ну а что? Режим есть режим. Особенно когда он приятный, а последние лет тридцать прошлой жизни спал… скажем так, нерегулярно.
Нервный бизнес, будь он неладен.
Небольшая компания с арендой пяти кораблей и своим штатом моряков. Ничего особенного. Таких масса. Только… мне было скучно выполнять обычные заказы. Вот постоянно и вляпывался в истории: от судебных разбирательств до перестрелок. То в Колумбии, «решаешь проблемы» с местными, то из Африки вытаскиваешь «застрявшие» корабли…
Но это там. А что делать тут?
Вопрос.
Большой вопрос.
В принципе, можно было бы жить в удовольствие. Одна беда — революция, которая все испортит. И да, конечно, можно всегда вовремя уехать в правильную страну на лечение там или в археологическую экспедицию. Но… мне было тошно от одной мысли, что я так поступил.
Почему?
Натура. Как в той присказке мушкетеров:
— Нас будет трое, в придачу неопытный юноша, а скажут, скажут, что нас было четверо.
— Но отступать как-то…
Ну или как-то так. Давно это читал… или это из экранизации?
Все эта обстановка с кризисом и революцией мною воспринималось скорее с азартом, с вызовом. Впрочем, даже если отбросить сантименты и эмоции, такое бегство было связано с высокими рисками. Мое нынешнее благополучие всецело связано на Россию. А там, за кордоном, могли и ограбить. Необязательно, но, весьма вероятно. Ведь, как известно, лучше всего хранить деньги в своем банке, который защищает твое государство, а не в чужом, находясь в коленопреклоненной позе просителя.
В идеале.
При больших суммах.
Очень уж показательными были недавние истории…
— Георгий Александрович, — произнес Ермолай, отвлекая меня от мыслей. — Вы почивать?
— Режим-с, — развел я руками.
— Потом на стрельбище?
— Я поговорил с Александром Яковлевичем, и он разрешил мне конную прогулку. Вы составите компанию?
— Охотно. — улыбнулся казак.
— Отлично. Часок-другой проведем в седле, а потом — постреляем…
На чем мы и разошлись.
Ермолай, почти наверняка направился к Левицкому за подтверждением, а я — в уютную постельку. Спать. Ну или думать, так как впервые с момента попадания сюда я плотно задумался о своей судьбе. До того собирал сведения. Пытался понять — не сон ли это, не игра ли, не имитация. А то, помнится, фильм был, в котором над человеком пошутили и поместили бессознательного в декорации прошлого. Так может, и тут так? Не зря же мне запрещали отходить более чем на версту от поселения. Вот я и вынюхивал да высматривал все.
Но нет.
Реальность вокруг меня казалась удивительно натуральной и реальной. А я, сколько не пытался, артефактов так и не нашел. Хотя я не сильно и спешил, наслаждаясь отдыхом, который воспринимал как отпуск…
То есть, это не игра.
И я действительно угодил в прошлое, в котором мне теперь надо как-то жить. Осталось понять — как.
Вся сложность моего положения заключалась в том, что чахотка буквально вытряхнула Георгия Александровича из столичных раскладов. Как ненужный и бесполезный элемент.
Ломиться обратно?
Надо.
Но не в тупую, как раньше, торгуя лишь происхождением и мутной перспективой унаследовать престол. Или возможностью заходить к императору на правах близкого родственника и доносить правильные мысли.
Сейчас же… нет.
Вернуть те позиции, которые Георгий Александрович наработал с детства, вертясь в той придворной клоаке, я почти наверняка не смогу. Да и не хочу. А значит, что? Правильно. Нужно поспать. И подумать уже на свежую голову…
Однако сон не шел. Впервые за время нахождения тут.
То ли переспал, то ли слишком тревожные мысли гуляли в моей голове. Поэтому я просто лежал и думал. Немного злясь.
Наконец, я встал.
Потер лицо.
И взял дневник. Свой, который я уже месяц как не вел. Точнее, дневник моего предшественника. Несколько тетрадей, которые я и стал перечитывать. В который уже раз. С самого начала, с 1888 года. Не бог весть что, но хоть какая-то пища для размышлений. За этим занятием меня Александр Яковлевич и «застукал».
— Георгий Александрович, вы уже не спите?
— Да. Вот только встал. Сон ностальгический приснился. — соврал я с максимально невозмутимым видом. — Будто снова на корабле в Индийском океане и снова начинаются приступы.
— Это так наш разговор отозвался?
— Может быть, — пожал я плечами, продолжая импровизировать на ходу. — А вы что-то хотели?
— Ермолай сказал, что вы желаете совершить конную прогулку.
— Вот только не начинайте, — нахмурился я.
— Нет-нет. Езжайте. Просто будьте осторожны…
— Ничего не понимаю… — покачал головой Александр III и отбросил письмо на стол.
— Кто-то опять морочит тебе голову? — заботливо произнесла Мария Федоровна, подходя ближе.
— Да сама глянь! Сергей Алексеевич пишет, что в Аббас-Тумани творится что-то неописуемое. Или врет, или наш мальчик совсем с ума сошел от отчаяния.
Мария Федоровна молча взяла письмо и стала читать о том, что ему, командующему Кавказским военным округом, приходится отпускать на забавы великого князя ежедневно по тысяче револьверных патронов. А Георгий Александрович сверх того требует организовать в Аббас-Тумани небольшую мастерскую для ремонта револьверов и снаряжения стреляных гильз. Ну и увеличить выдачу. Просит винтовок и патронов уже к ним.
— Тысяча патронов в день? — удивленно переспросила императрица, удивленная количеством. — Куда столько? Для чего?
— Шереметев тоже не понимает. Никто не может в толк взять, зачем сыну столько их потребовалось. Да и револьверы быстро портит. Уже несколько штук списали.
— А Левицкий ничего не писал?
— Нет. Молчит.
— Ты проверял? Может быть, снова письмо «потеряли»?
— Минни, милая, мне страшно от мыслей, что наш сынок умом тронулся. Как дядя[1]. Это же получается его до конца его дней надобно держать взаперти. Ужас! Кошмар!
— Не спеши с выводами, — произнесла Мария Федоровна и поджала губы. — Это может быть не тем, чем кажется.
— Думаешь, Сергей Алексеевич солгал?
— Туда нужно ехать и во всем разобраться.
— Ники только вернулся оттуда и рассказывал о брате, который выглядел ужасно. И искренне ему сочувствовал. Едва ли человек в таком состоянии нуждается в патронах. Ему сама стрельба должна казаться отвратительной. Тем более в таких количествах.
— Я сама поеду. Попрошу Михаила Николаевича составить мне компанию и поеду.
— А его зачем тревожить? Старому больному человеку едва ли будет по душе такая долгая и нервная дорога.
— Да, конечно. Но думаю, что он не откажет. Кого как не его просить? Он ведь службу на Кавказе хорошо знает и авторитет имеет великий. Говорят, что в войсках по гарнизонам его еще добрыми словами поминают.
— Ты все же думаешь, что это Шереметев что-то затеял? — нахмурился Александр III.
— Да. Очень на то похоже. Тысяча патронов в день — это в год треть миллиона. Это много. Это очень много. Как бы он приторговывать ими не начал.
— Милая, едва ли он решится шутить со святым. Для нас жизнь и здоровье детей очень важно. И Сергей Алексеевич это отлично знает.
— Но это первое, что мне в голову пришло. Впрочем, не будем делать поспешных выводов. Надо на месте во всем разобраться.
— Может быть, подождать до теплого времени года? Погода же скверная.
— В вагоне поезда это не чувствуется. Скорее наоборот — по жаре ехать труднее.
— Но не всю же дорогу в нем ехать! Поезд у нас до Тавриды идет, а дальше уже на повозках и кораблях.
— Так там уже и потеплее будет. Особенно в Грузии, где придется долго экипажем добираться. Впрочем, не думаю, что это все займет слишком много времени.
— Милая моя Минни, прошу, не стоит так спешить. Давай напишем письмо Левицкому, пусть объясниться. Ну и поговорить с Михаилом Николаевичем было бы неплохо. Быть может, он еще может выяснить, что там происходит. Поищем тех, кто смог бы нам прояснить ситуацию. А уж по весне, если ничего не прояснится, поедешь. Или даже поедем.
— Ты не хочешь, чтобы я навестила тяжелобольного сына? — холодно удивилась Мария Федоровна.
— Я не хочу, чтобы нас втянули во что-то отвратительное.
[1] Здесь имеется в виде Николай Николаевич Старший, сын Николая I, который будучи в годах, тронулся умом.
Я стоял на крыльце и пил чай.
Кружка приятно грела ладони. А передо мной стеной шел пушистый снег. Было не холодно — так, небольшой минус.
Иным и такое — зябко.
Мне же эта красота казалась просто свежестью. Да, прохладно. Да, приятно было держать горячую кружку. Но не более. Перчаток я все равно не носил — руки не мерзли. Как говорится — хорошо быть молодым и здоровым, плохо — старым и больным. Это я ощутил на себе в полной мере.
Молодость окрыляла.
— Сердце мое, — раздался совсем рядом приятный, бархатистый голос.
А мгновение спустя меня обняли женские руки.
— Пойдем в тепло, — с акцентом произнесла Медея.
Я мягко улыбнулся и уступил ее просьбе.
С ней вообще смешно получилось.
Буквально через пару дней после моего разговора с Александром Яковлевичем про вдов ко мне прибыл один человек. Поговорить.
Его подвел лично Левицкий с непробиваемым выражением лица.
— Доброго дня, ваше императорское высочество, — поклонился он. — Как ваше самочувствие?
— Спасибо, отменно. Александр Яковлевич говорит, что если все так и дальше пойдет, то я смогу завершить свое лечение этим летом. — произнес я, устанавливая рамки, ибо слишком долго этот продолжать не имело смысла. — А с кем имею честь?
— Иракли, — улыбнулся он добродушно. — Просто Иракли.
— Хорошо. Очень приятно, просто Иракли. Рад нашему знакомству. А сейчас, если у вас нет никаких вопросов ко мне, я бы вернулся к стрельбе. Учеба-с.
— Мне сказали, что вы страдаете от одиночества и были бы не против общения с умными дамами.
— Да, порой здесь становится просто невыносимо скучно и одиноко.
— И какие дамы вам по душе?
— Стройные, страстные, рыжие. Ну и красивые, разумеется. Любому мужчине приятно, чтобы его взгляд радовался. Но красивые в аристократическом ключе, а не вообще. Без сросшихся бровей там или излишне выдающихся носиков. Кроме того, я ужасно не люблю проблемных женщин. Точнее, последствия тех трудностей, которые они обычно мужчинам создают.
— Понимаю, — улыбнулся Иракли. — Быть может, ваше одиночество вскоре станет не таким тоскливым. Впрочем, ничего не обещаю. У вас редкий и интересный вкус.
С этим он и откланялся, пожелав хорошего вечера.
Быстро.
Даже на чай не остался.
— Я так понимаю, это какой-то сутенер? — тихо спросил я у Левицкого.
— О нет! Что вы⁈ Я бы не посмел до такого опуститься! Проститутки — это ужасно. С медицинской точки зрения. Я как подумаю, чем они могут болеть, так и просто приближаться к ним не желаю.
— Да?
— Да! — решительно кивнул Александр Яковлевич.
— Поговаривают, что Михаил Дмитриевич Скобелев, знаменитый Белый генерал, отдал богу душу прямо на проститутке. Красиво ушел, я вам скажу. Жаль, что так рано.
— Все-то вы шутите, — покачал головой лейб-медик, но беззлобно. — Нет, Иракли не сутенер и никак не связан с продажными женщинами.
— Тогда кто же он?
— Просто человек, который знает буквально всех мало-мало приличных людей в округе и дальше.
— Сводник?
— Если так можно сказать, то да. Хотя я бы был деликатнее. Он просто человек удивительной любознательности и общительности.
— Он? Незаметно.
— Я специально проинструктировал его, чтобы не трещал как сорока. Дескать, вы не любите такого.
— Благодарю. — улыбнулся я.
— А про него ничего дурного даже и не думайте. У нас тоже такие встречаются. И в столице, и в губерниях.
— Прямо вот такие?
— Да. Подходишь к нему. Спрашиваешь. И узнаешь обо всех дворянах в округе. Кто на ком женат и чем живет. Кто с кем изменяет. Кто к каким певичкам ездит. У кого какие дети и чем отличны. Ну и так далее. Порой с удивительными подробностями.
— Да-да, — улыбнулся я. — Пожалуй, вы правы. Эти люди умудряются как-то собирать все сплетни в округе. Но обычно они дамы.
— Ой, не скажите, Георгий Александрович. — покачал головой Левицкий. — Каждый второй мужчина при дворе живет этими сплетнями.
— А остальные?
— Они доверяют это важное дело своим женам. — улыбнулся Александр Яковлевич. — Так или иначе, но Иракли свое дело знает.
— А ему что с того? Вы заплатили за помощь?
— Упаси боже! Георгий Александрович, нельзя платить за такое. Обидятся. Он же от чистого сердца. Разве что в будущем, если у него образуется просьба, его желательно выслушать и помочь при возможности. Но такие люди любят именно незакрытые долги. Их вес растет с их количеством. И если он справится с этим делом, то чрезвычайно поднимет свой статус. Ведь он смог подыскать любовницу самому великому князю. Это знак качества!
— О да, понимаю, — хохотнул я. — Поставщик двора его императорского высочества. Мясо, молоко, патроны, женщины.
Левицкий не выдержал и тоже расплылся в улыбке.
Трех суток не пришло, как ко мне стали заезжать в гости окрестные дворяне. Так-то не по рангу самим лезть, а тут Иракли с подачи Левицкого раструбил по всей округе, что я тут скучаю и выздоравливаю.
Последнее оказалось ключевым.
Выздоравливаю.
А значит вновь становлюсь важной персоной в большой внутриполитической игре. В сочетании же с формулировкой «скучаю» это создавало поистине уникальные шансы оказаться в новом круге общения молодого великого князя.
Старый-то круг распался.
Быстро-быстро.
Почти никто из тех, кто еще год назад уверял меня в своей верности, не проявил себя должным образом. Их всех словно отрезало. Раз и забыли, будто меня и не было никогда или я умер.
Помочь?
Нет.
Даже морально поддержать никто не захотел, кроме брата. Николай, при всем моем к нему сложном отношении, оказался единственным, кто повел себя прилично. Быть может, это его и сгубило во всей это свистопляски начала XX века.
Или нет?
Но тут, анализируя ситуацию, я пришел к выводу, что сейчас человеком, на которого можно положиться — являлся именно брат. Странный. С кучей ВОТ ТАКИХ тараканов в голове. Но верный себе, своим чувствам и своему слову…
Мда.
Так вот — ко мне повалили гости.
И теперь редкий обед я проводил в своей маленькой компании. Обязательно кто-то щебетал незнакомый. Косясь на казаков, которых я неизменно сажал с собой кушать. Из принципа. Используя это как некое чудачество, на которое имел право.
Ермолай и Никита ценили.
Вон какие надутые ходили. Гордые.
А мне только того и требовалось. Ибо я из подопечного, за которым надо приглядывать по наказу лейб-медика, превратился в своего рода центр легитимации. То есть, человека, который наделяет статусом. Что меняло в их глазах вес моего слова кардинально…
Медея приехала с братом к концу второй недели.
Среди прочих.
Но взгляд… он выдавал все. Если иные дамы, прибывавшие с визитерами, сами искали внимания. Осторожно и очень деликатно. Без всякой, впрочем, надежды. Эта же рыжая бестия прекрасно знала о моем особом интересе.
Впрочем, я не спешил.
Мы играли.
Сначала жонглировали словами. Потом я предложил партию в шахматы. Она скисла — не умела. Но я нашелся и в шутку добавил:
— На раздевание.
Получилось пошло и глупо. Однако глазки ее сверкнули. Ох, как сверкнули! И мы сменили тему на более удобную. Потом еще раз. И еще. Так мы и сошлись. Той же ночью.
Ну а что?
Она красивая одинокая женщина, я неотразимый мужчина. Чего тянуть?
Постоянно, конечно, она со мной жить не могла. Просто гостила по два-три дня в неделю. Приезжая то с двоюродным братом, то еще с кем, проводя через знакомство со мной буквально всех своих родственников. Видимо, пытаясь заинтересовать не только собой.
Сейчас же я последовал за ней в дом.
В тепло.
Где мы продолжили уютно болтать. Ну а что? Не сексом единым держатся отношения между мужчиной и женщиной. Поболтать порой тоже очень ценно и вкусно. Быт же нас не терзал. Его решали другие. Что изрядно облегчало и скрашивало наши отношения.
— Глупо, конечно, все выходит, — произнес я, садясь рядом с ней на диван.
— Глупо? — напряглась Медея.
— Я про твоих родственников знаю больше, чем про тебя. Хотя ты мой интерес, именно ты. Скажи, почему тебя назвали Медея? Это ведь что-то из мифа об аргонавтах, не так ли?
— Да, но… это обычное имя здесь. — как-то она растерялась, причем вполне искренне.
— Обычное? — переспросил я и приобнял ее за плечи. — Не сказал бы, что ты обычная. Удивительная внешность просто. И… ты ведь не вдова.
— Я все понимаю, — произнесла она, резко помрачнев. — Но это не должно тебя печалить.
— Почему?
— Мое бесплодие — мое проклятие.
Мне от этих слов даже стало как-то не по себе. В эти годы надежно диагностировать столь сложные заболевания не умели, а тут такая уверенность и обреченность в голосе.
— Вы расстроены? — спросила она, видя мою реакцию.
— Наша медицина весьма… сомнительна. Как так получилось, что вам, моя милая, поставили такой страшный диагноз?
— Три зимы назад я тяжело заболела. Просто слегла. Из-за чего пришлось отменить мою свадьбу — не до того стало. Выжила лишь чудом и молитвами матери. Но лучше бы умерла. Медики поставили страшный диагноз — чахоточное истощение[1]. Так что теперь внешне я женщина, но не способная дать жизнь. Пустышка, если угодно. Думаю, что это лучшее для нас решение, не так ли?
— Не говори так.
— Если бы я могла родить, и мы были настолько неосторожны… ваш отец растерзал бы меня. Он, говорят, очень скверно относится к такого рода союзам.
— Мы бы решили этот вопрос.
— Вы не можете так говорить. Вы не принадлежите себе. — грустно произнесла она и улыбнулась, почти вымученно. — В конце концов, я с вами не из-за возможности родить бастарда.
— А почему? Чтобы познакомить со своими родственниками? — улыбнулся я, но вежливо, стараясь не подпускать едкости ни в тоне, ни в виде.
— Ах… — отмахнулась Медея. — Я просто не смогла им отказать. Не поймут. Нет. Это все формальности. Мне просто стало ужасно любопытно. Вы ведь умирали. Об этом все вокруг судачили и жалели вас. Такой молодой и такая судьба. И тут случается чудо.
— Чудо случилось, если бы я откопался на третий день из могилы и пришел домой, сверкая голым задом.
— Почему голым? — хлопнула глазами эта рыжая особа.
— Так зачем целый костюм изводить на труп да мучится — одевать его. Положили бы сверху муляж из дешевой ткани и все.
— Едва ли подобным образом с вами бы поступили, — покачала она головой. — Вы великий князь. Не удивлюсь, если именно вас оденут в лучшее.
— Милая моя, ты бы знала, насколько порой бывают находчивы взяточники и воры. По бумагам — без всякого сомнения, купили бы самое дорогое, что получилось бы найти. Но на деле… хм… сомневаюсь. Тем более умирал бы я тут, в Аббас-Тумани, и гроб со мной везли бы в столицу заколоченным. Несколько недель. И ты думаешь, что кто-то стал бы проверять, во что я там одет по итогу? Упаси боже! Там подойти к гробу было бы испытанием, не то что его вскрывать. Или, если ума хватит, в жестянку какую тело запаяют.
— Фу… Георгий, ну зачем такие подробности? — поморщилась Медея, но больше игриво.
— Извини… Слушай, а как вообще все вокруг узнали, что у тебя чахоточное истощение?
— Слухи, сердце мое, слухи. Суток не прошло, как все соседи знали. Через неделю — округа. Будь уверен, о том, что мы с вами… хм… играем в шахматы вечерами, тоже уже судачат. Возможно, даже с подробностями, которые сами и выдумывают.
— А давай сломаем им все?
— Только если это вам не навредит, милый.
— Будет создавать тебе амплуа моей помощницы. Александр Яковлевич пока держит меня тут взаперти, не позволяя удаляться слишком далеко. Опасается рецидива болезни. А мне очень бы хотелось узнать получше — как тут все устроено по добыче нефти.
— Серьезно? — удивилась Медея.
— Более чем. И если тут имеется какой-то толковый делец, с которым можно иметь дело, я хотел бы с ним поговорить. О нефти. И о будущем.
— Быть может, вам все же придется пообщаться с моими родственниками поближе. — зловеще улыбнулась она.
— Да?
— Моя тетка была замужем за дядей Павла Осиповича Гукасова. Он сам армянин, но родство есть. И мы с ним знакомы. Более того, он даже оплачивал мое лечение на водах, после той злополучной болезни. Впрочем, бесполезное.
— И ты можешь к нему заехать в гости?
— Само собой, хотя я в его глазах побирушка, бедный родственник. И этот визит будет выглядеть крайне унизительным. Хотя выгнать он меня не посмеет. Но будет общаться, впрочем, не больше, чем должно для соблюдения вежливости.
— А как он отреагирует, если ты передаешь ему письмо от меня?
— Смотря чем закончится ваш разговор. Вы ведь пригласить в гости его хотите, не так ли?
— Допустим, мы не договоримся. — спросил я. — Каков итог?
— Просто посчитает проституткой и все. — пожала она плечами. — Быть может, вообще запретит появляться у него в гостях. Сами понимаете — я бесполезная родственница. А он и так был слишком добр ко мне.
— Ты так просто об этом говоришь?
— Милый… я неполноценна. Меня никто никогда не возьмет замуж. Приданного достойного у меня нет, чтобы на него кто-то позарился. А детей я родить не могу. Поэтому… мне, в общем-то, все равно. И будьте уверены, мне об этом постоянно напоминают.
— Грустно, конечно, что такая красота не найдет продолжения. — серьезно произнес я.
— А мне-то как грустно. — заметила она и голос ее чуть дрогнул. Самую малость. Такое не играют. Слишком тонкая эмоция. Полутень. Отзвук.
И я ее обнял, прижимая к себе.
Так мы и просидели минут пять или около того. Она даже немного поплакала. Чуть-чуть. Беззвучно пуская слезы. А потом… в общем, утешал я ее как мог, стараясь быть максимально нежным и ласковым…
— Ты так громко думаешь, — прошептала она, когда мы уже лежали, прижавшись. — О чем, если не секрет?
— А сколько у тебя было мужчин до меня? Обычно дамы отвечают, что я второй.
— Обычно? Серьезно? — развеселилась она.
— Да, вполне. То, что она не девица понятно. А обо всем остальном они стараются помалкивать.
— Какие смешные, — покачала она головой. — В наших кругах этого попросту не скрыть.
— Образ милая моя, образ, дамы очень любят игры и образы.
— Игры, говоришь? А угадай.
— Даже не хочу. Скажу больше — обижу, скажу меньше — тоже. Лучше ты мне ответь. Или не отвечай, если не хочешь.
— Двое, ты третий. — чуть помедлив, ответила она. — Как узнала, что бесплодна — не устояла. Юноша пылкий в любви клялся, замуж обещал взять. А потом… просто перевелся по службе. Следом попытался меня утешить его друг, пойдя по его стопам.
— И все?
— И все. Я же не так давно заболела. Так что к моему ужасному диагнозу добавилось страшное разочарование в мужчинах. А потом меня трижды пытались сделать любовницей при живой жене.
— И ты не согласилась.
— Согласилась? Нет. Это очень унизительно. Да и вообще я была на грани того, чтобы уйти в монастырь. — грустно улыбнулась она.
— А почему не ушла?
— Из-за вас. И из-за вашего исцеления. Это ужасно меня оживило и заинтриговало. Можете поспрашивать. Я узнала о том, что вы исцелились, живя в послушании при монастыре, и готовилась принять постриг…
Так, мы и болтали.
Долго.
Часа два или три. Не только разговаривали, конечно. Дело-то молодое. Хотя я и старался не вести себя как безумный кобель и держал паузу, уделяя внимания и объятиям с ментальной близостью. Женщины ведь нередко любят ушами.
А потом за мной зашел Никита, и мы отправились на стрельбище. Всей гурьбой. Захватив еще троюродного брата Медеи и какого-то поручика — его приятелем, которые все это время общались с лейб-медиком. Из вежливости. Так-то они ко мне приехали, но мне было не до них.
Зачем я их туда повел?
Не секрет.
Раз уж слухи тут, в Закавказье, так бойко гуляют, я решил плеснуть масла в огонь и устроить небольшое шоу. А то, как мне кажется, Александр Яковлевич с удовольствием мариновал бы меня тут годами. На излечении, «опасаясь рецидива».
Вот.
Благо, что за эти два месяца неплохо подтянулся в стрельбе.
Я и в старой жизни умел неплохо обращаться с оружием, из-за специфики бизнеса. Проходя разные тренинги и имея учебный настрел за двести тысяч выстрелов. Из разного оружия. Да и в этой жизни я уже успел набить чуть за пятнадцать тысяч выстрелов. Не бездумно, а словно отрабатывая «утраченную привычку». Что и позволило мне за столь непродолжительный срок сформировать двигательные рефлексы для револьвера. Не до конца, но в целом получалось неплохо.
Ермолай и Никита встали рядом.
Они тоже активно во все это были вовлечены и настреляли не сильно меньше. Хотя и не имели такого фона, как я. Но все равно — на местном уровне показывали уже отличные результаты…
Раздался свисток. Это Михаил Гаврилович нам ассистировал с секундомером. И мы, выхватив револьверы, открыли беглый огонь.
Стойки — дичь для местных инструкторов. Но так-то весьма толковая. Я ее освоил, когда загорелся пострелять «по-ковбойски» в США. В классе с капсюльными револьверами, которые сплошь одинарного действия. Ну, почти.
Вот.
И мы сейчас втроем именно в такой стойке и работали. Выхватили револьверы и удерживая их одной рукой — стреляли. Второй же взводили курок. Чтобы быстрее. Благо, что я за эти пару месяцев прилично окреп и мог себе такие манипуляции позволить.
Впрочем, револьверы у нас тоже были не штатные. Доработанные. Тот же наплыв на рукоятке, так называемый «бобровый хвост», мы увеличили, чтобы при выстреле не шло проваливание… проскальзывание оружия в руке. Пружину подточили, ослабив усилие на спуске. Не капитально, но заметно и это тоже сказывалось. «Допилив» боек, чтобы капсюли разбивались стабильно. Да и вообще — по мелочи много чего довели.
А главное — заряжание.
К переломному механизму мы добавили маленькие железные обоймы, которыми заряжали сразу по шесть патронов…
Бам. Щелк. Бам. Щелк… Размеренно. Словно мы стреляли под метроном. Успевая взводить курок прямо на ходу, меняя цель.
Щелк. Громче обычного — это отработала защелка, блокирующая раму.
Резко «переламывающее» движение.
И обойма со стреляными гильзами кувыркаясь, полетела через плечо куда-то назад. А я плавным, слитным движением уже ставил новую…
Свисток поймал нас на перезарядке.
— Минута, господа, — произнес Айканов.
— Четыре полных барабана отстрелял, — улыбнулся я.
— Мы по три, — чуть неловко почесал затылок Ермолай.
— Двадцать семь мишеней поражено. — после небольшой заминки отметил Айканов.
— Да-с. Сплоховали. — покачал я головой и подмигнул незаметно Ермолаю. Дескать, подыграй.
— Что есть, то есть. Но это от холода, — серьезно пробасил он. — Пальцы не такие подвижные.
И Никита степенно кивнул. Обстоятельно так.
А дальше… а дальше было уже не важно. И троюродный брат Медеи, и поручик пехотный стояли, натурально открыв рот. Они в жизни ничего подобного не видели. Да, дистанция пятнадцать шагов. Но даже так — цирковой номер, не иначе. Ну или чудо. Так что я был уверен — недели не пройдет, как это маленькое шоу в красках и сочных цветах станет известно всему Закавказью или даже дальше…
[1] «Чахоточное истощение» — такой диагноз в XIX веке ставили в ситуациях, когда после тяжелой пневмонии или плеврита у женщин прекращался цикл или из-за туберкулеза. Считалось, что это абсолютный приговор. Врачи были уверены, что раз болезнь поразила легкие и остановила «очищение крови» через менструацию, значит, яичники атрофированы и деторождение невозможно. На деле же случалось по-разному, что, впрочем, не особенно афишировали.
— Скучно, — устало произнес я, глядя на снегопад, что шел стеной уже который день, отрезая Аббас-Туман от округи. Из-за чего я пятый день сидел без визитеров.
Александр Яковлевич отвлекся от чтения столичной газеты. Поправил пенсне. И ничего не ответив, вернулся к своей печатной «бумажке». За ноябрь минувшего года. Он любил их перечитывать. Можно даже сказать — смаковать. Даже в отсутствии новых.
— Пишут что-нибудь интересное?
— А что бы вас заинтересовало? — вяло улыбнулся Левицкий, которого, чем дальше, тем сильнее раздражала непоседливость и энергичность великого князя.
В эти годы для аристократов такое поведение было не в почете. Вот размеренность, чинность, некоторая романтичность — это да. Пациент же вел себя словно какой-то американский делец и всюду совал свой нос. Именно так, да, американский. Во всяком случае Александру Яковлевичу казалось, будто они и ведут себя таким образом. Через смесь какой-то удивительной непосредственности, варварства и деловитой любознательности, не чувствуя границ и такта, словно их и не было никогда.
— Да черт его знает! — пожал я плечами. — Совсем выпал из потока столичных событий. Рискну предположить, что все еще пишут про покушение на моего брата. Это так?
— В каждом номере что-то помещают. — кивнул лейб-медик, подтверждая.
— Кулаками машут или высказывают озабоченность?
— Кулаками? Увольте. Это было бы слишком вульгарно. Нет. Все сводится в основном к чудесному спасению и дипломатическим перспективам. Сами понимаете — радость немалая, что столь неприятный инцидент не испортил отношений между нашими странами.
— Как там говорили про обстановку в России через тысячу лет, ежели проспать их?
— Пьют и воруют. — охотно произнес Александр Яковлевич. — Но при чем здесь это?
— Я бы добавил — высказывают озабоченность. Их бьют, а они озабоченность высказывают. Ой-ой. Что же вы это? Где ваши манеры⁈ Ах! Грубиян! — немного погримасничал я.
— А вы бы как поступили, Георгий Александрович? — пробасил Никита.
— Сейчас уже никак. Момент упущен. А так, ежели сразу от меня зависело, то предельно жестко и агрессивно. Но тут важно пояснить — России нужен Китай. Как место для продажи наших фабричных товаров. Япония же после восшествия на престол императора Мейдзи бурно развивается. Слишком бурно. Кроме того, из нее делают «боевого хомячка» против нас, чтобы воевать с нами их руками. Ради чего обучают их офицеров и строят флот. Но пока еще их броненосцы что чайники. И было бы разумно давить их сейчас, не давая возможности отожраться и заматереть. Малой кровью.
— Давить? А нам есть чем давить? — скептически спросил Левицкий.
— А им есть чем защищаться? — улыбнулся я. — У нас на Балтике есть несколько тяжелых, бронированных кораблей первого класса. Из них можно было бы с грехом пополам собрать эскадру. Не блестящую. Но против нынешней Японии — достаточную. У них там почти полностью одни небронированные калоши. Так что сил достаточно, даже с учетом отвратительной подготовки наших экипажей и капитанов. У них ведь пока не лучше.
— Отвратительной? — чуть поморщился Александр Яковлевич. — Вы не сгущаете краски?
— Я имел морскую практику, — вяло улыбнулся я. — На учебных кораблях — еще терпимо, местами даже хорошо. А вот на боевых — мрак. Они почти не имеют разумной практики. Вышли к Кронштадту — уже хлеб. Добежали до Риги — подвиг. Да, крейсера наши мало-мало начали ходить по миру. А потому на них я бы поставил куда больше, чем на броненосцы. Кроме того, еще и срочная служба ситуацию сильно портит. Из-за нее личный состав готовят сильно хуже старого, и проблемы с компетентными низовыми специалистами колоссальная. Про выучку машинистов и артиллеристов вообще молчу — их у нас на флоте даже за людей порой не считают[1]. Так что… атаковать сразу после инцидента было бы самое время. В этом столкновении инвалидов и калек у нас просто масса критически больше. Доползли бы и раздавили, если бы по пути нигде не утонули.
— Никогда не слышал такой оценки. — покачал головой Айканов.
— Моряки умеют нагнать пыли с блестками, — улыбнулся я.
— А вы не боитесь, что за японцев вступились бы?
— У нас было абсолютное casusbelli. Нападение с целью убийства на наследника престола во время официального визита в туземную страну. Это страшнейшее унижение. Никакими извинениями его не сгладить. Даже желая того, англичане или французы просто не смогут вмешаться — общество не поймет. Более идеального шанса, пожалуй, и не будет.
— Шанса… — покачал головой Левицкий. — А зачем? Ради чего вообще была бы эта война? Какой смысл нам убивать туземцев?
— Александр Яковлевич, попробуйте мыслить масштабно. Война с Японией — это шанс для решительного улучшения нашего положения в Тихом океане. Например, занятия стратегической точки — островов Рюкю. Ну и, если повезет, к ним еще в довесок и остров Хоккайдо.
— Разве у России мало земли? — нахмурился лейб-медик.
— Владивосток легко блокируется и зимой замерзает. Занятие Хоккайдо позволило бы получить незамерзающий порт. Да, пришлось бы, вероятно, отсыпать дамбу, для пропуска железной дороги или тоннеля. Но — это невероятно улучшило бы нашу торговлю и военное присутствие в регионе.
— А Рюкю?
— Это передовая база для операций против Индии и Австралии. Ибо на почти полторы тысячи миль приближали бы наши базы к акваториям потенциального противника. Делая возможным полноценную крейсерскую войну.
— Боже… боже… — покачал головой Левицкий. — Георгий Александрович, это просто один спятивший японец. И из-за него вы готовы ввергнуть две нации в кровопролитную войну?
Я невольно улыбнулся.
У нас с ним никогда не заходило политических разговоров, а тут я внезапно осознал, что имею честь лицезреть перед собой классического, просто реликтового русского либерала.
Ну, такого, из забавных.
Которые так же, как и английские либералы, любят Англию и терпеть не могут Россию с ее интересами.
Там, в прошлой жизни, занятие бизнесом в реальном секторе ограждало от контактов меня с подобными персонажами. Из-за чего я даже как-то и подзабыл о них. А тут вот он — красавчик — в естественной среде обитания. Жаль, голосом Николая Дроздова произнести это не могу. Жаль. Прям трицератопса встретил. Или брахиозавра.
Чуть помедлив, я решил немного почудить и потрепать этому бедолаге нервы. В конце концов, кто, если не я? А за жестокое обращение с животными с меня едва ли кто-то тут спросит…
— Империя превыше всего, Александр Яковлевич. Не слышали никогда такое выражение? Нет? Зря. Очень зря. Это доминанта Великобритании. У англичан вообще существует понятие: солдат империи. Предельно простое. Оно сводится к тому, что кем бы ты ни был, куда бы тебя ни занесла судьба, чем бы ты ни занимался — всегда помни о своей стране и старайся ей хотя бы не вредить. А лучше зарабатывать и развиваться вместе с нею.
— Но разве вас не тревожит моральная сторона вопроса?
— Тревожит. Очень тревожит. Вы представляете, англичане давали индейцам одеяла, зараженные оспой. Чтобы те вымерли. После того как эти дикари им помогли выжить и поделились едой. Какие жуткие, аморальные дикари! Как они вообще посмели жить на земле, что так понравилась англичанам, не правда ли?
— Георгий Александрович…
— А опиумные войны в Китае? Это же уму непостижимо! Англичане травят наркотиками многомиллионное население древней страны, и грабят его, за бесценок вывозя шелк, серебро, фарфор и прочее. В обмен на наркотики, которые они за копейки скупают в Индии. Эти же гады и варвары возмущаются! Вы только вдумайтесь — восстание подняли против бремени белого человека! Ай-ай-ай… Куда катится мир? Как низко пали люди… Ужас! Просто ужас!
— Я не это имел в виду. Я о морали. О добре и зле.
— А… — улыбнулся я. — Как известно, добро ведь всегда побеждает зло.
— Почему⁈ — неподдельно удивился лейб-медик.
— Как почему? Побежденный помалкивает или вообще убит. Ибо горе побежденным. А победитель, если он не дурак, распространяет свою версию событий, которая делает злодеем побежденного. И я, Александр Яковлевич, очень хочу, чтобы Россия была добром. Очень. Ну, то есть, побеждала везде и всюду.
— Это же не мораль… — как-то растерянно произнес он. — Это какой-то пещерный цинизм.
— Мораль — это просто устоявшиеся представления о том, что такое хорошо и что-то такое плохо. В разные времена, в разных культурах она была своя. Универсальной морали никогда и не было.
— Я… я не могу с вами согласится.
— Очень рекомендую вам углубить свои знания по истории. Там этого добра вагонами можно отгружать. И в языческие, и христианские времена.
— Человек слаб, — произнес Левицкий. — И я полагаю, что не стоит волчьи повадки воспевать. Мы ведь стремимся к тому, чтобы стать лучше.
— Вы еще эру милосердия вспомните, — улыбнулся я.
— Что, простите?
— Идею о том, что когда-нибудь настанет время, при котором завершатся все войны, а люди станут братьями.
— Хорошая же идея.
— Обычный и очень наивный идиллический утопизм. Напомните мне, почему вы не воспеваете миролюбие по отношению к болезнетворным микробам? Что же вам не нравится? Может быть, безропотно позволим их нас сводить в могилу?
— Вы не понимаете, это другое!
— Пока в мире есть хотя бы один хищник — нет, не другое. Это оно самое. Просто вместо микробов вы позволяете нас жрать волкам, проповедуя доброту, миролюбие и смирение. Не так ли? Чтобы что? Чтобы им удобнее было нас кушать? Если так, то вы получается, этим волкам и служите, мороча нам голову сказками о миролюбии. Нет? Вы просто запутались? Ничего страшного. Бывает…
Казаки молчали, но судя по выражению лиц и взглядам, они были на моей стороне всецело. Даже Айканов и тот на Левицкого поглядывал с легким снисхождением…
— А что еще пишут? Не про политику. — спросил я, пытаясь разрядить обстановку.
— Голод в Черноземье и Поволжье, — вяло произнес лейб-медик, — открытие Городской санитарной лаборатории в столице. Да и все. Ничего более крупного и по-настоящему важного.
— Голод… опять голод… — покачал я головой.
— Такова жизнь. Голод случается.
— Это не жизнь, а ее устроение. Если быть точным — неустроение. Крестьяне — становой хребет нашей экономики. А с них дерут три шкуры, после чего они еще и должны всем оказываются.
— Общество не может справедливо, пока им правят волки, — постарался ввернуть шпильку Левицкий.
— Никак нет, Александр Яковлевич. Наоборот. Чтобы был порядок, надобно уметь карать. А для этого нельзя крови бояться. Знаете, как Петр Великий наказывал своих царедворцев, которые… хм… увлекались? Нет? Так я вам расскажу. Он их палкой бил, ежели казнить по какой-то причине было нельзя. И так бил, что порой они в лежку несколько дней лежали.
— Какое варварство!
— Это варварство дало России выход к морям и позволило войти в клуб Великих держав. Заодно удвоив население, создав промышленность, науку и культуру. Тот же Пушкин или Лермонтов были бы совершенно немыслимы без Петра. И тем более Лев Толстой с его лицемерной философией. Ибо пацифизм и непротивление злу разъедают нас словно ржа. Да. А палка, Александр Яковлевич, она друг человека. Только охаживать ей надобно не крестьян, а бояр. Пользы больше. Ну или нагайкой угощать — тоже дело!
— Петр бил бояр палкой. Это верно. Но разве у нас из-за этого чиновники ныне не боятся начальства более закона? — попытался парировать Левицкий.
— В высоких кабинетах не боятся ничего — ни бога, ни черта, ни государя императора. — возразил я. — А все почему? Потому что после Петра никто и не наказывал. Напомните, сколько высокого полета чинов за последние сто лет было повешено, расстреляно, посажено на кол или еще каким иным образом «облагорожено» за воровство, некомпетентность и измену Родине? Что? С памятью что-то стало? А я вам скажу — ноль. Ни одного. Хотя нет. Нет. Николай Павлович пятерых декабристов повесил. Мда. И то — палача для них найти не мог. Мыслимое ли дело, чтобы на всю страну не одного палача! Пришлось из-за границы заказывать, как диковинку. Вот где настоящее варварство! Хоть в сортирах топи, в самом деле, чтобы без мучений лишних жизни лишать.
— Но мы же люди! Как вы можете такое говорить? — почти с отчаянием в голосе произнес Левицкий.
— Люди. Конечно, люди. — сказал я. — Поэтому бить надо — любя.
Лейб-медик схватился руками за голову, словно в отчаянии.
— Скажите мне, — продолжал я, — как на духу, как русский человек русскому человеку. Те, кто воровал государевы деньги, они люди? А те, кто отбирал последнее у крестьян? Ввергая целые уезды, а то и губернии в голод, дескать, бабы еще нарожают. Они тоже люди? Да? Вы уверены?
Левицкий лишь молча качал головой, явно отказываясь все это слышать и принимать.
— И ладно бы, если воровали на важное дело. Например, на лечение близкого родственника или спасение голодающих. Нет. Что вы? Зачем? Им просто не хватает на красивую жизнь в Париже или Лондоне.
— Вы говорите словно народоволец. — тихо, почти шепотом произнес Левицкий с каким-то странным выражением лица, глядя на меня.
— Это смешно, — хохотнул я. — Ну какой народоволец? Я на Петра свет Алексеевича ориентируюсь. Петра Великого. Он для меня та звезда, на которую ровняюсь. Ибо смог, словно барон Мюнхгаузен, вытащить за волосы из болота и себя, и страну, что прилипла к его ногам. Нету тут никакого народовольчества. Только державный рационализм и прагматизм…
Дальше разговор уже не клеился.
Александр Яковлевич сослался на разболевшуюся голову, и удалился к себе из общего зала. Казаки ничего комментировать не стали. А Михаил Гаврилович Айканов, местный врач, который помогал и ассистировал лейб-медику, осторожно спросил:
— Георгий Александрович, это очень опасные разговоры. Вы не боитесь, что их доведут до сведения вашего родителя или того хуже — придворных кругов?
— Это будет даже интересно, — улыбнулся я.
— Интересно? Чем же?
— Я сообщу маме о том, что доносящий просто хотел получать повышенное содержание на время моего лечения и искал способы запустить руку в казну. Разочаровавшись же и не преуспев в этом, начал распускать порочащие меня слухи. И все. — соврал я импровизируя. На самом деле я понятия не имел, как отреагирует моя дражайшая мама. Но давать же слабину из-за этого?
Айканов промолчал, но явственно побледнел.
— А моя мама, — продолжил я, — это не тот человек, с которым в России хоть кто-то разумный хотел бы ссориться. Уж поверьте. Петру Алексеевичу она, конечно, уступит в… хм… «человеколюбии», но не сильно. И отец ее полностью поддержит, даже несмотря на свой куда более миролюбивый нрав.
— Понимаю, — тихо ответил Михаил Гаврилович, все еще будучи бледным.
— И сыну она поверит куда охотнее, чем любым диагнозам, — подмигнул я.
Так-то мне, конечно, было ничего не известно, но судя по тому, какое выражение лица стало у бедного Айканова, я понял — попал в цель. Эта парочка явно собиралась морочить голову дурацкими диагнозами и тянуть время. Ну или что-то в этом духе…
На этом моменте уже я попрощался и отправился к себе. Спать. Благо, что подходящее время было.
И так увлекся в болтовне.
И если здесь, в глуши, это еще терпимо, то, когда окажусь в столице, едва ли мне подобную выходку простят. Особенно про палку. Это же вызов всему Свету по своей сути. «Оплеуха общественному мироустройству», если так можно выразиться.
Михаил Гаврилович удалился следом — направившись к Левицкому, оставив в зале казаков наедине друг с другом.
— Каков, — хмыкнув произнес Никита.
— Да… от него прямо кровью пахнет, — покивал Ермолай.
— И стрелять выучился диво как хорошо. Явно неспроста.
— А то, — криво и весьма кровожадно усмехнулся старшой. — От него ведь все отвернулись, когда тяжело заболел. Злобу он затаил. И на них. И на многих.
— Так переменился, — покачал головой Никита. — Помнишь, как нас сюда приставили? Неделя или две спустя после того, как его привезли. Вежливый был, мягкий, покладистый и потерянный. Сейчас же… огонь и злость в глазах мелькают постоянно. Но такие, лихие, что ли.
— Да. — согласился Ермолай.
— Мы еще, дурни, сокрушались, — усмехнулся Никита. — Дескать, в ссылку отправили, за умирающим говно возить. А оно вона как вышло…
— И как еще выйдет, ежели он голову свою буйную не сложит дурнем. Чую я там при дворе волки те еще. И все сплошь улыбаются.
— Думаешь, уходить надобно? — выгнул удивленно бровь Никита.
— Я тебе уйду! — почти зарычал Ермолай и погрозил кулаком, чем вызвал неподдельно веселый смех товарища.
[1] До 1885 года в России существовал Корпус морской артиллерии, офицеры которого замещали офицерские должности на кораблях, но не происходил из морской среды и не носили морских званий (н. поручик по Корпусу морских артиллеристов). С 1885 началось замещение таких чинов на строевых морских офицеров, прошедших курсы подготовки, что смягчило обстановку, но не кардинально. Это было связано с доминантами отношений — любая техническая работа считалась вторичной, сервисной, обслуживающей с соответствующим отношением к личному составу. Плюс эстетика образования, когда техническое образование считалось неполноценным по сравнение с гуманитарным. До 1885 года и механики, и артиллеристы на флоте были строго офицерами «второго сорта» или того хуже. С 1885 года ситуация у артиллеристов стала улучшаться, и к Первой мировой войне они воспринимались строевым составом со снисхождением, в то время как механиков продолжали воспринимать с пренебрежением.
Я сидел на крыльце и игрался с кинжалом.
С камой.
Мне сделали простенькую оснастку, и я экспериментировал — затачивал лезвия, выдерживая разные углы. И проверял рез и рубку.
Рядом сидели Ермолай и Никита и обихаживали свои шашки обычным образом. Александр Яковлевич после того разговора старался меня избегать. Даже на формальных осмотрах почти что постоянно молчал, потупившись или отведя взор.
Это мне ужасно не нравилось.
Выглядело так, словно он задумал что-то удивительно мерзкое.
Или сломался.
Или нет.
Неясно.
— Михаил Гаврилович, — тихонько позвал я Айканова, когда он вышел на крыльцо.
— Я вас слушаю, ваше императорское высочество, — чинно доложился он подходя.
— Неужто наш лейб-медик захворал?
— Душевная хворь у него, Георгий Александрович, — максимально серьезно ответил Айканов.
— Пьет?
— Пьет-с. Не горько, но каждый день и изрядно. Говорит, что перед сном только, ибо бессонница мучает. Но… — развел он руками.
— Но пахнет от него уже с утра?
— Именно так. Видимо, он очень тяжело и близко к сердцу воспринял ваш разговор о судьбе Родины.
— Ну что у нас за либералы такие? Ни шкуры, ни клыков, ни когтей. Вон — английские либералы и на тигров в Индии охотятся, и на слонов в Африке. Воюют. Грабят. Насилуют. Разоряют. А наши… а… — махнул я рукой.
— Зря вы так, — серьезно произнес Михаил Гаврилович. — У наших высокие идеалы.
— Не соглашусь, — покачал я головой, — они просто бесхребетные сопли. К идеалам нужно стремиться, преодолевая трудности. А они даже своей позиции не имеют, довольствуясь чужой.
— Как же? Как же не имеют? — ахнул Айканов.
— В рот нашим «западным партнерам» заглядывают и просто повторяют за ними, лишь бы те их признали приличными людьми. Хотя это не так работает. И их всегда на западе будут считать вторым сортом или даже третьим.
— Но почему?
— Потому что либерализм на западе — это декорация! — буквально по словам произнес я. — За которой прячутся опасные хищники. А у нас этот весь театр принимают за чистую монету. Откуда и противоречия.
— А не слишком ли смелое это утверждение?
— Подходящее. — произнес я спокойно, но твердо. — Весь наш либерализм выглядит словно какая-то салонная игра, которая зашла слишком далеко. Впрочем… ладно, хватит об этом. Мы можем как-то помочь Александру Яковлевичу?
— Едва ли. У него мир сломался. И теперь ему требуется время, чтобы все осмыслить.
— Он в шахматы играет?
— Насколько мне известно — нет.
— А во что из настольных игр он играет?
— Признаться… мы никогда ни во что и не играли и в разговорах не касались этой темы.
— Боже! Как же вы тут жили⁈ Скучно же! — воскликнул я.
— Читали книги и газеты, изредка журналы.
— Какие же? Что предпочитает Александр Яковлевич?
— Газеты любые, а из книг выше всего предпочитает Тургенева, Флобера, Мопассана, в меньшей степени Элиота и Золя.
— Хм… интересно, прям «фулл хаус», — усмехнулся я. — А вы что предпочитаете?
— Так, баловство, низкое чтиво. — отмахнулся он.
— Ну же, не стесняйтесь. Мне любопытно.
— Георгий Александрович, это не важно, — махнулся Айканов. — Пустое.
— И все же. Прошу.
— Стивенсона, Хаггарда и Верна, ну и Дюма, — тихо произнес Михаил Гаврилович, почти что шепотом, — как в юности пристрастился, так и читаю. — а потом поспешно повторил. — Но это пустое. Низкий жанр.
— Вы стесняетесь этих книг? — удивился я.
— Признаться, да. И своего интереса к ним.
— А вот это не нужно. В основном, как я понимаю, там фантастика. А это хорошо. Очень хорошо. Ибо фантастика — царица литературы. Хотя снобы и надутые индюки могут считать совсем иначе.
— Что⁈ — ошалел Айканов.
— Фантастика приучает человека мечтать. Но не просто витать в облаках, а выстраивать модели, стратегии, тактики, сюжеты. Большая часть, так сказать, высокой литературы выезжает на остросоциальной рефлексии, на соучастии в грехопадении, на со-эмоции. Фантастика же несет созидательный и позитивный порыв, адаптируя сознание к решению сложных, необычных и непривычных задач. И совершенно неважно, какая она. Про волшебных существ, живущих в лесу, или космические корабли, что бороздят просторы большого и малого театров. — улыбнулся я. — Все это — мечта, но мечта упорядоченная. А без мечты, Михаил Гаврилович, ничего не сделать. Ведь даже строя дом, тебе нужно вообразить себе его, чтобы начертить и прикинуть. А это мечта. Чтобы построить корабль тоже нужно о нем мечтать. Ну и так далее. Высокая литература же… это упадничество, обычное упадничество — не более. В ней нет будущего, только боль, грязь и душевные испражнения.
Айканов глядел на меня с каким-то непередаваемым выражением лица. Этакий микс восторга и ужаса, принятия и отвращения, радости и злости.
А я… я внезапно понял, что сломал мир еще одному аборигену. По неосторожности. Печально. И я уже хотел было добавить что-то еще, смягчая реплику, но тут Ермолай заметил экипаж. Крытый по случаю зимы и в целом скрытой погоды, оттого совсем неясно кто внутри.
— Знакомый «тарантас»? — шутливо поинтересовался я.
— Нет. Первый раз вижу. Но непростой. И вон — несколько всадников. — произнес он.
— Пятеро, — заметил Никита. — С винтовками.
— Зарядите на всякий случай оружие и будьте готовы. А то мало ли кто решил умирающему помощь умереть?
Ермолай хмыкнул и протерев клинок тряпицей, загнал шашку в ножны. После чего взялся за револьвер — проверяя заряжен ли и в каком состоянии. Потом подсумок особой работы с обоймами револьверными. Никита последовал его примеру, а Айканов просто удалился с глаз долой. Быстро-быстро. Он отлично все понял и не собирался рисковать попусту.
— Возьми винтовку и иди вон в тот сарай, — скомандовал я Никите. — Если начнется, поставим их в два огня. Только не на виду, не на виду. Войди в дом. Выйди через задний ход и кустами пройди к сараю. Чтобы те не приметили.
— Понял. — кивнул казак и шустро бросился выполнять.
Я же постарался с максимально равнодушным видом продолжить начато дело — экспериментировать с заточкой кинжала. Разве что кобуру расстегнул и взвел курок револьвера. Ермолай развалился вальяжно на табуретке и старательно изображать котом, что грелся на солнышке, обожравшись сметаны. Однако это лишь для того, чтобы через прищуренный взгляд, что имитировал дрему, не было видно, куда он смотрит. Да и вообще — вводил в заблуждение как мог.
Гости же приближались.
Спокойно.
Наконец, подъехав обычным образом, они остановившись чуть в стороне. Чин по чину. Лакей открыл дверцу и на землю вышел невысокий плотный мужчина с лысиной, которую он немедленно прикрыл шляпой.
Совершенно незнакомый.
А следом появилась и Медея. Отчего я сразу выдохнул.
Не до конца.
Поймал ее взгляд, и женщина, видимо, почувствовав немалое напряжение обстановки, благожелательно улыбнулась и кивнула. Дескать, все нормально. Полноватый мужчина дождался ее и, позволив взять себя под локоть, направился ко мне.
Спокойно и обстоятельно.
Пять человек сопровождения остались же при каретах, вроде как обихаживая их и суетясь. Но на деле, просто не приближаясь. Этот мужчина тоже «срисовал» обстановку и дал соответствующие распоряжения. Тихо. Не привлекая моего внимания.
Я не вставал.
Сидел и равнодушно выводил кромку клинка, время от времени поглядывая на подходящую парочку. Когда же они оказались в пяти шагах, я тряпицей протер клинок кинжала, крутанул каму в руке и загнал в ножны.
Опасно.
Этот двигательный навык я еще не освоил в полной мере. Хотя и выполнял подобные фокусы достаточно уверенно. И если Медея видела их и только улыбнулась, то этот невысокий упитанный мужчина хмыкнул. Оценил.
После чего я чинно поднялся и оправил одежду привычным движением.
— Мадемуазель, рад вас снова видеть, — произнес я и поцеловал ее руку. Без сексуального подтекста. Просто в знак вежливости и как знак расположения. — Не представите вашего гостя?
— Охотно, ваше императорское высочество. Охотно. Прошу любить и жаловать Павла Осиповича Гукасова.
— Очень приятно, — произнес я и пожал его руку. — На дорогах не только мокро, но и беспокойно? — кивнул я в сторону сопровождение, вооруженного.
— Пока я их не нанял меня дважды грабили. — пояснил Гукасов.
— Неужто банды пятерых пугаются?
— Их оказалось достаточно, чтобы не связываться. Взять-то можно, только показного богатства нет, костюм у меня добротный, но не дорогой. И вообще, вся эта история пахнет проблемами без явной выгоды.
— А конкуренты не озоруют?
Он нервно дернул щекой, промолчав.
— Прошу в дом, — сделал я жест в сторону здания. — Негоже болтать на крыльце.
— Ваше императорское высочество, а… вас тоже пытались ограбить? — спросил Гукасов, кивнув в сторону сарая, где засел Никита и готовился при случае открыть огонь.
— Простая предосторожность, — максимально вежливо улыбнулся я. — Думаю, что вы понимаете — я многим сломал игру своим выздоровлением. Особенно тем, кто делал ставку на меня и решил все переиграть.
— Вы думаете, что…? — задал он невысказанный до конца вопрос.
— Это было бы простым решением. — улыбнулся я.
— Спешу вас уверить, ваше императорское высочество, даже в наших краях не все верят в ваше исцеление. Чахотка — опасная болезнь. Обычно от нее избавления нет.
— Почему нет избавления? Есть. Жизни нет — факт, а избавления сколько угодно. Мертвые не болеют. А зря. Полагаю, было бы занятно слышать, проходя мимо кладбища, как кто-то под землей кашляет, сетуя на сырость. Впрочем, в нашей жизни всякое случается, Павел Осипович. Например, наша встреча. Если бы не ряд маловероятных обстоятельств, когда бы еще мы могли познакомиться?
— Действительно, — нервно улыбнулся Гукасов.
— Прошу, — произнес я и жестом повторно пригласил его с Медеей в дом. — Вас, я надеюсь, заинтриговал мой интерес к нефти?
— Скорее насторожил, — честно ответил он.
— Да? Отчего же?
— Мне показалось, что вы хотите войти в дело.
— Но вы приехали.
— Разумеется. — улыбнулся он. — Меня заинтриговал ваш внезапный интерес. Насколько я смог узнать, вам никогда до нее не было дела.
— Нефть, Павел Осипович, это наше будущее. А мой интерес… вас когда-нибудь выбрасывали на помойку?
— Нет, — осторожно ответил Гукасов.
— А я вот имел честь, да-с. Скажу я вам очень пренеприятное ощущение, заставляющее подумать. Много о чем. И в первую очередь о том, как жить дальше.
— Понимаю, — кивнул Павел Осипович.
— Сейчас наш флот живет на угле. При этом своих месторождений подходящего угля высшей пробы у нас мало. И мы закупаем английский или германский. То есть, насквозь зависим в военно-морской сфере от внешних поставок. Это совершенно недопустимо, но факт.
— Англичане и здесь, в наших краях, весьма активны.
— И я, Павел Осипович, буду прикладывать все усилия для того, чтобы именно отечественный заводчик владел и управлял нефтяными промыслами нашей страны. Понимаю, звучит слишком пафосно и общее, но иначе это не высказать.
Гукасов вежливо кивнул, с мягкой полуулыбкой.
— Как я уже сказал, угольное отопление — это большие риски для нашего военного флота. Мы не можем зависеть от врагов. А что Англия, что Германия являются нашими врагами. Потенциально. Особенно сейчас, когда Отто фон Бисмарк ушел и Рейхом правит всецело и безраздельно этот романтический дурак.
Гукасов внимательно слушал, ничего не говоря и не меняя выражения лица.
— Кроме того, у нефти теплотворность заметно выше угля, она легко и быстро грузится, и для отопления ей не требуются кочегары[1]. Это простая и легкая возможность выиграть водоизмещение и пространство внутри корабля. Кочегары же — так и вообще, самый рискованный и сложный тип профессии на кораблях, от которых очень многое зависит как в море, так и в порту. Особенно в порту, ибо тяжелейшие условия труда делают их питательной средой для смутьянов всех сортов. Поэтому я считаю, что уголь на флоте — это стратегическая угроза для империи.
— Вы даже шире описали то, что я обычно сам говорю, — кивнул Павел Осипович, оживляясь. — Я удивлен, что вы это понимаете. Мои попытки достучаться до «высоких кабинетов» обычно натыкались на глухое неприятие.
— Ничего удивительного. В этих кабинетах сидят люди, которые либо тупо повторяют за англичанами, как обезьяны, либо вообще ничего не хотят делать. Им не до того.
— А разве нет идейных?
— Почему нет? Есть. Вопрос лишь в идеях. Например, мой дядя, генерал-адмирал Алексей Александрович, незамедлительно подаст в отставку, если его заставят жить в России хотя бы полгода, лишая радости спускать морские бюджеты в его любимом Париже. А если принудить еще и к тому, чтобы трудиться — так и вообще — повесится или застрелится от обиды.
Я произнес это и смотрю, внимательно отслеживая реакции. Но Гукасов сохранил лицо. Лишь достал из кармана жилетки платок и промокнул им лоб, на котором обильно выступил пот.
— Жарко у вас топят. — пояснил он.
— Это все Александр Яковлевич, он опасается за мое здоровье.
— Очень… очень его понимаю, — многозначительно заметил Павел Осипович, имея в виду куда более широкий контекст.
Я улыбнулся и продолжил.
— Но нефть — это не только топливо. Это еще и химическая промышленность с синтезом много чего интересного. В том числе и для армейских нужд.
— Военных? Что вы имеете в виду? — оживился Гукасов.
— Пусть это окажется приятным сюрпризом позже. Если мы договоримся.
— Хотя бы намекните, о чем речь, без деталей.
— О возможности начинять своим взрывчатым веществом все армейские снаряды. И морские.
Отлично, — тихо, почти шепотом произнес Гукасов, который вспотел еще сильнее.
— И я бы вам рекомендовал потихоньку начать к этому всему готовиться. Со мной это случится скорее. Без меня — позже. Но это все неизбежно. Дождь не может идти вечно. Да-с. Но готовиться надо не только лишь здесь, в Закавказье.
— Что вы имеете в виду? — напрягся Павел Осипович.
— У нас тут пограничье. В случае войны оно может быть потеряно. Вообще все, что возле границы в зоне риска.
— Вы… вы хотите сказать, что…
— Сами турки едва ли справятся. Но что будет, если германец сюда перебросит несколько дивизий? Или англичанин? Хорошо снаряженных и подготовленных. Или представьте, что в разгар войны, когда все силы наши будут на османской границе, персы перейдут в наступление? Любое пограничье — зона высоких рисков.
— Это… — Гукасов завис, переваривая мысль, которая была, в общем-то очевидна, но которую никто обычно не озвучивал и не формулировал. Ранее. — Это довольно неприятные размышления.
— Увы. Как говорится — ничего личного, только бизнес. — пожал я плечами. — С одной стороны, очень удобно размещать бизнес на самой границе, если ты рассчитываешь на экспорт продукции или крепко связан с импортом сырья. Однако уже в среднесрочной перспективе на границе беспокойно и риски резко повышаются. Вплоть до утраты всего.
— Да-да, тут и возразить нечего, — покивал Павел Осипович. — Просто… понимаете, я армянин и для меня земли Армении не пустое слово. Особенно старой, Великой Армении.
— Эпохи расцвета? — уточнил я. — Кажется, тогда правил какой-то Тигран.
— Да, Тигран Второй. — произнес он немало удивившись. — Нечасто встретишь русского аристократа, который хотя бы слышал о днях былого величия Армении.
Я вежливо улыбнулся и вроде как сконфуженно пожал плечами, дескать, «ну, извините». Не рассказывать же ему в самом деле, что по юности, еще в «мореходке», я дружил с одним армянином, который был буквально одержим историей своего народа. И уж что-что, а такие вещи у меня в голове отложились.
Зачем?
Понятия не имею. Просто отложились. Мы и в Нахимовском училище вместе с ним занимались, и в Высшее военно-морское училище потом пошли, так что, времени хватало. Потом, правда, жизнь нас раскидала. Но это было потом, оставив определенное наследие из несколько неожиданных для меня знаний. Сейчас же, я решил немного добавить лести, в нужном сейчас ключе, и продолжил:
— Павел Осипович, как мне кажется, наивысшего влияния армяне достигли намного позже. Во время Восточной Римской империи, когда они и императоров выдвинули больше прочих, и вообще играли ключевую роль в жизни державы.
— О! Вы и об этом знаете! — удивился он.
— Армяне старый-славный народ. — продолжил я. — Просто турки его немало замяли и задвинули. Хотя не так много требуется усилий, чтобы заметить эхо наследия. Шутка ли — по всему черноморскому побережью столько всего построено армянами во времена Античности и Средних веков, да и на востоке Средиземноморья. И я думаю, Павел Осипович, что лучше в этом ключе и двигаться, воспринимая Россию как новую Римскую империю. Из-за специфики престолонаследия армяне едва ли смогут выставить своих императоров, но вот занять достойное место в элитах державы — вполне.
— Римская империя… — покачал он головой. — Россия ведь совсем другая.
— Так и Римская империя менялась, — улыбнулся я. — При Октавиане, при Юстиниане, при Василии Великом, при Комнинах, при Палеологах — это пять разных держав. Мир не стоит на месте. В конце концов, как мне кажется, это самая выигрышная стратегия.
— Я подумаю над этим. — серьезно произнес Гукасов.
— Подумайте.
— Если я правильно вас понял, — продолжил Павел Осипович, возвращаясь к делам, — то вы считаете, что на границе нужно только добывать сырье. Переработку же переносить вглубь страны. Так?
— Да. Все верно. Сырье и логистика, то есть, склады и транспорт.
— И куда вы видите разумным переносить переработку?
— В данном случае в Саратов.
— Почему туда? — снова удивился Павел Осипович, хотя это было проявлено едва-едва.
— Эта информация не для разглашения, — понизив голос, произнес я и чуть наклонился с видом заговорщика.
— Я нем как рыба.
— Незадолго до злополучного путешествия на корабле я читал одну заметку студента-геолога, который нашел недалеко от Саратова природный газ. Не очень глубоко и много. Насколько я знаю, его изыскания положили под сукно, как у нас нередко уже случалось. Но если он прав, что легко можно проверить, мы можем получить дешевое топливо для нефтепереработки. Намного более дешевое, нежели сама нефть. Впрочем, тема природного газа — отдельная. Он может дать настоящий прорыв в экономике, хотя об этом я предлагаю поговорить позже. Когда мы договоримся.
— Вы сейчас обрисовали настоящее эльдорадо, — максимально серьезно произнес Гукасов. — Для меня и моих партнеров. А какой в этом всем ваш интерес?
— Их два. Первый вполне очевидный — мне нужна доля малая. Чтобы «капало» денег на разные проекты. Я собираюсь возвращаться не только в столицу, но и во флот. Причем деньги мне нужны в обход казны, чтобы можно было решать вопросы самого разного характера. Да и корабли нужно как-то строить. Сами понимаете — Государь экономит, а порой и того хуже… так что, это было бы лучше как-то обойти, добавив некоторую сумму через пожертвования. А ему для успокоения дать ординарный отчет.
— Вы хотите стать партнером?
— Да. Или, если получиться, акционером. Допустим, десять процентов акций. Это много, но если получится продавить перевод военного флота на мазут и кое-какие иные лоббистские темы, то это окупается с лихвой.
— Мазут… мазут… — медленно повторил он, кивая. — Это выглядит просто сказочно интересно.
Я вежливо улыбнулся.
Сдержанно.
Сейчас его сливали в ямы как бесполезную отработку, а его на минуточку было до половины объема от нефти. Поэтому, даже если продавать его буквально за копейки для нужд флота, это уже золотое дно.
— А второй интерес? — после непродолжительной паузы, спросил Павел Осипович.
— Я хочу вернуться не просто в столицу, но и заняться там серьезной политикой. Чтобы это сделать, нужно предъявить ясную программу и найти людей, чьи интересы я стану представлять. Лоббирование английских, французских или германских интересов, конечно, намного проще, но это делает из меня фактически иностранного агента. Персону, которая в России отстаивает интересы иных держав. Что, как мне кажется, совершенно недопустим для сына императора и брата будущего самодержца.
— Иные великие князья иного мнения, — чуть улыбнувшись, заметил Гукасов.
— Каждый сам выбирает свой путь. Кто-то продает душу дьяволу, кто-то борется с искушениями.
— Даже так… хм…
— Да. Я хочу собрать вокруг себя патриотически настроенных промышленников и военных. И если у нас все сложится, то я хотел бы видеть вас в моей партии[2]…
Разговор еще продолжался, но главное уже было сказано. А через часа три, отобедав, Павел Осипович удалился. Поспешил в Тифлис. Требовалось срочно переговорить со своими партнерами.
Медея уехала с ним, ибо оставаться со мной без родственника казалось совершенно неприличным.
— Пожалуй, я был неправ. — буркнул Павел Осипович, когда они тронулись в обратный путь.
— Вы больше не считаете меня «блудницей вавилонской» и «падшей шалавой»? — едко усмехнувшись, спросила она.
— Почему? Считаю. Но у тебя там, — кивнул он ей в область промежности, — судя по всему, «Золотое руно».
[1] Для обслуживания нефтяных котлов именно кочегары действительно не нужны, что дает массу преимуществ. Недостаток в сущности только один — персонал, который обслуживает нефтяные котлы (а их нужно обслуживать) в среднем должен иметь более высокую квалификацию.
[2] До эпохи массовых партий в XX веке в русском языке этим словом называлась придворная группа, связанная каким-то общим интересом. Например, «английская партия» отстаивала торговлю с Англией и максимальное сотрудничество с ней, будучи, по сути, агентами влияния. В этом смысле слово «партия» употреблялось и в XVIII и в XIX веке.
Сергей Алексеевич Шереметев положил на стол рапорт и внимательно уставился на пехотного поручика. Словно оценивая.
Тот молчал.
Стоял спокойно и «поедал глазами» высокое начальство.
— Вы, дружок, зачем эту вздорную бумажку написали? — наконец поинтересовался командующий Кавказским военным округом.
— Ваше высокопревосходительство, — гаркнул этот молодой офицер, — виноват. Прикажете исправить?
— Исправить? Вы ответьте, для чего написали сначала. — стряхнув пепел папиросы, повторил вопрос Шереметев.
— Был впечатлен. Подумал, что вас заинтересует эта информация.
— Впечатлен, значит. — покивал Сергей Алексеевич. — То есть, вы хотите сказать, что полагали возможным мне поверить в эту сказку?
— Ваше высокопревосходительство, кроме меня свидетелями этой демонстрации был указанные в рапорте люди. Они подтвердят. Также туда по интересу уже отправилась группа офицеров из тифлисских гренадеров и нижегородских драгун, а также местных кадетского корпуса и юнкерского училища. Понимаю, что рапорт сказочный, но достаточно скоро, я надеюсь, он получит множественные подтверждения.
— А вы рисковый, — пустив дым, улыбнулся Шереметев.
— Ваше высокопревосходительство, эта стрельба настолько впечатлила меня, что я хотел бы записаться в учебный класс, если будет решение открыть их.
— Даже так? — затушил папиросу Сергей Алексеевич с некоторым раздражением. Ему очень не нравилась эта непробиваемая уверенность поручика. Он говорил так, словно верил в свои слова. Что пугало и смущало и ему хотелось, очень хотелось, чтобы вся эта дурная история закончилась как можно скорее. Пшиком. Разумеется, пшиком, так как что делать в случае подтверждения он попросту не знал.
Постучался и заглянул дежурный офицер.
— Сергей Алексеевич, — несколько взволнованно произнес он, косясь на поручика, — срочная телеграмма от великого князя Михаила Николаевича.
— От кого? — немало удивился Шереметев. — Давай.
Секретарь быстрым шагом вошел, достиг стола и, достав из папки лист, протянул его командующему Кавказским военным округом…
«ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ ВПР ВСКЛ ОНА В БЕШЕНСТВЕ ВСКЛ ВЕСНОЙ ЖДИ ТЧК»
Шереметев прочитал.
Положил на стол. Потер лицо. Еще раз прочитал. Кивнул дежурному офицеру, дескать, ступай. И уставился на поручика.
Молча.
Тяжело.
Наконец, минуту спустя, он спросил:
— Куда вы сообщали об успехах в стрельбе Георгия Александровича?
— Только знакомым.
— Письменно?
— Нет. Только устно. На приемах. Большинство реагировали очень скептически, как и вы. Но кто-то и заинтересовывался.
— И все?
— Так точно, ваше высокопревосходительство. Все. Вы первый, кому я подал рапорт.
Командующий открыл портсигар, достал папиросу и прикурил ее спичкой. На некоторое время замерев и глядя на то, как огонь «доедал» крошечный кусочек дерева.
Затянулся.
Снова потер лицо и произнес:
— Подождите в приемной.
— Есть! — гаркнул поручик и вышел.
Сам же Шереметев встал и, после небольшого выхаживая по кабинету, остановился у окна. Куда он бесцельно и уставился.
В принципе такой огромный расход боеприпасов вполне объяснялся версией организации учебного стрельбища. Результативность, допустим, выдуманная. Но сам факт создания тира — вполне реалистичен.
Это раз.
Оставалось понять, что так возмутило императрицу. Он постарался вспомнить свой рапорт и не нашел в нем ничего подозрительного. Просто упоминания на то, что для нужд Георгия Александровича приходится отпускать слишком много патронов… слишком…
И тут он замер.
Его словно прострелило осознание всей трагикомичности ситуации. Ведь это тут, в Тифлисе уже знали о том, что великий князь идет на поправку и даже любовницу себе завел. Странную, но, надо признаться, красивую. Хоть и излишне худосочную, на его вкус. А там, в столице что?
Он подошел быстрыми шагами к столу. Затушил папиросу. И вышел к дежурному офицеру.
— Почта из Аббас-Тумана идет через Тифлис или ее сразу к побережью везут?
— Не могу знать.
— Фельдъегерей туда заказывал?
— Минутку, — несколько встревоженно ответил дежурный офицер и полез в шкаф. Нашел там тетрадь и отрицательно помотал головой. — Никак нет. Их у нас уже полгода как никто не заказывал.
— Через четверть часа начальник почты должен быть у меня.
— Так точно, ваше высокопревосходительство!
Сам же Шереметев направился к себе в кабинет.
Ситуация складывалась мерзкая и глупая. До крайности. Судя по всему, там, в столице, подумали, будто он пытается организовать регулярные хищения боеприпасов, используя для прикрытия умирающего сына августейшей четы…
— Проходите, — произнес он начальнику почты, туша очередную папиросу. Он хоть и старался не частить, но нервы пошаливали.
— Благодарю. Что-то случилось? — спросил тот озабоченно.
— Я хочу знать, как обстояли дела с перепиской из Аббас-Тумана. Как вообще она идет?
— Сразу к побережью и дальше кораблем.
— Вы контролируете эту переписку?
— Разумеется. Лично. Великий князь же. Никакой перлюстрации, само собой. Но кто кому и куда отправляет поглядываю.
— Сколько писем за последние три месяца оттуда уходило?
— Девятнадцать писем, ваше высокопревосходительство, — деловито сообщил начальник почты.
— И кому от кого?
— На ваше имя направлено одиннадцать. Все от лейб-медика Левицкого. Об их содержании мне ничего не известно. Два от него же уже мне — с просьбой прислать свежих газет. Одно от него же родственникам. Еще три от медика Айканов домой. Одно отправил Георгий Александрович. Незадолго до чудесного выздоровления. В Грецию. Как я понимаю — ответом. Еще одно от него же мне с просьбой выслать книг.
— Каких же?
— Целую подборку естественно-научного толка. Физика, химия и прочее. Он написал, что ему скучно, и что он хочет подтянуть свое образование. Кроме теории интересовался обычными учебниками по слесарному делу, клепальному и так далее. Я ему выслал совокупно пятьдесят две книги.
— И все?
— Да. Все. Через мое ведомство иных писем от него не уходило.
— Так он не отправлял или неизвестно? — немного рассердился Шереметев.
— Говорят, что его любовница письмо возила от него нефтезаводчику Гукасову. Лично.
— Павлу Осиповичу?
— Ему.
— И что ж?
— Он навещал Георгия Александровича не далее, чем неделю назад.
— Гукасов что-то отправлял в столицу?
— Никак нет. Писем отправил много, но все местные. Зная его, предположу, что дело важное. А вот на телеграф даже не заходил. Значит, ничего срочного. Письма-то дешевле отправить. Или, быть может, не хотел афишировать содержание. Телеграмма-то отправляется открыто.
— Ясно. А Павел Осипович сейчас тут, в Тифлисе?
— Не могу знать. Вероятно. Слышал, что вчера он был в гостях у Манташева. Супруга меня пилила намедни. Требовала непременно изыскать способ навестить Александра Ивановича в тот же день.
— Что на нее нашло такое?
— Павел Осипович был со своей воспитанницей и дальней родственницей Медеей Иосифовной. Любовницей Георгия Александровича. И супруга очень хотела с ней познакомиться.
— Это еще зачем? — повторил вопрос Шереметев и полез за новой папиросой.
— Признаться, сам не понимаю. Какие-то бабские дела.
— Мне казалось, — прикурив новую папиросу, произнес Сергей Алексеевич, — что замужние дамы без всякой симпатии относятся к таким охотницам.
— Сам удивлен. Что-то переменилось. Но что? — пожал он плечами.
— Если предположения?
— Мне кажется, армянские заводчики крепко оживились. Это неспроста. Но дальше ничего не скажу. Даже гадать не берусь. Супруга же моя скорее чувствует, чем понимает. Чуйка у нее как у собаки. Лается она порой также — словно озверевшая овчарка. Но хороша…
— А что вы слышали про стрелковую школу в Аббас-Тумани? — затянувшись, поинтересовался командующий.
— Достаточно мало. Сами понимаете — где я, а где стрелковая школа. Но о ней судачат, как и о выдающемся умении Георгия Александровича в обращении с револьвером.
— Верят?
— Всякое говорят, — пожал он плечами, — но дыма без огня не бывает, особенно в таких делах…
Начальник почты ушел, а Сергей Алексеевич еще долго сидел и думал, глядя в точку перед собой. Каша заваривалась изрядная. И все мимо него.
Встал.
Налил себе стакан воды из графина. Выпил.
Еще налил.
Подошел к окну, разглядывая прохожих. Наконец, вышел к дежурному и произнес:
— Командира юнкерской школы ко мне…
Я сидел за столом и писал.
Чинно.
Чертовым пером, которое я со школы не видел и уже позабыл, как им пользоваться. Помогала только двигательная память тела. Из-за чего получался совершенная комедия — как только я задумывался, шли кляксы и каракули, как переставал на всем этом фокусироваться — так и чисто все выходило.
Ровненько.
Только почерк другой.
Совсем другой.
С первого взгляда было видно — дневники писала другая рука. И с этим требовалось что-то делать.
— Георгий Александрович, — произнес Айканов подходя, — я могу вам помочь?
— А? — отвлекся я. — Помочь? Может быть. Не пойму, что происходит. После выздоровления у меня трудности с письмом. Признаться, с момента исцеления ни разу не садился писать, а тут такое открытие.
— Что-то конкретное? — подошел он ближе.
— Мой почерк изменился до неузнаваемости.
— Я слышал, что почерк отражает характер, а вы поменялись, и сильно.
— Это отлично, но, если я напишу знакомому человеку, он немало удивится. Даже меня самого сия новость немало встревожила, нарушая сон. — попытался я разыграть легкую панику.
— Ваше императорское высочество, в этом нет ничего необычного. Почерк у людей постоянно меняется. Обычно-то он стабилен, да. Но потрясения порой не проходят бесследно.
— Понимаю, — кивнул я. — Но давайте сделаем так. Вы вместе с Александром Яковлевичем проведете всестороннее обследование меня и составите подробный отчет. Мне очень тревожат мои изменения. Например, моя чрезмерная тяга к дамам.
— Вы довольно молоды и эта тяга нормальна.
— И все же, я настаиваю. Мне нужен подробный отчет по изменениям с моим организмом. Вы сможете это сделать?
— Сделаю все возможное, — после небольшой паузы ответил Михаил Гаврилович. — И начать, пожалуй, нужно с Александра Яковлевича. Если он не согласится, то, увы, я буду очень сильно ограничен в возможностях.
— Буду вам очень признателен.
Айканов откланялся и удалился, а я хмыкнул, прекрасно понимая, что он юлит и пытается уклониться от ответственности. Вряд ли он понимал всю фактуру вопроса, но явно чувствовал остроту.
Но я от этой парочки просто так не отстану. Так как этот документ мне требовался чрезвычайно. Просто кровь из носу. Император и императрица помнили меня совсем иным, как мне казалось. Слишком уж мало памяти осталось от старого жильца для более точного ответа на этот вопрос. И было бы очень неплохо, чтобы им сначала лег на стол этот документ. Они его прочитали. Переварили, приняв и осмыслив. А уже потом встретились со мной.
Почему не наоборот?
Потому что это вынудило бы оправдываться. Что всегда менее надежно. Ибо тот, кто оправдывается, выглядит виновным по умолчанию. Не всегда, но очень часто. Так что упредить их сомнения требовалось любой ценой…
Сам же я писал отчет по итогам широких испытаний револьвера SmithWessonрусский. Шутка ли? За последние три месяца мы настреляли чуть более ста тысяч патронов.
Совершенно немыслимое дело!
И требовалось как-то отчитаться, дабы все это не выглядело только забавой и баловством. А как это сделать? Я решил подробно и аргументированно описать те доработки, которые были сделаны и опробован. Разделив их на три блока: удачные, неудачные и перспективные, но еще не проверенные.
А последних хватало.
Например, очень хотелось сделать нормальную защелку по типу револьвера Webley или самовзвод. Так-то я не оружейник, но за двадцать лет в морских перевозках на сложных контрактах этих самых «веблей» насмотрелся массу. Они ведь и в XXI веке вполне ходили по глухим да диким местам. И вполне активно — аппарат-то неубиваемый…
Мастерская, которая появилась в Аббас-Тумани, расширялась. Пятерых работников мне прислал командующий Кавказским военным округом. Довольно умелых. Еще десять человек «добыла» Медея, навербовав через родственников и знакомых.
С ними завезли и кое-какое оборудование.
Простенькое.
Ничего промышленного.
Однако его было вполне достаточно для кустарного производства оружия. Что мне и требовалось.
Я спешил.
И хотел как можно скорее довести револьвер до ума. Прекрасно понимая, что сидение тут у меня едва ли затянется на годы. Как только в Санкт-Петербурге узнают о том, что я не только жив, но и вполне здоров, обязательно отсюда вытащат. И к этому моменту было бы очень неплохо иметь партию хотя бы в десять-двадцать новых револьверов.
Если повезет.
Или хотя бы одну штуку, чтобы уже там наладить ее «клонирование», то есть, разбор по винтику, обмер и производство на основе этих чертежей…
Одна часть меня, «крутила пальцем у виска» и называла «идиотом». Ведь будущее за самозарядными пистолетами. А это все выглядело как пустая «мышиная возня». Но пистолетов поблизости не имелось. Впрочем, даже если бы с горем пополам я его «изобразил», под рукой были только револьверные патроны с закраиной, да еще и на дымном порохе.
То есть, шляпа.
Поэтому я не пытался поймать журавля в небе, а вдумчиво ощипывал синицу, имевшую неосторожность попасться мне в руки. В конце концов, если сделать все как надо, этот револьвер еще послужит.
К нему в дуэт я прикидывал и карабин, только нормально скомпонованный. Муть? На первый взгляд — да. Но я планировал его позиционировать для полиции и жандармерии, путешественников и охраны. Ведь такое оружие можно было держать всегда заряженным без проседания пружин. И оно всегда готово к бою. А если учесть быструю перезарядку барабана обоймами, то и подавно…
Иными словами, я не желал складывать все яйца в одну штанину. Планируя заниматься не только нефтью, но и оружием. Пусть и поначалу только гражданским.
Ну а что?
Взятки мне можно не платить, ибо великий князь и сын царя, а в будущем — брат. Что уже немалый плюс. Приемку проходить тоже не нужно, так как на вооружение все это проталкивать я не собирался. Во всяком случае — пока. Ну и вообще — приятных возможностей для снижения себестоимости изделий хватало. А рынок имелся, и немаленький…
Погода стояла отличная!
Я вышагивал перед небольшим отрядом и изучал людей. Ермолай с Никитой расстарались — подтянули ребят мне в команду. Официально — в охрану. Но так-то…
Они пригласили еще пять казаков такого же бармалейского вида, как и у них самих. Крепкие такие. Здоровые. Выносливые. И именно их я сейчас и осматривал.
— Рекомендации на вас мне уже все дали. Хороший опыт. — произнес я. — Как так вышло, что со службы ушли?
И они начали рассказывать.
Каждая история — уникальная. Но всех их связывало одно — не сложилось. Карьера ведь как идет? Во многом через социальные связи и волю случая. Компетентность редко награждается повышением. Хорошая лошадь будет тянуть свой воз до упора, как бы замечательно она этого ни делала. Директором же колхоза всегда становится кто-то другой.
Вот и у них так же.
Каких-то значимых косяков за ними не было, просто «так карты легли», из-за чего все пошло наперекосяк. И ребята оказались затерты по службе, ну и уволились сразу, как получилось. В принципе, все эти истории я знал, но хотелось послушать, как они сами их расскажут. Заглядывая в глаза, отслеживая мимику и слушая интонации. Эта невербальная часть порой говорила намного больше слов, и ее мало кто умел имитировать.
Ну и невольно рефлексируя.
Я ведь и сам там, в прошлой жизни, столкнулся с чем-то подобным. Служба моя пришлась на лихие 90-е сразу после развала Союза и была не сахар. Да — шла. Но в итоге, получив кап-три, я оказался в подвешенном состоянии — должностей вакантных не имелось. Более того, они не ожидались. Вот я и психанул тогда, уйдя в коммерческий флот. Не наш. Он рассыпался еще быстрее. Где и «оттарабанил» два десятка лет, пройдя путь от второго помощника до владельца компании.
Слушал…
И ностальгия невольная душить стала. Нахлынула. Вспомнил то свое состояние, когда осознал — все — карьера закончилась… и что мои мечты юности, равно как и огромные усилия, что я тратил на учебу и развитие все эти годы просто спустили в самый обыкновенный сортир.
Аж глаза заблестели, как мне показалось.
И лицо стало… сложным. К счастью, ребята это восприняли на свой счет. Истории-то жалостливые, если так посудить…
— Хорошо, — кивнул я. — Размещайтесь. После обеда постреляем, поглядим на ваши показатели. Ну и общая проверка кондиций…
Они ушли, а я продолжил свои занятия.
Писал статью.
Совершенно непривычное и не типичное занятие, но там, в прошлой жизни я увлекался фантастической и приключенческой литературой. И не видел ничего зазорного в ней. Вот и пытался устроить маленькую идеологическую диверсию.
Ни литератором, ни искусствоведом, ни литературоведом я не являлся и мало что в этом смыслил. Поэтому я налегал на иронию, местами переходящую в острую сатиру, и здравый смысл, порой воняющий отчаянным цинизмом или того хуже.
Я не собирался оправдывать фантастику.
Нет.
Это было бы совершенно пустым занятием. Вместо этого я пытался выступить этаким обозревателем, который, прикидываясь «твердолобым чиновником», смешивал с говном обычную литературу. Выводя ее как некое упадничество, страдания ради страданий, этакие «испражнения души».
Но не ругал. Нет.
Хвалил.
Так хвалил, что лучше бы поливал матами.
Как я уже сказал — навыка в таких делах я почти не имел. Отчего эту небольшую, в общем-то, заметку сочинял уже недели две. Потихоньку. В свободное время.
Переделывая.
Перечитывая, в том числе и вслух.
И снова переделывая.
Изводя лист за листом. Но, как мне кажется, все больше приближаясь к тому, что я хотел: формату относительно небольшого фельетона, который бил по увлечению современников прогнившим декадансом и «бесформенным модернизмом», в котором «форма извивалась ради формы». А в самом конце в скептическом ключе отмечал, что фантастика скучна и не интересна. Она приучает человека мечтать и думать. Что совсем не нужно. Ибо начальство всегда подумает за приличного человека, а ему надобно совесть укреплять и умалять себя духовно и нравственно…
За чем меня Медея и застала.
Приехала.
Сегодня ее быть не должно, а приехала. Обещалась же послезавтра.
— Случилось, что? — спросил я, немало напрягшись.
Она подошла ближе.
Почти к столу.
Чуть подрагивая губами, не то желая что-то сказать, не то — заплакать. Причем, судя по красным глазам слезами заливалась она совсем недавно и сильно.
Рухнула в шаге от стола на колени и заревела.
— Что⁈ Что случилось⁈ — воскликнул я.
— Прости ты меня дуру грешную! Прости, Георгий Александрович! — взмолилась она.
— За что⁈ Скажи по существу!
Но она лишь ревела, обняв меня за ноги.
— Скажешь — уеду из России. Скажешь — спрячусь в глуши. Скажешь — руки на себя наложу. Только прости.
— ХВАТИТЬ! — рявкнул я, да так, что стекла затряслись.
Влетел Никита, но я его остановил жестом и выпроводил.
— Говори, что случилось?
— Непраздная я.
— Что? — захлопал я глазами.
— Ребенка от вас жду.
— Ох… — только и выдохнул я.
— Но я не создам проблем. Я…
— Помолчи, — излишне резко бросил я. — И сядь нормально. Вон — кресло.
— Я… я же думала, что бесплодная.
— Я сказал — помолчи!
— Молчу-молчу… — охотно закивала она, продолжая, впрочем, всхлипывать и пускать обильные слезы.
А в моей голове кружился натуральный ураган.
Жениться я не мог.
Отец бы не дал разрешения, и смысла это не имело. Да и вообще — он точно будет в ярости. В свое время Александр III пережил гулянки родителя, из-за которых чуть было не лишился престола и наследия. Поэтому воспринимал всякие гулянки на стороне крайне нервно и болезненно.
Мать же не только вместе с отцом переживала тот кризис, но и была большим поборником статуса и репутации династии. Что еще хуже…
— Кто об этом знает? — наконец, спросил я.
— Повитуха и Павел Осипович.
— Какой месяц?
— Третий. Со слов повитухи.
— То есть, мы это сделали в самом начале?
— Видимо.
— Повитуху вы, я надеюсь, заперли в чулане?
— Зачем? — опешила Медея.
— Ясно… значит вся округа уже в курсе.
— Я не сказала, кто отец ребенка.
— Смешно, — холодно процедил я. — Ты понимаешь, что если мои родители об этом узнают, они тебя в пыль потрут? И я не смогу им помешать.
— Понимаю, — закивала она энергично и хлюпнула носом.
— Павел Осипович как отнесся?
— Я к нему первому пошла. И он пообещал помочь, в течение недели выдать замуж.
— И ты приехала ко мне.
— Не посоветовавшись с тобой принимать такое решение я не смогла. Это выглядело бы предательством.
— Понимаю и признателен. Это было бы решением. Но тогда нам придется расстаться. — произнес я.
Не то, чтобы я ее любил.
Нет.
Моя черствая душа вообще, вероятно, никого не могла по-настоящему любить. А вот прикипел — факт. И с ней мне было хорошо. По-мужски. Ее сексуальность и эффектность будоражили меня невероятно.
В дверь постучали.
— Кто там? — спросил я.
— Егорий Александрович там гости едут. Медея Иосифовна упредила их всего ничего.
— Кто-то знакомый?
— Нет. Но там пять экипажей. Плюс конная полурота сопровождения.
Я нервно дернул щекой.
Едва ли это кто-то из августейшей фамилии пожаловал. Братец мой охранялся минимум парой рот, когда заезжал прошлой осенью. Места-то тут нервные, сложные. И скорее вопрос, как так получилось, что Аббас-Туман почти никем не охраняется. Хотя нет. Нет такого вопроса. Для официальных властей я умирающий великий князь, до которого нет никакого дела у серьезных людей.
— Размести ее как обычно. — кивнул я на Медею, а потом обращаясь уже к ней: — Пока посиди тихо. Надо понять, кого там нелегкая принесла.
— А что делать с моей беременностью?
— Для начала не плакать. Это может навредить ребенку. Жениться на тебе я не могу. Но глупости совершать точно не дам. И не брошу в беде. Все — иди.
Она кивнула, улыбнулась сквозь слезы и вышла. Я же вдогонку крикнул ей:
— И приведи себя в порядок. Быть может, тебе придется выйти к гостям.
— Да, ваше императорское высочество, — ответила она, повернувшись ко мне, и игриво прикусила губу, но так, чтобы казак не видел. Было видно, что это ей далось непросто, однако, она попыталась…
Я же достал из ящика папку с отчетом обследования, которое я смог стрясти с лейб-медика и Айканова. Положил ее на край стола. И вернулся к своим делам — фельетон сам себя не напишет.
Навыка не было совсем.
Я буквально продирался сквозь совершенно детские ошибки.
Одно радовало — мое упорство, кажется, вознаграждалось, и фельетон получался все менее и менее отвратителен. Или я к нему привыкал? Сложно сказать. Нужно будет, как закончу, дать почитать Михаилу Григорьевичу… под обещание молчать.
Публиковать я его не собирался под своим настоящим именем. Зачем? Это слишком низкое занятие для великого князя. Не поймут-с. Поэтому язвить станет Модест Вернидубович де ля Фер.
В дверь постучались, и после приглашения вошел Ермолай. А за ним мужчина в генеральском мундире. Знакомый, но смутно.
— Доброго дня вам, ваше императорское высочество, — произнес этот человек, и в голове словно прострелило: «Шереметев! Командующий округом! Он Георгия навещал еще до моего вселения, когда он только заехал в Аббас-Туман».
— Доброго дня, — кивнул я, вставая и доброжелательно улыбаясь. — Рад вас видеть, Сергей Алексеевич.
— Вот, решил вас проведать. — вернув улыбку, но глаза выдавали его с головой. Нас обоих. Мы оба холодным, чуть колючим взглядом рассматривали друг друга эти секунды.
Подошли ближе.
Пожали руку друг другу.
— Прошу, присаживайтесь, — хозяйским жестом я пригласил на стул возле стола. Как раз рядом с папкой. — Там, я полагаю, ответы на многие ваши вопросы.
— Там? — выгнул бровь Шереметев.
— Отчет медиков. Сначала сводка, потом детальные бумажки.
Он молча кивнул.
Прошел к указанному стулу.
Сел.
Открыл папку и начал читать.
Сам же я прошел к серванту. Достал оттуда бутылку коньяка. Две рюмки. Ну и тарелку с дольками лимона. Накрытую крышечкой, чтобы он не обветривал.
Чуть выждал, когда генерал закончил чтение сводки и уставился на меня потрясенным взглядом. После чего выставил это на стол.
— Предлагаю выпить, Сергей Алексеевич. За чудеса, которые порой случаются в нашей жизни. И за медицину, которая бессильна, если человек хочет жить.
— Ха! — усмехнулся Шереметев.
— Закуска коньяка лимоном не в моде, но мне понравилось[1]. Да и под рукой ничего толком и нету. А накрывать стол, если приказать, то момент упустишь.
— Тоже верно.
Мы чокнулись и выпили.
Немного.
Грамм по тридцать. Рюмки до краев наливать я считал моветоном, как и бокалы. Куда спешить-то? Чай без неудержимой жадности до водки или чего иного крепленого.
— А неплохо. — заметил Шереметев, дожевывая лимон.
— Мне тоже пришлось по душе.
— История же это действительно чудесная. — похлопал он по папке. — Я ведь видел вас, когда вы только прибыли сюда. Бледны. Слабы. Больно даже смотреть было. Сейчас и не узнать. На щеках здоровый румянец, в плечах, как мне кажется, раздались.
— Гимнастика очень помогает восстанавливаться.
— Да? — удивился Сергей Алексеевич.
— Медики наши любят прописывать покой по делу и без. В моей ситуации это было необходимо, но человек умирает без движения. Застаивается все в его организме. Поэтому прогулки и гимнастические упражнения пошли мне на пользу, вкупе с продолжительным сном и ударным питанием.
— А эти стрельбы? — он сделал неопределенный жест. — Офицеры отзывались чрезвычайно высоко. Как так получилось, что вам это пришло в голову?
— Это все животворящая сила палки.
— Палки? — хохотнул Шереметев. — Как это?
— Наступил я на грабли, что какой-то недотепа бросил в траве. Со всей дури. Меня по голове палкой и угостило. Да так, что чуть сознание не потерял. Тогда-то и пришла мысль по стрельбе. Точнее, мысли.
— Чудно… прямо вот ей богу, чудно. Никогда бы не подумал, что это может так сработать.
— Думаете, я о таком мог помыслить? Зато теперь меня регулярно посещают идеи о том, как сделать нашу науку передовой. Сами подумайте, Ньютон изобрел свои законы, когда ему на голову упало яблоко. Я придумал способ освоения быстрой и точной стрельбы, когда меня сильно ударило по лицу. Быть можно, нужно просто бить наших ученых палкой по голове почаще?
Шереметьев пару раз моргнул с каким-то ошарашенным видом. А потом засмеялся громко и искренне. Я же налил нам еще по рюмочке и, как он остановился, утирая слезы, поднял свою и произнес тост:
— Ну, за науку!
И он снова засмеялся.
Не так страстно, как первый раз, но довольно сильно. Закинул в себя эту крошечную дозу алкоголя, и продолжил ржать.
— А если серьезно, — продолжил я, — то мне просто вспомнилась одна беседа с физиологом. Он, помнится, высказывал гипотезу о том, что у человека может формироваться двигательный навык от частого и долгого повторения. Складный и точный. Вот я и решил попробовать. Ведь во времена заряжаемых с дула ружей солдат заставляли тысячи и тысячи раз повторять процедуру зарядки. Приемы. Чтобы они буквально вбивались в них до такой степени, что и под обстрелом все сделают правильно.
— Интересно… — покивал генерал. — Так действительно делали и я, признаться, теперь, кажется понимаю, что вы придумали и как это работает.
— Патронов только много уходит.
— Много? Да со стороны кажется, что вы тут войну маленькую ведете!
— Пойдемте на стрельбище. Думаю, что вы должны сначала это все увидеть, прежде чем мы будет обсуждать что-то дальше…
[1] Моду закусывать коньяк лимоном ввел Николай II на рубеже XIX-XX века, когда уже сам правил. До того это не практиковалось, во всяком случае, в среде аристократов.
Мария Федоровна чинно вошла в кабинет и посмотрела на супруга. Тот сидел с потерянным видом и старался даже руками не трогать стол, на котором лежала многочисленная корреспонденция. Избыточно многочисленная.
— Что-то случилось, мой радость? — с едва заметной иронией спросила императрица.
— С Кавказа пришло не одно письмо по существу, а целый ворох пакетов. Эти охальники верно решили меня совсем с ума свести. — сказал император и махнул рукой на целую кучу конвертов и бандеролек, которые лежали на его столе. Часть из них имела признаки фельдъегерской службы, часть — обычной почты.
— И как так вышло, что их доставили разом?
— Да как-то накопилось.
— Ты снова не читал их вовремя? — с нотками осуждения спросила императрица.
— Я попросил несрочные письма с удаленных мест откладывать до случая. А тут от Шереметева пришла большая посылка. Ну я и спросил — что там еще было. Зря. Ой зря… — покачал он головой.
— Левицкий писал? — подалась она вперед.
— Сам еще не знаю — погляди, как всего много. Признаться, я испытываю острое желание, сгрести все со стола и не морочить голову. — он взял первое попавшееся письмо. — Манташев Александр Иванович. Господи, кто это? А вот? Гукасов Павел Осипович. Боже. Кто все эти люди и чего от меня хотят?
— Эти двое — крупные дельцы из Тифлиса. — пояснила императрица. — Даже я о них знаю.
— Ну ты-то понятно. Ты любознательная у нас.
Она не стала ничего комментировать, а просто вздохнула и села за стол в кресло, место в котором император ей уступил. Ну и начала просматривать послания, сортируя в группы по отправителям.
Левицкого не было.
Что странно.
Очень странно. Хотя она лично отправляла ему письмо от имени мужа. Но нет. Не ответил. А вот послание Шереметева смущало своим выдающимся размером.
Она его открыла.
А там сопроводительное письмо, два крупных отчета и прочее…
Александр III скучал.
Он внимательно наблюдал за тем, как супруга сортирует корреспонденцию, а потом ее читает. И отчаянно скучал. Даже зевал. Но молча. Хотелось или уйти, или задремать, однако, из уважения к труду Минни, держался. Впрочем, минут через семь он не выдержал и засопел. Вся эта бумажная возня вгоняла его в такую тоску и уныние, что не пересказать.
Сколько он спал — сам не понял. Но чуть всхрапнув, проснулся. Протер глаза и уставившись на супругу, спросил:
— Ну что там? Есть что дельное?
— Я не закончила.
— Не томи, милая. Я же знаю, что главное ты уже поняла.
— Наш милый Жоржи здоров.
— Обострения болезни нет? Ну и славно.
— Ты не понял. Он совсем здоров. Болезни больше нет.
— Как это? — опешил Александр III.
— Левицкий и Айканов, медики, что сына лечили, сами не могут объяснить.
— Так это же отличная новость! — оживился император.
— Не спеши радоваться, — одернула его Мария Федоровна. — Это исцеление сильно изменило Жоржи. До неузнаваемости. По их мнению.
— Он стал уродом?
— Нет. Стал другим. Судя по тому, что о нем пишут — он изменился внутренне так, что его не узнают. Внешне тоже. И да, сынок наш много занимается гимнастикой и стрельбой. Прямо неудержимо.
— Так это не хищения? Ну и слава богу! — улыбнулся Александр III.
— Не хищения. Но он успел взбаламутить весь военный округ. Хотя Шереметев пишет о том, что создал комиссию и учебный класс на основе опытов Жоржи. Дескать, он нащупал метод как за счет физиологических процессов радикально повышать меткость. Дорого только. Собирается за счет желающих оплачивать эту учебу.
— Каких еще процессов? Что Сережа опять мелет⁈
— Со слов Шереметева сынок припомнил беседу свою с физиологом и решил применить высказанные ему гипотезы в деле. И получил блестящий результат. Молодые офицеры военного округа им просто бредят и думают о том, где взять деньги на двадцать-тридцать тысяч выстрелов из револьвера.
— Сколько⁉ Милая моя Минни, они совсем там ума лишились⁈
— Шереметев утверждает, что по методике, разработанной Жоржем, именно столько нужно для формирования навыков на уровне физиологии. И это — минимум. Приложен рапорт командира школы юнкеров и тридцати двух офицеров от поручика до подполковника.
— Бред какой-то… — покачал головой Александр III. — Тридцать тысяч выстрелов… уму непостижимы! Что они там задумали?
Мария Федоровна оторвалась наконец от бумаг и посмотрела на мужа. Молча и серьезно. После чего ответила:
— Не знаю.
— Думаешь, это все же хищения?
— Если и они, то какие-то странные. Но меня беспокоит сын. Я не понимаю, как можно измениться характером до неузнаваемости. Из того, что я прочла, ясно только одно: старого Жоржа больше нет.
— Люди меняются порой.
— Не так, милый мой. Не так. И вообще — там у них действительно нас Жорж?
— Минни-Минни, — покачал головой Александр III, — разве ты забыла перемены моего Папа, когда он завел интрижку с той шалавой? Его словно подменили.
— Не так.
— А как должны люди меняться? Сама подумай. У мальчика горе. Отчаянное положение. Он умирает. Вся его жизнь сломалась. Все планы рухнули. Это же просто ужас! Притом умирает медленно и в сознании.
— Ты думаешь, что это пройдет? — повела бровью Мария Федоровна.
— Покамест ты мне не сказала, как именно он изменился.
— Пишут, что он стал слишком решителен, деятелен, упорен, в чем-то даже жесток. Буйный просто. В чем-то это перекликается с ним старым, но явный перебор. Сам подумай — он тратит по пять-десять часов на упражнения практически ежедневно, чтобы укрепить тело и повысить навыки стрельбы. Стал довольно язвителен в словах. Бедного Левицкого довел до запоя, через что он нам и не писал.
— Да? Слабак. — поморщился император. — Кстати, а есть от него письмо?
— В пакете от Шереметева. Короткое. Просит прощение. Ссылается на душевную слабость из-за усталости. Сам Шереметев дополняет, что тот сторонится Жоржа, хотя второй медик, местный, к нему скорее тянется. Он гостил у него трое суток и застал момент, когда Жорж с местным медиком обсуждали какую-то литературу крайне оживленно. А вот с Левицким — нет, почти не разговаривает. Подтрунивает немного и все.
— Ну и что тебе, моя милая не нравится? — улыбнулся Александр III.
— Все.
— Минни, ну что ты нагнетаешь? Жорж попал в сложную ситуацию и смог проявить свой характер. Раньше просто не складывалось. Мы же их вон как опекали. А тут трагедия, которую не каждый сможет пережить.
— Да, но сам характер.
— Да твой он, твой. Судя по тому, что ты мне сказала сейчас, Жорж пошел в тебя именно нравом.
— Я настолько ужасна⁈ — холодно процедила Мария Федоровна.
— Ты прекрасна! Просто прекрасна! — улыбнулся Александр III и встав, подошел к ней, сгребая в объятья. — А этот бумажный мусор брось. Сынок здоров, Сережа не ворует, прикрываясь им — вот и славно. Остальное не так уж и важно.
— Тебе неинтересно, что пишут местные заводчики?
— Кто они такие? Я их не знаю. Пошли бы они к черту! Какого рожна они пишут лично мне? Пусть обращаются в те ведомства, которые и должны решать их вопросы. — отмахнулся с раздражением Александр III.
— А мне вот интересно.
— Как всегда, моя милая Минни, как всегда…
Муж увлек супругу из кабинета на прогулку. Для него вопрос выглядел совершенно закрытым. Оставалось только написать письмо Шереметеву и вызвать сына сюда, в Санкт-Петербург, раз он здоров. Все остальное выглядело неважным.
Для супруги картина казалась принципиально иной. И материалы, присланные Сергеем Алексеевичем, ситуацию только запутывали и усложняли. Особенно ее смущали письма заводчиков. В жирном слое мути и лести проступало главное: Жорж там что-то пытается провернуть, и они прощупывают почву — не против ли императора он идет. Но и не говорят прямо. Осторожничают.
Так что… вся эта многочисленная корреспонденция не только не отвечала на ее вопросы, но и добавляла новых. Вызывая сильную, неподдельную тревогу за сына. В том числе и на уровне всякого рода бредней о подмене и самозванце, который там мог объявиться…
Я же тем временем совершал конную прогулку.
С Шереметевым, слава богу, все разрешилось. Он уехал в целом удовлетворенный. Более того, ему понравилась идея создания здесь в Закавказье, маленького патронного завода.
Маленького.
Частного.
С привлечением капиталов от местных дельцов. И он явно собирался поучаствовать в его судьбе. Раз уж есть желающие научиться быстро и точно стрелять, то почему бы им не помочь?
— От Медеи Иосифовны есть известия? — спросил я Ермолая.
— Нет.
Я скривился.
После того как я дал добро и ее выдали замуж, она не навещала меня. Да, было тяжело все это принимать. И оставаться без нее очень не хотелось. Но подставлять ее под паровой каток августейших родителей было бы слишком жестоко и несправедливо.
Они бы от нее мокрого места не оставили.
Но я тосковал.
И душевно, и генитально. Очень тосковал. Слишком уж хороша она оказалась для меня. Прямо все, что хотел, но не реализовал в прошлой жизни.
Но там-то ладно.
Там личная жизнь вообще шла вверх тормашками. Сначала, когда я служил на флоте молодым офицером, от меня ушла молодая и любимая жена. Не вынесла тягот. Но на дворе были 90-е годы, и я буквально перебивался, как и все вокруг. А потом, как пошел в коммерческий флот, завести супругу не удавалось. Слишком много времени проводил в плаваниях. Фактически я взял в жены работу.
Деньги были.
И в принципе проблем не было снять или купить какую угодно женщину. Но мне хотелось иного. То, что я нашел в моей рыжей красавице…
— Не тоскуйте, Егорий Александрович, — добродушно и с пониманием произнес Ермолай. — Бабы дело наживное. Еще найдете.
— Бабы… — покачал я головой. — Жизнь у меня такая, что для души найти бабу считай и не выйдет.
— Прикипели вы оглоблей, — хохотнул Степан, один из новых казаков. — Бывает. Сколько раз слышал. Надо переждать. Оно и отпустит. А то поначалу кажется, что все пропало и жизнь кончилась.
— Да-да… — посыпалось со стороны казаков.
Я понимал — они правы.
Но легче оно от этого не становилось. Медея по местным меркам не считалась красавицей — ни лицом, ни фигурой. Просто ладная, даром что слишком худая. Откормить бы. Но мне она нравилась. Лично мне…
— Вы, Егорий Александрович, — продолжил Ермолай, видя, что я все сильнее погружаюсь в тоску, — лучше скажите, как вы на дальность великую бить собираетесь из винтовок. Сказывать вроде начали, но нас тогда отвлекли.
— А? Нужно винтовке ствол с толстыми стенками делать и особо деликатной выделки. Не массовый. Сильно далеко с такого не постреляешь, но можно будет на версту работать. Что еще? Тщательно вымерять навеску пороха и пули. Пули, к слову, лучше вообще точить из бронзы, чтобы баланс был лучше. Ну и прицел особый нужен, с линзами. Впрочем, местные не подойдут — надо свои прицелы делать.
— Отчего же? Почему не подойдут?
— Прицел Фидлера, что мне Павел Осипович присылал, считается сейчас самым передовым. Лучшим. А линзы там на клее держатся. Отчего все очень ненадежно. Отдача их может срывать с места, сбивая точность.
— А толку самим делать-то? — удивился Прохор, еще один казак, что наняли вторым эшелоном. — Что там на клею, что там. Дрянь же. Клей и верно совсем отдачу не держит. Я видел, что артиллеристы развлекались с оптическими прицелами, но они их снимали перед выстрелом именно из-за последствий отдачи.
— Дрянь, — согласился я. — Поэтому нам нужен ювелир. Опытный. Матерый.
— Зачем это? — спросил Ермолай.
— Корпус и прижимные кольца делать. С резьбой. Выдающиеся-то результаты именно по оптике нам без надобности. Стабильность и надежность куда важнее.
— Для чего нам вообще эта стекляшка сдалась? — нахмурился Никита. — Зачем нам куда-то далеко стрелять-то?
— Вы — моя личная охрана. И команда будет расширяться. Ситуации случаются разные, и мы должны быть к ним готовы. Как в работе накоротке, так и вдали.
— Егорий Александрович, вы мыслите так, словно убивать будут.
— Разумеется. Именно так. Может, не сразу, но обязательно. Я по возвращении сидеть мышкой не планирую. А у нас все так прогнило, что как ни прикидывал, все одно в плясовую по мозолям придется идти. Иначе ничего к лучшему не изменить. И да, напомните мне на сапоги подковки покрепче поставить. Чтобы два раза не вставать.
Казаки хохотнули.
Нервно.
Но без осуждения. Мысль о том, что я собираюсь побороться, готовясь бегать под пулями, им зашла, как говориться, и понравилась. Ну хорошо, может, и не понравилась, но явного отторжения не вызвала. Все-таки они связывали свое будущее со мной, а потом явно не желали мои скорейшей смерти.
— А как вы, Егорий Александрович, мыслите нашу службу?
— Часть бойцов нужно готовить к ближнему огневому бою. Револьверы и карабины. Да. Как-то так. Я бы поглядел какие-нибудь карабины скорострельные под револьверный патрон, чтобы на дистанции до ста — двухсот шагов работать. Ружья еще. Двустволки укороченные или, если найдем, что-то магазинное. В здании-то будет славно дробью угощать на прорыве или в обороне. Основная цель — уйти от нападения или от него отбиться. В поддержку я бы в группу вводил метких стрелков, работающих на дистанции. И их как раз вооружал карабинами с оптикой. Еще нужен какой-то сапер. Чтобы мог взрывать замки при случае или иным образом помогать.
— А сколько человек хотите в отряд? — спросил Никита.
— От пяти до десяти. Чтобы не сильно привлекать внимание. Но команд таких делать несколько. Одна при мне. Две-три прикрывают на месте, но держатся в стороне — так легче приглядывать и выявлять всяких проказников.
— Во что же вы, Егорий Александрович, собираетесь ввязаться? — нахмурился Егорий.
— Говорю же, планирую по чужим мозолям идти, как по брусчатке. Англичане и французы скупают наши производства и насильно загоняют страну в состояние колонии, как османов изничтожили. Те-то уже и не сами по себе живут, а так — что слуги для иноземцев.
Казаки слушали внимательно и хмуро.
Ничего нового я им не говорил. О таких вещах, как я понял, давненько слухи ходят среди простого люда. Не каждого, а кто хоть немного «в теме». И казаки знали. Они и тут это видели. В первую очередь то, как местные власти перед иностранцами выплясывают ради подачки.
Другой вопрос — открыто такое никто не говорил.
Тем более великий князь…
— Кровь будет, — продолжил я. — Как ей не быть? Павла Петровича, прапрадеда моего, за меньшее убили.
Казаки вскинулись. Я же добавил:
— Только не болтайте. Это за пределами семьи мало кто знает. Да и в семье помалкивают. История грязная. Англичане примучили его, руками изменников. А после и Александра Благословенного сильно терзали, ибо боялся он их, памятуя о судьбе родителя. Только при Николае Павловиче мало-мало стали отбиваться. Теперь снова вляпались. И ползуче так, словно ядовитый плющ обвивал все эти годы. Ты его вырываешь, а он растет и растет. Тьфу! Не люди, а отрава.
Казаки покивали.
Молча.
Мрачно.
Вопросов у них больше не было.
— Друже мой сказывал, — после, наверное, десяти минут молчаливой поездки, произнес Ермолай, — что у заморских англичан есть карабин особливый. Как раз под револьверный патрон. И очень лихой. С него можно бить быстро-быстро.
— Надо бы в Тифлис кого послать, чтобы ушлого торговца подыскал, который сведущ в современном оружии. Что где производят. А мы бы подумали.
— Тоже верно, — кивнул Ермолай.
— Я могу хоть сегодня ехать, — добавил Никита.
— Чу! — произнес Ермолай, поднимая руку и останавливая коня.
Все последовали за ним.
Он же молча прислушался и понюхал воздух. Тянуло костром. По ветру. Со стороны ущелья. Безлюдного обычно.
Так что, мы спешились и отправились поглазеть.
Осторожно.
Буквально ползком подбираясь к обрыву, держась так, чтобы за нашими спинами находились деревья. И головы терялись на их фоне.
Внизу располагался бивуак. Обычный и на первый взгляд совершенно безобидный. Одиннадцать горцев компактно разместились под скалой и разведя небольшой костер, готовили что-то в котелке.
Рядом — лошади.
Им надели небольшие мешочки к морде и кормили зерном. Травы-то там взять было неоткуда. Чуть в стороне лежали вьюки.
— Странные они, — прошептал я. — Кто это?
— Тайно идут. — ответил Никита. — Видать, везут что запрещенное. Мы ведь тут недалеко совсем от турецкой границы.
— А тут тропа у них?
— Возможно. Старую, я слышал, перекрыли не так давно. Полгода назад. Знатная была перестрелка. Перехватили отряд с зельем дурманящим. Несколько пудов везли.
— Думаешь — эти такие же?
— А кто их разберет? Вон — оружие при них. Хорошее. Форменной одежды нес. Одеты по-горски.
— Егорий Александрович, — произнес Ермолай. — Пора бы нам уходить. А то, не ровен час, приметят.
— Да-да, — согласились остальные казаки.
— А сколько у нас мушкетов? — шутливо спросил я.
Никто не понял.
Просто глазами похлопали и все. Они и слова-то такого «мушкет» не знали. Не бытовало оно в этих краях в конце XIX века. А всякого рода исторические книжки эти ребята явно не читали, даже приключенческие.
— Вы уверены, что это контрабандисты или еще какой разбойный люд? — сменил я тему, заминая неудачную шутку.
— А чего тут сумневаться-то? — удивился Ермолай. — Одежда горская. Не служивые. И приличные люди так хорониться не станут. Вооружены хорошо. Вон — и шашка, и кинжал, и винтовка у каждого. У тех трех еще и револьверы заметны. А по закону горцам запрещено оружие иметь. Как старая война завершилась, так и запретили. Уже лет тридцать как. Они, конечно, нарушают, но эти слишком хорошо вооружены. Да и костерок сложен хитро, чтобы дыма меньше. И встали неприметно. Если бы не ветерок — не заметили бы. Явно хоронятся. Кем им еще быть? Разбойный люд. Тут и сомнений нет. Притом небедный, а значит, не первый день ходят.
— А это не может быть отрядом полиции под прикрытием?
— Чего? — завис Ермолай, равно как и остальные казаки.
Я им рассказал и внезапно осознал, глядя на их лица, что они о таком даже и не слышали. Нет, провокаторов использовали. Но чтобы вот так целые отряды… совершенно исключено. Также отмели они и служивых. Ибо форму не носили, что совершенно недопустимо. Особенно здесь, на Кавказе, где неспокойно. Ведь не разобравшись кто перед тобой, могут и пострелять.
— Так может, мы и постреляем? — улыбнулся я. — Не разобравшись.
— Их одиннадцать, а нас семеро.
— Восемь.
— Егорий Александрович…
— Хорошо-хорошо. Тем более что винтовок только семь штук. Хм. Дистанция тут какая? Шагов двести? Если положить патроны рядом с собой прямо на траву и открыть беглый огонь, то два-три выстрела сделаем из каждого ствола до того, как они свои «стволы» схватят. Это от четырнадцати до двадцати одной пули. Пусть половина попадет. Недалеко же. Это от семи до десяти будет ранено или убито.
— Слишком много попаданий считаете. Каждая четвертая, дай Бог, цель найдет.
— Ну хорошо. Пусть так. Хотя при таком раскладе мне нужно будет стрелять — у меня навык хороший. Впрочем, даже если каждая четвертая — мы от трех до пяти бойцов выбьем. Это уже достаточно, чтобы обратить их в бегство.
— Куда им бежать-то? — усмехнулся Никита. — Выход из ущелья-то здесь, а отсюда мы стреляем. Только в глубь отходить. А там шагов через сто лишь холодная вода — вон камень до реки сходится.
— Да, — согласился Ермолай. — Драться они будут насмерть.
— Укрыться им негде. Ни камня, ничего. — возразил я.
— Это верно. Хотя за лошадей станут прятаться.
— Не беда. — улыбнулся я. — Если их лошадьми придавит — тоже хлеб.
— Егорий Александрович… — вновь хотел поканючить старший казак.
— Если это разбойный люд нельзя нам их отпускать. Никак нельзя. Может молодых девчат наших на рабские рынки таскают. Кто их знает? А сейчас за товаром идут. К вам домой и идут.
Казаки нахмурились.
Прямо помрачнели.
И ничего не возразили, поэтому я произнес:
— Прохор, Степан — принесите винтовки и патроны…
Тир удался.
Несмотря на недовольство Ермолая я тоже взял Берданку и немного пострелял. Благо, что с ней я уже мало-мало освоился, набив тысячи две выстрелов. Обычная однозарядная «бабаха» с ужасной баллистикой. Но на такой дистанции это было не так уж и критично.
А тут еще и конфуз случился.
Мы как открыли огонь, только трое разбойников бросились к оружию. Там мы их и накрыли дружно, всадив по две-три пули с перепугу. А вот остальные побежали на нас. То ли в атаку бросились, то ли не разобрали, откуда стреляли и попытались удрать. Эхо-то от выстрелов здесь было довольно специфическое — неясно, откуда бахали. Дым же у берданки был не слишком обильный и сразу в глаза не бросался на такой дистанции. Тем более что его сносило свежим ветерком, развеивая.
Получился тир.
Даже как-то обидно. Невольно вспомнились слова из знаменитого фильма «Я шел на перестрелку, чертовы пекари!» Ну или как-то так. Впрочем, обида обидой, но ситуация предельно обычная. Отряд, попавший в засаду, часто обречен в такой обстановке. Поэтому охранение обязательно. И грамотный выбор места для бивуака — чтобы вот так расстрелять не могли. Понятное дело — хотели спрятаться. Но не сложилось. Не фортануло, как говорится…
— Интересно… — тихо произнес я, перешагивая через труп и подходя к баулам вьюков.
Казаки же внимательно на меня смотрели.
В их понимании я был в бою впервые. Как и убивал тоже. О моей весьма насыщенной прошлой жизни они ничего не знали. Поэтому равнодушие и деловитое спокойствие оценили высоко.
Везли эти деятели деньги.
Кому-то.
Куда-то.
Никаких документов или чего-то письменного. Ни единой бумажки. Из действительно ценного только монеты во вьюках. Наши. Российское. Золотые империалы. Новенькие. Словно вчера отчеканили. На двадцать тысяч[1].
— Не подделка? — задумчиво спросил я и попробовал на зуб. — Мягкость метала чувствуется. Но может это покрытие?
Ермолай же положил на землю монету и просто разрубил ее шашкой. А потом поглядел на срез.
— Нет.
— Жаль, пленных не осталось. — произнес я. — Мне жутко интересно, кому это все везли. Сумма уж больно хороша. Империалы простым людям не дашь. В таком количестве. И повстанцам в казну лучше мелкую монету давать, притом походившую, потертую, чтобы внимания не привлекала. А вот какому-нибудь крупному чиновнику…
— Это если бы они знали. — возразил Прохор. — Здесь могли и помощника какого ждать. Чтобы передать.
— Забираем все ценное и уходим. — скомандовал я. — Еще не хватало нам оказаться в роли куропаток. Прохор и Степан — на кромку бегом. В дозор. С винтовками.
Ермолай кивнул, и эти двое убежали.
А мы стали быстро собирать первые мои трофеи в этой новой жизни.
Выглядела вся эта история предельно странно, конечно. Но я наплевал. Сейчас требовалось как можно скорее «свалить» и не попасть под раздачу. Хотя пошумели мы изрядно, если встречающий отряд и был неподалеку, едва ли он полез бы ближе, посчитав эту перестрелку столкновением с полицией или пограничной стражей…
[1] Золотой империал (образец 1885 года) весил около 12,9 грамм и имел номинал в 10 рублей. Поэтому 20000 рублей — это 2000 золотых монет общим весом 25,8 кг.
Весна уже собиралась перейти в лето.
Я же ждал.
Шереметев подтвердил передачу по линии фельдъегерей продуманного нами провокационного пакета. Точнее, Сергей Алексеевич хотел как-то оправдаться за патроны, а я спровоцировать родителей на активность. Но не сам.
Я им не писал.
Специально. Закладывая на будущее «обиженку», дескать, бросили кровиночку подыхать в дыре. Пусть уже они оправдываются. А то мама может развернуться. Я ведь теперь другой.
Нет, технически я все еще ее сын.
Телом.
И генетически, хотя, конечно, про генетику они тут ни сном, ни духом. Но вот умом-то я другой человек. И она почти наверняка будет крайне подозрительной. Да и память от старого Георгия сохранилась лишь частично.
В общем — я переживал.
А чтобы не дергаться — работал. В частности, изучал трофеи. Весьма надо сказать пестрые.
Мы там, в ущелье взяли два французских револьвера Шамело-Дельвинь. Крепкие. Добротные машинки с архаичной перезарядкой и вполне приличным самовзводом. Ну и один австрийский Гассер[1].
Это по револьверам.
С остальным — такая же солянка. Казалось, что отряд был собран из людей, каждый из которого вооружался самостоятельно. Это создавало немалые проблемы в снабжении патронами, но давало мне пять «манлихеров», четыре разные «мартини-генри» и парочку османских «маузеров»[2]. Три типа винтовочных патронов на такой маленький отряд — явный перебор. Притом никакого особенного смысла в такой пестроте не наблюдалось.
Видимо, заработали и купили кто что хотел. Ворованное со склада, разумеется. Потому что все образцы имели штампы военной приемки.
Никакой особенной пользы от них не имелось. Патронов-то не раздобыть. Но мне были крайне интересно покопаться в их конструкциях. Особенно меня впечатлил «манлихер». Он мне показался просто гениальным. Как затвор, так и пачечная модель заряжания, с которой я раньше никогда не сталкивался…
— У нас гости, — произнес Ермолай, выводя меня из задумчивости.
— Кто?
— Кажется, дождались. Добрая половина полка сопровождает, не меньше. Сложно точнее сказать. Далеко. Так-то может и полк целиком.
— Экипажей много?
— Я дюжину насчитал.
— Хорошо. Ребят подготовь. Пусть чистое наденут и… ну не знаю, умоются, что ли. — улыбнулся я. — Причешутся. Это мне вы такими нравитесь, а гости могут оказаться с натурой, изнуренной балами и шампанским.
Ермолай хохотнул.
И кивнув, испарился. Я же аккуратно разложил перед собой детали французского револьвера, взял книгу — учебник по обработке металлов, и начал читать ее. Старательно делая вид, что это самое интересное чтиво за всю мою жизнь. Ну а что? В задуманном мною сценарии это выглядело вполне подходяще.
Минут через десять появились первые всадники.
Мои казаки, оба медика и персонал уже построился. Я же продолжал сидеть в плетеном кресле и читать книгу.
Нарочито.
Подчеркнуто.
В какой-то степени даже нагло.
Еще две минуты. И въехал первый экипаж. Открытый. В котором сидела мама и смутно знакомый дедушка в генеральском мундире. С трудом, но память подсказала: «Михаил Николаевич, великий князь и брат деда, бывший наместник Кавказа».
Больше я о нем не знал ничего. Видимо, та часть воспоминаний, которая отвечала за общение с ним, оказалась стерта, когда моя личность загружалась в эту «черепную коробку».
Я продолжал сидел.
Еще и принял вид надутого пингвина.
Несколько секунд спустя Марии Федоровне уже помогли выйти из экипажа. А дедуля на удивление ловко справлялся сам.
Мама смерила меня взглядом.
Холодным.
Жестким.
Я ответил ей тем же. Вызвав смешок Михаила Николаевича. После чего она произнесла:
— Сынок, ты не рад меня видеть?
— Рад. Бесконечно рад. Но у меня процедуры и режим. Сейчас по распорядку прием солнечных ванн. Еще три минуты двадцать семь секунд.
— В тени? — холодно усмехнулась она.
— Горное солнце опасно и легко может сжечь неподготовленную кожу. Так что, ваше императорское величество, я бы рекомендовал вам наслаждать им, укрывшись зонтиком. Иначе можно оказаться обмазанной сметаной и страдать от облезающей кожи.
— Он прав, — встрял, добродушно улыбаясь, Михаил Николаевич. Его откровенно забавляла эта сцена. Мария Федоровна кинула на него огненный взгляд, почти взбешенный. Но он лишь пожал плечами: — Как вам будет угодно, но моя супруга постоянно обгорала. Горное солнце коварно.
Она поджала губы, собираясь что-то сказать, но тут раздался свисток. И находившийся рядом со мной слуга сообщил:
— Время, ваше императорское высочество.
— Благодарю, — ответил я.
Встал.
С показным облегчением отложил книгу, не забыв засунуть закладку. И потянувшись, направился к маме.
Подошел.
После чего изобразил панамкой характерный жест мушкетера, который видел в фильмах. Ну, когда они шляпой пол подметают зачем-то.
— Прошу простить меня. С ума схожу от скуки. Вот — начитался Дюма. «Три мушкетера» просто удивительный роман! Остросюжетная история о том, как бедный Ришелье вынужден спасать Францию при активном противодействии четырех великосветских алкоголиков и проходимцев.
Михаил Николаевич откровенно засмеялся. Сдержанно, но искренне. Мария Федоровна же холодно усмехнулась и спросила:
— Зачем ты читаешь дрянные книги, сынок?
— Всецело согласен! — охотно произнес я. — Вся соль в том, что никак нельзя понят дурна книга или нет, пока ты ее не прочитаешь.
— Думаешь? — усмехнулась императрица, отлично поняв намек.
— Никак нет. Процедурами лечебное думание мне не назначено.
Мария Федоровна посмотрела на лейб-медика Левицкого. Тот стоял бледный как полотно с выпученными глазами.
— Что же вы, Александр Яковлевич, не прописываете лечебное думанье своим подопечным? — с холодной усмешкой спросила императрица.
Он промолчал.
Просто промычал что-то неразборчиво, не в силах ответить внятно. В такой ситуации что ни скажешь — виновен окажешься.
— Хворает он, ваше императорское величество, — нашелся Айканов. — Видите, совсем плох. Ему бы отлежаться.
— Действительно, — холодно усмехнулась Мария Федоровна. — Совсем вы себя не бережете, Александр Яковлевич. Но за то, что сына на ноги поставили, благодарю. Вы всех нас этим очень обрадовали.
— Рад стараться ваше императорское величество! — гаркнул он.
Мария Федоровна перевела взгляд на сына.
— Что же мы на солнце стоим? Прошу следовать за мной. — произнес я и, взяв маму за руку, потянул ее в дом.
Она чуть вздрогнула от такой фамильярности, но руку вырывать не стала.
— Здесь очень скромно. — продолжил я. — Но не беда. Сейчас щей да каши наварят — откушаем.
Левицкий покачнулся.
Завуалированно при желании это можно было воспринять как намек на воровство и то, что кормили на излечении его плохо…
Вошли.
Императрица прошла по залу. Неспешно. Осматривая все. Потом заглянула в комнату сына.
Скорее она и хотела туда сразу нырнуть, но соблюдала приличия.
Пара секунд.
И она срисовала идеальный порядок. Который не навести просто так. Вещи лежат на своих местах и есть следы, говорящие о том, что и ранее они так лежали. Малые признаки. Часто едва уловимые. Но были и наблюдались достаточно отчетливо.
Она подошла к столу.
В стакане с карандашами все они были заточены единообразно и весьма ладно. У трех следы использования: грифель немного сточен. Рядом ручка с едва заметной капелькой чернил, засохшей на плоскости металлического пера.
Несколько толстых тетрадей.
Дневники.
Она их узнала сразу, даже не открывая. Ибо сама и прививала привычку их вести, даря в свое время эти тетради.
— Ты позволишь?
— Конечно, — охотно произнес я. — Никогда не читал чужих дневников. Буду признателен, если поделишься ощущениями.
Императрица вздрогнула.
Это прозвучало как пощечина. Хотя я оставался спокоен и даже равнодушен. Чуть помедлив, она взяла мой дневник. Немного подержала в руке, глядя на меня. И положила на место.
— Ты стал колючим.
— Колючим? Возможно. Но сначала я стал обреченным. Потом оказался выброшенным. — тихо произнес я. — Следом же… понимаешь, когда человека отправляют на свалку, у него появляется возможность подумать. Видимо, так колючки и выросли.
— Не говори так! — вскинулась Мария Федоровна, которую это задело.
— А что такого? Я смертельно заболел, и меня отправили в горы умирать в тишине и на свежем воздухе. Как великий князь я был списан. И у меня претензий нет. Все здраво. Хотя меня немного печалит то, что люди, которые еще совсем недавно говорили всякую чепуху и лесть по щелчку пальцев попросту забыли обо мне. Даже ты приехала сюда только встревоженная игрой, а не моим здоровьем.
— Сынок… — словно надломилась она. — я… я бы так и так летом приехала.
— Если так будет нужно для державы, я продолжу тут лечиться столько, сколько нужно. Хоть до старости. — продолжил я моральную атаку. — А вообще, думаю, мне лучше уехать в Бразилию и затеряться там среди диких обезьян. Все равно мне больше заняться нечем. Особенно сейчас, когда я стал лишним человеком. Флотом рулит один дядя, армией другие. Мы же с Мишей просто выведены за скобки. Но Миша и не рвется. Да-с. Хотя это и неплохо. Больше свободы и возможностей.
Мария Федоровна молча села на стул и начала массировать виски. В ее голове внезапно стала проясняться картинка ситуации, куда более страшная, чем она могла себе помыслить.
— Письма тебе не доходили? — наконец спросила она.
— Одно от Ники и одно от вас с Папа.
— И ты не ответил.
— Нет. А что отвечать? И зачем? На мне поставлен крест. То, что я выздоровел это скорее насмешка судьбы.
— И из-за этого ты начал безудержно стрелять?
— В том числе. Мне нужно было заместить злость, сжечь ее.
Мария Федоровна промолчала.
Взгляд ее стал мягче, даже в чем-то виноватый.
— Зря ты приехала. Зря… — покачал головой я. — В июне или июле я бы уехал в этнографическую экспедицию в Африку или Латинскую Америку и больше бы не возвращался.
— Что значит уехал?
— Мама, это не игра. — серьезно произнес я. — Мне довелось совершенно во всем разочароваться. Да, я барахтаюсь… но это так, больше от злости и упрямства.
— А что ты затеял с купцами?
— Ничего стоящего.
— И все же. Что?
Я промолчал.
Скрестил руки на груди и промолчал.
Мама с минуты меня изучала, чуть наклонив голову. После чего достала откуда-то маленький листочек и подглядев в него спросила:
— Медея. — прочитала она по слогам. — Кто она тебе?
— Подруга дней моих суровых. — продекламировал я. — Мы коротали вечера за игрой в шахматы.
— Интересно. И давно от шахмат заводятся дети?
— В шахматы можно играть по-разному. — пожал я плечами. — В конце концов, какое тебе до этого дело? Я выброшен на свалку. Утешился как мог. Врачи считали ее бесплодной. Но небеса рассудили иначе. Сейчас этот вопрос полностью закрыт — она замужем. Я все буду отрицать. Вы, я полагаю, тоже. Да и она обещала не шалить.
— Бесплодной? — выхватила ключевое слово императрица.
— Даже в отчаянной ситуации я не забываю, кем являюсь. — процедил я с презрением. — Этнографическая экспедиция мне и нужна, чтобы вырваться из этого плена обязательств и завести семью. И будь уверена, с Медеей я находился буквально в шаге от того, чтобы сбежать и больше никогда вас не тревожить. Осели бы где-нибудь в Североамериканских штатах под выдуманной фамилией и жили.
— А жили бы на что?
— Нашел бы. В конце концов — грабил бы караваны. — горько усмехнулся я, понимая, что шутку эту она не понимает и понять едва ли сможет. Поэтому развил в трагическом ключе. — Убили бы. Да и черт с ним. Не жалко.
Она поджала губы.
А я почувствовал, что я перегибаю. Поэтому чуть помедлив, подошел к столу и достал свой фельетон. Тот самый, про фантастику. И протянул его матери.
— Если была бы возможность, я бы зарабатывал головой. Вот — проба пера: пытался нащупать в себе дарование литературного критика. Но, как мне кажется, получилось слабо. Надо искать что-то еще.
Мама взяла эти три листа рукописного текста и вскинула брови. Я пояснил:
— Да-да. Почерк изменился до неузнаваемости.
Она поглядела на меня с подозрением и прищурилась. Я же скривился и потянулся к листам со словами:
— Впрочем, не стоит и этим с тобой делиться.
— Ну уж нет! — резко не сказала, а скомандовала она. — Сядь! — а потом, видя, как вспыхнули мои глаза, добавила: — Прошу, сядь. Я хочу это прочесть.
Я не подчинился. Просто отошел к окну и отвернулся, уставившись на то, как суетились драгуны, обихаживая лошадей. А она читала. Внимательно-внимательно.
Раздался легкий шелест. Она перевернула первый лист.
Потом второй.
И, наконец, хмыкнула. Но в этом коротком звуке было что-то особенное. Словно… интерес, что ли.
— Ты действительно так думаешь? — тихо спросила она.
— Да. Этот упадок вгонит нас в гроб. Люди вместо мечты о чем-то великом увлечены какой-то мутью, томными страданиями и насквозь гнилой мистикой.
— Твое выздоровление само по себе мистично.
— Сказочно, — поправил ее я. — Оно скорее сказочно. Словно насмешка Вселенной. Но я тут держусь той позиции, что даже если ты нашел метлу ведьмы, первым делом нужно выяснить, какая у нее грузоподъемность и запас хода на одной заправке.
— Заправке? — хохотнула Мария Федоровна.
— Бункеровке. Правда, полагаю, летает она не на угле. На чем? Леший ее знает. Может, на сплетнях?
И тут Мария Федоровна засмеялась.
Искренне.
С каким-то явным и хорошо чувствующимся облегчением.
Я же напрягся, видя это, довольно странное, поведение. Остро не хватало знаний, так как воспоминания имели весьма фрагментированный вид. Впрочем, я не стал дергаться и равнодушно на нее отреагировал. И только позже мне удалось понять природу произошедшего.
Ее сын, сознание которого я затер своей личностью, обладал приличным чувством юмора и постоянно внутри семьи рассказывал забавные истории. Добрые и мягкие. Раньше. Я сохранил это амплуа, только стал шутить колюче и зло. Но шутить. И порой даже смешно.
Тело Георгия я застал в убогом состоянии. Чахотка была неумолима. Однако ранее он среди трех братьев считался крепче и здоровее всех. И тут я тоже сумел удержать это амплуа за счет усердных физических упражнений. И особенно турника с гирями.
Кроме того, старый владелец тела увлекался стрельбой. Что отлично ложилось на мой «револьверный квест». Также он был, что примечательно, самым авантюрным и бесстрашным из братьев. В юности даже грезил стать разведчиком. Более того — он отличался высокой самоорганизацией и дисциплиной, как и Ники, в отличие от младшего — весьма надо сказать расхлябанного.
В общем и в целом мой характер и поведение тут отлично вписывались в характер Георгия. Только не публичный, а тот, который знали лишь близкие люди. Для всех остальных он был ровным, вежливым, покладистым и деликатным.
Отличалось только одно.
Тот, старый великий князь был добродушен и добр. Я же выглядел колючим циником. Что опять же укладывалось в парадигму произошедшего.
Но это было потом.
Сейчас же я смотрел, как эта властная женщина смеется сквозь следы. Радостно. И не понимал, что происходит…
[1] Имеется в виду французский револьвер Chamelot-Delvigne Mle 1873 и австрийский револьвер Gasser M1880 (Montenegrin).
[2] Имеется в виду австрийская винтовка с пачечным заряжанием Mannlicher M1888 и карабин 1890, английская однозарядная винтовка Martini–Henry M1870 и экспортная магазинная винтовка Mauser M1890 турецкого контракта.
Я отхлебнул кваса и удовлетворенно крякнул.
Белый, кислый, на муке.
Такой я только в детстве, еще в прошлой жизни, у бабушки пил. На нем, к слову, и к окрошке пристрастился. И с тех пор не переносил кефирную ее версию. А тут — вон его сколько — вдоволь.
Мама не спешила покинуть Аббас-Туман. Так прямо и заявила:
— Хочу после столицы отдохнуть. Места тут явно целебные. Быть может, даже волшебные.
— О да, — подыграл я. — Я слышал, что в отдельных высокогорных аулах случаются удивительные старожилы, которые и сто, и двести лет живут.
— Серьезно? — оживилась мама.
— Конечно, — кивнул я максимально серьезно. — Что им, жалко, что ли? Напишут, что попросят в метриках. Если бы у нас в империи платили всеобщую пенсию по старости, могу биться о заклад, количество старожилов и пенсионеров в здешних местах сильно превышало их реальное количество. А то и все население разом.
— Как хорошо, что у нас этой пенсии нет, — усмехнулась мама.
— Как знать? — пожал я плечами. — Это удивительно выгодная штука.
— Серьезно? — переспросила она, явно не поверив.
— Конечно. Вот смотри. Сейчас 1892 год. Допустим, с первого января следующего года отец вводит в России обязательную общую пенсию. Но вводить ее нужно с умом. Сколько у нас сейчас люди в среднем живут? Тридцать — тридцать пять лет?
— Не могу даже предположить, — покачала головой императрица.
— Тут перепись надо проводить и оценивать. Допустим, тридцать лет в среднем живут наши люди. Повторяю — в среднем. Крестьяне. Но аристократы и прочие подольше. Пусть будет сорок — сорок пять. Вот срок в сорок пять лет и поставить как возраст выхода на пенсию. Очень важно выдержать баланс, чтобы людей, выходящих на пенсию, можно было в относительном достатке увидеть своими глазами, но их получалось существенно меньше тех, кто не дожил.
— И в чем выгода? — с явным непониманием в глазах, спросила мама.
— Создаем пенсионный фонд, который собирает взносы. Маленькие. С них и платить. Допустим, рабочий получал десять рублей в месяц. Пять процентов он с них делал отчисления. Это пятьдесят копеек. Начал работать он в восемнадцать лет. Вышел на пенсию в сорок пять. Двадцать семь лет стажа и… — я задумался, считая в уме, — двадцать семь на двенадцать… это у нас двести семьдесят и пятьдесят четыре… то есть, триста двадцать четыре месяца по полрубля. Итого сто шестьдесят два. Вот. Все эти годы деньги, которые он сдавал, крутились и вкладывались. Через что превратились в двести пятьдесят или даже триста рублей. Даже если платить ему по десять рублей это два года. Но я бы платил половину зарплаты, то есть, по пять рублей. Что уже четыре года.
— А если кто проживет дольше?
— Для этого и нужно, чтобы пенсионный возраст был реалистичный, но большой и процентов семьдесят населения его не достигало. Чтобы за счет их взносов платить долгожителям. Но главное не это. Главное это то, что пенсионная система позволяет первые лет двадцать — двадцать пять вообще ничего никому не платить, аккумулируя огромные средства и используя их для внутренних вложений, как пример. В заводы там. В железные дороги. И так далее. А потом да, придется платить. Но в целом пенсионная система будет себя окупать и продолжит приносить огромную пользу за счет этих самых вложений.
— Интересно… — задумчиво произнесла Мария Федоровна.
— При этом ее можно будет подать как социальную защиту и вообще благую штуку. Но это гуманный вариант. Так-то можно ввести ее обязательную и заставить людей платить пенсионные взносы. Всех.
— Как еще один налог?
— Именно. Но без социальных потрясений.
— И много денег получится собрать?
— У нас сейчас около ста — ста десяти миллионов населения. Пусть три четверти — это дети и старики. Опираемся на двадцать пять миллионов для удобства счета. В месяц по полрубля с каждого это двенадцать с половиной миллиона. В год сто пятьдесят миллионов рублей.
— Ого! — только выдохнула Мария Федоровна. Доходная часть бюджета за 1891 год составила без копеек миллиард. А тут такое подспорье.
— Это по полрубля если. И без переписи мало что можно сказать точно. Но даже если мы урежем и эту сумму вдвое — все равно — приятно и очень полезно. Согласись, если мы начнем вкладывать по семьдесят миллионов рублей в заводы, порты и пароходы ежегодно — это довольно скоро аукнется. Даже если всего какие-то жалкие семьдесят миллионов.
Мама молча кивнула, принимая идею.
— Главное, не забывать кричать на каждом углу и из каждой газеты о том, что царь-батюшка наш и царица-матушка спать не могут — все думают о народе и его благополучии. Заказывая регулярно статьи в газетах. А то если на самотек пустить, то злые языки обязательно гадостей придумают и все обгадят. — продолжил я.
— Ты стал интересно мыслить, сынок. — задумчиво произнесла Мария Федоровна.
— И первые деньги я бы вложил в добычу нефти и ее переработку с запретом вывоза сырого продукта.
— Так вот чего ты задумал? — улыбнулась она.
— Что именно? Не понимаю, о чем ты говоришь. — с выражением недоумения на лице поинтересовался я. Наигранно, но вполне натурального.
— Эти дельцы из Тифлиса.
— А… да нет… хотя, ты, пожалуй, права. Самим держать нефтяную добычу нам неприлично, а вот акции добывающих компаний — вполне. Особенно если получится заплатить за них деньгами пенсионного фонда. Нашего.
— Взрослеешь, сынок. — еще шире улыбнулась Мария Федоровна. — Раньше бы ты или согласился, или отрицал, а сейчас пытаешься эту мысль приписать мне. Любопытно. С ним могло и сработать.
— Ну извините, — развел я руками. — В конце концов, а что такого?
— Ничего такого. Молодец. — вновь став серьезной, произнесла она. — И много у тебя таких мыслей?
— Хватает. Впрочем, какой в этом всем смысл?
— Позволь мне это решать. — с металлом в голосе отрезала императрица, давая понять, что повторно давить на жалость не стоит.
— Не любите вы театр мама. Не любите. — улыбнулся я.
— Так и не превращай все в балаган.
— Есть не драконить императрицу, — рявкнул есть и взяв под козырек, щелкнул пятками сапог.
— Клоун, — фыркнула Мария Федоровна, впрочем, беззлобно. Было видно, несмотря на слова, ей такая манера моего общения нравилась.
— Подчиненный, перед лицом начальствующим, должен иметь вид лихой и придурковатый. — продекламировал я. — Как нам и завещал Петр Алексеевич.
— Придурковатый, говоришь? Ты лучше мне скажи, зачем ты перестрелку устроил в ущелье?
— Какую?
— А их было много? Мне донесли только об одной.
— Ах это… — наигранно произнес я. — А что, нельзя было?
— Что значит нельзя? Ты людей пострелял!
— Разбойников.
— Ты в этом уверен?
— Абсолютно. Они перевозили двадцать тысяч рублей золотыми империалами. В горской одежде. Вооруженные современными армейскими винтовками, явно украденными со складов. И таились как могли. Тут скорее актуален вопрос другой. Куда или кому они те деньги везли?
Мария Федоровна промолчала, задумчиво глядя на сына.
— Тебе кто донес?
— Это имеет значение?
— Разумеется. Скорее всего, это сделал тот, кому эти деньги и предназначались. Остальные едва ли бы и узнали об этом происшествии. Кто нас там мог видеть? Мы убили всех. Казаки не болтали. Местные обитатели Аббас-Тумани ничего не видели и не знают. Привезли трофеи — да, но оружие мы могли купить, а деньги я никому не показывал и не называл, как и казаки. А тут такая точность… Мда… Этот дурачок взял и сам рассказал, что ему взятку не довезли. Какая незадача. — хохотнул я. — Жадность сгубила.
Мама скривилась в усмешке.
Холодной.
Задумчивой.
Скорее даже печальной.
— Михаил Николаевич предложил оставить тебя здесь, — после долгого молчания, произнесла мама.
— Это неожиданно. — холодно произнес я. — И чем же я ему не угодил?
— Почему не угодил? Он высказался по поводу того, чтобы назначить тебя наместником Кавказа, вернув ради тебя эту старую должность. И традицию. Все же сложные места и требуется разумный, преданный трону человек.
— Надеюсь, ты ему отказала?
— А ты этого не хочешь?
— Допустимо. Но только при условии, что вы с папой позволите мне взять Медею в жены. Сам брак ее Синод легко расторгнет при желании, как фиктивный. Так-то дело плевое.
— Не глупи!
— Какое предложение, такой и ответ, — произнес я, пожав плечами.
— Почему?
— Для графа де ля Фэр этого слишком мало, а для Атоса — слишком много. — холодно и максимально ровно ответил я. — Фактически это означает ссылку. Лучше я в Америку уеду, чем тут куковать стану.
— Он это не воспринимал как ссылку.
— Он был младшим братом, который не попадал в общую атмосферу безудержного либерализма, что кипела в его семье. Его сюда, на Кавказ, именно сослали. Ибо консервативен и умен. Мог помешать их мечте провести либеральные реформы. А меня тут прятать зачем? Я не либерал, но так и сейчас в этом никакой беды не видится. Или что? Поясни. Я не понимаю смысла этого назначения. Чтобы что? Если я начну наводить тут порядок, то вы сами с папой меня и снимите.
— Отчего же?
— Тебе знакомы такие фамилии как Ермолов, Засс, Бакланов и прочие?
— Мясники. Да. Я про них слышала.
— Кавказ уважает только силу, мама. И будь уверена — я ее не постесняюсь применять. Выжигая каленым железом всякий сепаратизм и религиозный фундаментализм. Крови придется проливать много. Вы с папой к этому не готовы. Просто потому, что не контролируете либеральную общественность и их газеты с журналами. И она начнет вас жрать поедом. С выдумкой и талантливо.
Мама хмыкнула.
Загадочно.
И отстала…
— И как он отреагировал, — чуть попозже спросил Михаил Николаевич.
— Болезненно. Резко.
— Не захотел?
— Начал ставить условия. Неприемлемые.
— Условия? — удивился великий князь.
— Потребовал разрешить ему взять в жены Медею и дать карт-бланш по наведению порядка в духе Ермолова, Засса и… как его… Бак… Бан…
— Бакланова?
— Да. Бакланова.
— Отлично! Давно пора! Вы, я надеюсь, согласились?
— О боже! Михаил Николаевич, и вы туда же?
Великий князь хохотнул добродушно, но глаза были предельно серьезные, выдавая то, что он шутит для вида. Повисла неловкая тишина. И он, чтобы снять это напряжение, поинтересовался:
— А что он ответил на расстрел разбойничков?
— Сказал, чтобы я присмотрелась к доносчику, так как ему те деньги и назначались, видимо. Остальные бы о том и не узнали.
— Ха!
— Да-да, я помню. Вы также говорили.
— И сколько там было?
— Двадцать тысяч золотом.
— Неплохо, да. Мария Федоровна, я повторюсь, соглашайтесь на условия Георгия Александровича и ставьте его наместником Кавказа. Доверьтесь моему опыту — дым тут будет стоять коромыслом, но лет через пятнадцать — двадцать более тихого и лояльного короне региона в России будет не найти.
— Кто бы дал нам эти пятнадцать-двадцать лет, — покачала она головой…
— Иосиф, — позвал ученика преподаватель. — Пойдем, с тобой хотят поговорить.
— Кто? — удивился мальчик. Его мама работала и едва ли могла прийти, а больше у него тут никого и не было.
— Гостья. И прошу, будь почтителен.
Юноша кивнул и последовал за преподавателем в кабинет смотрителя Горийского духовного училища. Руководителя его, то есть. И там на стуле сидела молодая женщина.
— Вот, Медея Иосифовна, привел мальчика, как вы и просили.
Он напрягся.
— Благодарю, — ответила она, с интересом рассматривая гостя. — Иосиф Виссарионович Джугашвили? Вас так зовут?
— Да. — несколько неуверенно ответил он.
— Ваш отец был сапожником, а мать крестьянкой?
— Да. — нехотя и прямо через силу произнес юноша.
— Тогда это письмо для вас. — сказала она и протянув конверт. — От великого князя Георгия Александровича. Вы, молодой человек, сумели его заинтересовать, и он положил вам личную стипендию в размере двадцати пяти рублей ежемесячно.
Парень выпучил глаза от удивления.
Ему уже платили три рубля ежемесячной стипендии, как способному, но нуждающемуся ученику. А тут ТАКИЕ деньжища! Которые позволяли им с мамой хорошо питаться, немало облегчая им жизнь и труд.
Он искренне поблагодарил рыжую тетю и был выведен из кабинета. Потрясенный и удивленный до крайности.
— Признаться, я глубоко удивлен таким решением Георгия Александровича. — произнес руководитель духовного училища. — Он ведь его лично не знал и не запрашивал никаких характеристик.
— Его императорское высочество порой делает странные, только ему понятные шаги. — мягко улыбнувшись, ответила Медея. Она и сама не понимала этого поступка, но не перечила.
Впрочем, она не осуждала и не задавала лишних вопросов. Ей очень понравилось то, что великий князь даже после расставания продолжал участвовать в ее жизни и запросил детали на ее супруга, дабы при случае его перевести в Санкт-Петербург. И к судьбе иных людей, которых случайно «зацепило» внимание ее бывшего любовника, она относилась с пониманием и даже теплотой…
— Как там на улице?
— Дождь идет.
— И давно?
— С 1703-го…
Часть 2. Глава 1
Я ступил на перрон Московского вокзала и огляделся.
Вокруг простирался Питер.
Город, с которым была связана очень приличная часть моей прошлой жизни. От воспоминаний старого Георгия осталась лишь дымка с редкими проблесками. А вот мои были все еще яркими, хоть и фрагментарными. И они резко диссонировали с тем, что я сейчас видел, например, остановились мы внутри просторного дебаркадера, да и перронов было не в пример меньше…
— Сынок? — спросила Мария Федоровна, видя, что я «завис». — Ты себя хорошо чувствуешь?
— Пахнет чем-то. — решил отшутиться я.
— Чем? — удивилась она и повела носом.
— Протухшим флотом, кажется. Но я не уверен.
— Жорж! — добродушно воскликнула она и хлопнула своей миниатюрной ладошкой меня по плечу.
А я жизнерадостно улыбнулся.
За эту поездку мы много разговаривали. На троих. Я, мама и двоюродные дед Миша, он же великий князь Михаил Николаевич. И если раньше, там, в XXI веке, я про него почти ничего не знал, то теперь ходил потрясенный до самых основ. Умный и толковый старичок. Даже слишком умный. Мне-то казалось, что Романовы к концу XIX века давно выродились и занимались черт-те чем.
И во многом я оказался прав.
Большая часть августейшей фамилии напоминала скорее балласт, чем элиту империи. Причем балласт глупый и недалекий, который своими «межушными ганглиями» был не в состоянии понять даже простых вещей. Во всяком случае именно такой вывод я вынес из месяца общения с этой парочкой. Одинокой и усталой, но сохранявшей еще трезвость ума и определенный уровень юмора в восприятии реальности.
— Почему протух? Нет. Наш флот просто редко купается, — заметил Михаил Николаевич, широко улыбаясь. — Все больше в порту стоит.
— А в армии почему все беды? Из-за портянок?
— Разумеется, — кивнул двоюродный дед.
— Что, неужели настоящий солдат должен быть могуч, пахуч и волосат?
— Было бы неплохо, но с первым свойством, что ты назвал, у нас сущая беда. Крестьяне приходят совсем доходягами.
— Да… уж… — покачал я головой. — Я на дух не переношу наших либералов, но порой не вижу разницы между ними и консерваторами.
— Отчего же? — усмехнулась мама.
— Идеология консерватизма не подразумевает доминанту политических копролитов. Она сводится к тому, чтобы сохранять здравое и рациональное, не отрицая новизны. Но внедряя ее не огульно и самоценно, а только там и тогда, когда это имеет смысл.
— Копролиты? — повел бровью Михаил Николаевич. — Это что?
— Окаменевшие фекалии, которые иногда находят на стоянках древних людей. — равнодушно ответил я.
— Мне будет сложно, сынок, — серьезно произнесла Мария Федоровна, с трудом сдерживая улыбку. — С таким настроем ты обратишь против себя всю нашу фамилию.
— Не всю, — вмешался Михаил Николаевич, — но да, лучше бы тебе умереть пыл. Иначе Марии Федоровне будет очень сложно тебя пристроить на хорошее место.
— А может, поступим иначе?
— Только не говори снова о желании уехать! — резко вскинулась мама.
— Как пожелаете, ваше императорское величество, — кивнул я, сделав наигранный и старомодный жест, в духе махания шляпой мушкетерами. — Но я хотел сказать о другом.
— О чем же?
— Давайте я немного посижу на галерке и потрясу это болотце? А вы, выдержав паузу, утихомирите меня каким-нибудь сложным назначением.
— И как же ты собираешься его трясти? — нахмурилась мама.
— Все-то вам расскажи, все-то вам покажи… — покачал я головой с улыбкой. — Может вам еще ключ дать от квартиры, где деньги лежат?
— Что? — захлопала она глазами.
— Не обращай внимание, это так — присказка. Специально, чтобы с толку сбивать. Обычный риторический прием. Видишь — ты на него отвлеклась. И если теперь тебе что-то говорить, ты будешь не так остро это воспринимать.
— Если вообще буду. — буркнула она. — Был бы ты чиновником, а не моим сыном, просто послала бы ко всем чертям и приказала более ко мне не пускать.
— Быть твоим сыном довольно выгодно, не так ли? — сказал я и подмигнул, а потом максимально лучезарно улыбнулся.
— Какой же ты стал… — замерла Мария Федоровна, подбирая слово.
— Неотразимым? — поинтересовался я, изобразив на лице этакую восторженную невинность.
— Пожалуй, — хохотнула мама.
С такими шуточками мы и прошли через Московский вокзал до самих экипажей, что нас ждали у входа. Я же, несмотря на озорной настрой, внимательно смотрел по сторонам. Потому как меня тревожил один вопрос.
У Александра II был сын — Николай, старший брат моего отца. Он отличался и умом, и образованием, и волей и… он внезапно заболел чахоткой, от которой умер. Он один. Никто больше из детей в семье от нее не пострадал удивительным образом.
Совпадение? Возможно.
За время этой поездки я смог понять, что до болезни именно я был самым толковым и волевым из братьев. Я горел флотом. И внезапно заболел чахоткой, от которой должен был умереть.
Снова совпадение?
Может быть, может быть… Но я при внешней дурашливости все же был предельно собран и глядел по сторонам. А револьвер в моей «случайно расстегнувшейся» кобуре имел взведенный курок.
Но обошлось.
Михаил Николаевич заметил это мое состояние и едва заметно улыбался. Так — чуть-чуть. Лишь возле глаз морщинок собиралось несколько больше обычного, выдавая эмоцию.
Ровная и спокойная поездка по Невскому.
И вот — Зимний дворец.
Обычно летом тут император не сидел. Он вообще сюда только по делам приезжал, проживая постоянно в Гатчине, откуда мотаясь по разным приятным местам. Например, с мая до середины июля он отдыхал в Петергофе, а потом порою до четырех недель ходил на яхте по Финскому заливу. По шхерам. Ну а далее его ждала Беловежская пуща или польская Спала, где он охотился до самого конца сентября. После чего отсиживался до весны в Гатчине, погруженный, впрочем, в дела куда более приятные, нежели государственное управление. Например, много рыбачил и ухаживал за деревьями в саду и так далее.
Иногда выезжал в Ливадию. Но не каждое лето. Только когда Мария Федоровна уже устраивала скандал, хотя официально это подавали как поездку в теплый климат для укрепления здоровья императрицы.
Папа был настолько занят своим «крайне ценным и нужным» для державы бытом, что я, осмысляя это сейчас, только диву давался, как все еще не развалилось. Хотя, быть может, на этом его правление и стояло? Он не мешал уважаемым людям деньги воровать, да и вообще — творить, что их душеньке угодно.
Но сегодня он приехал.
Ради меня.
На пару недель раньше покинув Петергоф. Что было довольно неожиданно. Настолько оторванный от политических реалий человек сорвался и выпрыгнул из своего уютного мирка, прибыв в нелюбимый им город, чтобы встретить сына.
Так-то должно быть приятно, но я шел на встречу с родителем с изрядной тревогой. Папа — человек бесхитростный и простой. А вот его окружение и особенно братья — нет. Из-за чего нарушение режима и настораживало…
И вот — дверь в его покои.
Лакей чинно ее отворяет, и мы втроем входим. Мама, я и Михаил Николаевич.
Внутри император, Ники с Мишей и Алексей Александрович с Владимиром Александровичем — два самых влиятельных брата моего отца. Первый всецело распоряжался флотом, а второй безраздельно доминировал в остальном[1].
Почему?
Бог весть. Но они сумели оттеснить прочих представителей августейшей фамилии от реальных процессов.
Разве что Сергей Александрович, еще один брат отца, сидел в Москве, генерал-губернатором. Так-то должность приличная, но Москва в эти годы далеко не столица. Да, Первопрестольная. Однако денег там было даже меньше, чем в каком-нибудь Нижнем Новгороде или Одессе.
Павел же Александрович «терся» в гвардии на довольно скромных для его статуса должностях — в свои тридцать один год он командовал лейб-гвардии полком. Так-то почетно. Но это уровень совершенной галерки для брата правящего императора.
С остальными великими князьями ситуация складывалась в духе той, в которой пребывал Павел Александрович. В массе командовали полками, находясь на военной службе. Нередко имея чины авансом. Через что выглядели скорее обузой и раздражали своим присутствием прочих офицеров.
Папа по какой-то причине последовательно не использовал своих родственников. Никак. Хотя это было удивительно полезный политический ресурс. Да — умом почти никто из них не блистал. Ну так и что? Даже дурак, поставленный на правильную должность, бывает ценен. Понятно, не на каждую. И не стоит балбесов выдвигать на руководящие позиции. Но и мариновать семью в нижнем сегменте среднем звене казалось бессмыслицей.
Чтобы что?
Обозлились и начали играть против монарха? То есть, сознательно создавая питательную среду для саботажа и смуты? Идеально. Просто идеально…
Но это я подумал.
На лице же моем отразилась только вежливая улыбка. Надеюсь.
— Сынок! Очень рад тебя видеть! — радушно произнес Александр III. — Как окреп-то! Окреп! Вот что воздух горный с людьми делает!
— Не только воздух, папа'. В горах масса худых, можно даже тщедушных людей. Я же, как стал выздоравливать, плотно занялся телом, которое, казалось, совершенно ослабло от болезни. Ведь, как говорили мудрецы: в здоровом теле — здоровый дух.
— О как! Да-а-а… — покачал головой император, впечатленный словами сына.
Алексей Александрович равнодушно хмыкнул. А Владимир Александрович, будучи апологетом культа силы, чинно кивнул. Ему пришлись по сердцу и слова племянника, и то, как он выглядел. Ники же смотрел на меня со смешанными чувствами. Он словно бы и не знал, как реагировать. С одной стороны — радость, с другой — тревога. Владимира Александровича он откровенно боялся, а теперь еще и я вон какой стал.
— А что говорят медики? — поинтересовался Миша, младший мой брат. — Ты полностью выздоровел?
— Медики… — покачал я головой и буркнул: — Иных уж нет, других долечим.
— А подробнее? — усмехнувшись, уточнил Владимир Александрович.
— Есть две версии. Начну с первой. — произнес я. — Так случилось, что я заболел чахоткой. Но в горах случилось чудо и мой организм исцелился. Да, так случается, но очень редко. Поэтому эту версию можно считать чудом, ну или сказкой — кому как удобнее. Вторая попроще и банальнее. Мне просто ошибочно поставили диагноз. Прошло время, за которое мой организм справился с заразой. Ну а дальше горный воздух, ударное питание и много гимнастики сделали свое дело, укрепляя меня пуще прежнего.
— И молодые туземные дамы. — подмигнул Михаил Николаевич.
— Исключительно в терапевтических целях.
Отец напрягся.
Оба дяди усмехнулись. Ники смутился. Миша оживился, явно ожидая пикантных подробностей. Я же решил смягчить эту шутку.
— Вы не подумайте дурного, мне ее медик прописал.
— Что⁈ — ахнул Александр 3.
— Да. — кивнула Мария Федоровна. — Это странно, но Александр Яковлевич мне подтвердил свое участие в поиске туземной любовницы для Жоржа.
— И где он сейчас, этот… медик? — холодно процедил император.
— Я отпустила его в отпуск по прошению. Тяжелое нервное истощение.
— А разбойников зачем вы постреляли? — с едва заметной усмешкой, спросил дядя Вова, демонстрируя свою осведомленность.
— А чего бы их не пострелять? Это ж разбойники. Чего их жалеть-то? — произнес я, пожав плечами. — Да и отступать было как-то неловко. Нас восемь взрослых мужчин при семи винтовках, а их всего одиннадцать человек. Мы подошли скрытно и имели преимущество во внезапности, что нивелировало их численное превосходство совершенно. Ничего опасного в этом предприятии не предвиделось. Почти что полигонные стрельбы.
— Может быть, их стоило арестовать? — поинтересовался Ники.
— Это еще зачем? — удивился я. — Чтобы посадить их в тюрьму на казенные харчи?
— Но это же люди!
— Кука съели тоже люди. — пожал плечами я, а потом продолжил: — Кто-то скажет, что вор должен сидеть в тюрьме. С одной стороны, это правильно. Но возникает вопрос: а за чей счет? Ведь получается сущий каламбур. Сначала человек гадит обществу, а потом его сажают, вместо нормального наказания, и он продолжает приносить убытки этому самому обществу.
Дядя Вова с удивлением выгнул бровь, а потом хмыкнул. Одобрительно. Генерал-адмирал с трудом сдержал зевоту. Его эти сложные мыслительные схемы вгоняли в тоску и не касались. Папа нахмурился. Он задумался, чего ему никогда не нравилось. Ники насупился, явно недовольный ответом. Миша же просто похлопал глазами, ничего, в сущности, не поняв.
— Чем ты намерен дальше заниматься? — спросил Владимир Александрович.
— Несколько месяцев — отдыхать. После гор мне нужно некоторое время, чтобы снова привыкнуть к цивилизации. Похожу в театр и на балет[2]. Меня же, считай, на год из жизни вычеркнули, если не больше.
— Я могу порекомендовать отличные постановки. — оживился дядя Вова, который был апологетом и театра, и балета.
— Был бы признателен. — чинно поклонился я, а потом добавил, обращаясь к отцу. — Александр Яковлевич очень рекомендовал этот год воздержаться от морских переходов.
— Вот мерзавец! Сначала тебе туземных любовниц подыскивает, а потом с отцом на яхте запрещает ходить!
— Уверен, что ему очень стыдно, — максимально ровно ответил я. — И если на то пошло, то я охотно присоединился бы к прогулке по Финском заливу. Признаться, по нашему прохладному морю я тоже соскучился.
— Нет уж. — отмахнулся император. — Сиди в столице, раз соскучился.
На этом аудиенция и закончилась.
Смешанная.
Сложная.
Но так или иначе я начал свою партию, делая ставку на Владимира Александровича. Пока. Во всяком случае, никто больше мне против дяди Леши не поможет. Тем более что он его почти открыто презирал.
Собственно, эту стратегию мне сама мама и предложила. А Михаил Николаевич поддержал.
Как в такой ситуации оказалось, что Алексей Александрович «рулил» флотом, я понять пока не мог и откровенно гадал. Например, некого было поставить вместо этого «куска изнеженного мяса» — многие Романовы служили по сухопутной армии. Не все. Но почему не продвигали иных — вопрос. Большой вопрос. Хотя в целом он укладывался в общую парадигму оттирания клана Романовых от реальной власти, которую я приметил еще в дороге, беседуя с мамой и Михаилом Николаевичем…
[1] Технически Владимир Александрович был всего лишь командующий столичным военным округом, но фактически его власть распространялась куда шире и дальше. В 1881–1884 годы он даже был назначен официально регентом на случай скоропостижной кончины Александра 3, до совершеннолетия Николая. После, к 1892 году, его влияние ничуть не ослабло. Скорее даже укрепилось. Базируясь на личном влиянии на Александра 3 и его людей, расставленных им на ключевых должностях.
[2] На дворе лето, поэтому театры и балеты работали либо в загородных резиденциях, либо давали частные постановки в состоятельных домах столицы.
— Здравствуйте, ваше императорское высочество, — произнес лакей, услужливо открывая мне дверь.
Я чинно кивнул ему и вошел в особняк Владимира Александровича.
Знаменитый.
Тот самый, маленький Париж, стоящий на Дворцовой набережной, как его порой называли в столице. Ибо, будучи большим поклонником всего французского, великий князь не стеснялся и отрывался по полной программе.
Ну или его жена.
Сказать, кто из этой парочки больше страдал от франкофилии было бы задачей чрезвычайной сложности. Так как среди них наблюдалась такая страсть, такое рвение, что казалось, будто бы в этом особняке все из Парижа. Впрочем, подобные оценки все больше принадлежали злым языкам и мало относилось к реальному положению вещей. Но слухи… слухи витали очень устойчивые по всей столице.
Войдя и отдав трость с цилиндром, я пошел по внутренним помещениям. В памяти что-то смутно всплывало, однако это и не требовалось, соблюдая условности, меня провожали. Поэтому накосячить и пройти не туда я не мог технически. И вообще — эти сопровождения были не только данью вежливости. Особняк-то большой. Тут нехитрое дело заплутать, даже зная его. Да и принимать тебя могут в разных покоях…
Мой звонкий чеканный шаг по натертому до блеска паркету забавно сочетался с тихим шарканьем слуги. Тот казался каким-то миражом, голограммой. Приметив это, я постарался громыхать как можно сильнее, замечая, как едва заметно подергивается у него глаз от каждого моего «топа». Зачем? Сам не знаю. Но чувствовал я себя тут крайне неловко, вот и отвлекался как мог…
— Георгий Александрович! — жизнерадостно воскликнула Мария Павловна, супруга дядюшки. На французском, разумеется. Здесь, внутри этих стен, русского языка не употребляли даже по отношению к слугам. — Как мы рады, что вы так скоро нас навестил. Проходи-проходи.
— А как я рад, любезная Мария Павловна. Признаться, в горах скука невыносимая сидеть была. Никакой культурной жизни.
— Как я вас понимаю.
Так мы и защебетали.
Я делал вид, что восхищающих их убранством, а она — что ей приятно это слышать. Впрочем, недолго. Уже минуты через две нам это обоим надоело и любезно раскланявшись, мы расцепились.
Оглядевшись, я приметил слугу, проходившего мимо. И положив ему руку на плечо, я спросил:
— Как звать?
— Федя, ваше императорское высочество.
— Знаешь, что, Федя. Принеси-ка мне кофию. А то я смотрю здесь только вино подают.
— Сей момент, — оживился он, поднимая руку и аккуратно перехватывая серебряный рубль, который я прижал к его плечу.
Почувствовал.
Оценил.
И весь вечер, так или иначе, вился вокруг меня. Стараясь помочь в моменте. Я же подливал масла в огонь, называя его по имени, когда обращался. Нам обоим было приятно. Ему из-за такого внимания. Обычно-то таких как он на приемах и за людей не считали. Так — часть интерьера. А мне было удобно это иметь прикрепленного, по сути, ко мне слугу.
Прием не нов.
Совсем.
Я его приметил еще лет десять назад, когда по случаю заявился в ресторан и увидел, как мой приятель так поступил. Официантов не хватало, и обслуживали людей медленно. Всех, кроме нас. Пришлось, правда, раскошелиться немного, но это того стоило…
Так с кофе я и продвигался из зала в зал, наблюдая. Изредка обмениваясь вежливым, но ничего не значащими фразами. Пока не дошел до стола, за которым играли в карты.
По-крупному.
Это ОЧЕНЬ не приветствовалось, но — играли. И Владимир Александрович, сидевший здесь же, уставился на меня, с интересом ожидая реакции. Я встал к окну и произнес:
— Федя!
— Я здесь, ваше императорское высочество! — словно домовой появился он.
— Принеси-ка мне еще кофию.
— Сей момент!
— Георгий Александрович, — обратилась ко мне одна из молодых особ, сидящая за столом, но не играя, а наблюдая. — Откуда вы знаете по именам слуг Владимира Александровича? Вы же только прибыли в столицу! — Спросила она с неподдельным удивлением. Остальные же устремили свои взоры ко мне, ожидая ответа.
— Как откуда? Спросил. — улыбнувшись, ответил я.
— Но зачем?
— Он быстро приносит кофий. Хороший, хочу заметить. Но у Владимира Александровича и Марии Павловны иного и не ожидал. Икона вкуса.
Дядюшка чуть заметно кивнул, принимая лесть. Девица же, удивленно похлопав глазами, спросила:
— А у меня вы не хотите узнать имя?
Симпатичная. В меру. Ухоженная. Чуть плотновата на мой вкус, хотя по моде этих лет — самый сок. Одета безупречно. Но чувствовалось в ней что-то от проститутки. Сквозило. Сочилось. Во всяком случае, мне так показалось. Поэтому пожав плечами, я поинтересовался:
— Зачем? Вы тоже хотите мне принести кофе?
Она зависла.
В помещение же раздались смешки.
— Георгий Александрович, — произнес незнакомый мне корнет лейб-гвардии Конного полка. — Не желаете с нами в карты сыграть?
— Признаться, совсем разучился играть, господа.
— Разве такое возможно? — спросила другая, но тоже незнакомая мне девица.
Я подошел к столу и улыбнулся.
Взял новую колоду карт. Запечатанную еще. Открыл ее. И начал тасовать. Внешне спокойно, но в глубине очень нервничал. Все-таки в этой жизни я карты в руки еще не брал и навыки оставались только там… в прошлой жизни.
Когда я ходил на контейнеровозах повидал много. В экипажи-то набивались очень разные люди. Так, например, три полугодовых контракта к ряду я проплавал с бывшим работников казино. Выгнали его оттуда. Чуть не убили.
На корабле у него тоже не задалось.
Увлекся. Заигрался.
Пришлось брать под свое крылышко, благо, что во всем кроме игр, он был прям молодец. А он взамен учил меня всякому с картами, с которыми управлялся словно фокусник.
Сейчас же… взяв карты, я даже и не надеялся, что хоть что-то вспомню. Давно это было. И двигательные навыки остались там. Полагал, что чуть потасую их. Неловко. Для убедительности уроню несколько карт. И тяжело вздохнув, откачусь к окну.
Но… нет.
На удивление, нет.
У меня почему-то все получилось. Да, далеко не так блистательно, как раньше, но работа с колодой пошла. Видимо, какая-то часть моего мозга «заехала» куда полнее, чем я думал.
Сделал несколько флоришей и слейтингов разных. Это такие декоративные приемы, просто для красоты. Ну и порой отвлекают внимание, если грамотно применить. Снова потасовал, видя, как за мной пристально наблюдают все в зале, включая Владимира Александровича.
— Пальцы плохо случаются, — виновато произнес я.
Кто-то нервно хмыкнул. Тихо.
Я же еще немного потасовал карты, с разделением колоды, и выложил на стол четыре карты сверху.
Последовательно.
Тузы.
Кто-то нервно икнул.
Еще потасовал, давая подснять трем дамам. И выложил на стол сверху колоды четыре короля. Причем масть их шла в том же порядке, что и у тузов.
Дядя нервно кашлянул и поправил воротник.
Я же фыркнул и, перевернув колоду, красиво разложил ее веером. Остальные карты были сгруппированы по номиналу.
Собрал.
Еще немного потасовал. Пуская их то веером, то каскадом. Давая подснимать всем желающим. Наконец, не надоело кривляться, и я, перевернув колоду, снова развернул ее веером. В этот раз карты были отсортированы по масти.
— Господа, право слово, не стоит мне играть в карты.
— Пожалуй, — потрясенно произнес Владимир Александрович. — Где вы такой ловкости с картами обучились?
— Мне было скучно, вот и дурачился, — пожал я плечами. — Чтобы с ума не сойти в горах.
— Мы слышали, что вы большую часть излечения старательно стреляли, — произнесла та особа, что пыталась со мной флиртовать. Причем сейчас, судя по ее улыбке, она намекала на Медею.
Я же отхлебнул кофе из чашечки и ничего не ответил, просто пожал плечами и отошел к окну. Развивать эту тему мне не хотелось.
— Георгий Александрович, — подал голос тот корнет, — в самом деле, зачем вы столько стреляли из револьверов? Неужто просто для потехи?
— Учился стрелять, господа.
— Разве для того нужно столько?
— Владимир Александрович, вы не против, если я у вас стенку чуточку попорчу? — спросил я.
Он равнодушно пожал плечами.
И тогда я прошел к столу, взял шесть карт и закрепил их на стенке. Произвольно, но где-то на уровне головы каждую. Так, чтобы имитировать верхнее «яблочко» правильно расставленных анатомических мишеней.
Повернулся к ним спиной.
Прошел шагов пятнадцать… и резко развернулся, крутанувшись на месте и выхватывая револьвер из кобуры.
Бам-бам-бам-бам-бам-бам!
Отстрелял я от бедра, выбивая все шесть карт из шести.
Щелк.
И обойма с стрелянными гильзами полетела за мое плечо, а я зарядил новую. На все про все меньше десяти секунд.
В зале повисла гнетущая тишина.
Прям вязкая-вязкая.
Дядя медленно подошел к стене и осмотрел мишени.
— Однако! — потрясенно произнес он.
— Невозможно научиться стрелять, господа, не стреляя. А уж разговоры про меткий бой призывной пехоты можно оставить как анекдот. Солдатики, как били «в ту степь» во времена Крымской, так и бьют в наши дни.
— Но позвольте! — взвился пехотный капитан. — Им выделяют по шестьдесят патронов в год!
— Чтобы научиться стрелять, нужно сформировать навык на уровне рефлексов. Это двадцать — тридцать тысяч выстрелом минимум. Потому что, если этих самых рефлексов нет, в боевой обстановке все эти навыки вылетают в трубу. А шестьдесят патронов в год… это ничто. Одно нормальное занятие требует совершить двести — триста выстрелов.
— Вы называете совершенно нереальные числа, — философски заметил Владимир Александрович.
— Вы готовы повторить? — спросил я и, лихо крутанув на пальце револьвер, развернул его рукояткой к дяде.
— Я? Увольте. — взмахнул он руками.
— Пока сам учился, я тренировал казачков. Двух выучил хорошо. Они пять из шести карт выбьют. Остальных только начал. Но и они пару карт уже выбьют.
— А что у вас за револьвер? — спросил корнет лейб-гвардии Конного полка.
— Моя доработка нашего Тульского, образца 80-го года. Пока стрелял — подмечал недостатки и неудобства. И в ремонтной мастерской это поправляли. Тут много доработок. По сути — новая модель на основе штатной. Мне он в таком виде очень нравится. Даже подумываю открыть их производство для всех желающих. Нужно только подобрать производителя подходящего.
— А эта перезарядка ловкая… она как?
— Вот такие обоймы, — произнес я, открывая рамку затвора и плавно переламывая ее, чтобы патроны выбрасывателем поднялись из гнезд, а не вылетели. — Видите? Простейшая штука и очень дешевая. Нужно только чуток подточить барабан, чтобы они влезали.
— Ну надо же… — покачал головой пехотный капитан. — Георгий Александрович, если вы все же надумаете их выпускать, я хотел бы разместить заказ.
— И я.
— И я. — стало доноситься из разных концов комнаты и даже из соседних.
— Ничего не обещаю, господа, — словно бы нехотя произнес я. — Но я постараюсь решить этот вопрос. И заодно надо наладить выпуск таких обойм. Пустячное дело, а польза великая.
— Георгий Александрович, но… — продолжил пехотный капитан, — вы уверены, что наша пехота совершенно никуда не годна в стрельбе?
— Разумеется. Особенно мне нравятся кабинетные измышления о том, что залповая стрельба на дистанцию свыше пятисот шагов способна на что-то толковое. Это необученные крестьяне! Они и в упор-то не факт, что попадут, а тут бить по целям с угловой высотой в линию[1]. Смешно же.
— Генеральный штаб и ГАУ считает иначе, — строго произнес Владимир Александрович.
— Бывает, — добродушно произнес я, лихо крутанул револьвер на пальце и по-ковбойски загнал его в кобуру.
— Вы понимаете, что обвиняете в некомпетентности офицеров Генерального штаба и ГАУ?
— В лености, только в лености.
— Лености? — удивился дядя.
— Конечно. Им просто понравилась красивая идея, которую они подслушали где-то в Европе. А проверить поленились. Но, как мне кажется, это общая проблема. Я последние пару дней читал оружейные журналы. Боже! Там такие удивительные фантазии по части армейского оружия!
— Вы думаете? — скривился Владимир Александрович.
— А давайте проверим? Чего в пустую дебатировать?
— И как же вы предлагаете это сделать?
Ну и разговорились.
И уже через пару минут я понял — дядюшка был бы очень рад «дать заднюю», да неловко. Слишком много людей слышали мое предложение и контекст. Отступишься — быть беде. Эти ведь болтуны стесняться не станут и уже через неделю вся столица будет перемывать косточки этой истории. Или быстрее. Поэтому нехотя, но он дал свое согласие. Прям скрипя всей своей натурой.
Я же подошел к столу.
Взял колоду карт и пустив ее веером, спросил у него:
— Может быть изволите еще партию?
Дядюшка чуть прищурился и ухмыльнулся. Было видно — понял намек. Но отвечать мне он не стал. Да и вообще — ситуацию спасла Мария Павловна, которая попросила какую-то Лизу сыграть на рояле.
Я охотно поддержал эту просьбу.
И минуту спустя, все уже слышали эту девицу. Миловидную, к слову. Но слишком наивную и чистую на вид. Словно она и не крутилась в высшем свете. Сам же я подошел к дяде, словно бы случайно встав рядом с ним у стены, и тихонько проговорил, не поворачиваясь к нему и не привлекая к нам внимания:
— Прошу простить меня. Увлекся. Юные прелестницы кружат голову.
— Так всё же кружат они вам голову?
— А как же? Но я стараюсь держать в руках, ибо опасаюсь. Очень стал охочий до женского пола после излечения. Как бы во все тяжкие не впасть. Вот — держусь разумной аскезы. Сдерживаюсь.
— Удивительное дело, — смешливо фыркнул дядя. — Но она вам понравилась?
— Вы любите верховую езду? — спросил я, вроде как меняя тему.
— Не особо.
— А я бы прокатился. Много на ком прокатился…
Владимир Александрович несколько секунд молчал, вроде как соображая, а потом как захохочет… до слез. Вгоняя бедную Лизу в ужас. Она-то ожидала какой угодно реакции на свою игру, но только не такую.
[1] Линия — это мера длины, равная 2,54 мм. В данном случае «линия» — это не точный размер, а условность для оценки малости размера.
— Товсь! — гаркнул капитан.
Мгновение.
Раздался свисток.
И я открыл огонь из моего трофейного карабина Манлихера. Лежа. По расположенным в четырех сотнях шагов ростовым фигурам — деревянным щитам. Они стояли в две шеренги, имитируя цепь пехотной роты.
Рядом, по мою правую руку, расположилась эта самая рота, но уже настоящая. Обычная. Линейной пехоты, взятой наугад из произвольного полка. Она била, в свою очередь, залпами из берданок по маленькому щиту, что имитировал меня, залегшего на земле. Квадратик двадцать на двадцать дюймов, ну, то есть, полметра на полметра. С дистанции в четыреста шагов такая небольшая мишень казалась высотой всего в миллиметр или около того. Шириной тоже. Мои ростовые цели выглядели поинтереснее, но тоже скромно. Почти предельно для стрельбы с открытого прицела, если целясь, а не «в ту степь».
Я сделал два выстрела, прежде чем грянул слитный залп, гулко обрушившись на мишень. Впрочем, меня это ничуть не отвлекало — я продолжал бить… бить… бить… Лишь задерживаясь на мгновение после команды «Пали», которую орали взводные командиры. Этот грохот выстрелов бил по ушам и мог спровоцировать вздрагивание. Поэтому я его пережидал и снова стрелял… стрелял… стрелял…
Свисток.
Рота сделала пять залпов.
Неплохой показатель. Вон — все в дыму от ее пальбы. Все-таки калибр дай боже, а «стволов» много на единицу площади.
Я отстрелял двадцать пять патронов. Не сильно много, но прилично. И пачечное заряжание мне очень облегчило жизнь, так как уменьшало время перезарядки, и давало возможность больше уделять внимания прицеливанию.
— Ну что, господа, — произнес я, вставая, — пойдемте поглядим, сколько раз меня убили.
Драгомиров вежливо улыбнулся, с нотками ядами. Он отлично понял, в чью сторону я ввернул свою шпильку[1]. Но ничего не произнес. Просто молча пошел к мишеням. За ним двинулись великий князь Владимир Александрович, военный министр Петр Семенович Ванновский и начальник генерального штаба Николай Николаевич Обручев. Собрать их тут было бы совершенно немыслимо, если бы не пари, на которое подписался дядя. Меня бы они послали лесом, а ему отказать не могли.
Простейшая комбинация, а какой результат!
— Вот это да! — воскликнул я, подходя к мишеням. — Вы только поглядите!
Драгомиров скривился, но констатировал:
— Отвратительная стрелковая подготовка у солдат. Просто ужасная. Кто за нее отвечает?
— Михаил Иванович, — возразил я, — чтобы она была на уровне, им же стрелять надобно. Много стрелять. А какая у нас сейчас норма на одного рядового стрелка?
— Шестьдесят патронов ежегодно.
— То есть, ничего.
— Как ничего⁈ — вскинулся Обручев.
— Пойдемте, — произнес я и поманил их к группе мишеней, имитирующих пехотную роту.
Мы подошли.
И начали считать попадания.
— Семнадцать, — завершил счет Драгомиров.
— На двадцать пять выстрелов с четырехсот шагов за минуту пришлось семнадцать попаданий. Согласитесь — неплохой результат. Представьте. Два-три таких стрелка как я залегли на удобной позиции и открыли огонь по маршевой колонне. Минуты за три мы насовали бы им полную… огурцов, выбив до сотни человек.
— Это не может быть случайностью? — тихо спросил Ванновский.
— Я готов повторить. — охотно отозвался я.
Мы повторили.
Потом еще. И еще. Совокупно — десять подходов сделали. И лишь в один в маленькую мишень, имитирующую меня, попали пули. Сразу две. Все остальные разы солдатики били мимо.
— Это какой-то позор, — тихо-тихо произнес Драгомиров, вновь изучая щиты. Почти прошептал.
— Михаил Иванович, — задорно произнес я, — а давайте еще один опыт проведем? Постреляем ротой по этим щитам с двухсот, четырехсот, шестисот и восьмисот шагов.
— Для чего?
— Чтобы оценить эффективность ее огня с ростом дистанции. Может, это по малоразмерной одиночной цели они так плохо стреляют, а по ростовой пехотной цепи они сдюжат.
— Я хочу заметить, что результат этого опыта не вполне честен, — заметил Ванновский. — Вы ведь стреляли не из винтовки Бердана.
— Я специально взял карабин, — возразил я. — Но в целом вы правы. Да. Другой вопрос, что винтовка Бердана, а если быть точным, то Горлова-Гиниуса, ибо от Бердана там одни станки, устарела до принятия ее на вооружение. Но винить тут некого. Все развивалось слишком быстро и нервно.
— Устарела? — удивился Владимир Александрович.
— В том же 1869 году приняли первую магазинную винтовку на вооружение в Европе. А еще до того — в начале 60-х — во время Гражданской войны в Североамериканских штатах, отлично себя показали магазинные карабины.
— Они били всего на двести шагов! — возмутился Драгомиров.
— А на какую дистанцию должны стрелять необученные ополченцы или призывники? — улыбнулся я. — Шестьдесят патронов недостаточно даже для одного занятия, а тут на год. За такое малое количество выстрелов навыка не формируется. Максимум — пропадает боязнь стрелять.
— При залповой стрельбе по групповой цели результативность огня намного выше. — заметил Обручев.
— А вы это проверяли?
— Что, простите?
— Вы замеряли эту результативность?
— Это же общеизвестно!
— В свое время Аристотель заявил, что у мухи четыре ноги. И долгое время это считалось общеизвестным. Так продолжалось до тех пор, пока в парижском университете, под занавес Средних веков, не догадались эти ноги посчитать. — произнес я широко улыбаясь. — Поэтому я и говорю: давайте посчитаем.
По лицам всей этой четверки было видно — не хотят. Был бы я обычным офицером — на меня бы просто наорали. А тут был тот неловкий момент, когда этого сделать не имелось никакой возможности. Из всех присутствующих поставить меня на место мог только дядя, но он колебался, явно обескураженный результатами стрельб.
Так или иначе — я с них этот опыт вытряс.
Прямо тут. Не отходя от кассы, как говорится. Сначала эту роту выставил на рубежи, давая с них по три залпа и фиксируя результат каждого. А потом, когда дошла гвардейская рота с трехлинейками, погоняли уже ее…
— Красота! Согласите? — добродушно произнес я, зачитав им сводку результатов.
Но они не соглашались.
Кроме, пожалуй, Драгомирова, который просто духом воспрянул, увидел такую низкую эффективность стрелкового огня.
— А я говорил! Штык — всему голова!
— Погоди, — отмахнулся Владимир Александрович и, повернувшись ко мне, произнес, — вы понимаете, что эти результаты нельзя выносить за пределы стрельбища?
— Понимаю. — кивнул я.
— Хорошо. — кивнул он, максимально серьезно.
— А штык… — начал было снова Драгомиров.
— Штык обождет, — перебил его великий князь.
— При наличии хоть сколь-либо вменяемой артиллерии штык бесполезен, — ответил Михаилу Ивановичу уже я. — Это отлично демонстрируют и Гражданская война в Североамериканских штатах, и Франко-Прусская война.
— Почему же бесполезен? — удивился таким заявлением Драгомиров.
— Потому что исход боя решает огневой маневр артиллерией, как при Наполеоне, и скорострельное оружие накоротке, как на Севере Америки. Сто-двести шагов — самая рабочая дистанция для стрелкового огня. Край — четыреста.
— Но пехоте нужна длинная рука! — возразил Обручев.
— Да! — поддакнули ему Ванновский и Драгомиров.
— Полковая и батальонная артиллерия в помощь. — пожал я плечами. — Густав II Адольф уже все придумал века назад.
— Почему же во Франции к таким мыслям не пришли? — поинтересовался Владимир Александрович.
— Иногда и мы бываем первыми, — пожал я плечами. — Впрочем, тут скорее вопрос в другом. Отчего никто не делал такого простого замера? — махнул я в сторону стрельбища. — Поставить щиты и пострелять в них с разных дистанций. С рук. Обычными линейными частями, а не со станков. Это же просто и достаточно дешево. Но нет. Все эти теории опирались лишь на умозрительные рассуждения про плотность пуль на шаг фронта.
— Но ведь плотность реально растет! — возразил Обручев.
— Растет, — кивнул я. — Только ее считать нужно не в двухмерной плоскости, а в трехмерной. То есть, не на версту фронта, а на некую площадь с учетом эллипса рассеивания. Понимаете? И это отлично мы сейчас и увидели на стрельбах. А если начать учитывать плотность огня по-новому она резко падает до ничтожной при нынешних боекомплектах.
И дядя, и эти трое промолчали.
Недовольные.
Прямо вот по лицам было видно удивительно отчетливо. Скорее даже злые или раздраженные, чем просто недовольные. Поэтому, попрощавшись, я уехал, давая им выдохнуть и отрефлексировать…
— Это катастрофа! — констатировал Ванновский.
— Только если это станет известно общественности, — возразил Обручев.
— Мы можем все отрицать, — добавил Драгомиров.
— Что отрицать? — скривился Владимир Александрович. — Как⁈
— В лоб. Самым банальным образом. Вы сами подумайте над ситуацией. Один блестящий стрелок на фоне обычной пехоты, разумеется, выглядит сияющей звездой. Но такая пехота у всех. Поэтому и беды особой нет. Зная теперь о слабости винтовочного огня, мы можем готовить решительный штыковой удар с большим рвением. Он станет нашей силой.
— А если нет? — повел бровью Владимир Александрович. — Что будет, если штык нам не поможет? Жорж прав. Во Франко-Прусскую войну именно артиллерия позволила германцу разгромить крепкую французскую пехоту. Не помогли и более совершенные винтовки, и штыки. А в Гражданскую в Северной Америке…
— Это вообще не имеет смысла, — в свою очередь отмахнулся Драгомиров. — В той войне воевали крестьяне без всякого обучения. Они просто не умели ходить в штыковую. А развитие артиллерии не отрицает, а дополняет штыковой удар.
— Главное, господа, — заметил Ванновский, — больше не уступать просьбам Георгия Александровича. А то он нам еще чем-нибудь голову заморочит.
— Как это мне не прискорбно говорить, но Георгий Александрович оказался вполне прав, вскрывая низкую стрелковую выучку нашей пехоты. — заметил Драгомиров. — Поднять ее мы не можем никак. У нас просто нет столько оружия и патронов. Поэтому нам нужно идти другим путем. И он, как мне кажется, сделал очень важное дело — развеял вредные иллюзии.
Владимир Александрович хмыкнул.
Задумчиво.
И покосился на Обручева. Тот лишь пожал плечами. Ванновский же нахохлился, но против этих двоих не пошел.
— Черт с вами, господа, — буркнул он. — Но я умываю руки. Если сведения об этих стрельбах уйдут за пределы стрельбища — мы нахлебаемся. А они уйдут.
— Георгий Александрович обещал молчать. — заметил Владимир Александрович.
— Но все равно кто-нибудь проболтается. Начиная с нас. Да-да. Я не исключаю, что мы с вами сами можем проговориться женам, а у тех язык без костей.
— А надо ли тогда это скрывать? — повел бровью великий князь. — Может быть, просто подать в правильном ключе?
— Совершенно верно! — воскликнул Драгомиров. — Я берусь написать статью, в которой поверну эти стрельбы в удобное для нас русло.
— Ну… — задумался Ванновский.
— Вас что-то смущает? — подался вперед Драгомиров с таким мягким, но ощущаемым вызовом.
— Если Георгий Александрович сумел вскрыть такой важный недостаток, было бы неплохо его наградить. Дело-то грандиозное. Да и вообще — нужно как-то это все смазать, отвлекая интерес общественности от столь скандального известия. В идеале — другим скандалом.
— Дадим ему третьего Станислава. — пожав плечами Владимир Александрович.
— Не мало? — удивился Ванновский, так как великий князь предложил, по сути, младший орден империи в его минимальной степени.
— Достаточно. А то еще возгордится. И будьте любезны, привлеките эту беспокойную натуру к работе. Он неплохо проявил себя в организации стрельб и замеров.
— А вот это я бы не советовал делать, — произнес Обручев.
— Это еще почему?
— Ум слишком пытлив. Такие люди постоянно доставляют беспокойство. Могу об заклад биться — если привлечь Георгия Александровича, то с него станется найти какую-нибудь новую занозу. А нам и с этим еще надо понять, что делать. Мы ведь под идею длинной руки пехоты приняли новую винтовку на вооружение. А теперь выясняется, что она такая в общем-то и не нужна.
Владимир Александрович потер лицо рукой. Молча, но с таким видом, что лучше бы матом ругался.
— Надо его певичками увлечь, — с хитрым выражением лица, произнес Драгомиров. — Дело молодое, да и он горячий. Пусть лучше ведет прицельный огонь по другим мишеням.
— Он уже одного бастарда себе нагулял, — тихо буркнул великий князь. — Если выяснится, что он пошел с моей подачи по этим шалавам, да с продолжением… брат может не простить.
— Зачем с вашей? Неужто молодых офицеров в столице не найдется, которые увлекут Георгия Александровича интересами ночной жизни? Признаться, был бы я по-моложе…
— Несмотря на дурашливость, которую он порой демонстрирует, Георгий очень сдержан и обладает отменным самоконтролем. Вы бы видели, как в него стреляют глазками отдельные симпатичные особы. Я их специально пригласил на тот прием, который он отозвался посетить. Интересно было посмотреть, как он хвост перед дамами распушает. Но увы — ничего не вышло. Он скала. Хотя девицы настойчивы и не теряют надежды.
— Значит, они ему просто не глянулись, — пожал плечами Драгомиров.
— Может, и так, — кивнул Владимир Александрович. — Помнится, мне говорили, что у него страсть к излишне стройным особам. А таких у нас среди актрис немного. Все больше фигуристые в разной степени.
— Дурное дело нехитрое. Найдем, — махнул другой Драгомиров.
— Обязательно найдем, — согласился с ним Ванновский. — Пускай, действительно, больше дам штурмует, чем нам голову морочит.
— А если ту особу с Кавказа сюда привести? — задумчиво спросил Драгомиров.
— Вы давно не видели Марию Федоровну в бешенстве? — повел бровью Владимир Александрович.
— Так не ее саму пригласить. Мужа. И не к нам, а к морякам. Алексей Александрович-то подмахнет такое не глядя, если попросить. Ну и шепнуть той туземной красавице не светиться лишний раз.
— Думаете?
— Если он так переборчив в девицах, то почему нет? Давайте возьмем проверенный вариант. Даже если ничего не выгорит — хотя бы отвлечем его скандалом от дел.
Владимир Александрович на него скосился, но промолчал.
Его самого разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, этот пацан вошел и все сломал, что выстраивалось и развивалось годами. Причем походя. Просто уронил как вазу, и вся отточенная аргументация разбилась. С другой стороны, это произошло до войны и еще можно все исправить. С третьей стороны, Жорж был его племянником, а не сыном. Это тяготило. Парень-то толковый. Но укреплять чужой клан он не желал, перетягивая все одеяло на себя. Особенно этого увальня — Саши…
[1] Драгомиров был решительным противников любого скорострельного оружия и пулеметов в особенности. До пулеметов тут еще не дошло, но он уже не первый год всячески транслировал осуждение любой быстрой стрельбе, постулируя, что нет смысла одного солдата убивать много раз. Когда дойдет до пулеметов, он станет это поднимать буквально на щит идейной борьбы, но и сейчас — нет-нет, а вворачивал.
Я быстро катился по Невскому в открытой коляске. Задорно поскрипывали рессоры в унисон перестуку копыт.
Было хорошо.
Солнце жарило неимоверно, но легкий ветерок, который обдувал меня, спасал от этой напасти. Столица вообще летом порой напоминала филиал ада. Зелени-то почти не наблюдалось, а камень домов и брусчатка нагревались ТАК, что воздух аж дрожал над ними, порождая миражи. Особо не спасала даже близость моря. Поэтому все, кто мог себе это позволить, старались на лето покинуть Санкт-Петербург.
Ну или страдали.
Куда ни глянь — измученные лица, особенно у тех, кто должен был работать на самом солнцепеке…
Сегодня я надел мундир не мичмана, а флигель-адъютанта. Для разнообразия. Хотелось что-то гражданское, но, увы — правила запрещали. Все члены императорской семьи были обязаны носить военный мундир со времен Николая I. Исключая зарубежные поездки и охоту. Ни тем ни другим этот выезд не являлся. А потому я и напялил этот мундир. Темный. Как и мичманский. Слишком темный для такого солнца.
Ну и воспоминания на меня давили.
Сильно.
Я бы даже сказал — очень сильно. Город, конечно, изменился за последующий век и местами прямо критически. Но историческая его часть держалась неплохо. До такой степени, что я постоянно «ловил флешбеки», вспоминая то один, то другой эпизод из прошлой жизни. Из 90-х. Местами даже хотелось заглянуть по знакомым адресам или что-то начинал взглядом выискивать.
А это было опасным.
Забудешься так и все — погоришь. С одного раза может и нет, но все эти странности потом мог кто-то проанализировать и обобщить. И прийти к какому-нибудь неприятному выводу.
Выкрутился бы, конечно.
Факт.
Или нет? Проверять я не хотел. Форма же, схожая отчасти с той, которую я некогда носил, усиливала эти воспоминания. Их частоту и силу…
Жену вспомнил. Ту, которая ушла от меня, не вынеся тягот бедной жизни. Все же в 90-е военным морякам у нас платили плохо и приходилось выживать. Обидно… до сих пор обидно и больно, что она ушла. Но зла я на нее не держал. Даже съездил к дому, в котором она когда-то жила. Там — в моем прошлом. И полчаса сидел в пролетке, смотря на арку, словно надеясь, что увижу знакомое лицо. Хоть одно. Одиночество мое тут, конечно, было тотальным. Я себя ассоциировал чуть ли с Максимом Исаевым, на сериале о котором я рос еще мальчишкой.
Хуже того, мама сговорилась с Михаилом Николаевичем выкупить Мало-Михайловский дворец, что на Адмиралтейской набережной возле Адмиралтейства для меня. Он-то строился для сына Михаила Николаевича, а тот венчался морганатическим браком без дозволения, и въезд ему в Россию теперь закрыт. Иными словами, если все выгорит, мне придется совсем туго… до дома бывшей жены оттуда было минут десять спокойным шагом.
Я просил отдать мне что-то поскромнее. Или даже дозволить снимать квартиру, но нет. Папа не разрешил. Не по статусу это было. Честь семьи порочило.
Как?
Мама объяснить мне не смогла. Отец же даже не пытался — просто отмахнулся со словами о том, чтобы я не морочил ему голову глупостями…
Моя пролетка остановилась возле редакции газеты «Новое время». И меня сразу же догнала жара. Обдувать-то перестало.
Я поморщился и постарался как можно скорее нырнуть в здание. Прихватив с собой только Прохора. Он выглядел наименее бармалейски из всей моей команды казаков. Тоже, конечно, «морда бандитская», но с налетом какой-то интеллигентности, что ли.
Вот.
Остальные казаки, во главе с Ермолаем остались снаружи. Жалко ребят, но что делать? К тому же им не привыкать.
— Вы к кому? — излишне дерзко одернул меня какой-то вахтер.
— О, вы то мне как раз и нужны! — жизнерадостно ответил я, ломая ему сценарий. Вон как лицо перекосило удивлением. — Как звать? — повторил я свой прием.
— Архип, — как-то растерянно ответил он.
— Держи Архип, — положил я ему рубль прямо в ладони. — И отведи ка меня Архип к Алексею Сергеевичу Суворину.
— А… — хотел было он что-то возразить, но взвесив рубль, он перевел взгляд на Прохора.
Тот же не придумал ничего лучше, как улыбнуться. Но так, характерно. С непривычки у людей со слишком тонкой душевной организацией по коже мурашки выступают и бегают, бегают.
Я-то давно привык, а в прошлом, быть может, и сам уже таким стал. На флоте подобных персонажей хватало, и на военном, и на коммерческом. А уж как я занялся серыми схемами — вообще порой видел их чаще, чем обычных людей. Здесь же, в издательстве, еще, видимо, народ оказался не пуганный. Вон как взбледнул этот вахтер. И это я еще Никиту с собой не брал…
— Вы по какому вопросу? — не отрываясь от бумаг, спросил усталый мужчина, когда меня довели до кабинета Суворина.
Секретарь, видимо.
Я все еще никак не мог привыкнуть к тому, что женщин в этой профессии покамест очень мало. Впрочем, отвечать я секретарю не стал. Занят? Вот пусть и не отвлекается. Вместо этого я просто шагнул к двери, открыл ее и вошел внутрь. Секретарь было встрепенулся, вставая и пытаясь меня остановить, но уткнувшись в улыбку Прохора, все понял, все осознал и вернулся к своим делам. Только чуть более нервно, чем обычно.
— Доброго дня вам, Алексей Сергеевич, — с порога произнес я.
— Доброго, — подняв на меня бойкий и цепкий взгляд, ответил это мужчина. — А вы, собственно…
Он хотел было задать довольно ожидаемый вопрос, но тут его глаза расширились от удивления, и он явно занервничал.
— Ваше императорское высочество!
— Я вас отвлеку ненадолго? — спросил я, подходя и присаживаясь в гостевое кресло.
— Конечно-конечно. Чем я могу вам помочь?
— Посоветоваться хочу. Вы человек в журналистике опытный. Подскажите. Хм. Я слышал, что в газетах Северной Америки довольно популярен такой формат, как интервью. Это верно?
— Это… это… да, совершенно верно. Но у нас ни в России, ни в Европе с ним пока не заладилось. Аристократы считают давать интервью ниже своего достоинства, а прочие им подражают.
— Какие стесняшки, — улыбнулся я. — Неужели так боятся выглядеть дураками?
Суворин словно поперхнулся, издав очень странный звук, напоминающий одновременно и смешок, и кашель…
Долгие и относительно спокойные переходы на контейнеровозах в свое время давали мне много свободного времени. Особенно когда пробился в капитаны. И я занимал его не только всяким вздором, вроде обучению карточным фокусам, но и чтению. Всего подряд. Бумажных книг с собой много не возьмешь — тяжелы и объемны, поэтому я обзавелся планшетом очень рано и качал в него все, до чего мог дотянуться.
Именно тогда я и нарвался на дневники человека, который сидел передо мной. Крупный пропагандист России этих дней. Гибкий и ловкий. «Чего изволите», как его называли недруги из-за стремления поиграть со скандалами. Дескать, он все делал ради увеличения тиражей. Самых больших в России в эти годы.
В душе же, если судить по дневникам, он немало страдал от множества компромиссов, так как не был либералом или консерватором. Он был имперцем, который в равной степени презирал как прекраснодушных «эльфов», то есть, либералов, так и консерваторов, в особенности охранителей радикального толка. Поэтому и играл в своей газете с ними: с виду казался продажной скотиной, но на деле пытался боднуть своих идеологических противников и склонить читателей в нужную для него сторону. Хотя этого при жизни Суворина, судя по всему, никто так и не понял. Да и потом…
— Ваше императорское высочество, — произнес Алексей Сергеевич, — вы позволите один личный вопрос. Признаться, меня ужасно терзает любопытство.
— Спрашивайте, конечно. Если будет можно, я отвечу.
— Весь Петербург судачит о том, чем закончилось ваше пари с Владимиром Александрович…
— Пари? — перебил я его.
— Эта история со стрельбами.
— А… — отмахнулся я. — Вы думаете, такие истории могут чем-то конкретным заканчиваться?
— Простите, не вполне вас понимаю.
— Если бы проиграл я, то меня максимум — пожурили. Внутри семьи. Не вынося сор из избы, ибо отец такого не любит. А если бы проиграли они, то нашли способ спустить это на тормозах без огласки. Вы же не думаете, что кто-то позволил бы стольких уважаемых людей выставить дураками? Или даже, не побоюсь этого слова, некомпетентными?
Произнес я максимально равнодушно.
— А… хм… — Суворин нервно хмыкнул. — При ГАУ организовали целую комиссию для опытов. Значит… хм… журить вас не стали.
— Но и приглашать меня в нее не стали от греха подальше, — подмигнул я. — В таких делах, Алексей Сергеевич, считать нужно правильно. Как там было в анекдоте? Сколько будет дважды два? А сколько вам нужно?
— Не слышал такого, но… занятно-с, — задумчиво произнес Суворин.
— Годик-другой посидят, поизображают бурную деятельность. А потом, как все про них забудут… ну вы понимаете.
— Понимаю.
— И я не осуждаю. Это же уставы переписывать, оружие новое разрабатывать и патрон. В общем — сущая морока. Работать придется, опять же. Не считая того, что это будет выглядеть признанием ошибок. Совершенно недопустимая вещь! Ведь конкуренты сразу подсидят. Сразу! Сожрут с потрохами.
— Пожалуй… — грустно согласился Суворин.
— Так что же, вашу газету интересует интервью? — спросил я, меняя тему на изначальную.
— Вы хотите боднуть их через мою газету?
— Нет. Поиграть — да, но не с ними. Впрочем, я лишь предлагаю.
— Предлагаете⁈ — ахнул Суворин.
— Да, вольны отказаться.
— Ну уж нет! — решительно покачал он головой. — Одно скажите, его императорское величество в курсе? Он разрешил?
— Я не решился его беспокоить, он в шхерах рыбу ловит. Сами понимаете, под поклевку едва ли стоит бумаги совать и голову морочить. Впрочем, если что-то пойдет не так — я всю ответственность беру на себя. В конце концов, могу же я пошалить в конце концов?
Суворин хмыкнул.
Нервно.
Несколько секунд колебался. Однако решительно откинув все бумаги в сторону, взял чистый лист и карандаш. Так удобнее было писать…
Он никогда не брал интервью и почти не был знаком с жанром, поэтому импровизировал. Я же, напротив, видел в свое время массу текстов этого толка, поэтому помогал ему, подсказывая, а порой и споря по поводу того или иного вопроса. Через что Суворину казалось, что мы импровизируем дуэтом…
Пошло.
Медленно, но пошло. Во всяком случае, нам довольно быстро удалось выйти на остросоциальные темы.
— Это может прозвучать вульгарно, но какая политическая платформа вам ближе всего? — спросил Суворин.
— Имперская.
— И в чем она заключается?
— Если кратко — империя превыше всего. Но это, как мне кажется, довольно очевидно. Я ведь сын императора. И было бы странно для меня придерживаться иных взглядов.
— А либерализм? Как вы относитесь к нему?
— Не хочу рубить с плеча, — произнес я. — Но… понимаете, либерализм в Англии и у нас из общего имеют только название. Что делает британский либерал? В джунглях охотится на тигра, в саванне — на слона и носорога. Он не робеет. Он не дрожит как осиновый листик на ветру моральных сомнений. Он — солдат империи. Своей империи. Который если надо: воюет, торгует и совершает иные действия, приносящие не только ему личную пользу, но и его державе.
— Только его?
— В первую очередь его. Он сын своего дома и не стремиться сжечь его, но благоустроить и укрепить. Как я уже выше сказал, английский либерал — солдат империи.
— А наш?
— Я очень хочу ошибиться, но мне кажется, что наш либерал скорее презирает свой дом. И прикрывает высокими мотивами всякое нежелание драться за свое отечество и его интересы.
— Вы не боитесь, что эти слова ранят многих? Возможно, тяжело ранят.
— Это будет даже забавно. — улыбнулся я. — Представьте. К госпиталю подлетает карета и оттуда раздаются крики. «Врача! Скорее врача?» а им в ответ усталое: «Что у вас случилось?», из кареты «Тяжелое ранение словом! Доктор, мы его теряем!» «В палату! Немедленно! И приготовьте пожарный клистир[1]. Срочно!»
Мгновение. И Суворин захохотал.
До слез.
Наконец, отсмеявшись и вновь взяв в руки карандаш, он записал мои слова, подспудно спросив:
— Вам не кажется, что это слишком жестко?
— Жестко, согласен. — ответил я. — Но я слышал куда более жуткие вещи. Отдельные представители либерального крыла высказывались о том, что им, дескать, не повезло с народом и страной. Что им Петр с Ломоносовым и Ушаков с Суворовым? Для них наша держава — болото, а мы все оскорбляем их высокий вкус самим фактом нашего существования.
— Но не все?
— Отнюдь не все. Но, как мне кажется, то странно течение, что в нашей стране ошибочно называется либерализмом, порой порождает и такие уродства.
— Однако оно рождает и сподвижничество, на грани жертвенности. Разве это плохо?
— А разве это либерализм?
— А что в вашем понимании либерализм?
— Тут нужно зайти издалека. — сказал я. — Давным-давно, когда трава была зеленее, деревья выше, а мухи размером со слона, то есть, на излете Западной Римской империи начал складываться феодализм. У нас любят говорить о том, что он сводился к службе за землю, за феод. Откуда и название. Но это не так. Там было разных схем и моделей, которые, в конечном итоге, сводились к идее служения. Универсальной. Все, от самого последнего нищего до монарха кому-то служили.
— Монархи служили? — удивился Суворин.
— Я не оговорился. Монархи служили Богу, неся перед ним личную ответственную за вверенный им народ. Кому много дано с того и спрос велик. Ведь вся власть от Бога. Значит, Бог попустил или напрямую поставил этого человека над этим народом. Для чего? В рамках феодализма ответ однозначен.
— Это интересно.
— Куда интереснее стало, когда началась промышленная революция. Ей требовались рабочие руки во множестве, то есть, трудовые миграции больших масс людей, чего феодализм не мог себе позволить. В нем все люди были привязаны к территориям и сюзеренам. Ведь права человека в феодализме проистекали из того, кому и где он служит. Вне службы их не существовало. И тогда в Италии придумали новый подход, предложив считать, что у человека есть от рождения какие-то минимальные права, безотносительно к чему бы то ни было. И именно это и называлось изначально либерализмом. Не свобода как самоцель, а «свободы», то есть, права.
— Изначально?
— Разумеется. Дальше пошла поляризация. Одно крыло стало постулировать как можно большее количество личных прав ради всеобщего блага. И именно их сейчас принято называть либералами. А другое крыло стало продвигать идею возврата к старым ценностям, то есть, как можно большее сокращение личных прав ради всеобщего блага. Этих славных малых в наши дни обычно называют социалистами.
— Мне показалось, или вы выделили особо «ради всеобщего блага»?
— Нет. Не показалось. Но тут я сразу поясню — это не космополитизм. Это модель всеобщая, но в рамках общества. Своего общества. Поэтому венецианцы боролись за интересы Венеции. Французы — за Францию. Англичане за Англию. И только русские либералы почему-то предпочитают бороться за интересы других стран. Видимо, здесь имеет место какой-то изъян. Переводчик виноват, не иначе.
— А что же сподвижничество и жертвенность?
— Это не либерализм, это обычные христианские добродетели. И в них нет ничего дурного, если они не являются самоцелью. Родители жертвуют своим временем, силами и ресурсами ради рождения и воспитания ребенка. Однако если они увлекаются, то могут и сами погибнуть, и малыша погубить. Во всем нужна здравость и умеренность. Или, как заметил один мой знакомый, «просто не быть дураком».
— Просто не быть дураком? — хохотнул Суворин. — Это намек на старую пословицу про дороги?
— В какой-то степени. — улыбнулся я. — Впрочем, если применить к той пословице методы булевой алгебры, то «плохие дороги» можно отбросить, как избыточное и проистекающее из первого.
— Булевая алгебра? Что это?
— Раздел математики, позволяющий анализировать и упрощать или оптимизировать логические схемы…
Через час интервью завершилось.
Мы его перечитали. Несколько раз. Поправляя.
И уже прощаясь, я предложил Суворину, если он переживет это интервью, напечатать еще и фельетон. На литературу. Но не связывая его никак с интервью.
— Боже-боже… — покачал он головой, когда его прочитал. — Это все так страшно…
— Вы боитесь? — наигранно удивился я. — Мне казалось, что вы любите провоцировать общество и всякие скандалы.
— Разумеется. Потому и говорю — это все страшно интересно…
[1] Клистир — это старое название клизмы, а «пожарный клистир» — это клизма с каким-нибудь жгучим наполнителем. Автор взял эти терапевтические методы из Швейка, там как раз главному герою от ревматизма ног прописали среди прочего пожарный клистир.
Салон графини Клейнмихель по средам собирал цвет столичного общества. Но сегодня в нем царило такое оживление и нервное возбуждение, что оно скорее подходило не великосветскому салону, а бирже в день краха.
— Вы читали интервью Жоржа? — спрашивала всех молоденькая княжна, с каким-то щенячьим восторгом в глаза. — Это так смело! Я в полном восхищении!
— Это все верх бестактности, — возразил ей мужчина в годах, — Великий князь забылся и увлекся. Видимо, от столичной жары у него случился удар.
— Бестактности⁈ Вы удивительно обходительны! Это совершенно неслыханная выходка! Он называл всех либералов дрожащими осиновыми листиками, которые не хотят бороться за свое отечество! Это же форменная клевета!
— Он не назвал имен, — возразил ему молодой дворянин во флотском мундире. — И говорил не обо всех, а о некоторых представителях.
— Это не важно!
— Разве? Если речь не о вас, то чего вы кипятитесь?
— Это же оскорбление!
— Вы всегда можете потребовать от Георгия Александровича сатисфакции, — хохотнув, произнес тот самый пехотный капитан, который присутствовал на приеме у Владимира Александровича, при демонстрации со стрельбой из револьвера.
— Что? — опешил оскорбленный.
— Мне даже кажется, что его императорское высочество специально дал это интервью, дабы поупражняться в стрельбе. Да-с, господа. Шесть карт пробил шестью выстрелами от бедра с пятнадцати шагов да с разворота буквально за считаные секунды. Это надо было видеть! Рассказали бы — ни в жизнь не поверил.
— Вы думаете, что это все провокация для дуэлей? — равнодушно спросила хозяйка салона.
— Кто знает? — пожал капитан плечами. — Но как бы у нас в столице листопад не начался прежде осени.
— Студенты будут в бешенстве, — заметила одна зрелая дама. — А среди них, как говорят злые языки, полно всякого рода бомбистов да карбонариев.
— Вы видели его казаков? — спросил молодой поручик.
— О! Они бесподобны! — хохотнул все тот же пехотный капитан. — Сам Георгий Александрович заявил, что выбирал их по улыбке.
— По улыбке? — удивилась хозяйка салона.
— Чем кошмарнее, тем лучше.
— Говорят, что секретарь Суворина до сих пор вздрагивает, когда ему кто-то улыбается. — добавил поручик.
— Все это пустые шутки, господа, — отмахнулся моряк. — Он набирал себе опытных бойцов, прошедших через многое. А улыбки — просто приятное дополнение. Вы разве не слышали эту историю про разбойников?
— Какую? — спросила молодая княжна.
— Его императорское высочество как-то в горах во время конной прогулки встретил группу разбойников. Ну и перестрелял их, как куропаток со своими казаками. А они кому-то две тысячи империалов везли. Шума было…
— А шум-то почему?
— По слухам, чиновник, которому взятку эту везли, сам Марии Федоровне и нажаловался.
— И что же?
— Преставился, — сказал моряк и перекрестился. — Уж не знаю, что там конкретно произошло, но ее императорское величество не оценила наглости. Равно как и генерал Шереметев.
— Какая прелесть! — воскликнула молодая княжна и захлопала в ладоши.
— Зря вы так веселитесь, господа. — продолжил молчать мужчина в годах. — Великий князь спустился с гор совершенно диким. Будьте уверены — мы еще с вами наплачемся от него.
— Но разве он в чем-то погрешил против истины в своем интервью? — спросила зрелая дама. — Это ведь многие хотели сказать и даже говорили, но приватно.
— Я слышал, что государь страшно гневается, — возразил ей мужчина в годах, — и уже вызвал сына для объяснений. Обойдется или нет…
— Вздор! — перебила его хозяйка салона. — Мои люди на яхте сообщили уже, что Александр Александрович хоть и разозлился поначалу, но позже отошел и даже посмеялся, потешаясь над «пожарным клистиром для раненных словом» и прочими остротами сына. Мария Федоровна так и вообще — сияла.
— А Владимир Александрович? — поинтересовался этот мужчина в годах. — Как он отреагировал?
— Возмутился тем, что Георгий Александрович устроил словесные стрельбы, не поставив в известность ГАУ и Генеральный штаб. И распорядился запросить лечебницы столицы о наличии у них огненных клистиров в достаточном количестве. И готовы ли они к наплыву тяжелораненых словом.
В зале прыснул смех.
— Ну а что вы хотели, господа? Здесь его императорское высочество действовал в интересах своего дяди. Мне даже шепнули на ушко, будто он таким образом сглаживает неловкости за конфуз с тем пари.
Так и болтали.
Не только здесь, но и буквально в каждом месте столицы. Даже в кабаках обсуждали это интервью, которое легонько всколыхнуло российское общество.
Либералы, конечно, скрипели зубами и топали ножками.
Но не все.
Часть задумалась.
Те же, что все же пыхтели и злились на Георгия Александровича, истекали ядом очень аккуратно. Публичные наезды на сына императора могли закончиться очень печально. Тем более что он действительно не назвал ни одного имени. Просто высмеивал явление.
Я же, пока салоны кипели, воздержался от их посещения. И занимался делами.
— У верблюда два горба, потому что жизнь — борьба, — хохотнул я, ступив из пролетки прямо в лужу. Неудачно вышло. Но, да и черт с ним.
Не забрызгался — уже хлеб.
Хотя, конечно, сапоги потеряли идеальный блеск. Но ничего не поделать — два дня шел дождь и сейчас город буквально «плавал» — брусчатка-то была не везде и грязь активно выносили на нее. Ногами и копытами. Да и Нева несколько поднялась. Лужи всюду поблескивали, порою удивляя глубиной.
— Прохор и Степан, за мной. И улыбайтесь, улыбайтесь. Что вы такие суровые? Студентиков всех не перепугаете. Они у нас народ нежный и томный.
Казаки засмеялись, я же пошел вперед — в здание Санкт-Петербургского университета. И названные устремились за мной.
Войдя в коридор, мы двигались по нему, словно тяжелая баржа по ручью. Обильно «выбрасывая на берег» волну из студентов и сотрудников университета. Меня в лицо тут не знали, но мундир флигель-адъютанта, то есть, порученца императора, и два крепких казака бандитской наружности делали свое дело.
Да еще все при оружии.
Вон у них по шашке, по кинжалу, по револьверу. Солидно. Даром что без карабинов. Да и я не лучше.
Несколько раз пришлось останавливаться и вылавливая зазевавшегося человечка, расспрашивать его о том, куда идти дальше. Робкие испуганные ответы. Крестное знамение. И мы продолжали свой путь.
Я не представлялся, меня не узнавали, и со стороны, как я потом узнал, нас считали чинами, что шли арестовывать какого-то профессора. Или что-то в этом духе.
Наконец, я достиг кафедры неорганической химии и, постучавшись, вошел, не дожидаясь ответа. Казаки остались стоять у дверей.
— Добрый день. — произнес я, глядя на немало насторожившихся людей, — могу я видеть Коновалова Дмитрия Петровича.
— Чем могу быть полезен? — с явной тревогой в глазах выступил вперед лысоватый мужчина с довольно импозантными усами и бородкой.
— Дмитрий Петрович, мне нужен ваш совет.
— А с кем, собственно, имею честь? — спросил он, напряженно меня рассматривая.
Газетные портреты были настолько ужасны, что большая часть россиян меня попросту не могла опознать.
— Георгий Александрович, — чинно произнес я. — Вас не затруднит уделить мне несколько минут?
Он несколько секунд соображал, после чего его глаза вспыхнули удивлением.
Как оказалось, здесь на кафедре, именно сейчас шел спор о моем интервью. Причем его скорее осуждали и делали резко, остро, из-за наездов на либеральное сообщество. В то время как академическая среда была этим самым либерализмом заражена очень плотно.
А тут я вхожу.
И если бы не постучался, что смог даже послушать острые высказывания в свой адрес лично. Порой даже чрезмерные. Коновалов же, как заведующий кафедры, пытался это все унять и успокоить, чтобы беды не случилось. А то еще кто-то донесет.
Так или иначе, осознав КТО к ним заглянул, один из лаборантов рухнул, потеряв сознание. Он оказался не готов к такому повороту событий.
Я подошел к нему и поглядев на худощавого мужчину, скорее даже сухому, спросил:
— Сколько он получает?
— Годовая ставка в шестьсот рублей. — ответил Коновалов. — Лаборант.
— Это полста рублей в месяц. А чего такой худой?
— Так, мать больная у него, — вместо Дмитрия Петровича ответил кто-то из преподавателей. — Работать не может. Деньги постоянно на лекарства нужны. Отец давно погиб. Два младших брата и три сестры.
— Мда… — покачал я головой.
Достал две «катеньки[1]» и положив их на стол рядом пояснил:
— Надеюсь, это облегчит его судьбу. Но ситуация скверная. И много у вас таких?
— Хватает.
— С одной стороны, жалование лаборанта неплохое. Но, с другой стороны, полсотни рублей в месяц и квалифицированный рабочий получает. А тут труд многократно сложнее и важнее. Да уж. Без должной оплаты наука и преподавание только на личном героизме может держаться. Дмитрий Петрович, если вас не затруднит, составьте мне ведомость по известным вам нуждающимся сотрудникам университета. С пояснением по каждому. Кардинально решить не обещаю. Но и попустительство в таком недопустимо.
— Разумеется. — кивнул он потрясенно. — Вы сказали, что вам нужен мой совет. Я к вашим услугам.
— Вам известно такое вещество, как гидразид изоникотиновой кислоты?
— Так с ходу и не скажу. Это что-то из органической химии.
— Возможно. Но мне порекомендовали вас как человека, который, если даже и не знает, может узнать.
— Могу я поинтересоваться, для какой цели вы этим веществом интересуетесь?
— Это лекарство.
— Лекарство?
— Да. И я хотел бы наладить его выпуск. Для чего мне нужна технология производства его достаточно чистым и в хоть сколько-либо значимом количестве.
— И… хм…
— Лучше об этом пока не болтать. Сами понимаете — в своем отечестве пророков нет, и злопыхатели могут напакостить просто из любви к искусству. Так что обычный подход здесь никуда не годиться, да и денег не принесет. А какая наука без денег? Российская разве что.
На кафедре раздались нервные смешки, а Коновалов поперхнулся, но все же ответил:
— Я попробую, но ничего не обещаю.
— Понимаю. — ответил я и положив ему тысячу рублей. — Это на опыты. Для начала. Если потребуется больше — скажите.
После чего попрощался и вышел.
За годы в коммерческом флоте у меня много кто болел туберкулезом[2]. И в голове отложилось название препарата. Я тут полистал справочники и обнаружил, что и гидразид, и изоникотиновая кислота уже известны. Но сам возиться с этим не имел никакого желания. Да и не химик. Еще отравлюсь по неосторожности.
Коновалов же…
Я пообщался с Сувориным, и он порекомендовал мне именно его, так как при показном либерализме этот профессор отличался удивительной рациональностью и аполитичностью. Он жил химией. Поэтому я к нему и пошел.
Денег же было не жалко.
Их пока хватало на такие вот расходы. В случае же успеха это лекарство могло стать если не золотым дном, то чем-то близким к нему…
Михаил Николаевич сидел в глубоком кресле.
Молча.
Громко тикали часы, как метроном. А его сын, Александр Михайлович, сидя в кресле напротив, читал газету. Точнее, еженедельное иллюстрированное дополнение к ежедневной газете «Новое время».
Наконец, Сандро закончил и положил ее на столик.
— Ну что, кажется, в нашем тихом болоте завелся крокодил.
— Почему крокодил? — спросил Михаил Николаевич, усмехнувшись в усы.
— Либералов у нас давненько никто стояще не кусал. Все больше вялые потуги. А тут разом пол лица откусил, если так можно выразиться. Либералы ведь обычно как действовали? Выступали такими блаженными, которые стоят за все хорошее и против всего плохого. Жорж же ударил их именно туда, лишив их позиции морального превосходства.
— Выкрутятся. Но соглашусь, удар хороший.
— Словно попадание главным калибром. Не пускает ко дну, но ощутимо и опасно. Я почти уверен, что наши либералы теперь расколются и передерутся промеж себя.
— Уже начали. — произнес Михаил Николаевич. — Уже. Мне утром докладывали — в редакциях либеральных газет споры. И не только как ответить «этому мерзавцу», хотя и этого хватает. Нет. Дебаты по существу. Ведь английские либералы действительно другие.
— Занятно… хм… интересно тут другое, зачем это все оказалось нужно Жоржу. Публичное выступление со страниц газеты Суворина — это, прямо скажем, спорное решение.
— Ее читают все.
— Но репутация…
— Отлично подходит для скандала.
— А зачем он Жоржу? Неужели просто дурачится?
— Едва ли, сынок. Едва ли. Он очень сильно изменился. Мне кажется, что он после болезни замкнулся и как-то перестроился, что ли. Напоказ он раньше был добрым, тактичным, правильным, а внутри семьи шутливым и озорным. Сейчас же… это озорство осталось, только более злобное и циничное. Но обращено оно теперь вовне. Как костюм. Как маска.
— А что под ней?
— Не могу понять. Я бы согласился с твоим крокодилом, но он для него слишком подвижен и умен. Крокодил же тупая и ленивая скотина, что лишний раз не пошевелится. Жорж же… он словно заведенный.
— Все по приемам ходит? — усмехнулся Сандро.
— Это тоже маскировка.
— Серьезно? — удивился Александр Михайлович.
— Второго июня он вышел из вагона поезда в столице. Сейчас двадцатое июля. Прошло сорок восемь дней. За это время он совершил пять визитов к Владимиру Александровичу. Ярких. Пышных. И во многом пустых, если не считать ту провокацию. Плюс встретился с ним на стрельбище. Вместе с этим он три раза навещал меня и девять раз имел долгие беседы на нейтральной территории.
— Оу…
— Ни он, ни я это не афишировали.
— А о чем вы говорили?
— О стране. Не подумай ничего дурного, просто пересказать я не смогу. Мне показалось, что Жорж меня прощупывает. Как тогда, в поезде. Только тогда он был словно слепой, словно большую часть своей жизни забыл. А сейчас… задает удивительно острые вопросы.
— Что он задумал?
— Кроме того, наш милый Жорж совершил пятнадцать визитов частного характера. Профессорам, инженерам и прочим. К парочке юристов захаживал.
— А это откуда стало известно?
— Я попросил приглядеть за ним. О чем они там болтали неизвестно, но мне иногда кажется, что эти скандалы — просто способ отвлечь внимания от чего-то большего и важного.
— Это выгодно нам?
— О! Самым решительным образом! — произнес Михаил Николаевич.
— Он же пытается войти в круг Владимира Александровича.
— Он? Нет. Его императорское величество произвело мичмана Георгия Александровича Романова в лейтенанты неделю назад. Прежде ценза. Знаешь почему?
— Просто пожелал?
— Нет. Ванновский представил нашего Жоржа к Станиславу 3 степени за «неоценимую помощь в военной статистике».
— Это за стрельбы?
— Вроде того, — улыбнулся Михаил Николаевич. — Но по просьбе Жоржа император ее заменил на повышение в чине. Мне наша Мини шепнула о том, что он сумел довольно лихо обставить всю эту ситуацию, написав рапорт родителю.
— И он его прочитал? — шутливо уточнил Сандро.
— Он написал так, что и прочитал, и понял. Говорят, был в ярости. Но Мини его успокоила.
— Известно, о чем рапорт?
— О том, как Его императорское величество за нос водили и голову морочили. Но предельно просто и доходчиво. Даже он все понял.
— А ты его видел?
— О да. Мини показала.
— Но зачем?
— Владимир Александрович слишком большой вес набрал из-за своего влияния на брата. И ее это беспокоит. Сильно беспокоит. И ей нужны союзники внутри семьи.
— Партии уже сложились?
— Пока — нет. Пока только складываются. Борьбы явной ведь нет. С одной стороны, Владимир и его два миньона — Леша и Сережа. Вместе они контролируют армию, флот и обе столицы. Это такая сила, которую просто так не перебить.
— А с другой стороны?
— Пока только Мини и Жорж.
— Пока? Кто бы не подтянулся, это не изменит расклада сил. — тихо констатировал Сандро. — Хотя Сергей Александрович и Алексей Александрович могут легко подвести.
— Жорж что-то затеял, сынок. Что-то смертельно интересное.
— Так «смертельное» или «интересное»?
— Кто знает? — пожал плечами Михаил Николаевич.
[1] «Катенька» это 100-рублевая купюра. Самая крупная на 1892 год. Так называлась из-за того, что на ней была изображение Екатерина II.
[2] Важная деталь — не в экипаже. На серьезном коммерческом флоте экипажи проверяют. Но ГГ занимался серыми схемами и имел много рабочих контактов с разными людьми. В том числе из проблемных регионов.
— Притормози у вон того магазина, — сказал я Петру, и пролетка остановилась у магазина Фельдмана.
Я его приметил уже давно, но как-то не доходили руки заглянуть и поговорить. Не до того было каждый раз, а тут — глаз зацепился.
Вошел один.
Магазин всего, что связано с оптикой и фотографией. Так-то их в городе имелось несколько крупных и целая россыпь маленьких. Но этот был примечателен своим владельцем. Человеком, который не только торговал и издавал журнал, то есть, просвещал, но и имел собственное передовое производство.
Звякнул колокольчик, но мужчина за прилавком и до того наблюдал за мной. Видимо, приметил через стекло, когда я подъехал.
— Ваше императорское высочество? — с некоторым сомнением спросил он.
— Меня стали узнавать в городе? — удивился я. — Неужели лицо так примелькалось?
— Ваши две пролетки с казаками, — несколько виновато ответил Фельдман.
— А вы, как я понимаю, Александр Федорович?
— Совершенно так, да. Что вас привело в мой скромный магазин?
— То, что он совсем нескромен.
— Это лестно слышать, но…
— Александр Федорович, не нужно лишней скромности. И если позволите, я перейду к делу.
— Слушаю вас внимательно.
— Меня немало терзает, что фотография очень сильно привязана к квалификации фотографа. Покамест это все важное, крайне интересное, но хобби энтузиастов.
— А по-другому никак Георгий Александрович. Увы. Я издаю журнал, стараюсь просвещать, но фотография слишком сложна для многих.
— Критически сложна, — кивнул я. — Собственно, у меня возникли кое-какие мысли, и я хотел бы с вами проконсультироваться.
— Я вас внимательно слушаю. — достаточно серьезно сказал Фельдман, даже визуально как-то собравшись.
— Какие у нас есть главные трудности с фотографией? Первое. Это снарядить фотоаппарат, что не всегда просто. Второе. Правильно выставить фокус и выдержку. Третье. Грамотно извлечь пленку, не засветив и не испортив. Четвертое. Проявить. Пятое. Напечатать. Я ничего не упустил?
— Это все крупными мазками, но нет, вроде все нормально.
— А что, если делать фотоаппарат максимально простой, с неподвижным фокусом, заранее выставленным на самую ходовую дистанцию, ну и выдержкой плюс-минус массовой?
— Это…
— Погодите, — перебил я его. — Для такого аппарата нужно выпускать стандартные контейнеры с пленкой. Обычная жестяная коробочка с пленкой под одно фото. От засвечивания закрывается подвижной шторкой. Что позволит ставить по очереди контейнеры такие, делать съемку, и складывать их для последующего проявления?
— Вас впечатлил Kodak№2? — поинтересовался Александр Федорович.
— Да. И я хочу его усовершенствовать таким образом, чтобы фото стало массовым и доступным широким массам.
— А проявка и печать? С ними все не так и просто. Считай основная морока.
— Мы делаем такой фотоаппарат с контейнерами и создаем сеть маленьких точек, в которые можно сдать такую пленку на проявку и, если нужно, печать. Задешево. Чтобы люди сами не морочились.
Фельдман хмыкнул, но с интересом.
— Как вам такая идея?
— Вы сказали «мы»?
— Я готов вложить тысячу рублей в этой предприятие. Для начала.
Александр Федорович молча внимательно меня изучал. Минуту, не меньше. Наконец, он произнес:
— Никогда не слышал, что вы увлекались фотографией.
— Я интересуюсь всем, что может приносить мне деньги и пользу моей державе. В особенности техникой.
— Хм…
— Думаю, честный и прямой ответ в таком деле лучше лукавства.
— В какой-то момент мне показалось, что вы увлеклись фотографией.
— Не то, чтобы увлекся, но мне нравится фотография. И меня печалит, как я ранее сказал, что она в нашей стране не такая массовая, как хотелось бы. И если мое предложение оскорбило ваши лучшие чувства, то, пожалуй, мне стоит обратиться к менее толковому и не такому самоотверженно преданному фотографии человеку.
— Что вы⁈ Никакого оскорбления! Я просто… поражен.
— Обычные великие князья не говорят прямо, что хотят?
— Обычно великие князья не замечают факта моего существования.
— Считайте меня тяжело ушибленным великим князем. Нахождение на грани жизни и смерти кого-то бросает в объятье псалтыри, а кого-то заставляет пересмотреть свою жизнь.
— Вы сказали, что вы интересуетесь деньгами, но… — он замялся, — насколько я слышал, ваша жизнь лишена разгульных жестов.
— Все верно. — кивнул я. — Только разумный минимум потребления для поддержания статуса. Чтобы остальные великие князья и аристократы не всполошились.
— Зачем же вам деньги? Вы простите меня великодушно, но вам же держание из казны платят. И огромное!
— Чтобы строить корабли, заводы и оплачивать разработку разных важных вещей. В обход казны. Самому. Чтобы годами не ходить по кругам бюрократического ада.
Александр Федорович удивленно вскинул брови. Я же продолжил:
— Бурное научно-техническое развитие России — моя мечта, если угодно.
— Это… это отрадно слышать.
— Так что, Александр Федорович, каковым будет ваш ответ?
— Мне нужно подумать, Георгий Александрович.
— Иного от вас и не ожидал. Когда надумаете, приезжайте во дворец, что за Адмиралтейством. Я завтра туда заезжаю.
— Мало-Михайловский?
— Он уже переименован в Георгиевский дворец. Сколько вам нужно времени для размышлений?
— Неделю.
— Тогда жду вас через неделю. — произнес и я чинно кивнул, прощаясь. — Честь имею.
И пошел на выход.
Вышел.
Сел в пролетку и поехал с Невского на Моховую улицу. К Макарову. Давно хотел с ним познакомиться. Но все никак не пересекались. Сейчас же я просто решил заехать к нему в гости, пользуясь тем, что он проводил время с семьей.
Дворами.
Время было еще раннее. Магазины только открылись, а улицы еще не заполонили экипажи, спешащие куда-то. Санкт-Петербург вообще просыпался рано и не равномерно, словно медленно оживая. Аристократия в основе своей раньше полудня и не просыпалась. А уж куда-то выходить — упаси бог раньше часа.
Бывали и исключения, но редкие. Потому как таким режимом дорожили, считая его привилегией. Я же… плевал на все это с большой колокольни. Кто рано встает, тот всех достает, как говорится — ходит, кастрюлями гремит, поварешками… зато сытый. Так что, если не требовалось накануне посещать какой-нибудь салон, то я ложился довольно рано и вставал тоже. Мне нравилось работать по утренней прохладе…
— Спасите! Караул! — раздался крик из подворотни и какой-то топот.
Я притормозил экипаж и отстегнул защелку кобуры револьвера. Вторая коляска с казаками притормозила рядом.
— Караул! — вновь донеслось из переулка.
— Может быть, засада… — прошептал я, — но кто знал, что я тут поеду?
— Грабят кого-то, — заметил Ермолай. — Может, убивают.
— Пойдем поглядим. — сказал я и, вылезая из пролетки, щелкнул курком, взводя револьвер в кобуре.
Казаки сделали так же.
Причем Прохор опередил меня и двинулся первым. А Степан и Никифор прихватили из ухоронки карабины Манлихера.
Короткая пробежка.
Поворот.
И картина эпичного масштаба. Средь бела дня в тихой подворотне грабили какого-то лысоватого мужчину. Причем успев немало потрепав. Вон — вся морда лица уже в крови.
— Ты погляди! Совсем страх потеряли! — хохотнув, произнес я.
— Проваливай, а то… — начал было их старшой, но обернувшись осекся. Офицер с группой вооруженных казаков не выглядели теми, кого можно вот так просто послать лесом.
— Кто такой? — спросил я.
— Григорий, — чуть нервно ответил этот делец с ножом, которым только что угрожал бедолаге.
— А чего день с ночью путаешь, Григорий? Почто нападаешь на прохожих средь бела дня?
— Так… попросили.
— Кто попросил?
— А ты не шуми, не шуми. — чуть оскалился он. — Без надобности оно тебе. Хочешь жить красиво, сделай вид, что ослеп на оба глаза. И ступай себе, ступай.
Я максимально быстро выхватил револьвер и выстрелил, от бедра, пробив ему цилиндр. А этот кадр старался, выделяясь среди своих коллег по опасному бизнесу, носил именно такой головной убор.
Бах.
И цилиндр слетел с его головы, пробитый пулей 44-го калибра.
— Ты уверен? — равнодушно спросил я и несколько раз крутанув револьвер, как заправский ковбой, загнал его в кобуру.
— Георгий Александрович, — ахнул этот лысоватый бедолага, которого они потрошили. — Ваше императорское высочество! Боже!
— Кто таков? — спросил я его.
— Яков я… — нервно произнес лысый мужчина. — Работаю у Давида Абрамовича Зальцмана.
— Чем он занимается?
— Держит оптическую мастерскую на Екатерининском канале.
— Оптическая мастерская? Оптическая мастерская — это хорошо, — медленно повторил я. — Григорий, у тебя вопросы к Яше или к его работодателю?
— К Давиду. Фуфло они слепили!
— Фуфло? Что за заказ?
— Дюжина театральных биноклей. — поспешно произнес Яков. — С ними все в порядке. Отделка заказчику пришлась не по душе.
— Так, Гриша?
— Так.
— Что не так с отделкой? Сначала говоришь ты, потом ты.
— Эта дама заказала перламутровую отделку, а теперь утверждает, что хотела их в слоновой кости. И требует, чтобы мы их за свой счет переделали.
— Заказ был устный?
— Да.
— Так все было?
— Она сразу заказывала слоновой кости отделку, — произнес Гриша. — А эти решили сэкономить и сделали как им удобнее.
— Хорошо. Жду завтра, край послезавтра этого уважаемого человека, которого ты представляешь, к себе в гости. Поговорим. Адрес, я полагаю, известен?
Гриша кивнул.
— А теперь ступай. И не делай глупостей.
Только сказал — сразу сдуло. Словно ветром. Всех. Видимо, осознав на кого нарвались, хотели как можно скорее исчезнуть. История-то про разбойников вышла за пределы Кавказа и сначала гуляла по салонам, а потом пошла в город. К народу. И надо сказать, реагировали на нее все по -азному, но в основном позитивно. Людям нравился облик лихого князя, который сам ходит, сам говорит…
Я проводил этих деятелей взглядом и сказал Яше:
— И Давида Абрамовича тоже жду в гости. Сразу, как мы уладим вопрос.
— Вам нужны очки? — робко спросил Яков. — Или бинокли?
— Мне нужен хороший оптик. А дальше уже детали, которые мы с Давидом Абрамовичем будем обсуждать приватно.
— Простите великодушно, а…
— Думаю, Давиду Абрамовичу будет полезно знать, что, если кто-то наедет на моего оптика, я буду считать это наездом на меня.
— О… это все меняет!
— Хорошо.
Сказал я, и мы вернулись в пролетку, встретив возле нее встревоженного околоточного надзирателя. Его уже вызвал дворник, и они топтались в нерешительности.
— Все разрешилось, можете расходиться. — бросил я им.
Они молча закивали, глядя, как мои казаки убирают карабины под сиденья. Но ничего не сказали.
Загрузились.
Поехали дальше. Все что нужно расскажет Яков. Если умен, подаст в правильном ключе. Если дурак, то проживет недолго.
Я же ехал и гадал, кому служил этот Гришка. Ведь он не просто так был дерзким, даже перед лицом флотского лейтенанта, а сегодня я был именно в этом мундире, и группы казаков. Видно было — знал себе цену и тому, кто за ним.
Кто-то из великих князей?
Едва ли. Они не умеют с таким контингентом работать.
Тогда кто?
В голову лезли только чины полиции. Хотя надежно сказать я не мог. Слишком тут порой все было запутано. Так, например, дядюшка мой незабвенный, Владимир Александрович был командующим столичным военным округом. Формально. А фактически весь аппарат военного министерства, Генерального штаба и ГАУ был буквально наполнен либо его ставленниками, либо должниками. Как итог — именно он решал, какое решение примет эти структуры. По факту. Не всегда этим пользовался, далеко не всегда. Но при необходимости не было такой темы, которую он бы через эту армейскую бюрократию не мог продавить. Через что вес его был чудовищным, как и влияние.
Мог на его людей наткнуться?
Мог.
Хотя он, конечно, такое событие проигнорирует. А мелкий чин, что инициировал «увещевание» этого Яши, не решится что-то предпринимать.
А вот с полицией все получалось куда интереснее…
С этими мыслями я и приехал к дому Степана Осиповича Макарова. Обычный доходный дом, в котором контр-адмирал снимал квартиру.
Вошел в парадную.
Чуть помедлил, вспоминая номер квартиры. И поднявшись на второй этаж, постучался. С первого раза никто не отозвался. Но я упорствовал, в глубине души чувствуя тревогу. Привычек контр-адмирала-то я не знал. Может, он спит до обеда, по приличию высшего общества.
Наконец, после третьего стука раздались шаги. Кто-то шел в тапочках.
Щелкнул замок и в распахнувшейся двери передо мной предстал вполне одетый Макаров. Разве что обувь была домашней.
— Степан Осипович? — спросил я.
— Слушаю вас, молодой человек, — недовольно произнес он.
— Прошу простить мое вторжение. Надеюсь, я не разбудил вас…
— Что вам угодно⁈ — несколько повысил тон контр-адмирал.
— Я провел некоторые изыскания по снаряду для морской артиллерии и хотел бы с вами посоветоваться.
— С кем имею честь?
— Георгий Александрович Романов. — произнес я максимально нейтральным тоном.
Он нахмурился, соображая, а потом, спустя где-то пару секунд, его глаза округлились от удивления.
— Ваше императорское высочество? — куда более компромиссным тоном спросил он.
— Если можно, то мне приятнее, когда меня называют лейтенантом имперского флота.
Он хмыкнул, но доброжелательно, и сделав приглашающий жест, сказал:
— Прошу, входите, но не шумите. Мои домашние еще спят.
— А вы?
— Я рано встаю. Да и вы, Георгий Александрович, смотрю, не разлеживаетесь в постели.
— По утрам тихо и прохладно — отличное время для работы. Ну и голова свежая после отдыха.
— Что верно, то верно, — уже подобрев, согласился Степан Осипович.
Мы прошли в комнату, которая была его кабинетом, и приступили к делу. Я положил перед ним на стол папку и стал доставать оттуда листы, рассказывая.
— Начну с главного… — начал я и поведал Степану Осиповичу Макарову об устройстве и принципе работы «макаровского колпачка».
Было стыдно.
Но стрельбы, на которых он заметил странности, случились осенью. Поэтому сам контр-адмирал едва ли мог понять неловкость момента. Он слушал, почти не перебивая.
Дальше я рассказал ему про то, что закаленную часть снаряда можно делать не острой, а тупоголовой. Умеренно, разумеется. Что позволило бы приводить снаряд к нормализации.
Ну и в самом конце достал бумаги с набросками и обоснованием аэродинамического колпачка. Который позволял бы дольше снаряду сохранять скорость и иметь лучше настильность.
— Это все ужасно любопытно, Георгий Александрович, — сказал Макаров, когда я закончил, — но что вы хотите от меня? Совета я вам не дам, тут проверять нужно.
— Именно, Степан Осипович. Именно проверять. А совет мне нужен вот в чем. Как сие можно сделать так, чтобы наши заклятые друзья и тем более враги не узнали прежде времени?
— Отчего же такая тайность?
— Удивишь — победишь, когда-то сказал Александр Васильевич Суворов. Я вообще считаю, что чем меньше наши враги знают о наших кораблях, тем лучше. Была бы моя воля — я бы старался даже занижать официальные показатели. Пусть лучше думают, что мы корыта строим и жеванной бумагой стреляем. Проще будет их подловить во время войны и удивить.
— Интересно, — хмыкнул Макаров. — Никогда не слышал такого мнения. — Вас уже зачислили на должность после возвращения с лечения?
— Пока нет.
— Плохо. Завтра же попробую навести справки.
— Буду признателен, хотя без санкции моего родителя и в особенности Алексея Александровича едва ли что-то выйдет. А он не горит желанием видеть меня снова на флоте. Так что пока я могу только как частное лицо действовать.
— И вас, как я понимаю, это противодействие генерал-адмирала не остановит?
— Я же пришел к вам.
— И много у вас идей?
— Много. Например, цепной досылатель.
— Цепной?
— Вы видели когда-нибудь велосипедную цепь?
— Разумеется.
— Ее звенья можно сделать с наплывами так, чтобы она в одну сторону гнулась, а в другую — нет. Так что, разматывая ее с вала, мы будем получать прямую штангу. Но, как вы понимаете, здесь та же самая беда. Очень важно раньше времени не «слить» технологию англичанам.
— Вы думаете, что мы с ними все же будем воевать?
— Кто знает? — пожал я плечами. — Но война на Дальнем Востоке нам обеспечена почти наверняка. И мне очень не хотелось бы, чтобы новейшие японские корабли, построенные англичанами, содержали наши новинки и изобретения. А о том, что Туманный Альбион подготовит им флот по самому лучшему разряду сомнений лично у меня нет. Хотя дядя иного мнения.
— Много кто иного мнения. — согласился Макаров.
— Но не вы?
— Не знаю, — неуверенно произнес он. — Теперь не знаю. Ваши слова меня немало взволновали…
Я скучал.
Занимался с бумагами и скучал, ожидая развития событий.
Все эти вояжи по городу были не просто так. Я специально выстраивал маршруты так, чтобы проезжать дворами да закоулками. И высматривал потенциально удобные инциденты.
Зачем?
Так отличная же рыбалка!
Позволяя мало-помалу наловить магазинов, мастерских и прочих интересных объектов себе под руку. Под крышу в лице меня.
Вкусные и сочные объекты, вроде Фаберже давно были у всяких уважаемых людей, но так их и не трогали. Щепали только тех, кого было можно.
Мелочно, конечно, так работать.
Но я брал под свое крыло не всех, формируя высокотехнологичный кластер, если так можно выразиться. Все равно он из местных почти никого не интересовал. Они жили в куда более простой и банальной реальности, крышуя привычные и понятные им объекты.
Казаков с Кавказа я забрал просто. Сказал маме:
— Они поедут со мной.
Она ответила:
— Хорошо.
И все на этом.
Дальше уже меня бюрократия меня не трогала. Левицкий, как «старший офицер», решал все вопросы по санаторию, все ж таки лейб-медик — лицо очень высокого полета по меркам Аббас-Тумани.
Ну а что?
Я мог себе позволить такой жест.
Сыну царя было положено тридцать три тысячи рублей ежегодно до совершеннолетия. Потом — сто пятьдесят. Мой предшественник, как и все дети Александра III, воспитывался в аскезе и спартанских условиях, поэтому свое содержание тратил минимально. И к 1892 году на счету у меня скопилось за четыреста пятьдесят тысяч.
По меркам этих лет — огромные деньги!
На их фоне те две тысячи империалов, которые я выбил из разбойников, казались сущей мелочью. Чем-то несущественным. Содержать же дополнительно семь бойцов… на моем бюджете это, казалось, совсем не отразилось. А польза от них оказалась великая. Если бы не они, едва ли я смог бы проворачивать все это шоу и брать кого-то под теплое крылышко…
Но вот уже второй день я работал с бумагами и ждал развитие последней истории. Очень уж заинтриговала меня оптическая мастерская. Прямо губу раскатал похлеще волка при виде вкусной и полезной бабушки.
И тут — визит.
— Георгий Александрович, к вам Сергей Эрастович Зволянский, — ровным тоном произнес слуга, хотя чувствовалось что-то нервозное. — Просить?
— Да, конечно. — ответил я.
Люди такого профиля и полета из просто так в гости не приходит. Секретарь при директоре Департамента полиции, занимающий приличную должность по «четвертому отделу», то есть, делопроизводству, которое занималось дознанием. И вообще — по сути — если не правая, но уже, без всякого сомнения, левая рука главы российской полиции. Хотя тяжелых должностей и чинов он пока не имел, хотя влиянию его это не особенно мешало.
В будущем, как я читал в свое время, причем не сильно отдаленном, он и сам станет главой полиции. Причем, работавший хорошо, в отличие сменившего его в 1902 году Лопухин, который в силу либеральных взглядов натурально развалил все, что смог в считаные месяцы.
Может, я и ошибался.
Может.
Поэтому расстегнул кобуру и взвел курок револьвера.
В остальном — продолжил работать с бумагами. Рисовал Макарову кое-какие наброски. Прикидывая узор нашего предстоящего разговора.
Стук в дверь.
Мой оклик.
И секретарь пропустил ко мне гармонично сложенного мужчину с большой залысиной и ухоженной растительностью на лице, вошел ко мне в кабинет. Ничего запоминающегося. Так глянешь на улице и не придашь значения. По внешнему виду он прекрасно вписывался в эпоху, растворяясь в ней совершенно.
— Рад вас видеть, Сергей Эрастович, — произнес я, вставая и выступая из-за стола.
— И я рад знакомству, Георгий Александрович. — встречно произнес он.
Мы пожали руку друг другу. Внимательно рассматривая холодными, цепкими взглядами.
— Прошу, присаживайтесь. — указал я ему на вполне уютное кресло. — Увы, гостиная еще не готова, так что приходится принимать вас в кабинете. Дворец еще отделывают, но родители настаивают на том, чтобы я жил либо в Зимнем, либо тут. Считают, что невместно снимать жилье.
— Снимать жилье небезопасно, — отметил Зволянский.
— О, пустое, — махнул я рукой. — Наоборот — такой дворец охранять намного сложнее. Слишком большой периметр и много людей. А каждый человек — это риск. Нужно внимательно отслеживать жизнь всех. Проигрался кто-то? Его на этом легко могут поймать, вынудив оказать «услугу малую».
— Хм… вы интересно мыслите, Георгий Александрович. — вполне благодушно произнес Сергей Эрастович.
— Сам факт того, что вы ко мне зашли, тоже интересен. И на мой вкус — куда больше, чем досужие разговоры об организации охраны режимного объекта.
— Режимный объект, — повторил Зволянский, буквально смакуя.
— Если не секрет, что вас привело ко мне?
— Инцидент с Давидом Абрамовичем Зальцманом. — спокойно произнес он. — Один из сотрудников увлекся и решил воспользоваться своим положением для личных целей. Проигрался и попытался таким образом вытрясти немного денег, надеясь, что Давид вернет плату за «ненадлежащим образом сделанный товар» по заказу супруги этого сотрудника. Прискорбно, но так бывает.
— Человек слаб, — развел я руками. — И что с ним?
— Отправил его с инспекцией на Сахалин. Для начала. Пускай годик-другой комаров покормит и подумает над своим поведением. Да и дело полезное.
— Признаться, не понимаю, зачем на том острове вообще каторгу развернули. Это ужасно не рационально.
— Вы думаете? — повел бровью Сергей Эрастович.
— Сахалин — это остров, но ближайший к нашему материку. Настолько близко, что хоть дамбу отсыпай под дорогу, силами тех же каторжан. Но главное не это, а то, что на юге Сахалина есть достаточно просторная бухта, которую не сковывает на зиму льдами.
— Вы уверены?
— Так нам рассказывали, когда преподавали географию. Как говорится, за что купил, за то и продаю. — развел я руками. — И на мой взгляд, обустройство на юге Сахалина военно-морской базы и торгового порта для России крайне ценно и важно. Особенно если удастся связать его дамбой с материком, пустив по ней железную дорогу на Хабаровск. Каторгу же… даже не знаю… какой смысл в ней там?
— Георгий Александрович, — осторожно произнес Зволянский, — это все удивительно интересно, но… понимаете, мне по долгу службы нужно приглядывать за великими князьями. И вы по возвращении с Кавказа ведете себя очень странно.
— Не похож на прочих великих князей? — улыбнулся я.
— Совершенно. Вот скажите на милость, зачем вы эту всю возню затеяли с Зальцманом? А ведь он не единственный. Вы, как мне кажется, словно что-то пытаетесь собрать… но я пока не могу понять логики.
— Техногенный кластер.
— Что, простите?
— Дело Зальцмана отлично легло в нишу того конгломерата, который должен будет выпускать перспективное оборудование для нашей армии и флота.
— Для армии и флота? Мастер по очкам? — немало удивился визави.
— По линзам, Сергей Эрастович, по линзам. Если все сложится, он будет у меня выпускать оптические прицелы для нужд артиллерии. И не только. Он ведь сам линзы для очков вытачивает по рецептам и полирует, делая это отлично. Это то, что мне нужно.
— Однако! — улыбнулся Зволянский.
— А что делать? — развел я руками. — Дело долгое, дело сложное. Впрочем, думаю, вы отлично понимаете это и сами.
— Вполне, — кивнул визави. — Но вы не афишируете свои цели. Это, признаюсь, наводило меня на пасмурные мысли.
— Наши заклятые друзья охотно будут мешать всему разумному и созидательному в нашей стране. Да-с. Поэтому я и желаю сохранять определенную тайность своих дел.
— Заклятые друзья, — снова посмаковал это название Зволянский, — вы просто сыплете меткими оборотами.
— И едкими. — улыбнулся я. — К слову, Сергей Эрастович, если вам это не претит, то мы смогли бы сотрудничать.
— Мы? Как же? — нахмурился Зволянский.
— Не подумайте ничего дурного. Я тут прочитал рассказы Конан Дойла о приключениях сыщика — Шерлока Холмса. И меня, признаться, это очень зацепило как идея. У нас же в обществе скверно относятся к вам и вашим делам. Нос воротят. Считают чем-то низким. А о том, что именно вы и подобные вам люди стоят между мирной жизнью и мерзавцами всех мастей. Об этом мало кто задумывается. Вот я и подумал, что было бы славно перевести на русский и как можно шире распространить всякие произведения, прославляющие сыск. Романтизирующие его. А если выйдет, то и подобрать толковых студентов, жаждущих жить с пера, и пойти дальше — начать заказывать им рассказы, повести и романы о наших сыщиках и разведчиках, которые своим неприметным трудом спасали раз за разом Отечество.
Зволянский внимательно на меня посмотрел. С каким-то подозрением и… неверием что-то.
— Я что-то не то сказал?
— То, но… я не ожидал этого услышать.
Я открыл ящик стола. Порылся там и достал листок, исписанный аккуратным почерком.
— Вот, я попробовал составить перечень произведений, которые могли бы нам помочь на первых порах. Пока мы найдем подходящие таланты среди молодых литераторов.
— Символистов и декадентов? — усмехнулся Сергей Эрастович.
— Нет, — решительно покачал я головой. — Это все пустое. Лишь тумана наводят. Надо искать живых людей, которые не стесняются своего существования на этой бренной земле.
— Вы знаете, Георгий Александрович, все это просто отлично. Нет, без шуток, замечательно. Но как мы сделаем эти книги популярными? Ведь если люди их не станут читать, то грош цена им. И все труды насмарку.
— Нужно их запретить. — улыбнулся я. — Публично: с помпой и скандалами. А потом самим «из под полы» распространять.
— Что, простите?
— Как декаданс стал популярным? Очень просто. Он гоним. А запретный плод сладок. Хотите потушить упадок и привлечь внимание к чему-то созидательному? Создайте запретительную шумиху вокруг нужной нам литературы, и студенты побегут ее читать.
— Вы думаете? — улыбнулся Зволянский.
— Никогда заранее этого точно знать нельзя, но покамест раз за разом происходило все это именно так. Как только начинали вещать во всех газетах о том, что либерализм — это замечательно, сразу же начинал взрывным образом расти уровень консерватизма и прочих почвенных вещей. Начали «топить» за консерватизм? Резко стала раздуваться оппозиция либерального и чем черт не шутит социалистического толка. Это как с подростком, который пытается назло бабушки уши отморозить.
— Это… занятные наблюдения, и я, пожалуй, соглашусь с ними. Но почему?
— Это же элементарно, Уатсон. Народ просто не доверяет власти. — пожал я плечами с виноватой улыбкой.
— Не доверяет?
— Отмена крепостного права в 61-ом. На словах — вон какая славная штука. А на деле? Просто новая, более суровая кабала для крестьянства через выкупные платежи, а также ограничения их доступа к лесам, пастбищам и прудам. Как это ни ужасно, но многие крестьяне до 1861 года жили лучше, чем после. Хотели, как лучше, а получилось, как всегда. И образованные люди это отчетливо видят. — развел я руками. — И так во всем. Кто-то считает народ тупым быдлом, который ничего не понимает. Нет. Молчит — не значит, что не понимает, не так ли?
— Пожалуй, — грустно произнес визави. — Хотели, как лучше, а получилось, как всегда, — повторил он медленно. — Это звучит как приговор.
— Общеизвестно, что в России только две проблемы: дураки и дороги. Но если подвергнуть это высказывание логическому анализу, то достаточно очевидно, что плохие дорогие строят дураки. Так что, — развел я руками.
— Жестоко, — улыбнулся Зволянский, — но справедливо.
— Либералы твердят, что проблема в монархии. Но поглядите на Францию? В середине прошлого века там правил Людовик XVI — совершеннейший балбес. Так получилось. — пожал я плечами. — Но Франция была безусловным мировым лидером: самая могучая и продвинутая экономика с производством сложных товаров, самая развитая культура и наука, самые сильные армия и флот, способные вполне уверенно воевать на два фронта. А что сейчас? Демократия, либерализм, свободы… и дай бог третья экономика мира со слабой армией и совершенно убогим флотом, который славен своей курьезностью больше, чем силой.
— Это еще более жестоко, — шире улыбнулся Сергей Эрастович, — но все так же справедливо.
— Ситуация же становится все печальнее и печальнее. В 48-ом у нас удалось сдержать революционный порыв. Но раздражение властью растет, особенно в образованной среде. И что будет завтра, я боюсь себе даже представить. Французская революция на наш, русский лад? Такая, что зальет все вокруг реками крови? Как там говорится — русский бунт: бессмысленный и беспощадный.
— Пока, Георгий Александрович, к этому нет никаких предпосылок. Все под контролем.
— У вас. А если вас сменит человек либеральных взглядов, как быстро он все спустит в сортир? За месяц? За полгода? За год?
Зволянский поджал губы и не ответил.
— Мне кажется, было бы разумно уже сейчас начать готовиться к противодействию массовым выступлениям.
— И как вы это видите?
— Это только фантазии, но… я бы создал особый полк полиции, который одел в старые латы и дал им ростовые щиты с дубинками. Латы им надобны, чтобы от всяких камней и ножей защищать. Щиты — чтобы отдавливать толпу в нужную сторону. А дубинки — дабы успокаивать горячие головы без смертоубийства. Не из гуманизма. Нет. Просто вокруг каждого убитого визг поднимут до небес.
— Пожалуй, — кивнул Сергей Эрастович.
— Потом второй полк — конный уже. Подобрал бы лошадей покрепче да побольше и тоже упаковал все в латы, выдав им дубинку уже подлиннее, чтобы с седла доставать. Ну и выдал бы ружья большого калибра, например, четвертого, которые стреляли бы резиновыми пулями.
— Чтобы не убивать?
— Да. В довесок, разумеется, к нормальному боевому револьверу. А то мало ли? Ситуации разные бывают. Вот. И эти два полка очень бы сильно облегчили ситуацию со стихийными выступлениями. Надо — мирно оттеснили добрым словом и дубинкой. Надо — достали боевое оружие и просто перестреляли. Для чего я бы кирасы и шлемы делал стойкие к пулям револьверов, во всяком случае, во фронт.
— Едва ли Александр Александрович позволит такое организовать, — произнес Зволянский. — Но мысли очень интересные.
— Жизнь — боль, Сергей Эрастович. — развел я руками. — Или скорее борьба. Но именно по этой причине я стараюсь не афишировать свои дела. Чтобы не мешали.
— Понимаю, — кивнул Зволянский.
— Я могу надеятся на наше сотрудничество?
— Разумеется, но мои возможности сильно ограниченны.
— Как и мои. — улыбнулся я. — Но разве это мешает нам пытаться?
Я стоял на пороге приюта для неизлечимо больных. И мне было страшно. Жутко просто.
Здесь, за дверью находились те, кто умирал от чахотки.
И что-то иррациональное буквально сковывало меня, не давая войти. До смешного. Казалось — шагни за порог, и я вновь окажусь смертельно болен без всякой надежды. А то чудесное исцеление, которое со мной случилось, станет лишь наваждением, лишь сном… как и вообще все, что со мной происходит.
Так-то я умер.
Уже.
Там — в прошлой жизни. Вполне это осознавал и смерти не боялся. Воспринимая это все действо как переход. Меня пугала не смерть, а эта необходимость умирать медленно и мучительно, вся эта обстановка отчаяния и обреченности.
Фу.
Мерзость.
А так… мне, конечно, сильно рефлексировать не удавалось на эту тему, но время от времени я все же возвращался к философскому вопросу: «Зачем я здесь?»
С научной точки зрения к вопросу я и вообще подступиться не мог. Поэтому решился окунуться в дебри богословия.
Одни религии говорили о том, что после смерти человек оказывается в лучшем мире. Но это все вокруг едва ли можно было назвать раем. Да чего и говорить — там, в прошлой жизни, мой уровень комфорта и возможностей был не в пример выше, чем тут. Даже несмотря на статус великого князя.
Адом, впрочем, это тоже едва ли можно назвать.
Тогда что?
Перерождение? Обычно его подают как рождение заново без памяти о прошлой жизни. Здесь тоже не бился дебет с кредитом.
Тупик.
Однако я где-то читал, что человеку невыносимо жить, если он для себя не может сформулировать целостность и связность собственного прошлого. И это прям очень ощущалось. Давило. Угнетало даже. Поэтому я решил слепить себе кадавра для самоуспокоения — приняв эту новую жизнь как своеобразное чистилище из анекдотов.
Зачем?
Чтобы окончательно определиться с исходом. На чем и успокоился. Однако приближаться к таким вот местам, вроде этого приюта неизлечимо больных почему-то боялся.
Прямо до трясучки.
И ничего с этим поделать не мог. Хотя вроде бы и самоконтроль, и воля мои были на уровне…
— Я могу вам чем-то помочь, — произнес усталый мужской голос откуда-то из-за спины.
Я обернулся и увидел человека в церковных одеждах. Приют-то был при Андреевском соборе, что на Васильевском острове.
— Это ведь приют для чахоточных?
— Все верно. Он самый.
— Я хочу поговорить с кем-то, кто заведует этим всем?
— Прошу за мной.
Мы прошли по территории.
Наш проводник, я и Никита, лицо которого, к слову, было еще более пасмурно, нежели мое. Очень уж давило это место.
Вошли в небольшую постройку. Минули прихожую, короткий коридор и предстали перед настоятелем собора.
— Вот, отче, хотят с тобой поговорить, — произнес он.
— Хорошо, ступай, — отпустил его усталый человек в годах. — Что вам угодно?
Я едва заметно улыбнулся. Меня снова не узнали. Мундир флотского лейтенанта без всяких наград выглядел совершенно нейтрально в Санкт-Петербурге. Да и форма нижнего чина Терских казаков, в которой щеголял Никита, тоже не сильно цепляла глаз. Казаки в столице порой мелькали. Начиная с императорского конвоя и заканчивая разными командировочными и прочими.
— У меня есть лекарство от чахотки, и я хотел бы провести полноценный его испытания.
— Потравить болезных хотите? — скривился настоятель.
— Никак нет. Действенность уже доказана в лаборатории. Нужно проверить дозировку и продолжительность курса, а также выявить возможные побочные эффекты.
С этими словами я достал из-за пазухи бумагу и протянул ее настоятелю.
— Что это?
— Заключение профессора медицины Вячеслава Авксентьевича Манассеина. Он провел по моему запросу опыты с мокротой, которую полностью нейтрализовало лекарство. И опыты с хомячками, здоровыми и зараженными, которых лекарство не отравило. Но запускать в массовое производство это лекарство никак нельзя до проведения испытания на добровольцах и понятия того, как оно действует.
Настоятель начал читать бумаги.
Внимательно.
В какой-то момент слегка удивившись и остров взглянув на меня. Хмыкнул. И продолжил.
Наконец, отложил их и спросил:
— Ваше императорское высочество, что же вы не представились?
— Мое происхождение имеет какое-то отношение к делу?
— И немалое. Одно дело ко мне приходит случайный человек и предлагает что-то странное и мутное. Что-то из-за чего я могу подвергнуть дополнительным мучениям моих подопечных. И совсем другое — вы, сын его императорского величества.
— Вы так не доверяете людям? — улыбнулся я.
— Вы бы знали, Георгий Александрович, сколько сейчас в столицы всяких прожектеров и проходимцев, — покачал головой настоятель. — От великих магов до не менее великих ученых, можно сказать, непонятый и непризнанных гениев.
— И что — все сплошь проходимцы?
— Может и не все, но пойди их пойми? Проще иголку в стоге сена искать.
— Мне кажется, что это как раз очень просто.
— Серьезно? — удивился настоятель.
— Достаточно дорогого гостя отправить спать в этот стог сена. По закону подлости иголка обязательно воткнется ему в зад.
— Шутите? — устало улыбнулся настоятель.
— Шучу. Но найти ее действительно несложно. Она же железная, то есть, липнет к магниту. Много мороки, правда. Но вопрос решаем.
— Жаль, что с людьми так не получается.
— Вы правы, — покивал я. — Была бы моя воля — всех бы мистиков, магов и прочих экстрасенсов на тысячу верст к столице не подпускал.
— Что верно, то верно, — охотно согласился настоятель, посветлев лицом. — Но, впрочем, не будем о грустном. Так вы говорите лекарство?
— Именно так.
— От чахотки?
— От нее родимой.
— Родимой? — переспросил визави, скривившись, словно от зубной боли.
— Я болел ей. Оттого и юродствую немного.
— Глаза бы ее мои не видели, эту «родимую».
— Вы поможете мне? Найдете добровольцев?
— Сколько угодно. Считайте, весь приют будет участвовать. Да и с города набегут. Мы же всех принять не сможем. Все скорее упирается в лекарство. Сколько его?
— Как это ни странно, но оно может быть очень дешевым и простым в производстве. Я с собой привез его пару фунтов. Но если надо — за месяц и пуд сделаем. Профессор химии, который синтезировал это лекарство, уже работает над промышленной установкой.
Настоятель покивал и вышел со мной к экипажам. Где и забрал препарат вместе с моими воспоминаниями, оформленными в виде наблюдений.
Я постарался записать все, что вспомнил.
И про высокую скорость привыкания. И про опасность коротких курсов в отрыве от санаторной программы, ибо они могут породить устойчивую к лечению инфекцию. Или даже суперинфекцию. И про опасность лечения этим препаратом людей в активной заразной стадии. И так далее.
Я там налегал на две вещи.
Прежде всего профилактика. Например, годовой курс в малых дозировках, даваемый детям из туберкулезных семей или тем, кто с больными контактирует. Вкупе с хорошим питанием. Последнее я подчеркивал особенно, называя туберкулез «болезнью бедных и излишне постящихся».
Ну и лечение начальных стадий, но комбинаторно. Санаторный режим с усиленным питанием и лекарства. Причем не изолированно гидразид изоникотиновой кислоты, а в сочетании с чем-то. Пусть даже с креозотом и мышьяком, которые в те годы применяли. Просто из-за того, что они обладают определенным антибактериальным действием, что может снизить эффект привыкания.
В общем — стращал как мог. Но даже так — это лекарство получалось лучом света в темном царстве безнадежности…
Да-с.
Дмитрий Петрович Коновалов получил гидразид изоникотиновой кислоты уже через пару дней после моего визита. Дело оказалось очень нехитрым при наличии реагентов. А дальше он пару недель играл с повышением чистоты лекарства. Что опять же вышло достаточно легко и просто сделать из-за специфики его растворимости.
Впрочем, это был лишь первый шаг.
И теперь его рабочая группа занималась другим интересным направлением: пыталась выделить антибиотик из продуктов разложения хитина. Слышал краем уха о том, что стрептомицин получали какое-то время в реакторах, где вываренные и стерилизованные раковые панцири… в общем — мороки было много. Очень много. И Коновалов потихоньку разворачивал лабораторию и оснащал ее потребным, выступая больше организатором и администратором. А профессор Манассеин на мои деньги сформировал вторую группу, которая работала с плесенью. Он и до того ее изучал, а тут подошел серьезно и начал пытаться нащупать подходящий вариант антибиотического действия.
Причем, что примечательно, за все это время я не потратил на всю эту возню с фармакологией антибиотической и пяти тысяч рублей. Даже несмотря на то, что покупал все, что требовалось. И несмотря на это, уже получил спорный, но интересный препарат от чахотки. Пусть и пока кустарно. А в перспективе трех-пяти лет мог получить и пенициллин со стрептомицином.
Ну хорошо, может быть, потребуется больший срок. Но я надеялся на достаточно быстрый успех. В конце концов, я знал где и что нужно искать. Применил к этому людей, которые в целом умели это делать. И не одиночек, а настоящие творческие коллективы — мини-компании. Ну и финансировал их из своего кармана без оглядки на всякие правила и бюрократические нормы — сколько надо, столько и давал.
Да, мне могло не повезти.
Но, как известно, удача ничто перед упорством и методичностью…
Простившись с настоятелем, я сел в экипаж, и мы поехали во дворец. Ко мне во дворец. Где я битые пять часов мылся.
И казаков отправил в баню.
Очень уж та лечебница психологически давила. Даже уксусом обтерся.
Поужинал.
С трудом.
И отправился к Владимиру Александровичу. У него снова был прием, он в очередной раз прислал мне с нарочным записку с приглашением. А отказывать ему было достаточно легкомысленно в таких делах. Точнее, записка была от Марии Павловны, супруги его, что ситуацию только усугубляло.
Эта прекрасная дама задалась своей целью свести меня с какой-нибудь юной прелестницей из числа актрис или танцовщиц. Чтобы я был «как все», то есть, погружался в культуру не только духовно, но и генитально. Так-то я не против. Почему, собственно, нет? Человек-то я холостой. Однако все эти особы, которых мне предъявляли, казалось, были на одно лицо.
В широком смысле слова.
Мода конца XIX века воспевала дам не толстых и не худых, но крепких. И даже балерины этих лет не отличались той характерной утонченностью, которую я наблюдал в конце XX и начале XXI века. Большинство из них имело невысокое тело с крепкими ногами, да и не только ногами. Я же любил, как любил сам пошутить, «суповые наборы», то есть, дам стройных.
Откуда я про балерин-то знал?
Моя супруга ей была. Там. В прошлом. Первая и единственная. И ее подруги порой тоже захаживали.
Но это — полбеды.
Здесь, в эти годы, еще и к лицам интересный подход был. Актрис да танцовщиц со строгими, тонкими чертами почти не найти. Отчего мне эти дамы не были симпатичны от слова никак.
Мария Павловна же этого явно не понимала, поэтому каждый прием подсовывала новых особ, которых словно клонировали. И я, признаться, нередко даже в именах путался, так как мне казалось, будто это та дама, которую я видел в прошлый раз или позапрошлый.
Я не удивлялся.
А что такого?
В XXI веке тоже все постоянно бегали с модными тенденциями. Из-за чего порой на волну выносили слишком уж одинаковые типажи в избыточном количестве. А «утиные губы»? Ведь в какой-то момент они почти что эпидемией стали. Поэтому относился к потугам жены дяди спокойно, в чем-то даже по-философски.
Сегодня же, зайдя в особняк и начав бродить по нему со своей неизменной чашечкой кофе, я удивился.
Фауна отличалась.
Сильно.
— Вы смущены, мой мальчик? — спросила Мария Павловна.
— Это так заметно?
— Да. И мне очень приятно. Обычно вы такой ровный, почти кислый, а тут такая обескураженность.
— Сегодня прием чему-то конкретному посвящен?
— Разумеется. Литературе. Вы разве не слышали? В последнем литературном приложении к газете «Новое время» вышел удивительно едкий фельетон. И мы не смогли проигнорировать это событие, поэтому и пригласили литераторов.
— А о чем он?
— Автор назвал всю нашу литературу душевными испражнениями, — произнес незнакомый женский голос, откуда-то сбоку, вклиниваясь в мою беседу с тетушкой.
Я повернулся.
Передо мной сидела довольно стройная женщина с умным взглядом и папиросой в мундштуке. Для этих лет — совершеннейший вызов общественному вкусу и приличиям. Протест. И, признаться, я даже не понимал, как Мария Павловна это позволила.
— Прямо так и написал? — переспросил я, не придавая внимая эпатажу.
— Нет, но описал так, что сомнений никаких не возникает. — ответила уже не она, а другая дама, сидящая рядом.
— Простите, мы не представлены.
— Это наша поэтесса и литературный критик, — спохватилась Мария Павловна, которая прям оживилась неимоверно, — Зинаида Николаевна Гиппиус. Рядом — Любовь Яковлевна Гуревич. Она издает «Северный вестник» — полный его владелец. По правую руку от нее Зинаида Афанасьевна Венгерова — литературный критик, писательница и переводчица. А это Поликсена Сергеевна Соловьева — одна из самых светлых наших поэтесс.
— Очень приятно, — ответил я, обозначив едва заметный поклон. — Касательно же душевных испражнений… вы уверены, что это не ваши домыслы? Ведь, что имел в виду автор, и что понял читатель, порой могут находиться на разных полюсах планеты.
— Едва ли, — покачала головой Зинаида Гиппиус, чуть пыхнув папиросой. — Все слишком явно.
— И как это было выражено?
— Автор фельетона, Георгий Александрович, описал весь тот поиск, характерный для нашей современной поэзии, как нечто физиологически противоестественное. Это нужно прочитать.
— Забавно-забавно, — хмыкнул я. — Прямо вспомнилась одна сплетенка. До меня доходили слухи, что Федор Михайлович Достоевский однажды сказал, что в настоящей русской литературе должен страдать или автор, или герой, или читатель. Если страдают все трое — это шедевр русской литературы.
Гуревич кашлянула. Гиппиус и Венгерова усмехнулись, а Поликсена потупилась.
— Ну, знаете ли, — фыркнула Любовь Яковлевна.
— Это просто слухи, — развел я руками. — Быть может, Федор Михайлович этого и не говорил, но злые языки. Разве им кто запретит болтать?
— Георгий Александрович, а вы любите стихи? — чуть подалась вперед Поликсена Сергеевна.
— Пожалуй, но мои вкусы едва ли вам придутся по душе. В наш век туманов, магических молитв и прекрасных незнакомок я предпочитаю чеканный звон классического Рима и вкус жизнь Возрождения.
— Поэтично, — произнесла Гиппиус, — может, прочтете нам что-то?
— Не хочу травмировать ваш вкус. — улыбнулся я максимально тактично.
— И все же. Мне безумно интересно. О вас ходит столько слухов. — продолжала настаивать Гиппиус.
Я же невольно задержался на ней взглядом.
Духовно богатых особ я старался избегать от греха подальше еще в прошлой жизни. Слишком уж они были проблемными. И когда мне эту четверку представили, сразу же перешел внутренне в защитную стойку.
Нафиг-нафиг, как говорится.
К тому же три дамы выглядели совсем не в моем вкусе… кроме этой. Память подсказывала о ней что-то из школьной программы про Серебряный век. То есть, эта особа войдет в историю и учебники. Я же сейчас впервые глянул на нее не как на поэтессу, а как на женщину. И ужаснулся тому, что она мне понравилась.
И фигура, и лицо.
Отвращало то, что она курила. Но в остальном чисто эстетически такой типаж женщин мне был приятен. Впрочем, вляпываться в пучину всего этого декаданса я совершенно не желал, поэтому решил прочесть нечто предельно провокационное, смотря ей прямо в глаза:
Прочел и понял: в помещение все затихли и смотрят на меня.
— Вы хотите принести в этот мир Чистоту и Гармонию, держа их словно заряженный револьвер? — с едва заметной усмешкой спросила Зинаида Гиппиус.
— Как известно, Зинаида Николаевна, добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем одними лишь увещеваниями.
— Фу… — поморщилась она. — Это так грубо.
— А разве в грубости нет своей гармонии и красоты? — спросил я. — В древности считали, что украшать меч — пустое баловство, потому что он сам по себе прекрасен.
— Но в музеях я видела немало осыпанных золотом и самоцветами мечей, — возразила Любовь Яковлевна.
— А я тазик серебряный видел с драгоценным булыжником, который приделали к его дну. Увы. — развел я руками. — Не всегда и не у всех был вкус, равно как и чувство прекрасного. К тому же меч, рукоятку которого осыпали самоцветами, не взять в руки и не применить в бою. Это просто украшение. Такие носили люди, которым не требовалось обнажать клинок. Ну или применяли в ритуалах. Хотя, как по мне, это в сущности своей варварская безвкусица. Мещанство. Попытка показать, что у тебя есть деньги на всю эту мишуру. Настоящий же меч прекрасен сам по себе. Его линии, его голос.
— Голос? — переспросила Гиппиус.
— Звон. — сказал я и ловким движением достав каму, которую я продолжал носить вместо кортика, щелкнул по ее лезвию, вызывая звук. — Слышите? У каждого клинка этот голос свой.
— Есть в этом что-то древнее, языческое, — заметила Поликсена Сергеевна. — Голос клинка…
Наш разговор закручивался все теснее, заплетаясь в странный узел. Мне не хотелось от них отходить, да и они не спешили отвлекаться. Остальные же в зале внимательно нас слушали. В первую очередь Владимир Александрович.
Его супруге, правда, все это скоро наскучило. Видя, как мы стали друг другу ездить по ушам всякой мутью, она пришла к выводу, что все опять провалилось. И ничему нужным ей это не закончится. Поэтому она отправилась бродить по другим комнатам, не имея ни малейшего желания слушать нашу заумную дичь.
А дяде было интересно.
Дядя слушал. И весьма внимательно. Его зацепило стихотворение, словно бы пробудив ото сна. И он теперь не сводил с меня глаза, почти полностью игнорируя все вокруг.
Меня это немало тревожило. Краем глаза ведь замечал. Но остановиться я уже не мог. Мы сцепились с Зинаидой в словесной дуэли, совершенно не желая ее прекращать. Даже более того, когда беседа, казалось, затихала или я, или она старались ее разжечь с новой силой. Без перехода на личности. Без оскорблений.
Это было странно…
Это влекло меня куда больше, чем я хотел бы себе позволить…
Утром я проснулся по своему обыкновению довольно рано. Приемы заканчивались крепко за полночь, но я все равно вставал ни свет ни заря, предпочитая добрать послеобеденным сном.
Было уже светло, но еще не жарко.
Я потянулся на простыне, повернулся набок и улыбнулся, глядя на обнаженное женское тело. Мы не устояли. Оба. И видя ее сейчас меня охватило такое… хм… воодушевление, что я не устоял еще раз…
— Кошмар… — покачал я головой, когда мы уже просто лежали рядом, отходя.
— Я настолько ужасна? — ледяным тоном спросила она.
— Что вы? Если бы весь наш декаданс был также хорош, быть может, я бы даже и полюбил его.
— Однако! — фыркнула она смешливо. — Но что же кошмарного?
— Чувствую себя Львом Толстым. Чуть-чуть. Тот тоже вечно лез под юбки, а потом испытывал угрызения совести. Вы ведь замужняя дама. Зачем вы уступили?
— Жорж, — произнесла она, впервые назвав меня семейным прозвищем, которое, впрочем, было известно довольно широко. — У нас с Дмитрием отношения особого рода. Мы любим мысли друг друга. Мы живем ими. Физической же близости у нас никогда и не было, да и не будет, полагаю[2].
— Никогда?
— Никогда.
— Какой ужас! Зачем же в таком случае вы поженились?
— Так проще. Мне. Наше общество даже не морщится, глядя на измены жен и мужей, но кривится, если девица не замужем. Дмитрий просто помог мне, пойдя навстречу. К тому же мы очень много беседуем, едва ли это стало бы удобно, если бы я была женой кого-то еще.
— Да уж, — покачал я головой. — Быть может, я понимаю суть упадка в нашей литературе.
— Да? Серьезно? — оживилась она. — И в чем же она?
— В том, что деятели нашей литературы, перепутав все на свете, начали зачем-то спариваться мозгом, который предназначен совсем для другого.
— Фу, как грубо! — скривилась поэтесса.
— Мне показалось, что естественный порядок вещей вам вполне пришелся по душе, — подмигнул я.
— Это просто тела. — попыталась она отморозиться.
— В Бытие описано именно творение материального мира. Думаете, это случайно?
Она нахмурилась.
Чуть помолчала и спросила:
— Зачем вам это?
— Что?
— Зачем вы со мной переспали?
— Сначала вы ответьте. Мы так увлеченно спорили, что, казалось, между нами — пропасть.
— Так и есть. — кивнула Зинаида. — Потому и не устояла. Вы словно из другого мира… из другого времени. Если вам угодно, мне показалось, что вы будто бы древний языческий князь, и это невероятно будоражило. Ваша материальность, телесность.
— Ну что же, это даже приятно слышать. На фоне бледных немощей, которыми в наши дни модно прикидываться, это очень интересный комплимент.
— Бледные немощи? О боже! С кем я связалась⁈
— Вам не нравится моя честность?
— Почему? Напротив. Я очень надеюсь, что вы честно мне ответите, зачем вы это сделали. Вы ведь весь вечер ломали комедию, стараясь мне максимально не понравиться.
— Это так бросалось в глаза?
— Разумеется. Как и то, что мы обречены.
— Как жаль, что я не мог посмотреть на себя со стороны… — покачал я головой.
— И все же, ответьте.
— Я почувствовал острую необходимость выразить свое отношение ко всему декадансу. Тем более что в вашем лице это было еще и крайне приятно.
— Какой кошмар… — покачала она головой.
Я же многозначительно улыбнулся и решил закрепить результат самым решительным образом. Она, впрочем, была ничуть не против…
[1] Это знаменитое стихотворение Дмитрия Климовского, которое много лет гуляет по сети, став уже фольклором.
[2] Зинаида Гиппиус вела достаточно насыщенную половую жизнь, активно и открыто изменяя мужу, из-за чего он, в конце концов, стал с ней общаться совсем холодно и равнодушно, как она сама отмечала.
Михаил Николаевич кряхтя поднимался по трапу на императорскую яхту. Было жутко неудобно. Хорошо хоть погода стояла отличная, и волна не озоровала. А то бы ему пришлось позориться, поднимаясь на подъемнике. Все ж годы уже не те, да и не моряк он, чтобы по этим качающимся лоханка скакать как козлик.
Вышел на палубу.
Перевел дух.
И пошел за провожающим…
— Дядя Миша! — радостно воскликнул Александр Александрович. — Как я рад, что вы навестили меня! Неужто по славной рыбалке соскучились?
— Я больше на прудике предпочитаю посидеть с удочкой. — улыбнулся великий князь Михаил Николаевич. — Или даже переходить к финальной части сразу.
— Это как же? — чуть нахмурился император.
— Это когда подступаешься к ухе или жаркому, минуя рыбалку.
Александр III хохотнул и обнял дядю.
— У нас как раз скоро обед.
— Надеюсь, из собственноручно пойманной?
— Увы… — развел руками император, — поклевка идет не каждый день и порой нам приходиться вкушать барашка или даже порося.
— А иногда я им просто запрещаю брать в руки удочки, — наигранно нахмурилась императрица. — Много дней кряду рыба надоедает удивительным образом.
— Ничего-ничего, — ободрил ее муж. — Поедем в Белую вежу — там дичью тебя кормить стану.
— Боже… — покачала она головой, а потом обратилась к дяде. — Михаил Николаевич, вы обычно не жалуете корабли. А тут лично прибыли. Случилось что?
— Случилось, — кивнул он. — И я хочу упредить всех этих карьеристов. Чтобы нашего веселого проказника ничего дурного вперед честного не наговорили.
— Жорж опять что-то натворил!
— О да… — улыбнулся Михаил Николаевич. — Вся столица кипит и бурлит пуще того случая с интервью.
— Что же он такого учудил? — задумчиво почесал затылок Александр 3. — Неужто застрелил министра какого или посла ограбил?
— Владимир Александрович, как вам известно, со своей супругой задались целью — вовлечь нашего Жоржа в великосветскую жизнь.
— С певичками и прочим развратом? — спросил император.
— Именно.
— И у них получилось?
— Но не то, что они задумывали. Жорж, что скала, совсем не велся на все эти их игры. Мария Павловна уже отчаивалась. И организовала для разнообразия литературный вечер, пригласив среди прочего всю эту мерзкую публику — декадентов.
— Как странно. Из-за чего? — спросила Мария Федоровна.
— Фельетон вышел в литературном приложении газеты «Новое время». Острый. Очень острый. Который всю нашу высокую литературу, в сущности, называл душевными испражнениями. Вот Мария Павловна и хотела поймать волну, собирая негодование у себя в салоне, через что набирая влияния.
— А кто это фельетон написал? — спросил император.
— Никто не знает, — развел руками Михаил Николаевич. — Это одна из главных интриг. Стиль уж больно ни на кого не похож. Пытаются приписать их известным острякам, но все отмахиваются. Доказательств же нет.
— Все-таки он решился, — улыбнулась императрица.
— Кто?
— Жорж. Я ведь прочла этот фельетон еще в Аббас-Тумани. Он говорил, что со скуки мозги упражнял.
Михаил Николаевич крякнул от удивления, а император хмыкнул, снова почесав затылок.
— Испражнения души. — тихо повторила Мария Федоровна. — Он закинул эту идею в толпу. Анонимно. А потом явился на центральный прием, посвященный критике этого фельетона, и устроил там какую-то провокацию? Я правильно понимаю?
— Совершенно точно. — кивнул Михаил Николаевич.
— Его раскрыли?
— Нет, насколько мне известно — нет. Но он ведь подстраховался и сформировал свою публичную позицию в интервью. Стиля которого и держался. А оно заметно отличается от фельетона. И даже я, на что его хорошо знаю, и то не догадался. Даже не подумал на него.
— Отлично! Просто прекрасно! — произнесла императрица. — И что же он устроил?
— Сначала весь вечер вел словесную дуэль с одним из лидеров декаданса — поэтессой Зинаидой Гиппиус, а потом увез ее к себе и утром она, по словам острословов, ноги собрать не могла.
— Что⁈ — ахнул Александр Александрович, широко улыбнувшись.
— Мне же он сказал, что не смог себе отказать в удовольствии, чтобы овладеть всем их упадничеством самым решительным образом. По-гусарски.
— Как-как? — хохотнул царь.
— Боже… Жорж… — прикрыла рот Мария Федоровна, глаза которой смеялись.
— Вы даже не представляете, что творится в столице, — покачал головой Михаил Николаевич. — Вся либеральная общественность бурлит, словно болотная жижа. Активно, воняя, но неорганизованно и как-то бесцельно, так как она совершенно обескуражена произошедшим. Кто-то видит в этом высшее проявление декаданса, кто-то унижение, кто-то считает, что Зинаида переманила великого князя в их лагерь, кто-то, что Георгий Александрович переманил Зинаиду в свой лагерь… и так далее.
— А что сама дама?
— Она пошла к мужу и повинилась. Но он обиделся на нее лишь за то, что не присутствовал во время тех дебатов. А они, судя по слухам, были легендарными. Например, изречение Жоржа о том, что «добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем просто добрым словом» уже цитируют даже на рынках города.
— Как-как? — переспросил Александр III.
Михаил Николаевич повторил.
— Потрясающе! — хохотнул император. — И много он такого наговорил?
— Много. Очень много. Стихотворение даже ввернул острое и крайне забавное. Он сам отрицается авторство, говорит, что слышал его где-то, но в столице все считают это скорее позой.
— Стихотворение? Какое? Раньше он если и писал, то только лирику и всячески скрывал ее от людей. Стеснялся.
Михаил Николаевич чуть помедлил. Настроился. И с выражением прочитал то озорное шестистишие, что прозвучало в салоне Владимира Александровича.
— Так, это не трогайте, это заряжено… — медленно повторил Александр Александрович. — Скажи на милость! Либералы и это обсуждают?
— Да это все обсуждают! Особенно в контексте последующего инцидента. О! Это же песня!
— А как отреагировал Победоносцев?
— Он молчит. Просто потрясенно молчит. Я его спросил. Он мне ответил, что не знает, как и реагировать. С одной стороны такой открытый, демонстративный адюльтер — аморальный поступок. А с другой стороны, Жорж сумел нанести всему декадансу и либерализму своей выходкой удар такой силы, что не пересказать. Разом показав, что все их душевные терзания от недостатка крепкого мужского плеча.
— И у мужчин? — ахнул император.
— Да. Константин Петрович заявил, что раз они ведут себя также, то, чем же отличаются от дам. Но публично молчит с самым многозначительным видом.
— Мария Павловна счастлива? — с ехидной улыбкой спросила императрица.
— Они с Владимиром Александровичем молчат. Я перед поездкой к ним заглянул. Он мне сказал, что наши гусары оскорблены до глубины души. Они восприняли эту выходку Жоржа как вызов, как брошенную им в лицо перчатку. Дескать, ослабели и заскучали. Особенно в свете известной любви Георгия Александровича пострелять разбойный люд. И опасается того, что нашим поэтессам может прийтись несладко… или сладко, тут как посмотреть. Потому что по гусарским собраниям обсуждаются целые завоевательные кампании.
— Только поэтессам? — смущенно переспросила Мария Федоровна.
— Наши гусары горячи, но не до такой степени, чтобы увлекаться поэтами. Что же до татей, когда я уезжал, уже был первый эпизод. Какой-то горячий корнет навалился на грабителей, что грабили прохожего.
— Серьезно? — удивилась Мария Федоровна.
— Он сейчас в околотке. Дурачок так увлекся, что и грабителей порубал, и пострадавшего. Но последнего не сильно. Выжил.
— Какой кошмар! — покачала головой императрица, но беззлобно. — Вы не слышали, поэтессы не ринулись из столицы кто куда?
— На телеграф они ринулись и почту. Подружек приглашают.
— Какой орел! — хохотнул император. — Может, еще за ум возьмутся, детишек нарожают.
Мария Федоровна лишь покачала головой, представляя, какой месяц разврата ждет столицу или два, а то и три. Пока еще там запал поутихнет? Но у дяди Миши спросила иное:
— Вы ведь не только это хотели рассказать?
— Жорж много кому отдавил ноги, поэтому постараются его добрые дела замять, как это уже сделал Ванновский и Драгомиров. Поэтому вот. — произнес Михаил Николаевич и достал из-за пазухи тонкую тетрадь, протянув ее императору.
— Что сие?
— Жорж за это лето много успел сделать тишком. И я кратко описал суть его предложений. И кто постарался его задвинуть или просто помешать. Чтобы, когда тебе стали самозабвенно врать, ты был уже подкован.
— Дядя Миша! — воскликнул в сердцах император.
— Он прав, — вмешалась Мария Федоровна, незаметно от мужа подмигнув Михаилу Николаевичу. — До меня доходят слухи, что на Жоржа окрысились разные люди, недовольные тем, что он выжил. Сам посуди, Владимир Александрович пытается его актрисками увлечь, а Алексей Александрович уже дважды игнорировал рапорт контр-адмирала Макарова, который ходатайствовал о переводе Жоржа на действительную морскую службу под его начало. Они там что-то с артиллерией интересное затеяли.
— Хм… — недовольно насупился император, но тетрадь взял.
Моя пролетка остановилась возле небольшой оптической мастерской. Я ловко с нее спрыгнул и прошел внутрь.
Ермолай и Прохор следом.
Остальные остались снаружи. Развалившись в достаточно нейтральных позах, вроде как отдыхая. Но Степан не поленился достать карабин и положить его под руку, хоть и не на виду.
— Георгий Александрович, — расплылся в улыбке Зальцман. — Рад вас видеть.
— И я вас, Давид Абрамович. Как ваше здоровье? Мне говорили, что вас намедни мучили головные боли.
— Слава богу! — вскинул он руки. — Погода, Георгий Александрович. У меня часто перед ливнями голова болит.
— И ничего не помогает?
— Увы, — развел он руками. — Только тишина.
— Да… слаб человек. Не понос, так золотуха.
— Истинно так, — улыбнулся оптических дел мастер.
— Вы закончили то, что я вам заказывал?
— Все выполнено в лучшем виде!
С этим словами он полез в какой-то ящичек и достал оттуда кофр. Большой. И судя по всему — тяжелый.
Открыл его и начал выкладывать на прилавок прицелы.
Короткие и достаточно компактный оптический прицел, сделанный на голой импровизации. Латунный корпус, изготовленный моим ювелиром с хорошей точностью. Оловянные подушки для линз с прижимными кольцами, на резьбе. Все герметично и внутри вместо воздуха азот. Лабораторный. Купленный специально для этого.
Я взял его и глянул на просвет.
Тускловато, но неплохо.
Во всяком случае — для первого блина. Не комом — уже ладно. А тут вполне себе рабочее решение с двух с половиной кратным увеличением, отлично подходящий для моих манлихеров.
Заряжание пачкой создавало определенные проблемы, но мы их решили. Просто сделали стойки чуть загнутые, заваливающие прицел на левый борт. А центровку удержали приливами крепления. Компромиссное решение, но решение.
Прицел от начала до конца придумал Давид Абрамович. Сначала продумал компоновку и линзы. Что позволило разместить заказ у ювелира на корпуса. Сам выточил линзы. Ну и собрал все тоже сам.
Почти месяц на все про все ушло.
Мог бы скорее.
Сильно скорее.
Но дело новое, непривычное и оставалось немало старых заказов, которые приходилось завершать. На очки.
— Вы довольны? — спросил оптик.
— Да, вполне. Пока все выглядит неплохо. Но надо будет пострелять и все проверить. А вы, Давид Абрамович, подумайте над прицелом кратность в четыре и в восемь.
— Они будут крупнее. Быть может, сильно. Особенно последний. Да и зачем такой нужен?
— Пока рассказать не могу. Да-с. Государственные интересы. Но будьте уверены — если все сложится с испытаниями, то я размещу заказ на сотню вот таких. — помахал я прицелом. — Для начала…
Вышел.
Сел в экипаж и поехал к Макарову. Хотел ему похвастаться и рассказать о том, что лед тронулся и мы стали ближе к собственному производству оптических прицелов.
Доехал.
Считай, долетел.
И выскочив из пролетки, замер. У Адмиралтейства, где сегодня должен был находиться Степан Осипович, стояла Медея с уже весьма заметным животиком. Под руку с каким-то офицером мне совершенно незнакомым. И искомым Макаровым.
Несколько мгновений.
И контр-адмирал меня заметил.
— Георгий Александрович, вы ко мне?
Я неуверенно кивнул, не сводя с нее глаз. Я ее не переводил сюда — просто не сумел пробиться через завесу чиновничьего игнорирования. Мне не отказывали, просто все тонуло. А пристрелить парочку особенно рьяных, чтобы делопроизводство ожило, я хотел, но пока не решался. Именно такой скандал мне пока не требовался.
Подошел.
— Вот, разрешите вам представить, — произнес контр-адмирал, — Евгений Аркадьевич, перевели мне с Черного моря. Адъютантом по линии инспектора морской артиллерии.
Тот посмотрел на меня и побледнел.
Макаров удивленно выгнул бровь и спросил:
— Что-то не так?
— Вы позволите мне с Медеей Иосифовной переговорить пару минут? — произнес я максимально ровно.
— А вы знакомы? — спросил он и мгновение спустя все сам понял. — Боже…
Я взял ее под руку и отошел в сторону.
— Почему ты мне не написала об этом переводе?
— Все произошло слишком быстро. Пришло распоряжение по линии морского министерства незамедлительно отбыть в столицу на новое место службы и деньги.
Я нахмурился.
— Как ты себя чувствуешь?
— Здорова, слава богу.
— Он, я полагаю, все знает?
— Разумеется. Но он не против.
— Не против⁈ — удивился я.
— Дети его не интересуют. Он из большой бедной семьи и за деньги удавиться. Павел Осипович ему за меня дал пять тысяч сразу. И каждый год обещал по три тысячи давать.
— А своих почему не хочет?
— Зачем они ему? Он младший. Племянников толпа. А он сам живет службой. Ему удобно быть женатым. Это убирает много вопросов. Если будет числится, что у него есть дети — еще лучше. Холостяков на службе не любят.
— Ясно… — произнес я и вернулся с ней к Макарову и этому лейтенанту, но явно постарше меня.
Подошел и молча протянул руку.
Ровно.
Спокойно.
Тот осторожно пожал ее.
— Значит, будем работать вместе. — добавил я. — Я часто бываю у Степана Осиповича.
— Очень приятно. — максимально ровно ответил он.
— А эта жирная свинья, — добавил я тихим голосом, — надеюсь подавиться своими лягушачьими лапками. Шутник чертов!
— Георгий Александрович! — смущенно воскликнул Макаров.
— Чтоб его в Мулен Руж понос миокарда разбил! Вот такой рубец! — жестом я отмерил что-то неопределенное по локоть.
Евгений Аркадьевич усмехнулся.
Сдержанно.
Он себе позволить так о высоком начальстве отзываться не мог, но по глазам было видно — одобрял. Ситуация, в которую нас вверг Алексей Александрович, была прямо скажем предельно мерзкая. Комплексно…
Я вновь заявился к Суворину.
Веселый.
Бодрый.
Полный озорного задора.
Секретарь услужливо распахнул перед ним дверь. И Суворин, лицо которого имело выражение близкое к моему, радостно меня поприветствовал. Благодаря моему интервью и фельетону тиражи его ежедневной газеты удвоились. Да и новости о моих похождениях и выходках он регулярно публиковал в правильной подаче. Мы их порой по часу-другому обсуждали. Чтобы не врать, а нужным образом сместить акценты.
Это было очень важно.
В пропаганде врать смерти подобно, даже если хочется, так как легко теряется доверие ко всей линии. Вот смещать акценты, проводить подходящие аналогии, пусть и ложные, пусть и переворачивающие все с ног на голову — это пожалуйста. Но фактически не врать. Люди это видят и пусть не сразу, но понимают. Да и противникам твоим легче бить твои конструкты в факты, а не фехтовать с логическими кружевами.
Последнее сложно.
Последнее влечет за собой облик дебатов, в которых порой и проиграть не зазорно. В то время как ловля на вранье лишает доверия. Хотя это часто так соблазнительно… так легко…
В прошлое интервью я довольно сильно боднул либералов. Сильно. Больно. Обидно.
Прошло время.
Круги по воде разошлись, и основная боль бурной эмоциональной реакции ушла. Остались только рефлексии, во многом горестные. Особенно на фоне веселого хохота консерваторов, которые теперь либералов иначе как листиками и не называли.
Провокация, которую я позволил себе с Зинаидой, только закрепила эффект. Ведь большая часть декадентов так или иначе была связана с либералами самым органическим образом. Так сказать — выступая как «передовая и прогрессивная» часть этого явления.
Теперь же я собирался сделать «ход конем», то есть, дать шанс загнанной в угол крысе. Понятно, что либералы в массе не были крысами и находились не в углу. Но растущее на них давление сказывалось и требовалось куда-то излишки пара стравливать.
Куда?
Я решил выбрать в качестве цели «Неуловимого Джо», который в России был покамест представлен очень слабо и больше разными городскими сумасшедшими. То есть, дать либералам цель по зубам. Ну… ладно, зубов у них не наблюдалась, значит, по деснам. Того, кого если не загрызть, то засосать они могли насмерть…
— … В прошлое интервью вы говорили о том, что социализм — это реакция, попытка вернуть старые феодальные устои.
— Это так. — кивнул я.
— Круги социалистов от этого утверждения буквально пришли в бешенство!
— Отрадно это слышать, — ответил я.
— Вам так нравится приводить их в неистовство?
— Отнюдь, нет. Я хочу сказать, что такая их реакция говорит о метком выстреле. О том, что мне удалось уязвить их в самое больное место. Об этом же говорят и те публикации, которые высыпали обильно не так давно.
— Невероятно! Неужели вы читаете газеты социалистов?
— Я считаю, что это глубоко пагубно держаться позиции «не читал, но осуждаю». Примитивно. К тому же, несмотря на все эти остроты, и консерваторы, и либералы, и социалисты находятся в поле общественной дискуссии, хотят они этого или нет. И вне зависимости от моих собственных взглядов почитать и послушать порой бывает интересно. Даже если перед нами тот, кто желает погибели нашей стране и нашему народу.
— Нету ли в этом подходе некоего вольтерьянства? — спросил Суворин.
— Кто знает? — пожал я плечами. — В свое время один матерый воин мне сказал, что даже в самом плохом человеке может найтись что-то хорошее. Главное — тщательнее обыскивать. Грубо. Но, по сути, верно. И возможно, это житейское вольтерьянство, но, как мне кажется, даже враги и откровенная нечисть порой говорят что-то полезное и разумное.
— Однако! Я правильно вас понял, вы считаете социалистов врагами и нечистью?
— Никак нет. Я сказал, что даже враги и нечисть. Социалисты — это просто наивные люди, которые, как некогда Гракхи, грезят возрождением старины и некой апокрифической справедливости.
— Вы думаете? Они же утверждают, что именно их путь прогрессивный!
— Давайте поиграем в игру и на мгновение представим, что бога нет. Понимаю — ужас. Но в рамках мысленного эксперимента, полагаю, такое можно допустить. Не так ли?
— Можно, но зачем?
— Чтобы войти на поле социалистов и препарировать их позицию. Как лягушку.
— Если так, то, пожалуй, это не только можно, но и нужно сделать.
— Выведя бога за скобки в этом рассуждении, что мы получаем? Базу. Человек — существо социальное. Так?
— Есть и индивидуалисты. — возразил Суворин.
— Есть и иные душевные заболевания, например, шизофрения или гомосексуализм, — пожал я плечами. — Однако нормальный, здоровый человек стремится создать семью, завести детей и трудится с людьми сообща. С родственниками или соседями. Так что давайте это просто допустим. И получается, что труд сообща ведет к разделению ролей. Не так ли? Ведь один лучше кует, второй пашет, третий горшки обжигает. Хотя бы потому, что человек потратил больше усилий и лучше развился в своей области, даже не беря в расчет таланты, обстоятельства и случай.
— Возможно. И какой из этого вывод?
— Очень простой. Коллектив исторически эффективнее того же количества одиночек. Хуже того, даже чтобы размножиться человеку требуется коллектив. То есть, союз мужчины и женщины. Хотя бы на одну ночь. Собственно, союз мужчины и женщины есть базовый кирпичик реальности. Убери его — рассыплется все. И государства, и цивилизации, и экономика, и прочее. Это базовый, элементарный коллектив. Высшей же формой коллектива является государство.
— Высшей? Но почему?
— Потому что более совершенного и сложноорганизованного пока ничего не придумали, — пожал я плечами. — Причем мы можем проследить его развитие от варварских королевств до современных удивительно сложных конструкций. То, что в глухой древности мы сейчас маркируем как государство, было даже более рыхлым и анархичным, как дикий вождизм каких-то туземных племен. Например, хорошо известно, что до Столетней войны власть короля Франции распространялась не далее его двора. Где он жил, там и правил. Остальные земли жили сами по себе, просто держа в уме, что они кому-то там клятву приносили. Из-за этого Францию в те годы и терзали все кому не лень. То арабы, то викинги, то англичане… желающих покопаться в кладовке этого парализованного увальня хватало.
— А как же идеи анархистов?
— Если мы допускаем, что человек — существо социальное, то автоматически выводим за скобки разумного и здравого все общественно-политические течения, которые призывают к разрушению государства. Безотносительно к их мотивации. Эти ребята либо наивные мечтатели, либо не потрудились подумать, либо просто хотят пограбить под шумок. Последнее зачастую актуальнее всего. Как в той шутке: все вокруг народное, все вокруг ничье. Народ, это же не персоналия. У него нет своей воли. Но есть люди, которые могут говорить, что выступают от имени народа… Но, как показывает демократическая практика в Европе, выступать-то выступают, но… деньги оседают совсем не у народа. Хотя, конечно, тут можно дебатировать на тему того, кого считать народом. Вон — в Афинах, в колыбели демократии, народом полноправным считались только рабовладельцы. Что вы так смотрите? Практически все свободные, полноправные граждане Афин имели хотя бы одного раба. Ну а что? Такова жизнь. Из-за чего злые языки и говорят, что демократия — это власть демократов, но никак не народа.
— Жестко, — покачал головой Суворин. — Вы понимаете, что вы реже без ножа?
— Могу себе позволить. — пожал я плечами. — Я ведь частное лицо и на службе не состою. Мда. Так что, когда я прочитал их статьи, то только посмеялся. Никто из них даже не пытался что-то аргументировать, ограничившись примитивными оскорблениями. Лучшего признания собственной несостоятельности и встретить невозможно. Они сами не понимают, но верят. Для них — социализм что новый ислам и Маркс их пророк.
— Пожалуй, — улыбнулся Суворин.
— Но идем дальше. Мы ведь еще не вскрыли причину моего сравнения социализма с феодализмом. — улыбнулся я.
— Да-да. Конечно. Это ужасно интересно.
— Так-то надо пойти издалека, от палеолита, но, я думаю, это излишне. Вот. Посмотрите на феодализм как на явление. Там была частная собственность? Нет. Там вся земля была общинной, оформленной нередко через собственность монарха, который выделял ее за службу. Что это? Разве не социализм? Я даже более скажу, мы вывели за скобки бога, но, если его на мгновение вернуть, мы вспомним, что монарх суть наместник бога на земле. То есть, он не владеет, а распоряжается землей, выделяя ее в пользование за службу.
— О… это ужасно любопытно!
— Я потому и сравнил социалистов с Гракхами. Они создают миф о золотом веке, используя для этого паттерны феодализма в романтизированной, апокрифической форме. Нет собственности, нет прав, в отрыве от службы… это ведь канон, типичный для самой зари Меровингов. Но подается это все, не как возрождаемая архаика, а как высшая форма прогресса и следующая стадия общественного развития. Смешно.
— А… а палеолит? С ним какая связь?
— О! Очень простая. Каменный век до появления производящего хозяйства — это единственная историческая реальность, в которой социализм в чистом виде доминировал. Но как только люди перестали быть охотниками-собирателями и перешли к земледелию и ремеслу, все это рассыпалось. Потому что этот переход порождает специализацию, что в свою очередь, безусловно порождает имущественное и социальное расслоение.
— Боюсь представить, как вскипят газеты наших социалистов, — улыбнулся Суворин.
— Мне будет приятно привнести немного жизни в это царство окаменелой сказки.
— Окаменелой сказки… прелестно, просто прелестно. А скажите… в прошлом интервью вы называли себя имперцем. Какую роль вы отводите для нее, для империи? Ведь империя — суть разновидность государства. Какая она по вашему мнению?
— Не просто разновидность, а высшая форма, которая позволяет себе немыслимое — подняться над национальностями и конфессиями ради общей пользы. Римская империя или держава Чингиз-хана сумели сковать в единый конгломерат разные народы и веры. В этом ее привлекательность. В этом ее сила. Там, где национальные державы мелочно грызутся, империя просто доминирует, лениво потягивая свое пиво.
— А монархия?
— Вся власть от бога. Но в рамках нашей умозрительной игры мы договорились вывести его за скобки на время. Поэтому ответ нужно дать рациональный. Что тоже несложно. Монарх — это человек, который стоит над аппаратом государства и может при случае дать тумака зарвавшемуся балбесу или воришке, как бы высоко он не забрался. Может и не давать, тут как пойдет. Но такая функция предусмотрена.
— Функция предусмотрена, — покачал головой Суворин. — Экая едкость!
— Ну а как это назвать еще? Вот Петр Великий, к примеру, очень любил охаживать палкой высокопоставленных воров, зубы им дергать, бороды резать, иногда с головой. Человек умел жить!
— Георгий Александрович, осторожнее, а то людей от ваших слов удар хватит!
— Вы думаете? Но ничего, ничего. Думаю, обойдется. Кроме того, я слышал, что в лечебницах столицы уже завезли пожарный клистир с запасом.
Суворин хохотнул, сдерживаясь, хотя явно хотел проржаться. А я продолжил.
— Самый яркий пример дает нам Франция. К Наполеону Бонапарту можно относится по-разному, однако, именно он собрал Францию после революционного хаоса и спас ее. Франция середины XVIII века — это мировой гегемон. У нее был самый сильный флот, армия, экономика, наука и культура. Она доминировала настолько тотально, что мы до сих пор по инерции говорим на французском языке. Но случилась революция. И в считаные годы ее армия и флот превратились в сброд, экономика рассыпалась, а аппарат управления начал с аппетитным хрустом пожирать сам себя. Так всегда случается при революции. Страдает в первую очередь простой народ, пока властные группировки борются за власть, безжалостно вырезая друг друга. И если бы не Наполеон Бонапарт Францию бы растерзали и разделили. Ее бы не стало. Да. А вообще, фигура Наполеона трагична. Он около двадцати лет воевал со всем миром. И в основном успешно. Но проиграл Талейрану и прочим «верным» соратникам.
— Вы так восхищенно говорите о Наполеоне! Или мне показалось?
— Вам не показалось.
— Разве Наполеон не тот человек, который сжег Москву и пролил бесчисленно русской крови?
— Кто сжег Москву достоверно не известно, но едва ли это было в его интересах. Обвинять человека в уничтожении своих зимних квартир зимой можно, но только если он умственно неполноценный. Впрочем, это не важно. Я его ни в коем случае не ценю за войны с Россией. Это было бы смешно и глупо. Нет. Для меня Наполеон — это человек, который боролся за свою страну. Это человек, который вернул попранную веру и навел порядок в хаосе революции.
— Либералы и социалисты считают, что вера вредит прогрессу.
— Прогрессу вредит безумие и радикализм, что, порой едва ли можно различить. — пожал я плечами. — Хочу напомнить, что на каком-то этапе развития именно церковь выступила единственным островком учености. Ибо все остальное впало в распад. Позже же… понимаете, священники тоже люди, и по отдельным мракобесам не стоит судить ни о церкви, ни о боге. Впрочем, мы договорили вывести его за скобки, поэтому я тут приведу цитату Вольтера: «Если бы бога не было, его стоило бы придумать». Ибо вера — отличный механизм моральной опоры для широких масс. Не все люди могут себе позволить такую роскошь, как подумать на отвлеченные темы. Большинство трудятся от рассвета до заката, и им бы просто кушать да поспать. Сил на большее не остается. И осуждать их за это не стоит. Такова жизнь. Но, повторюсь, это ведь только игра, а не моя позиция. Мы ступили на почву оппозиции и махаем их сабелькой.
— Да-да, это нелишне повторить. А жизнь… я слышал, что социалисты твердят, будто бы рост производительных сил даст людям возможность меньше трудиться.
— Вы знаете хоть одно место и время в истории цивилизаций, где люди за последние тысячи лет смогли с ростом производительных сил меньше трудиться?
— Увы, я не историк, — развел руками Суворин.
— А я вам отвечу: никогда и нигде. Такова природа человека. Сначала брюки рваны, потом бриллианты мелкие. Рост производительных сил открывает перед людьми новые горизонты возможностей. Но человек в массе довольствоваться малым не может.
— Отчего же?
— Жены, мой друг, жены. Вы понимаете, им ведь всегда хочется пещеру более просторную, чем у соседей, новые украшения, новую шубку, и так далее. Это очень циничный и я бы даже сказал сатиричный естественный механизм. Бог позаботился о том, чтобы мы не могли сесть на попу ровно и выдохнуть. Обязательно придет жена и спрячет графинчик с водочкой, ломая всю идиллию. Без них нельзя, а с ними невозможно. Вечная суета неизбежна. Очень ловко и изящно придумано, согласитесь.
— Вольтер бы аплодировал вашим рассуждениям. — хохотнул Суворин.
— Мне это было бы весьма приятно. Я вообще имею особую страсть к ярким историческим личностям. Их, на самом деле, много. И в древности, и сейчас.
— А кто, например, вам особенно интересен?
— О, их много. Если брать последние века, то… хм… Елизавета I Английская, Густав II Адольф, Петр Великий, Ньютон, Лейбниц, Ломоносов, Ушаков с Суворовым, Лазарев и Нельсон, Наполеон Бонапарт и Бисмарк и многие, многие иные. Всех так сразу и не назвать. Их великое множество. Человечество, как мне кажется, богато на таланты и яркие звезды. Да и вообще, история, на мой взгляд, состоит из случайностей и личностей. Мне претит идея Гегеля о каком-то духе времени, как некой сущности. Мне кажется это вздором. Бог даровал нам, людям, свободу воли. И мы сами творим все этой бренной земле. И сами же за это будем отвечать. Ведь ответственность, это оборотная сторона свободы. Хотя отдельные персоны любят подменять свободу вседозволенностью. Это разные вещи.
— Занятно. Но что делать тем, кто не оказался этой самой выдающейся личностью?
— Мало кто из великих знал при жизни, что он велик. Знает, тут как в шутке, чтобы стать классиком литературы, нужно сначала умереть.
— Почему?
— Потому что классику гонорары платить нужно большие. — улыбнулся я. — Людям же, я думаю, нужно жить так, будто это они — та самая личность. И просто стараться, трудиться и пытаться делать все безупречно. Кто знает, может быть, именно они будут восприниматься потомками такой звездой?
— Папа, смотри, пингвины летят!
— Нет, сынок, пингвины не летают — это симфонический оркестр летит, у них самолет взорвался… вон и рояль, там — справа…
Часть 3. Глава 1
— Это немыслимо! — воскликнул император, швыряя на стол газету с интервью сына. Точнее, не газету, а иллюстрированное приложение к ней.
— Что именно? — меланхолично спросила Мария Федоровна.
— Жорж! Он опять дал интервью и наговорил там такого!
— А что он такого наговорил?
— Ты читала?
— Да.
— Так чего спрашиваешь⁈
— Просто я там не увидела ничего такого. Наш мальчик терзает наших врагов как может. Причем делает это весьма изящно.
— И все⁈
— Да.
— Он заявил, что бога нет!
— Он заявил, что давайте представим, что его нет. Это мысленный эксперимент, не более.
— Эксперимент⁈ Как ему это вообще пришло в голову⁈
— Победоносцев прислал телеграмму, — произнесла императрица с нетипичным для нее спокойствием глядя на мужа.
— Телеграмму? Странно. Он предпочитает письма.
— Я ему отправила вопрос и попросила ответить скорее. Он написал, что по форме это все интервью ужасно, но по содержанию наш Жорж большой молодец. И что он сумел стравить лягушку со скорпионом[1]. Надолго ли их хватит не ясно, но пока они точно прекратят терзать нашу страну.
— Да? Так и телеграфировал?
Мария Федоровна достала сложенный листик и протянула мужу.
Он принял.
Развернул.
И медленно прочитал, беззвучно шевеля губами.
— Странно. — наконец, произнес он, когда завершил.
— Мой милый, ты просто поспешил.
— Я⁈ — немало удивился муж. Его всю жизнь корили за неторопливость, а тут такой поворот.
— Его выступление многослойной. Сначала бросается в глаза дерзость, почти бунт. Но это лишь декорации. Ты помнишь первое его выступление? Он отказал либералам не в том, что они прогрессивны. Нет. Он отказал им в том, что они наши. Заявив в сущности, что они стараются ради других держав, в отличие от либералов иных стран.
— Да. Я помню. — кивнул император.
— С того момента сложилась ситуация, когда консервативный круги либералов открыто высмеивают. И ситуация накаляется. Их загоняют в угол, как крыс. Травят. И парировать они это не могут. Кто в здравом уме будет слушать заумные беседы о свободе слова и правах человека? Защищаться они никак не могут. И тут Жорж предлагает им цель. Тех, на атаки которых они смогут оправдаться и спастись. Ибо вместе с ним социалистов и консерваторы станут атаковать, которые получили новую игрушку. Понимаешь? Он, в сущности, отправил наших либералов на охоту. И будь уверен — все салоны столицы кипят.
— Кипят?
— Еще как. Дебаты об охоте на этих «слонов». Социалисты же… Как мне доложил утром Зволянский, кружки социалистов — истекают ядом. Но ничего конструктивного. Одни оскорбления, обвинения и чернушные эпитеты.
— Да уж, — покачал головой император, — он умеет потыкать палочкой в эти змеиные кобла. А кто это вообще такие — социалисты?
— Народовольцы. Новомодное их название, хотя по сути своей, тоже самое. Там есть какие-то отличия. Но ей богу, я так толком и не поняла. У меня было ощущение, что это все просто один кипящий котел.
— А… хм… То есть, наш Жорж этими двумя газетными листками смог натравить либералов на народовольцев?
— Именно милый, именно. А раньше либералы были той самой частью нашего общества, которая их активно поддерживала.
— Я, признаться, вынес из этого листка совсем иное. Будто бы он предлагает отказаться от бога, превозносит Наполеона с Бисмарком и вообще какой-то вздор несет.
— Наполеона и, прости господи, Бисмарка он действительно хвалит.
— Вот!
— Но только как людей, что старались ради своего отечества. И в этом я с ним, пожалуй, соглашусь. Не на людях, конечно, а так — приватно. И я бы хотела, чтобы Бисмарк родился в Дании, а не Германии.
— Минни⁈ Ты ли это⁈
— Я последнее время много думаю над тем, куда заводят нас наши дела, — медленно произнесла она. — Посмотри на наш двор. Он стал совсем французским. И это касается не только двора. Мы все больше и больше растворяемся во Франции.
— Вздор! — отмахнулся Александр Александрович. — Мы только приехали из Беловежской пущи. Прекрасные русские места! Какая Франция?
— Ты пил там французский коньяк, общаясь по-французски с подданными. Да, не только. Но изрядно. Жорж в этом прав. Мы ведем себя как туземцы какие-то, что преклоняются перед «белым господином».
— Это он так говорит?
— Говорил. Когда мы ехали с Кавказа. Его бесит то, что у нас английская, французская и германская партии при дворе бодаются за влияние на тебя и интересы соответствующих стран. Но совсем нет русской партии. Выглядит все так, словно мы колония какая-то. Белые негры. Это ведь кошмар! Вот ответь мне, почему при английском дворе нет русской партии, а при русском дворе есть английская?
— Английская партия слаба, — буркнул Александр III.
— Зато безгранично сильна французская. При том, что во Франции даже не монархия. Они открыто выступают с гонениями на членов королевского дома. А мы с ними в десны целуемся.
— Как-как?
— Это выражение Жоржа.
— Мне кажется, что он излишне нагнетает.
— Едва ли… Пока ты, мой милый, ездишь по рыбалкам и охотам, правит твой брат — Владимир, который едва ли не на Елисейские поля отчитывается о своей службе.
— Ты опять за старое⁈ — рыкнул Александр III.
— Сын тоже это видит. И не только сын. Не хочу называть имен, но офицеры на Кавказе…
— Хватит! — рявкнул император.
— Как знаешь, — холодно процедила императрица, изобразив удивительно выражение лица. Этакую смесь брезгливости и равнодушия.
— Минни, милая моя Минни! — спохватился Александр Александрович. — Ты просто злишься на Марию Павловну за ту ее выходку. Когда же ты ее простишь?
— Когда Владимир Александрович подаст в отставку. Со всех постов.
— Ну что за вздор? Он нужен мне!
— Зато ты ему не нужен! Злые языки говорят, что он…
— Минни! — воскликнул император. — Хватит! Прошу!
— Как вам будет угодно, ваше императорское величество. — холодно процедила Мария Федоровна.
— Ну пойми, дорогая, мне просто больше не на кого опереться. Только Владимир держит всех этих мерзавцев в кулаке. Кто вместо него? Кто? Нет, ты скажи! Я жду!
— Наш сын, Жорж. — с едкой полуулыбкой произнесла супруга. — Ники будет править, Жорж — управлять.
— Довольно! Ты… ты что, серьезно? Он же ребенок!
— Михаил Николаевич предложил его оставить на Кавказе. Ради здоровья. Возобновив должность наместника. Я в шутку у него спросила, не желает ли. Он решительно отказался. Когда же я попыталась надавить, он поставил условие — дать ему карт-бланш действовать по заветам Ермолова и иже с ним.
— Серьезно? — удивился император.
— Он говорил предельно серьезно. И я по глазам видела — не бравирует и не шутит. Да и опрос казаков показал — он не только инициировал нападение, но лично отстреливал разбойников. Убивал людей, милый. Не испытав ни малейшего морального терзания. Дурных людей, но… ты понимаешь? Много из наших так себя проявят? Михаил Николаевич, когда я ему этот разговор пересказала, уговаривал, просто умолял меня убедить тебя, милый, поставить Жоржа над Кавказом. Говоря, что через пятнадцать — двадцать лет более преданной престолу и лояльной провинции будет не сыскать.
— Хм… Нет. — покачал головой император. — Его выходки показывают, что он еще мальчишка.
— Как знаешь, — пожала плечами Мария Федоровна. — Если тебе брат важнее родных детей. Притом брат, что постоянно интригует против тебя. А ты ради него, собственных детей…
— Прекрати!
Мария Федоровна фыркнула и вышла, оставив Александра Александровича наедине с самим собой, ну и газетой. Которую, впрочем, перечитывать он не стал.
Просто скомкал и бросил в угол.
Он чувствовал себя отвратительно. Каждый раз, когда она так поступала, его накрывало чувство вины, будто он обидел нежное, хрупкое создание.
А брат…
Боже! Он просто разрывался, не в силах сделать этот выбор. Раньше его Минни так вопрос не ставила. Просто ворчала. Сейчас же, словно на нее что-то нашло. Словно она снова с Марией Павловной поругалась.
— Ох уж эти женщины… — тяжело вздохнул Александр III.
Прошелся по комнате.
Поднял газету.
Разгладил.
И присев на кушетку у окна, начал читать. Добрую половину оборотов он не понимал, да, но слова жены и Победоносцева его зацепили. Ему хотелось увидеть то же самое, что они говорили. Но было сложно. Потому как у него вновь в ушах загудело от злости, когда глаза наткнулись на предложение вывести бога за скобки. Понимал, что это игра. Но терпеть ее было совершенно невыносимо.
Добрую четверть часа бился.
Бросил.
Было бесполезно. Он не мог спокойно это читать.
Поэтому несколько помедлив, император вызвал секретаря и надиктовал ему телеграмму Владимиру Александровичу. Приглашение на рыбалку. Маленькую. Семейную. Ему хотелось понять, какая кошка пробежала между Минни и Марией Павловной. И как-то уже уладить эту ситуацию.
— Сергей Эрастович, — дружелюбно произнес я, отвечая на приветствие входящего человека, — рад вас снова видеть.
— И я вас, Георгий Александрович. И я.
— Это то, что я думаю? — спросил я, кивнув на большой кофр, который он поставил у стенки.
— Да, хотя… мой долг вас отговорить. Эти люди оступились и сотрудничать с ними не лучший выбор.
Я криво усмехнулся.
При расследовании полиция и жандармы порой выходили не на тех людей. И им не всегда удавалось остановиться вовремя. По разным причинам. Например, опасные обстоятельства всплывали в суде во время публичных слушаний или еще как оказывались обнародованы.
В этом случае человек, отвечавший за расследования, становился козлом отпущения. Тихо-тихо. В большинстве случаев их просто увольняли из органов без права ношения мундира. Иногда — по «третьему пункту», то есть, статье 838 III книги Свода военных постановлений, если были подозрения в умышленности содеянного. Что становилось «волчьим билетом», с которым не брали даже в сторожа. Никто не любил бывших сотрудников, что каким-то образом вызвали сильное раздражение у начальства.
Времена были такие.
Когда была важна тишина и благолепие любой ценой. Пусть все развалится, сгниет и передохнет, но благопристойно.
Мда.
Впрочем, самый сок, конечно, заключался в следующей стадии «замятия» проблемы. Когда следователя не просто увольняли по третьему пункту, а либо после этого убивали, либо по сфабрикованному делу отправляли «далеко и надолго», в расчете, что среди уголовников бывшие сотрудники долго не живут.
Такое случалось редко, но бывало. Особенно в ситуациях, когда вопрос касался каких-то очень влиятельных персон, а человека считали осознанным нарушителем спокойствия. Дескать, нарочно пытался опорочить доброе имя или мстил за что-то.
Подобный подход и философия способствовали совершенно кошмарной коррупции и саботаже по линии полиции. Потому как фактически избавляло людей выше определенного чина от преследования. Оно если и начиналось, то по инициативе монарха. А учитывая тот факт, что эта идея пагубного охранительства исходила от императора… в общем, в стране творилась откровенная жуть. Хотя, конечно, и не 1990-е, так как старались соблюдать определенные приличия и сохранять лицо. А открытую сточную канаву деликатно прикрывали персидским ковром…
— Сергей Эрастович, — улыбнулся я. — Разве они оступились?
— Есть правила, Георгий Александрович.
— Мне, Сергей Эрастович, важны не правила. Мне важно знать, кто у меня ворует. Даже если это кто-то из моих родственников. И мне нужны люди, которые смогут докопаться до истины и настоящих виновников.
— Это опасная игра, Георгий Александрович.
— Я слышал, Сергей Эрастович, что при консервировании мяса очень важно изничтожить все ненужные бактерии. Оттого тушенку и пастеризуют. Ибо если этого не сделать, все сгниет.
— Хм… — усмехнулся Зволянский.
— А тот, кто отведает мяса, попросту издохнет отравившись. Понимаете, о чем я?
— Понимаю, потому и говорю, что это очень опасная игра.
— А разве у нас есть выбор? — спросил я.
Зволянский не ответил.
Я же улыбнулся и кивнув в сторону бильярдного стола, спросил:
— Изволите партию?
— Если только одну. Дела-с.
— Понимаю. Сам урывками играю. Или вот как сейчас — отрабатываю удары. Русская пирамида в этом плане очень хороша. Чуть дрогнула рука при ударе и все…
Сергей Эрастович задумчиво усмехнулся. Он отлично понял намек…
Бисмарк отложил газету и задумчиво уставился на сына.
Русскую газету.
Ту, в которой опубликовали интервью Георгия Александровича. Ему переводить не требовалось, он языком владел. Причем его человек в Санкт-Петербурге прислал сразу три печатных издания и пространное письмо на десяти листах, подробно описывающее происходящее в российском Свете.
В изданиях было оба интервью великого князя и скандальный фельетон. А в письме ряд выходок Георгия Александровича, включая показательный адюльтер с Зинаидой Гиппиус, расстрел разбойников на Кавказе и охоту, которую он устроил со своими казаками на преступников в столице, подхваченную гусарами. Которые, впрочем, теперь и поэтесс осаждали, словно крепости. Новое веяние моды качнулось в сторону от актрис и танцовщиц к литераторшам. Они стали просто нарасхват, что совершенно выбило их из колеи.
— Какой кошмар, — произнес Отто фон Бисмарк, откладывая письмо.
— Что-то случилось? — спросил его сын, Герберт, все это время листая Internationale Revue über die gesamten Armeen und Flotten — издание, которое с 1880 года регулярно обозревала все армии и флота мира. Являясь одним из самых глубоких периодических площадок такого толка.
— Мой человек в Санкт-Петербург прислал целое досье.
— На кого? — удивился Герберт, так как отцу давно ничего такого не присылали.
— На великого князя Георгия Александровича. Это средний сын русского императора.
— Да, я помню, — кивнул Герберт, — но он же, кажется, умирает от чахотки где-то на Кавказе. Зачем на него присылать досье?
— Уже не умирает, — произнес Бисмарк и хрипло рассмеялся. — Он воскрес и, судя по всему, прихватил с того света нравы чертей.
Герберт нахмурился и отложил журнал.
— Чертей?
— Он вернулся в Санкт-Петербург лишь в июне и за это лето буквально поставил его на уши. Дал даже два интервью, каждое из которых… я не могу слова подобрать. Он сумел провести блистательные атаки на либералов, буквально уничтожив их моральный авторитет. А потом еще и по социалистам прошелся, найдя хитроумный способ выбить их под них табурет. Уверен, что ни те, ни другие не примут и не признают его критику. Но это не важно. Он высказался остроумна в газете с огромным тиражом. Что на это ответят они? Будут плеваться ядом и оправдываться? Смешно. Кроме того, газеты в России не смогу прямо атаковать сына императора. Отчего ситуация станет еще комичнее. Вольтер был бы в восторге от своего ученика!
— Вольтер?
— Мой человек считает, что он вольтерьянец до мозга костей. Хотя не афиширует это.
— О, тогда это все не важно, — отмахнулся Герберт. — В России вольтерьянец обречен. Даже такого полета.
— От него пахнет кровью, сынок. Это особенно отмечает мой человек. Он вольтерьянец старой закалки. Словно выкормыши старого Фрица, словно дети гнезда Екатерины. И ловок. За десять ударов сердца он из револьвера выбивает шесть карт из шести. В пятнадцати шагов. Да и из винтовки сноровист. И крепок духом. Он породил в России моду — охоту на разбойников. Бродит по подворотням со своими казаками, да нарывается на грабителей с тем, чтобы их пострелять или порубить.
— Сын императора⁈ — ошалел Герберт.
— Я же говорю — вольтерьянец старой закалки. Остер на ум, жесток, находчив. Был бы он простым офицером, я бы сказал, что в его ранце лежит маршальский жезл.
— Но он не простой офицер.
— Нет. И это я и назвал кошмаром. Да.
Герберт нахмурился и осторожно спросил:
— Ты полагаешь, что он может прийти к власти? Он ведь второй сын. Наследник — Николай.
— Екатерина, сынок, была вообще женой, лишенной всяких прав на престол. Но, как ты знаешь, она правила долго и весьма успешно. Николай же, судя по донесениям, мягок и нерешителен. Строго говоря, все три сына русского императора раньше так описывали. Георгий изменился после тяжелой болезни. Словно ему там черти в самом деле хвост накрутили.
Он выпустил клуб дыма и продолжил, уже с откровенным злорадством:
— А наш блистательный кайзер занят тем, что выстраивает новый курс, толкнув Санкт-Петербург в объятия Парижа. И то ли еще будет! Помяни мое слово, англичане не простят ему желания иметь сильный флот в Северном море.
— Пока наша коалиция выглядит крепче.
— Какое к черту, крепче⁈ — рявкнул Бисмарк. — Война с Россией и Францией одновременно — это болото! Мы вновь окажемся в катастрофе Семилетней войны, разрываемые со всех сторон.
— С нами австрийцы и итальянцы.
— Я бы с удовольствием променял их на одну Россию. Да, и те, и другие полезны. Но даже с ними возможная война превращается в сущую катастрофу. Особенно если в нее вступят англичане. А они вступят. Может, и не сразу, но обязательно. Французам нужен реванш. Англии — чтобы у нас не было флота. Русским…
Произнес Бисмарк, замерев и задумавшись.
— Что же нужно русским? — спросил Герберт.
— Им были нужны проливы. Мы вмешались, не давая им их взять. Я вмешался. — тихо добавил Бисмарк. — Потом все понеслось вскачь. Хотя нет.
— Нет?
— Все сломалось раньше. Через брак наследника с этой датчанкой. Впрочем, тогда я не имел веса как-то этому помешать. А жаль… Мы были слишком самоуверенны. Потом же, когда можно было смягчить ситуацию, ошибся уже я с этим Берлинским конгрессом.
— Он ведь был в наших интересах.
— И что мы выиграли в итоге? Нет. Он был ошибкой. Большой ошибкой. Который и привел к русско-французскому союзу. А теперь появился еще этот чертенок, явно сбежавший из ада, чтобы немного порезвиться. Если его свои не сожрут нам конец.
— Отец!
— Франц Иосиф стар. Его наследники слабы. Австро-Венгрия бродит как большая бочка с тестом. Ее главный интерес — дожить до прихода священника. Хотя у них рвутся на Балканы. Смелые. Могут и выронить ненароком свою вставную челюсть.
— Как Италия? — усмехнулся Герберт.
— У нее и ее нет. Потому… — махнул рукой Бисмарк. — Кошмар, это все просто кошмар. Семилетняя война нам покажется курортным романом.
Отто фон Бисмарк тяжело вздохнул и поглядел на портрет кайзера с нескрываемым презрением.
— Доиграется он. Допрыгается.
— Ты же сам сказал, что русским нужны проливы. Мы не можем осторожно начать прощупывать почву для сближения?
— Союз с Францией России намного выгоднее. К тому же мы связаны обязательствами с Австро-Венгрией.
— На ближайшие пять лет.
— Кайзер грезит совершенно нереальным союзом с Англией. Императорская же чета в России на дух не выносит Германии. И многие великие князья тоже, к слову. Горшков, между нами, разбито столько, что за пять лет это все не исправить, даже если захотеть, а этого никто не хочет.
— Может, стоит тебе съездить в Россию и поговорить с этим молодым чертенком? Как частное лицо.
— Да-да, частное лицо, — хохотнул старый железный канцлер. — Ты сам-то веришь, что в это хоть кто-то поверит?
[1] Здесь идет отсылка к басне Эзопа о лягушке и скорпионе. Немного превратно, намекая на потенциальное взаимное уничтожение двух антагонистичных сил.
— Тревожно, — тихо я сказал Ермолаю, когда ехали в пролетке от железнодорожной станции.
Всю дорогу молчал, а тут — выдал.
— В городе все гудит и жужжит, — медленно произнес он. — Вы словно осиное гнездо замазали воском и обоссали.
— Поэтично, — хмыкнул я.
— Простите, — наигранно потупился Ермолай.
— Да брось. — махнул я рукой. — Была бы моя воля, я бы это осиное гнездо вообще облил керосином и спалил ко всем чертям.
— А тревожно чего?
— Не знаю. — пожал я плечами. — Отец вряд ли что-то реальное может мне сделать. Максимум наорет и запретит больше устраивать фортели.
— А чего тревожиться-то?
— И то верно, — кивнул я, откинувшись на спинку и замолчав.
— А сослать вас он не может? — спросил Прохор.
Он и Ермолаем сегодня ехали со мной, остальные во второй пролетке.
— В этом вся прелесть. — улыбнулся я. — Не сможет. Не решится. Ники может в любой момент заболеть и преставиться. Сами знаете — дело это нехитрое. Со всяким может случиться. А Миша… это Миша.
— Сопля, — грустно сказал Ермолай, который уже с ним познакомиться.
— При людях такое только не говорите. — фыркнул я. — Но да. Печально все это, конечно.
У самого дворца заморосил дождик.
Мерзкий.
Осень я не любил. Не жарко, да. Но уж очень сыро и мерзко. А в эти годы сырость шла рука об руку с болезнями. Что тут, в Ингерманландии, что на экваторе. По-разному, но легче от этого не становилось.
Я вошел внутрь.
И пошел по коридорам, словно Штирлиц в знаменитой интерлюдии из того сериала, чему очень способствовала сама планировка Гатчинского дворца. Разве что часовых было очень мало. Их считай, что и не было. Только немного слуг.
Глядя на это, я лишь покачал головой. Подумай кто устроить дворцовый переворот — хватило бы взвода. Меньше — отделения. Хотя и его избыток. В одно лицо более-менее подготовленный человек мог войти в императорский дворец и уйти, оставив лишь трупы.
Мрачно.
Глупо.
Смешно.
И отрадно, ибо в революционеры покамест шли лишь наивные идиоты.
Отец меня принимал в своем круглом кабинете, что располагался на углу. Достаточно просторный, но небольшой.
Я зашел.
Чинно.
Лейтенантский мундир застегнут на все пуговицы. Ни пылинки. Я привез с собой в чехле сменный, специально и переодел, чтобы с дороги выглядеть как можно более эффектно.
Сапоги тоже сменил.
Так что сиял я словно начищенный золотой.
— Вот, — махнул император брату, — Учись! Ты сколько мне ныл, что дороги пыльные? А сынок только из коляски и хоть на бал!
Алексей Александрович покривился, но промолчал. Я же не удержался от шпильки и скороговоркой спросил:
— Нас ожидает ночь и бал?
Отец хлопнул глазами.
Дядя Леша удивленно выгнул бровь.
Владимир Александрович поплотнее сжал губы, чтобы не засмеяться.
Лишь мама с абсолютно невозмутимым видом ответила:
— Увы, сынок, твой отец не любит балы и вальсирующие пары.
— Жаль. А может, и к лучшему. Сапоги жмут. В портянках же танцевать моветон.
Владимир Александрович все ж чуть хохотнул. Видимо, представил.
— Сынок, я пригласил тебя не шутки шутить. — нахмурился император, крепко сбитый с мысли.
Он готовился.
Он, видимо, даже проговаривался что-то заранее.
А тут я пришел и сломал ему весь сценарий.
— Так точно, отец, — максимально звонко произнес я и щелкнул каблуками. А потом раскрыл папку, с которой вошел, тяжелую такую, обитую кожей, и произнес, — как мне сказали, ты хотел поговорить про пенсионную реформу.
— Что? — переспросил Александр Александрович, хлопнув глазами.
— Пенсионную реформу. — повторил я и начал зачитывать ее проект.
Спокойно.
С выражением.
Начав с того самого места, что это еще один отличный способ пополнить казну…
— В Германии с прошлого года уже действует такая схема. Называется Gesetz betreffend die Invaliditäts und Altersversicherung. Выход на пенсию предусмотрен с семидесяти лет при условии, что человек не менее тридцати лет платил взносы. По моим подсчетам поначалу получится собирать ежегодно от пяти до тридцати миллионов рублей. И никаких выплат в ближайшие тридцать лет будет не нужно. А потом новые платежи будут покрывать выплаты по старым. С избытком.
— От пяти до тридцати миллионов? — переспросил Владимир Александрович. — Почему такой большой разброс?
— У нас нет никакой внятной статистики. Кроме того, непонятно что будет с собираемостью. Поэтому я думаю, что нужно ориентировать на пятнадцать миллионов ежегодно ближайшие тридцать лет.
— Ты говорил, что можно будет собрать больше. — заметила мама.
— Я делал грубые подсчеты на выпуклый глаз. Прибыв же в столицу, я походил по предприятиям и собрал кое-какие сведения по зарплатам. Сделал экстраполяцию и был вынужден снизить ожидаемые сборы. Мне казалось, что народ живет получше. Сильно получше. Да и с крестьян этих сборов не взять.
— Почему? — спросил император.
— А какой смысл? Они и то, чем обложены, не в состоянии платить. — пожал я плечами. — Но есть идея. Можно сделать прогрессивной ставку. Чем больше доход, тем больше пенсионный платеж. В этом случае мы сможем увеличить сбор до тридцати — пятидесяти миллионов ежегодно. Мотивировав это тем, что состоятельным людям и пенсия будет платиться больше. Сообразно взносам. Умалчивая тот факт, что платить ее будут лишь тем, кто доживет.
— От тридцати до пятидесяти миллионов… — медленно произнес император.
Его это явно заинтересовало.
Сильно.
Учитывая быстрорастущий дефицит бюджета, который за последние пять лет увеличился более чем вдвое и превышал на семнадцать процентов обычные доходы.
— Ваше императорское величество, — с раздражением произнес генерал-адмирал. — Мы не для этого сегодня здесь собрались!
— Вы правы, Алексей Александрович! — чинно произнес я. — Благодарю вас, что напомнили.
После чего перевернул несколько страниц в папке и с невозмутимым видом начал новый доклад:
— Владимир Александрович, в продолжении тех стрельб я подготовил записку об исправлении ситуации.
— Нет, — покачал он головой.
— Да.
— Нет. — в его голосе проскользнула какая-то не то надежда, не то мольба.
— Вам понравится. — широко, по-голливудски улыбнувшись, произнес я.
— Серьезно? Пока что то дело породило лишь проблемы.
— Серьезно. Смотрите. У нас есть проблем. Отсутствие стрелковой подготовки у нашей пехоты. Чтобы ее улучшить нужно много стрелять. Очень много. Это дорого. Тысяча выстрелов для нашей трехлинейки около двадцати рублей. Дорого.
— Весьма. — кивнул Владимир Александрович.
— Призыв у нас где-то по двести пятьдесят тысяч в год. Если пропускать их через курс в хотя бы двадцать тысяч выстрелов, то это сто миллионов рублей. Кошмар.
— Сущий. — согласился дядя Вова.
— А если учесть расход винтовок, то мы выходим миллионов в сто пятьдесят, что совсем неприемлемо. Однако, — произнес я и сделал театральную паузу. — Есть малокалиберный патрон 22-го калибра. И он стоит в пятьдесят раз дешевле.
— Он же совсем слабый. — удивился Алексей Александрович, который, к удивлению присутствующих, даже что-то осмысленно сказал, а не скучал своим обыкновением.
— Верно, — кивнул я. — Очень слабый. Поэтому винтовка на нем живет много дольше. И на дистанции до двухсот шагов им можно поставить меткий бой. Сначала учить коротким, который чуть дороже капсюля, потом — длинный использовать. И только в конце давать уже пострелять из боевого оружия.
— Так солдаты будут уметь стрелять только до ста, может быть, двухсот шагов.
— Не так, Владимир Александрович. Не так.
— А как?
— Не только. Надо иначе формулировать. Они будут отменно бить на дистанции до двухсот шагов. Что само по себе немало. Но и дальше они будут лучше стрелять, хоть и в пропорционально меньшей степени. Ни у какой армии в Европе не будет такого плотного и меткого огня на любой дистанции. Мы их все хваленые армии станем лоб в лоб буквально сметать винтовочным огнем. И все это за двадцать пять — тридцать миллионов рублей в год.
Дядя лишь кисло пожал плечами.
Ему это было малоинтересно, поэтому я перевернул лист и продолжил.
— Самым важным в этом деле — заводы. Их никак нельзя отдавать военному министерству.
— Почему? — удивились хором отец и его два брата.
— Там все зарастет бурьяном бюрократии. Но и абы кому давать их не стоит. Владимир Александрович, полагаю, вас не сильно обременит присмотр за таким заводом.
— Меня? — несколько удивился дядя Вова.
— А почему нет? Построить вы его сможете за полцены от казенных заказов. Взяток-то вам давать никому не придется, чтобы подмазать. А с ворами, полагаю, справитесь.
— Справлюсь, — произнес Владимир Александрович с нотками рыка. Видимо, уже ощутил прибыли.
— Если же организовать тиры во всех городах страны и придумать регулярные соревнования с небольшими, но приятными подарками… — произнес я и подмигнул.
— Спорт — это замечательно, — кивнул дядя Вова. — Я всегда выступал за его развитие.
Отец же явно ничего не понимал. Он переводил до крайности удивленный взгляд от меня к брату и обратно.
— А откуда возьмутся эти двадцать пять — тридцать миллионов? — спросил генерал-адмирал встревоженно. — Сумма-то не маленькая.
— Из пенсионных сборов.
— Отличная мысль, — охотно кивнул дядя Вова, оценив идею — ведь бодаться за бюджеты ни с кем не придется.
— Боже, Жорж, — покачал головой отец, — умеешь ты с толку сбить.
— Действительно, — чинно произнес я и перевернул несколько листов в папке.
— Погоди! — поспешно воскликнул Александр III с явной тревогой на лице. После чего повернулся к генерал-адмиралу и произнес: — Алексей, Степан Осипович Макаров, как я слышал, очень просит Георгия к себе.
— А? — словно бы проснулся Алексей Александрович. — Да? Хорошо. Пусть присылает рапорт.
— Он уже прислал три.
— Серьезно?
— Да.
— Надо поспрашивать. Наверное, опять заиграли проказники.
— Вот четвертый, — произнесла Мария Федоровна, кивая на стол, где лежала одинокая неприметная папка. — Если вам несложно, подпишите.
Генерал-адмирала аж перекосила.
— Леша, ну ты что? — подал голос Владимир Александрович.
— Голова уже кругом от бумажек. Как к столице приближаюсь хотя бы на день пути — все морское министерство и особенно морской технический комитет, как мне кажется, ставят своей целью извести меня, засыпая бумагами.
— Просто поставь подпись, — коротко произнес дядя Вова. — Макаров хочет, Макаров пускай и страдает.
Генерал-адмирал поджал губы.
Чуть помедлил. Но встал, открыл папку и подписал его, воспользовавшись письменными принадлежностями со стола императора.
Хотя по лицу было понятно — не хотел.
Отчаянно.
Но я весь этот балаган с дядей Вовой не зря затеял. Скорее мы. Потому что эту встречу мы еще до интервью тщательно обсудили и распланировали с мамой. Примерно представляя каскад эпизодов.
На этом прием закончился.
А я вышел из кабинета отца флаг-офицером младшего флагмана Балтийского флота. То есть, офицером для особых поручений. Как раз лейтенантская должность.
Макаров ведь две должности совмещал.
По одной контр-адмирал являлся главным инспектором морской артиллерии. И там у него уже был адъютант. Муж Медеи. А по другой являлся младшим флагманом Балтийского флота.
Мы с ним сотрудничали по линии артиллерии. И это утаить не удалось. Поэтому все вокруг думали, что он меня тащит именно туда. И он тащил, там хватало подходящих должностей. Но после того, последний рапорт написал иначе. А Алексей Александрович, как я и полагал, читать ничего не стал.
Да и никто не стал.
Кроме мамы, но она как раз очень высоко оценила этот жест Степана Осиповича.
Что это мне давало?
Не знаю.
Я оказывался теперь на действительной службе и не мог больше открывать рот во всякого рода интервью. Мне-то за это, как и прежде, ничего не сделали бы, а вот Макарову, как моему командиру, могли настучать по голове, что, дескать, распустил. И даже карьеру сломать.
Что еще?
Да ничего.
Разве что в навигацию время от времени выходить в море, выступая с кораблями от Кронштадта к Риге. Максимум. Но зачастую и этого не требовалось, ибо «командовал парадом» в таких выездах старший флагман. Макаров же в эти годы достаточно плотно сидел на берегу и возился с артиллерией.
Формально — вляпался.
Но этот шаг мне очень требовался. Остро прям. Потому что карьеры на флоте не сделать, не начиная ее.
Уходить в армию я не мог.
Никак не мог.
Дядя Вова не потерпит моего появления там. Слишком опасно.
Гражданская служба была невозможно. По обычаям, заведенным еще с Николая I, члены императорского дома должны были служить по линии вооруженных сил. И даже дядя Сережа, который сидел в Москве, являлся генерал-губернатором, что так-то было должностью военной.
Дядя Леша же.
Он отчаянно не желал видеть такую занозу, как я, у себя в ведомстве. Но против брата Вовы не решился идти. Заодно вскрыв модель их отношений. Владимир Александрович да, презирал генерал-адмирала. Факт. Но тот в силу характера самостоятельно решений не принимал. Находясь у брата в кулаке, что его более чем устраивало.
Мое же появление в морском ведомстве на действительной службе пугало Владимира минимально. Там был ТАКОЙ бардак и хаос, что даже без присмотра я едва ли мог развернуться. Сожрали бы. Все же лейтенант, пусть и августейший…
— Доволен? — спросила, подойдя мама.
— Нет.
— Отчего же?
— Поглядел на них… и понял, что хочу взять Медею под мышку и уехать куда-нибудь в Новый Свет.
— Увы, сынок, второй раз на это надавить не получится, — развела руками мама.
— А я и не давлю, — предельно серьезно произнес я и поглядел на нее стеклянными, пустыми глазами. Отчего она побледнела и вздрогнула. Впрочем, я улыбнулся, чтобы ее не пугать, и добавил. — Шучу. С этого дурдома, пожалуй, меня вынесут только вперед ногами.
— У актрисок нахватался такой игры? — скривилась недовольно Мария Федоровна.
— Я же разведчиком хотел стать, а там нужно уметь играть. Просто раньше мне было совестно…
— А сейчас обнаглел, да?
— Повзрослел. — ответил я, а мое лицо стало серьезным и усталым. — Впрочем, я не лукавлю. Я недоволен. Дядя сделает все, чтобы мое продвижение по службе шло максимально долго. А лучше его и вовсе не было. И не удивлюсь, если найдет способ меня повысить так, чтобы поставить в предельно неловкое положение. Чтобы я сам подал рапорт и ушел из флота по собственному желанию.
— Не переживай, сынок. — серьезно произнесла мама. — У меня есть кое-какие мысли.
— Рад это слышать. Кстати, ты дяде Леше уже сказала, что он подписал?
— Я решила подождать до ужина.
— Кто мужа Медеи перевел к Макарову удалось выяснить?
— Да. Подпись на приказе Алексея. Личная. С пометкой «срочно».
— Он идиот?
— Без всякого сомнения. Но ты же понимаешь, кто на самом деле стоит за этим делом?
— Понимаю, но смысл в чем? Чтобы я устроил истерику?
— Большинство великих князей так и поступили бы. — сказала Мария Федоровна и зависла.
— Ты хочешь что-то спросить? — едва заметно усмехнулся.
— Ты спишь с Медеей?
— Нет. Общаться, общаюсь, но не более. Это же жутко может меня подставить.
— А с этой… — произнесла императрица и сделала неопределенный жест с какой-то брезгливостью.
— Зинаидой?
— Да. С этой особой.
— Нет.
— Хорошо, — кивнула она. — А то обер-прокурор тревожился.
— Старость не радость, — развел я руками. — Лев Толстой тоже пока был молод и здоров, ни одной юбки пропустить не мог. А как ослаб по мужской части — сразу стал поборником морали.
— Жорж! — фыркнула мама.
— Может мне уехать? Не хочу видеть морду дяди.
— Какого именно?
— Это так важно? Ты-то сама что, прямо горишь с ними так общаться?
— Нет, но уезжать не стоит. Это невежливо.
— Да им самим легче будет без меня. Поймут и поддержат.
— Ты не понял, сынок. Это не вежливо пропускать такое. Леша ведь думал, что тебя назначает адъютантом инспектора артиллерии. Ты не хочешь посмотреть на его лицо, когда он осознает, как ошибся?
— А сильно ли?
— Сильно. Адъютант инспектора на берегу сидит, а тебе ценз нужно набирать.
— Мам, Макаров сидит на берегу. И любезный дядюшка, как узнает о своей ошибке, так и завалит его береговой работой.
— Флаг-офицер, сынок, может выполнять поручения младшего флагмана. Самые разные. Например, наблюдать за маневрами. Понимаешь? — спросила она с искоркой лукавства.
— Понимаю, — с предвкушающей улыбкой сказал я. — Ты ведь с ним не разговаривала.
— Я с ним переписывалась. И будь уверен, он сделает все от него зависящее, чтобы у тебя и ценз начислялся нужным образом, и в рапортах ты мелькал как надо и где надо. Он человек опытный и все понимает. Тем более ты ему симпатичен.
Я медленно шел и смотрел на автомобили.
Да-да.
Автомобили.
Передо мной располагались Panhard Levassor Type P2D 1892 года — достаточно нелепые, но автомобили в компоновке вполне узнаваемого четырехместного фаэтона.
Два человека сидели лицом вперед, двое смотрели назад.
Компактно.
Не очень удобно, если говорить о заднем ряде. Но это был автомобиль. С двухцилиндровым V-образным двигателем мощностью две — две с половиной лошадиной силы. Мало. Очень мало. Но для такой коляски — за глаза. И по ровной, твердой дороге она вполне уверенно разгонялась до двадцати, может быть даже двадцати двух километров в час. Применительно к проселку и реалиям Санкт-Петербурга с окрестностями можно было рассчитывать на десять — пятнадцать километров в час более-менее стабильно.
И это было сопоставимо с обычной пролеткой.
Только в отличие от конной тяги, эти автомобили могли идти на полном ходу часами. И на одной заправке буквально за три край четыре часа пути добираться от моего дворца до Гатчины, а потом — обратно. Ну, почти. Ему буквально литра-другого не хватало в штатном баке для этого.
Да — не самая надежная штука, прямо скажем.
Но почему нет?
Тем более что я закупил сразу десять штук и планировал организовать на базе своего дворца мастерскую. Так-то ремонтную. Но потихоньку все переделать и довести до ума. Подготавливая будущее производство. Притом тихо, ведь до поры до времени это все выглядело частными играми. Причудами.
Автомобили-то были ой как важны.
Критически я бы сказал.
К тому же имелся определенный пунктик. Меня крепко раздражал тот факт, что при езде в экипаже лошадь постоянно пердит мне в лицо. Или лошади. Такое себе удовольствие…
— Георгий Александрович, — тихо произнес кучер, — мы можем поговорить?
— Да, конечно, — ответил я также тихо и жестом предложил ему отойти в сторону. Он явно не хотел, чтобы французы, которые привели эти автомобили, нас слышали.
— Что-то увидел?
— Вспомнил. В пригороде есть маленькая фабрика, «Арборит» называется.
— Слышал про нее. — кивнул я. — На ней делают водостойкую фанеру и изделия из нее[1].
— Да. Ее владелец в прошлом все носился по округе с идеей большого воздушного корабля. Точнее не скажу, не интересовался, да и не сильно понимаю. Быть может, он вас заинтересует?
— Чем? С этими идеями много кто бегает.
— Он мотор сделал, рабочий. Вроде как пригодный к делу. Но слышал я, что наши министерские его гоняют по инстанциям и голову морочат. Хотя он прям горит. И мотор, он, судя по слухам, был на эти похож. Только больше, не на два, а на восемь цилиндров и много сильнее.
— Хм. Фабрика «Арборит», говоришь.
— Да, крошечная. Там всего человек тридцать или сорок работает. Я однажды туда человечка возил из министерских. Вот он мне и рассказал про фантазера, который им голову морочит.
— Помнишь, где она?
— Как не помнить?
— Поехали.
— Прямо сейчас?
— А чего тянуть? — улыбнулся я. — Заодно эти колымаги проверим.
— А сдюжат?
— Опыт! Это покажет только опыт!
Я хлопнул его по плечу и подойдя к делегации французов, произнес:
— Поехали.
— Что? — удивился представитель компании.
— Проверим ваш товар, заодно презентуем его столице.
С этими словами я подошел к одной из авто. Сел на водительское место и скомандовал:
— Заводи!
Здесь стояла примитивная трехступенчатая коробка передач и я уже поглядел как переключалась. Все остальное собирался освоить на ходу. Надеясь, что мой опыт хоть как-то положительно скажется, благо, что начинал еще в Союзе.
Дернулся.
Заглох.
Еще раз дернулся.
И поехал. Потихоньку работая газом.
Сделал кружок вокруг дворца и прилегающего доходного дома Рукавишниковой. Потом еще парочку.
Остановился.
И скомандовал:
— Все загружаемся по два-три человека в экипаж. С собой берем запасное топливо и ходовые запчасти. Контрольное время — пятнадцать минут. Начали!
И все пришло в движение.
Мы, конечно, в четверть часа не уложились, но минут через сорок выехали. Суета сказалась. Авто требовалось дозаправить. Банки и бутылки для бензина найти, чтобы как-то рассовать его по экипажам. Французы ведь его привезли тупо в бочке. Конной.
Выскочили на Невский.
И пошли.
— Держать дистанцию и скорость! — рявкнул я.
Сидевший рядом кучер ее передал.
Народ же спешно освобождал дорогу, глазея, а лошади пугались моторов. Но не сильно.
Ко мне французы их пустыми притащили. Только один для демонстрации заправили. Прямо с корабля. Цепляли в упряжку и тащили лошадьми.
Зачем?
Так опасались реакции властей. Шумно же. А мне было важно это все проверить. Ну и эпатаж. Куда уж без него? Считай, первый автопробег в России участвовал. Обогнув Адмиралтейство, мы выехали на Невский. По нему добрались до Невы, заехав за Московский вокзал, и вдоль нее покатили на юг, пробираясь к фабрике.
Быстро.
Прям даже как-то удивительно быстро, по сравнению с конными экипажами. На булыжной мостовой меня, конечно, немало трясло. Но вновь почувствовать себя за рулем было бесценно.
В какие-то моменты даже казалось, что все это чертово наваждение ушло и я вновь живу. Там. Дома. В будущем. А эпизод с мексиканцами закончился просто неприятной травмой.
Но нет.
Мгновение спустя каждый раз что-то случалось, возвращая меня на землю. То на кучу конского навоза наеду и экипаж сильно качнет, то придется резкий маневр совершать, объезжая кого-то случайно вышедшего или выехавшего на дорогу. Но даже так я наслаждался. И запах бензина будоражил, как и выхлопа…
Часа через три мы добрались до этой самой фабрики.
С гулом моторов.
Подкатили такие к воротам. Выходим.
А из ворот рабочие выглядывают, рассматривая нас как диковинок.
— Здесь, что ли? — спрашиваю кучера.
— Здесь. Точно здесь.
Я вышел из экипажа и отдал приказ главе французской делегации.
— Проверить аппараты. Заправить. Вскоре поедем обратно.
Тот молча кивнул.
Автопробег длиною порядка сорока километров по столице Российской империи был то, что ему нужно. А именно яркой и мощной рекламной акцией. Тем более сын императора сам за рулем преодолел это расстояние. Он уже даже представлял плакаты. Предвкушал славу и заказы. Это было настолько отчетливо видно на его лице, что я даже невольно хохотнул.
Хлопнул ободряюще его по плечу и пошел к фабрике.
— Где владелец? — спросил я у работников.
Но это было излишне. Тот уже бежал, вытирая руки. Возился в каком-то станке.
— Вы владелец фабрики? — спросил я подходя.
— Да, ваше благородие, — ответил он, не узнав меня и отреагировав на флотский мундир лейтенанта.
— Как зовут?
— Огнеслав Степанович.
— Огнеслав? — удивился я. — Какое странное имя.
— Сербское. Костович я, Огнеслав Степанович. Что вам угодно? Вы хотите сделать заказ?
— Мне сказали, что у вас есть работающий восьмицилиндровый мотор, сделанный якобы для дирижабля. Это так?
— Так, истинно так.
— Я хотел бы на него взглянуть.
— А с кем, простите, имею честь?
— Лейтенант имперского флота, великий князь Георгий Александрович. — произнес я и… зря я это сделал.
Бедолага побледнел и даже покачнулся. Пришлось схватить его за плечи, чтобы удержался на ногах.
— Что с вами?
— Сплю мало, ваше императорское высочество.
— Ничего-ничего, благородием тоже можно, я же лейтенант. Впрочем, неважно. Веди. Показывай.
— А это, Георгий Александрович, что? — спросил Огнеслав Степанович, кивая за мое плечо на моторные экипажи.
— Автомобили. Люблю, знаете ли, технику. Всякую…
Он кивнул.
Нервно… и с минуту разглядывая автомобили, все же заставил себя отвернуться и пойти внутрь — в здание фабрики. Там в дальнем углу его двигатель и лежал, прикрытый ветошью. Он ее скинул, и я с немалым скепсисом выгнул бровь.
— Рабочий? — спросил я.
— Рабочий.
— Заводите, поглядим.
Он засуетился, а я боролся с разочарованием на своем лице, чтобы раньше времени не смутить человека. Ибо конструкция перед моими глазами предстала просто фееричная.
Да — восемь цилиндров.
Факт.
Причем оппозитных. Но дальше… дальше начиналось что-то довольно странное.
Все эти цилиндры располагались камерой сгорания внутрь, но не объединялись в пары, как позже поступали. Кривошипа как такового не было, вместо этого от поршня шел шток, что качал коромысло. И вот от этого коромысла уже шел привод на коленчатый вал, расположенный открыто и над мотором.
Выглядело весьма ажурно.
Я бы даже сказал, что сон разума, но Огнеслав Степанович на удивление двигатель завел. А потом дал на него нагрузку.
— И какую мощность он развивает?
— От шестидесяти до восьмидесяти лошадиных сил.
— СКОЛЬКО⁈ — ахнул я.
Он повторил.
— Потрясающе! Просто потрясающе! А ресурс?
— Простите, не проверял.
— Через неделю приеду к вам еще раз. Поговорим про двигатель. Меня он очень заинтересовал.
— Вы поможете мне построить дирижабль? — с надеждой спросил он.
— Поглядим. Но этого двигателя, очевидно, для него недостаточно. Разве что игрушку для потех строить. Нет, дирижабли — хорошая штука. Но без моторов мощностью хотя бы в двести — триста лошадей к ним не стоит подступаться. И материалов конструкционных для них покамест нет. Ваш арболит не выдержит. Нужен алюминий. Много алюминия.
Он нахмурился.
— Вы не кисните, не кисните. — ободряюще хлопнул я его по плечу. — Живы будем — сделаем. А пока этот мотор сам по себе очень ценен. Вы даже не представляете настолько. Хотя в таком виде, конечно, он малопригоден. Впрочем, не будем спешить. Надо подумать…
Всю дорогу обратно я был погружен в мрачные мысли.
На дворе шел 1892 год. И этот бедолага уже который год ходит кругами, пытаясь пробиться через наших чиновников. А им плевать. Просто плевать. В США и Великобритании Огнеслав уже свой двигатель запатентовал, а у нас даже этого не делали, не придавая значения.
Хотелось крови.
И ладно бы прожектер.
Таких хватало, но Огнеслав и арборит этот придумал, наладив производство. И несколько новых станков. Сам. И не только придумал, но и сделал. Могли бы хоть из любопытства взглянуть.
Но нет.
Впрочем, меня немало удивляло еще и то, что Альфред Нобель умудрился это все прозевать, как и его браться. Довольно пытливые и ловкие особы. Бензин же стоил сущие копейки. Натурально. Ибо никто был даром не нужен, в отличие от керосина.
— Георгий Александрович, — осторожно спросил представитель французской компании, ехавший обратно рядом со мной, — вы так печальны. Неужели наши самобеглые коляски вас так разочаровали?
— Нет. Все нормально.
— Но что же?
— О, не переживайте, это вас совсем не касается.
— Вас расстроило посещение фабрики?
— Не совсем, но, прошу меня простить, я теперь на службе и высокопоставленных чиновников матом прилюдно крыть не должен.
— А хочется? — улыбнулся представитель компании.
— Давайте не будем развивать эту тему?
— Как вам угодно. Но если хотите, можете рассказать. Мы и сами нередко сталкивался с дурными чиновниками. Порой кажется, что они пьяны и совсем не понимают, что творят.
Я промолчал.
Откровенничать с французом не имело никакого смысла. И так сказал лишнего. Просто насупился сильнее и сосредоточился на дороге…
Доехал.
Осмотрел автомобили после автопробега. И оставив французов обслуживать технику, отправился к себе.
Хотелось помыться.
Выпить.
И заснуть, не думая ни о чем. Слишком уж меня задел эпизод с этим изобретателем. Движок, конечно, был довольно габаритен и весил двести сорок килограмм, но мариновать его годами и ни к какому делу не пристроить было чудовищным преступлением. И у меня прямо руки жгло от желания написать Зволянскому с просьбой выяснить кто препятствовал.
Зачем?
Чтобы их уничтожить. Стереть в порошок. Не оставить от них даже старым подметок.
Понимал — не стоит.
Понимал — беда не в людях, а в системе. Или нет? Или система и состоит из людей?
В общем — меня терзало и колотило внутренним штормом, когда я поднимался к себе, когда увидел Евгений Аркадьевич, поджидающего меня в приемной.
— Георгий Александрович, — чинно произнес он. — Пакет от Макарова.
— Благодарю. Нужен какой-то ответ?
— Нет. Только доставить. Честь имею, — кивнул он и вышел.
Я прошел к себе в кабинет и открыл конверт.
Не сразу.
Сначала распахнул окно, надел респиратор и резиновые перчатки. Очень уж что-то мне этот визит не понравился. Впрочем, зря. Ничего опасного внутри не наблюдалось.
Только заверенная копия бумаг на меня, которые Степан Осипович направил в Адмиралтейство. И его сопроводительное письмо.
В чем суть?
Мой морской ценз был невелик.
На фрегате «Генерал-Адмирал» я прошел в общей сложности пять месяцев. Еще столько же набежало на фрегате «Память Азова». Итого десять.
Всего десяти.
А для производства в лейтенанты требовало сорок. Да. Император заменил награждение орденом, производством в чин, заодно повысив награду. Но это ситуации не решало, ибо ценз у меня совокупно был совершенно смехотворен. С таким я лет десять или более того мог мариноваться в лейтенантах.
Степан Осипович сделал ход конем.
Для начала он мне засчитал в ценз переход на крейсере «Адмирал Корнилов». Я там плыл пассажиром семь месяцев, но он записал, что несмотря на болезнь, я проводил океанографические исследования.
Дальше больше.
Я ведь получал домашнее образование и просто сдал экзамен на мичмана. Поэтому он самым незамутненным образом взял весь срок навигации императорской яхты за последние лет десять и оформил его мне как плавание кадетом и гардемарином.
Ну а что?
Формально никаких претензий. Учился? Учился. Плавал? Плавал. По своей индивидуальной программе, но это не важно. Сын императора же. Хуже того проверить сколько реально дней я провел на императорской яхте — никто не мог. Просто, потому что учета этому не велось.
Так что Степан Осипович буквально из воздуха нарисовал мне шестьдесят семь месяцев морской практики. Совокупно. Что устраняло всякие претензии по недостаточному цензу. Ну и снимало немало проблем, связанных с получением следующего чина.
Некрасиво?
Факт.
Но это было не так уж и важно. Выглядя в целом неплохо. С натяжками и подтяжками, но неплохо.
Как отреагирует адмиралтейство я не знал, но это все задумала мама и скорее всего она договорилась с кем нужно. Такие мелочи ведь лично генерал-адмиралом не решались. Здесь вообще царствовали делопроизводители в пыльных очках…
Впрочем, не все гладко.
В сопроводительном письме Степан Осипович просил меня что-нибудь изобразить в виде статьи, чтобы оправдать семь месяцев океанографических исследований. Ссылаясь на то, что это единственное серьезное уязвимое место во всей легенде и его нужно прикрыть…
[1] «Арборитом» в 19 веке называлась многослойная фанера, склеенная клей-цементом.
Макаров степенно огладил бороду, садясь за стол. Заседание Русского географического общества начиналась.
— Степан Осипович, прошу, — произнес вице-председатель общества Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский, — вы просили этой встречи, вам и слово.
— Благодарю. — кивнул Макаров. — Вопрос касается моего подопечного, флаг-офицера, известного вам как великий князь Георгий Александрович. За время своего путешествия на фрегате «Адмирал Корнилов» он проводил океанографические наблюдения.
— Мы слышали, — с едкой усмешкой произнес Юлий Михайлович Шокальский, имевший чин капитан по Адмиралтейству.
— Зря вы улыбаетесь, — покачал головой контр-адмирал. — Я ходатайствовал о зачете плавания в ценз не зря. Он изложил до крайности занятные наблюдения.
— И для этого вы собрали нас?
— Прошу, — произнес Макаров и пустил по кругу папку с подшивками нескольких листов. Каждому участнику заседания — своя копия. — Здесь наброски статьи.
— Что это за игра? — спросил Петр Петрович. — Скажи прямо. Мы ведь не против. Мы поддержим… хорошего человека.
— Как это ни странно, но это не игра.
— Серьезно? — ехидно улыбнулся Семенов-Тян-Шанский.
— Взгляните на материалы, которые я вам передал.
— Степан Осипович, — с усталой улыбкой произнес Петр Петрович. — Мы все понимаем. Но… — произнес он и игриво скривился.
— Поймите меня правильно, Петр Петрович, — степенно произнес Макаров. — Ко мне обратилась лично императрица, чтобы я урегулировал вопрос с цензом.
— Что и требовалось доказать. — улыбнулся Шокальский.
— Не спешите делать вывод. — остановил его контр-адмирал. — После того, как я зачел ему океанографические наблюдения, я попросил его что-нибудь изобразить. Ну хоть что-нибудь для успокоения бюрократов. Пусть даже полную чушь. Главное, чтобы была бумажка. И когда он написал… я был поражен до глубины души.
— Да что вы говорите? — еще шире улыбнулся Семенов-Тян-Шанский.
— Оказалось, что он действительно вел наблюдения. Серьезно. Поглядите на материалы, что я вам раздал.
— Поглядим, господа? — с издевкой спросил Шокальский, преподававший в Николаевской морской академии.
— Отчего же не поглядеть… — хохотнул климатолог Александр Иванович Воейков.
Они нехотя взяли бумаги, а Макаров, параллельно начал вещать, поясняя…
О том, что я пошел на уловку, Макаров не знал.
Первой лежала обычная карта, контурная.
Второй я положил аппликацию — вырезал с копии первой карты очертания материков или их фрагментов и сложил из них мозаику. Изобразив что-то в духе Гондваны.
Третьей я вновь положил обычную контурную карту, только обозначил на ней траектории движения материков.
Банально?
Очень.
Но эту гипотезу выдвинули лишь в 1912 году. В 1892 году же доминировала теория Эдуарда Зюсса, согласно которой кора может лишь подниматься и провисать. Из чего делался вывод о неизменности морей и океанов. Потому как поднятия и провисания не могли быть по-настоящему масштабными. Нахождения же в горах древних моллюсков объяснялось в лучшем случае Всемирным потопом.
Чтобы это доказать, я взял карту обмеров глубин в Атлантике, которые в 1870-е годы проводил «Челленджер» с помощью лота. И показал явные аномалии в ее центре, указывая на то, что там весьма вероятно проходит подводный горный хребет.
А дальше предлагал развить метод Колладона для обширных замеров. Ну а что? Человек еще в 1820-е годы с помощью секундомера, подводного колокола и слуховой трубки замерял скорость прохождения звука в воде.
Понятно — примитивно. Но сам принцип. Издавать звук и замерять его отражение. Он распространяется в разных слоях воды по-разному, поэтому я предлагал провести опыты. И построить мало-мальски современный прибор, все ж не 1826 год…
— Если мне не изменяет память, — произнес Александр Иванович Воейков, — еще Фрэнсис Бэкон подмечал сходство очертаний Африки и Южной Америки. А потом Антонио Снидер-Пеллигрини рисовал карты с Атлантидой, объясняя это потопом. Наука, господа, требует не сходства берегов, а механизма. Где та сила, что двигает материки, точно пушинки? Его императорское высочество, насколько я понял, не указывает на нее, а лишь предлагает проверить эхом глубины. Но без механизма — это лишь остроумное умозрение.
Шокальский, поправив пенсне, возразил мягко, но уверенно:
— Александр Иванович, но разве мы не можем сначала зафиксировать факт, а потом искать причину? Кроме того, если эхолокация, предложенная лейтенантом Романовым, окажется действенным средством и покажет существование срединных подводных хребтов там, где он предполагает, то…
— То это мало что доказывает. — перебил его Воейков.
— Пусть так. — кивнул Шокальский. — Но даже если она ничего не доказывает, у нас останется метод эхолокации.
— Если он возможен. — вновь заметил Воейков.
— Опыты Колладона действительно позволяют предположить его действенность. Звук в воде распространяется отлично. Нужно просто научиться с ним работать. Даже если его императорское высочество предлагает сущий вздор с дрейфом материков, то сама идея эхолокации блестящая.
— Юлий Михайлович, — нервно произнес Воейков, — я ничуть не против эхолокации, я против поспешных геологических выводов. Одно дело — измерять глубину звуком, другое — утверждать, будто Индия приплыла к Азии. Геология, батюшка, есть наука о вертикальных движениях. Поднятие и опускание — да. Горизонтальные сдвиги на тысячи верст — простите, это против всех наблюдаемых законов.
Чернышев, геолог с обветренным лицом, до сих пор молча рассматривавший карты, не отрывая головы, заговорил:
— Доктор Вебер еще в 40-х годах показал, что каменноугольные слои Аппалачей и Британских островов идентичны.
— Но теория Зюсса… — начал заводиться Воейков.
— Господа, — перебил начинающийся спор Семенов-Тян-Шанский, — прошу заметить, что мы оживленно спросим о статье, которую считали смехотворной фикцией еще четверть часа назад. Сейчас же вы, Александр Яковлевич, требуете от молодого офицера ответов на вопросы, над которыми ученые бьются многие годы, если не века. Его императорское высочество не претендует на законченную теорию, он, как я понял, делает любопытные наблюдения и предлагает способ их проверить. Это, как мне кажется, само по себе заслуживает одобрения. Разве нет?
— Пожалуй, — нахохлился Воейков.
Макаров, сидевший неподвижно с непробиваемым лицом, демонстративно зашуршал бумагами, привлекая внимание.
Все на него посмотрели.
Он кашлянул и произнес ровным, адмиральским тоном:
— Господа, выслушав его рассуждения, я задался теми же вопросами, что и вы. И особенно вы, Александр Яковлевич. И… а, вот же. — достал он из пачки нужный листок. — И он ответил на мои возражения.
— А почему он лично не явился? — с легким раздражением спросил Воейков.
— Он не хотел нам мешать, заявив, что в его присутствии вы не сможете обсуждать свободно.
— Скажи на милость, — широко улыбнулся Петр Петрович.
— Георгий Александрович мне сказал, что теория Зюсса совсем не выдерживает критики и разбивается достаточно элементарно. Она предполагает, что отдельные участки коры провисают и опускаются, что приводит к их затоплению. Если это так, то горные массивы, что подходят к морям, должны плавно опускаться. Ведь кора в этом месте начинает провисать «как бельевая веревка». Так?
— Допустим, — нехотя кивнул Воейков.
— Если мы посмотрим на Каледонские горы в Шотландии и горные структуры Скандинавии, то увидим совсем другую картину. Они выглядят как разорванный лист. Без проседания.
— Любопытно, — медленно произнес Александр Яковлевич, — но это лишь предположение.
— Не только, — возразил Феодосий Николаевич Чернышев. — Каледонские структуры в Шотландии и в Скандинавии не просто похожи. Они идентичны по составу, по возрасту и по последовательности слоев. Но между ними Северное море. Мы всегда объясняли это тем, что некогда существовал сухопутный мост, который впоследствии опустился. Но откуда взялись базальтовые скалы, расположенные между Каледонскими структурами и Скандинавией?
— Разве это доказывает ошибочность теории Зюсса? — выгнул бровь Воейков.
— Господа, — вновь вмешался Макаров, — второй тезис Георгия Александровича заключался в том, в Индии обнаружены ледники. Уже полвека как. Близко к экватору, что само по себе странно. Но интересно и другое — ледниковый след в Европе идет с юга на север или с юго-запада на северо-восток, а так — в Индии — с юго-востока на северо-запад. Мы пока никак это объяснить не можем. Однако если допустить, что материк сейчас был в прошлом южнее и повернут иначе, то все встает на свои места.
Воейков задумался.
Молча.
Скорее даже с каменным лицом, потому что он регулярно и сам твердил об аномалии индийских ледников.
Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский же спросил:
— Что-то еще?
— Горы, господа. Точнее, их образование. Теория Зюсса это объясняет не вполне внятно. Подъем и подъем. Но чем он вызван неясно. Георгий Александрович же предполагает, что вся земная кора разделена на плиты, которые плавают по мягкой магме и горы образуются в местах таких стыков. Там, где они пытаются наехать друг на друга вверх выходят осадочные породы, в том числе древние. Там, где расходятся — повышается вулканическая активность и формируют массивы из магматических пород. Этими же подвижками он объясняет и землетрясения.
— Боже! — воскликнул Воейков. — Но почему они двигаться-то должны⁈
— Я тоже это спросил, — улыбнулся Макаров. — И он мне очень занятно ответил. Представьте, говорит, застывший жир в кастрюле с наваристым супом. А потом начните кастрюлю эту раскручивать, имитируя неравномерность из-за влияния Луны.
— Приливы и отливы, — произнес Чернышев.
— Именно. — улыбнулся еще шире Макаров.
— Элегантно, — кивнул Воейков.
— Вам нравится? — удивился Макаров.
— Господа, вы отлично знаете, что я постоянно говорю о странности индийских ледников. О том, что они аномалия. А тут приходит человек, который выдвигает гипотезу, которая увязывает и аномалии горных массивов, и неясное происхождение подводных хребтов, а обмеры «Челленджера» позволяют их действительно предположить, и землетрясения, и раковины древних моллюсков высоко в горах. Это, я вам скажу, весьма элегантно.
— Шокальский негромко рассмеялся, а потом произнес:
— Александр Иванович, я не верю своим ушам. Вы, главный скептик нашего собрания, хвалите гипотезу за элегантность?
— Не делайте из меня пугало, — буркнул Воейков. — Эта гипотеза достойна признания. Впрочем, признание еще не есть ее доказательство. Что совсем не мешает ее обсуждать. И да, я соглашусь со Степаном Осиповичем. Георгий Александрович смог и меня поразить до глубины души. И эти семь месяцев были записаны в ценз более чем честно…
Дальше уже было техники.
Меня избрали в члены-корреспонденты общества с очень осторожной формулировкой «За проявленную инициативу в области океанографических исследований и готовность содействовать Обществу в сборе наблюдений во время морских плаваний». Никаких гипотез и дрейфа материков.
Однако в печатном издании общества мою статью опубликовали. Да как! Сам мой текст отредактировали, чтобы он соответствовал академическому формату этих лет. Ну и дополнили материалом, чуть ли не вдвое большим. Александр Яковлевич Воейков писал про ледники, а Феодосий Николаевич Чернышев — про геологию.
Получилось монументально.
Прям очень.
Но прежде статьи в Николаевской морской академии по представлению Шокальского произошло совещание. Закрытое. О котором я узнал постфактум. На котором была утверждена комиссия для разработки прибора для эхолокации дна.
Я же сидел и стыдился.
Снова.
Мне было ужасно неловко лишать изобретателей их открытий сверх необходимого. Но тут, увы, это единственное, что мне пришло в голову. Так-то я в прошлом мало интересовался темой океанографии. Не до того. Вот и изобразил, что смог.
Собственно, я и не пошел на заседание из-за того, что опасался начать краснеть. Мне и Макарову рассказывать про его колпачок было тем еще испытанием. Но то приватно. То еще терпимо. Здесь же пришлось бы выйти «под софиты», и с невозмутимостью врать о том, что это все придумал я…
Фу.
Впрочем, может быть, я когда-нибудь и привыкну к этой неловкости. В конце концов, не для себя стараюсь, а ради Отечества. Вот. Главное, избегать в будущем всей этой шумихи с «я» — «я» — «я» и использовать максимально аккуратные формулировки…
— День насмарку, — тяжело вздохнув, произнес я.
— Что ты! Жорж! — немало удивился Ники. — Мамин день рождения же!
— Мамин — да. Но все эти церемонии… — я махнул рукой. — Впрочем, неважно. Главное поскорее официальная часть бы прошла.
— Ты не хочешь сделать маме приятно?
— Если бы не хотел, то сказался бы больным, — отмахнулся я. — Только из-за нее я и приехал вчера вечером.
— А эти твои самобеглые коляски, — осторожно произнес Ники, — они зачем тебе?
— Быстрые. С ними легче перемещаться по всей округе. На весну готовлю автопробег до Москвы.
— Готовишь? — удивился Ники. — Это как?
— Положа руку на сердце — автомобили ужасные. Сто верст без поломки — чудо. До Гатчины с двумя-тремя мелкими поломками обычно доезжаем. А после возвращения — перебираем многие узлы. Смазываем. Чистим.
— Морока какая, — покачал головой Ники.
— Морок, — согласился я. — Но он того стоит. Я привлек шикарного изобретателя — Костовича Огнеслава Степановича, серба в русском подданстве. Мы с ним затеяли большую доработку авто.
— Разве может серб сделать лучше французов? — немало удивился Ники.
— Скажу тебе по секрету, братец, наши ведомственные прозевали его двигатель. Да, чудной. Но вроде того, что немцы сделали и французы у себя поставили, только мощностью не две, а восемьдесят лошадиных сил. Ни во Франции, ни в Германии сейчас нет ничего похожего. Но наши чиновники не интересуются делами державы. Им бы начальство не потревожить лишний раз, да тишину с покоем не нарушить.
— Ты так говоришь, словно тишина — это что-то скверное.
— Так и есть.
— А что в ней плохого?
— Вспомни место, в котором всегда тихо.
— Много есть таких мест.
— Всегда тихо, братец, только в могиле.
Ники промолчал.
Ему явно не нравились мои слова, но он не возражал. Я же резюмировал:
— Жизнь, братец — это движение, шум, борьба. В жизни нет и не может быть того покоя и умиротворения церковного, какое мы всем государственным аппаратом пытаемся утвердить. Оттого и держава наша шевелится, только если напряжение высокое на нее подать, то есть, в испытания великие вляпать. В остальное время — что хладный труп.
Брат развивать тему не стал.
Чуть помолчал и пошел по делам. Нахмурившись.
Я же отправился просто бесцельно гулять по коридорам дворца.
Дядю Лешу я сегодня уже видел.
Он поздоровался максимально нейтрально, и мы разошлись. Подчеркнуто друг друга не замечая. После статьи про дрейф материков скандал по всему научному сообществу случился невероятный.
Не только и не столько в России.
Скандал!
Ну хорошо. Не скандал. Сенсация. Отчего газеты Парижа буквально неделю бурлили, сводя его с ума моей персоной.
— Когда это уже все закончится? — спросил я тогда, глядя в спину жирного борова, что, слегка колыхаясь, удалялась по коридору. Себе под нос.
— Всему свое время, — хлопнув меня по плечу, произнес Михаил Николаевич, который внезапно оказался удивительно близко.
— Да?
— Его не так сложно убрать с пути, — улыбнулся он. — Достаточно начать дергать по делам на высоком уровне, скандалами или еще чем, вынуждая по шесть-семь месяцев кряду сидеть в столице.
— Боров не выдержит?
— Боров? — переспросил Михаил Николаевич, хохотнув. — Пожалуй, что да. Боров — отличное прозвище. А то семь пудов августейшего мяса слишком изящно.
— Я бы и про дядю Вову так сказал.
— А вот про него не стоит. — стал серьезен Михаил Николаевич.
— Понимаю. Потому и молчу. Хотя его подход к делам меня бесит изрядно.
— Да? Чем же? — спросил он и сделал приглашающий жест, предлагая пройтись.
— Порой мне кажется, что он советуется лишь со своими французскими друзьями. И живет во Франции, здесь же, скорее в командировке. Как наместник французского императора, которому поручили приглядывать за туземцами.
— Боже-боже, Жорж, что у тебя за язык? — покачал головой дед Миша.
— Поганый язык.
— Понимаешь? Это хорошо.
Мы немного прошли в тишине, пока не добрались до библиотеки. Пустой.
Вошли. Оставив дверь открытой, чтобы видеть, кто подходит, и нас не подслушивали тайком.
Сели в кресла.
И я произнес:
— Помните те дебаты, которые разгорелись вокруг новой винтовки?
— Как не помнить? Несколько лет шла. А что?
— Я их тут перечитал. Всю подборку. И обнаружил две печальные вещи. Первое — Драгомиров гнул свою линию. Где-то сам. Где-то ему подпевали. В сущности, его посчитали правым сразу и автоматически, обсуждая дальше лишь детали.
— Он уважаемый человек, — развел руками дед Миша.
— Вечно у нас уважают не тех. — фыркнул я.
— Опять ты ерничаешь… — покачал он головой.
— Я бы назвал его идиотом, если бы он ни был умен. Просто… просто он живет в другой эпохе. Если бы он родился на век раньше — стал бы звездой.
— Он и сейчас звезда.
— Скорее проклятие. И стрельбы это отлично показали.
— Его статья, несмотря на то что многие ее критикуют, достаточно здравая. Мы не можем дать нашей пехоте должную стрелковую подготовку. Поэтому нужно исходить из посыла, что она стрелять не умеет.
— И что, с ним снова все согласны?
— Почему все? Я намедни разговаривал с Николаем Николаевичем Обручевым. Он хоть и не выступает против Драгомирова, но и не согласен с ним.
— Меня, наверное, ругал.
— Нет. — серьезно произнес Михаил Николаевич. — Я его о тебе спросил, и он признался, что на стрельбах его накрыло изрядной злобой. Ведь все, за что они боролись все эти годы, ты играючи разрушил самым нелепым образом. Но потом его отпустило. Как Драгомиров разродился статьей, так и отпустила. Очень уж она ему пришлась не по душе. Говорит, не туда идем. А чем ее парировать пока не знает.
— Интересно. — задумчиво произнес я. — Мне казалось, он уже окостенел на своей службе.
— Немного бронзы, конечно, наросло. — улыбнулся Макаров. — Но ты ее и отбили, Георгий Александрович. Ногой. Без всякого пиетета.
— Это интересно. При случае можете ему передать, что у меня есть ответы.
— Прям так и сказать? Без конкретики?
— На самом деле я им там, на стрельбище, дал ключи к решению проблемы. Но меня или не услышали, или не захотели услышать.
— Ты лучше мне, старику, расскажи. А уж я подумать, как это все и кому поведать.
— Гражданская война в Северной Америке дала нам просто уникальный материал. Это одна из немногих войн, в которых солдаты на земле сами решали, чем им вооружать. Не генералы. Солдаты. Те, кто непосредственно шел в бой. Все было, конечно, очень пестро, но я разглядел одну деталь. Если у солдата позволяли финансы и обстоятельства, то он покупал себе магазинный карабин под револьверный патрон. Притом быстрый, то есть, скорострельный.
— Он же стрелял недалеко.
— Как показали стрельбы, толпа вчерашних крестьян и рабочих далеко стрелять и не могут. Точнее, не так. Могут, только это практически полностью лишено смысла.
— Допустим. — кивнул деда Миша.
— Идем дальше. Во время Русско-Турецкой войны последней мы столкнулись с интересным явлением. Османская армия была в таком ужасном состоянии, что не развалилась лишь оттого, что ее мухи засрали.
— Жорж, мне кажется, ты утрируешь. — серьезно произнес Михаил Николаевич. — Я ведь участвовал в ней, руководил Кавказским фронтом. Турки были вполне обычные.
— Турки — да. Их армия — нет. После войны их армия была проанализирована прусскими советниками, которые нашли ее полностью недееспособной. С полным развалом военного управления выше уровня батальона, а местами и выше роты. Немцы могли утрировать, чтобы набить себе цену. Однако если проанализировать ситуацию, то османы почти не могли проводить наступательные операции. А где и проводили, то при многократном численном превосходстве. Так что, скорее всего, они правы.
— Сомнительно, но пусть так. И что? Какой из этого вывод?
— Что ты помнишь про оборону Плевны?
— Один из самых трудных и кровавых сражений той войны.
— Стратегически вся эта возня с болгарскими крепостями была сущим вздором. Нужно было ставить заслоны и прорываться к Константинополю, занимать проливы и ставя в Дарданеллах батареи шестидюймовок, посылать просвещенных соседей козе в трещину.
— Нагло. Дерзко. Но реально ли? — снисходительно улыбнулся дед Миша.
— Франция лежала в руинах и лишена всяких возможностей к войне. У Германии армия находится на территории Франции и обеспечивает ограбление лягушатников. Поэтому слова этих стран не стоили ничего. Австрийцы не противник. Итальянцы — тем более. Англия? Она бы в жизнь не решилась воевать с нами один на один. А чтобы моча в голову не ударила шестидюймовой в Дарданеллах и нужно было поставить. Нас деда, Горчаков[1] и компания развели словно простофиль на рынке. Никто нам ничего не мог сделать. НИ-ЧЕ-ГО. А этот козел…
— Жорж!
— Поверь, я еще выбираю выражение. Он враг. Он предатель. Он один нагадил нам больше, чем все османские дивизии вместе взятые.
— Давай не будем, — тяжело и тоскливо вздохнув, произнес Михаил Николаевич. — Времена были сложные.
— Сложные, но славные. — криво усмехнулся я. — За измену Родине ордена получали и поощрения по службе давали.
— Жорж!
— А что Жорж? Это я тебе еще не рассказывал, как у меня болит из-за продажи Аляски и Калифорнии. Да и Гавайи, что хотели принять русское подданство, просрали, словно олени лупоглазые… Ладно-ладно. Возвращаемся к Плевне. Этот город стоит не на горном перевале, а в холмистой местности. Да, достаточно удобно, но там перепады высот метров сто — двести, местами — триста.
— Метров?
— Ну хорошо, если угодно, сажень. От пятидесяти до ста в основном, местами до ста пятидесяти. Внутри крепости набилось под семьдесят тысяч человек, из которых около двадцати — двадцати пяти было мирного населения горожан и с округи. При семидесяти легких пушках. Вроде так?
— Не помню, — пожал Михаил Николаевич.
— Недавно перечитывал, вроде так было. Окружили Плевну русские войска числом сто тридцать — сто сорок тысяч при более чем пяти сотнях орудий. И если у турок были только легкие пушки, то у нас всяких хватало, включая полевых шестидюймовок. Расклад получается по живой силе где-то один к трем, по артиллерии — один к семи, если считать «по головам». Если же учитывать калибры и оценивать массу залпа, то соотношение артиллерии достигает один к двадцати и более.
— И мы там умылись кровью. — медленно произнес дед Миша. — Ты к этому клонишь?
— Мы полгода молотили артиллерией, буквально перекапывая турецкие позиции. Но когда предпринимали штурм — умывались кровью. Почему?
— Почему? — повторил мой вопрос дед.
— Перед войной турки закупили десятки тысяч карабинов Winchester[2]. Так-то их вроде ставили на вооружение кавалерии, которой в обороне города почти что не участвовало. Но защитники демонстрировали просто аномальную огневую мощь в обороне. Здесь. А в других местах — нет. Поэтому можно почти наверняка утверждать, что у османов под Плевной имелось восемь-десять, может, двенадцать тысяч таких «винчестеров» против нашего молодецкого штыкового удара.
— Хм… И почему мы тогда смогли ее взять?
— Патроны кончились. Сколько там на «ствол» имелось выстрелов? Сто? Двести?
— И ты хочешь предложить Николаю Николаевичу продвигать идею карабина под револьверный патрон? Я правильно понимаю?
— Нет. — покачал я головой.
Немного помолчал, ожидая, пока дядя Сережа пройдет мимо.
— Дело не в револьверном патроне. Нам нужно оружие, которое сможет на дистанциях до четырехсот — пятисот шагов давать как можно более настильный выстрел.
— Почему такая дистанция? Почему не больше?
— Потому что дальше стрелять с открытого прицела более-менее метко могут лишь отдельные уникумы. Это специфика нашего зрения. Да, по плотным, крупным групповым целям можно бить и дальше, но это не так важно. Вот. Причем, очень важно, сделать патрон максимально дешевым и легким. Особенно легким. Это критично. Чем больше патронов с собой несет боец, тем лучше. За нынешний боекомплект в шестьдесят выстрелов нужно палкой бить. Двести-триста выстрелов еще куда ни шло. А это просто позорище парадно-выходное. Иными словами, полноразмерный винтовочный патрон пехоте попросту не нужен. Дорог, тяжел, избыточен. Да, в картечницах и пулеметах он хорошо и полезен[3], но в ручном массовом оружии — нет. И если посмотреть на то, что имеется, сразу за глаз цепляется итальянский 6,5-мм Каркано. Я бы даже чуть с него пороха отсыпал и поставил остроконечную пулю полегче, утопив ее в гильзу посильнее, чтобы компактнее получился.
— Не слабоват? Он ведь будет порождать кучу подранков.
— Так это же хорошо. — улыбнулся я. — Раненый противник выбивает заодно и того, кто его будет тащить в лазарет. Да и на мораль раненые давят сильнее убитых, просто потому что мертвые не стонут и не ругаются. Плюс тылы перегружают.
— Никогда не слышал такой подход. Хм. Интересно.
— Я бы развил эту идею, но надо понять — нужно ли это Обручеву.
— Думаю, что Николаю Николаевичу нужна прикладная конкретика.
— То есть, мне нужно тихо и без огласки изготовить несколько образцов под желаемые патроны и провести частные испытания? А потом уже заявиться к нему с докладом?
— Можно и так, — кивнул Михаил Николаевич. — Сам ведь понимаешь, начни он открытую кампанию против Драгомирова без опоры на факты…
— … он его сожрет, — завершил я за деда Мишу.
— Именно.
— Так я тебя убедил?
— Нет, — покачал он головой. — Твоя мысль интересна. Но она не отвечает на вопрос «длинной руки». Дистанции слишком маленькие у тебя выходят. Вляпаемся мы, как в Крымскую.
— Так я же Обручеву там, на полигоне, и объяснил как эту проблему.
— Да? — удивился дед Миша.
— Нужно вводить полковую артиллерию, придавая полкам пехоты пушки, как в старину и было. Взять даже нашу пушку Барановского[4]. Маловат калибр, но ничего. Главное, что ее можно двумя-тремя бойцами легко перекатывать по полю. Если на нее еще и щит противоосколочный повесить — вообще красота. Четыре такие колотушки свести в батарею и придать полку. Каждому полку. Пользы от них будет не в пример больше, чем от винтовок, стреляющих за горизонт.
— И Обручеву ты именно это рассказал? Впрочем, неважно. Надо сначала проверить твою гипотезу с винтовочным огнем. А дальше поглядим.
— Но ты поговоришь с Николаем Николаевичем?
— А как же? — улыбнулся дед Миша. — Думаю, он выделит тебе какого-нибудь оружейника для опытов. Тихо. Без огласки.
— А он может? Он же начальник Генштаба. Это разве в его полномочиях?
— У него достаточно связей, чтобы это сделать, не привлекая излишнего внимания. И уж точно, аккуратно огибая интерес Драгомирова и его апологетов…
[1] Имеется в виду Горчаков Александр Михайлович (1798–1883), с 1871 светлейший князь, с 1856 по 1882 год министр иностранных дел России. Человек, отвечающий за внешнюю политику России в период правления Александра 2. Именно на нем лежит вина в провале Большой игры в Персии, в остановке русской экспансии в Средней Азии, в «сливе» успехов русского оружия по итогам Русско-Турецкой войны, в провале Балканской политики России и так далее. Эпоха грандиозных внешнеполитических провалов — его эпоха. Да, удалось добиться разрешения держать России флот на Черном море, но в целом это было ничтожно мало на фоне того вреда, который он принес. К слову, продажа Россией Аляски лежит среди прочего на нем тоже.
[2] Если быть точным, то заказ был исполнен на 18425 «винчестеров» М1866 со стволом 24′ и 48314 «винчестеров» со стволом 27′. Совокупно 66739. Эти данные автор брал по турецким сведениям.
[3] Под словом «картечница» подразумевается митральеза Гатлинга, которую приняли на вооружение РИА с подачи Горлова в начале 1880-х. Да и Хайрем Максим бегает по Европе со своим пулеметом примерно с 1883 года, пытаясь его продать хоть кому-то.
[4] Имеется в виду семейство 63,5-мм (2½') пушек конца 1870-х, имеющих унитарное заряжание и противооткатную систему. Конная на вооружение не принята. Горная к 1892 году активно заменяется на 2½' горную пушку 1883 года (картузное заряжание, нет противооткатной системы). Десантная актуальна и на вооружении.
Полночь давно минула.
Торжества по поводу дня рождения императрицы плавно перешли в тихую и вполне себе обычную пьянку малыми компаниями, размазанные тонким слоем по всему Гатчинскому дворцу. Кто-то даже поперся на улицу в весьма прохладную погоду. Жарко от алкоголя стало.
В общем, все было как обычно.
Красивый фасад быстро пошел волнами и обрушился, обнажая людей. Простых людей, пусть и с космическим самомнением.
Мария Федоровна уединилась уже часа два как. Болела голова. Накурили. Она боялась сквозняков в такую погоду, из-за чего в этой духоте ей плохо и стало.
Ушла к себе.
В одну из комнат. Не в спальню. В самую тихую.
Только села и тут стук в дверь.
— Кто там?
— Мама, ты не спишь? — спросил Ники, входя.
— Проходи мой мальчик, — произнесла Мария Федоровна устало и указывая ему на кресло. — Ты что-то хотел?
Цесаревич послушался, прошел и сел там, где она повелела. Чуть помедлил, явно собираясь с мыслями. И подавшись вперед, произнес:
— Я хочу поговорить о Жорже.
— Говори, — бесцветно произнесла она, поведя плечом.
— Я не понимаю его, мама. Совсем. Он стал… чужим. Он… сегодня утром, до начала торжеств, мы говорили с ним. И я немало удивился тому, что он был крайне недоволен тем, что нужно отвлекаться от дел и уделять время семье. «День насмарку». А потом… а потом он сказал то, что никак не отпустит меня до сих пор. Он заявил, что «Всегда тихо только в могиле». Разве так можно? Разве не в тишине и покое благодать Божия?
Мария Федоровна молчала.
Ей хотелось бросить в сына подушку или что потяжелей. Ведь он заявился к ней именно сейчас, когда ее голова трещала, и начал морочить голову. Ники же продолжал.
— Это страшно, мама. В нем нет ни смирения, ни почтения. Одна злость. Одна гордыня. Он и с дядей Лешей едва не поругался, и с дядей Володей играет в какие-то непонятный, опасные игры. А эти его выходки в столице? Эти стычки с бандитами, провокации, стрельбы, скандальные интервью, еще более скандальные романы… Мне страшно, мама. Он меня пугает. Мне кажется, что брата там, на Кавказе, словно бы бес какой укусил! Будто его подменили!
Он перевел дух и посмотрел на мать с отчаянной надежной в глазах.
— Ты закончил? — тихо спросил Мария Федоровна, потирая виски.
— Да. Тебе плохо? Мама, мне позвать медика?
— Просто говори тиши.
— Голова болит?
— Да. Сынок… Я не могу тебя успокоить. Наш Жорж остался на Кавказе умирать. Он посчитал себя брошенным всеми. Он посчитал себя слабым и ничтожным, из-за того, что уступил медикам и вернулся. Он… он не изменился, сынок. Он просто плюнул на условности и позволил себе быть тем, кем он всегда и являлся, просто держал себя в руках, блюдя приличия.
— И все? — удивился Ники.
— А что ты хочешь, чтобы я сказала? Что он умер, погулял по преисподней и вернулся на бренную землю?
— Нет, но…
— Что, но? Ты называешь это его состояние злобой и бесовством, но на самом деле это любовь.
— Любовь? — еще больше удивился цесаревич. — Разве любовь бывает настолько похожа на ненависть ко всему, что нам дорого?
— А что нам дорого, милый? — вдруг резко и с непривычной сталью в голосе спросила Мария Федоровна.
— Мама…
— Твой отец — великий и сильный человек, но он устал. — перебила его Дагмара. — Положа руку на сердце он никогда и не рвался управлять державой и жить ей, как тот же Петр Великий. А документы, которые ему приносят на подпись, сынок… он ведь их даже не читает. Я их читаю, брат Владимир читает и многие иные. Ему же их приносят сразу в папочках с заготовленными резолюциями.
— Никто бы не успел столько прочитать!
— В этом и коллапс, сынок. С одной стороны, твой отец самодержец, что пытается держать все в своих руках. А с другой стороны… хм… он, в сущности, ничего не держит. Да и не стремится. Ему нравится текущее положение дел, при котором он делает вид, что правит, а двор притворяется, будто бы подчиняется ему.
— Ты так раньше не говорила, — опешил Ники.
— Я и сейчас ничего не говорила, — грустно улыбнулась Мария Федоровна. — Тебе послышалось.
— Что? — еще сильнее опешил Николай Александрович.
— Жорж же… знаешь, когда я приехала к нему в Аббас-Тумани, он встретил меня не с сыновьей покорностью, а с холодным вызовом. Он сказал, что хочет навсегда уехать в Америку, лишь бы не быть «лишним человеком» в нашей семье. И он не шутил. Он, я думаю, до сих пор хочет взять эту свою дикарку, эту Медею, и исчезнуть. Потому что он не видит себе место в этом мире, которые мы с таким рвением оберегаем. И который на самом деле уже прогнил насквозь.
— Мама, не говори так!
— Почему? — грустно улыбнулась она, а на ее глазах сверкнула влага, которая, впрочем, в слезу не переходила. — Только через общение с ним я осознала, что наша держава… наша семья стоит на пороге того ужаса, который пережили Бурбоны. И Жорж уверен, что если французы, устроившие масштабный бунт, отрезали головы только королю с королевой, то наши ухари вырежут под корень всех членов августейшей фамилии. Каждого, кто хоть капельку будет угрожать реставрацией монархии.
— И ты с ним согласна?
— Он весьма убедителен. Впрочем, сам он по этому поводу совсем не переживает. И прямо говорит о том, что династия прогнила и потеряла хватку. И что ее не жаль, а он достаточно хорошо стреляет, чтобы уйти. И больше тревожится не за нас всех, а за народ, который из-за упадка династии пострадает сильнее всего…
— Скажи на милость… — буркнул Ники, не веря своим ушам.
— Ты думаешь, он стал жесток? Да, стал. Мы с твоим отцом пытались быть правильными и добрыми. Мы запретили даже думать о том, чтобы преследовать воров и предателей в высоких чинах. И что в итоге?
— Стабильность? — осторожно спросил Николай Александрович.
— Или паралич? — холодно и жестко спросила мама. — Да, страна развивается. Строятся заводы, дороги, растет производство, но… мы все больше перестаем принадлежать себе. Да, Великий Сибирский путь дает какую-то надежду. Если мы его построим, если выйдем на рынки Китая, то шанс есть. Но… война там неизбежна. Нам в Персии ударили по рукам и в землях Туркестана. Сдерживая. А тут такой лакомый кусочек… неужели ты думаешь, что Англия, Франция и Германия не предпримут все, для того чтобы не дать нам его откусить? И они делают. Уже сейчас. И то ли еще будет.
Ники промолчал.
— Жорж же, сынок… я впервые увидела в нем человека, который не боится запачкать руки ради интересов династии и России.
— Запачкать руки? Мама, это же ужасно! Есть же закон и обычай.
— Сынок, для опытного бюрократа закон, что броня. Жорж же считает, будто бить надо не по закону, а по лицу. Грубо. Можно легко увлечься. И Ники, послушай меня внимательно, сейчас я тебе скажу самое важное. Я люблю вас обоих. Но вы — разные. Ты рожден, чтобы править. Ты — молитвенник, ты — хранитель традиций, ты — тот, кто будет освящать престол своим благочестием. И Господь в своей бесконечной мудрости, послал тебе брата, который не боится крови, грязи и ненависти. Который может за тебя сделать ту работу, к который бы ты побрезговал даже приблизиться.
— Получается, что он как дядя Владимир?
— Своего рода, — улыбнулась Мария Федоровна. — Своего рода. Хотя я бы сама сравнила его с Бисмарком.
— Это меня почему-то совсем не утешает, — покачал головой Николай.
— Это нормально. — кивнула мама. — Только прошу тебя, не слушай тех, кто будет нашептывать тебе, что он опасный безумец. Каждый раз смотри на говорящего и пытайся понять — зачем он тебе это говорит. Какой у него в этом личный интерес? Каких доходов его лишил Жорж или может лишить…
Николай Александрович медленно и нехотя кивнул. Ему совершенно не понравился этот разговор и то, что сказала мама. Особенно в отношении отца. Для него он был монументом, чем-то бесконечно величественным. Если же послушать ее, то…
Ужас, просто ужас…
Впрочем, в этом случае становится понятно, из-за чего беснуются либералы и прочие. Хотя сам он мало ощущал их беды, живя в параллельной вселенной.
И тут раздался перебор гитары.
В общем-то обычная история, просто… перебор был необычным. Грубым, нервным, простым.
Слишком простым для романса.
Николай удивленно вскинул брови, встал и направился к двери, чтобы посмотреть — откуда доносятся эти странные звуки. Мария Федоровна поступила также, испытывая не меньше удивление.
Вышли в коридор.
И увидели через комнату, в угловом круглом зале, открытые двери, откуда музыка и доносилась.
Подошли.
От двери несло прохладой и свежестью.
Внутри были Михаил Николаевич с парой своих сыновей, Ксения с Ольгой, Миша и Александр Петрович Ольденбургский. Играл на гитаре Георгий.
А потом он запел.
Странно.
Очень странно…
Мне было грустно.
Я «принял на грудь» наверное ноль-пять коньяка. Не то чтобы опьянел, но захмелел до такого состояния, чтобы хотелось женщин и приключений. Вместо этого пришлось уйти подальше от своих родственничков, чтобы не устроить чего-нибудь, о чем я потом буду сожалеть.
Сел в одной из угловых комнат.
Взял какую-то книгу.
И тихонько стал ее листать. Впрочем, недолго. Появился Александр Петрович Ольденбургский — один из ближайших родственников семьи как по крови, так и династически.
Петр III ведь был урожден герцогом Гольштейн-Готторпом. И эта ветвь входила в довольно крупный северогерманский Ольденбургский дом. Да-да. Никаких Романовых так-то с середины XVIII века на престоле России и не было. Они так именовали, но формально, по канону, должны были называться Гольштейн-Готторпы. Впрочем, маркетинг был важен всегда.
Вот.
Александр Петрович много проводил времени в России. Много сделал для нее. Хотя и числился формально высшим аристократом Германской империи. И с ним я встречался впервые после Кавказа. Хотя надо бы было пораньше…
— Жорж, ты не против, если я составлю тебе компанию?
— Пожалуйста.
— Почему ты ушел?
— Честно или правду?
— Как-как? — оживился Александр Петрович.
— Да в морду Алексею Александровичу захотелось дать.
— Как он хвастаться стал? — улыбнулся Ольденбург.
— Позор семьи… — тихо процедил я.
— К счастью, лицо тебя не выдало, — подмигнул мне Александр Петрович. — Мне показалось, что просто стало дурно. И не только мне. Это и Владимир Александрович заметил.
— Это он тебя послал?
— Нет. Просто заметил уход и прокомментировал, утратив интерес почти сразу.
— Простите, но не верю. Дядя Вова удивительно бдителен последние недели.
— Может, и так, но я пришел сам. Надоела та шумная компания.
— Вы позволите? — прозвучал голос от дверей.
Там стоял Михаил Николаевич с сыновьями Александром и Георгием.
— Да, конечно. — вежливо произнес я, понимая, что моя попытка уединится окончательно провалилась. С Ольденбургом еще мы могли разойтись достаточно быстро, с этой же компанией… нет.
Только они прошли и сели, как появились мои сестры и брат Миша. Ну и завязался пустопорожний разговор ни о чем. В такой компании уже было ровным счетом не о чем поговорить. Слишком разнородна и сложна. Поэтому я решил взять в руки гитару.
Ей тут не было, но Георгий Михайлович пришел с ней. Причем тоже не своей, а где-то добытой по ходу дела.
Не то, чтобы я умел хорошо играть.
Так.
Побренчать мог, разучив когда-то несколько более-менее внятных композиций от скуки. Но, как назло, ничего похожего на приемлемое в это время. Впрочем… мне было плевать. Алкоголь будоражил сознание, а природная шаловливость не позволила сдержать. И я запел. «Крылья» группы «Наутилус-Помпилиус».
На удивление зашло.
Видимо, эта композиция была слишком близка к традиции баллад, просто в совсем ином стиле, нежели принято в эти годы. Но по сути — вполне в рамках, хоть и на границе.
И тут, когда я пропел уже добрую половину песни, заметил, что в дверях стояла мама и Ники. Знал бы, что они тут, сдержался бы. А так… Но отступать уже было неловко.
Закончил.
Отставил гитару, не глядя на них.
— Это твоя песня? — спросил Ники.
— Просто слышал. — ответил я.
— Как и то стихотворение, которое ты прочитал у дяди Володи?
— У меня хорошая память, — пожал я плечами и нахмурился. Настроение снова стало быстро падать.
— Мне кажется, братец, — сказал Миша, — что ты просто стесняешься.
— Да, — согласилась Ксения, — получилось очень необычно и интересно.
— Аполлон не обделил тебя своим вниманием, — заметил Александр Михайлович.
— Да, ну, — отмахнулся я.
— Они правы, — произнес Ники, — это так неожиданно видеть Жоржа поющим и играющим. Мне казалось, что он совсем очерствел.
— Это лесть, — покачал я головой. — Я не люблю лесть. Вы еще дядю Лешу назовите стройным, словно Аполлон Бельведерский.
Раздались смешки.
— Это не лесть, — улыбнулась Мария Федоровна. — Никогда не слышала такой песни. Сыграй еще.
Я отрицательно покачал головой, но все стали просить и скривившись я пару раз что-то неразборчивое тренькнул. А потом затянул песню «Не для меня придет весна[1]».
— Жорж! — буквально на втором куплете, оборвала меня мама. — Зачем эта игра? Ты хочешь специально меня позлить?
— Прости, — произнес я, прекращая. — Устал что-то.
— Порадуй маму. Сыграй что-нибудь еще, но нормальное. Мне понравилась эта твоя баллада. Очень необычная и даже романтичная.
— Трагичная, — добавил Ники. — Но да, полная романтики. Я тоже не ожидал ее от тебя.
— Сыграй, братец. — произнесла Ксения.
— Что сыграть?
— А что хочется, — улыбнулась Мария Федоровна. — Я уверена, что эту жуткую солдатскую песню ты затянул из вредности. Едва ли она у тебя на душе. Что там у тебя?
— Вам не понравился. — пожал я плечами.
Впрочем, я взял гитару.
Минуту или даже полторы в пустую тренькал, вроде как настраиваясь. На самом же деле выбирая песню. Что было сложно. Помнил я их целиком не так много. А выдавать какие-то тексты с анахронизмами не следовало. Наконец, я кашлянул и начал исполнять «Перед грозой так пахнут розы» из советской экранизации «Трех мушкетеров».
Закончил.
Мама первой стала хлопать. Ее поддержали.
— А говорил, что нам не понравится.
— Я решил смягчить… это было сложно. — тихо ответил я. — В конце концов, это твой день рождения.
— А если не смягчать? Спой что-нибудь такое, что тебе действительно хочется, без оглядки.
Я широко улыбнулся.
Отличный прием. Она порой продолжала меня прощупывать, пытаясь лучше и точнее понять, с кем имеет дело. Вот как сейчас. Это ведь было не просто так.
— Мевир аэда фейя Пелеадео Ахилеос… — нараспев произнес я начало Иллиады. — Мама, это не честно. Ты попросила меня не играть, а сама.
— Жорж, ну же, сделай мне приятное.
— Надо было явиться сюда с той безумной поэтессой под ручку. — фыркнул я.
— Жорж!
Я снова фыркнул и обвел взглядом помещение. Все ждали.
Серьезно.
Мне хотелось уйти.
Слишком острый, опасный момент. Но алкоголь, будь он неладен… Я криво усмехнулся. Взгляд нехорошо сверкнул. И я начал напевать без музыки «Þat mælti mín móðir» — песню на старо-норвежском, написанную по мотивам какой-то саги, но всплывшую в контексте сериала «Викинги». В свое время она у меня в плейлисте долго стояла.
Вся соль заключалась в том, что Мария Федоровна, урожденная датчанка и носитель датского языка, в целом поняла смысл. Острый для момента невероятно. Ведь в той песни пелось о том, что мама посоветовала купить корабль и отправиться в викинг, то есть, авантюрное морское путешествие с целью обогащения. Подспудно убивала людей одного за другим.
Она закрыла глаза.
Помассировала виски, когда я закончил, благо, что там буквально один куплет и припев, которые можно по кругу «крутить», сколько душе угодно.
— Какая же ты иногда бываешь язва, — произнесла она.
Остальные поняли отрывочно.
— Что это? — спросил Александр Петрович.
— Мне сказали, что старинная песня из саги. — пожал я плечами и максимально невинно хлопнул глазами.
— О чем она? — поинтересовался Миша.
— Неважно, — отмахнулась Мария Федоровна. — Ты специально хотел меня уколоть ей?
— Я просто не знаю, о чем спеть. А тут песня о матери и сыне.
— Спой о любви. — подавшись вперед, произнесла Ксения.
— Не стоит, милая, — холодно произнесла мама. — Ты разве не видишь, что наш Жорж пьян и дурачится.
Прозвучало как оплеуха. Она умела работать с интонацией.
Я аж вздрогнул.
Зыркнул на нее.
Уж не знаю, что там такого промелькнуло, но она отшатнулась, сохранив, впрочем, лицо. А Ники, что стоял рядом с ней, побледнел как полотно.
Несколько секунд размышлений и я стал пытаться изобразить песню «Когда-то давно» Павла Пламенева. Потом еще… правда, целиком не получалось. Больше фрагменты.
Они слушали.
Молча.
Им было интересно и все в новинку. Просто потому, что этих песен еще не написали. Наконец, мне надоело.
Я встал.
— Жорж, — с придыханием произнес Георгий Михайлович, — а про старину? Только на обычном языке, а то песню про молодого викинга я понял через пень-колоду.
— Языческое, — произнесла Ксения. — У тебя есть такое? Мне кажется, только ты и можешь себе позволить такие песни, остальные стесняются и робеют.
— Почему робеют? — вскинулся Ники. — Зачем доброму христианину петь о чем-то языческом?
— Затем что во все времена было разное и хорошее, и плохое. И о некоторых вещах лучше не забывать. — тихо произнес я. — Вообще, одним из лучших христиан был хРёрик Ютландский из Скьёльдунгов, которого порой считают нашим Рюриком. Точно это не известно. Все-таки Рюрик фигура легендарная, как король Артур. И что там осталось от него за толстым слоем мифов — загадка.
— Неужели и рыцарей круглого стола не было? — ахнула Ксения.
— Откуда они бы взялись? Они только с нормандскими завоевателями в XI веке приехали. Но не переживай — почти вся история про короля Артура это романтизированная выдумка по обрывкам легенд.
— А хРёрик? — спросил Ники. — Почему ты считаешь его славным христианином?
— Он имел привычку время от времени креститься. Когда у него заканчивались деньги он собирал дружину и шел к ближайшему аббатству, предлагая тому заплатить за принятие им крещения. Первые три раза так и поступали. На четвертый аббат послал его к черту, а он и разграбил это аббатство.
— И ты считаешь его славным христианином⁈ — ахнул Ники.
— Да. Потому что он боролся со скверной и разложением в самом сердце христианской общины — в церкви, ибо стяжательство — грех.
Михаил Николаевич хохотнул.
Остальные переглянулись, потрясенные историей.
Я же начал рассказывать им историю о походе Сигурда Крестоносца. С шутками-прибаутками, стараясь вспомнить все самые смачные детали из того ролика Разведопроса, что смотрел.
Ники молчал.
По нему было видно, что его мир трещал и осыпался прахом. То, как я подавал этот поход в корне переворачивало его романтическое представление о крестоносцах. Я же просто ковырял раскаленным прутом реализма в его открывшейся душевной ране, а еще и солью это все активно присыпал, добавляя смачных деталей. А когда я пояснил, что Сигурду было все равно от кого освобождать Гроб Господень, и королю Иерусалима пришлось срочно что-то придумывать… братец закрыл лицо руками.
Мама же хмыкнула.
Она эту историю знала, хотя и в другой подаче. Совсем другой! Например, как позже всплыло, она не знала, что Сигурд и его ребята воспевали валькирий в этом походе. Да и вообще — я развернул перед ними ТАКУЮ байку монументальную, что не пересказать. Сестры ахали для вида, но глаза их горели. Даже Миша и тот вдохновился.
Наконец, я закончил.
Кивнул.
И молча вышел, отправившись на улицу — в парк. Чувствуя себя при этом отвратительно. Я вообще хотел просто посидеть в тишине, борясь со своим гневом, а устроил это чертовое шоу…
— Ужас какой… — прошептал Ники, смотря в спину брату.
— Почему ужас? Жизнь, просто жизнь, — возразил Михаил Николаевич. — В нем жизни больше, чем в нас вместе взятых. И он пока не знает, что с ней делать. Как молодой конь копытом бьет. Женить его надо. Женить. А то сорвется и дров наломает.
— И то верно, — кивнула императрица.
[1] «Не для меня придет весна» известна с 1838 года.
Николай Александрович сидел у окна и глядел на серый, неприютный парк. В комнате было тихо.
— Как в могиле, — невольно произнес он шепотом, а по его спине пробежали мурашки и стало как-то особенно жутко.
Брат уехал и все как-то затихло.
После разговора с Жоржем, мамой и той ночной посиделке его никак не могло отпустить. Остаток ночи не спал. Равно как и утро.
Было страшно и тошно.
А этот взгляд?
В дверь постучались.
— Кто там? — тихо и вяло спросил Ники.
— Николай Александрович, — произнес Победоносцев, голос его был тих и бесцветен, как шелест осенних листьев, — вы посылали за мной. Что-то стряслось? Как проснулся и незамедлительно к вам прибыл.
— Да-да. Конечно. Проходите, Константин Петрович. Прошу вас. — Ники встал и указал на кресло. — Благодарю вас, что нашли время.
— Время для вас, мой дорогой ученик, у меня оно найдется, — ответил Победоносцев, опускаясь в кресло. — Вы дурно спали. И мне кажется, я знаю, как зовут человека, из-за которого эта бессонница.
— Об этом уже судачит весь дворец?
— На удивление нет. Во всяком случае, я не слышал. Но я видел ваш разговор с братом, после которого вы ушли сам не свой. И я видел Георгия Александровича в мрачном и очень тяжелом состоянии.
— Мне казалось, что все об этом говорят.
— Рискну предположить — слуг рядом не было, а остальные участники все еще спят и просто не успели начать сплетничать. Подождите, ближе к вечеру, обязательно начнут судачить. Дворец всегда этим живет.
— Я не понимаю его, Константин Петрович. Совсем. Он стал чужим. Матушка видит в нем надежду, я же — только бурую. Разрушительную и страшную. Жорж… он словно человек, в которого упаковали грозу. Разве что молнии из глаз не сверкают.
Победоносцев долго молчал.
Опытный царедворец, который прошел очень долгий путь, на уровне подсознательных рефлексов реагировал на такие острые и яркие маркеры. «Матушка видит в нем надежду» — прозвучало слишком однозначно. Поэтому он и мялся эти секунды, перестраивая всю стратегию разговора.
Наконец, он произнес:
— Я не верю в случайности, Николай Александрович, ибо на все воля божья. Что мы видим? Ваш брат остался на Кавказе умирать. И врачи, и он сам в этом совершенно уверены… были. Он кашлял кровью и угасал. Быстро и страшно. Но вот что-то случилось. Его медик бежит, а перед этим почему-то молчит, отказываясь отвечать на письма ее императорского величества.
— Один медик, — поправил его Ники. — Второй вполне жив-здоров и сейчас в столице. Братец выписал его к себе. Пристроил дежурным медиком по дворцу.
— Господин Зволянский, провел тайно беседу с медиком Айкановым, и доложил мне, будто бы Александр Яковлевич был попросту сломлен морально вашим братом. Согласитесь, это странно.
— Он не рассказал, каким именно образом?
— Нет. А я и не интересовался.
— Зря. Маменька расспрашивала. И я вам скажу, Константин Петрович, это вышло… кошмарно. Помните то интервью, которое дал Жорж? Первое.
— Про либералов? Конечно.
— Он его задумал еще на Кавказе. И обкатал на бедном Александре Яковлевиче, которого и надломил. Использовал как подопытного. Что заставило его смягчить обороты: очень уж нежный народ у нас либералы.
— И не говорите, — улыбнулся Победоносцев. — Это многое меняет, но не главное. Повторюсь, Николай Александрович, случайностей не бывает. Если Бог исцелил и изменил вашего брата, значит, оно ему зачем-то нужно.
— А если не ему?
— У вас есть подозрения?
— В нем что-то демоническое, как мне кажется, пробудилось. Животное, языческое. Вы бы видели, с каким упоением и воодушевлением он рассказывал о том, как дикие варвары и язычники, по недомыслию нацепившие крест, отправились освобождать Гроб Господень. Убивая и грабя всех, кого встретят на своем пути.
— Они освободили Гроб Господень?
— Да, но… — Ники осекся, чуть помолчал и резюмировал, — это все не по-христиански получилось.
— Вспомните, Николай Александрович, как Господь обошелся с Содомом и Гоморрой. А тут… тут он просто хотел освободить Иерусалим и послал тех, кто это сделает.
— ТАК⁈ — ахнул Николай.
— Неисповедимы пути Господа нашего. — развел он руками.
— Мама вчера сказала ужасные слова. — прошептал цесаревич. — Она заявила, будто бы отец делает вид, что правит, а двор делает вид, что подчиняется. И что это до добра не доведет.
— Мне сложно это как-то комментировать, — пожал плечами Победоносцев. — Она, без всякого сомнения, лучше видит ситуацию. И если это так, становится понятно, отчего наши либералы беснуются… и зачем Всевышний преобразил вашего брата.
— И вы туда же? — с горечью произнес Ники. — Он мне буквально в лицо бросил, что постоянно тихо и спокойно лишь в могиле. Понимаете?
— Понимаю. Это звучит страшно, но…
— Константин Петрович, вам не кажется, что мой брат грезит Наполеоном и Бисмарком? Особенно меня пугает его увлечение этим корсиканским чудовищем.
— Николай Александрович, ваш брат просто восхищается сильными личностями. И как мне докладывали, в салонах он про Петра Великого или Густава II Адольфа говорит ничуть не меньше. А уж в части политики постоянно поминает Елизавету Английскую. Впрочем, довольно регулярно он уходит и совсем в древность, где у него в восхищении великое множество славных и сильных людей начиная с Рамзеса II и Хаммурапи.
— Да?
— Да. Он собрал, наверное, всех. Кроме того, я слышал, как он очень положительно отзывался о нынешнем императоре Японии, сетуя на то, что нам придется с ним драться насмерть.
— А как вы сами думаете?
— Я не могу сделать таких же выводов, что и ваш брат. — осторожно произнес Победоносцев. — Но, как заметил начальник Генерального штаба Николай Николаевич Обручев, у него нестандартное мышление, и, если бы ни он, мы бы продолжали находиться в изрядном заблуждении. Так что — все может быть. Я же, в свою очередь, хотел бы отметить проблемы с управлением теми землями и слабым с ними сообщением. Они словно оторванный ломоть. И если ваш брат прав, то это не беда, это катастрофа, так как серьезно воевать в таких условиях можно лишь против сущих туземцев.
Николай кивнул.
Медленно.
Задумчиво.
Мозаика в его голове, несмотря на полный раздрай, начала потихоньку складываться. Слова Победоносцева, которого он почитал авторитетом в вопросах совести и морали, заставили его покачнуться и от органического неприятия на уровне эмоций перейти к обдумыванию ситуации.
— Что же мне делать? — наконец, спросил Ники после долгой паузы. — Матушка говорит, что я должен принять его как инструмент. Но как я могу принять то, что противоречит самой моей сути?
Победоносцев вежливо улыбнулся.
— Вы, Николай Александрович, человек доброго, христианского сердца. Это ваш величайший дар, но и ваше испытание. Ибо зло часто рядится в одежды добра. Вам будет трудно. Очень трудно. Вас будут терзать сомнения, вас будут пугать. Но помните одно: вы — наследник престола не по своей воле, а по воле Божьей. И Господь не посылает человеку испытаний, которых тот не может вынести. Что же касается вашего брата… Он грешник, причем грешник убежденный, в этом его трагедия. Но будьте внимательны к тем, кто вам будет что-то нашептывать про него. Ищите корысть. Как и в словах тех, кто станет его защищать.
— Даже в ваших?
— Даже в моих, — кивнул Победоносцев. — Человек слаб и всякое может случиться. Георгий Александрович же, несмотря на весь тот балаган с цыганскими плясками, который его сопровождает, за эти несколько месяцев уже сделал больше, чем иные чиновники за десятки лет службы. Из главного я бы выделил те стрельбы, которые позволили открыть глаза на ложь, которой мы сами себя убаюкивали. И вовремя открыть. До войны. А не умывшись кровью во время нее. И второе — это лекарство.
— Какое лекарство? — удивился Ники.
— Он обратился в приют Андреевского собора для испытания лекарства от чахотки. Это мне доложили по линии Синода. И он это не афиширует. И создал, оплачивая из своих средств еще два исследования — иных лекарств.
— Оно действует? Это лекарство.
— Мне сказали, что да. Не без нюансов, но это вполне себе действенное средство на ранней стадии чахотки. Согласитесь, человек укушенный или одержимый бесом таким заниматься не станет. Тем более — так тихо. Его же интервью и выходка с Гиппиус, несмотря на совершенно ужасную форму, нанесли урона врагам трона больше, чем вся наша политика последних десяти или даже двадцати лет.
— Вы одобряете его эти выходки? — удивился Ники.
— Публично — никогда. Только вот так — между нами. Понимаете, он прикидывается типичным русским барином. Шумный, задорный. Ему не хватает лишь цыган раздобыть себе и медведей плясовых для полноты картины. Но это лишь декорации, за которыми он ведет совсем другую работу.
— Но зачем?
— Эта декорация?
— Да. Почему нельзя все это делать чинно?
— Такова его натура, — развел руками Победоносцев. — Хотя… одну мысль мне подсказал Макаров. Я ведь его тоже вызывал к себе поговорить. И он сказал, что Георгий Александрович опасается, что наши враги будут нам вредить. Оттого полагает нужным прятать приготовления до поры до времени. И в этом есть определенная сермяжная правда. Впрочем, даже так принять весь этот балаган мне сложно…
Я как продрал глаза, просто сел в авто и уехал всем своим кортежем. Не оставаясь на второй день.
Дерзко.
Но я не мог просто больше здесь находиться. Особенно после вчерашнего, испытывая и злость, и стыд за то, что сделал. И зарекаясь пить более пары стопок в будущем. Слишком уж кровь начинала играть, слишком уж хотелось приключений…
Доспал в дороге.
Было неудобно, но я недосып сказался, да еще на свежем, прохладном воздухе.
Добрались до города.
Это я заметил сразу — как въехали на булыжные мостовые, так и глазки открылись. Сами понимаете — кататься по гребенке стиральной доски — удовольствие ниже среднего.
— Останавливай, — скомандовал я.
Вышел.
Размялся.
Попил водички из фляжки. Ей же смочил лицо после сна.
— Как аппараты?
— Исправны вроде.
— Осмотрите бегло. Заправьте из канистр. И поехали, по городу покатаемся.
— Может, до дома и отоспитесь?
— Не хочу. Боюсь, что напьюсь. Вчера натворил глупостей по пьяни. Надо прийти в себя и подумать.
Никто возражать не стал. И уже минут через тридцать мы тронулись дальше. Погода стояла свежая, можно даже сказать прохладная. Ночью явно подмораживало. Но мне нравилось. Мне было хорошо.
Доехали до Невского. Попетляли, свернув с него. Но ближе к Лиговскому вернулись обратно на Невский. Проехали дальше. Добрались до Невской заставы на Шлиссельбургском тракте. И тут один из аппаратов заглох.
Мне же все еще было удивительно мерзко на душе от всего этого великосветского говна. Хотелось к людям. К простым людям — хотя бы просто поболтать. Но они, видя нашу компанию, пугались ее.
Я огляделся.
И приметил чуть в стороне вывеску «Вечерняя воскресная школа». А сейчас как раз было воскресенье. Туда я и направился. Всегда было интересно посмотреть на то, как проходили занятия в такого рода заведениях.
Вошел.
— Что вам угодно? — спросила какая-то бабулька.
Я глянул на нее пустым взглядом и, ничего не ответив, пошел дальше. Она хотела что-то крикнуть или даже попытаться меня остановить, но вошедший следом Никита положил ей руку на плечо и произнес:
— Не шуми, мать.
— Там же занятия идут.
— Так и он не дурак. Сообразит что к чему.
На это уже бабулька не нашлась что ответить. Села на место. А Никита, понимая, что куковать просто так тут будет скучно, решил ее начать допытывать о житье-бытье.
Я это слышал уже краем уха.
Пройдя небольшой предбанник, я открыл дверь в класс и вошел.
У доски стояла молодая учительница, удивительно похожая на Скарлет Йохансон. Только в дурацком платье и без макияжа. Ну и чрезмерно бледная.
Рядом с ней, на стульчике за преподавательским столом сидел какой-то интеллигентного вида мужчина. Но не лощенный, как многие ухоженные чиновники, а простой. Он, к слову, тоже выглядел чрезмерно бледным.
Ну и зал оказался набит рабочими.
— Продолжайте-продолжайте, — примирительно поднял я руки. — Я просто посижу в уголке.
— А вы, простите, кто? — спросила учительница.
— Собираю материалы о работе учебных заведений вашего рода для предоставления в министерство народного просвещения замечаний и предложений.
— Морской офицер? — удивился тот мужчина, который сидел за учительским столом.
— Скоро лед станет. — пожал я плечами. — А бездельничать скучно. Вот ум и упражняю, дабы от безделья не закис, стараясь совмещать полезное с полезным.
— Занятно… — покачал он головой. — Надежда Константиновна, продолжайте.
Она неловко улыбнулась с явной растерянностью, а у меня в голове словно что-то щелкнуло.
Там, в прошлой жизни, когда учился, марксизма-ленинизма у меня хватало с избытком. Да, излет Союза. Да, народ, включая курсантов, воспринимал это все уже крайне скептически. Но… этого было много. И услышав словосочетание «Надежда Константинова» фамилия у меня подставлялась автоматически до сих пор.
Следом всплыли фото, которые я видел многократно.
Не то чтобы я их хорошо помнил, но эта женщина сейчас у доски вполне себе укладывалась в образ, что запечатлела пленка. До Базедовой болезни еще было долго, и она выглядела весьма неплохо. На фоне большинства революционерок так и вообще — эффектно. Жаль только за собой совсем не следила. Да, была чистенькая, но не более. Ее лицо без макияжа казалось достаточно бледным и невыразительным.
Я перевел взгляд на мужчину, который сидел за учительским столом. Попытался вспомнить что-то про этот этап развития «классовой борьбы». Методично отбрасывая фамилии одну за другой. Все оказывались в основном слишком малы или только начинали делать свои первые шаги. Тот же Евно Азеф, как я с трудом вспомнил, обитал где-то в Германии. И не только он. А этот человек… нет, я никак не мог его вспомнить. Все-таки давно это было.
Надежда Константиновна начала рассказывать что-то о географии, но было видно — народ явно был смущен. Я словно бы сломал их какую-то игру или встречу.
Они слушали.
Но невербальное поведение выдавало их состояние. Да и Крупская словно бы импровизировалась. Нет, материал она знала. Просто первые несколько минут была явным образом сбита с толку и словно перестраивалась.
— Надежда Константиновна, — произнес этот мужчина за учительским столом, который встречно меня рассматривал напряженным взглядом, — быть можем, мы воспользуемся удивительно удачным стечением обстоятельств и попросим морского офицера рассказать нам о заморских странах.
— Как очевидца, Георгий Валентинович? — переспросила учительница.
И я расплылся в улыбке.
Ну, конечно же! Георгий Валентинович Плеханов! Только что он тут делает? Он же сидел бирюком в Швейцарии, лишь изредка мотаясь по Европе. Неужели это моя статья вынудила его сорваться?
— Это было бы отлично. Но даже если наш гость не посещал дальних стран, его подготовка должна быть очень основательной в таких вопросах.
— Вас интересует что-то конкретное? — спросил я.
— Надежда Константиновна рассказывала про Францию. Вы могли бы ее дополнить?
Я пожал плечами.
Встал.
Вышел к доске, на которой висела карта. На мгновение задержавшись рядом с этой женщиной. Испытав очередной прилив шаловливости, который, впрочем, я сдержал. Хотя мысли о том, чтобы бы неплохо упредить Владимира Ильича, признаюсь, меня посетили. Тем более что Надежда Константиновна была еще весьма молода и эффектна.
Но я сдержался.
Почувствовала она что-то или нет — неясно. Может и поняла, взгляд мой порой получался слишком выразительный. Вон — потупилась и отошла в сторонку.
Я же взял указку и начал вещать:
— Франция представляет собой пестрое лоскутное одеяло. Можно выделить по меньшей мере десять экономических регионов…
Начал я раскладывать экономику Франции совсем в другом ключе, нежели Крупская, которая, пользуясь моментом, обычно акцентировала внимание на борьбе рабочих с буржуазией. Я же взял совсем иной пласт и освещал борьбу одних групп рабочих с другими группами рабочих, а буржуазии с буржуазией.
По верхам, но с примерами.
После чего ушел глубже и показал то, как Франция разорвана в культурном и языковом смысле. Что обитатели Нормандии с огромным трудом понимают речь выходцев из Марселя. А еще полтора века назад Атлантическая эскадра, стоявшая в Бресте, говорила на бретонском языке, в то время как Средиземноморская, располагавшаяся в Марселе — на прованском.
Рассказал о революции. Только совсем в ином ключе, нежели Крупская. Я шел от величия страны и указал утрату армией и флотом боеспособности, утрату земель, затруднении в торговли, особенно в городах, что изрядно ударило по горожанам. Рассказал о том, что закрылось много предприятий, а их рабочие оказались выброшены на улицу без средств к существованию, потому что продукцию этих предприятий стало некому покупать. Ну и так далее — нагнал жути и разрухи.
А потом коснулся темы расправы над мадам де Ламбаль, которая всю свою жизнь помогала беднякам. Не только находя деньги, но и лично участвуя во многих вопросах, за что имела прозвище у парижан «золотоволосый ангел». И про клятву не забыл. О том, что она поддержала революцию, но отказалась проклинать бывшего короля и королеву, посчитав это низостью. И что потом устроила толпа с ней, забыв обо всех ее добрых делах. А именно жутким образом растерзала, насадила ее голову и сердце на пики, и начала водить кровавый хоровод вокруг тюрьмы, в которой сидела королевская семья, скандируя всякие скабрезности.
— Но позвольте! — возмутился мужчина за учительским столом. — Разве король и королева не были виновны?
— В деле мадам де Ламбаль сначала нужно ответить: в чем была вина мадам де Ламбаль. И действительно ли эта вина была достойна такого наказания?
— Такова жизнь, — развел руками Плеханов, — иногда случаются трагедии.
— Трагедии? Это был осознанный поступок, воплощающий природу революции: не справедливость, но разрушение. Как там звучало? Весь мир до основанья, а затем, кто был никем, тот станет всем. Так, что ли? Хотя стоило бы добавить — если доживет до «затем». И это, не считая логической ошибки.
— Какой же?
— Она простейшая и указывает на слабость математической подготовки автора идеи. Если те, кто был никем, станет всем, то остальным ничего не останется и они станут никем. То есть, ничего фундаментально не изменится. Просто рабы и господа поменяются местами. Ситуация как в древней как мир загадке сфинкса. Как сделать так, чтобы раб после освобождения не захотел завести себе рабов? На практике она так никем и не была решена. Даже в Парагвае, где полвека назад было построено, в сущности, по-настоящему социалистическое общество. Помните, как там все разрешилось? В рамках той же самой загадке сфинкса. Горстка вождей процветала, а остальные были превращены в рабов, трудящихся за еду.
В зале повисла гробовая тишина.
— Впрочем, это все было не так и важно. Потому что каждая большая революция почти всегда заканчивается революционными войнами, как внутренними, так и внешними, которые совершенно опустошают страну. Например, в Парагвае были убиты девять мужчин из десяти. Как вам цена? Во Франции подешевле вышло. Но тоже несколько миллионов мужиков сгорело в потрясениях революционной борьбы и последующих революционных войнах. А остальные потом стали жить хуже. А иначе никак. Страна ведь в разрухе. Франция из нее до сих пор не выбралась.
— Почему же хуже⁈ — возмутился Плеханов.
— Утрата колоний спасает жителей колоний от эксплуатации, но ведет к закрытию фабрик в метрополии. То есть, рабочих выгоняют на улицу. Тяжелые военные и революционные потрясения всегда ведут к разорению государства и народа. К закрытию многих предприятий. К ослаблению рынков и оборота. Из-за чего не только рабочие начинают жить хуже, потеряв работу, но и крестьяне, которые не могут выручать за свои товары старые деньги. В середине XVIII века Франция была мировым гегемоном, а сейчас… обычная шляпа, в которой, впрочем, можно купить буквально все, начиная с президента…
Плеханов хотел мне что-то ответить, но в этот момент открылась дверь и вошел Ермолай. Что произвело немалый эффект. Не каждый день к ним на огонек заглядывает ТАКОЙ казак. Да еще при оружии — вон и шашка, и револьвер, и кинжал.
— Георгий Александрович, можем ехать.
— Благодарю. — коротко кивнул ему я.
Повернулся к Плеханову.
— Вынужден откланяться. Дела не ждут. Передавайте привет нашим швейцарским сидельцам. Отличный выбор, кстати. Англия и Швейцария самый центр нашего современного капитализма. Да-с. Господин Плеханов, если я не путаю?
Он промолчал, хотя глаза его округлились в ужасе. Видимо догадался, кто перед ним.
— Ладно. Неважно. Честь имею.
Я кивнул.
И пошел на выход. Но чертик внутри меня не удержался. И проходя мимо Надежды Константиновны, приобнял ее и поцеловал в щечку.
— Вы вели урок? — спросил меня Ермолай, когда мы поравнялись.
— Своего рода. — ответил я. — Просто небольшой доклад по политэкономии и экскурс в историю для местного кружка социалистов.
— Что простите? — хлопнул глазами Ермолай, кладя руку на шашку.
— Пойдем, даже такое образование лучше, чем ничего. Ликвидация безграмотности — вот сверхзадача, к которой у нас никак не подступятся по уму. Тотальная и всеобъемлющая…
Мы вышли.
Надежда Константиновна тронула щеку, которую я ей поцеловал, и испуганно спросила Плеханова:
— Что это было?
— Полагаю, это был великий князь Георгий Александрович собственной персоны.
— Великий князь? — волной разнеслось по рабочим.
— Интересный он человек… — хмыкнул Георгий Валентинович. — Он ведь нас сразу раскусил. И вас, Надежда Константиновна, узнал. И меня, хотя не сразу. Как вы обратились ко мне по имени-отчеству, так и признал. Хорошо у них охранка работает… ловко…
— Но почему он все это устроил? Позвал бы казаков… и…
— Да кто его знает? — пожал плечами Плеханов. — Решил поиграть, словно кошка с мышкой? Да. Мне, пожалуй, придется срочно покинуть страну. Прежде посещения всех намеченных мною кружков. А вы, Надежда Константиновна, все отрицайте. Меня же называйте проходимцем, который представился чиновником из министерства. И будем надеяться, что вас не тронут… Но каков гусь! И слова про ликвидацию безграмотности… однако…
На следующий же день, вечером в квартиру, где жила Надежда Константиновна с матерью, постучали.
Довольно поздно. Когда они уже собирались спать. Было страшно, но Надежда, укутавшись в платок, открыла. И почти сразу отшатнулась. За дверью стоял казак.
— Надежда Константиновна Крупская? — спросил он басом.
— Да, — пошептала она.
— Тогда это вам, — произнес казак и протянул какую-то посылку.
Она взяла ее в свои руки и чуть не рухнула под тяжестью. Казак же, не прощаясь, ушел. И чуть погодя за окном послышалось цоканье копыт.
Надежда открыла посылку.
Внутри были книги.
Новые книги по географии и экономике. Включая статистические временники и разного рода исследования да справочники всех мастей. Также там лежал конверт с двумя тысячами рублей и короткое письмо без подписи.
Она как стояла, так и рухнула на пол, потрясенная до глубины души.
Мама прочитала.
Молча.
Взяла конверт. Пересчитала деньги. И пожав плечами, заявила:
— Хам. Но может себе позволить.
До Зимнего дворца от моего было идти минут пять по набережной. Но я не мог себе отказать в удовольствии покуражиться немного. Поэтому выехал целой кавалькадой из восьми автомобилей. Сделал пять кругов вокруг резиденции императора и остановился у парадного крыльца.
Ну а что?
Им все равно, а мне приятно.
Вышел.
И чинно пошел по Зимнему дворцу в облике «а ля натюрель». Мой мундир морского лейтенанта дополняли специальные очки для защиты глаз, которые я поднял на лоб, неся головной убор в правой руке. Еще имелись кожаные перчатки. Большие. Кавалерийские с развитыми крагами.
На левом боку кортик и подсумок с тремя снаряженными револьверными обоймами.
На правом боку сам револьвер в особой кобуре для быстрого извлечения.
А поперек пуза за ремнем кавказский кинжал — кама.
Красота?
Огонь! Просто огонь!
Папа мне даже как-то высказал:
— Зачем тебе этот кинжал⁈ Зачем⁈
— Врагов резать! — имитируя кавказский акцент, ответил я.
— Так, у тебя кортик есть!
— Он чтобы врагов колоть! — на голубом глазу отвечал я.
— А револьвер?
— Папа, ну очевидно же, чтобы врагов сначала стрелять, а потом бить по голове рукояткой. Ты же понимаешь — я моряк. А на море случаются абордажи.
— Какие абордажи⁈
— Как какие? Решительные! Представь, ты вышел ночью в гальюн, а тут шведы через фальшборт лезут…
— Что ты несешь⁈ — с болью в голосе произнес Александр 3.
— Как что? Бред. Шведы не решатся. Они зассут на нас задираться. Мда. Пусть на абордаж лезут японцы или британские индусы.
— Боже…
И так по кругу.
Прямо в духе знаменитой игры про «купи слоника».
Впрочем, он держался недолго. Просто отмахнулся и все, дозволив мне в индивидуальном порядке нарушать правила ношения формы таким вот образом. Так что теперь я ни на одно семейное мероприятие не приходил без такого обвеса.
А сегодня я вместо фуражки надел папаху. Мохнатую такую папаху. Холодно же. В таком я и ввалился на тихую семейную встречу.
— Жорж! Что это за чертовы пляски ты устроил? — спросил император.
— Экипажам ценз выкатываю.
— Чего? — залип отец.
— Ну… ценз, ваше императорское величество. Как на кораблях.
— Но зачем?
— Мне тоже безумно интересно узнать, на кой черт был введен этот самый ценз. А также убрано звание капитан-лейтенанта и капитана третьего ранга.
— Как зачем?
— Что дает ценз на кораблях, папа? Отбор усидчивости и невзрачности.
— Почему? — спросила Мария Федоровна.
— Мам, это же очевидно. Цензы большие. Пройти их можно, только если тебя держат в команде. То есть, ты сидишь тихо-тихо, не задаешь вопросов, проблемы замалчиваешь, инициативы не проявляешь и так далее. Иными словами — это отличный инструмент отбора самых недееспособных военных моряков.
— Люди поумнее тебя посчитали иначе! — нахмурился император.
— Уверен, что они все были в чинах адмиральских. А ценз работает как отсечка именно на низах. Потом он уже фиктивен во многом. Так?
Отец промолчал, но не стал возражать.
— Значит, я прав. — улыбнулся я и, кинув толстую папку на журнальный столик, плюхнулся в кресло рядом; посмотрел на отца и добавил: — Вот скажи мне папа, зачем им нужны конкуренты? Зачем им нужны беспокойные подчиненные? Выпил. Закусил. И в Париж — со шлюхами кордебалет устраивать. А флот? Да плевать на него. Им там нужна тишь да гладь, да божья благодать. Да-с. Чтобы отвлекаться поменьше.
— Ты забываешься! — процедил отец.
— Понимаю, мои слова звучат ужасно неприятно, но тебя просто обманули. — пожал я плечами. — Кинули как простофилю на базаре, и пользуясь твоей нелюбовью к шуму и беспокойству, развели на флоте тухлое болото. Вот я и подражаю как могу. Тебе понравились мои цензовые прокатки? Жаль только убрать промежуточные звания не могу. Их просто нет. Никаких нет. У меня же просто водители. Хотя ради шутки надо будет ввести капитан-водителя или еще какую-нибудь дичь вроде старшего генерал-адмирал-водителя.
Отец промолчал.
Недовольно зыркнул, но промолчал.
— Если не ценз, то как иначе? — серьезно спросила мама.
— Экзамены, сертификаты, учения, маневры. Публичные притом. Чтобы подмахивать было нельзя и договариваться. Как при Петре. Конкурс ежегодно объявлять и отбирать по конкурсу на повышение самых толковых, наплевав на выслугу и ценз. Если человек не обладает нужным объемом знаний, умений и навыков, то он и не должен подниматься. Ну и за боевые заслуги тем паче двигать. А то у нас любят высиживать, прикидываясь ветошью. А потом мы удивляемся, спрашивая с этих толстожопов, как с умных. Что смешно само по себе. Они же, мама, другим местом привыкли работать. И это не голова. Впрочем, я не за этим пришел. Я по поводу жениться.
— Нашел кого? — оживилась она.
Да и папа явно выдохнул. Ему этот разговор решительно не понравился. Слишком уж грубо и жестко я позволял себе выражаться.
Я бросил на журнальный столик свою папаху, которую все еще держал в руке, и взяв папку, раскрыл ее и начал доклад.
Систематический.
Просто перечислял все владетельные или правящие дома, которые подходили под правила, действующие в Российской империи. И называл женщин, которые в них имеют подходящий возраст и состояние, то есть, не замужем. Упомянул даже дом Бонапартов, отчего у Александра Александровича аж лицо перекосило, словно гадость какую съел.
— А что такого? Это императорский дом. И в глазах народных масс намного авторитетнее и легитимнее, чем Бурбоны. Хочу напомнить, этот проходимец Луи-Наполеон был Бонапартом и народ принял его переворот и возрождение империи. Сам народ. А вот Бурбонов пришлось сажать там на трон сообща европейским державам, силой, и они не удержались. Да и в Испании их положение весьма шатко. Дом выродился. Впрочем, неважно. — отмахнулся я и продолжил.
Завершил общее перечисление.
— Итого сорок девять девиц, рожденных между семидесятым и семьдесят восьмым годом. Включительно.
— Внушительный выбор, — заметила Мария Федоровна.
— Если бы… если бы… — тяжело вздохнул я и перешел к самой мерзкой части доклада.
Я брал листок с именем потенциальной невесты. И называл сначала биологические проблемы, указывая на тяжелые наследственные болезни близких родственников и ее собственные недостатки. Потом отмечал внешние данные. Ну и переходил к политическим да экономическим последствиям.
— Да дались тебе эти внешние данные! — в какой-то момент вскинулась императрица. — Это же династический брак!
— Мама, ты у нас красивая. Папе повезло. А мне ты зла желаешь? Хочешь импотентом сделать или чего похуже?
— Сынок! Не груби маме! — рявкнул Александр III.
— А в чем тут грубость? Она у нас красавица. Разве нет?
— Тут не поспоришь, — резко сдал назад император.
— Вот. А теперь представь. Просыпаешь ты утром не с ней, а с Агафьей.
— Кто это⁈ — резко подобралась Мария Федоровна.
— Служанка. За цветами в парке присматривает. Ну та. Ты ее видела. Лицо словно сушеная картошка.
— Ох! — выдохнул император, вспомнив ее. — Ты смерти моей желаешь?
— А я об чем? — улыбнулся я. — Или сердечный удар хватит, или медвежья болезнь приключиться с перепугу. Так что я предлагаю роту «квазимод» вывести за скобки. — произнес я, потрясая листами. — Если, конечно, вам нужны законнорожденные внуки, а не армии бастардов. Да-да мама. Если женщина мужчине некрасива детей не будет, разве что по пьяни, но это будут больные дети почти наверняка.
Мама нервно скривилась.
Папа как-то неловко хохотнул, опасливо скривившись и покосившись на Марию Федоровну.
— Жорж ты говоришь о принцессах, а не о кобылах. Прояви хоть немного уважения. — произнес Ники.
— Хорошо брат. Как пожелаешь. — произнес я и посмотрел на следующий листок.
Там была Алиса Гессен-Дармштадская. Та самая Алиса, с которой братец уже переписывался. Отчего я невольно усмехнулся. Ядовито.
Брат напрягся.
Еще не понял почему, но эта ухмылка моя ему решительно не понравилась. Но когда я начал читать…
— … таким образом, Алиса внешне красива, но с высокой вероятностью, является носителем малокровия. Напоминаю. Малокровие передается с вероятностью пятьдесят процентов. Мальчик окажется болен этой гадостью, а девочка станет носителем. То есть, ее дети мужского пола могут болеть малокровием. Риски совершенно недопустимые. Да, есть шанс на то, что Алиса здорова. Но невысокий, так как она от природы весьма бледная. Само по себе это ничего не значит, но при подозрении часто выступает признаком носителя. Да, есть шанс, что она родит здоровых мальчиков. Но он один к четырем. Поэтому — такая себе история. Тем более что политических или экономических выгод этот брак не несет. Одни убытки. Так как она близкая родственница королевы Виктории. А у нас с Англией вражда. И конца края ей не видно. То есть, эту без всякого сомнения красивую женщину, будут использовать во вред России и ее интересов. Безвозмездно. То есть, даром. Примерно также, как Россию весь XIX век вынуждали решать внутренние проблемы германских аристократов за свой счет.
Николай молчал.
Просто смотрел отсутствующим взглядом перед собой и молчал, словно его парализовало.
Мама же торжествующе на него смотрела.
Как победитель.
Потому как она методично выступала против Алисы. А тут такие козыри.
И этот торжествующий ее взгляд длился до того момента, как я перешел к графу Парижскому и его дочек. И на пальцах обрисовал брак с этими особами как пустой и даже проблемный. Ведь он приведет к обострению с Францией. Денег не даст. Влияния не даст. Земли не даст. Династические связи внятные не даст, потому что старшая сестра хоть и вышла за наследника португальского престола, но это ничего не значило. Потому как Португалия находилась под тотальным влиянием Англии и не имела никакой самостоятельности во внешней политике.
— В общем, шляпа все эти Бурбоны, — констатировал я, откладывая листок.
Теперь уже Ники глядел на маму торжествующе.
Ему Елена Луи-Филипповна де Бурбон была даром не нужна. Более того — лично неприятна. Мама же пыталась убедить его взять именно ее в жены. А тут я со своими листочками.
Наконец, я закончил.
Отложил последний листок и сказал:
— Все.
— Как все? — удивилась Мария Федоровна.
— Вот так вот. Все. Сорок девять девиц оказались непригодны в жены великим князьям. В особенности сыновьям правящего императора. Мда. Один сплошной брак. Даже с учетом квазимод — выбора нет. Либо отбраковка по здоровью, либо по политическим последствиям. Вот такая вот петрушка, мама.
Она промолчала.
Император так и вообще уже минут пятнадцать как смотрел в окно и отстранился. Он устал. Я его тупо перегрузил ненужной ему информацией.
— Ты забыл про Бога, — с укором произнес Ники. — Говоря про мою Алису, ты забыл про его проведение. Если мы будем молиться, он нам поможет.
— А если нет? Ты готов к тому, что твой сын будет страдать малокровием и лет в пятнадцать — двадцать умрет на твоих руках? Ты готов к тому, что твоих дочерей никто не захочет брать в жены? Ты готов к тому, что твоя семья будет страдать? Страшно страдать от этого жуткого чувства безысходности.
— Жорж!
— Что я не так сказал? — повел я бровью. — Алиса прекрасна. Но ее красота — наша ловушка. Комплексно. И по ее здоровью, и по политическим последствиям.
— Хорошо. Кого ты предлагаешь?
— Мы в тупике. Системном. Он решается двумя способами. Первый — отмена законов, утративших смысл. Например, мы можем вернуться к практикам ранних Романовых со смотром невест. Когда можно брать буквально любую женщину в жены.
— Это немыслимо! — резко выкрикнул Александр III, вспомнив, что устроил его отец с княгиней Долгоруковой.
— Второй способ. Выбрать подходящую кандидатуру. И провести формальную легитимацию. Например, купить где-нибудь у греков маленькую скалу. Даровать ее вместе с владетельным титулом. Внести в каталог Гота.
— Ты сейчас шутишь? — осторожно спросила мама.
— Британские Черчилли — уважаемый род, не так ли? Они пошли по первому пути.
— А второй… это же продажа титулов!
— И что? У нас большая часть современных сливок аристократических купила свои титулы в XIV-XVI веках. И ничего. Никто не кашляет. К тому же, это не продажа титула. Это дарование титула. Да, в интересах династии. Ну так и что? Разве толковые невесты для сыновей императора того не стоят?
Все промолчали.
Переваривая.
Я же встал.
Бросил на журнальный столик папку. Не забирать же это с собой? Взял папаху. Надел ее. Лихо щелкнул кинжалом и пошел на выход, бросив на ходу:
— Пойду водителям ценз выкатывать, а то перед флотом неловко… мда… и надо бы заглянуть к той чокнутой поэтессе, побеседовать о стихах, муж, я уверен, будет не против. Или даже к одной революционерке… хм… выразить свое отношение к революции более генитально, что ли.
Император проводил меня взглядом, буркнул:
— Скоморох.
— Шут. — добавил Николай Александрович.
— Может быть, поэтому он и позволил себе сказать нам правду в лицо? — спросила Мария Федоровна.
Император удивленно на нее глянул и опешил. Его жена была задумчива как никогда. Он такой ее редко видел.
— Ты считаешь? — осторожно спросил Александр III.
— Да. И это жутко. Просто в голове не укладывается. Но и отмахиваться от всего этого не получится. Аргумент его слишком весомы. Не так ли, мой мальчик? — резко сменив тон на едкий, уточника Мария Федоровна у Ники…
В помещении было удивительно тихо.
Разве что часы тикали так громко, что буквально били по вискам.
Георгий ушел, а августейшая чета и наследник престола остались переварить то, что произошло.
— Ники, мой мальчик. Что же ты молчишь? — спросила Мария Федоровна.
Наследник же встал и молча отошел к окну, исподволь с ужасом поглядывая на папку, оставленную на журнальном столике, словно на самую ядовитую змею в мире. А в его голове все еще звучали слова брата — сухие и безжалостные: «Мальчик окажется болен… девочка станет носителем болезни… ее будут использовать во вред России и династии». Ему было жутко и тошно…
И тут вновь заговорила императрица:
— Ты прекратишь этот роман, Ники. Немедленно. Сегодня же сядешь и напишешь ей. Твердо. Ты — наследник престола, а не гимназист.
Николай не обернулся.
Его плечи опустились, но несмотря на подавленность он все же произнес:
— Это жестоко, мама. Они ни в чем не виновата. Ты не знаешь ее.
— Я знаю достаточно, — отрезала Мария Федоровна. — Я знаю ее бабку — королеву Викторию, которая считает себя хозяйкой мира. И она сует свой нос в дела всех своих детей, оказывая влияние на них. Вполне успешно. Мать Алисы страдала от душевных хворей[1]. Ее брат страдал от малокровия, отчего и умер. Этого тебе мало?
— Это слухи! — с болью в голосе воскликнул Николай, наконец обернувшись. — Врачи ничего не доказали. Да и Жорж сам признал — шанс есть!
— Один к четырем! — императрица повысила голос. — Ты готов поставить будущее династии на один к четырем? Ты — будущий император! Ты, чья задача обеспечить престолонаследие и родить здоровых сыновей, а не молится о чуде, которого может и не случиться!
Александр Александрович тяжело вздохнул и вступился за сына:
— Довольно, Минни. Ты уже высказалась. И ты, Ники, сядь. Хватит метаться по комнате, словно загнанный зверь.
Николай нехотя подчинился, опустившись в кресло напротив матери. Его лицо было бледным, а в глазах застыло выражение глубокой обиды.
— Я не стану сейчас говорить о том, что твой брат вел себя несносно. Словно трактирный забияка. Словно его любимые мушкетеры из третьесортного романа этого графомана Дюма. Это не имеет значения. А вот то, что он сказал — важно. Если он хотя бы наполовину прав, то мы не имеет права рисковать.
— Это просто горькая и неудобная правда, — произнесла императрица.
Император жестом остановил ее.
Чуть помедлил, подбирая слова, и продолжил:
— Когда я был молод, я видел, что творил ради чувств мой отец. И чем это едва не закончилось для всех нас.
Мария Федоровна чуть подалась вперед и пояснила:
— Твой отец говорит о том, о чем мы никогда не говорили при вас. Но сейчас, кажется, пришло время. Когда мы с ним поженились, это был строго политический союз. Я вообще должна была выйти за его старшего брата. Но тот умер от чахотки. И под венец меня повел не один, а другой. Но это ничего не меняло. Браком сочетались не мы. Это был союз двух держав. И то, что позже мы смогли полюбить друг друга редкий дар. Почти чудо. Исключение из правил. Рассчитывать на такое, выбирая спутницу жизни — непозволительная роскошь.
— Мама, ты хочешь сказать, что Жорж, который тут выбирал невест, словно кобыл на базаре, прав? — с ужасом в глазах спросил Николай.
— Да. — тихо, почти шепотом ответила императрица. — Хотя я бы предпочла менее циничный способ обсуждения.
— Я ей обещал… — еще тише ответил Николай.
— Ты ей ничего не обещал! — резко вскинулась Мария Федоровна. — Ты обменивались письмами, как брат и сестра. Это была дружеская переписка, не более. Никаких обязательств! Никаких формальных договоренностей! И ты, как честный человек, обязан теперь завершить эту историю, пока она не зашла слишком далеко!
— Но это бесчестно! Я дал ей надежду! Я позволил ей думать!
— Ты позволил себе увлечься! — резко отрезала императрица. — Ты молод, она красива. Все это естественно. Но наследник престола не имеет права на то, чтобы такие увлечения зашли слишком далеко.
— Ники, — вмешался император. — Я понимаю, что тебе больно. Но важно другое. Ты — мой наследник. Ты — будущий император. И ты должен понимать: твоя жена — это мать будущего императора. И если она родит больных детей, это ударит не только по вам. Это ударит по всей России. Ты понимаешь это?
Николай поднял влажные глаза.
— Но разве нет другого пути, папа? Разве нельзя проверить, действительно ли она больна? Вдруг Жорж ошибается? Вдруг она здорова?
Мария Федоровна холодно усмехнулась.
— И как ты предлагаешь это сделать? Привезти ее в Петербург и отдать на изучение медикам? Даже если бы это было возможно, а это невозможно, сам факт такого поступка стал бы оскорбление для всего Ганноверского и Гессенского домов. Королева Виктория была бы в бешенстве. Есть вещи, сынок, которые нельзя делать, не разрушив репутацию. И нам не остается ничего, кроме как опираться на слухи. А они прямо указывают на непозволительно высокие риски.
— Но ведь Жорж предложил купить скалу…
— Или поменять правила, — перебила его мать. — Сорок девять девиц и ни одна не подошла. Это катастрофа. А ведь рассматривал даже дочерей султана и черногорских принцесс. И нам действительно придется что-то делать, как бы это ни было неприятно.
Николай ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку.
— Если правила будут пересмотрены, — заговорил он быстро, — то, может быть, тогда…
— Тогда мы будем выбирать, — перебила его мать, — не из сорока девяти, а из гораздо большего количества претендентов. Однако твоя Алиса все равно не проходит. Сразу по двум причинам. Тут и здоровье, и политические последствия.
— Но мама!
— Она любимая внучка королевы Виктории. Ты понимаешь, что это значит?
— Это преувеличение! — воскликнул Николай. — Алиса никогда бы не стала…
— Твоя Алиса, — жестко перебила его императрица, — будет делать то, что ей скажет ее бабка. Не сразу, не открыто, но будет. Поверь — я знаю, о чем говорю. Потому что она женщина, а женщины, особенно молодые, особенно в чужой стране, всегда слушают тех, кому доверяют. И доверять она будет своим подругам и своей семье, а не тебе. Во всяком случае, поначалу. Кроме того — ты слишком мягкий, слишком податливый. Это Жорж Алису загнал бы в стойло, словно молодую кобылку, а будет ее тенью, растворяясь в своей любви и ее красоте.
Александр Александрович поморщился. Ему не нравилось, когда Минни начинала говорить такими категориями, но и возражать не стал.
— Как отец? — шепотом спросил Николай, глянув маме прямо в глаза.
— Что? — переспросил император, который отвлекся и не потерял контекст этой нравоучительной беседы.
Мария Федоровна нехорошо прищурилась и холодно процедила:
— Ты сегодня же напишешь Алисе письмо и объяснишь ей, что ваши отношения не могут иметь продолжения по причинам, которые ты не в праве разглашать. Попросишь у нее прощение и пожелаешь ей счастья. Это будет тяжело, но это — единственный честный путь.
— Честный? — горько усмехнулся Николай. — Обмануть девушку, которая мне верила, это честно?
— Это честно по отношению к России, династии и семье. — отрезала императрица. — Твои личные чувства в данном случае вторичны. Ты — наследник, а пьяный гимназист. Ты обязан думать о державе, прежде чем о себе. И ты это сделаешь!
Николай закрыл лицо руками. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось, чтобы все это оказалось дурным сном, чтобы он проснулся в своей постели в Гатчине и ничего этого не было.
Александр Александрович встал с кресла, подошел к сыну и тяжело опустил руку ему на плечо.
— Я знаю, что тебе паршиво. Но это пройдет. В конце концов, взгляни на брата. Год назад он умирал в одиночестве и отчаянии на далеком Кавказе. А сейчас — шатает Петербург. И к девкам у него правильное отношение. Ту свою туземную красавицу не бросил. Пристроил. Он не Михаил Михайлович, который ради своей страсти пренебрег Отечеством.
— Жорж кровавый шут и скоморох!
— А кем был Петр Великий? — спросила Мария Федоровна.
— Сынок, — продолжил император. — когда-нибудь ты встретишь ту, которая будет и красива, и здорова, и политически выгодна. И ты полюбишь ее. Может быть, не так, как эту Алису, но полюбишь.
— А если нет? — глухо спросил Николай.
— Значит, останешься холостяком и передашь престол брату, — пожал плечами император.
— Ты забываешь, — нервно добавила Мария Федоровна, — что Жорж и сам еще не женат. И если он будет продолжать в том же духе, то его «армия бастардов» станет реальностью. Сначала эта дикарка. Потом безумная поэтесса.
— А она уже с пузом? — удивился Александр III.
— Пока не видно. Но с него станется. К счастью, они больше не встречались, но чем черт ни шутит? Впрочем, лиха беда начало. Мало ли в Санкт-Петербурге странных женщин? Не удивлюсь, если он затащит к себе в постель какую-нибудь бомбистку, чтобы пощекотать нервы, или того хуже.
— Мне кажется, что он слишком увлекся этим Дюма, — фыркнул император.
Мария Федоровна же повернулась к сыну и продолжила:
— Я понимаю, что ты меня сейчас ненавидишь. Я готова это пережить. Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо, что уберегла. А пока я даю тебе сутки, чтобы ты написал письмо и принес его мне.
— Тебе? — нервно вскинулся Ники.
— Мне. Я прочту его перед отправкой.
— Ты не доверяешь мне?
— Я не доверяю твоему сердцу. Ты можешь написать так, что это даст ей ложную надежду. Или хуже того — скомпрометирует тебя, если попадет не в те руки. Письмо должно быть твердым, ясным и не оставлять никаких недомолвок. И я лично это проверю.
— Милая моя Минни, — произнес император, обнимая ее за плечи, — не дави на него. Дай ему время. Сутки — это очень мало.
И подмигнув сыну, кивнул ему на дверь. Дескать, проваливай, пока я ее держу.
— Ты куда⁈ — вскрикнула императрица.
— Не могу, мам. Прости. От переживаний живот скрутило! — быстро выходя, ответил ей Ники, благодарно кивнув отцу.
Когда дверь за ним закрылась, Александр Александрович тяжело рухнул в кресло и потер ладонями лицо.
— Боже мой, Минни… до чего мы дожили. Мы ведь только что буквально раздавили собственного сына.
— Мы спасли его. Если бы не Жорж, этот мальчишка бы сгубил всю династию.
— Жорж… — император нервно хмыкнул. — Он совсем от рук отбился и одичал. Ты видела, как он смотрел на меня, когда говорил о флоте? Словно я — старый дурак, которого обвели вокруг пальца.
— А разве не так? — с нескрываемым ядом в голосе спросила Мария Федоровна.
Император аж вскочил.
— ЧТО⁈
— Твои братья водят тебя за нос. А ты и рад обманываться, чтобы не ругаться с ними. Разве нет?
— Опять с Марией Павловной поругалась?
— Знаешь, как Жорж называет Алексея Александровича?
— Да чего тут знать? Ругает он его. В чем-то за дело. Но снимать его с должности — это скандал.
— Он его называет боровом, милый. Понимаешь? Он его даже не ругает. Он его презирает. Как животное, которое совсем забыло службу.
— Грубо… ну так и что? Я не хочу устраивать грандиозный скандал, снимая его с должности. Да и Владимир будет резко против. И адмиралы. Кроме того, кого ставить вместо него? Жоржа. Но это смешно!
— Жорж всего лишь лейтенант. Пока. Сейчас его нельзя ставить. Но можно начать давить на борова.
— Фу, не надо. Не называй его так. — поморщился император.
— Я считаю, что тебе нужно почаще вызывать борова, — с нажимом произнесла Мария Федоровна это прозвище, — к себе на доклады. Чтобы он был постоянно в поездках. И чтобы положение генерал-адмирала ему стало невыносимо. То есть, нам нужно вынудить его подать в отставку. Но не сейчас. Позже. Как наш сын будет готов.
Император задумался.
Идея о том, чтобы просто почаще приглашать брата в гости, отрывая от Парижа, и тем вынудить подать в отставку, ему откровенно нравилась. Так как позволяла избежать скандала в семье. В особенности с Владимиром…
Я же отправился кататься по городу. Благо, что снег был вполне укатан санями.
Было тошно и грустно.
Медея после нашего разрыва снова увлеклась религией. Из-за чего даже помыслить было нельзя о возобновлении романа. Соваться туда было бы откровенным скотством.
Общался.
Иногда даже в гости заходил. С подарками. Но после того приватного разговора держал дистанцию и был подчеркнуто тактичен.
Вот.
А женщину хотелось.
И я сублимировал как мог, в том числе рискованными эпатажными выходками. Что, судя по всему, быстро превышало все разумные пределы.
— Георгий, вам не кажется, что вы пересаливаете? — спросил меня вчера Владимир Александрович в кулуарах, тихо. — Город кипит. Отец при упоминании вашего имени вздрагивает. Я думаю, что вы увлеклись с солью. Так можно и испортить блюдо.
— Но вы же не знаете, что я готовлю. — подмигнул я ему тогда.
— А что? Расскажите. Мне страшно интересно.
— Понимаете, меня удивительным образом раздражают все эти пудели в париках и их томные наследники. Я держусь старой французской традиции, в которой настоящий дворянин готов нести свою честь на острие своего клинка. Веселые времена были. Веселее. Живее.
— Они прошли. И их не вернуть. — покачал он головой с вежливой улыбкой.
— Отчего же? Посмотрите на генерала Скобелева. Всю жизнь пробегал под пулями и умер на проститутке. Чем не образец? — улыбнулся я.
— Вы так говорите, словно это что-то стоящее.
— Как по мне — это намного лучше, чем преставиться на водах от мочекаменной болезни. Или от клизмы в процедурном кабинете…
Мы еще поболтали, но в целом он отстал, сделав свое дело — передав послание Света. Не остановиться. Нет. Умереть пыл. Так как это начинало раздражать…
Уныло.
Слишком быстро они не выдержали.
Теперь же я ехал по городу и разглядывал лица прохожих. Зачем? Хотелось прочитать настроения, почувствовать ткань города. Хоть какое-то развлечение.
И тут у Казанского собора я увидел ее — Зинаиду. Раскрасневшуюся от мороза и о чем-то оживленно говорящую с незнакомыми мне личностями.
Развернулся, ибо я проскочил. И остановился буквально в паре шагов от нее:
— Привет ударникам полураспада! — жизнерадостно воскликнул я.
— Георгий Александрович! — воскликнула Зинаида, и было видно — глаза ее вспыхнули, как у мартовской кошки. — Какая же вы язва!
— Вы меня еще скифом или киммерийцем назовите!
— В поистине варварской страсти вам не отказать.
— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Преодолеть пространство и простор! Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор. — продекламировал я, постаравшись изобразить что-то в стилистике позднего Маяковского.
— Боже! Что это⁈ — ахнул один из спутников Гиппиус.
— Новый век. Новая реальность. — пожал я плечами.
— Георгий Александрович, а можно с вами прокатиться? — спросила поэтесса.
— Зинаида! — взвился этот ее спутник.
— Никита, пересядешь на второе авто? — спросил я у казака. — Прокатим даму?
— Конечно, прокатим, — хохотнул этот казак.
И Зинаида, игнорируя возмущения своих спутников, забралась ко мне в автомобиль. Хотя они особенно и не возмущались. Скорее удивились такому ее смелому поступку.
Домой я ее отвез уже на следующий день. Ближе к обеду.
Впрочем, мы не только аморально разлагались, но и обсуждали поэзию. Серьезно обсуждали. Оказалось, что после той ночи она сильно надломилась и пыталась найти себя заново. Писать ничего в стиле декаданса не могла. Даже обсуждать не могла. А идеи Мережковского ее откровенно раздражали. Не явно и не сильно, но слушать его совершенно не хотелось.
Зинаиде казалось, что весь ее старый мир рухнул и она сидит на ступеньках, засыпанных битым стеклом. Когда же я продекламировал кусок из марша авиаторов, ее зацепило.
Серьезно.
Она стала выпытывать. Ну из меня и полились разные стихи и обрывки песен XX и XXI века. Например, с горем пополам удалось припомнить «Я не вступаю в безнадежный бой» от Альвара.
— Я не вступаю в безнадежный бой. Зверь неспособен к саморазрушению… — медленно повторила Зинаида. — Боже! Это же ваш гимн!
— Нет. Но свой гимн я тебе прочесть не могу.
— Но почему⁈
— По той же причине, почему демон никогда не назовет свое настоящее имя. Это ключ к управлению и контролю.
— Какая занятная метафизика…
[1] Здесь Мария Федоровна подразумевает увлечение теориями Штрауса и высокой тревожностью.
Огнеслав заглушил двигатель и повернулся ко мне. Весьма довольный.
Уже не во дворе.
Уже в помещении.
Месяц, как туда перебрались.
Мой новый дворец оказался довольно маленьким и тесным. Нет, так-то куда больше и просторнее моей старой квартиры, которой я владел в прошлой жизни. Но для моих задач тут Мало-Михайловского, то есть, ныне Георгиевского дворца решительно не хватало. Я просто не мог разместить в нем все, что мне требовалось.
Как итог — стрельбище мы организовали во дворе. Да и с машинами там же возились. Прямо у стены доходного дома мадам Рукавишниковой. Элитного. Жильцы которого раньше до полудня и не просыпались.
Раньше.
До того, как моя мама догадалась выкупить этот дворец для меня. Я ведь потихоньку расширял свою охрану, позволив Ермолаю и ребятам подтягивать через знакомых и станицы подходящий персонал. Ну и сразу же бросал этих ребят в круговорот очень серьезной стрелковой подготовки. Покамест с револьверами.
Недостатком этого подхода было только кое-какие неприятные детали: где-то в районе шести утра под стенами элитного доходного дома звучало за тысячу выстрелов. В обед — еще сессия. Ну и вечером. Иными словами, изнеженные персоны находиться там нормально не могли. А те, кто пытался держаться, дожимался двигателями. Глушителей-то нормальных еще не придумали…
Очень быстро из этого доходного дома разбежались все жильцы. А новые не заселялись, прекрасно зная про «беспокойного соседа с перфоратором». Хуже того — попытки продать дом проваливались.
И жаловаться некому.
На сына императора можно было идти только на поклон к Александру III и его супруге. Ну еще к Владимиру Александровичу, но с куда меньшими шансами. Так или иначе, но в один прекрасный день просто подарил мне этот доходный дом от безысходности.
Некрасиво.
Но с другой стороны мадам Рукавишникова была из старообрядцев, которые и в 1905 году будут активно финансировать революцию. Да и позже прикладывать все усилия для свержения режима. Может быть, не она и не ее семья, но это было не так уж и важно.
Я вообще побаивался состоятельных семей старообрядцев. Деньги вкупе с ненавистью к режиму превращали их в системных, идеологических и в непримиримых врагов режима.
А тут такое соседство.
Строго говоря, когда я принял решение «отжимать актив», то уже запросил по своим каналам списки состоятельных старообрядцев обоих столиц. И нашел среди них немало фамилий, которые мелькали как минимум в рамках революции 1905 года.
Особняком стояли разного рода сектанты, которых связывали технически со старообрядцами. Хлысты там, тюкальщики, краснорубашечники, бегуны и прочие. Зволянский на них дал только общие сведения без персоналий. Не из жадности или осторожности. Нет. Сведений просто имелось очень ограниченное количество. Даже я о них просто слышал, как о важных фигурантах предстоящей революции. Но без деталей и персоналий…
В общем — отжал я доходный дом мадам Рукавишниковой. И начал его обживать, устроив в комнатах на первом этаже, что выходили во двор к дворцу — мастерские.
Нормальные.
Серьезные.
И станки завез, и даже маленький горн кузницы. Начав подспудно, с другой стороны, на первом этаже делать маленькую электростанцию, совмещенную с котельной. Сразу на два дома, которые на глазах стали срастаться.
Так вот — этот шаг с мастерской сильно облегчил и ускорил работы Огнеслава. И не только по двигателю, но и вообще — по автомобилю. Я ему рассказывал, как вижу решение, а он делал, что многократно сокращало время, обычно уходящее на поиск вариантов…
Какие-то детали заказали Путиловскому заводу, какие-то каретным мастерским, причем корпус одной, а колеса другой. Ну и так далее. Совокупно набежало девятнадцать подрядчиков.
Однако на выходе я смотрел на что-то, что визуально очень напоминало Ford T. Очень. Просто отчаянно. В качестве багажник — просторный ящик под задним сиденьем. Такой приличный. Порядка восьми сотен литров.
Двигатель, правда, V-образный и двухцилиндровый. Но прям прогрессивный. Настолько, насколько позволяли обстоятельства. Нижний распределительный вал толкал штанги верхних клапанов. Корпус из чугуна делился традиционным образом на картер и блок цилиндров с головкой и крышками. Ну и запрессованные гильзы применялись, мокрые. Зажигание от магнето. Поплавковый карбюратор. И прочее.
Иными словами, получившийся автомобиль в целом опережал эпоху лет на двадцать — двадцать пять. Хотя и не имел ничего, особенно претенциозного или особенно сложного. Все изготовили местные, столичные мастерские. Притом не ювелирные и не часовые.
А результат…
О!
Я не мог нарадоваться.
— Что скажешь? — спросил я, приобняв Огнеслава.
— Заливает немного. Но поправлю.
— Слушай, а может, пойдем другим путем?
— Каким? — нахмурился Костович.
— Я тут вот что нарыл. Один англичанин — Герберт Акройд-Стюарт еще в 86-ом году придумал нефтяной двигатель. Очень интересный. Но нам в нем важна система впрыска. На впуске цилиндр затягивает воздух. На сжатии он сжимает только воздух. А незадолго до поджигания туда в камеру впрыскивается топливо.
— А так можно? — нахмурился еще сильнее Огнеслав.
— Можно. — кивнул я. — С 91-ого эти двигатели производятся и продаются компанией Richard Hornsby Sons. Там простенький насос поршневой, который ставится на коленчатый вал через шестеренку. И форсунка с клапаном.
— Ну… хм…
— Давай попробуем. Мы же сможем таким образом обойти детонацию бензина и увеличить степень сжатия.
— М-м-м-м-м… Ладно. Хорошо. Но мне нужен тот двигатель. Хочу посмотреть, как там все устроено.
— Уже закупил. Десяток. Через неделю должны приехать. Их уже на материк переправили и скоро поездом из Бельгии привезут.
— Если честно, мне не нравится идея двух цилиндров. Их слишком мало. Двигатель слишком трясет. Это едва ли будет способствовать продолжительности работы.
— И что ты предлагаешь?
— Восемь цилиндров, — улыбнулся Огнеслав.
— Слушай — ну это пока перебор. Мы же с тобой пытаемся придумать автомобиль, который может будет запустить в относительно массовое производство. И он должен быть дешев. А восьмицилиндровый двигатель, без всякого сомнения, получится дорог.
— Но попробовать…
— Надо, но потом. — перебил я его. — Давай сделаем так. Ты попробуешь сконструировать на базе этого двигателя рядную четверку. Попроще. Поудобнее в производстве. И шестерку.
— А этот?
— То на вырост. А этот мы доведем до ума и сделаем первую партию. Штук десять-пятнадцать. Чтобы у нас самих было транспортное средство подходящее. И люди вдохновлялись, глядя на нас.
— Ну… хм… а эти английские моторы через неделю будут?
— Да. Надеюсь, что да. Ладно. Авто заправлено?
— Конечно.
— Поеду, прокачусь, — улыбнулся я. — На новой.
— Заливает же.
— Заглохну?
— Ну… не знаю.
— Вот и выясним.
С этими словами я сел за руль, бросив на заднее сиденье папку с документами. Рядом по моей команде разместились Никита с Асламбеком. И мы поехали.
Да.
Кроме казаков в моем окружении стали появляться и горцы. Понятное дело не какие-то случайные, а из казачьих кунаков, с которыми станичники давно семьями дружили, причем в иных случаях более полувека. И могли рассказать за кандидата в мой личный конвой все, вплоть до мелочей.
Сами же горцы за эту службу держались крепко. Это и деньги, и статус. Причем последний был для них даже важнее — какую персону охраняли.
Впрочем, казаки были все равно в приоритете. Я им сразу обозначил, что горцев наберу максимум пятую часть от всего состава. И это должны быть бойцы самого высокого класса, а также люди с природным живым умом. Хотя требование последнего качества в моем окружении было считай базовым.
Я, правда, до сих пор не мог привыкнуть конкретно к этому товарищу. Как слышал его имя, так с трудом сдерживал улыбку. Вспоминал юмористическую зарисовку одну про даму с третями титьками. Очень уж она меня в свое время зацепила.
Боец этот был ни при чем.
Заслуженный, серьезный человек. Но мои мозги творили просто чудеса ассоциативного мышления. Глупо. Смешно. И опасно, в общем-то. Дурнем обижать таких ребят идея плохая, очень плохая. Могут не понять…
Ехать было меньше четырех верст, так что на новом автомобиле проскочил их быстро. Буквально за четверть часа. И больше тормозился загруженностью повозками да скверной дорогой. Прыгать на булыжной мостовой казалось порой весьма страшным делом. Автомобиль периодически начинал напоминать горного козлика, из-за чего приходилось сбавлять ход.
И вот — дом Макарова.
Я остановился рядом с воротами. Поставил стояночный тормоз, наглухо заблокировав вращение задних колес. И прихватив папочку, отправился к нему в гости.
— Новый аппарат? — спросил контр-адмирал, вместо приветствия.
— Уже заметили?
— А как же! Я у окна стол, когда вы подъехали.
— И как впечатление?
— Выглядит невероятно. И тихий! Очень тихий по сравнению с прошлым французом. Тот ревел словно осел, которому что-то прищемили.
— А всего лишь поставил нормальный глушитель, — улыбнулся я. — Мне его жестянщики спаяли в цену пяти кастрюль. По моим эскизам.
— Занятно. — хмыкнул контр-адмирал. — А… хм…
— Следующий авто вам подарю, — еще шире улыбнулся я. — Чтобы как белый человек ездили и лошади вам в лицо не пердели.
— Фу… ну у вас и образы. — фыркнул Макаров.
— Не люблю лошадей, — пожал я плечами.
— А это у вас что? — спросил он, кивнув на папку.
— Я хотел с вами посоветоваться. Понимаете, я тут посидел и составил список всех военных эпизодов, которые случились в мировых водах со времен битвы при Лиссе. Крупные. И оказалось, что таран, который ныне ставится вот буквально всюду, использовался всего несколько раз. И то — дважды не по назначению. То есть, это самое бесполезное оружие корабля.
— И что же?
— А то, что по моим подсчетам он крадет скорость и способствует заливанию передней оконечности. То есть, не только балласт по своей сути, но и вредный балласт, от которого артиллерия страдает.
Макаров молча протянул руку и взяв мою папку, направился в кабинет. Я следом.
Сели там.
Он читал мои бумажки. Я молчал.
— И как вы это доказывать собираетесь?
— У нас заложены броненосцы новые. На Адмиралтейских верфях и Галерном островке. У них какая расчетная скорость должна получиться?
— Порядка шестнадцати узлов.
— Я построил модель один к двадцати…
— Что вы сделали? — перебил меня Макаров.
— Построил масштабную модель. Точнее, заказал ее студентам.
— А откуда у вас теоретические чертежи корпуса?
— Я обратил в адмиралтейство. Они меня послали лесом: глубоко и далеко, но максимально тактично. Начав идиотский хоровод согласований. Поэтому я просто отправился на Галерный островок и купил копию за пятьдесят рублей.
— О как… — почесал затылок Макаров.
— Ну а что такого? Я представился флаг-офицером младшего флагмана Балтийского флота и запросил теоретические чертежи корпуса для заказа исследований. В Адмиралтействе. Они ничуть не возражали. Просто саботировали исполнение. Потом с таким же запросом я обратился на завод и просто оплатил экстренную работу чертежника.
— Мда… так и живем… — покачал головой контр-адмирал, — ладно. И что же у вас получилось?
— Я заказал постройку трех моделей. Первая — масштабная — один к двадцати. Вторая — то же самое, только носовая оконечность клипперная с развалом бортов. Третья же тоже клипперная с развалом, но на десять процентов удлинена, относительно корпуса. Отправился на Неву и по большой полынье их проверил в оттепель.
— И что же?
— Вторая модель имела заметно меньше сопротивление при протяжке, третья — еще меньше. Причем волна, которая возникала в процессе, меньше заливала оконечность. Пропорционально. За счет развала бортов корабль хорошо взбирался на волну. Это там, в самом конце описано.
— Хм… — задумчиво произнес Макаров, просматривая листы. — И что ты от меня хочешь?
— Помочь подготовить грамотный доклад для Морского технического комитета. Дабы склонить их впредь тараны не ставить на боевые корабли. Там ведь еще в чем — чем выше скорость, тем больше вред.
— Угу-угу, — покивал контр-адмирал.
— Есть, правда, нюанс, который я не стал отображать, чтобы их умы не смущать.
— Какой?
— Я потом поэкспериментировал с формой тарана. В том виде, в котором его ставят, он, безусловно, вредит. Но если сделать его в виде такой… хм… письки ну или кулака, то с ростом скорости он начинает давать эффект снижения сопротивления. Впрочем, здесь я пока не готов ничего утверждать. Надо экспериментировать. Быть может, это все случайность. Да и МТК лучше не смущать.
— Угу, — кивнул Макаров, продолжая изучать бумаги. — Интересно. А какие-нибудь теоретические расчеты ты делал?
— Да, — вот тут, — произнес я и достал самый последний лист, на котором я накидал кое-что из моей теоретической подготовки. Упрощенно и максимально подогнано под текущий уровень знаний.
— О… хм… слушай, а ведь это действительно интересно.
— Главное, чтобы англичане у нас это не увели.
Он кивнул.
Я же… я же мысленно улыбался. Ибо знал — Макаров был одержим идеей быстрых кораблей, и этот мой «подгон» бил ему прямо в сердцевину профессионального интереса.
— Только об этом думал? — спросил он, словно бы почуяв мои мысли. — О том, как еще ускорить корабль.
— Никак нет. Мазутное отопление и котлы Ярроу.
— Что?
— Использование котлов Ярроу на больших кораблях позволит с того же размера машинного отделения снимать куда больше пара. Если приспособить их к мазутному отоплению, то поставить их там можно будет еще плотнее. Топливо же, если использовать мазут, не нужно помещать в бункеры. Оно может находиться в нижних цистернах, уменьшая верхний вес и увеличивая остойчивость.
Макаров оторвался от бумаг и внимательно посмотрел на меня.
— Котлы Ярроу не надежны.
— А давайте проведем испытание? Поставим десяток котлов на берегу и посмотрим, сколько и в каких режимах они протянут. Заодно поглядим на недостатки и поломки да подумаем, как это исправить. К слову, Степан Осипович, мы вполне можем применить теплоизоляцию паропроводов асбестом, прикрывая его жестяным кожухом. И котлом. Что должно заметно повысить экономичность.
— Ты думаешь?
— Десять котлов, Степан Осипович. Пять с теплоизоляцией, пять — без. И замерим. Надо будет только придумать, как именно. Если мы хотя бы месяц их станем топить, то статистики наберется прилично.
— И проводить все это нужно так, чтобы англичане ничего не поняли?
— Разумеется…
Капель.
Она, казалось, была повсюду. Будто весь город собирался уже растаять. Причем по ночам изрядно подмораживало, порождая утренние аттракционы для прохожих.
Я ехал по Невскому.
Не спеша.
На своем новом автомобиле.
Мотор Огнеслава работал ровно, а развитый глушитель, «срисованный» мною с древнего вазовского, неплохо гасил излишний шум. Хотя, конечно, древним он был только для меня — здесь вершина эволюции.
Позади, отставая где-то на полсотни шагов, катилось второе такое авто — с охраной. Водитель и четыре бойца. Битком, то есть. Я же ездил налегке — лишь с запасным водителем и одним бойцом…
У Гостиного двора я ее и увидел.
Сначала даже не понял, просто взгляд почему-то зацепился. Дама и дама. Приличное приталенное пальто с пелериной и меховой отделкой. Аккуратная шляпка, из-под которой выбивалась прядь волос. Но осторожно. Чуть-чуть. Словно на разведку. Спина прямая. Стоит и беседует с кем-то.
Ничего примечательного.
Таких было полно.
И только когда она повернула голову, я ее узнал.
Крупская.
Надежда Константиновна собственной персоной.
Я затормозил.
Врубил реверс-муфту и сдал назад, подруливая к тротуару. Посылочка точно пошла ей на пользу. Ухоженная. Ей-ей. Даже губы тронуты помадой, но сдержанно, без вызова.
Поравнялся с ней и остановился. Почти одновременно с этим рядом остановилась вторая машина. Публика у Гостиного начала сразу окружать автомобили, которые собирали зевак не хуже пожара.
— Надежда Константиновна! — окликнул ее я. — Какая встреча!
Она уже смотрела на меня. Звук автомобиля и ее привлек.
Но смотрела холодно.
Ровно.
Даже в чем-то зло.
— Ваше императорское высочество, — произнесла она, чуть качнув головой, вроде как изображая поклон.
— Гуляете? Сплетенки собираете? — спросил я, кивнув на ее хмурую спутницу.
— Мы обсуждаем книги. — гордо и с каким-то вызовом произнесла эта вторая дама.
— С таким выражением лица? — улыбнулся я, не отводя глаз от Крупской. — Мне кажется или вы хотите мне что-то сказать? Возможно, матом.
Брови ее взлетели вверх в удивлении.
— Надежда Константиновна, — покачал я головой, — вы совершенно не умеете скрывать свои мысли. Они у вас на лбу проступают крупными буквами. Заголовочными просто.
Она несколько секунд молчала, явно борясь с собой. Благоразумие требовало вежливо попрощаться и как можно скорее раствориться в толпе. Но женщина, которая умеет вовремя замолчать — не занимается революцией. И мне доставляло особое удовольствие наблюдать, как на ее лице отражается внутренняя борьба.
Наконец, природа победила.
— Извольте, — произнесла она тихо. — Зачем вы дали второе интервью? Первое было хотя бы честным. А второе… вы же смешали нас с грязью и всё переврали!
— Либералам нужно было бросить кость, — пожал я плечами.
— Кость⁈ — она чуть не задохнулась. — То есть, мы — кость?
— Конкретно вы, допустим, молодая женщина. — произнес я, внимательно ее осмотрел и кивнув, добавил: — симпатичная молодая женщина. Да и ваша спутница на кость непохожа. Слишком упитанная.
— У меня диабет! — вскинулась она.
Я ее проигнорировал, продолжая смотреть Крупской в глаза. Приведя себя в порядок и нанеся макияж, она еще сильнее напоминала Скарлетт Йоханссон в сценическом облике. И это было весьма и весьма забавно.
— Вы ушли от ответа, — строго произнесла она.
— Либералов нужно было занять делом. — пожал я плечами. — Консерваторов грызть им не по зубам. Не анархистов же им как цель вывешивать? Это было бы совсем смешно.
— Смешно? Стало бы это смешно, да? — в ее голосе зазвенел металл. — Это низко.
— Это политика.
— Настоящий политик никогда бы до этого не опустился!
— Политика, моя милая, это не про мораль, а про эффективность. И если ты смог толпу городских сумасшедших занять хоть каким-то полезным делом — значит, ты справился. Социалисты же в России, да и не только, в целом крайне деструктивны.
— Вот как? — процедила она. — Зачем же вы помогли?
— Вы мне понравились. Люблю людей, которые искренни в своих попытках помочь людям.
— И все же вы считаете меня деструктивной.
— Именно так. — улыбнулся я. — На одной чаше весов лежит ваша преподавательская деятельность — очень светлая и полезная работа. На другой чаще — стремление не улучшить жизнь людей, а устроить хаос и сломать все до основания. А затем… — я усмехнулся, — а затем, как водится, начать увлекательную борьбу за власть на руинах старого мира. Ибо желающих порулить этими обломками будет столько, что весь Невский не вместит. Здесь обычная подмена целей и понятий. Не борьба за народное счастье, а борьба за власть… стремление к власти. Вы просто хотите править. Не только вы лично. Просто — социалисты. Из-за чего они и предлагают все разрушить, чтобы попытать свое счастье в хаосе мутной воды.
Она вскинула подбородок.
Щеки порозовели.
Глаза сверкнули… но ответила она достаточно сдержанным тоном:
— Борьба за власть⁈ Личная корысть⁈ Разрушить все⁈ Вы видели, как живут ткачихи? Четырнадцать часов у станка, угол за занавеской, дети при фабрике с восьми лет. Их жизнь не нужно разрушать — она уже разрушена. Мы лишь хотим…
— Сжечь дом, потому в нем завелись клопы, — перебил я.
— Построить новый дом! — сверкнула она глазами. — В котором клопов не будет вовсе!
— Равно как и печей, стекол, лавок и, боюсь, изрядной части жильцов. Впрочем, даже если поначалу клопов там и не будет, то не стоит обнадеживаться — заведутся. И тараканы заведутся. Тараканы вообще — самые преданные домашние животные. Их даже кормить не надо. Да. Обязательно заведутся. Нету такого дома, чтобы не заводились. Понимаете, в чем комедия, Надежда Константиновна? Я ведь не спорю с диагнозом. Он верен. Люди живут скверно, трудятся много, получают мало. Я спорю с методом лечения. Вы предлагаете головную боль исцелять гильотиной. В принципе — метод рабочий. Отрубленная голова перестает болеть. Но пациенту легче не станет.
— А что предлагаете вы? Раздавать милостыню нищим у ступеней Нотр-Дам де Пари?
Я улыбнулся как можно более добродушно и ответил:
— Милостыня — это когда раздают рыбу. Я предлагаю раздавать удочки.
— Ой ли?
— За последние полгода я оснастил всем необходимым полсотни школ для рабочих и бедных детей. Лично. На свои деньги. В лечебнице при Андреевском соборе на Ваське уже который месяц идут вполне успешные испытания лекарства от чахотки. Дешевого, кстати. То есть, оно будет доступно и бедным. Боюсь ошибиться, но это больше, чем сделали все наши российские социалисты для простого народа лет за десять. Конкретного. Материального.
— Мы просвещаем!
— Просвещение, Надежда Константиновна, это изучение наук. Вы же формируете секты. Я почитываю газеты социалистов. И могу вам так сказать: сущая муть. Их редакторов нужно уволить за некомпетентность.
— О! Вас они так задевают?
— Меня? Едва ли. Просто читать их приходится, чтобы держать руку на пульсе. А читать скучно. Что в этих газетах? Процентов восемьдесят их содержания сводятся к оскорблениям, призывам к свержению власти и самолюбованию. Все. Остальное — всякого рода организационные вопросы. Просто поток грязной, мутной воды.
Она не стала отвечать, лишь усмехнулась с легким пренебрежением.
— Отличный прием, Надежда Константиновна, — подмигнул я ей. — В ситуации, когда возразить нечего так и надо. Надо только добавить, что я варвар, который не понимает высоких целей прогрессивной части нашего общества.
— Вы просто хотите оставить фабрики их хозяевам, а власть сохранить за все этими… — она запнулась, сообразив, куда ее несет.
— Договаривайте уж, — усмехнулся я. — За все этими Романовыми. Смелее, здесь все свои. Один Романов, пять казаков и полсотни зевак.
— Вы сами это сказали, — сухо заметила она.
— Власть, Надежда Константиновна, только кажется привилегией. И только лишь идиоты ее таковой и почитают. Но на деле это ответственность, помноженная на одиночество. Желающих ее захватить — легионы. Умеющих ею распорядиться — единицы. Ваши товарищи по этой части хороши особо. Люди, которые не управляли даже артелью, начитавшись книг о политэкономии от человека, который не мог даже прокормить свою семью, решили, что уже готовы управлять государствами. Это звучит не смело. Это звучит как анекдот.
— История рассудит, — тихо сказала она.
— Обязательно рассудит, — легко согласился я, вспоминая события 1991 и 93 годов, которые происходили на моих глазах.
Кто-то скажет — случилась измена.
Да.
Ну так и что? Никто ведь с оружием в руках не побежал защищать Страну Советов. Даже ее рьяные апологеты. И это был диагноз. Во всяком случае — для меня. Конечно, у всех были шикарные оправдания. Но это было неважно.
Не то чтобы я был противником Союза. Нет. Я в нем родился и вырос. В прошлой жизни. И воспринимал его как данность, без пустого возвеличивания или порицания. Но главное — там, в 91-ом, молодым офицером, я осознал главное. Любое значимое общественное потрясение ведет лишь к одному — к власти прорываются мерзавцы и проходимся, а народ страдает.
Всегда.
И я не хотел этого.
Меня тошнило от «французской булки» этой империи. Но вместе с тем я приходил в ужас оттого, что будет, если начать это все «разрушать до основания». И сколько миллионов людей умрут прежде срока. А сколько обнищают или будут попусту страдать.
Борьба и единство противоположностей в чистом виде.
Она молчала.
Внимательно и даже с каким-то подозрением смотрела мне в глаза и молчала. Видимо, мои мысли тоже слишком явно отразились там, где не нужно.
И тут прилетел легкий шквал, дернув полы ее пальто. Надежда Константиновна зябко повела плечами и спешно все оправила.
— Холодно, — наконец произнес я. — Стоим посреди Невского. Мерзнем. Зеваки вон уже пари заключают, о чем это великий князь с барышней четверть часа беседует. И ставки, я подозреваю, делают самые вздорные.
— Действительно, — покосилась на них Крупская, снова поежившись от холода и сырости.
— Предлагаю продолжить в тепле. Чай у меня отменный. Да и спор наш занятный.
Вот теперь она растерялась по-настоящему.
Впервые за весь разговор.
Она посмотрела на меня, на автомобили, на казаков, снова на меня. И в ее глазах чувствовалось удивительная смесь взаимно исключающих мыслей и эмоций.
Я ее не торопил.
Стоял и ждал.
Минута.
Другая.
Капель отсчитывала секунды не хуже метронома.
— Этот визит ничего не значит, — наконец, произнесла она строго, когда любопытство взяло в ней вверх.
— Разумеется, — согласился я. — Ровным счетом ничего. Чай вообще самый бессмысленный и безобидный из напитков.
Она бросила на меня подозрительный взгляд — не издеваюсь ли. Я же постарался изобразить лицо честнейшего человека империи. Полагаю, что именно так выглядят все мужчины, которые обещают не приставать к даме, приглашая ее к себе.
Мгновение.
Надежда Константиновна приняла мою руку и решительно села в авто. Словно нырнув в прорубь.
Я же даже немного растерялся.
Ну а что? Я ведь до конца не верил, что она согласится. Но теперь… теперь это уже было настоящим вызов. Делом чести, если так можно выразиться. И попыткой упредить Владимира Ильича в его любви… кхм… к революции…
Мотор фыркнул.
Толпа ахнула.
И мы понеслись по Невскому сквозь капель, солнце и лужи навстречу чему-то новому и крайне занятному…
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: