СБэшник.

Не было печали — купила баба порося.

Тот самый, которого мы недавно художественно законсервировали в подсобке. Рядом с ним стоял ещё один. Пониже, но и пошире, крепенький такой дядя с квадратной челюстью. Оба стояли у окна. При выключенном свете.

— Деловые люди нынче пошли, — сказал я. — В гости ходят без стука.

— Завтра утром вы ведёте себя спокойно, — заговорил СБэшник. — Не качаете тему. Подписываете объяснение, что конфликт возник из-за недопонимания. И берете на себя всю ответственность, фиксируя негодность вашей методики.

Второй сделал шаг к двери, отрезая мне путь к отступлению. Правда, отступать я не собирался.

— А если я сегодня не в настроении подписывать макулатуру? — уточнил я.

СБэшник улыбнулся.

— Тогда завтра ваши мальчики будут до-о-олго давать объяснения, — протянул он. — Там есть что разбирать.

Вот тут он зря так.

До этого момента это был просто разговор двух взрослых людей, один из которых считал себя умным. После упоминания пацанов разговор закончился.

— Не похоже на предложение, подкупающее своей новизной.

Рожа у СБэшника нахмурилась — не понял. Ну, в том, что он непонятливый, я уже успел убедиться не единожды.

— Я про то, что мы не договоримся, господа. Где дверь показать?

Крепенький потянулся ко мне первым. Видимо, хотел взять за грудки и объяснить позицию администрации языком прикладной педагогики. Я прекрасно понимал, что оба товарища хорошо подготовлены и пришли сюда не кукурузу стеречь. С моими физическими кондициями, пусть и с опытом из прошлой жизни, справиться с ними было бы проблематично.

Но, во-первых, темнота — друг молодёжи. А свет и так не был включен.

Во-вторых, мой внешний вид был как недостатком, так и преимуществом одновременно.

— Ой, а вы что, бить меня собрались? — я поднял руки ладонями вперед. — Не надо, пожалуйста!

Слова явно сбили крепенького с толку, он чуть подвис, а я ушёл с линии атаки, поймал его кисть, вывернул наружу и вогнал плечом в шкаф. Шкаф жалобно хрустнул, крепенький выдохнул так, будто воздух стравило из грелки.

СБэшник рванулся сбоку.

Я схватил с кровати одеяло и кинул ему навстречу. Мужик тотчас запутался, потерял ориентиры. Я встретил его локтем в солнечное сплетение. Он согнулся, но оказался крепче, чем выглядел. Попытался прихватить меня за пояс, получил коленом в бедро, в область пятиминутки, и сразу перестал изображать героя.

— Ой-ой-ой…

Я схватил его руку, резко завел за спину, прижал лицом к столу и чуть надавил.

— Рот закрой, — процедил я.

Крепенький тем временем попытался подняться. Упрямый, зараза, с первого раза, видимо, не дошло.

Я огляделся и, схватив статуэтку, сначала предупредил мужика:

— Не надо.

Он не послушал. Пёр на меня как танк.

Ну ладно…

БАМ!

Статуэтка глухо ударила о голову нападавшего. Он тотчас стёк на пол, уйдя в состояние гроги. Я взял со стула ремень от старой спортивной сумки, рывком притянул его руку к ножке кровати и зафиксировал. Пусть минут десять подумает о смысле жизни.

СБэшник тоже оказался упертым — пришлось привязывать его к батарее шнуром от зарядки ноутбука. Через минуту оба уже лежали в моей комнате обездвиженные, толком не поняв, как так произошло. В их картине мира тощий доходяга-психолог, каким они видели меня, попросту не мог оказать должного сопротивления таким здоровым лбам.

СБэшник зло дышал носом.

— Ты совсем больной? — прошипел он.

— Ещё раз тронете моих пацанов — будете объяснять ментам, почему вы ночью полезли в комнату к сотруднику лагеря, — обозначил я.

Круглоголовый что-то промычал.

— Вот и договорились.

Мне, по крайней мере, так показалось. На деле эти два неприятных типа переглянулись и бросились на меня с двух сторон одновременно. Главный был привязан крепко и до меня бы не добежал, а вот его дружок крепенький рванул так, что сдвинул кровать…

Я резко сместился, и оба ударили друг друга лбами.

Клац!

Звук вышел настолько неприятный, что я даже поморщился. Да и удар вышел плотный — оба завалились на пол без сознания. Выключились.

Теперь два бессознательных тела лежали посреди комнаты, распластавшись в форме морской звезды. Идиоты… вопрос, что теперь с ними делать? Если сейчас кто-то зайдёт в комнату и увидит этих товарищей в таком виде, привязанных к стояку и кровати, то проблем не избежать. Выкрутиться я, может, и выкручусь. Но времени на такие выкручивания придется потратить вагон и маленькую тележку. Потому и ментов нет смысла вызывать…

Мысль оборвал звук.

В дверь постучали, и я медленно перевел взгляд на дверное полотно.

— Кто?

— Роман Михайлович? — раздался голос Леона.

Вот только этого мне сейчас для полного счастья не хватало.

Я быстро оглядел комнату. Оба моих гостя не спешили приходить в себя. Мда… но в целом — вполне обычный вечер лагерного психолога, если не вдаваться в детали.

Я приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы Леон видел меня, а не интерьер.

— Чего не спишь?

Леон стоял в коридоре с грамотой в руке.

— Поговорить надо, Роман Михайлович.

Послать его спать? Разумнее всего, но я видел по лицу пацана, что разговор ему был крайне важен. К тому же будет ли ещё у меня такой момент, когда Леон подойдёт сам, если сейчас я откажу?

Ладно… я вздохнул, вышел из комнаты, потому что не мог пригласить пацана внутрь. Так что поговорим в коридоре.

— У тебя есть пара минут, — обозначил я.

Хотелось верить, что за это время товарищи отдыхающие еще не успеют проснуться.

— Я вам желание должен, — начал Леон.

Из комнаты в этот момент донёсся едва слышный скрип. Потом сдавленное:

— М-м…

Леон нахмурился и повернул голову на дверь за моей спиной.

— А кто это? — чуть смущенно поинтересовался пацан.

— Никто.

Леон посмотрел на меня, переведя взгляд с двери. Судя по лицу, в версию про «никто» он не поверил.

— Так что ты про желание говорил? — спросил я, возвращая его внимание к разговору.

Пацан сильнее сжал грамоту, которой он явно гордился. Я прекрасно помню, о каком желании шла речь. Некоторое время назад мы с ним на это самое желание поспорили. Кто проиграет в пейнтбол, тот это желание торчит. Но было интересно, что ответит сам пацан.

— То, которое я вам теперь должен. Вы выиграли… — нехотя, но все же произнёс Леон.

— Забыли. — Я медленно покачал головой. — Ничего ты мне не должен.

Леон нахмурился.

— Почему это?

Я молча смотрел на пацана. Леон выглядел вымотанным, но гордым. Сейчас передо мной стоял уже никакой не вожак синих. Просто пацан, который начал понимать, что его вели туда, куда он сам идти уже не хочет.

— Потому что сегодня ты сделал правильный выбор, — сказал я. — За правильный выбор не расплачиваются.

— Какой выбор?

— Хочешь вернуться к красным.

Леон застыл, не до конца понимая, куда я клоню.

— Откуда вы знаете? — осторожно спросил он.

— По твоим глазам вижу, — хмыкнул я.

Леон отвёл взгляд.

— Они меня не примут.

— Сейчас нет.

Леон резко посмотрел на меня.

— Спасибо, утешили.

— Я прямо говорю, а не утешаю. Сейчас не примут. Ты долго стоял против них. Одного честного разговора мало.

Пацан молча кивнул. Леон был далеко не глупее и прекрасно понимал, о чем я говорю.

— Но дверь тебе пацаны не закрыли, — добавил я.

Из комнаты снова раздался приглушённый шорох. Леон опять покосился мне за плечо, но уже без прежнего интереса. Для него теперь не существовало ничего, кроме этого разговора.

— Кирилл собирал про нас слабые места, — признался пацан после небольшой паузы.

— Знаю.

— Не всё знаете… — выдохнул Леон, ему явно непросто давалось это признание.

— Говори.

Леон помолчал. Видно было, что ему неприятно. Не страшно даже, а мерзко. Будто он сейчас вытаскивал из себя то, чем раньше сам пользовался.

— У нас в синих про красных говорили. Типа чтобы понимать, кто как поведёт себя на поле. Кто трусит или сорвётся. Про Глеба Кирилл говорил отдельно.

— Что говорил?

— Что у него отца рядом нет. Отец сидит. Кирилл сказал, у Глеба из-за этого силовой перекос. Что его надо либо направить, либо сломать на провокации.

Я задумался. Этой информации я не знал. Не знал, что мой бывший ученик сейчас находится в местах не столь отдаленных. Честно говоря, для меня это прозвучало неожиданно, но вместе с тем вынесло кое-какую ясность во всю ту кашу, которая происходила вокруг этого лагеря.

— Что делать? — спросил Леон.

— Спать, — сказал я.

Леон посмотрел на меня так, будто я его обманул.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Завтра тебе понадобится трезвая голова. Справишься?

Пацан помолчал, потом внушительно пожал плечами.

— Справлюсь. Куда я денусь, Роман Михайлович.

— Тогда иди.

Леон сделал шаг назад, потом задержался.

— Роман Михайлович.

— Чего ещё?

— Если они завтра будут давить на Глеба… я скажу, что Кирилл сам это готовил.

— Скажешь только то, что знаешь.

— Я знаю.

Вот теперь он мне понравился окончательно. Пацан больше не пытался выглядеть сильным. Он просто выбрал, на какой стороне теперь будет стоять.

— Иди, Леон.

Он кивнул и пошёл по коридору, шаркая подошвой кед по полу.

Я закрыл дверь и повернулся к своим ночным гостям. Оба уже пришли в себя и смотрели на меня с разной степенью ненависти и неудобства.

— Ну что, граждане воспитатели, — сказал я. — Продолжим беседу о методах?

Оба товарища уже пришли в себя. СБэшник, с которым у нас никак не складывались отношения, спокойно сидел у стены. Даже слишком спокойно для того, кто недавно получил по голове и обнаружил себя связанным в чужой комнате. Он устроился поудобнее, насколько позволяли стянутые руки, и смотрел на меня с нетерпением.

Его напарник, кстати, переносил положение куда хуже.

— Ты совсем охренел⁈ — встретил он меня ещё с порога. — Развяжи меня сейчас же! Ты понимаешь вообще, что ты сделал⁈

Я повернул замок в двери и, включив свет, посмотрел на комнату. Кровать съехала почти к стене. Один стул лежал на боку. Второй потерял ножку и лежал на сидушке. На полу темнели несколько капель крови.

У одного гостя была разбита губа, у другого наливался синяк возле виска и темнела ссадина на лбу.

В центре этого великолепия стоял я.

Официально отстранённый психолог, которого уже успели объявить опасным, склонным к агрессии и, судя по последней версии происходящего, почти готовым бросаться на молодых.

Ну-у… поверить даже можно, если смотреть с того угла, что в комнате у меня находились двое связанных взрослых мужчин.

Я оглядел всё ещё раз.

Со стороны картина выглядела скверно. Чего душой кривить, даже я бы на месте следователя начал с вопроса: «Роман Михайлович, а вы точно психолог?»

Второй мужик продолжал материться, требовал немедленно его освободить и время от времени обещал мне такие последствия, что некоторые из них требовали отдельного медицинского образования.

СБэшник молчал, этот был куда сдержаннее, да и постарше.

Я посмотрел на него. Он тоже смотрел на меня.

— Чего грустим? — спросил я.

— Вызывай полицию, — проскрежетал он.

Я даже повернул голову, словно в комнате мог находиться кто-то ещё.

— Чего?

— Полицию вызывай, — спокойно повторил СБэшник. — Сейчас.

Его напарник перестал материться, как будто увидел в этих словах спасательный круг.

— И что я им скажу?

СБэшник слегка пожал плечами.

— Правду. Двое взрослых мужчин пришли поговорить. Нестабильный психолог, которого недавно сняли с работы после попытки повеситься, напал на них, избил, связал и несколько часов удерживал в закрытой комнате.

Я медленно перевёл взгляд на второго. Тот ухмыльнулся — всё-таки понравилось, как его старший пытается выкрутить расклад.

— Нас двое, — продолжил СБэшник. — Ты один. В твоём личном деле уже хватает интересного. Добавишь ещё одну страницу.

Я прислонился плечом к двери, сунув руки в карманы.

Мужик говорил разумно. В комнате имелись следы драки, связанные люди и разбитая мебель. А ещё была свежая история с отстранением. Официальные претензии к моему состоянию и методам работы. Утром предстоял разбор, куда меня ещё должны были допустить.

После вызова полиции утренний разбор мог состояться прекрасно. Просто без моего участия. Я мог за одну ночь пройти интересный карьерный путь от психолога с сомнительной методикой до героя протокола о незаконном удержании двух граждан.

Особенно если граждане заранее договорились, что именно станут рассказывать.

— Хорошая идея, — заключил я.

Второй мужик хмыкнул. А СБэшник продолжал на меня испытывающе смотреть.

— Вызывать будешь?

— Думаю вот как поступить. Можно?

— Думай быстрее, — просипел СБэшник.

Я отошёл от двери и сел на край кровати. Она жалобно скрипнула и сдвинулась ещё на несколько сантиметров. Я же достал телефон, мельком посмотрел на экран и положил его рядом с собой.

Спрашивать, кто их прислал, смысла не имело. Ответ я знал заранее.

«Сами пришли».

Спрашивать про приказ было ещё веселее.

«Никакого приказа не получали».

Про Кирилла можно было даже не начинать.

Люди, которые приходят ночью к отстранённому психологу и предлагают подписать нужную бумагу, редко после первого вопроса хлопают себя по лбу и признаются, что за ними косяк.

Я немного помолчал, а потом заговорил:

— Ладно, мужики. Давайте хотя бы разберёмся, что именно от меня хотят утром.

Второй мужчина закатил глаза. А вот СБэшник в диалог вступил. Удивительно даже: второй товарищ тупой как пробка, а первый вроде как с головой на плечах. Но в заготовленные силки метил именно он. Горе от ума?

— Тебе всё объяснили, — сказал СБэшник.

— Мне много чего объясняли? — я пожал плечами. — Я мог запутаться.

— Твоя проблема.

— Конечно, моя…

Я с задумчивым видом потёр ладонью подбородок и заговорил медленно, словно вспоминал.

— Значит, утром я пишу, что сорвался, неправильно понял Кирилла и временно не способен работать с парнями.

— Не временно, — сразу бросил второй.

Я повернулся к нему.

— Что? — переспросил я.

— Ничего…

— Мне показалось, ты сказал «не временно»?

— Тебе много чего кажется, креститься нужно.

Я продолжил тем же спокойным тоном:

— Хорошо. Значит, временно отстраняюсь, обещаю пройти обследование, подумать о своём поведении и больше никого не бить.

— Ты должен признать негодность своей методики и взять полную ответственность, — раздражённо сказал второй.

— А-а. Теперь понятно. И всего-то?

Я взял телефон, мельком коснулся экрана и снова положил рядом.

— Ладно. Признаю негодность методики, беру полную ответственность. После этого пацанов оставляют в покое.

— Если ты не будешь качать тему, — СБэшник ответил раньше напарника.

Я перевёл взгляд на него.

— Какую тему?

Он промолчал.

— Пейнтбол? Подсобку?

Второй мужчина раздражённо заёрзал на полу.

— Тебе сказали не раздувать то, что произошло за сценой.

СБэшник резко повернулся к нему.

— Закрой рот!

— Да пошёл ты, — огрызнулся тот. — Он и так всё знает.

Я поднял брови. Второй мужик зло посмотрел на меня. Я откинулся назад, упёрся ладонями в матрас и мысленно повторил услышанное.

«Признать негодность своей методики и взять полную ответственность».

Ну, что и требовалось доказать — формулировки явно составлены заранее.

Второй мужик вдруг прищурился — взгляд опустился на телефон, потом снова поднялся ко мне.

— Ты чё пишешь?

Он рванулся вперёд. СБэшник среагировал мгновенно и тоже подался в мою сторону. Кровать, на которой я сидел, с противным скрежетом поехала по полу.

Телефон соскользнул на пол, кровать резко повернулась и задела мою ногу. Я едва успел наклониться и схватить аппарат, на который уже вполне серьёзно претендовали оба моих гостя.

— Да что вы за люди такие⁈ — деланно возмутился я. — С вами вообще нельзя нормально поговорить!

Второй мужик попытался меня пнуть. Агрессивный какой. Я ушёл в сторону, поймал его ногу и толкнул обратно. СБэшник попытался подняться, и пришлось перехватить его за плечо и вернуть к стене.

— Сядь!

— Развяжи!

— Сначала научись вести себя в гостях, потом поговорим.

Наконец оба снова оказались у стены. Я поднял телефон, мельком посмотрел на экран и убрал аппарат в карман.

— Ну что? — спросил второй. — Записал?

Я улыбнулся.

— Конечно, записал.

СБэшник посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Всё равно ничего не докажешь. Ты даже не понимаешь, во что влез. Первый раз встречаю таких упёртых баранов!

Я посмотрел на часы. Ночь стремительно подошла к своему экватору. До утреннего разбора оставалось совсем мало времени.

Держать этих двоих дальше было бессмысленно. Отпустить их просто так тоже казалось плохой идеей. После ухода они могли рассказать любую версию. Включая историю про то, как ночью мирно прогуливались по коридору, случайно открыли дверь, а внутри их уже ждал нестабильный психолог.

Я подошёл к СБэшнику.

— Сейчас развяжу.

Второй недоверчиво посмотрел на меня. Я же присел возле СБэшника и развязал узел. Он сразу потёр запястья и поднялся.

Я отошёл на шаг и показал ладони.

— Ещё один раунд устраивать будем? Ментов вызывать, или как вы там хотели?

— Проблем не будет? Ты завтра сделаешь, что требуется?

— Куда же я денусь. Я, конечно, упрямый, но всё понимаю, если объясняют доходчиво.

СБэшник промолчал.

Я развязал второго. Тот вскочил слишком быстро, и я сразу предупредительно поднял палец.

— Я тебе это припомню, — зло зашипел он.

То, что эта парочка может, скажем так, слукавить, я не испытывал ни малейшего сомнения. И оставлять ход за ними я не собирался.

Потому достал телефон.

— Теперь маленькое видео на память, мужики.

— Ты издеваешься? — спросил второй.

Я вместо ответа включил камеру и навёл на обоих.

— Время два сорок семь ночи. Господа пришли ко мне сами. Сейчас уходят сами. Видео на память.

СБэшник смотрел прямо в объектив, его так и подмывало спросить: «Рома, ты совсем дебил?» Но спрашивать такие вещи на камеру было не в его интересах.

Второй, как я уже установил, был потупее и снова начал заводиться, пошёл на камеру.

— Да я тебе сейчас…

— Замолчи, — перебил его СБэшник.

На этот раз тот послушался. А жаль, что драки по новой не случилось — вот прям искренне жаль.

Продолжая снимать свой репортаж, я открыл дверь.

— Прошу, господа, жуть как хочется спать!

Второй прошёл первым. СБэшник задержался на пороге. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Я прислонился плечом к косяку, вытягивая перед собой мобильник.

Мужик несколько секунд смотрел на меня. Сказать ничего не сказал — усмехнулся и вышел.

Я закрыл дверь и повернул ключ. Когда в коридоре стихли шаги моих незваных гостей, я ещё несколько секунд постоял у двери и прислушался.

Потом достал телефон.

Запись сохранилась.

Я быстро промотал её назад. Голоса, угрозы, разговор о завтрашнем утре, требование признать негодность моей методики и взять полную ответственность — всё было на месте.

Для надёжности я сохранил копию разговора и отправил её Элеоноре. Видео с уходом гостей тоже оставил. Пусть будет. В последнее время моя жизнь явно нуждалась в архивариусе.

Ответ пришёл быстро. Я даже удивился, что физручка в такое время не спит. Ну или я разбудил её своим сообщением, чего тоже не исключаю.

«Ты совсем того?»

Я усмехнулся и напечатал:

«И тебе доброй ночи».

Три точки появились почти сразу, но я уже выключил мобильник.

Пришлось потратить время, чтобы привести комнату в порядок. Потом душ под холодной водой, наблюдение в зеркале своей сонной физиономии…

Когда я закончил, на часах было почти четыре утра. До подъёма оставалось два часа.

Я снова достал телефон. Сообщений от Элеоноры было уже несколько. Последнее начиналось с: «Если ты сейчас не ответишь…»

Не отвечу, Эль.

Я поставил телефон на зарядку, сел на край кровати.

Плечо ныло. Кисть подрагивала. В голове крутилась одна и та же фраза: «Признать негодность своей методики и взять полную ответственность».

Завтра они прозвучат снова, когда я приду на комиссию с синяком и двумя часами сна. Утром против меня будут сидеть выспавшиеся люди с папками и готовыми формулировками.

Нормальный расклад.

Я лёг, аккуратно повернулся на бок и тут же понял, что плечо против этой позы. Повернулся на спину — поясница присоединилась к ноте протеста недовольных частей тела. В итоге я всё-таки кое-как устроился. Ну и сразу провалился в сон, а перед тем, как провалиться, успел подумать, что утро начнётся не с кофе.

Скорее с протокола.

— Вы очень чётко сказали, что Роман Михайлович, то есть я, должен признать негодность применяемой им методики и принять на себя полную ответственность за последствия, — повторил я ранее сказанное. — Я же правильно повторил?

— В общем смысле да, — Кирилл нетерпеливо подался вперёд, сцепив руки на коленях в замок.

— Зачем же в общем? Вы сами только что предложили точную формулировку.

Кириллу так и не сиделось на стуле, и он откинулся на спинку.

— Роман Михайлович, вы опять пытаетесь увести разговор в сторону.

— Я хочу понять, что именно от меня требуют признать. Эта формулировка потом попадёт в документы, поэтому лучше заранее разобраться со словами.

От моего внимания не ушло, как у Кирилла в глазах вспыхнула искра. Он явно думал, что я уже «готовенький». Это было весьма полезное чувство, которое притупляло разум.

Не успел разглядеть, что чувствовал директор, но Олег Дмитриевич протянул ко мне лист, на котором было прописано всё то, что Кирилл проговорил вслух.

— Роман Михайлович должен признать негодность… — повторил директор, читая с документа и получая от чтения явное удовольствие. — Вот такое у нас предварительное заключение.

— Может, помягче формулировку подобрать в заключении-то? — спросил я.

— Шанс иных, тем более мягких формулировок вы безнадёжно упустили, — заверил директор.

— А-а… — протянул я, изображая смятение.

Изображал настолько естественно, что Элеонора переступила с ноги на ногу. Федя тоже нервничал — переводил взгляд с меня на бумагу и обратно, толком не понимая, почему я «сдаюсь».

Леночка тоже молчала — набрала полную грудь воздуха и ещё ниже опустила взгляд. Ждала последнего шага к моей капитуляции. Чтобы наверняка — не как в прошлый раз. Ну и когда эта капитуляция состоится, синеглазка явно была не прочь на меня наброситься.

Дать ей, что ли, такое удовольствие?

Пусть покажет свои таланты.

Да и Кирилл пусть пока считает, что всё идёт прекрасно. Лишать человека хорошего настроения раньше времени — чистое свинство.

Я взял ручку и написал на листе: «Ознакомлен». Директор с довольным видом облизал губы.

— Подпись, пожалуйста, поставьте, Роман Михайлович, — наконец не выдержав, пискнула Леночка.

Я лишь коротко пожал плечами.

В тишине, предшествовавшей подписи, я отчётливо слышал, как шоркает ручка по жёлтой бумаге. А ещё слышал глоток облегчения Кирилла.

Подписав бумажку, я с хлопком положил ручку сверху и подвинул лист к Олегу Дмитриевичу.

— Пожалуйста.

Директор снова открыл папку. Убрал туда подписанный лист, но закрывать не спешил.

— Теперь перейдём к порядку вашего временного отстранения.

Я посмотрел на него.

— Есть ещё что-то?

— Есть, конечно, — самодовольно хмыкнул он. — На самом деле я очень рад, что вы проявили благоразумие и решили… скажем так, работать с нами в одной команде. Поэтому давайте зафиксируем документально, что до завершения проверки любой ваш контакт с воспитанниками может быть расценён как давление на них.

Я коротко пожал плечами — мол, не вопрос, сотрудничаем сколько душе угодно.

— Вы мне только разъясните границы запрета?

— Граница проста. Вы не должны обсуждать с детьми комиссию, собственное отстранение, вчерашние события, их показания, действия администрации и дальнейшую позицию, — благодушно объяснил мне директор.

Кирилл добавил свои пять копеек. Куда ж без него.

— Кроме того, вы не должны собирать воспитанников вокруг себя, давать им указания, подталкивать к протестным действиям или формировать коллективную реакцию.

Я повернулся к нему, сделав ошарашенный вид.

— Роман Михайлович, сейчас вам важно услышать главное, — подхватил директор. — Любая активность детей в вашу защиту может вызвать вопросы о степени вашей зависимости от них и их зависимости от вас.

— Хорошо, так и будем делать, — заверил я.

Кирилл, не зная, куда деть руки, сложил их на столе.

— Если ваши отношения с детьми действительно построены на самостоятельности, они спокойно проживут эти трое суток без вашего участия.

Плюс-минус мне было понятно, что хотят эти нехорошие люди. Судя по всему, с реальными уликами у них была напряжёнка. Скорее всего, их было недостаточно для того, чтобы «похоронить» меня здесь и сейчас. Или существовал второй вариант, пожалуй, не идущий вразрез с первым. Администрация хотела, чтобы я создал улики против себя своими же руками.

Креатив, конечно, зашкаливал. Боженьки импровизации, так их.

Кирилл хотел получить очень простую картину. Если пацаны пойдут ко мне, устроят шум, начнут спорить, соберутся группой или полезут воевать с администрацией, он покажет на них пальцем и скажет: вот доказательство. Стоило убрать Романа, и его группа сразу отреагировала. Дети зависимы от его авторитета, воспринимают его проблемы как свои и действуют единым фронтом.

Ну вот, я, кажется, даже начал разбираться в их психологии.

Если же я сам полезу успокаивать парней, объяснять, направлять или командовать ими, то станет ещё удобнее. Получится, что даже после отстранения продолжаю управлять парнями, несмотря на прямой задокументированный запрет, под которым даже стоит моя подпись.

Клетка была сделана аккуратно и с запасом.

Вот только эти товарищи совершенно не понимали, что я делаю и почему. Дальнейшее их внимание мне было совершенно некстати. Пусть думают, что я сник и сдался.

— Это вопрос вашей профессиональной пригодности, — вырвал меня из мыслей директор.

— Ладно, раз решили, что мы будем сотрудничать, то будем сотрудничать, — ответил я и поставил ещё одну залихватскую подпись на листе.

Директор побыстрее схватил документ, будто опасаясь, что я передумаю. Спрятал в папку и тотчас её закрыл.

— Решение вступает в силу немедленно! — заключил он.

Я поднялся, не желая оставаться в кабинете ни секунды дольше положенного.

— Всё? — уточнил я.

— Пока да, — заверил Олег Дмитриевич.

— Прекрасно.

Леночка таки дождалась своего часа и уже приготовилась катить на меня бочку, для чего открыла рот и приготовилась выпалить свою автоматную очередь негатива.

— Вы замечательно выглядите, Елена Сергеевна, — подмигнул я.

Она запнулась до того, как успела что-то сказать, и залилась краской.

Перед выходом я ещё раз посмотрел на Кирилла. Он сидел спокойно. Теперь ему оставалось ждать, когда мои пацаны сорвутся.

Мне же предстояло сделать кое-что посложнее… Например, дать пацанам возможность действовать самостоятельно и одновременно при этом не подставиться под удар.

Ловкость руки и никакого мошенничества.

Причём приказать им действовать самостоятельно я, по понятным причинам, тоже не мог.

Хорошая задачка вырисовывалась. Но я лёгких путей никогда не искал и начинать не собирался.

— Теперь ваш черёд, Фёдор… — послышалось за моей спиной, когда я закрывал дверь кабинета.

Я понимал, что Феде сейчас придётся ой как несладко. Однако помочь не мог. Вернее, уже помог — взял всё на себя. А вот воспользуется Федя этим шансом или нет — будем смотреть. За уши я его вытаскивать точно не буду. Нельзя выходить из образа сломанного куратора красных. Это тупо вредно для моей задумки.

Так что, Федя, держись, я в тебя верю.

Я вышел из административного корпуса и по привычке сразу направился к красному корпусу. Тело даже успело выбрать дорогу раньше, чем голова напомнила о новых правилах.

Солнце уже поднялось. На дорожках появились пацаны и девчата, у столовой шумела очередь. До корпуса оставалось метров тридцать, когда сзади меня окликнули:

— Роман Михайлович.

Я остановился.

Ко мне подошёл молодой сотрудник администрации, которого я пару раз видел возле директора. Имени его я так и не запомнил.

— Вам туда нельзя.

— Куда именно?

Он кивнул в сторону корпуса.

— К отряду.

— Я пока иду по дорожке. Или мне теперь и в свою комнату идти нельзя?

Парень смутился.

— Мне велели вас предупредить о последствиях.

— Передайте тому, кто просил, что ему не о чем беспокоиться.

Я поднял глаза на окна спальни.

В одном из них мелькнуло знакомое лицо. Добрыня увидел меня сразу. Через секунду рядом с ним появился Глеб, потом Елисей.

Все трое смотрели вниз.

И приветственно помахали мне руками в знак приветствия. Я уже хотел поприветствовать пацанов в ответ, но заметил на себе внимательный взгляд моего «сторожа».

Даже такой жест можно было при желании назвать сигналом.

Ладно…

Я сунул руки в карманы и отвернулся.

Парень рядом продолжал следить за мной.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Тогда расслабьтесь. Я уже ухожу.

— Мне просто поручили…

— Да понял я, — я чуть хлопнул его по плечу и зашёл в корпус. — Все нормально.

За спиной хлопнула дверь корпуса, потом сразу закрылась. Боковым зрением я видел, как вытянулись лица у пацанов.

— Роман Михайлович, а мы на родник пойдём? — послышался вопрос Глеба.

Нет, Глеб, на родник мы не пойдём ни сегодня, ни завтра… Понятное дело, что пацан не мог прочитать мои мысли, но увы и ах.

А вообще надо отметить, что Олег Дмитриевич, Кирилл, а может быть, даже и Леночка на этот раз готовились очень хорошо. И не факт, что всю прошедшую ночь они спали, как я подумал изначально. Вполне может быть, вынашивали план.

Но, как говорил легендарный Тайсон, любой план хорош только до первого пропущенного удара.

Но очевидно, что следующие семьдесят два часа за мной будут ходить по пятам. Будут контролировать каждый мой чих и пук.

Ничего, ничего, пусть собирают свой компромат сколько влезет. Мне в ответ надо будет ударить так, чтобы никакие компроматы этим нехорошим людям не помогли.

Однако на данную минуту впервые за всё это время мне пришлось просто уйти и оставить пацанов с вопросами, на которые я пока не мог ответить.

Кстати, всё это время внутри корпуса меня сопровождал ещё один сотрудник «Форпоста». Мужичок лет пятидесяти, который шастал по моему этажу и с умным видом оглядывал двери. Завхоз, с которым мне довелось познакомиться в самый первый день своего пребывания здесь.

— Роман Михайлович, доброе утречко, — затараторил он, как только увидел меня. — Надо, может, по хозяйственной части что починить?

— Если бы было надо — я бы сообщил, — заверил я.

Тут даже гадать нужды не было. Завхоз тоже был приставлен сюда администрацией. Ещё один сторож и посредственный актёр.

— Ну вы, если что, говорите, мало ли, — ответил завхоз. — А я вот в рамках ежемесячного осмотра корпус осматриваю…

Сочинять на ходу у него тоже получалось так себе.

— Обязательно, — ответил я и зашёл в свою комнату.

Но не успел я закрыть дверь и расположиться на кровати, чтобы предаться думам, как в дверь постучали.

Я со вздохом поднялся и первым делом подумал, что стучится завхоз. Мало ли, хочет посмотреть, как я живу. При желании можно докопаться и до столба. Вот и в моём быту тоже вполне можно найти нарушение для протокола.

Я подошёл к двери, выдохнул, чтобы открыть её спокойно, а не сорвать с петель. Ну и открыл.

На пороге был не завхоз.

В дверях стояли мои пацаны…

Глеб, Пашка, Стас, Марат, Даня, Рыжий и Добрыня. Последний держал в руке булку, похоже, успев заглянуть на завтрак.

Я посмотрел на них.

— Вы серьёзно, пацаны? Меня пасут со всех сторон!

Я выглянул в коридор, ожидая увидеть завхоза, но коридор, к удивлению, оказался пуст.

— Роман Михалыч, мы быстро учимся и просекли, что за вами следят, — заговорил Глеб, проследив мой взгляд. — Мы его убрали.

— Убрали — в смысле убрали? — я насторожился.

Перед глазами уже мелькнула картина. Завхоз с кляпом во рту, с выпученными глазами и связанными руками где-нибудь в подсобке среди вёдер и швабр.

Но всё оказалось иначе.

— Мы лифт навернули, — признался Глеб. — Елисей в кабине сидит. Там тема такая — если прыгнуть в движении, он, короче, застревает.

— Ага, а ещё Елисей изображает, что у него приступ астмы, — добавил Добрыня. — Все грамотно, на хромой козе не подъедешь!

Я хмыкнул, поражаясь сообразительности пацанов. Ловко-то как провернули и без следов. Докопаться, по сути, было не до чего. Хотя… ничуть не удивлюсь, если и поломку лифта запишут по мою душу.

Ну а у завхоза, наверное, сейчас волосы на голове шевелятся — богатенький отпрыск в лифте помирает.

— Вы, конечно, красавцы, пацаны, — заговорил я. — Но я вроде достаточно ясно показал, что подходить ко мне не надо.

— Вы вообще ничего не объяснили! — сразу вскинулся Пашка.

— Наверное, именно потому, что мне запрещено, Паш.

— Вот поэтому мы и пришли!

Стоять в коридоре сейчас было, пожалуй, опаснее для общего дела, чем запустить пацанов.

— Проходим, дверь за собой закрываем, — я отошёл чуть в сторону, пропуская пацанов к себе в комнату.

Пацаны быстро завалились внутрь.

Добрыня зашёл последним и закрыл дверь.

Рыжий сразу нашёл стул, тот второй, который уцелел. Сел на него и внимательно посмотрел, совсем по-взрослому.

— Роман Михайлович, что происходит?

— Комиссия… — я развёл руками. — Никогда не было и вот опять.

— Это мы поняли, — сказал Марат. — Вас отстранили?

— Да.

Пашка выругался.

Глеб сразу посмотрел на него.

— Тише.

— Да что тише-то? Они совсем охренели.

— Возможно, — сказал я. — Только сейчас важнее другое.

Добрыня откусил булку, начал жевать.

Я медленно обвёл взглядом всех семерых.

По сути, сейчас происходили страшный сон Кирилла и его мечта одновременно. Происходили наяву. Страшный сон — потому что красные объединились так, что не разлей вода. А мечта… мечтой это было потому, что перед ним была готовая картинка для Кирилла. Семь пацанов сами пришли к отстранённому психологу и ждут, что он скажет делать дальше.

Следовало признать, что в психологии мои оппоненты были в теме.

— Что делать? — Глеб первым задал вопрос.

Я покачал головой.

— Вот этого вы у меня сейчас спрашивать не должны.

— Почему? — нахмурился Пашка. — Говорите, чё делать, и мы за вас всех порвём на британские флаги!

— Потому что следующие семьдесят два часа вы меня не защищаете, — спокойно объяснил я.

Несколько секунд все молчали.

— Это как? — первым нарушил тишину Рыжий. — Вам запретили с нами даже говорить?

— Зришь в корень, молодой, так что сейчас мы с вами ходим по довольно тонкому льду.

— Да плевать. Мы сами можем пойти к директору!

— Можете, — согласился я. — Только этим сильно поможете Кириллу.

— С чего?

Я начал ходить по своей крохотной комнате, сложив руки за спиной.

— Потому что Кирилл хочет доказать одну вещь. Стоит убрать меня, и вы сразу сбиваетесь в группу, начинаете шуметь, давить и воевать.

— Так мы и есть банда, не? — спросил Рыжий. — Что в этом плохого?

— Само по себе ничего. Только сейчас им нужна именно такая реакция.

Марат задумался.

— Получается, если мы полезем вас защищать, они скажут, что вы нас натравили?

— Примерно так оно и будет.

— Даже если вы ничего нам не говорили? — спросил Стас.

— В таком случае им будет ещё удобнее.

— Бред какой-то, — Глеб стиснул кулаки до хруста. — И что теперь, сидеть молча?

— Я этого не говорил, — возразил я.

Вот здесь начиналась главная сложность.

Я не мог дать пацанам план, расписать действия по шагам или отправить собирать доказательства. Любой такой приказ потом прекрасно лёг бы в версию Кирилла. Нет, я верил, что пацаны способны держать язык за зубами и отрицать моё вмешательство. Но и соперника я не недооценивал. По ту сторону баррикад быстро поймут, что происходит, и найдут, как раскусить пацанов так, чтобы они сами не поняли, что свалились в ловушку.

Одновременно мне требовалось объяснить, где стоит ловушка, чтобы они сами в неё с разбега не прыгнули.

— Я хочу, чтобы вы сами решили, как прожить эти три дня, — пояснил я.

— Вы хотите, чтобы мы жили эти три дня как обычно? — удивился Стас.

— Хочу, — подтвердил я.

По лицу Глеба я увидел, что до него дошло первым. Потом, похоже, мои слова понял Стас. Марат тоже начал кивать. Пашка пока просто злился, Рыжий чесал затылок, а Добрыня сосредоточенно доедал булку.

Даня обвёл взглядом остальных.

— Короче, если мы сейчас полезем воевать за Романа Михайловича, Кирилл скажет: смотрите, он сделал из них личную армию. А если будем делать то, что сами считаем правильным… тогда это будет наш выбор.

— В точку, — я показал большой палец.

Глеб вдруг усмехнулся.

— Значит, нам надо доказать, что мы без вас не развалимся.

— И что умеем думать сами, — добавил Добрыня, наконец дожевав булку.

Именно этого я и хотел.

Я хотел показать, что пацаны уже готовы продемонстрировать на практике всё то, чему я их научил. Прежде всего думать своей башкой и всегда оставаться людьми, какой бы зашквар вокруг ни происходил.

— Ещё одна вещь. Важная. Если вас будут спрашивать обо мне, не говорите то, что мне выгодно.

Пашка уставился на меня с изумлением.

— Почему?

— Вы не должны меня выгораживать.

— А если они врут?

— Тогда говорите, что видели сами. Только факты.

— Даже если какой-то факт выглядит плохо для вас? — не отступил Пашка.

— Даже тогда.

Добрыня вскинул руки.

— То есть если они будут крутить всё как хотят, мы что, должны молчать?

— Не придумывайте и не подгоняйте правду под меня, — заключил я. — Потому что если вы начнёте врать ради меня, Кирилл получит именно то, что хочет. Он скажет, что я научил вас защищать меня любой ценой и вы уже не способны отделить собственное мнение от моего.

— Дурацкое правило, — Пашка стиснул зубы. — Но теперь понятно.

— Мне тоже, — сказал Рыжий. — Хреново, зато понятно.

До этого момента я всё ещё контролировал многое. Даже когда говорил им думать самим, всё равно показывал, где стоит опасность и как в неё не влететь.

Теперь приходилось действительно отпускать пацанов в свободное плавание.

Они могли сказать что-то неприятное для меня, вспомнить события по-разному, поссориться между собой или вообще решить, что в каком-то месте я действительно перегнул.

И мне придётся это принять.

— Всё, — сказал я. — Теперь расходимся.

Пацаны потянулись к двери. Кажется, до них таки дошло. Хорошо, если так.

Глеб первым подошёл к двери и уже положил руку на ручку, чтобы открыть…

Тук-тук-тук.

Кто-то постучал в дверь.

Рука Глеба так и осталась лежать на ручке. Он медленно повернулся ко мне, в глазах пацана застыл испуг.

— Роман Михайлович, — раздался из-за двери голос Леночки. — Это я, Елена Сергеевна. Откроете?

Твою ж мать, Леночка. Тебя только тут не хватало. Очень вовремя.

— Роман Михайлович, — раздался из-за двери голос Леночки. — Это я, Елена Сергеевна. Откройте!

Я посмотрел на Глеба, который всё ещё держался за дверную ручку, затем медленно перевёл взгляд на остальных. В комнате находились Пашка, Стас, Марат, Даня, Рыжий и Добрыня, то есть практически весь мой красный отряд собрался здесь почти в полном боевом составе. Причём произошло это через несколько минут после того, как я собственноручно подписал бумагу, запрещавшую мне давить на воспитанников, давать им указания и формировать коллективную реакцию.

Все замерли. По выражению лица Глеба я понял, что до него тоже дошла вся прелесть положения. Даня, кажется, и вовсе мысленно составлял хронологию событий и заранее приходил от неё в ужас. Если Леночка сейчас войдёт, Кириллу даже выдумывать ничего не придётся. Семь воспитанников у отстранённого куратора за закрытой дверью представляли собой практически готовый протокол, куда оставалось вписать дату и время.

— Все заткнулись, — шикнул я.

— Роман Михайлович? — снова позвала Леночка.

Я ещё раз оглядел комнату и повысил голос:

— Одну минуту, Елена Сергеевна! Я в душе!

Семь пар глаз одновременно уставились на меня. Добрыня даже перестал жевать булку, а Пашка беззвучно спросил одними губами:

— В каком душе?

Я показал ему кулак.

— Хорошо, — ответила Леночка. — Я подожду.

Вот это было уже гораздо хуже. Я рассчитывал выиграть несколько секунд и надеялся, что она уйдёт по своим делам, однако Елена Сергеевна решила проявить терпение. А ещё именно в тот момент, когда оно меньше всего было мне нужно.

Я быстро осмотрел комнату, прикидывая варианты. В шкаф при известной настойчивости можно было спрятать одного человека, под кровать влезал ещё один. А любая попытка разместить там семерых подростков потребовала бы от меня таких педагогических методов, после которых Кирилл наконец получил бы настоящие основания для комиссии. Дверь отпадала, поскольку за ней стояла Леночка, а в коридоре вполне могли находиться завхоз и остальные добровольные сторожа, которым в последнее время очень нравилось следить за моей нравственностью.

Оставалось окно.

Я быстро подошёл к нему, распахнул створку и высунулся наружу. Комната находилась высоковато, и, увы, прямо под окном не выступал широкий козырёк, по которому пацанам можно было катапультироваться из комнаты. Внизу, правда, росли густые кусты, но проверять, насколько они смягчают падение, в мои планы не входило.

Я посмотрел вниз, затем перевёл взгляд на длинную плотную штору и снова выглянул наружу. План был прост, как пять копеек.

Глеб подошёл ко мне и тоже оценил расстояние до кустов.

— Вы серьёзно? — прошептал он. — Сигать туда?

— У тебя есть идеи лучше?

Он посмотрел на дверь, словно надеялся обнаружить там запасной выход, которого раньше никто не замечал.

— Роман Михайлович, вы там утонули? — донёсся писклявый голосок Леночки.

— Пока нет! — отозвался я и схватился за штору. — Помогайте.

Пацаны сразу придвинулись ближе. Глеб взялся за край ткани, Рыжий полез снимать крепления.

Я помог снять последний крючок, после чего штора тяжело сползла нам в руки. Стас подёргал ткань, проверил швы и сообщил, что с виду всё держится, хотя никакой гарантии дать не может.

Следом сняли вторую штору, и я молча начал связывать шторы друг с другом и завязывать сию конструкцию возле окна.

За дверью снова послышалось движение, и Леночка постучала уже настойчивее.

— Роман Михайлович, я вас уже довольно долго жду!

— Елена Сергеевна, вы хотите, чтобы я открыл дверь прямо сейчас, не одевшись?

В коридоре повисла короткая пауза.

— Нет! То есть… вы сначала закончите.

Я усмехнулся и повернулся к пацанам.

— План следующий. Сейчас по одному спускаетесь на этаж ниже, там окно туалета. Оно открыто всегда. — Я смерил связанные шторы взглядом. — Длины ткани хватит с головой. Глеб, первый.

— Почему я…

— Потому что ближе всех стоишь. Ну и самый здоровый. — Я недвусмысленно улыбнулся.

Пацан намёк понял, сглотнул. Отступать назад он не собирался. Трюк на самом деле был не такой опасный, как могло показаться со стороны. И при худшем раскладе сорвавшийся упал бы в кусты.

Но тут кто не рискует… Хотя и шампанское пацанам было пить ещё не по возрасту.

Потому, чтобы минимизировать риск, я всё же обмотал край шторы вокруг запястья Глеба, чтобы пацан точно не сорвался. И не сигнул в те самые кусты.

Глеб уже полез на подоконник.

Я придержал штору, пока Глеб перебрасывал ноги наружу, затем проследил, как он осторожно начал спускаться. Ткань натянулась, крепление возле окна тихо скрипнуло, и все находившиеся в комнате одновременно замерли, прислушиваясь.

Через несколько секунд снизу донёсся негромкий удар подошв по стеклу окна.

— Дошёл, — прошептал Рыжий, выглянув в окно.

Глеб действительно оказался в туалете.

— Даня, следующий.

Даня подошёл сразу, хотя перед самым окном всё-таки задержался и посмотрел вниз.

— Высоко, блин.

Я притянул шторы обратно, перевязал запястье Дани и хлопнул пацана по плечу. Он кивнул, перелез через подоконник и вскоре тоже оказался в туалете. Следом отправился Стас, который перед спуском успел ещё раз проверить узел, ткань и крепление, после чего полез наружу.

Марат ушёл четвёртым… А Леночка постучала снова.

— Роман Михайлович!

— Я почти закончил да-да, бегу!

— Вы это уже говорили!

— Значит, теперь вероятность особенно велика! — пропел я.

Рыжий хрюкнул от смеха и тут же зажал рот рукой. Я подтолкнул его к окну.

— Пошёл.

Он быстро перебрался через подоконник и начал спускаться, после чего настала очередь Добрыни. Тот подошёл к окну, взялся за штору, тяжело вздохнул, полез наружу и вскоре исчез за подоконником. Я проводил его взглядом, убедился, что он добрался до туалета, и повернулся к последнему оставшемуся в комнате Пашке.

— Теперь ты, Пашок.

— Я всегда знал, что останусь прикрывать отход, — недовольно забубнил он.

Пашка уже поставил ногу на подоконник, когда снизу послышались голоса. Я мгновенно выглянул наружу и увидел молодого сотрудника администрации, завхоза и ещё одного мужчину из персонала. Все трое шли прямо под нашим окном, причём завхоз что-то раздражённо рассказывал и время от времени поднимал голову.

Во время, блин!

Пашка замер, повиснув наполовину снаружи.

Я схватил его за рубашку и резко втянул обратно.

— Эй!

— Рот закрой!

За дверью тут же раздался новый стук.

— Роман Михайлович!

Теперь в голосе Леночки уже отчётливо слышалось подозрение. Я быстро оглядел комнату. Шкаф, ванная, кровать. Других вариантов за несколько секунд здесь всё равно не появилось.

— Под кровать лезь, — велел я.

Пашка посмотрел на узкую щель между полом и кроватной рамой.

— Я ж туда не влезу.

Он присел, примерился и вдруг посмотрел на меня с неожиданной тревогой.

— Роман Михалыч, я ещё в туалет хочу.

Я на секунду прикрыл глаза.

— Насколько сильно?

— Очень.

— Потерпи пять минут.

— Постараюсь… но не обещаю. Придавило!

Пацан полез под кровать, застрял, сдавленно засопел и начал дёргаться, только сильнее сдвигая мебель. Я ухватил его за ноги и запихнул дальше, после чего заметил торчащий наружу кроссовок и аккуратно задвинул его носком. Прикрыл покрывалом, чтобы со сторону пацана точно не было видно.

— Я сейчас позову кого-нибудь! — объявила Леночка из коридора.

— Не надо! Уже иду! Вот же вы нетерпеливая, синеглазка.

— Хватит меня так называть!

Я выпрямился и только теперь вспомнил, что несколько минут назад сообщил Елене Сергеевне о своём пребывании в душе.

При этом стоял я посреди комнаты совершенно сухой и полностью одетый.

— Вот же зараза, — пробормотал я и бросился в ванную.

Рубашка полетела на пол первой, следом туда же отправились брюки. Я обмотался полотенцем, включил воду и сунул голову под струю, затем быстро намочил лицо, шею, грудь и плечи. Для убедительности плеснул немного воды на пол возле душа, схватил второе полотенце и бросил его рядом.

Из-под кровати донеслось едва слышное:

— Я в туалет хочу.

— Терпи, казак, атаманом станешь, — бросил я.

В дверь снова постучали.

— Роман Михайлович!

Я глубоко вдохнул, поправил полотенце, ещё раз провёл мокрой рукой по волосам и подошёл к двери. Ну, посмотрим, что будет дальше.

Я открыл дверь и увидел Леночку, которая явно приготовилась высказать мне всё, что думает о моём поведении. Её губы уже разомкнулись, брови сошлись домиком…

Потом она меня увидела.

Я стоял перед ней босиком, с мокрыми волосами, мокрыми плечами и полотенцем на бёдрах. Вода ещё стекала по шее и груди, поэтому легенда выглядела вполне убедительно.

Леночка замолчала.

Её взгляд медленно прошёлся по мне сверху вниз, задержался где-то значительно ниже уровня глаз и тут же метнулся обратно. На щеках проступил румянец, а вся приготовленная речь, судя по всему, временно покинула Елену Сергеевну, уступив место совершенно другим мыслям.

— Вы… правда купались?

— У вас были сомнения?

— Просто вы очень долго не открывали…

— Елена Сергеевна, я старался изо всех сил.

Румянец у синеглазки стал ярче. Леночка отвела глаза и поправила папку подмышкой, хотя та прекрасно держалась и без того.

— Я имела в виду другое.

— Разумеется. Я тоже исключительно о водных процедурах.

Синеглазка внимательно посмотрела на меня и, кажется, попыталась понять, издеваюсь я или ещё не начал. Я сохранил спокойно-невозмутимое выражение лица.

— Не знал, что меня будут проверять на честность настолько тщательно, — добавил я.

— Я вас вообще-то не проверяла! Роман Михайлович, я пришла по служебному вопросу.

— Говорите, раз так, я весь внимание.

Я остался стоять в дверном проёме, придерживая дверь одной рукой и всем своим видом показывая готовность внимательно выслушать Елену Сергеевну прямо здесь. Этот вариант меня устраивал полностью.

Леночка посмотрела мне за плечо.

— Я предпочла бы войти.

Конечно. А я предпочёл бы, чтобы ты сейчас находилась в Антарктиде и занималась учётом пингвинов.

— Там немного сыро, — предупредил я.

— Ничего страшного.

Отказывать было бессмысленно. Если я сейчас не дам ей войти, подозрений станет ещё больше. Ну а объяснять, почему отстранённый куратор в одном полотенце категорически препятствует входу представителя администрации, мне совсем не хотелось.

Я отступил в сторону.

— Прошу.

Леночка вошла, а я закрыл за ней дверь и на секунду задержал руку на ручке. В нескольких шагах от нас под кроватью лежал Пашка, который ещё до моего похода в ванную объявил, что очень хочет в туалет. С тех пор прошло несколько минут, и знание характера Пашки подсказывало мне, что лучше ему за это время точно не стало.

— Я вас слушаю, — сказал я.

Елена Сергеевна раскрыла папку и достала лист.

— Администрация приняла дополнительные меры в связи с вашим временным отстранением.

Я протянул руку. Она передала мне бумагу, и я начал читать. Передо мной красовался некий протокол по типу тех, что я видел на двери уборной в ТЦ. Время, подпись… Забавно они придумали — мне нужно было отмечаться в этой штуковине практически ежечасно.

Пока я изучал протокол, краем глаза заметил, что Леночка уже перестала смотреть на меня. Теперь она осматривала комнату.

Посмотрела на стол, не найдя там ничего интересного, перевела взгляд на окно.

— Шторы решил постирать, — объяснил я. — Запылились.

Леночка ничего не ответила. Её взгляд скользнул по шкафу и медленно переместился к кровати. В этот миг из-под кровати донёсся тихий шорох.

Я услышал его сразу. Леночка тоже чуть повернула голову.

— Я так понимаю, мне надо будет ежечасно отмечаться вот в этом? — Я потряс бумагой, возвращая внимание синеглазки к себе.

— В обязательном порядке.

Её взгляд снова направился к кровати.

— Тогда давайте ручку, и я подпишу, — я повысил голос.

— Возьмите со стола, у вас ведь полно ручек.

— Они не пишут, — улыбнулся я.

Она вздохнула и полезла за ручкой в свою папку.

— Вы, кажется, наконец поняли серьёзность ситуации?

Тон у неё изменился. Совсем немного, однако я это услышал. В голосе синеглазки появилась удовлетворённость, она долго ждала, когда упрямый противник признает очевидное, и теперь наконец дождался.

Я опустил бумагу.

— Конечно.

— Правда?

— Разумеется, — заверил я. — Вы все ну очень убедительно постарались.

Леночка внимательно посмотрела на меня, словно проверяла, нет ли в моих словах очередной насмешки. Я же взял у неё ручку и расписался в листке.

— Пожалуйста. Мне ничего не остаётся, кроме как смотреть, как красные проживут эти трое суток самостоятельно.

Леночка забрала у меня лист и фыркнула:

— Боюсь, ждать трое суток не придётся.

Она произнесла это слишком быстро и запнулась, похоже, поняв, что сказала лишнее. Улыбка исчезла, а пальцы на папке слегка сжались.

— Почему же? — невинно спросил я.

— Я ничего такого не имела в виду. Просто сегодня у воспитанников будет общее мероприятие.

— Какое такое общее?

— Обычное. Совместная программа, — выпалила она.

И уже собралась уходить. Но тут под кроватью снова едва слышно зашуршало.

На этот раз Леночка резко повернула голову.

Я тоже посмотрел в ту сторону, хотя прекрасно знал причину. Пашка явно не справлялся с мочевым пузырём и с собственным терпением.

— Что это было? — спросила Елена Сергеевна.

— Где? Что?

— Под кроватью.

Синеглазка сделала шаг к кровати. Я проследил за ней взглядом.

— Елена Сергеевна.

Она не остановилась и подошла ближе к кровати.

Ну всё, баста, карапузики…

Я понимал, что в следующий момент вся наша операция «спасайся кто может» пойдёт под откос. Допустить я этого не мог.

Что делать?

Я шагнул к синеглазке, обхватил за талию и притянул к себе. Она успела только вскинуть глаза, после чего я поцеловал её.

По-настоящему.

Леночка застыла у меня в руках, как перепуганный зверёк, который «умер». А потом… потом случилось то, чего я не ожидал. Пальцы синеглазки вдруг легли мне на плечи, и вся её прежняя настороженность куда-то исчезла разом. Она явно не ожидала ничего подобного, тем более сейчас, посреди разговора о служебных бумагах, воспитанниках и нарушении режима отстранения.

Понравилось, что ли?

Ну мне честно говоря тоже.

Я продолжал целовать её и одновременно следил краем глаза за тем, что происходило у кровати.

Пашка быстро сообразил, что это шанс, и выбрался наружу, замерев на четвереньках. Несколько секунд он смотрел на нас с таким лицом, словно застал что-то гораздо более странное, чем собственный побег из-под кровати в комнате отстранённого куратора.

Я лишь крепче притянул Леночку к себе и немного развернул, чтобы она оказалась спиной к кровати. Пашка понял всё сразу и начал осторожно двигаться к окну.

Вот тут выяснилось, что понимание задачи ещё ничего не гарантирует. Пашка действительно хотел в туалет. Очень сильно. Поэтому нормального побега у него не получалось в принципе. Он двигался мелкими шагами, сводил колени, время от времени замирал и явно старался не делать ничего, что могло ускорить катастрофу.

Я посмотрел на него поверх Леночкиного плеча. Пашка увидел мой взгляд, развёл руками и совершенно отчётливо изобразил лицом: а что я сделаю?

Но сделать он сделал — таки бесшумно забрался на подоконник и был таков.

Я медленно отстранился от синеглазки.

Леночка осталась стоять передо мной и смотрела так, словно пыталась заново вспомнить, зачем вообще пришла сюда. Щёки у неё покраснели, губы были чуть приоткрыты, а пальцы ещё секунду лежали у меня на плечах, прежде чем она быстро убрала руки.

— Вы…

Леночка замолчала и глубоко вдохнула.

— Вы что себе позволяете⁈

Я сохранял спокойствие, хотя положение становилось всё более интересным.

— Вы подошли к моей кровати. Я, похоже, неправильно понял ситуацию, — хмыкнул я.

Она уставилась на меня.

— Что⁈

Леночка явно потеряла подготовленную линию поведения.

— Я пришла по служебному вопросу!

— Я помню, да.

— И вы меня…

Она остановилась, так и не закончив.

Я решил помочь.

— Поцеловал, вы об этом?

— Я знаю!

— Тогда зачем спрашивать? — Я улыбнулся.

На лице Леночки одновременно отражались раздражение, растерянность и ещё что-то, чему она сама явно не хотела давать название. Она отвернулась, потом сразу посмотрела обратно, нервно сжала губы и попыталась вернуть себе строгий служебный вид, с которым вошла в комнату.

— Это совершенно недопустимо, — заявила синеглазка.

— Согласен, неловко вышло, Елена Сергеевна.

Она явно ожидала другого ответа и на секунду растерялась. Я же посмотрел ей прямо в глаза.

— Елена Сергеевна, прошу прощения за свою безолаберную выходку.

Теперь она замерла уже во второй раз.

Я выдержал короткую паузу и добавил елейным голосом:

— Больше без предупреждения не буду.

Леночка вспыхнула до ушей.

— Да вы… Да я…

Она развернулась и быстрым шагом направилась к двери. Я остался на месте и спокойно смотрел ей вслед, поскольку теперь Пашка уже был снаружи, а значит, главная опасность миновала.

У самой двери Леночка всё-таки остановилась. Несколько секунд стояла ко мне спиной, собираясь с мыслями, после чего резко обернулась.

— Я сообщу директору.

— О чём?

— О вашем поведении!

— Расскажете, что пришли ко мне, пока я был в душе, настояли на том, чтобы войти, начали осматривать мою кровать, а дальше произошло недоразумение?

Леночка покраснела ещё сильнее.

— Это было не недоразумение!

Я кивнул.

— Согласен. Ну вы идите, сообщайте, пока эмоции свежи.

Вот теперь синеглазка окончательно потеряла дар речи. Несколько секунд смотрела на меня, потом резко распахнула дверь и уже собиралась выйти, однако всё-таки остановилась на пороге.

— И не думайте, что это что-то меняет. Сегодня после обеда ваши красные останутся с синими один на один. Посмотрим, чему вы их научили.

После этих слов она вышла и захлопнула дверь.

Я остался посреди комнаты в одном полотенце, с ещё мокрыми волосами. Потом подошёл к окну и выглянул наружу. Пацаны все до одного скрылись в окне туалета этажом ниже. Надеюсь, Пашка успел добежать до кабинки и не довёл дело до греха.

Лиха беда начало.

Судя по словам Леночки, Кирилл готовил для моих пацанов сюрприз. И что-то мне подсказывало, что начало сего действа состоится с утра пораньше, прямо на завтраке.

В столовую красные возвращались порознь.

Глеб появился первым вместе с Даней и сразу прошёл к раздаче. Шёл он так, словно последние десять минут провёл где-нибудь рядом с корпусом и вообще ничего такого не произошло.

Через минуту вошли Стас с Маратом, которые специально выдержали расстояние и даже по дороге успели о чём-то поспорить. Рыжий добрался ещё позже, следом за ним пришёл Добрыня.

Последним в столовую влетел Пашка. Он резко остановился возле дверей, огляделся, нашёл своих и быстро подошёл к ним.

— Никогда больше не полезу под кровать, — шёпотом объявил он.

— В штаны не наделал, и то хорошо, — хмыкнул Глеб.

Только возле привычного стола красные поняли, что садиться им сегодня придётся совсем в другом порядке. Столы попросту оказались разъединены.

А рядом стоял Кирилл со списком в руках и распределял всех по новым местам.

— Так, Глеб сюда, рядом с Максимом. Паша вон за тот стол. Даня, садись возле окна.

— Я не сажусь, а присаживаюсь, — возразил Даня.

— Это тебя так Роман Михайлович научил? — быстро отреагировал Кирилл.

Даня ничего не ответил и искренне понурив голову поплёлся к дальнему столу.

Пашка наклонился к Глебу.

— А что случилось с нашим столом?

Кирилл услышал.

— На время проверки вводится общий режим. Группы рассаживаются вперемешку, чтобы исключить замкнутое групповое влияние.

Пашка медленно кивнул.

— Отлично, херня какая-то очередная… А давайте ещё тарелку каши выдавать по решению суда?

Глеб посмотрел на него.

— Присядь.

Пашка промолчал и сел. Глеб устроился рядом с одним из синих, Даня таки отошёл к окну, Рыжий оказался между двумя ребятами из другой команды. Рассадка была совершенно непривычной.

Леон остался рядом с синими. Формально он сидел среди своих, хотя держался чуть в стороне и почти не участвовал в разговорах. Когда один из ребят что-то сказал ему, Леон коротко ответил и снова занялся завтраком.

Первый подкол прилетел почти сразу.

— А где ваш хер майор?

Красные промолчали.

Но молчание часто воспринимается как слабость, и потому с другого конца столовой донеслась усмешка.

— Разрешение на кашу получили?

Пашка поднял глаза, ища шутника.

Глеб заметил, что в любой момент может вспыхнуть скандал, и просверлил взглядом Пашку. Тот набрал полную грудь воздуха и начал шёпотом, едва слышно, считать:

— Раз, два…

Ровно так учил пацана Роман Михайлович — когда злишься, прежде чем что-то сделать, досчитай до десяти.

— Десять, — выдохнул пацан.

Пашка всё-таки съел ложку каши.

— Ну ясно, сегодня вы на вольном выпасе, — усмехнулся синий. — Пастуха нет!

Я вошёл как раз в этот момент, и шуточки синих мигом оборвались. Остановился возле входа, быстро оценил рассадку и почти сразу понял, что произошло. Нашего стола больше не было. Красных разбросали по залу, перемешали с синими и явно рассчитывали посмотреть, что из этого получится.

Ну а чтобы получилось наверняка, Кирилл, похоже, решил устроить моим пацанам провокацию, на что настропалил синих.

Феди, кстати, в столовой не было.

Похоже, его тоже отстранили…

Но насчёт провокации и реакции красных — первый результат уже лежал перед глазами.

Пашка сидел спокойно. Глеб находился через несколько мест от него и даже не выглядел раздражённым. Даня с невозмутимым видом ел у окна.

Я не стал подходить к пацанам и даже не стал задерживать взгляд дольше необходимого. Формально находиться в столовой мне никто не запрещал, а вот любая попытка контакта могла превратиться в ещё один лист бумаги с неприятным заголовком.

Поэтому я взял поднос, сходил на раздачу и сел отдельно, ближе к стене. Почти сразу заметил Кирилла. Он находился в другом конце зала и тоже наблюдал за красными. Делал это осторожно, временами отвлекался на разговор с кем-то из администрации, однако слишком часто возвращал взгляд к столам.

Как же этому сучьему потроху хотелось, чтобы хоть провокация сработала!

Я посмотрел на Пашку. Тот как раз поднял ложку, услышал ещё один тихий комментарий от синего напротив, но лишь начал считать про себя, как я и учил. На этот раз пацан выдержал и снова занялся кашей.

Я едва заметно усмехнулся.

Пацаны справились сами.

В этом и было главное.

Никто из красных не полез в перепалку. Первый укол прошёл мимо, хотя ещё вчера кто-нибудь обязательно ответил бы.

Я перевёл взгляд на Кирилла.

По его лицу ничего нельзя было понять, зато пальцы несколько раз постучали по столу. Он явно ждал другого результата.

Но очередная попытка с первого захода не сработала.

Я спокойно продолжил завтракать, хотя прекрасно понимал, что на этом никто не остановится.

После еды нас попросили пройти к площадке возле административного корпуса. Народ собирался медленно, воспитанники переговаривались, несколько сотрудников расставляли стулья, а рядом уже стояли директор, Кирилл и Леночка, до сих пор какая-то растерянная. Судя по всему, о нашем инциденте она таки не стала говорить.

Я остановился подальше от красных.

Директор дождался, пока разговоры стихнут, и выступил вперёд.

— В связи с продолжающейся проверкой сегодня будет проведена совместная командная программа для красной и синей групп.

По толпе прошёл лёгкий шум, но директор поднял руку.

— Прошу дослушать. Мероприятие проводится в рамках оценки поведения воспитанников вне непосредственного влияния кураторов.

Этим самым Олег Дмитриевич подтвердил моё предположение об отстранении Феди. После объявления несколько человек сразу посмотрели на меня.

Я сделал вид, что не обратил на взгляды никакого внимания.

Красные тоже никак не отреагировали, хотя Пашка чуть повёл головой и тут же наткнулся на взгляд Глеба.

— В течение дня наблюдатели будут оценивать соблюдение правил, реакцию на проигрыш, уровень агрессии, взаимодействие между участниками, — продолжил директор. — А также способность принимать самостоятельные решения и зависимость от внешнего лидера. Все ключевые эпизоды будут фиксироваться.

Теперь я окончательно понял, что происходит.

Три дня Кириллу были совершенно не нужны.

Если красные спокойно проживут семьдесят два часа, будут заниматься своими делами, нормально общаться и обходиться без моего участия, главный тезис комиссии начнёт разваливаться. Получится, что никакой болезненной зависимости нет, группа способна действовать самостоятельно, а моё отстранение вообще ничего опасного не показало.

Поэтому ждать никто не собирался.

Ну-у… скажем так, ничего неожиданного в этом нет. Примерно подобного хода я и ожидал. Не знал только деталей, но и это выяснится очень скоро.

Кирилл стоял рядом с директором и слушал с невозмутимым видом, словно всё это его почти не касалось.

Олег Дмитриевич тем временем закончил своё объяснение.

— Программа состоит из нескольких этапов. Состав команд будет меняться. Прошу всех выполнять указания Кирилла Андреевича и соблюдать правила. Начинаем через двадцать минут на спортивной площадке.

Люди начали расходиться.

Я же остался на месте ещё на несколько секунд. Красные собрались чуть дальше. Глеб что-то коротко сказал остальным, потом они разошлись каждый в свою сторону. Никто даже не посмотрел на меня.

Это было ровно то, что и было нужно.

Мне же оставалось сделать то, что всегда давалось хуже всего. Стоять в стороне.

На спортивную площадку я пришёл одним из последних и занял место у края дорожки, где никому не мешал. Рядом через минуту появился завхоз. Я сразу понял, что товарищ меня снова пасёт. Выглядел он неважно, явно переволновался после инцидента с застрявшим лифтом.

Завхоз остановился со скучающим видом, словно просто гулял по территории и совершенно случайно оказался в двух метрах от отстранённого куратора именно во время наблюдаемого мероприятия.

Я посмотрел на него.

Он посмотрел на меня в ответ.

— Гуляете? — спросил я.

— Работаю.

Завхоз хмыкнул и отвернулся к площадке.

Распределение команд началось почти сразу. Красных и синих перемешивали по спискам. Уже после первых двух фамилий у меня появились сомнения в случайности выбора.

Глеба отправили в группу, где из красных оказался только Рыжий. Пашку поставили вместе с Леоном и тремя синими. Даня попал к физически самым крепким ребятам другой команды. А Добрыня оказался рядом с теми самыми синими, которые раньше особенно любили цеплять его и прикалываться.

Я же окончательно убедился, что случайность здесь закончилась примерно на втором совпадении.

Первое задание выглядело достаточно просто. Каждая команда должна была пройти короткий маршрут, перенести несколько пластмассовых ящиков через препятствия, собрать конструкцию из ящиков и уложиться в отведённое время.

Кирилл, в чью светлую голову, видимо, пришёл весь этот бред, объяснил правила, показал штрафные зоны и дал сигнал.

Команды двинулись.

Глеб сразу оказался возле первого ящика и предложил взять его вдвоём. Один из синих начал спорить, заявляя, что лучше тащить втроём.

— Втроём здесь узко, — возразил Глеб. — Зацепимся за стойку.

— Ты мне чё указывать будешь, э⁈ Решение принимается всей группой!

Я чуть повернул голову к пацану, и Глеб сдержался, ничего не ответив. Через несколько секунд они действительно взялись за ящик втроём, задели стойку и потеряли время.

Кирилл записал их команде какой-то штраф.

От моего внимания не ушло, как на соседней полосе один из синих пересёк ограничительную линию ногой. Никакой реакции не последовало. Причём сделал он это наглядно, так, чтобы Пашка, бывший с ним в одной команде, заметил. Ну и, естественно, начал спорить.

Не срослось.

Дальше стало ещё интереснее.

Команда Пашки быстро дошла до конструкции. Леон предложил порядок сборки, Пашка сразу подхватил идею и начал раскладывать элементы.

— Этот сюда, этот поперёк, потом вот его кладём сверху.

Один из синих оттолкнул ящик ногой.

— Сам разберусь.

Через полминуты конструкция развалилась.

Кирилл записал ошибку всей команде и уставился на Пашку слишком уж палевно — мол, давай, пацан, устрой показательное возмущение.

Я даже отсюда увидел, как Пашка застыл и его губы начали двигаться. Секунде этак на восьмой Леон что-то сказал ему. Пашка выдохнул и отошёл в сторону, сдержавшись в очередной раз.

Я сразу перевёл взгляд на Кирилла, чтобы считать его реакцию. А реакция у него была такая, что Кирилл, похоже, ни черта не понимал, почему не работают его провокации…

Следующая команда проходила участок с грузом. Даню поставили с двумя крупными синими, которые сразу забрали самые удобные места и оставили ему дальний край ящика. На повороте один из них слишком резко дёрнул груз, Даня едва не упал и всё-таки удержался.

— Осторожнее, — сказал он.

— Что?

— Я сказал, осторожнее ведите.

— Чего ты мямлишь, внятно говори!

Даня посмотрел ему в лицо и только лишь спокойно повторил:

— Осторожнее. Ты дёрнул слишком резко.

Синий усмехнулся, однако промолчал.

Они пошли дальше.

Добрыне досталась задачка потяжелее. Один из синих почти сразу начал комментировать каждое его движение.

— Быстрее давай, чего плетёшься, как черепаха.

Добрыня ускорился.

— Куда полез? Стой, говорю, глухой⁈

Добрыня остановился.

— Ты определись уже, — сухо сказал он.

— Чё?

— Мне делать что?

Несколько пацанов рядом засмеялись.

Синий сразу набычился, однако Кирилл тут же поднял руку.

— Продолжаем задание.

Штрафа за этот эпизод никто не записал. Ну разумеется. Зато через минуту Добрыня поставил ящик на землю чуть раньше линии, и Кирилл сразу отметил нарушение.

Мелко играете, товарищ…

Я стиснул зубы. Очень хотелось подойти к нему и опустить один из пластмассовых ящиков ему на голову. Но приходилось сдерживаться.

Постепенно общий рисунок становился всё более понятным.

Решения красных чаще перебивали. Их замечания объявляли попыткой командовать. Спорные ситуации трактовали против них. Ошибки же синих проходили мимо, если только не становились совсем очевидными.

Особенно внимательно Кирилл следил за Глебом.

Мой ученик это тоже понял. Сложно было не понять, учитывая, что Кирилл поправил его в третий раз за десять минут.

— Глеб, я уже говорил, не дави на остальных, — Кирилл сделал замечание с притворной мягкостью.

— Я просто спросил, кто понесёт…

— Тон у тебя был командный, — перебил Кирилл.

Глеб несколько секунд смотрел на него, и я даже знал этот взгляд. Завхоз рядом со мной кашлянул и сделал вид, что просто прочищает горло. Сам тоже понял — Глеб в шаге от того, чтобы сорваться. И начистить подонку морду.

Не знаю, каких усилий это ему стоило, но пацан через несколько секунд лишь медленно кивнул.

— Хорошо, Кирилл Андреевич.

И отошёл.

— Хорошо… — Кирилл замялся. — Ничего хорошего.

Я почувствовал, как мои пальцы сами сжались в кулаки. Вот в такие моменты мне всегда было проще подойти и спросить прямо. Почему один подросток может хамить, а второму нельзя даже предложить решение? Почему промах одного проходит незамеченным, а ошибка другого сразу попадает в протокол?

Но сейчас пришлось стоять.

Михалыч, а именно не дать компашке этих уродов реализовать задуманное в полной мере.

После первого этапа участникам дали несколько минут перевести дух. Парни разошлись по площадке, потянулись к воде, уселись прямо на траву.

Кирилл подошёл к директору и начал сверять свои записи, о чём-то тихо переговариваясь с Олегом Дмитриевичем.

Я остался возле края площадки. Завхоз всё ещё находился рядом. Иногда мужик смотрел на меня, иногда на красных — пас. Явно был поставлен на тот случай, если я попытаюсь дать сигнал своим пацанам.

Глеб стоял чуть в стороне от остальных и пил воду. Он держался уверенно, хотя я слишком хорошо видел, чего ему это стоило. За первый этап его успели несколько раз одёрнуть за обычные слова, записать штраф на ровном месте после чужого решения и отдельно напомнить, что его тон кому-то показался слишком командным.

Глеб всё проглотил.

Работал дальше, молчал и даже ни разу не послал никого туда, куда при других обстоятельствах имел полное моральное право отправить.

Именно тогда к нему подошёл Кирилл. Всё выглядело почти случайно: взрослый подошёл к подростку перекинуться парой слов во время перерыва…

Благодаря тому, что я правильно занял позицию, я слышал большую часть разговора.

Кирилл остановился перед Глебом и некоторое время молча его рассматривал.

— Неплохо держишься.

Глеб убрал бутылку от губ и посмотрел на него. Отвечать ничего не стал.

Кирилл чуть улыбнулся, явно пытаясь расположить пацана к себе.

— Видимо, Роман действительно сумел тебя немного стабилизировать.

Глеб закрутил крышку.

— Чего надо, Кирилл Андреевич?

— Ничего. Просто интересно, насколько этого хватит.

Я сразу насторожился. Так Кирилл ещё сегодня не разговаривал. До этого он предпочитал действовать куда более осмотрительно.

Глеб тоже это почувствовал.

— Хватит чего? — напрямую спросил пацан.

Кирилл слегка повернулся, будто собирался закончить разговор, но потом снова посмотрел на Глеба.

— Иногда людям особенно трудно контролировать силу, когда такая модель поведения уже была в семье.

Я сразу нахмурился.

Вот это уже действительно было неожиданно.

Глеб тоже изменился сразу. Почти незаметно, но лишь для того, кто его плохо знал. Для меня же всё было слишком очевидно.

— Чего? — холодно спросил пацан.

Кирилл выдержал его взгляд.

— Я говорю о семейных моделях поведения. Они часто передаются через наблюдение, особенно если ребёнок много лет видит перед собой один и тот же пример.

Теперь я уже прекрасно понимал, куда он идёт.

— У твоего отца ведь тоже были проблемы с контролем, Глеб.

На площадке вокруг продолжали разговаривать, кто-то смеялся, Пашка спорил с Леоном о последнем задании, но я слышал только этот разговор.

Глеб застыл, не понимая, как реагировать, а Кирилл продолжил тем же ровным голосом с ноткой издёвки.

— Насколько я знаю, закончилось всё колонией.

Глеб напрягся пуще прежнего и подошёл к Кириллу вплотную. Я тоже двинулся к ним.

Сделал всего один шаг, когда рядом сразу возник голос директора, который словно вырос передо мной.

— Роман Михайлович, вы в порядке?

Олег Дмитриевич смотрел прямо на меня.

— В полном.

Я посмотрел на Глеба. Кулак у него уже был сжат, и Кирилл это прекрасно видел.

Конечно, видел. Ради этого всё и происходило.

— Тебе какое дело до моего отца? — зашипел Глеб.

— Никакого.

— Тогда пасть закрой.

Кирилл чуть склонил голову.

— Вот видишь. Всего несколько слов, и ты уже угрожаешь взрослому человеку.

Теперь между ними оставалось совсем крохотное расстояние. Я почувствовал, как моё тело само подалось вперёд. Взгляд уже искал самый короткий путь к Глебу.

— Роман Михайлович, я с вами разговариваю, — холодно напомнил директор.

Я даже не посмотрел на него, потому что передо мной человек сознательно давил на пацана, который слишком много лет жил рядом с отцом, привыкшим решать всё кулаками, страхом и унижением. Теперь Кирилл брал эту историю, вынимал самый больной кусок и тыкал туда пальцем, рассчитывая получить удар перед наблюдателями.

Глеб тяжело дышал.

Кирилл ждал.

Он даже слегка повернулся боком, словно заранее готовился к тому моменту, когда придётся защититься от агрессии.

Мгновение — и я бы рванул туда, но в следующий момент остановился как вкопанный.

А вот это уже было неожиданно!

Кирилл ждал.

Он даже слегка повернулся боком, словно заранее готовился к тому моменту, когда придётся защититься от агрессии.

Мгновение — и я бы рванул туда, но в следующий момент остановился как вкопанный.

А вот это уже было неожиданно!

Неожиданно было, когда рядом прозвучал тихий голос:

— Глеб.

Это был Даня. Глеб медленно повернул голову. Даня стоял в нескольких метрах от него и просто смотрел, даже не пытаясь подойти ближе.

Глеб молчал. Кулак пацана всё ещё оставался сжатым, а Кирилл находился совсем рядом. Несколько долгих секунд я не был уверен, что этого хватит.

Потом пальцы Глеба медленно разжались.

Он ещё раз посмотрел на Кирилла, перевёл взгляд на Даню и отступил.

Я тоже остановился, не став сносить Олега Дмитриевича, который только этого и ждал. Наверное, впервые за всё время работы с пацанами мне настолько ясно показали результат, к которому я сам уже успел привыкнуть и поэтому почти перестал замечать. Раньше в такой момент между Глебом и очередным противником вставал я. Иногда хватало слова, а иногда приходилось удерживать пацана за плечо… Но сейчас меня рядом не было. И Глеб остановился сам, потому что Даня позвал его.

Свой удержал своего.

Даня ничего больше не сказал. Глеб подошёл к нему, забрал бутылку с водой и сделал несколько больших глотков. Пашка уже заметил происходящее и двинулся к ним, Стас тоже.

Кирилл всё это время сохранял спокойное лицо. Он поправил рукав, обвёл взглядом вставших перед ним пацанов и закрыл свою пасть. Продолжать провокацию, когда Глеб теперь был не один, Кирилл не мог при всём желании.

Обломался, хорошо так обломался мужик.

Сейчас ему ничего не оставалось, кроме как развернуться и уйти. Рожа у него была настолько красная, что Кирилл напоминал индейца в боевом раскрасе. Ничего, пусть привыкает к новым обстоятельствам.

Директор тоже внимательно наблюдал за тем, как развивалась ситуация, и тоже конкретно обломался. Хотя изо всех сил старался сохранить лицо.

— Вы что-то хотели, Олег Дмитриевич? — невозмутимо спросил я, как будто ничего не произошло.

— Ничего… — зло фыркнул директор, развернулся и пошёл за Кириллом.

Завхоз, который всё это время тёрся рядом со мной, всё прекрасно видел. Да и слышал тоже наверняка. Он усмехнулся и посмотрел на красных.

— Пацаны молодцы у тебя, Роман Михайлович.

Я ничего не ответил и проследил за его взглядом. Даня стоял рядом с Глебом и что-то тихо ему говорил. Судя по лицу Глеба, ничего приятного. Вставлял ему втык.

Следующее испытание организаторы начали готовить почти сразу после короткого перерыва. На площадку вынесли ящики с деревянными деталями, пластиковые жетоны нескольких цветов и большие часы, которые поставили так, чтобы время видели все участники. Рядом появился стол с таблицей баллов, а Кирилл несколько минут проверял списки и распределял ребят по новым составам.

Я всё так же стоял у края площадки для испытаний и уже по одному виду этих списков понимал, что привычные связки снова будут разбиты.

Глеб оказался в одной команде, Пашка — в другой, Даня — в третьей. Его отправили к ребятам, с которыми он почти не общался, Добрыня снова получил компанию из нескольких синих.

Чёрт его знает, чем руководствовалось моё трио оппонентов, но деление было произведено не просто так.

Хотя… чёрт как раз и знал. Потому что Марат оказался вместе с Пашкой, что при нынешних условиях могло закончиться либо хорошим результатом, либо громким выяснением отношений.

Леон остался среди синих. Вернуться к красным он уже попросил, но теперь должен был доказать делом, что эти слова чего-то стоят.

Завхоз всё ещё находился неподалёку от меня. Теперь он даже перестал изображать случайное присутствие и просто стоял рядом с важной и напыщенной физиономией.

— Вы сегодня со мной до вечера будете время проводить? — спросил я.

Мужик вздрогнул от неожиданности, покосился на меня.

— Пока есть необходимость. Роман Михайлович, я просто выполняю свою работу.

— Я ничего против не имею. Просто начинаю привыкать к вашему обществу, — подмигнул я.

Мы одновременно отвернулись к площадке.

Кирилл как раз поднял руку и дождался тишины.

— У каждой команды десять жетонов, три попытки и двадцать минут. Ваша задача — собрать конструкцию по образцу и перенести её через отмеченную зону. За каждую дополнительную попытку снимаются два жетона. За использование неправильной детали тоже снимаются жетоны. Если запас заканчивается, команда прекращает прохождение этапа.

Я внимательно слушал — испытание очень походило на первое, только детали были меньше, причём значительно, тем самым возникал риск лишней суеты.

Кирилл продолжил объяснять порядок. Сначала следовало выбрать нужные элементы, потом собрать основание, закрепить верхнюю часть и только после этого двигаться к полосе. Команда могла заранее обсудить решение, однако время бы всё равно шло.

Честно говоря, с такими объяснениями, которые выдал Кирилл, понять что-либо было проблематично. Но ясное дело, что на это и было рассчитано. Запутать моих пацанов, заставить их нервничать и ошибаться. Тогда как синих, в чём я был уверен практически на все сто процентов, о правилах проконсультировали заранее. И каждый пацан из их команды прекрасно понимал, что от него требуется.

Самое забавное, что Кирилл даже не спросил, есть ли у пацанов вопросы по правилам. Решил, что у матросов нет вопросов?

— Начали, — бросил он.

После сигнала площадка сразу ожила.

Я следил прежде всего за красными.

Стас моментально взял лист с правилами и начал читать его вслух своей команде, чем уже через двадцать секунд вывел из себя одного из синих.

— Да понял я всё! Че ты мозги сушишь⁈

Стас поднял глаза на него.

— Ты только что взял деталь, за которую снимут жетон, — спокойно объяснил он.

Парень посмотрел на деталь и молча положил её обратно. Стас же продолжил читать.

В другой команде Добрыня пытался удержать сразу три деревянных элемента, пока двое синих спорили, какой из них нужен первым.

Пашка тем временем носился возле своей конструкции и явно пытался доказать всем сразу, что способен приносить пользу. Я видел это по его движениям. Он хватался за детали раньше остальных и несколько раз предлагал ускорить сборку.

— Смотрите, здесь можно сразу эту штуку поставить, — предложил он. — Потом просто перевернём.

Марат, оказавшийся с ним в одной команде, присел возле основания.

— Погоди, Паш. Там, походу, порядок надо другой.

— Да какая блин разница? Мы потом поменяем, если че.

— Если сейчас потратим жетон, обратно его не вернут.

— Зато время выиграем!

Один из синих махнул рукой.

— Делай уже.

Пашка тут же схватил нужный, как ему показалось, элемент. Я понял, что сейчас произойдёт — пацан увидел самый короткий путь, как ему казалось. Для Пашки этого всегда было достаточно, чтобы остальные дороги временно перестали существовать. Ему хотелось самому найти решение, первым ускорить команду и доказать, что он тоже умеет вытаскивать сложные ситуации.

Пашка установил деталь, и Кирилл сразу свистнул.

— Нарушение порядка сборки. Минус два жетона!

Пашка замер от неожиданности. Марат, который всё благополучно предугадал, только закрыл глаза.

— Я же сказал.

— Да подожди, мы сейчас все вмиг переделаем.

— Попытка засчитана, — объявил Кирилл. — Снимается ещё два жетона.

Пашка резко повернулся.

— За что ещё два-то⁈ Это как понять, Кирилл Андреевич⁈ Вы же уже сняли два!

— Вы начали сборку заново, — сухо прокомментировал тот.

— Так мы только одну палку переставили!

— Правила были объяснены до начала.

Я видел, как Пашка о-очень хочет спорить. Да и кто бы на его месте не хотел. Но пацан вспомнил про десять секунд, сжал губы и отошёл.

В остальных командах дела шли куда спокойнее. Стас заставил своих дочитать инструкцию и уберёг их ещё от двух штрафов. Даню сначала почти не слушали, но после первой замеченной им ошибки начали спрашивать перед каждым следующим шагом. Глеб вообще не пытался командовать, однако через несколько минут остальные уже сами сверялись с ним. Даже Добрыня сумел удержать перекошенную конструкцию, когда двое синих едва её не уронили.

Что касается действий Пашки, к сожалению, ущерб уже был фактически нанесён. Команда потеряла четыре жетона и одну попытку. Следующая ошибка съела ещё два балла, а на последнем участке им просто не хватило времени.

Свисток прозвучал раньше, чем они успели закончить.

— Время! — объявил Кирилл. — Команда прекращает этап.

Пашка опустил голову с опустошённым видом. Синие отреагировали на неудачу почти сразу.

— Вот и весь ваш великий отряд.

Кто-то из них едко засмеялся.

— Без Михалыча быстро посыпались. Где же ваш командир? Пусть подскажет или прикажет, ха! А то ты как не пришей к кобыле хвост!

Я остался на месте. Пашка слышал всё это. По нему было хорошо видно, что собственная ошибка задела его сильнее любых подколов синих. Он стоял возле разобранной конструкции и смотрел на оставшиеся жетоны так, словно надеялся отмотать время назад и попытаться всё исправить.

Марат, который до того предупреждал Пашку, чтобы он не торопился, побагровел. И я сразу понял, что добром это точно не закончится.

— Ты хоть один раз можешь сначала подумать, а потом уже лезть? — процедил Марат.

Пашка медленно поднял голову.

— А сам-то ты что сделал, а? — возразил пацан.

— Я хотя бы не угробил весь этап.

— Тогда надо было самому решать!

Марат резко сократил дистанцию и зло уставился на Пашу.

— Я тебе сказал подождать. Что непонятного⁈

— А ты теперь у нас самый умный? — Пашка отступать не собирался.

— По сравнению с тобой, Пашка, сейчас даже Добрыня академик наук, — выпалил Марат.

Добрыня, услышав своё имя, тотчас повернулся.

— А чего сразу я? На фига ты меня сюда приплетаешь?

Никто ему не ответил. Пашка уже завёлся как следует.

— Я хотел быстрее сделать, ты чё, не понял⁈

— Ты всегда хочешь быстрее! Потом остальные разгребают!

— Зато я хоть что-то делаю!

— Ты сейчас сделал. Молодец ваще, красавчик капитальный. Только, если ты не в курсе, мы из-за тебя только что проиграли.

Пашку это задело, и теперь завёлся уже он. Упёрся лбом в лоб Марата.

— Ещё что-нибудь скажи, и я тебе слово даю — пожалеешь!

Марат тоже не отступил, не той он был породы человек, чтобы в подобных конфликтах давать заднюю.

Я почувствовал, как напрягся. Вот это уже было опаснее любого подкола синих. С чужими всё было понятно. От них ждёшь удара и заранее к нему готовишься. Но вот здесь всё происходило внутри группы. Пашка злился на себя и поэтому кусался в ответ. Марат был раздражён поражением и выбрал виноватого. Ещё несколько фраз, и со стороны получится прекрасная картина для Кирилла — стоило убрать меня, как красные начали грызться между собой. Он будет потирать руки, по сути добившись своего.

Я снова ничего не мог сделать, пока Пашка и Марат уже стояли почти вплотную.

— Ты хоть иногда можешь признать, что облажался? — спросил Марат.

— Могу.

— Ну так признай.

— Перед кем — перед тобой?

— Перед всеми!

— Размечтался…

— Закрылись оба, — спор перебил Глеб.

Пацан подошёл незаметно и так тихо, что я заметил его только после этих слов. Глеб остановился между ними, хотя физически разнимать никого пока не стал.

Марат сразу повернулся к нему.

— А ты чего командуешь?

Я увидел, как Глеб напрягся, и понимал, что обычно пацан долго не разговаривал. Ещё недавно одного такого вопроса хватило бы, чтобы разговор мгновенно перешёл на совсем другой уровень. Уровень физического контакта. Глеб не любил, когда ему бросали вызов, особенно перед своими.

Но Глеб выдержал паузу, прежде чем ответить.

— Потому что кто-то должен остановить этот балаган, — холодно сказал он.

Марат явно ожидал другого. Он уже приготовился отвечать на угрозу, спорить, огрызаться и, разумеется, идти до конца.

Несколько секунд Марат молчал, похоже, не совсем понимая, что говорить.

— Я хотя бы сначала обсудил бы решение, — сказал он.

— Хорошо, — кивнул Глеб. — В следующий раз обсудишь.

Глеб тотчас повернулся к Пашке.

— Накосячил?

Пашка хмуро смотрел в землю.

— Понял где?

— Понял… — пацан нехотя признал свою вину.

— Ещё раз полезешь один, не спросив остальных?

Пашка помедлил. Согласиться — значило бы признать свою ответственность. Чего пацану, разумеется, делать не хотелось.

— Нет, — едва слышно ответил он.

— Вот и всё.

Глеб хлопнул его по плечу, развернулся и пошёл к своей команде. Пашка ещё некоторое время стоял на месте, потом исподлобья посмотрел на Марата. Напряжение ушло так быстро, что я сам не сразу это понял.

Ещё больше мне нравилась физиономия Кирилла. У Романцева после пропущенного Филимоновым гола в матче Россия — Украина лицо и то было повеселее. В тот самый момент, когда ему уже казалось, что дело в шляпе, Глеб перевернул игру. Драки между красными не произошло.

На часах оставалось ещё почти две минуты, однако Кирилл резко поднял свисток.

— Этап закончен! Результаты зафиксированы. Освободите площадку!

Несколько ребят удивлённо посмотрели на часы. Один из инструкторов тоже заметил оставшееся время, но спорить не стал.

Конечно. Этот этап уже не дал Кириллу нужного результата, поэтому его следовало поскорее закончить и сделать вид, что ничего особенного не произошло.

Не менее интересно дела обстояли рядом с Леоном. Пацан стоял чуть в стороне от синих. Леон всё ещё находился среди синих, хотя свой выбор уже сделал. Красные отказались принимать его обратно на одних словах, и теперь пацан ждал возможности доказать всё поступком.

Рядом с ним остановился один из синих и кивнул в сторону Пашки с Маратом.

— Да они просто играют на публику, — поведал он.

Леон лишь покачал головой.

— Чего — нет?

— Не играют.

— Ты чё, теперь за них, что ли? — нахмурился синий.

— Нет, — Леон помолчал и добавил: — Просто ты сейчас врёшь. И да, я перейду обратно к своим при первой же возможности. Вопросы есть?

Синий, явно задетый, уставился на него, но обострять не стал.

По роже Кирилла трудно было понять, что он думает. Зато я уже прекрасно понимал, что следующий этап, пожалуй, окажется ещё интереснее.

Посмотрим.

Как бы то ни было, я оставался у края площадки и старательно изображал выражение «мне совершенно всё равно, что происходит вокруг».

Между этапами настал небольшой перерыв, и я заметил Элеонору. Она шла прямо ко мне и держала в руках какие-то бумаги.

— Твой Стас сегодня принёс мне кое-что интересное, — физручка сразу же взяла быка за рога.

Прежде чем продолжить, Элеонора огляделась и протянула мне три листа.

Первым оказался окончательный состав красных с отметкой о времени утверждения. На втором стоял первоначальный состав синих. Третий представлял собой журнал изменений, куда отдельной строкой внесли фамилии четырёх взрослых игроков.

Рядом с правкой стояли время и подпись Кирилла.

— Посмотри на последовательность, — сказала Элеонора.

Я посмотрел. Сначала утвердили состав красных. Через некоторое время сформировали синих. Ещё позже, когда Кирилл уже точно знал, против кого они будут играть, к ним добавили четверых взрослых.

— Стас это нашёл?

— Да.

— Ты его просила?

Элеонора покачала головой.

— Он сам принёс документы и показал время правки.

Я снова перечитал записи. Мотив в этих бумагах, конечно, указан не был. Зато они точно фиксировали порядок действий: Кирилл получил окончательный состав красных, после чего собственноручно утвердил усиление синих четырьмя взрослыми игроками. Случайной путаницей объяснить это теперь становилось гораздо сложнее.

— А согласование на добавление взрослых есть? — спросил я.

— Я не нашла. В журнале только правка и подпись Кирилла.

Документы пока не доказывали, что Кирилл заранее планировал сорвать нам игру. Они доказывали другое: решение об усилении приняли после утверждения красных, а сам Кирилл участвовал в нём лично. Для комиссии этого уже хватало, чтобы задать ему несколько крайне неприятных вопросов.

— Мелкий паршивец, — пробормотал я.

— Кто?

Я посмотрел на Стаса. Он стоял на другом конце площадки и что-то объяснял Дане, даже не поглядывая в нашу сторону.

— Говорил же ему не лезть, — я развернул мысль.

— Он и не полез защищать тебя, — заметила Элеонора. — Он просто проверил документы.

Я ничего не ответил.

Она была права. Я не давал Стасу заданий, не подсказывал, где искать, и не просил собирать доказательства. Пацан сам заметил слабое место в истории Кирилла и восстановил последовательность событий.

Меня весь день пытались убедить, что красные способны действовать только по моей команде. Стас только что нашёл аргумент против этого утверждения и заодно принёс документальное подтверждение того, что составами действительно манипулировали.

Элеонора вдруг улыбнулась.

— Ну ты даешь, Роман Михайлович.

— Что именно?

— Так… ничего.

Она ушла раньше, чем я успел задать следующий вопрос. Я ещё несколько секунд смотрел физручке вслед, потом решил, что некоторые темы лучше пока оставить в покое.

Когда я вернулся ближе к площадке, Кирилл как раз разговаривал с Федей, который вдруг оказался тут. Негаданно-нежданно, блин.

Федя выглядел напуганным, и Кирилл, похоже, хотел этим воспользоваться. Я оказался достаточно близко, чтобы слышать разговор, хотя специально подходить не стал.

Кирилл смотрел на площадку.

Там Пашка помогал собирать детали после прошлого задания. Марат уже остыл и о чём-то говорил с Глебом. Даня вместе с Добрыней таскал деревянные элементы к краю полосы.

— Красные демонстрируют признаки подавленной агрессии, — говорил Кирилл.

Федя не ответил, и Кирилл сразу повернулся к нему.

— Вы ведь тоже это видите, Фёдор?

Федя продолжал смотреть на площадку. Он долго молчал. Настолько долго, что Кирилл уже начал хмуриться.

— Нет, — наконец последовал ответ куратора синих. — Я этого не вижу.

Кирилл несколько секунд смотрел на него озадаченно.

— Вы хотите сказать, что агрессии нет?

— Я хочу сказать, что сейчас не вижу признаков подавленной агрессии.

— После конфликта между Пашей и Маратом? — Кирилл попытался надавить.

Федя поправил очки.

— Они поссорились, что возможно при коммуникации разных типов личностей. Но потом они сами остановились.

— Благодаря вмешательству Глеба, — не отступал Кирилл.

— Глеб тоже воспитанник.

Кирилл поджал губы.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Учитывая специфику утреннего разговора в кабинете директора…

Федя снова посмотрел на площадку и промолчал. Кирилл ещё некоторое время продолжал смотреть на Федю. Несколько секунд он ещё сохранял прежнее выражение лица, затем резко бросил:

— Хорошо, такую позицию хотите занять — это ваше право.

Слово прозвучало так, что ничего хорошего в нём не осталось. Кирилл развернулся и быстрым шагом направился к административному корпусу. Олег Дмитриевич растерянно посмотрел ему вслед и всё-таки окликнул:

— Кирилл Андреевич! А как же третий этап?

Кирилл остановился, однако поворачиваться не стал.

— Отменяется.

— Но оборудование уже подготовили. И программа утверждена.

— Мне всё понятно и без него.

Он продолжил идти. Директор несколько секунд стоял посреди площадки, затем махнул завхозу:

— Убирайте всё.

Возле полосы уже лежал тяжёлый деревянный ящик, стояли препятствия и ждали распределённые по командам воспитанники. Теперь всё это оказалось никому не нужно.

Федя остался стоять неподалёку от меня. Вид у него был такой, словно он сам ещё не до конца понимал, что только что сделал. Он поправил очки, случайно встретился со мной взглядом и замер.

Я отвернулся к площадке. Хвалить его я не собирался. Федя сказал правду, которую видел собственными глазами. Этого и следовало от него ждать с самого начала.

Красные помогали завхозу складывать детали после прошлого этапа. Пашка уже снова разговаривал с Маратом, Даня тащил к ящику оставшиеся крепления, а Глеб держался рядом и следил, чтобы никто не начал новый спор.

Кирилл весь день ждал драки, истерики или развала группы. Он не получил ничего из этого. Даже Федя отказался подтвердить удобный вывод.

Третий этап Кириллу уже мешал. Ещё один нормальный результат окончательно портил подготовленную им картину. Поэтому испытание закончилось раньше срока. А вывод, судя по всему, Кирилл собирался написать независимо от результата.

С Глебом я столкнулся уже позже, когда возвращался от административного корпуса. Дорожка там была узкая, с одной стороны тянулся кустарник, с другой стояли корпуса, поэтому разминуться незаметно всё равно бы не получилось. Рядом со мной шёл тот самый сотрудник администрации, который пас меня с утра, а навстречу нам двигался Глеб.

Он увидел меня заранее и сразу понял, что разговаривать нам нельзя. Я тоже это понимал, поэтому просто продолжил идти, пока между нами не осталось несколько шагов.

— Цел? — спросил я.

Глеб коротко кивнул.

— Да.

Я посмотрел на пацана. Усталый, злой, весь день на нервах, но держится.

— Остальные?

Он даже не задумался.

— В порядке.

После этого прошёл мимо. Я не задал больше ни одного вопроса. Сотрудник администрации тоже ничего не сказал, хотя наверняка слышал каждое слово.

Поздно вечером Элеонора снова пришла ко мне с папкой. Я сидел за столом и пытался разобрать собственные мысли, когда она постучала и вошла.

Она закрыла дверь и положила передо мной два документа.

— Вот, Роман Михайлович — это пришло участникам комиссии для ознакомления и замечаний.

Я отложил первый лист и взял второй.

Предварительная записка Кирилла по итогам наблюдаемого дня занимала несколько страниц. Я начал читать и уже на первой понял, куда он решил повернуть историю.

«После устранения непосредственного влияния Романа Ефимова в красной группе произошла быстрая смена центра авторитета. Доминирующую позицию занял Глеб, демонстрирующий склонность к силовому контролю и высокую зависимость от усвоенных моделей поведения».

Я перечитал абзац ещё раз. Элеонора молчала.

Дальше было ещё интереснее.

«Можно предположить, что Роман Ефимов целенаправленно формировал в группе вторичный центр управления, способный сохранять влияние на воспитанников после его фактического отстранения».

Я медленно опустил лист.

— Красиво закрутил наш Кирилл Андреевич.

— Я тоже оценила.

— Значит, теперь Глеб у нас вторичный центр управления.

Я вернулся к записке. Теперь всё было предельно понятно. Я внимательно дочитал документ до конца и положил его на стол.

Теперь всё было ясно. С группой у него не вышло, и теперь он будет бить по одному.

По Глебу.

Формулировки лежали передо мной чёрным по белому, и никакой особой фантазии для следующего шага Кириллу уже не требовалось.

Телефон завибрировал под подушкой и настойчиво упёрся мне в висок. Я несколько раз провёл рукой по простыне, нашёл его и вытащил наружу. Экран ударил по глазам белым светом. На часах было семь двадцать три, а над ними висело сообщение от Элеоноры.

Срочно подойди к старому медпункту. Кирилл привёз психолога. Начались индивидуальные беседы.

Я перечитал сообщение ещё раз, уже сидя на кровати. Сон ушёл сразу, хотя тело всё ещё требовало вернуть подушку на место и отложить все насущные дела хотя бы до завтрака. Но Кирилл, судя по всему, решил, что утро создано для служебных интриг.

Эх, была не была!

Я отбросил одеяло, натянул брюки и нашёл рубашку. Зеркало отразило мою помятую физиономию и растрёпанные волосы. Я умылся холодной водой и пригладил волосы ладонью. Вид стал чуть приличнее — годится!

Я вышел в коридор, миновал лестницу, спустился с крыльца и направился к медпункту. После ночного дождя дорожки блестели, с крыш ещё капала вода, но в целом такая ночная непогода придавала сегодняшнему утру какую-то свежесть.

А свежести в этом болоте ой как не хватало!

Элеонора ждала меня у боковой стены медпункта. Она стояла под козырьком, прижимала телефон к груди и время от времени поглядывала на окна. Рядом на подоконнике остывал кофе в двух бумажных стаканчиках.

— Быстро ты, Ром, — сказала она, когда я подошёл.

Физручка, улыбаясь, протянула мне стаканчик.

— Угощайся, но сразу предупреждаю, что это кофе невозможно пить.

Я сделал осторожный глоток. Напиток оказался тёплым и по вкусу напоминал воду, которой ополоснули банку после настоящего кофе. Ничего особенного — с тележек на толкучках приходилось и ее такой брандохлыст пить.

— Спасибо, не скажу, что вкусно, но очень даже бодрит, — сказал я, делая ещё один глоток.

Элеонора сразу перешла к делу — разблокировала телефон и показала мне экран. На фотографии была первая страница служебной записки за подписью Кирилла. В ней шли описание вчерашних событий, ссылки на слова сотрудников и отдельный раздел, посвящённый Глебу. Кирилл подробно разбирал поведение красных после моего отстранения и в каждом действии находил подтверждение своей новой версии.

Я медленно прочитал текст — ничего нового. Взгляд остановился на выделенном абзаце.

— Сохранение влияния отстранённого воспитателя через лидера группы, — прочитал я. — Он всё-таки эту формулировку взял. Подходит почти ко всему.

— Там ещё выше есть про контроль поведения остальных участников.

— Видел, да. Широким фронтом Кирилл Андреевич пошёл.

Элеонора убрала стаканчик на подоконник и подошла ко мне практически вплотную, словно боялась, что нас услышат через стену.

— До конца дочитай, — шепнула она.

Я прочитал и изогнул бровь от того, что увидел в заключении. Занимательно…

— Кирилл приехал к директору ещё до семи, — прокомментировала Элеонора. — Через двадцать минут у ворот остановилась машина. Вышел мужчина с портфелем — такое… на Ленина похож. Кирилл сразу повёл его в административный корпус. Вадим Сергеевич Ярцев. Вроде как психолог, специалист по подростковым группам.

— Понятно, это, видимо, и есть «внешняя проверка психологического состояния группы»? — Я ещё раз прочитал самый низ служебной записки Кирилла, где значилась именно такая «рекомендация». — За одну ночь, значит, нашёл в лагерь внешнего специалиста? Наверное, еще и независимого?

— Я тоже об этом подумала. Похоже, Ярцев был готов заранее. И никакой он не независимый!

Я вернул Элеоноре телефон.

— Там ещё второй лист был, где сказано, что этот Ярцев проводит внеплановые консультации после конфликтов последних дней. Кирилл считает, что ребятам и сотрудникам требуется помощь.

— Очень своевременная забота, — хмыкнул я.

— Фактически он собирает материал для заключения, Ром. А ты как специалист знаешь, что под любой диагноз можно кого угодно подвести. Было бы желание, а остальное приложится.

Я задумался над услышанным, а Элеонора пролистала несколько снимков и снова показала мне экран своего мобильника.

Физручка открыла другую фотографию. На листе стояли фамилии и время. Первым шёл Даня, следом стояла Элеонора, потом я, Пашка, Стас. После них Глеб, Леон и Федя.

То есть состав был выборочный — «допрашивали» далеко не всех красных поголовно.

— Уже начали консультации, как понимаю? — спросил я.

— Да, Даню первого забрали — прямо по дороге в столовую. Кирилл подошёл к нему и сказал, что разговор займёт десять минут.

Я ещё раз просмотрел порядок. Сначала вызывали довольно тихого Даню, который редко спорил со взрослыми. Потом шёл Пашка, способный за пять минут наговорить материала на отдельную служебную записку. Рот то у пацана не закрывался. Следом Стас, привыкший отвечать точно и охотно раскладывать все события по времени.

Ну и между ними Ярцев вызывал Элеонору и меня. А вообще к разговору с Глебом у него уже появлялись ответы пацанов и набор формулировок, под которые легко подгонялось всё остальное.

— Леон стоит после Глеба, — сказала Элеонора.

— Я заметил.

— Это специально ведь, да Ром?

Я задержал взгляд на его фамилии.

— Думаю, да.

Леон знал, как Кирилл готовился к столкновению с красными. Он видел, что тот заранее собирал сведения о каждом пацане, расспрашивал про слабые места и отдельно интересовался Глебом. Пацан был не глупый и хорошо понимал, зачем Кирилл вытаскивал эту историю и куда собирался давить.

Пока всё это оставалось разговорами между подростками, Кирилл мог отмахнуться. Сказать, что парни неправильно поняли взрослого, Леон додумал детали или пытается оправдать переход к красным. Но если Леон последовательно расскажет, какие вопросы ему задавали и зачем Кирилл изучал Глеба, версия о случайном конфликте начнёт рассыпаться. И Кирилл явно заранее хотел купировать Леона каким-нибудь заключением этого внешнего специалиста.

Ярцев, значит… Футболист такой был хороший. И тренер. А вот этот Ярцев лично у меня не вызывал никаких положительных эмоций. Наверняка нехороший человек.

— Леон может поддаться? — спросила Элеонора. — Может, предупредить его? Да и не только его, а других пацанов? Как думаешь, Ром?

— Мне запрещено влиять на свидетелей. — Я медленно покачал головой. — Так что это не вариант.

— Я могу поговорить вместо тебя.

— После этого Кирилл напишет, что я передал указания через тебя. Оно нам надо? Вот и я думаю, что не надо.

— Тогда что нам делать?

Я забрал у неё телефон и ещё раз открыл записку. Внизу стояла подпись Кирилла, рядом время отправки. Документ ушёл директору за несколько минут до приезда Ярцева. Значит, психолог появился уже под готовую версию развития событий.

Я вернул телефон Элеоноре.

— Сначала разберёмся, что именно они называют консультацией.

Физручка задумалась, посмотрела на меня, но, видимо, не нашла, что сказать. Лишь вздохнула, забрала с подоконника свой стаканчик и осушила его залпом.

Телефон зазвонил, когда я уже в третий раз перечитывал список назначенных бесед. На экране высветилось имя директора. Элеонора увидела его через моё плечо и сразу напряглась. Ну да, Олег Дмитриевич обычно звонил редко, но метко.

— Роман Михайлович, доброе утро, — начал директор после моего ответа. Голос у него уже был усталый, хотя рабочий день толком ещё даже не начался. — Хотел предупредить, что вас сегодня ждут на консультацию…

И Олег Дмитриевич далее обрисовал в общих чертах то, что я уже и так знал от Элеоноры. Хотел, зараза, застать меня врасплох — ну-ну. Хотеть не вредно. Вредно не хотеть.

— Когда подходить? — спокойно уточнил я, когда директор закончил.

— В восемь утра. Постарайтесь прийти вовремя, у нашего специалиста плотное расписание.

Я посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось около получаса.

Вообще, конечно, организация впечатляла. Психолог успел приехать, занять помещение и собрать очередь быстрее, чем лагерная кухня раздавала манную кашу. Впечатляла вдвойне — с учётом того, что ещё вчера вечером никто даже словом не обмолвился о приглашённом специалисте.

— Где проходит приём?

В трубке повисла короткая пауза. Директор, похоже, надеялся сообщить адрес чуть позже, когда я уже соглашусь со всем остальным.

— В вашем кабинете, — наконец ответил он.

Я медленно повернулся к Элеоноре. Она услышала и вопрос, и ответ, после чего замерла с выпученными глазами.

— В моём кабинете? — переспросил я.

— В административном корпусе сейчас мало свободных помещений. Ваш кабинет подошёл лучше всего, тем более — я напомню, Роман Михайлович, — это кабинет оказания психологической помощи, а не лично ваш.

— В лагере несколько пустых комнат. Они то чем не понравилось специалисту? Зачем его пускать в мой кабинет?

— Роман Михайлович, вы временно отстранены от работы. На этот период кабинет вам не требуется.

Формально всё звучало разумно. Пустующее помещение передали приглашённому специалисту. Только Кирилл почему-то выбрал именно мой кабинет. Теперь человек, который должен был оценить моё влияние на детей и подготовить заключение о моей профессиональной пригодности, принимал подростков за моим столом. Ну и среди моих вещей и сидел своей задницей на моём стуле.

Если они хотели предпринять очередную попытку вывести меня из себя… хороший был заход, безусловно. Потому что первым позывом было немедленно двинуться в мой кабинет и вышвырнуть оттуда этого Ярцева.

Приём можно было устроить в библиотеке, комнате отдыха персонала или пустом кабинете завхоза. Однако там не получилось бы показать каждому пацану, что моё место уже занято. В моём кабинете этот смысл становился понятен ещё до первого вопроса.

— Прошу вас отнестись к происходящему серьёзно, — замямлил директор.

Он явно говорил заученную фразу, заранее подготовленную на тот случай, если я начну спорить и препираться. Я, правда, не стал делать ни того ни другого, но заученная фраза осталась.

— Я отношусь. В восемь буду, — спокойно ответил я.

— И ещё одно. Постарайтесь воздержаться от обсуждения консультации с воспитанниками. Любая попытка подсказать им ответы может быть расценена как влияние на свидетелей.

— Я прекрасно помню условия отстранения, Олег Дмитриевич.

— Хорошо. Тогда до встречи.

Директор отключился. Я ещё несколько секунд держал телефон у уха, затем убрал его в карман и посмотрел на окна медпункта.

— Даже мой кабинет забронировали заранее.

— Кирилл специально это сделал! — в сердцах выпалила физручка.

— Разумеется.

— Хочет тебя задеть?

— Это просто приятное дополнение. Главная задача другая — произвести впечатление на пацанов. Они заходят в знакомое помещение и видят за моим столом другого взрослого. Этот Ярцев задаёт вопросы, трогает мои вещи и ведёт себя как хозяин. После такого разговор сразу идёт в нужной обстановке.

Элеонора поставила стаканчик с допитым кофе обратно на подоконник и вытерла ладонь о ладонь. Она нахмурилась, нехорошо так…

— Может, я войду первой и объясню ему, что кабинет вообще-то занят? — решительно спросила она.

— Руками пока ничего объяснять не надо. — Я улыбнулся. — А если такая надобность возникнет — справлюсь сам.

Элеонора посмотрела на меня, затем всё-таки тоже улыбнулась.

— Пойдём, Ром, — едва слышно сказала физручка. — Хочу посмотреть, как он устроился.

От медпункта до административного корпуса можно было дойти за три минуты. Мы потратили почти пять, поскольку Элеонора то и дело останавливалась и вздыхала, заверяя меня, что ей следует психологически подготовиться.

Мы вошли в административный корпус и двинулись к моему кабинету. Возле него поставили три стула, на которых сидели Пашка и Стас.

Пашка болтал ногой и пытался заглянуть в лист, лежавший у Стаса на коленях. Стас закрывал записи ладонью и время от времени отодвигался вместе со стулом. К нашему появлению он успел добраться почти до противоположной стены.

Увидев меня, Пашка сразу выпрямился, как по струнке, а Стас сложил лист пополам и убрал в карман. Я поздоровался со всеми и остановился возле окна. Элеонора как раз села на свободный стул, и я остался стоять рядом, прислонившись плечом к стене. Из-за двери доносился приглушённый голос мужчины. Слов разобрать не получалось, зато интонация была спокойной и слегка покровительственной — это я сразу уловил. Таким вот тоном обычно спрашивали молодого, кто разбил окно, заранее зная имя виновника.

Пацаны пару раз хотели заговорить со мной, но я предусмотрительно подносил палец к губам. В коридоре висела камера, так что, как говорится, — от греха подальше.

Через минуту голос стих. В кабинете зашуршала бумага, что-то упало на стол, после чего ручка двери опустилась. Первым наружу показался лист бумаги, затем Даня собственной персоной.

Он вышел в коридор, осторожно прикрыл за собой дверь и остановился. В одной руке у него были два рисунка, другой рукой он сжимал край футболки. Лицо у пацана оставалось спокойным, хотя по напряжённым скулам и плотно сжатым губам я сразу понял, что Даня основательно зол.

— Даня, всё хорошо? — мягко спросила Элеонора.

Он посмотрел на неё, перевёл взгляд на меня. Видимо, пытался понять, сколько сейчас можно сказать и кому именно.

— Нормалек, — наконец соврал он, строя такую физиономию, что сразу стало понятно: ничего нормального нет.

— Долго тебя держали.

— Он вопросы задавал. Потом ещё рисовать заставил.

Пашка вытянул шею, пытаясь рассмотреть листы, но Стас ухватил его за рукав и вернул на место. Даня заметил это и чуть сжал пальцы. Верхний рисунок оказался смят по краям.

— Что вы там рисовали? — спросила Элеонора.

— Сначала наш отряд. Только людьми было нельзя. Он сказал, чтобы каждый был каким-нибудь животным.

Даня перевернул первый лист и всё-таки показал. Рисовал он простым карандашом, местами сильно нажимая на бумагу. В центре стояли несколько животных, которых я узнал в основном благодаря подписям.

Пашка был изображён небольшой обезьяной с длинным хвостом, Рыжий оказался лисой, Стас — совой в очках. Глеб напоминал крупного пса, который стоял чуть впереди остальных и смотрел в сторону.

Моя фигура находилась сбоку. Даня нарисовал огромного медведя с круглыми ушами и такими длинными лапами, что одна почти упиралась в край листа.

Малевич, блин…

— Это кто? — спросила Элеонора, хотя подпись под медведем читалась прекрасно.

— Роман Михалыч.

Пашка снова вытянул шею.

— Ты у меня ваще обезьяна, если че, — хмыкнул Даня. — Сорян, просто животных надо было рисовать разных, поэтому я больше никого не вспомнил.

Пашка как-то обиженно посмотрел на рисунок, но всё же остался на месте. Я рассмотрел медведя внимательнее. Даня поставил его в стороне от остальных, однако лапа тянулась к группе и почти касалась крайней фигуры.

— Почему я отдельно? — спросил я.

— Вы сейчас отдельно, — ответил Даня. — Я так и сказал.

— А Глеб впереди?

— Ну так он же первым идёт, когда что-то случается.

Из кабинета послышался скрип стула. Даня оглянулся на дверь и быстро положил первый рисунок под второй.

— Потом он попросил нарисовать человека под дождём, — продолжил мальчик. — Я нарисовал мужика с зонтом. Остальных под… Не, ну, я знаю, что ни на кого не похоже, но и я не умею рисовать.

Он показал второй лист. На нём действительно был человек, державший над головой огромный зонт. Под куполом столпились несколько маленьких фигур. Дождь Даня изобразил длинными косыми линиями. За пределами зонта бумага почти полностью почернела от штриховки.

— Он спросил, кто этот человек, — сказал Даня. — Я ответил, что не знаю: чё сказали нарисовать, то и нарисовал. Потом он уточнил, почему остальные сами зонты не взяли.

— И что ты сказал? — спросила Элеонора.

— У них зонтов нет. Он сказал, что можно было нарисовать. Я ответил, что он просил нарисовать один зонт.

На лице Элеоноры мелькнула улыбка. Я тоже с трудом удержался. Ярцев, похоже, рассчитывал получить символ зависимости, а Даня упрямо придерживался технического задания. Но, строго говоря, техническое задание было такое, что психологических выводов можно наделать целую кучу.

— Потом он начал про Глеба и Романа Михалыча втирать.

Даня снова посмотрел в мою сторону. Я молчал, давая ему самому выбрать, продолжать ли рассказ.

— Спросил, кого я сильнее боюсь разочаровать — Романа Михалыча или Глеба. Я сказал, что никого. Он ответил, что надо выбрать хотя бы одного.

— А ты? — спросила Элеонора.

— Ещё раз сказал, что никого. Тогда он спросил, кто у нас первым наказывает нарушителей.

Пашка перестал болтать ногой. Стас поднял голову и посмотрел на Даню.

— Я объяснил, что мы сами разбираемся, если кто-то что-то натворил, — продолжил пацан. — Он записал и спросил: «Значит, Глеб следит за дисциплиной, пока Романа Михайловича рядом нет?»

— И что ты ответил? — спросила Элеонора.

— Что он опять говорит про другое. Мы вместе разбираемся. Глеб может сказать первым, остальные тоже говорят.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается знакомое раздражение. Вопросы Ярцева были устроены просто. Любой ответ вёл туда, куда ему требовалось. Назовёт Даня Глеба — получат подтверждение существования заместителя. Откажется выбирать — запишут сопротивление, закрытость или страх перед лидером. Попытается объяснить отношения внутри группы — из каждого слова вытащат удобную формулировку.

При таком разговоре пацан постепенно уставал исправлять психолога. Через десять одинаковых вопросов он либо соглашался, либо начинал злиться. Согласие шло в заключение как признание. Злость превращалась в показатель тревожности.

— Потом он ещё спросил… — начал Даня.

Я поднял ладонь.

— Мне ничего пересказывать не надо. Особенно сейчас.

Даня осёкся и развёл руками.

— Ты всё сделал правильно, — добавил я.

Я слегка хлопнул его по плечу и сразу убрал руку. В другом месте такой жест ничего бы не значил. Здесь Кирилл при желании мог представить его тайным сигналом, передачей указаний и ещё чёрт знает чем.

Даня ушёл, а Элеонора посмотрела на часы и глубоко вдохнула. Её время стояло следующим. За дверью снова зашуршали бумаги, затем мужской голос позвал:

— Элеонора, можете заходить.

Она поправила волосы, бросила на меня быстрый взгляд и взялась за ручку.

— Пожелай удачи.

Физручка открыла дверь и вошла в мой кабинет. Дверь за Элеонорой прикрылась, однако до конца в косяк так и не вошла. Старый язычок замка уже давно заедал, и дверь приходилось либо сильно тянуть на себя, либо толкать плечом. Элеонора об этом забыла, а Ярцев, похоже, ещё не успел познакомиться со всеми особенностями моего кабинета.

Между дверью и косяком осталась узкая щель.

Я сел на освободившийся стул возле окна и посмотрел на часы. До моей консультации оставалось двенадцать минут. Пашка и Стас переговаривались шёпотом. Из кабинета доносился спокойный голос Ярцева. Сначала слова разобрать не получалось, затем он заговорил чуть громче.

— Расскажите, пожалуйста, как давно вы работаете с красным отрядом?

— С начала смены, — уверенно ответила Элеонора.

— Всё это время вместе с Романом Михайловичем?

— Да.

— Какие обязанности выполняли вы?

Элеонора пересказала свои функции.

— У меня есть сведения, что основные решения по спортивной части принимал Роман Михайлович?

Элеонора ответила после небольшой паузы:

— Мы обсуждали их вместе.

— Однако окончательное слово оставалось за ним?

— Смотря о каком решении речь.

— Возьмём спорные ситуации с воспитанниками.

— В спорных ситуациях каждый действовал в рамках своих компетенций, — отрезала физручка.

Ярцев говорил мягко и терпеливо. Каждый вопрос звучал вполне разумно, если слушать его отдельно. Вопросы шли один за другим и постепенно сужали пространство для ответа. Элеонора пыталась объяснять подробно, а он вытаскивал из каждого объяснения короткую формулировку и сразу двигался дальше.

— Подростки прислушивались к Роману Михайловичу?

Почему-то его голос казался мне знакомым. Но я никак не помог понять почему. Ощущение такое… странное, честно говоря.

— Конечно. Он их куратор.

— Когда он входил в помещение, разговоры прекращались?

— Иногда. Смотря что происходило.

— Значит, одного его появления было достаточно, чтобы изменить поведение всей группы?

— Появление любого ответственного лица влияет на такие вещи. — Физручка изо всех сил старалась не попасться на крючок Ярцева.

— Сейчас мы говорим про Романа Михайловича, — мягко поправил он.

— Тогда задавайте вопрос про конкретную ситуацию.

Секунду-другую висела тишина. Послышался скрип ручки по бумаге. Ярцев что-то записывал. Делал он это долго, словно Элеонора только что сообщила ему особенно важную подробность.

— Как вы оцениваете отношения Романа Михайловича с Глебом? — снова заговорил Ярцев.

— Нормально оцениваю.

— Он выделял Глеба среди остальных?

— У каждого в отряде были свои задачи, — настояла Элеонора.

— У Глеба задач значит было больше?

— Глеб старше многих ребят и привык брать ответственность.

— То есть Роман Михайлович поощрял это? Предоставлял ему больше свободы?

— Глебу можно было доверить больше, чем тому же Павлу… — Элеонора запнулась, а я снова услышал скрип ручки по бумаге.

Пашка повернул ко мне голову и оскорблённо приоткрыл рот. Я показал ему молчать. Пацан нахмурился и сложил руки на груди, словно собирался позже потребовать официальных объяснений.

— Вернёмся к Глебу, — продолжил Ярцев. — После отстранения Романа Михайловича решения начал принимать именно Глеб?

— Он часто говорит первым. Остальные могут с ним не согласиться.

— Однако именно он контролирует выполнение общих решений?

— Он никого не контролирует.

— Хорошо. Сформулируем точнее. Остальные ребята учитывают реакцию Глеба, прежде чем что-то сделать?

Ловко вещал этот психолог. В девяностые, когда надо было перетереть расклад и навешать лапши на уши какому-нибудь коммерсу, цены бы ему не было.

— Его мнение для них важно, — чуть смущённо ответила Элеонора.

— Важнее мнения остальных?

— Значит, группа признаёт за ним особое положение? — Ярцев пошёл в лобовую атаку.

Элеонора вздохнула. Даже через дверь было слышно, как она отодвинулась на стуле.

— В группе каждый в чём-то разбирается лучше…

— Сейчас меня интересует именно Глеб, — терпеливо напомнил Ярцев, перебив физручку.

— Меня это уже беспокоит.

— Почему же?

— Потому что вы задаёте один и тот же вопрос разными словами и ждёте, когда я соглашусь с вашей формулировкой.

— Я просто пытаюсь получить точный ответ, — лихо ввернул Ярцев.

— Вы его уже получили, — отрезала Элеонора.

Ярцев снова заскрипел ручкой. Затем его голос стал немного теплее, словно они наконец пришли к общему выводу.

— Получается, Роман Михайлович заранее сформировал подросткового лидера, через которого продолжает управлять группой после своего отстранения.

Стул в кабинете резко скрипнул.

— Ничего подобного я не говорила. Вы додумываете! — вспыхнула Элеонора.

— Мы только что установили, что Глеб пользуется особым авторитетом.

— Мы установили, что ребята уважают его мнение, — не согласилась физручка, но это, пожалуй, уже было неважно.

— Роман Михайлович поддерживал этот авторитет. И именно Глеб после его отстранения занял руководящую позицию.

— Да с чего вы вообще все это взяли то?

— Из ваших ответов, — холодно прозвучал голос Ярцева.

— Тогда запишите мои ответы дословно!

Спор внутри кабинета становился всё интереснее, однако вмешиваться раньше времени я не собирался. Моя очередь ещё не наступила, а Кирилл наверняка мечтал получить доказательство, что я контролирую Элеонору в числе прочих.

— Следовательно, после отстранения Романа Михайловича его правила продолжил проводить Глеб? — чуть ли не промурлыкал Ярцев.

Элеонора замолчала. Я представил, как она сидит напротив Ярцева и пытается понять, с какого именно вопроса нормальная работа отряда превратилась в доказательство моего тайного управления.

— Да, Глеб действительно следил, чтобы ребята продолжали выполнять установленные Романом Михайловичем…

Вот теперь хватит.

Я поднялся со стула и постучал в дверь. Элеонора осеклась, так и не закончив фразу. Ещё несколько секунд — и Ярцев получил бы именно тот ответ, ради которого загнал её в этот разговор.

До восьми оставалось меньше минуты.

Я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Элеонора сидела на стуле возле стола. Щёки у неё слегка покраснели, пальцы сжимали коленки. Ярцев держал ручку над страницей своего блокнота и смотрел на меня с лёгким раздражением, будто я помешал ему поставить последнюю подпись под важным документом.

Это был мужчина примерно моих лет, с залысиной на голове, и правда, как у Ленина. Обычно с такими штуками что-то пытались сделать, особенно в его возрасте, но этому было, похоже, плевать.

— Простите, — сказал я. — У меня консультация в восемь. Директор отдельно попросил прийти вовремя.

Ярцев перевёл взгляд на часы. Стрелка как раз дошла до нужной отметки.

— Мы почти закончили.

— Тогда я подожду здесь.

Я остался в дверях. Закрывать её уже не имело смысла, а уходить обратно в коридор мне никто не предлагал. Элеонора посмотрела на меня с какой-то благодарностью, видимо, уже сама поняла, что могла только что нас своим ответом заживо похоронить.

— Закончите мысль, Элеонора Викторовна, — попросил психолог. — Вы сказали, что Глеб следил за соблюдением правил.

— Я сказала, что он делал это вместе с остальными.

— Ранее вы употребили другую формулировку.

— Ранее вы перебили меня!

— Уважаемый, — вмешался я. — Я про Глеба вам сам отвечу, как его куратор.

Ярцев несколько секунд еще смотрел на физручку, затем закрыл блокнот ещё более раздражённо.

— Хорошо. На сегодня достаточно. При необходимости мы продолжим позже.

Элеонора поднялась. Проходя мимо меня, физручка задержалась на полшага и едва слышно шепнула:

— Осторожнее. Он скользкий.

Она вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. Я остался в собственном кабинете напротив человека, который уже успел разложить мои вещи по своему вкусу. Вот ублюдок… он ведь явно сделал это намеренно.

Ярцев сидел за моим столом. Круглые очки сидели чуть ниже переносицы, светлая рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, лысина блестела в свете потолочной лампы. Рукава он закатал до локтей, показывая, что приехал сюда работать всерьёз и надолго.

Мой стул ему явно нравился. Ярцев откинулся на спинку, положил ладонь на подлокотник и даже переставил настольную лампу так, чтобы свет падал на его записи. Моя кружка теперь служила подставкой для ручек.

— Удобно вам в чужом кабинете? — спросил я.

Психолог указал мне на стул для посетителей.

— Вполне.

— Я заметил.

Я сел и оглядел стол. Перед Ярцевым лежали копии рисунков Дани, сделанные на моём сканере. Рядом находились ещё несколько листов, исписанных мелким почерком. Верхнюю страницу он прикрыл ладонью, хотя я и не собирался заглядывать.

— Директор предупредил вас о цели нашей встречи? — спросил психолог.

— Сказал, что меня ждут на консультацию.

— Именно так. Я хотел бы поговорить о ситуации в отряде и вашем влиянии на воспитанников.

— Я открыт для разговоров. Говорите.

Ярцев снял очки, протёр их салфеткой и снова надел. Мои слова его пока развлекали. Он чувствовал себя хозяином положения, и для начала это меня устраивало.

— Первичные наблюдения вызывают у меня беспокойство, — продолжил он. — У нескольких воспитанников заметны признаки повышенной тревожности, выраженной зависимости от сильной взрослой фигуры и подчинения неформальному подростковому лидеру.

— У нескольких — это у скольких? — Я сделал вид, что мне и вправду по настоящему интересно.

— Рано говорить о точных цифрах.

— Тогда откуда вывод? — с деланным удивлением спросил я.

— Я сказал про первичные наблюдения, — буркнул мой визави.

— Понял. Цифр пока нет, вывод уже есть?

Ярцев слегка улыбнулся.

— Вы настроены защищаться, да?

— Пока я пытаюсь понять, от чего, — ответил я.

— От неприятной информации о результатах вашей работы.

Психолог взял рисунок Дани с животными и развернул ко мне.

— Посмотрите. Центральная взрослая фигура изображена непропорционально большой. Она отделена от остальных, однако занимает значительную часть пространства и словно контролирует всю группу.

— Это медведь. Логично, что он больше собаки? Или вы так не считаете? — я удивленно вскинул бровь и коротко пожал плечами.

— Я вижу, — сухо возразил он.

— Медведь обычно крупнее лисы, совы и обезьяны. Даня проявил уважение к биологии, а вас это смутило?

Уголок рта Ярцева дрогнул. Он постучал пальцем по рисунку.

— Размер фигуры недвусмысленно показывает ваше подавляющее значение для ребёнка. Или пытаетесь обесценить методику, Роман Михайлович?

— Тогда давайте уточним — по методике медведь должен быть меньше собаки?

Я не отвёл взгляд, хотя Ярцев буквально сверлил меня глазами. Он положил рисунок на стол и подтянул второй, где был большой зонт. Что он сейчас начнёт вешать — я уже примерно понимал.

А еще понимал, что откуда-то знаю этого человека…

— Здесь мы видим ту же модель. Один взрослый полностью закрывает группу от внешнего мира. У детей отсутствуют собственные средства защиты. Они воспринимают взрослого как единственный источник безопасности.

— Вот как, — я сделал вид, что задумчиво рассматриваю рисунок. — А Даня объяснил, почему нарисовал один зонт?

— Рисунок говорит сам за себя, — выдал Ярцев.

Психолог перестал улыбаться.

— Вам трудно принимать профессиональную оценку?

— Какую именно? Ту, что Даня сделал ровно то, что его попросили сделать? Стесняюсь сказать, он же вам не половой орган нарисовал. Что не так?

Ярцев отложил второй рисунок и снова взял первый.

— Обратите внимание на положение Глеба. Он вынесен вперёд и развёрнут в сторону внешней угрозы. Остальные располагаются за ним. Это типичное изображение заместителя сильной взрослой фигуры.

Я внимательно посмотрел, изображая задумчивость.

— У медведя есть заместитель в виде пса? — Я сделал брови домиком. — Я-то думал, они вообще в разных местах водятся, а тут вон оно как. Или Даня сам употребил слово «заместитель»?

Ярцев едва заметно вздрогнул.

— Я описываю структуру рисунка. Глеб мог стоять впереди, потому что первым лезет в драку. Это подтверждает лидерскую позицию…

Я смотрел на рисунки. Спорить о длине медвежьих лап и угле наклона зонта можно было до обеда. Я ничего не понимал в проективных тестах и прекрасно это осознавал. Возможно, некоторые детали действительно что-то значили. Однако выводы Ярцева слишком аккуратно совпадали с утренней запиской Кирилла.

Я откинулся на спинку стула.

— Какая методика использовалась?

— Несколько стандартных проективных методик. Рисунок группы в образах животных, «Человек под дождём», элементы теста семейных отношений, адаптированные под лагерную ситуацию.

Ярцев начал давить терминами. Ну или думал, что я прекрасно понимаю, о чём он говорит. Психолог как-никак.

— А велась запись разговоров? — в лоб спросил я.

— В этом нет необходимости, — ответил Ярцев. — У нас нет видео и аудио фиксации консультаций.

Понятно… я намотал это на ус. Буду иметь ввиду.

— Значит, останутся ваши заметки и ваше толкование ответов?

Ярцев сложил руки на столе.

— Вы сомневаетесь в моей квалификации?

— Сейчас я спрашиваю про процедуру.

— Процедура соответствует целям консультации.

— Какие именно цели у консультации?

— Я не обязан обсуждать с вами содержание будущего заключения. — Ярцев побагровел.

На самом деле мне было плевать на то, что ответит этот человек на мои вопросы. Что в беседах с пацанами и Элеонорой, что в разговоре со мной — выводы были сделаны заранее. Независимо от ответов Ярцев фиксировал то, что и должен был фиксировать.

Так что цель у меня была другая — заставить этого псевдоспециалиста занервничать.

Судя по тому, как Ярцев взял ручку и несколько раз повернул её между пальцами, результаты не заставили себя ждать. Спокойствие психолога начало давать первые маленькие трещины.

— Роман Михайлович, вы пытаетесь превратить обычную психологическую консультацию в юридический допрос и давление. И, на секундочку, не имеете оснований для этого. Видимо, таким же образом вы давите на ребят? Продавливаете…

— Я пытаюсь понять, что сейчас происходит в моём кабинете, — перебил я. — Конфиденциальные консультации или сбор материалов для комиссии?

Ярцев положил ручку на стол.

— Вы пытаетесь спрятаться за агрессией, чтобы уйти от ответственности за состояние детей.

Он посмотрел на меня поверх очков. Несколько секунд мы молчали. За дверью кто-то прошёл по коридору, затем послышался приглушённый голос Пашки.

Ярцев снова взял рисунок с зонтом.

— Опытному специалисту достаточно нескольких устойчивых признаков, чтобы увидеть очевидное. Вам удалось создать у подростков ощущение, что только вы способны обеспечить им безопасность. После вашего отстранения они передали эту функцию Глебу. Именно поэтому группа сохранила прежнюю структуру.

— До начала бесед Кирилл рассказывал вам, что именно нужно увидеть? — Я уже спрашивал в лоб.

Пальцы Ярцева опасно замерли на краю листа.

— Вы всё время пытаетесь устроить соревнование. Я так понимаю, это личное, Роман Михайлович.

Вопрос, честно говоря, несколько обескуражил. Личное? Этот товарищ узнал больше, чем я?

Хм… интересно так накладывалось на мое прежнее дежавю.

— Всё хотите проверить, кто здесь умнее? — сухо продолжил Ярцев.

Он сказал это уже другим голосом. Исчезли терпеливые интонации, которыми он разговаривал до этого. Слова стали резче, в них появилось раздражение, слишком личное для человека, которого я увидел впервые.

Ярцев отодвинул рисунки и наклонился ко мне через стол.

— Ты всегда считал себя самым умным.

Переход на «ты» прозвучал отчётливо. Я отметил его, однако перебивать не стал. Ярцев смотрел на меня, словно ждал определённой реакции и с каждой секундой злился всё сильнее.

— Сидишь, вопросы задаёшь, цепляешься к каждому слову, — продолжил он. — Думаешь, можешь сделать вид, что меня не узнаёшь?

Я молчал. Хотя то, что происходило, было чертовски неожиданно.

— Не выйдет, Ромка, — проскрежетал он. — Теперь я в позиции «над», и теперь тебе это надо как следует усвоить. Я…

Он откинулся на спинку моего стула и впервые за весь разговор перестал контролировать выражение своего лица. Взгляд у Ярцева стал тяжёлым, губы злобно сжались, а на щеке дёрнулась мышца.

Я смотрел на него и пытался найти в памяти хотя бы имя, лицо или обрывок старого разговора. В моей памяти ничего не отозвалось. Зато сам Ярцев не сомневался ни секунды.

Он знал прежнего Романа.

И приехал сюда ради него.

Судя по тону, речь шла о работе. Возможно, о проверке, жалобе или комиссии, где один из них дал показания против другого. Ярцев ждал, что я вспомню подробности, начну оправдываться или хотя бы занервничаю. Вместо этого я получил намного более полезную вещь.

Приглашённый специалист оказался лично заинтересован в результате сегодняшней проверки.

— Я же раздавлю тебя как букашку, Ромка, — закончил он.

Захотелось схватить его за шиворот после этих слов и совсем так немножечко поелозить рожей по рисункам.

Но я понимал, что не стану отдавать ему инициативу. Ни в коем случае. Я опустил взгляд на рисунки, разложенные по столу. Медведь всё ещё подавлял лесную живность своим размером, «Глеб» стоял впереди, а мужик с зонтом продолжал укрывать детей от дождя. Несколько минут назад Ярцев показывал мне эти листы как неопровержимые доказательства своих заключений. Теперь они выглядели частью заранее приготовленного спектакля, где актёрами назначили пацанов, а финальный вывод режиссёр написал ещё до поднятия занавеса.

Я полез в карман и достал небольшой блокнот. Ярцев проследил за моей рукой.

— Что ты делаешь?

Я положил блокнот перед собой, открыл чистую страницу и снял колпачок с ручки.

— Как букашку, говоришь? Отлично. Тогда начнём консультацию заново.

— Что? — опешил психолог, явно растерявшись.

— Вы собирались оценивать моё поведение. Я готов помочь. Только сначала уточним несколько обстоятельств для чистоты эксперимента.

Он усмехнулся и снова откинулся на спинку стула.

— Ты решил превратить всё в цирк?

— В цирке обычно заранее известно, кто клоун. — Я покачал головой и поднял на него взгляд. — Здесь проверка только началась.

Я записал время наверху листа и поставил дату.

— Первый вопрос. Когда вы сообщили Кириллу Андреевичу, что лично со мной знакомы и считаете себя пострадавшим от моих действий?

Усмешка исчезла с лица Ярцева. Он медленно снял очки, осмотрел стёкла и положил их рядом с блокнотом.

— Наше прежнее знакомство не имеет отношения к этой ситуации.

— Значит, сообщили? — уточнил я.

— Я этого не сказал.

— Тогда записываю, что на прямой вопрос вы отвечать отказались.

Ручка прошуршала по бумаге. Ярцев потянулся к рисунку Дани, затем передумал и положил ладонь на стол.

— Второй вопрос. Кирилл пригласил вас до того, как узнал о вашем отношении ко мне, или после?

Ярцев несколько секунд молчал.

— Кирилл Алексеевич обратился ко мне как к профессионалу своего дела, — произнёс Ярцев.

— Получается интересная последовательность. Кирилл сообщает вам мою фамилию, вы вспоминаете прежний конфликт, затем приезжаете сюда как независимый специалист. О личной заинтересованности директору и комиссии вы, судя по всему, ничего не сообщили.

Ярцев взял очки и снова надел их. Теперь он сидел прямо, положив обе ладони на стол. Расслабленная поза разом исчезла. Мой кабинет внезапно перестал казаться ему уютным, как прежде. Ярцев бросил взгляд на блокнот, затем неожиданно протянул через стол руку.

— Дайте сюда.

Пальцы почти коснулись обложки, когда я перехватил его за запястье и прижал ладонь к столу. Получилось быстро и довольно аккуратно. Только ручка выкатилась из-под его пальцев, пересекла столешницу и упала на пол.

Ярцев дёрнул рукой.

— Отпусти.

— Сначала убери руку от моих записей.

— Ты мне угрожаешь?

— Пока лишь объясняю границы твоей профессиональной деятельности.

Он попробовал освободиться ещё раз. Я слегка усилил нажим, и Ярцев замер. Очки сползли к кончику носа, лицо пошло красными пятнами, на лбу застыла крр крупная капля пота.

— Кажется, вы ошиблись в классификации, — негромко сказал я. — Перед вами медведь. Букашку поищите в другом месте.

Ярцев перестал вырываться и тяжело посмотрел на меня. Несколько секунд мы молчали, затем за моей спиной щёлкнула дверная ручка.

На пороге выпучив глаза и открыв рот застыла Танечка. И естественно она видела, что происходило в кабинете.

На пороге, выпучив глаза и открыв рот, застыла Танечка. И, естественно, она видела, что происходило в кабинете.

— Р-Роман М-Михайлович… — выдавила она.

За её спиной в проходе выросли пацаны, заглядывая внутрь.

— Мы с уважаемым Ярцевым как раз заканчиваем консультацию, — продолжил я. — Вот закрепляем достигнутые договорённости.

Ярцев сидел бледный и совершенно опешивший. Я сильнее сжал ему руку.

— Всё в порядке, — прохрипел он.

— Вот выясняем с уважаемым психологом, как оплачивать его изумительную работу. Я же полагаю, что договор с лагерем уже подписан? Техническое задание в нём согласовано?

Ярцев молчал, прекрасно понимая, куда я клоню. Я был практически на все сто уверен, что приглашение этого человека было спонтанным и документально необоснованным. Да и те вопросы, которые были заданы на «консультации», не могли быть вписаны ни в какой договор.

— Мы поняли друг друга, уважаемый? — улыбаясь, спросил я.

Ярцев вздрогнул, потому что в моих глазах не было и намёка на улыбку. Вот не было, и всё.

Он не ответил. Я свободной рукой сделал пометку и подчеркнул её два раза. Потом закрыл блокнот и положил ручку сверху.

— Ты думаешь, этот блокнот тебя спасёт? — едва слышно спросил он. — Результаты всё равно попадут в комиссию.

— Попадут. Вместе с твоей связью с Кириллом и личной неприязнью ко мне. Пошёл вон.

Я ответил так же тихо, чтобы Танечка не слышала, и отпустил его руку.

Ярцев выпрямился, пытаясь вернуть себе достоинство. Ну, попытка не пытка.

Танечка на пороге замялась, наверняка догадывалась, что здесь происходит не просто консультация.

— Простите, я не знала, что тут у вас мероприятие… Я Романа Михайловича искала, — начала оправдываться она, понимая, что влезла туда, куда ей влезать не стоило.

— Всё в порядке, Татьяна. Ярцев уже уходит, консультация подошла к концу. — Я покосился на психолога, который вздрогнул от этих слов.

— Но…

— До свидания, уважаемый, — перебил я.

Возразить ему было нечего. Я показал, что не буду сидеть сложа руки и наблюдать за творившимся вокруг беспределом. Ну а если беспредел продолжится, то и разговаривать мы будем уже совсем по-другому.

Так что правильные выводы, как оказалось, мой старый знакомый сделал. Не говоря ни слова, Ярцев поднялся со стула, дрожащими руками начал собирать в дипломат какие-то бумаги. А вот заключение, которое тоже лежало на моём столе, я не дал ему забрать.

Положил на него ладонь.

Ярцев зыркнул на меня, попытался потянуть лист сильнее, но я, разумеется, не отпустил. На лысине Ярцева блестела бисеринка пота. Я нашёл взглядом салфетку на столе, взял и протянул психологу.

— Уважаемый, вам не помешает. До свидания, — сухо повторил я.

Психолог перестал тянуть заключение, захлопнул свой дипломат и двинулся к выходу. Салфетку он, кстати, взял.

А вот далее было неожиданно.

Я повернулся к Танечке и вопросительно кивнул.

— Рассказывай, чего ты меня искала?

— Роман Михайлович, у ворот мужчина. Представился отцом Леона. Требует немедленно выдать ему сына.

Во как…

Я сначала толком не понял, а потом ка-а-ак понял. Я взглянул на расписание, которое Ярцев оставил на столе. Напротив фамилии Леона стояло время. До начала его беседы оставалось меньше получаса.

— Давно приехал? — спросил я.

— Только что. Уже разговаривает с директором и требует собрать вещи Леона.

— Сам Леон знает?

— Пока нет.

За спиной Танечки Глеб быстро посмотрел на Стаса. Тот едва заметно кивнул, выскользнул из-за спин пацанов и исчез в коридоре. Я заметил это краем глаза, но спрашивать ни о чём не стал.

Отец приехал именно в тот момент, когда Леон должен был начать консультацию с психологом. Слишком вовремя для обычного родительского визита и слишком срочно для заранее запланированного отъезда.

Мы вышли следом за Ярцевым. Пацаны остались возле кабинета. Глеб ничего не спросил, только посмотрел на меня. Я ответил ему коротким кивком и пошёл дальше.

Перед выходом я успел снять обе страницы псевдозаключения на телефон. Оригинал теперь можно было отдавать директору: исчезнуть бесследно он уже не мог.

Ярцев спускался по лестнице впереди нас. Дипломат он держал обеими руками и был явно растерян. На нижней площадке психолог оглянулся, увидел меня и чуть не пропустил ступеньку.

Во дворе было шумно. Психолог прошёл через двор с таким видом, будто торопился на важное совещание. Мокрая салфетка всё ещё торчала у него между пальцами.

— Роман Михайлович, — позвала меня Танечка. — Это вы его так?

Я не ответил, и Танечка прикусила губу. Несколько шагов она шла молча, потом всё-таки спросила:

— А что теперь с консультациями?

— Посмотрим.

— Директор говорил, что они обязательные.

— Директор много чего говорит.

У главной аллеи я увидел машину. Чёрная, длинная, с блестящими хромированными деталями. В таком автомобиле обычно приезжают те, кому открывают ворота раньше, чем охранник успевает спросить документы.

Возле капота стоял водитель. Чуть дальше разговаривали директор, Кирилл и мужчина в светлом костюме.

Я узнал Петю сразу, хотя и впервые видел его живьём столько лет спустя.

Годы сделали его как будто бы тяжелее. Лицо стало заметно шире, под подбородком появилась складка, волосы на висках поседели. Зато костюм на Петьке сидел идеально, на запястье блестели дорогие часы, а ботинки были тщательно вычищены.

Манера держаться у него осталась прежней.

Петя стоял спокойно, слегка отставив ногу и сунув одну руку в карман. Директор говорил, он слушал вполуха. Кирилл находился рядом и время от времени вставлял короткие реплики. Вся троица выглядела так, будто вопрос уже решили, теперь оставалось оформить отъезд пацана.

Я остановился.

Пальцы сами сжались в кулаки. Когда-то этот человек стоял надо мной так же спокойно. Я лежал на полу, пытался вдохнуть, а он смотрел и ждал, когда я перестану дышать. Потом проверил, закончил ли работу, и ушёл.

Сейчас между нами было метров тридцать.

Я мог пройти их быстро.

В голове сразу сложилась последовательность: подойти, развернуть его лицом к себе и ударить. Петя постарел, но по-прежнему держался уверенно. Тем интереснее было бы увидеть, сколько этой уверенности останется через несколько секунд.

Я медленно выдохнул и разжал пальцы.

Возле ворот стоял отец Леона. Его приезд совпал с назначенной консультацией. Ярцев подготовил заключение заранее. Кирилл встречал Петю как знакомого.

Старый долг мог подождать ещё немного.

Я снова пошёл вперёд, окончательно подавляя в себе на миг вспыхнувшую злость.

Кирилл первым заметил Ярцева, который по-прежнему шёл впереди меня и явно хотел свинтить незамеченным.

— Уже закончили? — спокойно спросил Кирилл.

Петя повернулся вслед за ним. Он увидел психолога, посмотрел на часы и нахмурился.

— Заключение готово?

Ярцев остановился в нескольких шагах от них.

— Возникли некоторые обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

Петя задал вопрос совершенно спокойно. Я хорошо помнил этот его тон. Так мой бывший ученик разговаривал, когда считал ответ заранее известным и хотел проверить, хватит ли человеку ума сказать именно то, что от него ждут.

Ярцев посмотрел на директора, растерянно перевёл взгляд на Кирилла. Кирилл едва заметно качнул головой. После этого психолог повернулся ко мне.

Петя проследил за его взглядом, и наши глаза в этот момент встретились.

Конечно, он меня не узнал. Не мог узнать… На его лице появилось лёгкое раздражение, Петька явно видел во мне лишнего участника разговора.

Я подошёл и остановился рядом с Ярцевым.

— Роман Михайлович, — сразу сказал Петя, присмотревшись внимательнее. — Мы уже разговаривали по видеосвязи.

— Роман Михайлович, — торопливо заговорил директор, не давая мне ответить. — Хорошо, что вы пришли.

Судя по голосу, Олег Дмитриевич думал совершенно иначе.

— Я тоже рад.

— Пётр Сергеевич приехал за Леоном, — продолжил директор. — После консультации мальчик уедет домой.

Кирилл сразу повернулся к Пете, как верный пёс к хозяину.

— Пётр Сергеевич, мы сейчас разберёмся.

Петя же перевёл взгляд на психолога:

— Я жду объяснений.

Ярцев сглотнул.

— Возник вопрос с оформлением моей работы в лагере.

— Какой вопрос?

— Договор, техническое задание, полномочия… — нервно заблеял он.

— Вы приехали поговорить с моим сыном.

— Да.

— Тогда поговорите.

Ярцев снова посмотрел на меня. Его кадык дёрнулся, он не знал, что отвечать. Я чётко обозначил ему последствия незаконных действий. И Ярцев явно был не настолько глуп, чтобы не понимать: защищать его никто не станет. Потом, когда придёт черёд отвечать за содеянное.

Мне окончательно стала понятна схема. Психолог проводит беседу с Леоном. Заранее подготовленное заключение получает видимость законного результата. Отец сразу увозит сына. В комиссии остаётся бумага, где слова мальчишки объясняются внушаемостью, эмоциональной нестабильностью или влиянием группы.

Сам Леон оказывается далеко отсюда. Поправить написанное Ярцевым он уже не сможет.

Ярцев по-прежнему молчал. Тогда Петя повернулся к директору.

— У Леона назначена консультация. Почему она сорвана?

Я ответил раньше Ярцева и Олега Дмитриевича. Другой ответ сейчас не мог помочь, поэтому приходилось вскрывать карты.

— Лагерь не заключал договор на такую работу. Техническое задание отсутствует. Заключение господин Ярцев подготовил заранее, до разговора с Леоном.

Директор аж позеленел и медленно повернул голову ко мне.

— Какое заключение? Вы что такое говорите?

— Вот это.

Я невозмутимо вынул из блокнота лист и развернул. Ярцев сразу протянул руку, выпучив глаза с перепугу.

— Верните документ! Это… это…

Он совершенно растерянно опустил руку, понимая, что я ничего ему отдавать не собираюсь.

Петя нахмурился и внимательно посмотрел на лист. Нет, этот сукин сын прекрасно понимал, что происходит. Как и знал, что написано на этом листе. Но пока не понял, какую дальнейшую роль выбрать. Осторожничал и просчитывал дальнейший расклад.

— Это как понимать? — потребовал Петька.

Я протянул бумагу директору. Олег Дмитриевич осторожно взял лист. Пробежал глазами заголовок, затем первые строки. Брови у него поползли вверх.

— Здесь указана фамилия Леона, — деланно возмутился он.

Ну, насчёт его позиции всё отрицать я как-то сразу не сомневался.

— Именно, — кивнул я.

— И выводы уже есть… Так-так-так. Вот рекомендация покинуть лагерь и дальнейшую терапию проводить дистанционно.

Ловко они, конечно, закрутили. И даже то, что приедет Петька, чтобы забрать своего сына, — и то предусмотрели, чтобы всё было официально-чинно. И чтобы никто не мог поставить под сомнение правомерность действий.

— Но вы говорите, что консультации не было? — дрогнувшим голосом продолжил Олег Дмитриевич.

— Леон с Ярцевым не разговаривал, — подтвердил я.

Директор дочитал до конца. Кирилл стоял рядом, вытянув шею.

— Покажите, — потребовал он.

Директор отдал ему лист. Кирилл быстро прочитал несколько строк и посмотрел на Ярцева, который был готов провалиться сквозь землю.

— Что это?

— Черновой вариант, — начал оправдываться психолог. — Предварительные соображения. Рабочая заготовка для дальнейшего анализа…

— С именем воспитанника? — спросил директор.

— Так материалы по нему мне предоставили заранее… — Ярцев попытался переложить с себя вину.

— С готовыми рекомендациями? — возмутился директор.

Я, конечно, поражался умению этого чудика так ловко переворачивать всё с ног на голову и делать вид, что он сам ничего не знал и был не при делах.

— Они подлежали уточнению…

— После консультации? — спросил я.

Мне было совсем ни к чему делать этого недопсихолога крайним, чтобы на него сыпались все шишки. Поэтому я решил ему самую малость помочь. Ярцев отрывисто повернулся и закивал, хватаясь за спасительный круг.

— Разумеется.

— Поскольку консультация не состоялась, этот лист остаётся предварительной заготовкой и использоваться как заключение не может. Вопрос о дальнейшей работе господина Ярцева пусть решает комиссия после проверки его полномочий и оформления документов. До свидания, уважаемый.

Я натянуто улыбнулся, давая понять, что Ярцев может уходить.

Тот намёк понял.

— До свидания, простите, извините…

Он начал пятиться, а потом резко развернулся и чуть ли не вприпрыжку выбежал за ворота.

Кирилл, быстро осознав, что происходит, сложил лист с предварительным заключением пополам. Этим он заодно давал понять, что не придаёт этому листу статус документа.

Однако в остальном Кирилл решил забрать инициативу у меня и атаковал сам.

— Роман опять устроил самоуправство. Он вмешался в работу приглашённого специалиста, оказывал давление и забрал служебный документ.

— Что-то вроде того, — холодно ответил я. — Так что зарегистрируйте всё сразу.

— Что именно? — насторожился Олег Дмитриевич.

— Заключение, неправомочность консультаций и заявление Кирилла о моём самоуправстве. Надо же разобраться, как так всё вышло?

Элеонора переслала мне снимок распоряжения о консультациях. В телефоне сохранились и само распоряжение, и график с фамилией Леона.

Я достал телефон, нашёл нужный снимок и показал всем троим поочерёдно. Крыть тут было совершенно нечем. Но превращать всё в обвинение я не спешил. Просто потому, что мне сейчас это было не на руку.

— Так что, господа, смею отчитаться, что я выявил нарушение, наверняка непреднамеренное. — Я развёл руками с виноватым видом.

Я намеренно назвал нарушение непреднамеренным. Олег Дмитриевич получил возможность сохранить лицо и отмежеваться от Ярцева. Теперь ему выгоднее было поддержать меня, чем защищать психолога.

Петя молчал. Лицо осталось спокойным. Он пересчитывал варианты и явно не находил среди них хорошего. Он-то рассчитывал забрать сына так, чтобы к причинам этого решения комар носа не подточил. Теперь же получалось совсем не по тому плану, который они придумали.

Директор тотчас развернулся к Петьке и начал ему азартно втолковывать какую-то несусветную чушь.

— Пётр Сергеевич, я заверяю вас…

Что именно заверял Олег Дмитриевич, я не услышал, потому что Кирилл подошёл ко мне ближе.

— Ты пытаешься сорвать проверку.

— Проверку с готовыми ответами сорвать трудно. Она уже закончилась до начала, — ответил я так, чтобы это слышал только Кирилл.

Петя всё это время молчал. Спокойствие он сохранял, хотя давалось ему это с трудом. Он смотрел на директора, но не слушал. Я увидел, как у него меняется физиономия. Петька злился — слишком хорошо я знал этого человека.

— Хорошо, — проговорил Петя. — Пусть господин Ярцев проведёт консультацию сейчас и напишет новое заключение.

Опа.

Кирилл тотчас бросился за психологом, который уже скрылся за воротами, но я вырос у него на пути.

— В текущей ситуации разговор может оказаться недостаточно объективным, — обозначил я. — А Петру Сергеевичу наверняка необходимо объективное заключение?

— Это ваше субъективное мнение, — бросил Кирилл.

— Пётр Сергеевич? — Я повернулся к Петьке. — А вы что скажете?

Этим я, по сути, загнал в ловушку своего бывшего ученика. Если Петя настаивал на консультации после обнаружения готового заключения, он открыто связывал себя с Ярцевым и его подлогом. Если отказывался, терял нужную бумагу и официальное объяснение срочного отъезда. Забрать Леона он всё ещё мог, только прежняя аккуратная схема уже развалилась.

— Собирайте Леона, — приказал он. — Мы уезжаем.

Директор услышал приказ, но тут же замотал головой.

— Но консультацию придётся отменить, — выдавил он. — Сейчас её проводить нельзя… Может быть, на завтра всё перенести? Мы как следует подготовим документацию и всё…

Петя не дал ему договорить.

— Сына сюда веди! — рявкнул он.

Рявкнул так, что вздрогнул не только Олег Дмитриевич, но и стоявший рядом со мной Кирилл. Всё было предельно последовательно. Подписываться под бумагой Ярцева Олег Дмитриевич не собирался. Отдать мальчишку родному отцу он был готов хоть сейчас.

А вот это было неожиданно. Петька пошёл на обострение. Значит, Леон мог рассказать комиссии что-то настолько опасное, что Петя предпочёл отказаться от аккуратной схемы и увезти сына прямо сейчас.

Директор быстро-быстро закивал и обернулся к Танечке, которая стояла неподалёку. Любопытство — страшный зверь, а девчонке очень хотелось понять, что происходит.

— Сходите за Леоном. Пусть собирает вещи.

— Хорошо.

Танечка побежала к корпусу так быстро, что аж пятки замелькали.

Кирилл отошёл вместе с директором на несколько шагов и заговорил тихо. Слов разобрать я не мог, зато выражение лица директора видел прекрасно. Ему не нравилось то, что говорил Кирилл, очень не нравилось.

Петя несколько секунд рассматривал меня. Задержал взгляд на лице, словно пытался вспомнить что-то помимо нашего разговора по видеосвязи, но спрашивать не стал. Вместо этого он повернулся к своей машине и кивком подозвал к себе водителя. Водитель, как верный пёс, встрепенулся сразу, выскочил из машины так быстро, будто ему под пятую точку сунули раскалённые угли.

— Сходи проверь, чтобы Леон ничего не начудил, — распорядился Петька, покосившись на меня.

Водитель бросился исполнять поручение шефа, не задавая лишних вопросов.

Прошло несколько минут. Танечка вернулась одна. Шла она быстро, постоянно оглядываясь на корпус. Следом появился водитель Петьки, но без Леона.

— Леона в комнате нет, — первой сообщила Танечка.

Петя нахмурился и перевёл взгляд на водителя.

— Где он?

— Я не знаю. Леона нигде нет…

— Как это его нету? — опешил директор. — Проверьте столовую!

Танечка снова побежала. Кириллу тоже досталось поручение — его Олег Дмитриевич отправил к корпусам. Водитель моего бывшего ученика пошёл к спортивной площадке.

Директор подрагивал, словно заранее готовился получать пистонов. Правильно так дёргался, кстати — лицо моего бывшего ученика нехорошо так перекосило.

— Где мой сын? — пока ещё спокойно спросил он.

— Сейчас мы его обязательно найдём, — заверил директор, поправляя узел галстука, который ему очень хотелось расслабить, чтобы не душил.

Я не пошёл никуда, хотя и поймал на себе недвусмысленный взгляд директора, как и услышал его толсто намекающие покашливания.

Через несколько минут Танечка и Кирилл вернулись одни и только развели руками.

Водитель тоже вернулся один. Следом подошёл водитель. Пацана они не нашли.

— На площадке Леона нет, — сказал он.

Директор нехорошо так нахмурился.

— Вещи на месте? — просипел он вмиг севшим голосом.

— Да. Сумка пустая, одежда в шкафу лежит нетронутая, — ответил Кирилл, тоже напрягшись.

Через минуту стало известно, что за ворота пацан тоже не выходил — позвонили на пост, и охранник сказал, что не видел Леона.

Петя медленно вздохнул, явно прилагая усилия, чтобы сохранить спокойствие и невозмутимость. Непросто это давалось моему бывшему ученику, ой как непросто.

— Кто его предупредил? — всё-таки совершенно спокойно спросил он.

— Возможно, Леон сам увидел машину, — растерянно выдавил директор.

— Кто его предупредил? — повторил Петя.

Вот теперь в его голосе появилась привычная для меня жёсткость. Тревоги за сына я не услышал. Петю интересовало другое: каким образом Леон получил возможность уклониться от принятого за него решения.

Потом догадались позвонить Леону. Вот только не вышло ни черта. Трубку пацан не просто не брал — у него был выключен телефон и дозвониться до него было попросту невозможно.

Кирилл сразу повернулся ко мне.

— Роман Михайлович, вы-то должны знать, где он!

— Я? — я изобразил удивление. — С чего бы это? Вы явно переоцениваете мои возможности.

— Вы… Вы… — Кириллу явно не хотелось говорить следующие слова, но приходилось, учитывая обстоятельства. — Леон вас уважает и наверняка сообщил о своих планах.

Я лишь покачал головой на это утверждение, отвергая его с порога.

— Думаю, что вы преувеличиваете мою исключительную роль, Кирилл Андреевич. Я, как и вы, совсем ничего не знаю.

Кириллу мой ответ, разумеется, не понравился. А как он думал — в сказку попал? Я ещё когда мы с Танечкой уходили из кабинета, примерно догадывался, что нечто подобное произойдёт. Мои пацаны, которые стояли у кабинета, наверняка сообщили Леону, что за ним приехал отец. И правильно сделали.

— Вы обещали, что к концу смены Леон станет как шёлковый… — процедил Петя, припоминая наш первоначальный разговор.

Вместо ответа мне очень хотелось съездить ему по роже. Желательно так, чтобы выбить зубы и сломать челюсть. Но приходилось прилагать колоссальные усилия, чтобы сдерживаться.

— Так ещё не конец смены, — ответил я. — Я обещания держу. Только я обещал другое — я обещал, что он измениться в лучшую сторону.

Директор вытащил свой носовой платок и принялся протирать вмиг вспотевшее лицо. Нервничал Олежка, жуть как нервничал — прекрасно понимал, что за человек Петя и чем всё может закончиться.

Кириллу тоже было ой как несладко. Танечка вообще чувствовала себя не в своей тарелке и смотрела под ноги, боясь попасть под раздачу. Директор, продолжая протирать лицо платком, переминался с ноги на ногу и то и дело бормотал:

— Сейчас, одно мгновение… Леон никуда не мог уйти, у нас шикарная служба безопасности и это совершенно исключено…

Я невольно вспомнил охранника, не так давно прятавшегося в шкафу. Пришлось подавить улыбку. В оценке директор явно погорячился.

Но Кирилл, по всей видимости, считал иначе. Начал звонить начальнику охраны. Попросил поднять записи. Делал всё это с таким важным видом, будто вот-вот вопрос будет решён и это дело каких то нескольких минут.

Что сказать, голова у Кирюхи работала в нужном направлении. Поднять записи — посмотреть, куда делся пацан. И дело в шляпе.

Казалось бы. Вот только жизнь — штука сложная, и очень часто теория расходится с практикой.

— Сейчас поднимем камеры, одну секундочку, — сказал Кирилл с важным видом.

Прошло пару минут. Мобильник Кирилла завибрировал.

— Слушаю! Ага… принял.

Он сбросил вызов и аж просиял, полагая, что вопрос решен.

— Он в туалете!

— С-сука такая, — едва слышно прошипел Петя, демонстрируя свою безусловную любовь к сыну. — Идемте!

Где сейчас Леон, я, кстати, тоже не имел ни малейшего понятия. Однако решение пацана поддерживал обеими руками.

Все пошли в туалет. Я тоже, хотя слабо верилось, что пацан мог совершить такую детскую ошибку и запереться в одной из кабинок от отца. Плохо Кирилл и Олежка знали своего воспитанника. А Петька совсем не знал своего сына, раз считал, что тот может поступить так по-идиотски.

Кирилл буквально пулей влетел в туалет, благо там никого не было. Он начал резко открывать кабинки. Но, разумеется, никого там не оказалось. Леон не сидел на одном из унитазов, не ждал отца и не трясся как осиновый лист.

Уверенность с лица Кирилла как ветром сдуло. Ожидания попросту не совпало с реальностью.

— Кирилл Андреевич, собирайте красных… — выдавил директор. — Они уж точно должны знать, что происходит. Кирилл Андреевич, сейчас же! Я вам говорю!

Кирилл встрепенулся, начал писать в чат и названивать пацанам. Сбор пацанов производили на крыльце административного корпуса.

Через несколько минут красные-таки появились возле крыльца. Глеб прислонился плечом к перилам и спокойно наблюдал за происходящим. Стас держался рядом, внимательно следя за взрослыми. Марат скрестил руки на груди. Даня смотрел в сторону хозяйственных построек, потом быстро перевёл взгляд на ворота.

— Они точно знают где пацан, — заверил Кирилл.

— А разве Леон не в синей группе, Кирилл Андреевич? — я решил подлить масла в огонь, чтобы товарищи ни на миг не расслаблялись.

— Он… э… он в красной группе! — признал Кирилл.

— То есть вы не против перехода Леона к красным?

— Нет…

— Роман Михайлович, нам нужно понять, где сейчас находится ребёнок, за которым приехал отец! — включился директор.

— Я же совершенно не против, — я с невинным видом развёл руками. — Узнавайте, ради бога…

Я посмотрел на пацанов. Стас заметил мой взгляд, поправил очки и отвернулся. Глеб остался спокоен. А вот Даня снова покосился в сторону дальнего корпуса.

Леон определённо находился на территории лагеря. В этом я почти не сомневался. Возможно, красные знали точное место. Возможно, только догадывались. Выдавать его они явно не собирались. Это стало понятно, когда Кирилл и директор попытались на них надавить, как умели.

— Кто последним видел Леона? — строго спросил Кирилл.

Пацаны начали пожимать плечами и качать головами из стороны в сторону. Отвечать они не собирались. И позиция эта была максимально твёрдая.

— Дети, за Леоном приехал отец! — подключился директор. — Немедленно сообщите, где он сейчас находится!

— Да мы почём знаем, Олег Дмитриевич, — ответил за всех Глеб. — Мы тоже его потеряли!

Кирилл, понимая, что узнать ничего не получится, резко повернулся ко мне.

— Роман Михайлович, узнайте, где Леон! Вам они точно скажут!

Примерно такого захода я и ждал.

— Кирилл Андреевич, я бы, может, и узнал, причём сделал бы это с превеликим удовольствием. Вот только… — я вздохнул. — Боюсь, что я этого сделать не смогу. Простите великодушно.

— Это ещё почему? — не совладав с нервами, дал петуха директор.

— Наверное, потому что подойти к ребятам я не могу. Любой мой вопрос Кирилл Андреевич немедленно расценит как давление на ребят.

— Не расценю! — сразу заверил Кирилл.

— Так вы приказ подписали, так что волей-неволей, но вам это придётся сделать, — я подмигнул Кириллу.

Сам себя не похвалишь — никто не похвалит. Но сейчас и вправду получилось очень изящно. Кириллу было попросту нечего возразить.

— Какой ещё такой приказ? — нахмурился Петя, которому происходящее совсем не нравилось. — Кто такую чушь вообще составил⁈

Директор, понимая, что пахнет жареным, сразу же попытался выправить ситуацию и включился.

— Приказ отменяется! Роман Михайлович, вы можете подойти к детям прямо сейчас!

— Правда могу? Ну раз отменяется, конечно, подойду. Нехорошо заставлять отца нервничать.

И я действительно направился к пацанам.

Вот только Леон впервые сделал шаг раньше, чем взрослые успели решить всё за него. Отнимать у мальчишки этот поступок я не собирался.

Я встал перед пацанами, с деланной строгостью посмотрел на каждого поочерёдно.

— Где Леон?

Ответом на мой вопрос стала гробовая тишина. Пацаны поняли, что происходит, с первого раза. Хотя они знали, готов биться об заклад, что знали. Но держали язык за зубами.

Я повернулся обратно к директору и Кириллу.

— Увы, но, как видите, я ничем не могу помочь. Ребята не знают.

— Так спросите у них, как умеете… — зашипел Кирилл.

Я только улыбнулся в ответ, давая понять, что «моя твоя не понимать». Неприятно, Кирилл, да? Вижу.

Петя устал ждать. Он посмотрел на часы, видимо, уже куда-то опаздывая.

— Проверить все хозяйственные помещения, — распорядился Петя, обращаясь к директору так, словно тот числился у него в подчинении. — Подвалы, чердаки, склады. И ворота закройте, чтобы никто не вышел.

С приказом никто не спорил.

Все начали искать пацана. Я тоже сделал вид, что ищу, но именно сделал вид. После истории с туалетом я уже почти не сомневался, что Леон находится где-то рядом. Слишком уж быстро красные собрались в одном месте, слишком уж синхронно они изображали полное отсутствие информации. Ребята явно помогали ему выиграть время.

Где именно он спрятался, я пока не знал. Да и искать особо не собирался.

Леон впервые сам решил, что будет делать со своей жизнью. Пусть хотя бы несколько минут побудет хозяином собственного решения.

Директор же быстро поставил на уши весь лагерь. К поиску Леона присоединились абсолютно все сотрудники лагеря.

— Чердак в первом корпусе тоже посмотрите, — командовал директор. — И под сценой.

— Под сценой дети не помещаются, — заметил завхоз.

— Рот закрой, — прошипел Олег Дмитриевич. — Я тебя уволю!

Я тоже сделал вид, что спохватился, и присоединился к поискам. Красные всё так же стояли возле крыльца. Уйти им никто не предлагал, искать тоже, и пацаны разумно остались на месте, наблюдая за поисками.

Кирилл, проходя мимо, зло процедил:

— Они его спрятали. Я вам устрою сладкую жизнь… всем устрою.

Глеб медленно отлепился от перил.

— Докажите. Языком трепать — не мешки ворочать.

— Ты сейчас ещё условия будешь ставить, мне? — Кирилл резко остановился и сделал к нему шаг.

— Вы на вопрос ответьте, Кирилл Андреевич, — спокойно ответил Глеб.

— Я видел, как вы крутились возле корпуса.

— Мы здесь живём, если что, — напомнил пацан. — Иногда крутимся, а иногда — нет.

Пашка за его спиной важно кивнул, подтверждая сказанное. Аргументов у Кирилла не нашлось, и от препирательств с малолетками Леон не находился. Поэтому, засунув язык в одно место, он пошёл дальше, что-то бормоча себе под нос, что-то явно не педагогическое.

Петя же, раздав указания, тоже пошёл к пацанам. Двигался он спокойно, однако пацаны сразу почувствовали, что теперь разговором займётся человек, привыкший получать ответы с первого раза.

Мой бывший ученик остановился перед моим нынешним учеником — Глебом.

— Где Леон?

— Не знаю…

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь? — сухо бросил Петя.

То, что Петя отец Леона, Глеб прекрасно знал. Не мог не знать. Пацан все же не отвёл взгляд.

— Я думаю, что разговариваю с человеком, который не может найти собственного сына, — уверенно ответил Глеб.

Лицо Пети почти не изменилось. Только щёки чуть налились, а пальцы правой руки медленно согнулись.

— Повтори.

— Вы спросили, понимаю ли я, с кем разговариваю. Я ответил.

Петя подошёл ещё ближе. Глеб не отступил, хотя весь напрягся. Петя поднял кулак и поднёс к лицу Глеба. Наверное, припугнуть хотел. Что он хочет сделать, я не стал дожидаться — вырос между ним и Глебом.

— У вас всё хорошо, Пётр Сергеевич? — холодно спросил я. — Сделайте шаг назад, пожалуйста.

Он медленно опустил кулак. До этого Петя видел во мне пустое место возле директора. Теперь же мой бывший ученик рассматривал меня куда внимательнее. Взгляд прошёлся по лицу и задержался на глазах.

— Не мешайте мне забрать сына, — едва слышно сказал Петя. — Иначе я не посмотрю на то, что вы психолог. И для вас сегодняшний день закончится крайне плохо.

— Леона пока никто не нашёл, — ответил я. — Поэтому я никому и ни в чём не мешаю, Пётр Сергеевич.

— Найдут!

— Тогда заберёте, если он конечно согласится.

Я остался стоять на месте. Ох как не нравилось Пете то, что происходило. Я буквально чувствовал, как он сдерживался. Мне на миг даже захотелось, чтобы он не сдержался…

У дальнего помещения, бывшим чем-то вроде склада инвентаря, вдруг загремел замок. Завхоз выругался, вытащил связку ключей и начал перебирать их заново.

— Этот не подходит, — сообщил он.

Вот этот мелкий эпизод стремительно снизил градус напряжения между мной и Петей. Очень хотелось дать ему понять, что своих пацанов я не дам в обиду никому.

Это немного сбросило напряжение. Но Петя не унимался.

— Вы что-то знаете? — процедил он, возвращая на меня набыченный взгляд.

— Знаю, что вы приехали за сыном.

— Тогда где он?

— Если бы знал, уже сказал бы.

— Врёте.

— Это ваше право так думать.

Петя заводился всё больше. Я слишком хорошо знал этого человека, чтобы этого не понимать.

— Вы слишком много себе позволяете… Я заберу своего сына!

Вот теперь он действительно сорвался. Петя резко схватил меня за лацкан пиджака. Директор увидел это и замер, совершенно опешив.

Я же посмотрел на руку бывшего ученика, потом поднял глаза ему на лицо.

— Уберите руку.

— А если не уберу?

— Тогда придётся убрать её мне.

Петя сжал пальцы ещё сильнее. А я сжал кулак… И именно в этот момент из-за ближайшего корпуса раздался голос:

— Не трожь Романа Михайловича, отец.

Петя замер. Я медленно повернул голову и увидел Леона, который стоял у стены корпуса.

Живой, целый и невредимый. Пацан с ненавистью в глазах смотрел на своего отца.

— Не трожь Романа Михайловича, отец.

Пальцы Пети остались на моём лацкане. Мой некогда лучший ученик замер. Ровно на то мгновение, которое потребовалось всему двору, чтобы повернуться к дальнему корпусу. Я накрыл кисть Пети своей, развёл большой и указательный пальцы и снял руку с пиджака. Петя позволил это сделать. Сейчас его интересовал уже совсем другой человек.

Леон стоял возле стены корпуса, в нескольких метрах от угла. Волосы растрепались, футболка и шорты покрылись серой пылью, на локте темнела свежая ссадина. Судя по виду, убежище пацан выбрал удобное, очень хотел, чтобы его не нашли.

Директор первым пришёл в себя.

— Леон! Слава богу! — выдохнул он и прижал ладонь к груди. — Подойди сюда, пожалуйста. Мы весь лагерь на ноги подняли!

Леон пропустил слова Олега Дмитриевича мимо ушей. Он нашёл взглядом красных, задержался на Глебе и произнёс достаточно громко, чтобы услышали все:

— Они не знали, где я был. Я сам ушёл.

Кирилла сразу прорвало.

— Где ты находился? Кто тебя предупредил? Кто помог спрятаться? — вопросы из него посыпались как из рога изобилия.

— Я сам увидел машину, — ответил пацан.

— Где ты всё это время находился, Леон? — подключился к допросу директор.

— На территории лагеря.

— Я спрашиваю конкретное место!

— А я конкретно ответил, — пацан явно не был настроен хоть на какой-то диалог.

Директор опешил, не зная, как реагировать. Такая манера разговора от воспитанника ему явно не нравилась, однако найденный пацан всё же выглядел лучше пропавшего. Так что Олег Дмитриевич пока удерживался от привычного начальственного рёва. Да и при отце Леона особо не попучишь глаза и не поорёшь.

Петя, кстати, даже не спросил сына, цел ли он и не нужна ли Леону помощь. Он поправил сбитый рукав пиджака и раздражённо выдал:

— Подойди ко мне.

Леон остался возле корпуса.

— Я сказал, подойди.

— Зачем?

Я посмотрел на Леона. Пацан держался, однако пальцы правой руки уже впились в край футболки.

— Отвечай спокойно, — сказал я. — Тебе сейчас важнее, чтобы каждое слово услышали.

Петя перевёл взгляд на меня, но обращаться ко мне пока не стал.

Вот это уже было серьёзнее, чем нежелание отвечать на вопросы Кирилла и директора. Мой бывший ученик выдержал паузу. Для него вопрос сына оказался куда неприятнее прямого отказа. Тут к бабке-гадалке не ходи, чтобы понять: раньше Леон получал приказ и выполнял его. Теперь ему потребовалось объяснение.

— Ты садишься в машину, — сухо продолжил Петя. — Смена в лагере для тебя сегодня закончена. Разговор с Ярцевым мы завершим позже, дома разберёмся со всем остальным.

Леон перевёл взгляд на директора. Олег Дмитриевич всё ещё держал бумаги, которые Ярцев оставил у меня в кабинете. Заключение лежало сверху, расписание консультации торчало из-под него синим краем.

— Зачем мне с ним разговаривать, если он уже написал результат?

Директор тотчас прижал листы к животу, как будто хотел вдавить их так, чтобы они сразу же исчезли. Вот только не получалось ни черта.

— Леон, это рабочие документы, — начал оправдываться Олег Дмитриевич. — Господин Ярцев мог подготовить предварительные записи, чтобы потом…

— Там было моё имя, — перебил Леон. — И выводы тоже там уже были написаны заранее.

Кирилл спохватился и поспешил на помощь директору:

— Специалисты часто делают заготовки. Это рабочий шаблон, — вмешался Кирилл. — После беседы неподтверждённые пункты удаляются.

— Моё имя тоже заранее внесли в шаблон?

Леон кивнул на бумаги в руках директора.

— И про Глеба там тоже был шаблон? Про то, что он опасен для остальных?

Олег Дмитриевич машинально опустил взгляд на верхний лист. Этого движения оказалось достаточно. Леон заметил его, Кирилл тоже.

— Значит, было, — сказал пацан.

Я вмешиваться в разговор не спешил. Не время.

Кирилл замолчал, он видел, прекрасно видел, что Леон не собирается прогибаться и идти на попятную.

Инициативу забрал Петя.

— Хватит разговоров. В машину, Леон, — отрезал он.

Леон так просто сдаваться не собирался.

— Я никуда не поеду, отец, — упёрся пацан.

Он сказал это один раз. Спокойно, отчётливо, при директоре, Кирилле, охраннике-водителе отца и всей красной группе пацанов. Слова прозвучали действительно весомо, поскольку Петя привык слышать от своего сына совсем другие ответы.

Мой бывший ученик двинулся к сыну. Леон остался возле стены. Он заметно напрягся, однако отступать не стал.

А вот теперь настало время вмешаться мне. Я тоже не стал ждать, когда Петя возьмёт сына за плечо и попытается увести силой.

— Олег Дмитриевич, камеры во дворе работают? — спросил я.

Директор вздрогнул от неожиданности.

— Работают. Кирилл Андреевич только что поднимал записи, — ответил он, не сразу поняв, зачем я это спрашиваю.

— Отлично. Сохраните этот фрагмент отдельно. Леон участвует в проверке событий турнира, его показания ещё не получены.

Попытку увезти его до официального опроса тоже придётся внести в материалы.

Петя остановился в паре шагов от сына и повернул ко мне голову.

— Вы опять вмешиваетесь?

— Я помогаю директору правильно оформить происходящее. Здесь много сотрудников, камеры пишут, документы Ярцева уже у Олега Дмитриевича. Потом будет трудно объяснить, почему важного свидетеля увезли сразу после того, как он отказался подтверждать заранее подготовленное заключение.

Я понимал, что иду на риск, обостряя конфликт до максимума. Но другого варианта попросту не было. Разве что вмазать Пете и свалить отсюда вместе с Леоном, но это вариант так себе.

— Я забираю собственного сына, — проскрежетал Петя. — Вашу проверку никто не запрещает. Направите вопросы, получите ответы. Удерживать Леона здесь вы права не имеете.

Аргумент был весомый, спору нет.

— Удерживать его никто не собирается. Пока что удержать пытаетесь вы — только уже возле машины. Я предлагаю сначала зафиксировать его отказ, состояние и содержание документов Ярцева. После этого директор примет решение в установленном порядке.

— Я отказываюсь ехать, — выпалил Леон. — И ты не можешь…

— Рот закрой и садись в машину! — перебил Петя, не дав своему сыну договорить.

Нет, сам он руки распускать не собирался. Да и зачем, если рядом есть те, кто готовы выполнить любые его команды? Петя резко повернулся к своему водителю.

— В машину его, — процедил он.

Водитель тотчас двинулся к Леону. Пацан прижался плечом к стене и выставил перед собой руку.

— Не трогайте меня.

Мужчина продолжил идти. Ему оставалось сделать два шага, когда я встал между ними.

— Леон только что ясно отказался ехать, — произнёс я. — Вы собираетесь тащить сопротивляющегося подростка через весь двор на глазах у свидетелей?

Водитель остановился слишком близко. От него пахло табаком и дорогим одеколоном. Ростом он превосходил меня почти на две головы и явно привык, что этого достаточно для решения большинства вопросов. И, ясное дело, ему со стороны казалось, что я — не более чем недоразумение на его пути. Дунь на меня — и проблемы больше не будет. Но лишать его удовольствия ошибиться в расчётах я не стал.

— Отойди, — выдавил он сквозь стиснутые зубы.

— Могу повторить для камеры, — сказал я. — Леон отказался ехать, а вы пошли выполнять приказ силой. Потом придётся объяснять, зачем взрослый мужчина хватал подростка, участвующего в служебной проверке.

— Я сейчас по башке тебе настучу, мелкий урод, — чуть тише выдавил свою угрозу водитель.

Водителю очень хотелось попытаться взять меня за шкирку и отбросить со своего пути. Поддаваться на провокацию я не собирался — хотя и сам бы с удовольствием сделал водилу чуточку скромнее.

— Крайне не рекомендую.

Я повернул голову к крыльцу.

— Леон отказался ехать?

— Отказался, — первым ответил Стас.

— Два раза, — добавил Даня.

Остальные заговорили следом, уже перебивая друг друга.

Совсем уж тупоголовый товарищ не работал бы у Пети. Водитель прекрасно понимал, что будет, если он распустит руки. Камеры писали всё, а мои слова, даже если на видео не будет звука, с лёгкостью подтвердили бы пацаны.

Водила, явно давя в себе гнев, повернулся к Пете. Решающее слово оставалось за моим бывшим учеником.

Я же поймал на себе взгляд директора — Олег Дмитриевич посмотрел на меня с такой тоской, словно я предложил ему собственноручно написать заявление об увольнении и сразу заверить его у Пети.

Кирилл тоже не обрадовался перспективе того, как всё в одночасье перевернулось с ног на голову.

— Возможно, мы сейчас всё спокойно обсудим, — осторожно сказал Олег Дмитриевич.

— В кабинете, — поспешно добавил Кирилл. — Там посторонних не будет.

— Вот поэтому здесь лучше, — ответил Леон.

Кирилл сразу замолчал.

Все теперь ждали решения Пети, и он снова сосредоточился на Леоне. Хватать сопротивляющегося подростка на глазах у лагеря он, похоже, передумал. Мой бывший ученик умел давить, прекрасно чувствовал границу, за которой давление начинало выглядеть потерей контроля.

— Хорошо, — уверенно сказал он. — Поговорим спокойно. Отойдём к машине.

Леон не двинулся.

— Здесь говори.

— Я не собираюсь обсуждать семейные дела перед всем лагерем.

— Нам не о чем разговаривать, — отрезал Леон.

Петя медленно выдохнул.

— Я уеду сразу после того, как мы поговорим, Леон.

Он направился к машине, не проверяя, идёт ли сын следом. Леон выждал несколько секунд. Видимо, решил дать отцу последнюю возможность сказать что-то по существу, потом отошёл от корпуса.

Между ними сохранялось несколько метров, и сокращать это расстояние пацан явно не собирался.

Водитель понял ситуацию, смерил меня злым взглядом, в котором так и сквозило обещание, что он меня запомнил. Я не отвёл взгляд, и мужик первым отвернулся и пошёл к автомобилю.

Петя остановился возле капота. Леон встал с другой стороны крыла, сохранив между ними расстояние.

Я остался у дорожки. Подходить ближе не собирался. Леон уже сделал главный шаг сам, теперь ему требовалось довести дело до конца собственными словами.

Петя начал тихо, хотя основные фразы всё равно разносились по двору.

— Ты устроил цирк на глазах у всего лагеря.

— Я не хочу уезжать.

— Ты отказался от консультации, исчез, заставил сотрудников тебя искать, а теперь разговариваешь со мной таким тоном. За несколько дней ты превратился в человека, которого я совсем не узнаю.

— Ярцев написал заключение до консультации.

— Мы сейчас говорим о твоём поведении.

— Это тоже моё поведение. Я не стал говорить то, что он уже придумал.

Петя положил ладонь на капот и несколько раз постучал пальцами по металлу.

— Значит, ты сам решил, что специалист составил против тебя заговор? Ты ребёнок. Ты не понимаешь, как оформляются такие документы.

Леон махнул рукой в сторону директора.

— Там написано, что я признаю агрессивное поведение Глеба и подтверждаю угрозу для остальных детей. Я этого не говорил.

— Ты ещё ничего не успел сказать.

— Вот именно. А в заключении уже всё сказано, отец, — Леон говорил едва слышно. — Ты собираешь бумаги, где я агрессивный, внушаемый и неспособный отвечать за свои решения. Потом, когда мне исполнится восемнадцать…

Леон запнулся. Петя смотрел на него спокойно, и от этого пацану стало только тяжелее.

— Ты потребуешь экспертизу, — договорил он. — А потом попробуешь через суд оставить за собой контроль над моей долей.

Об этом он явно думал давно. Готовое заключение лишь сложило разрозненные подозрения в одну картину.

Петя на несколько секунд замолчал. Потом его лицо снова стало спокойным.

— Твоя доля существует благодаря решениям взрослых, которых ты сейчас обвиняешь, — сказал он. — Ты ещё не умеешь отличать собственное желание от того, что тебе внушили.

Он говорил ровно, однако ответа на готовое заключение Ярцева так и не дал.

— Вот для этого и нужен специалист. Чтобы отделить твоё собственное решение от чужого влияния. Ты увидел несколько листов, придумал заговор, спрятался, заставил людей искать тебя и теперь устраиваешь сцену перед всем лагерем. Ты сам подтверждаешь каждую написанную там строчку.

— Тогда пусть специалист сначала поговорит со мной, — ответил Леон. — Потом пишет, что я думаю. В таком порядке.

Он перевёл дыхание и продолжил уже громче:

— Я ушёл сам и вернулся сам. Сейчас спокойно стою перед тобой и отвечаю при свидетелях. Камеры покажут, кто здесь потерял контроль.

Петя медленно втянул воздух через нос и отвёл взгляд в сторону директора. Олег Дмитриевич тут же заинтересовался листами в своих руках. Кирилл вообще отошёл к Танечке, словно надеялся затеряться за её хрупкой фигурой.

Конечно, у них приходило твёрдое осознание, что лагерь не выполнил ту функцию, которую должен был выполнить, — пацан не сломался. Он не стал тем, кого хотел видеть его отец.

Петя убрал руку с капота и, сделав вид, что не слышал последних слов сына, попытался дожать.

— Хорошо. Садишься в машину, дома успокаиваешься, завтра всё обсудим ещё раз…

Леон покачал головой.

— Я останусь. Моя семья сейчас там, — Леон кивнул на красных. — И они хотя бы слышат, когда я говорю.

И больше ничего не добавил.

Леон развернулся и направился обратно к крыльцу. Шёл ровно, хотя я видел, что он весь в напряжении и несколько раз сжал в кулаки свои ладони.

Петя сделал движение следом. Потом остановился. Вокруг стояли сотрудники лагеря, директор держал документы Ярцева, а камеры продолжали записывать двор. Леон уже показал, что за руку его увести не получится. Для сохранения контроля требовалась картинка посимпатичнее, чем борьба с собственным сыном возле капота.

Глеб первым освободил место у перил. Он просто сдвинулся в сторону, оставив Леону достаточно пространства рядом с собой. Пашка ничего не спросил, хотя я видел, что пацана таки подмывает что-нибудь ляпнуть.

Леон встал рядом с Глебом. Он постепенно расслабился, хотя к отцу он больше не повернулся.

Петя же остался возле машины. Несколько секунд он смотрел на сына, проводя большим пальцем по краю перстня. Потом его взгляд прошёл мимо директора, Кирилла и красных и остановился на мне.

Виновного в случившемся он нашёл быстро. Большой палец по-прежнему медленно тёр край перстня, словно металл мог подсказать, как вернуть всё в привычное русло. Потом он убрал руку в карман и направился ко мне.

Директор сразу дёрнулся наперерез, видимо, решил, что Петя будет меня бить.

— Пётр Сергеевич, давайте всё-таки немного успокоимся и пройдём в кабинет. Там мы сможем нормально обсудить ситуацию, посмотреть документы и…

Петя прошёл мимо него. Олег Дмитриевич успел сделать ещё один шаг, после чего остановился и растерянно поправил галстук. Повторно вставать на пути моего бывшего ученика он явно не планировал.

Кирилл тоже остался в стороне. Ещё недавно он раздавал распоряжения охране, требовал поднять записи и грозился устроить красным сладкую жизнь. Теперь Кирилл Андреевич держался рядом с директором и старательно изображал паиньку.

Я ждал Петю у края дорожки. Места вокруг хватало, красные находились за моей спиной, а камеры продолжали смотреть на двор. Условия для спокойного разговора получились почти идеальные, если забыть, что собеседник когда-то уже убил меня.

Петя остановился в двух шагах. Он выбрал расстояние привычно: достаточно близко для давления, но при этом далеко даже для видимости приличной беседы.

— Это вы его научили? — холодно спросил он.

— Чему именно?

— Спорить с отцом. Отказываться ехать домой. Обвинять взрослых людей и ставить собственные желания выше интересов семьи.

Он перечислял спокойно, словно зачитывал претензии к подрядчику.

— До его появления во дворе я сегодня с Леоном не разговаривал, — ответил я.

У Пети едва заметно напряглась челюсть. Сама возможность, что сын мог прийти к решению самостоятельно, раздражала его сильнее любого прямого обвинения. Спокойствие на его лице стало слишком аккуратным.

Я его знал, знал слишком хорошо и понимал, что Петя растерялся и попросту не знает, что делать.

— Вы понятия не имеете, какие отношения сложились в нашей семье, — заговорил он.

— Сегодня получил возможность посмотреть, — возразил я.

Пашка возле крыльца издал короткий звук, подозрительно похожий на подавленный смешок. Марат сразу придавил его ладонью к перилам, и голова Пашки исчезла между Даней и Стасом.

— Вы понимаете, что вмешиваетесь в дела, которые вас не касаются? — спросил Петя.

— Леон находится в лагере. Я отвечаю за группу, где он сейчас состоит. Получается, касается.

Петя приблизился ещё на шаг.

Когда-то он уже стоял надо мной почти так же. Тогда пол моего кабинета холодил спину, в груди жгло, а его лицо висело сверху, спокойное и внимательное. Он проверял, осталось ли во мне что-нибудь способное помешать ему уйти.

При вновь нахлынувших воспоминаниях моя ладонь невольно сжалась в кулак. Но я тотчас разжал пальцы и оставил руку вдоль бедра.

Петя заметил движение. Его взгляд скользнул по моей кисти, вернулся к лицу.

— Вы работаете в детском лагере, Роман Михайлович, — произнёс он. — Через несколько недель смена закончится. Дети разъедутся, родители заберут их домой, а вы останетесь здесь со своими представлениями о воспитании. А ещё, — Петя едва заметно улыбнулся, — вы ответите лично передо мной.

— Тогда приходите лично, — ответил я. — Людей по ночам больше не присылайте. Второй раз я их вам в таком хорошем состоянии уже не верну.

Петя вдруг вздрогнул и посмотрел на меня, чуть прищурившись. Он чуть наклонил голову. В прошлой жизни этот жест появлялся у него, когда собеседник говорил что-то неожиданное и требовал более внимательной проверки.

— Мы раньше встречались? — вдруг спросил Петя.

На несколько секунд шум лагеря отступил. Остались царапина возле его брови, спокойные глаза и пальцы, лежащие на краю кармана. Он пытался вспомнить человека, которого давно считал мёртвым, и смотрел прямо ему в лицо.

Забавно выходило.

— В первый раз вас вижу, — ответил я.

Петя ещё несколько секунд смотрел мне в лицо. Потом медленно кивнул, хотя мой ответ его явно не убедил, и направился к машине.

Я посмотрел за его плечо. Леон стоял рядом с Глебом и возвращаться к отцу не собирался.

Петя сел в машину, но перед тем, как закрыть дверь, ещё раз посмотрел на меня.

Петя уезжал один.

Дверца захлопнулась, водитель обошёл капот и занял своё место. Машина медленно тронулась. Водитель объехал директора, который стоял посреди двора и теребил галстук. Колёса прошуршали по гравию, автомобиль качнулся на небольшой выбоине и направился к воротам.

Петя смотрел на меня через боковое стекло до самого поворота. Он пока заметил отдельные мелочи: положение руки перед дракой, несколько знакомых формулировок. Этого, похоже, хватило, чтобы весь обратный путь мой бывший ученик думал обо мне.

Машина наконец исчезла за административным корпусом.

— Уехал… — прошептал Пашка, когда охранник опустил въездной шлагбаум.

Леон возвращался к красным. Шёл медленно, хотя дорогу ему уже никто не преграждал. Футболка у плеча была смята, и Леон несколько раз расправил ткань. С отцом он держался уверенно, смотрел ему в глаза и говорил твёрдо. Теперь на него накатывали последствия такой мобилизации внутренних ресурсов.

Глеб сидел на ступеньках. Увидев Леона, он молча сдвинулся к перилам. Леон остановился перед освободившимся местом.

— Садись уже, — буркнул Глеб. — Пока Пашка не занял.

Леон сел рядом с Глебом и тяжело выдохнул.

Для пацанов Леон уже поступил правильно: отказался ехать, выдержал давление отца и вернулся к группе. А вообще, конечно, красавчик пацан… сказать по-другому не поворачивался язык.

Я остановился перед ступеньками: следовало поддержать Леона — он сейчас в этом нуждался.

— Ты сделал выбор. Теперь придётся выдержать его последствия.

Леон поднял голову, посмотрел на меня.

— Вы меня отцу отдадите, Роман Михайлович?

Я медленно покачал головой.

— Силой тебя отсюда никто не увезёт. Остальное решим при инспекторе и по правилам. И да, я горжусь тем, что ты вернулся и сказал отцу своё решение в лицо.

Полноценного диалога я не ждал, всё-таки мы здесь были не одни. И буквально сразу же раздался голос директора.

Олег Дмитриевич вышел на середину двора. Воротник рубашки потемнел от пота, узел галстука окончательно съехал в сторону. Директор старательно пытался вернуть себе деловой вид.

— Прошу всех разойтись по местам! Леон найден, опасности для его жизни и здоровья нет. Расходимся!

Меня эта просьба, разумеется, не касалась. А вот на моих красных Олег Дмитриевич бросил предупреждающий взгляд. Сегодня, правда, взгляды директора работали заметно хуже обычного.

Пацаны начали расходиться, но, сделав несколько шагов, продолжали оглядываться. Олег Дмитриевич — я видел это по его лицу — пытался понять, как реагировать на произошедшее. Скорее всего, хорошего варианта реакции у него попросту не оставалось. Главная проблема директора прямо сейчас заключалась в количестве свидетелей. Слишком много человек видели то, что произошло, поэтому попытаться сделать вид, что ничего не случилось, попросту не выйдет.

А случилось немало. Леон вернулся сам. Красные места укрытия не знали. Петя приказал водителю отвести сопротивляющегося сына в машину. Водитель пошёл выполнять приказ. Я встал у него на пути. Да ещё и камеры наблюдения записали происходящее так, что не отвертеться.

А ещё Олегу Дмитриевичу теперь требовалось объяснить, как в его руках появились готовые выводы Ярцева.

Но вот действовать он всё же начал не так, как я ожидал.

— Виталик, подойди сюда, дорогой, — он подозвал к себе охранника у ворот.

Тот даже не подошёл, а подбежал вприпрыжку, ожидая дальнейших распоряжений.

— Слушаю, Олег Дмитриевич.

— Значит так, идёшь к своему начальнику и говоришь, что Олег Дмитриевич распорядился сохранить записи со двора, въезда и коридора административного корпуса. Понял меня?

— Ага, уже бегу.

Охранник и правда тотчас засеменил к одному из корпусов. Я проводил его взглядом. Занимательная реакция, однако.

Далее директор поручил Кириллу составить список свидетелей.

Закончив раздавать распоряжения, директор обернулся ко мне, расплываясь в широкой улыбке.

— Роман Михайлович!

— К вашим услугам.

— Вы знаете, что я подумал, — с важным видом продолжил Олег Дмитриевич. — Нам совершенно ни к чему дожидаться, пока пройдут семьдесят два часа, оставшиеся до сбора комиссии.

Я не подал виду, что меня хоть сколько-нибудь беспокоит сказанное. Но подумать подумал: директор торопился. Он понял, что запахло жареным, и теперь, похоже, решил подстраховать свой зад от последствий.

— Какая замечательная новость, — ответил я с улыбкой.

Директор тоже коротко улыбнулся в ответ.

— Через двадцать минут собираемся у меня в кабинете.

— Буду через девятнадцать.

Через двадцать минут мы действительно собрались в кабинете Олега Дмитриевича. Состав комиссии был довольно предсказуем: я, Федя, которого таки вызвали, сам директор, Кирилл и, конечно же, синеглазка с Элеонорой были тут как тут.

Зачем директору понадобились эти двадцать минут, стало понятно после того, как дверь кабинета распахнулась и на пороге вырос инспектор по делам несовершеннолетних, с которым мы не так давно встречались в актовом зале.

— Здрасьте, надеюсь, не опоздал? — спросил он, весь запыханный.

— Что вы, что вы, как раз вовремя, мы только собираемся начинать, — медовым голосом заверил директор.

Инспектор с довольным видом кивнул и сел на один из стульев, перед этим на миг скользнув по мне глазами. Его появление лишь доказывало, что директор решил ускориться. Правильно делал: стратегически ему было совершенно невыгодно ждать. Олег Дмитриевич понимал, что Петя всё не оставит просто так, и хотел заранее подстраховаться. И прежде всего — подстраховать самого себя.

Олег Дмитриевич занял место во главе стола. Слева расположились инспектор, Элеонора и Федя, справа — Кирилл и Елена.

Мне оставили стул напротив директора.

Формально, кстати, отстранение продолжало действовать. И мне было крайне интересно узнать, будет ли директор пытаться отказаться от сказанных прилюдно, при свидетелях слов о том, что отстранение больше не действует.

Однако начал Олег Дмитриевич сильно издалека.

— Уважаемые коллеги, как вам известно, мы собирались собрать комиссию относительно правомочности поступков Романа Михайловича послезавтра, — начал говорить он. — Однако я предлагаю не откладывать решение столь важного вопроса до послезавтра. И вынести постановление уже сейчас.

Директор замолчал, с важным видом прочистил горло, одновременно вытаскивая папку из одного из ящиков стола. В папке, скорее всего, был весь собранный на меня компромат. Хотя не исключаю, что не весь, всё же директор резко ускорял процесс. Цифру в семьдесят два часа Олег Дмитриевич вряд ли называл с потолка. Уверен, что это время было необходимо ему для сбора информации. Но теперь он был вынужден работать с тем, что есть.

Мне, кстати, это было только на руку по понятным причинам.

— Елена Сергеевна, попрошу вас выступить в роли секретаря и запротоколировать наше заседание.

— Конечно, Олег Дмитриевич, — отозвалась Леночка. — Всё сделаю.

Директор важно кивнул, сложил руки на столешницу.

— Если ни у кого нет замечаний или предложений по существу, я озвучу тему, которую мы поднимем сегодня.

Ни замечаний, ни предложений не последовало, поэтому Олег Дмитриевич продолжил.

— Нам сегодня требуется определить степень участия Романа Михайловича в уходе Леона, — начал Олег Дмитриевич. — И уточнить: давал ли куратор указания скрывать сведения либо ставил ли он свои распоряжения выше правил лагеря и требований законных представителей?

Читал он, кстати, по бумажке, что неудивительно, учитывая, насколько витиеватой была формулировка.

Тема эта была очевидной, поэтому я со скучающим видом выслушал Кирилла, который был главной стороной обвинения, если выражаться юридическими формулировками. Кирилл, получив слово, изложил своё обвинение почти без пауз. Да что там без пауз — слова у него практически отскакивали от зубов.

И надо признать, что сторона обвинения хорошо так подготовилась. Несколько дней я якобы противопоставлял красных взрослым, учил воспринимать требования как давление и раздал детям специальные задания перед комиссией.

Ну-у… мистер очевидность, как ни крути.

Затем Кирилл начал утверждать, что именно по моей отмашке Леон перешёл к красным, после приезда отца исчез, вернулся и заговорил о выборе, ответственности и документах. Моё вмешательство во дворе Кирилл представил завершающим элементом системы моего всеобъемлющего давления на воспитанников.

Все события он перечислил в целом верно. Вот только связи между ними Кирилл добавил самостоятельно. Ну, бывает.

— Роман Михайлович, есть что ответить? — директор перевёл на меня взгляд, когда Кирилл закончил.

— Начну со специальных заданий, — сказал я. — Я велел пацанам не защищать меня, не вмешиваться в работу администрации и говорить только о том, что они видели сами. Если правда окажется против меня, они должны были сказать и об этом.

— Исчезновение Леона стало закономерным результатом вашей методики, Роман Михайлович, — повторил Кирилл с такой важной рожей, будто вбивал гвоздь в крышку моего гроба.

Я попросил назвать хоть одного человека, который слышал мой приказ спрятаться. Потом спросил, кто слышал наш разговор перед исчезновением, кто знал место укрытия и кто помогал Леону.

Ответы сводились к одному: всё это комиссия ещё собиралась установить.

— Получается, доказательств нет? — я вскинул бровь, изображая удивление.

— Есть последовательность событий, — едко возразил Кирилл.

— Последовательность простая. Приехал отец. Леон решил, что его увезут. Он спрятался, услышал шум и вернулся. Где здесь моё распоряжение, Кирилл Андреевич? Хотите, я открою вам страшную тайну? Вот прямо сейчас.

— Ну-ка? — Кирилл подбоченился.

— Если вам так уж хочется, чтобы что-то было, это ещё не означает, что оно на самом деле есть, — я подмигнул ему.

Мне было забавно наблюдать за тем, что происходило. Но интуитивно я понимал — что-то здесь не так. Тот же Кирилл, хоть и хорохорился, по факту был растерян и явно не ожидал, что комиссия начнёт свою работу раньше времени. А значит, директор не проговаривал с ним своё решение. Вот это и наталкивало меня на определённые мысли, которые я, правда, пока не спешил озвучивать.

Кирилл снова заговорил. На этот раз о сформированном недоверии к родителю. Я попросил назвать разговор, в котором обсуждал с Леоном его отца. Конкретного разговора снова не нашлось. Утверждение было безосновательным.

Тогда Кирилл сослался на общие установки внутри группы.

— Кто их слышал? — уточнил я, снова сводя к конкретике его слова.

— Воспитанники слышали, Роман Михайлович. Или вы и это будете отрицать?

— А вы будете и далее утверждать всё, что заблагорассудится? Я же тоже могу поупражняться в риторике, которая не имеет под собой почвы.

— Приведите пример, — попросил Олег Дмитриевич.

— Пример… — я специально запнулся, делая вид, что думаю о том, какой пример привести. — Ну, представьте, если бы я сказал, что вы, Олег Дмитриевич, и вы, Кирилл Андреевич, замешаны в коррупционной схеме.

Олег Дмитриевич сразу вздрогнул, а Кирилл сузил глаза.

— Тогда это было бы клеветой, — выпалил директор.

— А то, в чём меня обвиняет Кирилл Андреевич, — это истина в последней инстанции?

Сравнение сработало. От моего взгляда не ушло, как Кирилл и директор переглянулись.

— Это предположение и вопрос, который вы либо можете подтвердить, либо опровергнуть, — сказал директор и снова на автомате потянулся к узлу своего многострадального галстука.

— Так вот и я выдвигаю точно такое же предположение, — отрезал я. — А вообще, прежде чем выдвигать подобного рода предположения, спросите, как было у самих воспитанников.

Олег Дмитриевич и Кирилл снова переглянулись, после чего последний кивнул.

— Обязательно спросим.

Кирилл сразу согласился. Наверное, ему казалось, что отдельные показания развалят общую версию красных.

Я же напомнил и про бумаги Ярцева. Леон увидел их уже после возвращения.

— А про семейные дрязги я до сегодняшнего дня вообще ничего не знал, — я развёл руками.

Олег Дмитриевич тотчас попытался вывести документы психолога за рамки разговора. Кирилл сам вернул их внутрь, заявив, что реакция Леона могла быть подготовлена заранее.

— Кем?

— Вами.

— Когда?

— Это установит комиссия, — Кирилл впервые опустил глаза, не выдержав моего прямого взгляда.

Я посмотрел на инспектора.

— Удобная система. Если Леон молчит, его научили скрывать. Если говорит, повторяет мои слова. Если подчиняется отцу, с ним всё хорошо. А если задаёт вопрос, становится внушаемым. Так у вас в ПДН принято?

Тот ничего не ответил и молча сделал пометку.

После ещё нескольких попыток Кириллу пришлось признать, что прямых доказательств моего участия в исчезновении нет. Леночка внесла это в протокол.

Тогда Кирилл потребовал опросить Леона в моё отсутствие.

— Если вы ничего ему не внушали, он повторит всё сам.

Я поднялся.

Пока что, с какой стороны ни заходи, ничего толкового у комиссии не получалось. Да и с такой подготовкой получиться не могло по определению. Я же окончательно убедился, что Олег Дмитриевич, скорее всего, вёл свою игру, никак не согласованную с Кириллом. С одной стороны, понятно, что у него попросту не было времени для того, чтобы подготовиться сообща со своим подельником. А с другой… ну да ладно — с выводами я не торопился.

В коридоре Леон стоял у окна. Рядом ждали Глеб, Стас и Пашка. Их оперативно вызвала Леночка, пока мы упражнялись в риторике с Кириллом.

Я кивком показал Леону заходить в кабинет.

— Прошу, молодой человек.

— Меня вызывают? Что говорить?

Дверь была приоткрыта, и потому в кабинете за моей спиной стало тихо. Там тоже ждали моего ответа. Думали, что я вот так вот запросто подставлюсь.

— Правду говорить. Даже если она мне не понравится, — подтвердил я свой нарратив.

Леон коротко кивнул, шмыгнул носом.

Перед его входом я потребовал оставить на опросе инспектора, полностью вести протокол и не предлагать подростку готовые версии. Семейные и имущественные вопросы предложил задавать только в той части, которая касалась событий в лагере.

Кирилл назвал это попыткой ограничить комиссию. Но инспектор после небольшой паузы поддержал мои условия.

— Леночка, внесите это в протокол или что вы там ведёте, — я повернулся к синеглазке.

Та, разумеется, записывать ничего не спешила, но теперь вынуждена была это сделать.

Пацан наконец вошёл. Дверь закрылась неплотно: нижний край малость цеплялся за пол, и оттого оставалась щель. Идеально подходящая для того, чтобы разговор было слышно почти полностью.

Опрос начался в спокойной и деловито-подчёркнутой манере. Сначала инспектор объяснил Леону правила, после чего комиссия получила цельный рассказ.

Увидев машину отца, Леон решил, что его увезут до окончания проверки. За прачечной он раньше нашёл старую кладовку с отстающей доской возле двери. Место выбрал сам. Красным о нём не рассказывал. Со мной не связывался. Телефон подтвердил отсутствие звонков и сообщений. Его пацан комиссии тоже показал.

— Давайте будем иметь в виду, что записи могли удалить, — возразил Кирилл.

Инспектор тотчас потребовал показать признаки удаления. Разумеется, их не нашлось, и эта версия Кирилла закончилась раньше, чем успела попасть в протокол.

— Ну а потом я вернулся, услышав голос отца, который говорил таким тоном… — пацан замялся, подбирая слова. — Так, будто он очень злой. Я думал, что сейчас у кого-то проблемы, и увидел, как отец держит Романа Михайловича за пиджак.

Кирилл, естественно, попытался зацепиться за формулировку. Ну и лихо, но довольно предсказуемо, попробовал представить возвращение проявлением зависимости от вожатого. И вот тут Леон очень красиво перевернул это обвинение с ног на голову.

— Да что вы, Кирилл Андреевич, какой Роман Михайлович, я беспокоился только о вас… ну и об Олеге Дмитриевиче тоже. Поэтому продолжать сидеть в кладовке я никак не мог.

Самый важный момент наступил, когда разговор дошёл до бумаг Ярцева.

— До исчезновения ты видел эти документы? — спросил Кирилл.

— Нет, — ответил честно пацан.

— Тогда они не могли стать причиной твоего ухода.

— Я спрятался из-за отца. Бумаги увидел потом.

Красавчик, однако. Леон не пытался улучшить собственную версию. Этим ответом он закрыл удобную для меня возможность и одновременно стал гораздо убедительнее.

— Так а с чем связан твой страх собственного отца? — продолжил давить Кирилл.

— Дело в том, что скоро мне исполнится восемнадцать.

— Насколько я помню, отец лично привозил тебя в лагерь, и у тебя не было желания от него спрятаться. Напротив, ты не хотел тут оставаться… Вы же наверняка помните самый первый день, — Кирилл повернулся к Феде, — и можете это подтвердить для протокола?

Кирилл опять пытался вывернуть всё так, что Леон так отнёсся к отцу именно после моих манипуляций.

— Нет, это никак не касается того, что происходило в лагере, — уверенно возразил пацан, ничуть не смутившись. — Это семейные дела. Мои и отца.

— Да-да, нам известно о наличии у тебя психологической травмы, это неприятная тема, — проговорил Кирилл. — Но мог бы ты рассказать об этом чуточку подробнее?

— Конечно. Хотя не уверен, что отец хотел выносить эти подробности вне нашей семьи, — пожал плечами пацан. — Но раз вы настаиваете… Просто доля мамы в бизнесе перешла ко мне, и отец управлял ею до совершеннолетия. А после моего дня рождения я должен подписать новый документ. Но папа постоянно говорил, что я не готов принимать самостоятельные решения, легко поддаюсь влиянию и способен навредить компании…

Олег Дмитриевич вмешался тотчас.

— Что ты, Леон, у Кирилла Андреевича и в мыслях не было настаивать на том, чтобы ты посвящал нас в ваши семейные дела, — затараторил он.

Но было поздно — главное пацан уже сказал. Ровно те же самые слова, что он произнёс, оказались в заключении Ярцева. Леночка, возможно, не поняла, что только что произошло, и дисциплинированно начала записывать всё произнесённое Леоном в протокол.

— А Роман Михайлович об этом знал? — не обращая внимания на слова директора, попытался зацепиться Кирилл.

— Он вообще ничего не знал, — заверил Леон.

Элеонора и Федя подтвердили, что при них эта тема не обсуждалась и раньше ничего подобного от Леона они не слышали.

После этого включился инспектор — он перешёл к ответственности самого Леона. Тот рассчитывал спрятаться на десять или пятнадцать минут и не подумал, что сотрудники будут проверять лес, корпуса и хозяйственные помещения.

Инспектор спокойно разобрал последствия. Леон признал нарушение и согласился отвечать за самовольный уход.

Кирилл оставил напоследок слово «семья».

— Почему ты назвал так красных? Не случилась ли у тебя инициированная подмена понятий?

Леон отверг такую формулировку с порога.

— Просто, в отличие от всех остальных, пацаны в этот момент остались рядом со мной.

— Роман Михайлович учил тебя ставить группу выше родителей?

— Неа, не было такого.

— Что тогда для тебя семья?

Леон выдержал паузу.

— Люди, которые не пытаются заранее решить за тебя всё.

Кирилл сразу же объявил эту формулировку моим влиянием.

— Отец повлиял больше, — спокойно ответил Леон.

— Чем?

— Приехал и приказал водителю силой посадить меня в машину, — твёрдо ответил пацан.

Олег Дмитриевич после этих слов закашлялся, окончательно снял свой галстук и хлопнул ладонью по столешнице.

— Прошу прекратить обсуждение тем, которые не касаются нашего лагеря.

Кириллу делать этого совсем не хотелось, но он замолчал.

После этого инспектор подвёл итог: Леон ушёл самостоятельно, помощи не получал, документов Ярцева до возвращения не видел и признавал собственное нарушение.

Дверь кабинета директора открылась.

Леон вышел бледный, спрятав руки в карманы.

— Я всё сказал… — пацан посмотрел на кабинет. — Кирилл считает, что я говорю вашими словами.

— Гляди, и решит, что я вообще научил тебя разговаривать по-русски, — хмыкнул я.

Леон коротко улыбнулся и пошёл к красным.

Федя выглянул из кабинета.

— Заходи, Ром. Кирилл, похоже, уже придумал, почему показания Леона всё равно подтверждают твою вину.

Когда я снова оказался в кабинете, Кирилл действительно сменил обвинение. Теперь мои прямые приказы в качестве доказательной базы ему уже не требовались. Я якобы создал среду, где дети не доверяли взрослым и отказывались от нормального подчинения.

— Вы обвиняете меня в том, что Леон задал отцу вопрос? — спросил я, когда он закончил формулировать новую обёртку своего обвинения.

— Я лишь говорю про разрушение системы подчинения.

— Леон нарушил правила лагеря. За это он ответит. Его отец отвечает за приказ применить силу, водитель — за попытку выполнить приказ. Администрация отвечает за заранее подготовленные бумаги Ярцева. Леон увидел их после возвращения, и они подтвердили его опасения. Я отвечал бы за организацию ухода, помощь с укрытием или одобрение поступка. Доказательств этого у вас нет.

Кирилл молчал.

— Остальные дети покажут, насколько самостоятельно действовала группа. Вызывайте следующего, — приказал директор.

Первым из «остальных детей» вошёл Глеб.

Он сел на край стула, положил ладонь на колено и приготовился слушать. Пальцы медленно сжимались.

Кирилл быстро выяснил, что Леон никому не сообщал о планах, помощи не просил и место укрытия не называл. Кирилл пытался зайти с разных сторон, понимая, что у него ни черта не получается, но инспектор остановил его.

— Я думаю, что мы услышали всё, что необходимо, — сказал он.

Следом зашёл Стас. За ним Пашка…

Ответы пацанов хоть и звучали по-разному, но все сводились к одному: опереться на них при доказательстве своей теории Кирилл не мог.

В таком формате, когда комиссия началась раньше озвученного срока, он практически не успел подготовить большей части своих доказательств. И, естественно, Олег Дмитриевич не мог не понимать, что будет так. И он как будто бы сознательно шёл на это.

— По первому вопросу участие Романа Михайловича в уходе Леона не установлено, — подвёл итог Олег Дмитриевич. — По второму комиссия также не получила подтверждений. Воспитанники давали показания раздельно, обстоятельства излагали самостоятельно и сведений от комиссии не скрывали.

— И совершенно не бьётся с выводами Ярцева, — заговорил я. — Что, впрочем, неудивительно. Он, наверное, и не собирался работать без договора и перечня переданных материалов, без какого-либо чёткого основания для доступа к персональным данным детей.

Кирилл сразу же напрягся, а Олег Дмитриевич повернулся к нему.

— Да, Кирилл Андреевич, нехорошо получилось. Ваша предложенная кандидатура в лице Ярцева явно не подошла.

Вот это уже было по-настоящему неожиданно. Союз Кирилла и директора распадался на моих глазах. Для Кирилла это было тоже сродни чану с ледяной водой, перевёрнутому зимой ему на голову без предупреждения.

— Олег Дмитриевич, вы же одобрили специалиста, предоставили помещение и разрешили доступ к материалам.

— Я всё это одобрил при условии, что содержание работы будет со мной согласовываться, — холодно поправил директор.

Моя догадка подтверждалась: директор решил сделать Кирилла крайним. Леночка после каждой новой реплики переводила взгляд с одного на другого, явно не понимая, чью сторону теперь занимать.

А Олег Дмитриевич и Кирилл в следующие несколько минут попросту перекладывали ответственность друг на друга.

Я дал им выговориться.

— Получается, Ярцев сам выбрал детей, сам получил сведения, сам придумал задачу, сам написал заключения и сам же решил, кому их передавать? — уточнил я.

Леночка открыла новый лист протокола и внесла расхождения в показаниях директора и Кирилла. Другого выбора у неё попросту не оставалось. Затем записала список документов, которые следовало запросить в бухгалтерии и администрации.

— Вы обвиняете нас в… подделке? — ужаснулся Кирилл.

— Прошу проверить время создания файлов, даты регистрации и печати… — пропищала Лена.

Олег Дмитриевич побледнел. После истории с изменёнными списками турнира такая проверка уже не выглядела формальностью.

Кирилл понял, что ещё несколько минут обсуждения Ярцева превратят его из обвинителя в проверяемого.

Олег же шёл до конца и наконец раскрыл свой замысел целиком.

— Считаю необходимым продолжить проверку. До выяснения обстоятельств Кирилл Андреевич временно отстраняется от работы с обеими командами.

Кирилл аж позеленел.

Он явно не ожидал такой подачи.

— Вы понимаете, что возвращение Романа Михайловича к детям станет признанием потери контроля над лагерем…

Этой фразой он проиграл.

— Контроль сохраняет директор, — ответил Олег Дмитриевич.

— Тогда прошу зафиксировать решение полностью, — сказал я. — Записи камер сохраняются, копии документов и электронных файлов передаются инспектору, время их создания проверяется. Моё отстранение продолжает действовать?

Олег Дмитриевич помедлил.

— До завершения проверки документов — да.

— В таком случае предлагаю временно передать красных Феде. Кто принимает синих?

Олег Дмитриевич помедлил.

— До отдельного решения я сам.

— Повторные опросы проводить при инспекторе и заносить в протокол, — сказал я.

— Принято, — ответил директор. — Елена Сергеевна, внесите.

Кирилл попытался возразить.

Директор впервые перебил его:

— Я пытаюсь сделать так, чтобы завтра нам не пришлось объяснять, почему человек, пригласивший Ярцева, продолжал руководить детьми, о которых тот заранее написал заключения.

Кирилл замолчал.

Он всё понял.

Кирилл поднялся слишком спокойно, убрал бумаги в папку и направился к двери. Телефон появился у него в руке ещё в кабинете. Номер он набрал раньше, чем дверь успела закрыться.

Федя появился из-за угла корпуса и направился ко мне почти бегом. В одной руке он держал телефон, второй прижимал к боку папку, которая всё время норовила раскрыться. По выражению его лица я сразу понял, что нормальных новостей сегодня уже не предвиделось.

Я ходил по внутреннему двору и размышлял над дальнейшими шагами. Федя двигался прямо ко мне, поэтому я остановился и дождался, когда он подойдёт ближе.

— Кирилл готовит заявление от имени одного из твоих ночных гостей. Собирается везти обоих в полицию, — сообщил он с ходу. — Утверждает, что они пришли чинить проводку, а ты их… В общем, сам понимаешь, Ром, куда всё идёт.

Федя ещё говорил, а общая картина уже сложилась у меня в голове. Кирилл решил продолжить эскалацию и подключить полицию. Других ходов после комиссии у него почти не осталось.

Похоже, историю с ночными гостями собирались предъявить после истечения семидесяти двух часов. Кирилл рассчитывал спокойно подготовить документы, договориться со своими людьми и получить ещё один аргумент против меня. Спешка директора спутала ему планы. Теперь Кирилл запускал тот же сценарий на ходу.

— Что именно они подготовили? — спросил я.

История получилась аккуратная. Двое мастеров якобы пришли в лагерь по договору, чтобы устранить неисправность проводки в моей комнате. Во время работы я внезапно напал на обоих, избил, связал и удерживал до утра. Разбитая мебель и кровь появились исключительно благодаря моим действиям. Сами гости держались мирно, угроз мне не высказывали и лишь пытались выполнить заказ.

— Побои они уже зафиксировали в травмпункте, — продолжил Федя. — Я понимаю, что всё это бред, но договор у Кирилла действительно есть. Со стороны история выглядит так, словно ты избил двух рабочих.

— Ты договор видел?

— Верхнюю страницу. Он лежал под заявлением.

— Каким образом ты вообще туда попал?

— Я зашёл к Кириллу за ведомостью по красным. Их ведь передали мне, а половины документов до сих пор нет. Кирилл велел подождать, потом ему кто-то позвонил. Он вышел разговаривать в коридор и прикрыл дверь. На столе лежало заявление. Я увидел твою фамилию и сфотографировал. Под ним был договор на электромонтажные работы, датированный вчерашним числом. Те двое сейчас идут его подписывать.

Федя разблокировал телефон и протянул его мне. На экране действительно находился снимок заявления, исписанного мелким и крайне старательным почерком.

Я увеличил изображение и прочитал текст. Содержание совпадало с пересказом Феди, однако писал его явно кто-то другой. Оба ночных гостя едва ли самостоятельно добрались бы до формулировок про внезапно возникший умысел, противоправное удержание и опасения за собственную жизнь.

Заявление составлял Кирилл.

— Талон-уведомление есть?

Федя покачал головой.

— Пока ничего. Это черновик. Кирилл ждёт обоих и собирается ехать с ними в отдел полиции.

— Договор сфотографировать успел? — уточнил я.

— Только верхнюю страницу увидел. Кирилл уже возвращался, пришлось уходить.

Понятно.

Значит, официального заявления ещё не существовало. Перед нами лежала обычная бумага, которую только собирались превратить в задокументированный акт моей якобы неконтролируемой агрессии.

Позже любой нормальный юрист разнёс бы эту историю по частям. Договор подписывался задним числом, исполнители не имели отношения к электрике, а их появление ночью трудно было объяснить обычным ремонтом. Проблема заключалась в сроках. Сейчас Кириллу хватило бы самого факта обращения в полицию.

Я посмотрел на административный корпус. После поражения ему понадобилось меньше получаса, чтобы подготовить новый ход.

— Эти двое уже здесь? — спросил я.

— Как я понял из его телефонного разговора, должны подойти к Кириллу с минуты на минуту.

— Хорошо. В моей комнате после ночной драки розетку вырвало из стены. Сходи к Захарычу. Пусть отключит линию и подойдёт туда через десять минут. Сам к проводам только не лезь.

Федя настороженно посмотрел на меня.

— Зачем тебе Захарыч?

— Будем знакомить подрядчиков с объектом.

Я вернул ему телефон и направился к административному корпусу.

Раз Кирилл нанял электриков, мешать людям работать было бы невежливо.

Я поднялся на крыльцо корпуса, потянул дверь на себя и прошёл внутрь. Из-за двери кабинета Кирилла доносился шорох бумаги.

Я нажал на ручку и вошёл внутрь кабинета.

Кирилл сидел за столом, склонившись над листом, и писал ещё одно заявление. Ручка двигалась быстро, рядом лежала раскрытая папка, из-под которой выглядывал край ещё одного документа.

— Стучать надо, прежде чем входить, — бросил он, продолжая писать.

— Добрый день, Кирилл.

Он поднял голову. Ручка остановилась на середине строки. Несколько секунд Кирилл смотрел на меня, после чего положил ладонь на заявление и придвинул сверху папку.

Вышло у него довольно ловко. Человек с менее развитой наблюдательностью мог решить, что Кирилл просто захотел навести порядок на столе. Я же видел, как под его пальцами загнулся угол листа.

— Чего тебе? — спросил Кирилл.

— Поговорить хотел. Пара слов, ничего серьёзного.

Перед столом стоял стул для посетителей. Я развернул его спинкой к Кириллу, перекинул ногу через сиденье и устроился верхом. Руки положил на спинку.

Кирилл проследил за моими действиями с растущим раздражением.

— Я занят.

— Вижу. Пишешь что-то.

Он подвинул папку ещё на пару сантиметров. Край заявления скрылся окончательно.

— Ты ради этого пришёл?

— У меня проводка барахлит.

Кирилл моргнул. Он явно готовился услышать что угодно. Розетки среди возможных тем разговора он явно не ожидал.

— Что?

— Проводка, — повторил я. — Электрическая. В стенах обычно проходит. Ток по ней бегает.

— Я знаю, что такое проводка, Роман Михайлович.

Кирилл откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня внимательнее. Похоже, пытался понять, где находится ловушка. Это занятие требовало времени, а времени у него оставалось всё меньше.

— Обращайся к завхозу. Я-то тут при чём?

— Обращался, — заверил я.

— И что сказал завхоз?

— Посоветовал поговорить с тобой.

Кирилл нахмурился.

— С какой стати со мной?

— Сказал, ты подрядчиков нашёл. Двух специалистов по электрике.

Его правая рука, лежавшая на папке, слегка напряглась. Кирилл быстро отвёл взгляд к окну, потом вернулся ко мне.

— Захарыч тебе это сказал?

— Возможно, я его неправильно понял. Он человек хозяйственный, говорит быстро, особенно когда спешит. Я запомнил главное: подрядчики, проводка и, собственно, Кирилл Андреевич.

— У нас много подрядчиков…

— Эти двое как раз должны сегодня прийти, — перебил я грядущую отмазку.

— Кто тебе сказал?

— Значит, всё-таки придут?

Кирилл сжал губы. Я улыбнулся ему с максимально возможным дружелюбием.

— Роман, у меня нет времени разбираться с твоей розеткой.

— Там серьёзная проблема. Корпус треснул, крепление вырвало, внутри что-то торчит. Я бы сам посмотрел, только электричество с детства уважаю. Убить может, — я развёл руками.

— Вызови завхоза.

— Он же подрядчиков ждёт.

— Никого он не ждёт.

— Тогда откуда у тебя двое электриков?

Кирилл открыл рот, собираясь ответить, и в этот момент дверь за моей спиной распахнулась.

— Кирилл, готово — мы договор подписали, — сообщил знакомый голос.

Я повернулся вместе со стулом. В кабинет вошли оба моих ночных гостя. Мужик с рассечённой бровью, уже хорошо знакомый мне сбэшник, держал несколько листов, скреплённых степлером. Второй, что помоложе, остановился за его плечом. На щеке у него темнел синяк: аккуратный, круглый и заметный издалека.

Они увидели меня одновременно. Сбэшник запнулся. Его товарищ сделал короткий шаг назад и упёрся спиной в закрывшуюся дверь. В кабинете стало чуточку теснее, хотя площадь помещения осталась прежней.

— А вот и специалисты, — обрадовался я. — Добрый день, господа электрики.

Сбэшник сразу перевёл взгляд на Кирилла.

— Мы… это…

— Подписали? — резко спросил Кирилл.

— Подписали…

— Тогда оставьте документы и идите.

Сбэшник протянул бумаги Кириллу. Я поднялся раньше, шагнул навстречу и принял договор из его руки.

— Это Кириллу Андреевичу.

— Обязательно передам. Сначала взгляну, что у вас по части электрики предусмотрено. Вдруг розетки в перечень работ не входят.

— Роман, положи договор, — потребовал Кирилл.

Я сделал вид, что не услышал, и лишь начал листать бумагу. Бумага пахла свежей краской из принтера. Подписи внизу уже стояли, дата тоже имелась. Вчерашняя, ровно как уверял Федя, очень вовремя заглянувший в кабинет.

— Так, посмотрим. «Договор оказания услуг по проведению электромонтажных работ на территории оздоровительного лагеря „Форпост“». Всё верно, ваш профиль.

— Отдай сюда, — повторил Кирилл.

— Сейчас. Документ интересный, я быстро читаю.

Мужики переглянулись. Тот, что помоложе, осторожно взялся за ручку двери. Дверь он пока не открыл, однако намерение обозначил ясно — думал встать на лыжи.

Я перевернул страницу.

— «Исполнитель обязуется проводить диагностику электрических сетей, устранять обнаруженные неисправности, выполнять замену повреждённых элементов». Отлично. Моя розетка как раз повреждена. Возможно, элемент тоже придётся заменить.

— Мы сегодня заняты, — сказал сбэшник, кажется, сообразив, что именно происходит.

— У вас в договоре указано другое.

— Что указано?

— Срок начала работ. Вчерашнее число.

Оба посмотрели на Кирилла. Тот уже поднялся из кресла, ладони упирались в край стола.

— Это общий договор, — сказал он. — Работы проводятся по заявкам. Твоя комната в список не включена.

— Так включим. Делов на минуту.

— Заявки утверждаю я.

— Прекрасно, утверди — будь так добр. Тут как раз написано, что в случае аварийных ситуаций помощь оказывается незамедлительно.

— Я сказал, иди к завхозу, — процедил Кирилл.

— Завхоз направил к тебе. Круг замкнулся.

Я снова опустил взгляд в договор.

— Здесь ещё про безопасность написано. Исполнитель отвечает за участок с момента начала работ. Господа, вы вчера в мою комнату заходили?

— Заходили, — нехотя ответил сбэшник.

— Электрикой занимались?

— Ну… мы завтра придём…

— Завтра может оказаться поздно. Розетка вырвана из стены. Кто-нибудь полезет туда пальцами, получит удар током, потом появится комиссия, полиция, родители и множество людей, которые любят задавать вопросы. Раз вы отвечаете за безопасность участка со вчерашнего дня, вам стоит посмотреть на него сейчас.

Сбэшник снова потёр бровь. По лицу было видно, что перспектива новой встречи в моей комнате радости ему не доставляла. Его товарищ выглядел ещё хуже. Прошлой ночью он уже познакомился с мебелью, полом и моей методикой ведения переговоров.

— Кирилл Андреевич, мы договаривались про другое, — пробормотал он.

Кирилл зыркнул на него так, словно собирался заставить проглотить собственный язык. Мужики смотрели на него, ожидая подсказки.

— Роман… — проговорил Кирилл.

— Кирилл, всё идёт по твоим документам. Пойдёмте!

Кирилл вышел из-за стола. Лицо у него покраснело, на виске появилась тонкая жилка.

— Пойдёмте, господа хорошие. Комната рядом, дорога знакомая.

Я вышел из кабинета, сбэшник тяжело вздохнул и вышел следом. Его товарищ ещё немного постоял у двери, потом двинулся за ним.

Кирилл остался в кабинете. Я прошёл несколько шагов, услышал позади резкий скрип кресла и усмехнулся.

— Кирилл Андреевич, — позвал я через плечо, — ты тоже приходи. Заказчику положено видеть, как работают его специалисты.

До моего корпуса мы добрались всей компанией. Впереди шёл я, следом двигались двое «подрядчиков», за ними Кирилл. Даже по шагам за спиной было слышно, что возвращаться в знакомую комнату ночным гостям совсем не хотелось. Сбэшник пару раз замедлялся, его товарищ тут же упирался ему в спину, и оба снова продолжали путь.

Кирилл держался в нескольких шагах позади. Он пока молчал, хотя сопение уже выдавало желание вмешаться. Видимо, подбирал объяснение, которое одновременно сохранит договор, заявление и остатки его репутации. Задача на самом деле требовала от него изрядного воображения.

У двери моей комнаты уже стояли Федя и Захарыч.

— Господа, прошу!

Я открыл дверь, запуская их внутрь. Завхоз зашёл и сразу же опустился на корточки возле стены, чтобы рассмотреть розетку, вывернутую во время ночной драки. Пластиковый корпус треснул, одно крепление ушло внутрь, провода торчали из монтажной коробки.

Завхоз уже принёс с собой необходимый инструмент — в его переноске лежали отвёртки, пассатижи, индикатор напряжения и небольшой прибор с проводами. У Захарыча имелось всё, что полагалось иметь человеку, собравшемуся заниматься электричеством. У приглашённых специалистов пока имелся только договор. Но я потому и посылал Федю за завхозом, чтобы вопрос с отсутствием инструмента не стал препятствием для «подрядчиков».

Захарыч, изучив розетку, окинул гостей внимательным взглядом.

— Это кто?

— Подрядчики Кирилла Андреевича. Электромонтажные работы, диагностика, устранение неисправностей. Полный набор услуг, — охотно и развёрнуто пояснил я.

Федя посмотрел на ночных гостей, и я отметил, что телефон он держал в руке, а экран был разблокирован.

— Эти? — переспросил Захарыч.

— Они самые.

Я протянул завхозу договор.

— Тут всё написано.

Одновременно я наблюдал за реакцией Кирилла. Тот нервно переступал с ноги на ногу. Судя по выражению лица Захарыча, Федя успел объяснить ему достаточно. Завхоз сразу понял, каких именно специалистов ему привели.

Я подошёл к стене и указал на повреждение.

— Вот объект. Прошу любить и жаловать.

— Там ток есть? — спросил сбэшник.

— Линию… — заговорил Захарыч.

Но договорить я ему не дал — перебил:

— А вот и проверьте, отключили или нет.

Мужик торопливо облизал губы и прошёл ещё на шаг ближе.

Кирилл вошёл в комнату последним и закрыл за собой дверь. Теперь его лицо стало красным целиком, вместе с ушами.

— Заканчивайте этот спектакль, — прошептал он мне. — Люди осмотрели повреждение. Дальше работу проведут по согласованию с администрацией.

— Они ещё ничего не осмотрели, — возразил я. — У двери постояли.

Кирилл скрипнул зубами, но отвечать пока не стал. Захарыч пользовался в лагере особым положением.

Сбэшник расстегнул куртку и взял отвёртку. Обычную, с чёрной рукояткой и погнутым концом.

Завхоз взглянул на отвёртку.

— Отвёрткой напряжение проверять будете?

— Мы… обычно визуально определяем.

— Что ж, можете приступать к работе, — хмыкнул завхоз.

Сбэшник опустился на корточки и осторожно приблизил жало к винту на корпусе. До розетки оставалось сантиметра три, когда я кашлянул. Сбэшник, который явно не разбирался в электрике, чуть не подпрыгнул на месте, думая, что его шарахнуло током.

Получилось так себе.

— Мы вообще по другой части работаем, — пробормотал он и осёкся.

Увидел, что Федя опустил телефон чуть ниже, направив камеру на него. Кирилл сразу заметил движение.

— Убери телефон, — потребовал он.

— Не уберу, — Федя покачал головой.

Всем всё было понятно.

— Хватит, — отрезал Кирилл. — Они сейчас уйдут, позже я пришлю другого специалиста.

— Эти тоже числятся специалистами, — напомнил я. — Вчера ночью они пришли в мою комнату выполнять электромонтажные работы. Такая версия подготовлена для полиции?

Молодой «подрядчик» резко повернул голову к Кириллу.

— Ты говорил, надо только подписать!

Кирилл застыл.

— Что именно я говорил?

— Что бумаги нужны для комиссии. Про полицию разговора не было.

— Замолчи.

— Сам молчи! — огрызнулся тот. — Мы сюда приехали Романа припугнуть.

Его товарищ развернулся к нему всем корпусом.

— Ты чего несёшь?

— А чего? Тут мне током убиться предлагают, если чё. Я на это не подписывался.

— Прекрати снимать, — Кирилл повысил голос.

Федя отступил к окну и продолжил съёмку.

Всё, что было нужно, теперь зафиксировала камера.

Кирилл увидел на экране красный значок записи. Потом услышал, как младший повторил, что договор велели подписать задним числом. Лицо у него дёрнулось, и он рванулся к Феде — выбросил вперёд руку и попытался ударить по телефону.

Я перехватил его запястье.

Кирилл резко дёрнул руку на себя. Я удержал. Он развернулся ко мне, свободной рукой схватил за ворот футболки и рванул вперёд.

— Ты здесь никто!

Он замахнулся. Удар вышел широким, что называется, колхозным и злым. Кирилл целился в лицо, хотя стоял слишком близко и уже потерял равновесие.

Я отвёл голову, пропустил кулак рядом с щекой и коротко ударил его под рёбра.

Воздух вышел из Кирилла с хриплым звуком. Пальцы разжались, колени подогнулись. Он сложился пополам и начал оседать. Я подхватил его за плечо, развернул и усадил на край кровати.

Кирилл сидел, прижав локоть к боку, и пытался вдохнуть. Лицо у него побледнело, глаза слезились.

— Сволочь… — выдавил он.

— Ты первым полез к Феде.

— Ты меня ударил при свидетелях… сука…

— Именно. Все видели, как ты пытался выбить телефон, потом схватил меня и замахнулся.

Федя проверил экран телефона.

— Видео идёт, Кирилл Андреевич. Ой, как нехорошо вышло.

Кирилл поднял голову.

— Удали…

Я отпустил плечо Кирилла и выпрямился.

— Слушай внимательно. Заявление ты порвёшь. Договор тоже. Копии уже сохранены. Попробуешь отнести эту историю в полицию — следом уйдут видео и заявление о фальсификации договора, попытке оговора и нападении на Федю.

Кирилл провёл ладонью по губам и посмотрел на меня снизу вверх.

— Думаешь, тебе всё сойдёт с рук? Ты пожалеешь.

Я наклонился ближе, чтобы он хорошо расслышал каждое слово.

— Я не угрожаю, Кирилл. Я обещаю.

Он отвёл взгляд первым.

Захарыч тем временем снова опустился возле стены и взял индикатор.

— Раз представление закончилось, розетку я сам поставлю. Этих двоих к щитам подпускать нельзя. К розеткам тоже. Можно разрешить им лампочку подержать, когда питание отключено.

— Мы пойдём, — сказал сбэшник.

Кирилл ещё немного посидел на кровати, затем медленно поднялся. Дышать он уже мог, хотя каждый вдох давался ему с заметным трудом.

Я пошёл рядом с Кириллом.

— Куда? — спросил он.

— К тебе в кабинет.

Мы пересекли двор молча. Кирилл шагал медленнее обычного, прихрамывал, однако помощи не просил. Я тоже предлагать её не собирался. Один раз он попытался ускориться, сразу поморщился и вернулся к прежнему темпу.

В административном корпусе Кирилл открыл кабинет, вошёл и потянул дверь за собой. Я придержал её ладонью и прошёл следом.

Кирилл сел в кресло и открыл папку. Заявление лежало под ней. Кирилл вытащил лист, мельком посмотрел на текст и снова положил на стол.

— Рви, — подсказал я.

Кирилл поднял на меня глаза. Потом взял лист обеими руками. Несколько секунд он сидел неподвижно, словно всё ещё искал выход.

— Ты пожалеешь, Роман Михайлович.

Он резко разорвал заявление пополам. Сложил половинки вместе и порвал ещё раз. Клочки бросил на стол.

— Доволен?

— Для уверенности ещё разок повтори всю процедуру.

Кирилл посмотрел на меня, затем собрал куски и разорвал каждый пополам. Один обрывок упал на пол. Он наклонился за ним, сразу схватился за бок и тихо выругался.

Я поднял бумажку и положил перед ним.

— Этот пропустил.

Кирилл разорвал последний кусок и швырнул остатки в корзину.

Я, удовлетворённый, поднялся со стула и направился к двери. Кирилл остался сидеть за столом, глядя на корзину.

Леона я застал с другой стороны главного корпуса. Пацан сидел на бордюре, уткнувшись лицом в ладони. Не плакал, нет. Был в шоке от того, что происходило в его жизни.

А как тут не быть? За последние часы в жизни Леона произошло так много дерьма, что и врагу не пожелаешь. Но надо отдать пацану должное — держался он молодцем. Ну а сейчас… сейчас Леон хотел побыть наедине с самим собой и упорядочить свои мысли.

Я такое желание, безусловно, уважал. Если мужику хреново, ему не следует об этом трубить. Уединиться, пережить тяжёлое время — вот это по-мужски. И не могло не радовать, что пацан обладал нужными мужскими качествами.

Однако сейчас было не до личных границ. Сейчас следовало действовать и желательно быстрее, чем отец пацана. А для того чтобы понять свою дальнейшую стратегию, мне предстояло понять, какие именно страсти происходили в семье Леона.

Я подошёл к пацану практически бесшумно. Сел на бордюр рядом и некоторое время молчал. Пацан меня увидел сразу же, не мог не увидеть, но сделал вид, что не замечает. Продолжал тяжело дышать и тереть лицо ладонями, то и дело вздыхая.

— Хреново тебе? — наконец спросил я. — Понимаю, каково это — в один момент понять, что те, кого ты любил и кому доверял, тебя предали.

Пацан хмыкнул, раздражённо пнул камушек, затесавшийся под ногами.

— Вы-то откуда это знаете, Роман Михайлович?

— Знаю, — задумчиво ответил я. — Я, Леон, хоть и ненамного тебя старше, но разного в жизни повидал.

Пацан покосился на меня, видимо удивившись моим таким словам. Но вслух ничего не сказал.

С минуту мы оба помолчали. Каждый в этот момент думал о своём. И для меня, и для пацана слова, которые прозвучали, имели глубокий смысл. Вот только Леон даже не подозревал, насколько именно.

— Да, на душе как кошки насрали, — заговорил Леон. — Ощущение такое пакостное, что даже жить не хочется…

Пацан весь поёжился, потом снова украдкой посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

— Роман Михайлович…

Он не договорил, запнулся, вздохнул ещё тяжелее. Решался, прежде чем продолжить. И следующие его слова стали для меня неожиданностью.

— Роман Михайлович, извините меня, дурака, пожалуйста, за всё, что я натворил, — выдохнул пацан как на духу. — Я не должен был так поступать с вами. Повёл себя как самая настоящая свинья…

Леон запнулся снова. Говорил он искренне, от всей души, это чувствовалось очень хорошо. Но признавать свою вину Леону было ой как непросто.

Я аккуратно положил ему руку на плечо и крепко сжал.

— Всё нормально, пацан, я не сахарный, не растаю.

— Я думал, вы меня не простите… — прошептал он.

— Было и было, — заверил я. — Знаешь, как говорят мудрые люди?

— Как?

— Кто старое помянет, тому глаз вон. Главное, что ты понимаешь, что неправ, и делаешь выводы.

— Понимаю…

Мы снова помолчали. Вот говорят, что молчание — золото. В таких разговорах это действительно так.

— И что ты думаешь делать дальше? — спросил я.

— Не знаю, если честно, Роман Михайлович. Вы сами всё видели, как мой отец… — Леон в сердцах махнул рукой. — Я его ненавижу… и не хочу считать своим отцом после всего, что он сделал.

Пацан от злости ударил кулаком себе по ноге. Получилось больно, и он принялся тереть место ушиба.

— Поделишься со мной, если хочешь? — спросил я.

Леон качнулся вперёд-назад, потёр ладони о колени.

— Хочу, — признался пацан. — Да и кроме вас мне не с кем даже об этом всём поговорить.

И даже не делая паузы, Леон рассказал мне о том, что творилось в его семье последние годы. Пацан снова повторил историю про долю матери в общем бизнесе с Петькой, про своё совершеннолетие и про документы. Он говорил, а я буквально чувствовал след моего бывшего ученика во всей этой семейной грязи.

Это был почерк Пети.

Грязь, предательство, совершенное неучитывание ничьих интересов, кроме своих собственных. Я думал, что, когда Петя остепенится, обзаведётся семьёй и детьми, он наконец-таки изменится. Но сейчас приходилось признавать, что этого не произошло.

Пете, по сути, было абсолютно плевать на собственного сына. И мой бывший ученик это напрямую показывал через свои нехорошие поступки.

— Почему ты решил, что заключение Ярцева связано с этими бумагами? — спросил я, когда Леон закончил.

Да, тема была неприятная для пацана, да и в принципе ничего хорошего в ней не было. Но если я хотел понять, как остановить Петю, следовало копать глубже того, что я знал сейчас.

Леон нахмурился.

— Вы сами про это заговорили тогда в коридоре, Роман Михайлович, — сказал пацан.

— Я тогда увидел возможную схему, — пояснил я. — Ты подтвердил её сразу и возле машины сказал отцу про экспертизу. Значит, подобная мысль появилась у тебя раньше, верно?

Пацан сразу отвёл взгляд. Несколько следующих секунд разглядывал двор за главным корпусом «Форпоста», обдумывая, что ответить.

— Потому что всё далеко не так просто, Роман Михайлович, — признался Леон. — Но я не знаю, как это нормально объяснить, понимаете?

— Понимаю. Расскажи саму последовательность. Разделим всё, что ты знаешь, на условные три части. Сначала факты, которые ты видел сам. Потом слова отца. В конце оставим твои выводы, — я подсказал пацану, как лучше всё рассказать и структурировать.

Ясное дело, что в голове Леона сейчас была самая настоящая каша. В такой не найти концов.

Уголок рта Леона дёрнулся. Пацан опустил руки на колени и немного расслабил плечи. И вот тут он наконец-таки начал рассказывать то, чего я не знал и отчего у меня в груди появился неприятный холодок.

— Доля в бизнесе принадлежала моей маме, — начал Леон. — После её смерти она перешла мне. Но до восемнадцати лет ею управляет отец.

— Документы ты видел? — уточнил я.

— Видел, но только часть. Наследственные бумаги, какие-то выписки по компании, ещё доверенность. Всего мне не показывали, ясное дело.

— Точное содержание доверенности ты знаешь?

— Нет, — пацан покачал головой. — Я понял только её общий смысл. Отец управляет моей долей до моего совершеннолетия.

Я кивнул.

Странное чувство холода внутри меня продолжало расползаться по груди. И пока, признаться, я не до конца понимал природу этого чувства.

— Мне придётся подписать новые документы, — продолжил Леон свой рассказ. — Отец говорил про управление, полномочия и доверенность. Ещё упоминал соглашение между владельцами. Полный комплект я не читал, повторю, да и кто бы мне дал это сделать. Отец считал, что меня это не касается.

Леон произнёс это с досадой. Раньше пацан, похоже, считал подобные бумаги очередной взрослой скукой, которую можно отложить или вообще забыть. Теперь же каждая такая непрочитанная страница выглядела частью клетки, размеры которой ему никто не сообщил.

— А ещё, — прошептал Леон. — Я ненавижу отца… ненавижу из-за того, что он сделал с матерью!

Пацан стиснул зубы так, что скрипнула эмаль.

— Зачем, по словам отца, нужны новые подписи? — спросил я, стараясь заодно переключить Леона с нахлынувших негативных эмоций.

Было видно, что у Пети с матерью пацана явно были отвратительные отношения. Но мне следовало понять больше. Следующий вопрос, вернее, ответ на него, я прекрасно понимал, но мне прежде всего было важно понять, как оценивает ситуацию сам Леон со своей колокольни.

— Чтобы сохранить стабильное управление компанией. После восемнадцати прежние полномочия закончатся, а я пока не готов заниматься такими вещами, — объяснил Леон. — Ну, по крайней мере, меня всё это время убеждали именно в этом…

— Это формулировка твоего отца?

— Примерно. Он постоянно говорит про ответственность перед компанией и людьми.

Леон замолчал, затем добавил, что любая их ссора постепенно возвращалась к одной теме. Отец повторял, что сын крайне эмоционален, чрезмерно упрям, а ещё пацан слишком легко принимает чужое мнение за своё. И он способен испортить серьёзное дело одним решением. В последнее время эти разговоры звучали всё чаще. Петя говорил о влиянии на Леона окружающих, об агрессии и о неспособности оценивать последствия.

Я слушал, не перебивая.

— Отец упоминал суд? — спросил я, когда Леон закончил.

Пацан чуть прищурился, явно пытаясь вспомнить слова Петьки.

— Нет, — заверил он. — Я такого раньше не слышал.

— Экспертизу отец когда-нибудь упоминал?

— Прямо такого слова не говорил. Сказал, что специалисты могут оценить, готов ли я принимать серьёзные решения.

— Ограничение твоих прав обсуждал?

Леон лишь покачал головой, снова задумался. Пацан медленно провёл большим пальцем по краю ногтя, потом сцепил руки.

— Короче, Роман Михайлович, отец просто хочет, чтобы после моего дня рождения я подписал всё сразу и оставил управление ему.

Голос у Леона стал тише.

— Я увидел заключение до разговора с Ярцевым. Там уже написали про внушаемость, агрессивность, зависимость от чужого авторитета. Ещё про неспособность оценивать последствия. Отец говорил почти теми же словами. Но он говорил про добровольное подписание… а теперь я даже не знаю, что мне теперь думать обо всём этом.

— Поэтому ты связал заключение Ярцева с долей.

— А как ещё это понимать? — Леон подался вперёд. — Отец постоянно объясняет, что я не готов решать сам. Потом появляется специалист и заранее подтверждает, что я не готов решать сам. До восемнадцати осталось совсем немного времени. После своего дня рождения мне дают бумаги. Всё прям очень удачно совпало.

В голосе пацана отчётливо прорывалась злость. И теперь каждое его слово ложилось жёстче.

Что до остального — картина теперь получалась достаточно ясной. У опасений Леона, безусловно, существовало основание: доля, приближающаяся подпись, повторяющиеся характеристики отца и готовое заключение с теми же словами. Доказанный план Пети пока отсутствовал, но вот мотивация такого поступка моего бывшего ученика теперь стала ясной и понятной.

Леон следил за моим лицом.

— Чё скажете, Роман Михайлович? — спросил пацан.

— Проверять есть что, — ответил я. — Документы по доле, порядок управления и обстоятельства появления заключения Ярцева. Намерения твоего отца пока останутся версией, но версией проверяемой.

— Вы мне верите? — осторожно поинтересовался Леон.

— Верю, что ты именно так понял происходящее и давно этого опасался, — ответил я после непродолжительной паузы и пояснил так, чтобы Леону было понятнее. — Для выводов о действиях твоего отца нужны подтверждения.

Леон нахмурился, однако спорить со мной пацан не стал. Видимо, ожидал либо полного согласия, либо какой-нибудь лекции про уважение к родителям. Получил лишь скучную проверку фактов, и с ней оказалось труднее спорить.

— Что случилось с твоей мамой? — спросил я у пацана.

— Мою маму убили… — признался Леон, затем как-то резко осунулся лицом и побледнел разом. — Я несколько лет думал, что её убил мой дядя… что они что-то не поделили. Пытался искать в интернете хоть какую-то инфу, чат-бота просил провести расследование. Но нет — никакой инфы в интернете на этот счёт нет. Поэтому я даже толком ничего не знаю, Роман Михайлович…

После этих слов Леона чувство холода в моей груди вдруг резко усилилось. А пацан меж тем продолжил говорить.

— Но я всю свою жизнь считал, что дядя Вася…

Он запнулся, замотал головой, и на лице пацана проступили слёзы, которые он всё это время старательно сдерживал, а сейчас уже сдержать не смог. Неудивительно, речь шла о его матери.

А я отчётливо услышал имя дяди Леона и наконец-таки понял, отчего испытывал внутренний дискомфорт. Я ещё даже не услышал фамилии дяди Леона, но уже всё как будто бы понял.

— Какая была фамилия у твоего дяди? — холодно спросил я.

И он назвал.

— Василий Романов.

Слова прозвучали как гром среди ясного неба. Теперь уже у меня вмиг вытянулось лицо.

— А как звали твою маму? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Её звали…

Меня буквально вдавило в бордюр, дыхание перехватило. Мать Леона была сестрой Васи и предметом обожания Пети… выходит, она была той самой девчонкой, из-за которой у моих бывших учеников вспыхнул тот страшный конфликт тридцатилетней давности.

Это было совершенно неожиданно, в моей голове тут же пронёсся целый ураган мыслей.

Леон поднял глаза на меня.

— Дядя Вася сидел, — пацан громко сглотнул. — Я всегда думал, что за убийство моей матери.

— Сколько тебе было, когда мама умерла? — спросил я.

— Мало. Я почти ничего не помню.

— Историю о смерти матери рассказывал отец?

— Да… но он старался не общаться на эту тему.

Леон запнулся и вздрогнул, хотя, казалось бы, я ничего такого не спросил.

Далее пацан рассказал, что, по словам Пети, мать и её брат незадолго до смерти сильно поссорились. Следствие обвинило Василия, потом суд признал его виновным. Остальные родственники матери защищали его и обвиняли Петю.

Я спросил, видел ли Леон материалы дела. Пацан лишь качнул головой. Он заверил, что несколько раз просил отца показать дело. Петя каждый раз отвечал, что суд всё установил, а возвращение к прошлому ничего не изменит. Леону говорили, что материнская семья опасна, пытается оправдать убийцу и способна использовать ребёнка против отца.

— Контакты с ним тебе запрещали? — уточнил я.

— Да. И с другими родственниками по материнской линии. Отец всегда говорил мне, что они хотят втянуть меня в старый конфликт.

— Кто-нибудь из них пытался с тобой связаться?

— В детстве я слышал несколько телефонных разговоров. Отец спорил с какими-то людьми. После этого становился особенно жёстким и постоянно повторял, что прошлое закрыто.

— Кто звонил — ты в курсе?

— Не знаю. Отец мне ничего не говорил.

Леон ответил быстро. Видимо, сам задавал этот вопрос много раз и давно привык получать пустоту вместо ответа.

Разговор был крайне тяжёлый для пацана, но и для меня он тоже был ничуть не легче. У меня внутри всё наконец собралось в плотный узел.

— Роман Михайлович, а вы его знаете? — вдруг спросил Леон. — Ну, дядю Васю? Мне показалось, что вы его знаете.

Я посмотрел пацану в глаза.

— Знаю человека с таким именем. Сначала проверю, тот ли это человек.

— Откуда?

— Сейчас это неважно.

Леон вглядывался в моё лицо. Он уже понял, что фамилия зацепила меня сильнее, чем я хотел показать.

— Вы что-то подозреваете? И вы мне скажете, да?

— Когда появятся подтверждённые сведения, — заверил я.

Пацан помолчал и спросил, должен ли держать разговор в тайне.

— Лучше не обсуждать это с ребятами.

Леон с этим спорить не стал. Поднялся, поправил футболку и направился прочь с заднего двора. На пороге Леон задержался.

— Хорошо. Я подожду, Роман Михайлович, только долго не тяните. Я ведь сразу понял, что вы что-то знаете о моей маме.

— Рот держи на замке, — напомнил я пацану.

— Спасибо, Роман Михайлович… спасибо вам большое за всё!

Я проследил за Леоном взглядом, дождался, когда он скроется за углом главного корпуса, и вытащил из кармана свой мобильник. Да, жизнь — штука непредсказуемая и закрутила так, что даже моё попадание в это время из девяностых теперь не выглядело чем-то удивительным.

Петька… этот урод решил опуститься на самое дно. Он доказал, что сестра Васи ему была не нужна. Сам Вася был прав, когда выступал против их так называемой «любви». Нет, возможно, его сестра действительно любила Петю. Но вот в любовь Пети я не верил ни на грамм.

Петя использовал эту любовную связь как способ своего обогащения. Знал бы я это тогда, тридцать лет назад. И возможно, что судьба в тот роковой день моей смерти распорядилась бы иначе. Но я сам сказал Леону, что кто прошлое помянет, тому глаз вон. А значит, прошлое следовало помнить, но жить настоящим. В настоящем же у меня появлялась отличная зацепка для того, чтобы расставить всё по своим местам.

Возможно, что именно поэтому я и оказался в своём новом теле.

Посмотрим, Петька…

Говорить Леону о том, что Глеб, похоже, был его двоюродным братом, я пока не стал. Сейчас это было, пожалуй, ни к чему. Петя почему-то тщательно скрывал этот факт, и я пока не до конца понял, почему он это делал и какую цель преследовал.

Но будет день — будет пища.

В отличие от самого пацана, я, кажется, нащупал нитку, при помощи которой можно будет размотать весь этот клубок тридцатилетней давности.

И начинать следовало с человека, место которого во всей этой истории я не до конца понимал. С Фатимы.

Я нашёл номер Фатимы в мобильнике и несколько секунд просто смотрел на экран.

Звонить ей с готовой версией не хотелось. Фатима отвечала ровно на тот вопрос, который ей задавали, и обычно оставляла за границей ответа всё самое интересное. Если сообщить ей про предполагаемое родство сразу, она могла подтвердить догадку, опровергнуть её или предложить третий вариант, после которого пришлось бы неделю выяснять, что именно она имела в виду.

Я нажал вызов. Фатима ответила после четвёртого гудка.

— Роман, — произнесла она вместо приветствия. — У тебя снова неприятности или ты решил однажды позвонить просто так?

Я промолчал.

Фатима мгновенно уловила, что я звоню не ради обмена любезностями.

— Говори.

Фатима мгновенно уловила, что я звоню не ради обмена любезностями.

— Говори.

Я назвал имя матери Леона, затем её девичью фамилию. После этого добавил имя Васи, имя Пети и упомянул долю женщины в семейной компании.

Фатима молчала несколько секунд. Где-то рядом с ней хлопнула автомобильная дверь, послышался приглушённый голос мужчины, затем всё снова стихло.

— Откуда ты это узнал? — сразу спросила она. — Ты разговаривал с Леоном?

— Я задал вопрос. Наташа, мать Леона, была родной сестрой Васи?

Фатима не торопилась отвечать. Из динамика мобильника был слышен только шум улицы.

— Глеб что-то знает? — спросила она.

— Фатима.

Она опять замолчала. Было видно, вернее, слышно, что она в курсе всей ситуации, но обсуждать её со мной не спешит.

— Леон рассказал про мать? — нехотя спросила Фатима.

— Он назвал имя брата своей матери и фамилию. Теперь отвечай ты. Мать Леона была сестрой Васи?

Послышался тихий вздох. Фатима, кажется, отошла куда-то подальше от посторонних голосов.

— Да… — буквально выдохнула она.

Ответ прозвучал спокойно. Только прежнее возможное совпадение окончательно перестало быть совпадением.

— Вася приходится Леону дядей? — спросил я.

— Родным.

— Глеб — сын Васи?

— Ты это и так знаешь, — зло зашипела Фатима.

Знала бы она, насколько хорошо я знаю эту семейную связку.

— Я хочу услышать всю связь целиком, — пояснил я.

Фатима выдержала ещё одну паузу. На этот раз возражать она не стала.

— Мать Леона была родной сестрой Васи. Глеб — сын Васи. Получается, мальчики — двоюродные братья.

— Они знают друг о друге? — спросил я.

— Нет.

— Оба?

Я всё-таки решил уточнить. Ответ вроде как лежал на поверхности, но за спрос денег не берут.

— Оба, — подтвердила Фатима.

— Петя после смерти Наташи прекратил общение Леона с её семьёй?

— Полностью. После суда он отрезал Леона от всех родственников матери.

Я ненадолго задумался. Двое пацанов несколько недель выясняли, кто из них сильнее, кто имеет право вести остальных и кто первым полезет в драку. Взрослые тем временем годами хранили сведения, способные изменить их отношения за одну минуту.

— Почему ты раньше молчала? — прямо спросил я.

Фатима ответила сразу, словно ожидала этого вопроса.

— Родство мальчиков не моя тайна, Рома, и тебя это тоже не касается, если что, — она попыталась перехватить инициативу.

— Очень удобная позиция.

— Удобная для кого? Для Леона, который всю жизнь считал семью матери опасной? Для Глеба, которому отец ничего не рассказал? Или для меня, если бы я однажды приехала в лагерь и объявила двум подросткам, что они двоюродные братья?

— Ты знала про долю Леона, будущую подпись и старые обязательства. Знала про Петра и Василия. Видела обоих мальчиков рядом, — озвучил я то, что и так лежало на поверхности.

— Видела, — Фатима не стала отрицать.

Обычно про те темы, которые мы сейчас с ней обсуждали, говорили: «Это не телефонный разговор». И по-хорошему следовало встретиться где-то в уединённом месте. Но, во-первых, времени для таких встреч у меня не было. А во-вторых, это сейчас я застал женщину врасплох, а потом? Потом нельзя исключать, что говорить она не захочет.

— Васю действительно осудили за убийство сестры? — спросил я.

— Рома, тебя это…

— Фатима, я задал вопрос, — пресёк её я.

— Осудили.

— Он её убил?

Я понимал, что эта информация, по логике вещей, отнюдь не является тайной. Но и на этот раз на линии снова повисло молчание. Фатима явно знала больше, чем могла сказать. Я не был уверен, вернее, даже был уверен, что вытащить из неё информацию по телефону не выйдет. Но даже её реакции были более чем красноречивы. Уже по ним одним можно было делать весьма определённый вывод — в этой истории далеко не всё так однозначно.

— Знаешь обстоятельства дела? — надавил я на Фатиму. — Какие доказательства были против него?

— Роман.

Голос Фатимы стал жёстче. Она отчётливо провела границу и дальше двигаться не собиралась.

Я мог продолжать давить. Фатима всё равно упёрлась бы и начала отвечать вопросами, пока телефон не разрядился у кого-нибудь из нас. Смысла тратить время не было.

— Хорошо. В какой колонии он сейчас?

Она коротко выдохнула. Мне показалось, что вопрос её удивил.

— Уже ни в какой. Он вышел.

— Когда? — спросил я.

— Сравнительно недавно.

— Насколько недавно?

— Достаточно, чтобы пока не успеть разобраться со всеми делами.

— Глеб знает?

— Нет…

— Вася пытался с ним связаться?

— Всё, Рома, прости, но мне пора бежать. Дела-дела, прости, дела.

И, ещё даже не успев договорить, Фатима бросила трубку. Она явно решила сегодня экономить объяснения. Ну что ж… придётся брать на себя функцию всем известного банного листа, прилипшего к одному месту.

Я открыл мессенджер и быстро набрал сообщение.

«Организуй мне с ним разговор».

Я специально сформулировал вопрос так, чтобы она ответила. Формально этот разговор, как и вся эта тема, мне, как психологу и куратору, были совершенно без надобности. И задай я вопрос иначе, Фатима бы просто прочитала всплывшее сообщение на экране и вряд ли бы на него ответила.

Но тут мой экран моргнул. Причём несколько раз подряд.

«ТЕБЕ ЗАЧЕМ?»

«Рома, куда ты лезешь».

«У тебя всё в порядке с головой?»

Всё это было набрано наспех, с ошибками в словах. Фатима явно перевозбудилась.

Я открыл мессенджер и несколько секунд смотрел на сообщения.

«У меня есть важные сведения о Глебе. Семейных дел это не касается».

Я отправил СМС. Фатима сразу прочитала. Начала что-то печатать в ответ, но в итоге вышла из мессенджера.

Я подумал и дослал вслед ещё одно сообщение.

«Я всё равно найду, как с ним связаться».

На этот раз Фатима не появилась онлайн и моё сообщение не прочитала. Но, когда я уже убрал телефон в карман, мобильник снова завибрировал.

«Я передам ему, если ты честно скажешь зачем!»

«Ты уже передашь. Хорошего дня».

Написав, я окончательно убрал мобильник. Я знал, что она передаст. И действительно, ждать от неё ответа долго не пришлось.

Я минут десять посидел на бордюре, гоняя в голове новый полученный расклад. А потом от Фатимы пришло сообщение. Телефон снова коротко завибрировал у меня в руке.

«Жди звонка».

Ну вот. Теперь оставалось дождаться человека, которого осудили за убийство собственной сестры и который всё это время оказался отцом одного моего воспитанника и дядей другого…

Сообщение от Васи застало меня через час после отбоя.

«Через пять минут позвоню по видео», — пришло сообщение с неизвестного номера.

Я находился в своём кабинете, куда зашёл за тем, чтобы оформить отчёты за прошедшую неделю. Откреститься от этой неприятной и малозначимой работы было нельзя, если, конечно, я не хотел дать очередной повод докопаться директору.

За окном погасли фонари возле спортивной площадки, воспитанники разошлись по корпусам. Я запер дверь, задёрнул жалюзи и сел за стол. На нём лежал лист с именами Пети, Васи, Леона и Глеба.

Я открыл мессенджер и стал ждать.

Возможно, Васе удалось скрыть от Пети точную дату освобождения и выиграть немного времени. Если Петя уже узнал, что тот вышел, его спешка становилась понятнее: он добивался удобных формулировок от лагеря и готовил документы, которые Леон должен был подписать после восемнадцатилетия.

Иконка в профиле Васи пустовала — никакой фотографии там не было. Я ткнул в сам профиль — никакой информации там тоже не было.

Ровно через пять минут, а Вася всегда был человеком предельно пунктуальным, пришла какая-то ссылка. Ссылка открыла незнакомое приложение. Оно потребовало доступ к камере, микрофону, памяти телефона и моему местоположению. Оставалось разрешить ему распоряжаться банковским счётом и выбрать мне жену. Я согласился на первые два пункта, остальные запретил.

Экран потемнел. Через несколько секунд появилась картинка оживлённой трассы с надписью «М4 Ростов», затем камера переключилась.

Вася сидел на заднем сиденье машины.

Его лицо освещали редкие фонари. За годы, проведённые в колонии, он осунулся, поседел на висках и обзавёлся глубокими складками возле рта. Шрам над правой бровью стал заметнее. Взгляд остался прежним, и именно по нему я узнал своего бывшего ученика.

Машина двигалась по ночной дороге, и свет встречных фар регулярно перечёркивал салон.

Я испытывал очень необычные ощущения, видя своего бывшего ученика. Столько лет минуло, столько всего произошло в жизни Васи… а для меня это всё пролетело фактически за несколько дней.

Вася несколько секунд рассматривал меня. Меня нынешнего он видел впервые. Поздороваться со мной он даже не попытался и сразу же перешёл к делу, к тому, что его интересовало прежде всего.

— Глеб цел?

— Цел, — заверил я. — Руки, ноги и дурной характер сохранились.

Я сначала сказал, а потом понял, что этот вопрос значил для отца пацана. Срок он отбывал за убийство и находился за решёткой долгие годы. Уверен, что ему впаяли весь возможный срок по статье. Сына Вася практически не видел. Леон и Глеб выросли незнакомыми уже по другой причине: после суда Петя разделил семьи и отрезал Леона от родственников матери.

Вася закрыл глаза и прислонился затылком к подголовнику. Пальцы, до этого сжимавшие край сиденья, разжались. Значит, ответа он ждал давно и допускал худшее.

— Его били? — спросил он. — Серьёзные травмы были?

Я заверил, что с Глебом всё в порядке в физическом плане. На душе при этом у меня было паршиво. Очень хотелось сказать Васе, что это я — Роман Михайлович. Признаться, вскрыться, да сделать всё что угодно, чтобы преодолеть пропасть, которая сейчас была между нами.

Но сделать этого я не мог, как бы ни хотел обратного.

На лице Васи после заверения, что с его сыном всё в порядке, мелькнула слабая усмешка. Она тут же исчезла.

Машина съехала с трассы, за окнами потянулись склады, заборы и тёмные ангары. Вася посмотрел назад через стекло, затем постучал водителю по плечу.

— На следующем перекрёстке направо. Потом ещё раз направо.

Водитель кивнул.

Я понимал, что Вася явно скрывается. Весёлая жизнь после освобождения. Когда-то сам Вася преследовал Петю. Раненого, грязного, вздрагивающего от каждого шороха, которого Васе так и не удалось добить. Сейчас ситуация поменялась в корне. Всё стало ровно наоборот. Да, Вася не был ранен и не выглядел как оборванец, но суть от этого не менялась. Теперь Петя преследовал Васю.

Раньше такая история закончилась бы только после смерти одного из них. Теперь между Петей и Васей стояли два пацана, и я не собирался позволять взрослым снова расплачиваться их жизнями.

Вася повернулся к заднему окну. Вдалеке появились две фары. Машина за ними свернула, прошла квартал и снова изменила направление. Фары остались позади, хотя Вася продолжал смотреть назад ещё несколько секунд.

— Глеб знает, что я вышел? — спросил он.

— Считает, что ты сидишь, — ответил я.

Вася провёл тыльной стороной ладони по лбу, на котором блестели крупные капли пота. Ответ ему не понравился, хотя удивления не вызвал.

— Про сына моей сестры он знает?

Вася, как будто забыв, что это я вызвал его на этот разговор, продолжал задавать вопросы.

— Про родство пока никто из мальчиков не знает, — заверил я.

— И не говори. Ты меня понял?

Он произнёс это сразу, словно подготовил просьбу заранее.

— Я тебя услышал, — сказал я.

— Тогда держи рот на замке.

— Этого я не обещал.

Вася подался вперёд. В свете очередного фонаря его лицо на несколько секунд стало отчётливо видно.

— Я с тобой говорю!

— И я с тобой. Ты вышел сравнительно недавно, а Глеб до сих пор считает тебя заключённым. Теперь ты опять решил за сына, что ему следует знать. Объясни причину, и тогда я решу, насколько она веская.

Вася смотрел на меня через экран, откровенно не понимая, с чего молодой лагерный психолог разговаривает с ним таким тоном.

— Ты понятия не имеешь, во что лезешь.

— Поэтому я тебе и позвонил.

— Если Петя узнает, что мальчики выяснили правду, он ударит через них.

— Каким образом?

Вася сжал челюсти.

— Сначала расскажи, что происходит с Глебом.

— Вот это уже нормальный разговор.

Я коротко рассказал ему о событиях последних дней, о попытках спровоцировать Глеба и о заключениях, которые для мальчиков готовили заранее. Подробности внутренней проверки лагеря я опустил. Васе сейчас требовалось знать главное: сын был цел, держался и постепенно учился останавливаться раньше, чем дело доходило до драки.

Пока я говорил, машина остановилась возле круглосуточной заправки. Водитель вышел, открыл капот и сделал вид, что его заинтересовала работа двигателя. Вася следил за въездом через боковое зеркало.

Когда водитель вышел из машины, я перешёл к тому, ради чего, собственно, и звонил.

— У меня прямой вопрос к тебе, — заговорил я.

Вася сразу же насторожился, нахмурился, но кивнул, показывая, что я могу задавать вопрос. И я задал.

— Мать Леона, твоя сестра, находилась в стадии бракоразводного процесса с Петром? — прямо спросил я.

Вопрос для Васи явно был неожиданным. Такая моя осведомлённость попросту выбила его из колеи. Он несколько секунд молчал, растерянный, и только медленно хлопал ресницами.

— Откуда ты знаешь… — наконец ошарашенно спросил он.

— Ответь на мой вопрос, и я объясню, — заверил я.

— Слышишь, ты, кто ты такой? Да катись ты к чёрту…

Вася вспыхнул. Ему явно не нравилось, что какой-то сотрудник лагеря знает больше, чем должен знать. Мало того, он не понимал, откуда у меня такая информация, так я ещё и разговаривал с ним с позиции стороны «А». И от этого мои слова не нравились Васе вдвойне.

— Я могу закончить разговор, — спокойно объяснил я. — Сейчас ты ищешь, где пережить ближайшую ночь. Я нахожусь рядом с обоими пацанами и могу помешать провести через лагерь заранее подготовленные заключения. Леона пытаются представить внушаемым, агрессивным и неспособным оценивать последствия. После восемнадцатилетия он сможет забрать управление своей долей, отменить доверенности и потребовать отчёт. Кирилл тем временем отдельно давит на Глеба через твоё имя. Значит, Петя связал обоих пацанов с одной схемой. Ты знаешь зачем.

Я замолчал, давая Васе возможность переварить услышанное. На этот раз он не перебивал.

— Ложные заключения я всё равно постараюсь остановить. Только вслепую могу пропустить настоящий удар. Поэтому отвечай: развод успели оформить до смерти Наташи?

Вася несколько секунд смотрел в экран.

— Решение вступило в силу за девять дней до смерти Наташи.

— Компания принадлежала ей?

— Полностью. Наташа получила её от нашего отца. В брачном договоре было закреплено, что компания остаётся её личной собственностью. Петя управлял делами, приводил людей, решал вопросы. В составе владельцев он не числился. Когда-то его это устраивало.

— Что произошло с долями после её смерти?

Вася снова посмотрел в зеркало.

— Половина отошла Леону. Вторую половину Наташа по завещанию оставила Глебу.

Я медленно положил ручку на стол.

— Почему Глебу?

— Сестра знала, чем я занимался. Допускала, что меня могут убить или посадить. Хотела, чтобы доля досталась моему сыну.

— Глеб владеет половиной компании?

— С детства. Только сам об этом не знает.

— Кто осуществляет права по его доле?

— Моя мать. После приговора её оформили опекуном Глеба. Деньги ей даёт Петя, документы приносит его юрист. Она подписывает то, что ей дают.

— Тебя родительских прав лишили?

— Нет.

— Когда у тебя заканчивался срок?

Вася назвал дату. Я припомнил день рождения пацана. Между двумя датами оставалось меньше двух недель.

— Ты должен был выйти после его восемнадцатилетия.

— Должен был.

— К тому моменту оба владельца уже могли бы самостоятельно распоряжаться долями. Если бы они подписали нужные бумаги, Петя закрепил бы контроль юридически. При отказе их вражда помешала бы объединить голоса и снять его с должности. Леона давили заключением о внушаемости, Глеба раскачивали через твоё имя. При любом исходе Петя рассчитывал остаться во главе компании.

Вася молчал.

— Только ты вышел раньше, — продолжил я. — Теперь можешь добиваться прекращения опеки, возвращения сына и представлять интересы Глеба при управлении его долей до совершеннолетия. Поэтому Петя и торопится.

— Теперь понял? — спросил Вася.

Я посмотрел на четыре имени, записанные на лежавшем передо мной листе.

Теперь я понимал, зачем Кириллу понадобились оба мальчика.

Теперь я понимал, зачем Кириллу понадобились оба мальчика.

На экране Вася сидел всё в той же машине. За боковым стеклом медленно проплывали склады, заборы и редкие фонари. Он продолжал следить за дорогой позади, словно ждал, что Петя сейчас вынырнет из темноты на белом коне, с автоматом и папкой документов на подпись.

Я подтянул к себе лист с четырьмя именами и положил ручку поперёк страницы.

— С мальчиками разобрались. Теперь рассказывай, за что тебя посадили на самом деле.

Вася повернул голову к телефону. Несколько секунд он молчал, явно решая, стоит ли продолжать разговор с молодым лагерным психологом, который слишком уверенно распоряжался его семейными тайнами.

— Меня осудили за убийство сестры, — сказал он, вздыхая. — История долгая. Ты упорно лезешь туда, куда тебе лезть не следует.

— Сын убитой женщины находится у меня в лагере. Сын человека, которого осудили за это убийство, тоже находится у меня в лагере. Петр использует обоих. Мне надо понимать, что Петя собирается делать дальше.

— Ты уже решил, что всё это связано? — Вася вскинул бровь.,

— Я решил, что совпадений стало многовато, — пояснил я. — Теперь хочу факты.

Вася коснулся пальцами подбородка, потер. Щетина тихо зашуршала возле микрофона.

— Факты, значит?

— Именно.

Вася снова посмотрел на меня, очень внимательно, я бы даже сказал пронзительно-внимательно.

— С Петей вы точно раньше не встречались?

— Мы говорим про твою сестру, — напомнил я.

Он задержал взгляд ещё на секунду, затем отвернулся к окну.

— Компания принадлежала ей. После смерти отца всё перешло Наташе. Она получила бизнес, здания, транспорт, старые долги и людей, которые считали себя важнее самого владельца.

— Петя где находился?

— Рядом. Сначала занимался охраной грузов. Потом начал договариваться с партнёрами, решать вопросы с чиновниками, ставить своих людей на склады и в перевозки. В какой-то момент все текущие дела уже шли через него.

Я записал рядом с именем Пети: «Фактическое управление».

— Официальная должность?

— Гендиректор. Долю ему Наташа не передавала. В брачном договоре всё тоже было закреплено.

— Значит, деньги контролировала она?

— Должна была контролировать. На деле Петя постепенно выстроил под себя всю компанию. Начальники складов были его людьми. Безопасность подчинялась ему. Перевозчики работали через фирмы его знакомых. Партнёры звонили Пете, когда хотели решить вопрос быстро.

Вася помолчал, видимо вспоминая что-то свое, что-то далекое и неприятное. Боль у него явно не притупилась. И я решил чуть поторопить моего бывшего ученика наводящим вопросом.

— Наташу это устраивало?

— Сначала да, — Вася развел руками. — Компания росла. Грузы перестали пропадать. Проверяющие стали вежливыми. Люди, которые раньше обещали похоронить бизнес, вдруг начали улыбаться и предлагать сотрудничество. Наташа считала, что Петя держит всё на себе.

Звучало действительно отлично. Но я слишком хорошо знал Петю, чтобы понимать — стелит он гладко. Но лишь для того, чтобы потом ударить побольнее.

— Потом передумала?

— Потом она стала внимательнее смотреть документы.

Вася сказал это с такой интонацией, будто в семье предпринимателей именно просмотр документов являлся самым опасным занятием. В их случае, судя по дальнейшим событиям, так оно и вышло.

— Что она нашла?

— Платежи фирмам, связанным с людьми Пети. Завышенные счета за охрану. Перевозки через посредников. Продажу части имущества компании. Договоры подписывали её сотрудники по указанию Пети. Некоторые документы Наташа увидела уже после проведения сделки.

Вася начал удобнее устраиваться на сиденье.

— Суммы серьёзные? — уточнил я.

— Достаточные, чтобы понять: Петя создавал свой отдельный контур. Деньги выходили из компании и возвращались обратно уже к его людям.

Рассказ меня ничуть не удивлял — в таких вот мутных схемах Петя чувствовал себя как рыба в воде.

— Она потребовала отчёт?

— Полный. По всем связанным фирмам, платежам, складам и машинам. Петя дал ей несколько красивых папок и долго объяснял, что защищает компанию. Но Наташа хорошо умела считать. Красивые папки с отчетами её попросту не впечатлили.

На секунду лицо Васи изменилось. Жёсткость вдруг ушла, взгляд стал спокойнее и лажу умиротворенне что ли. Похоже, что он вспомнил свою сестру живой, упрямой, сидящей над таблицами и договорами. Потом машина миновала ярко освещённую стоянку, свет прошёл по его лицу, и прежнее выражение вернулось.

— Она начала готовить развод, — продолжил Вася. — Одновременно подняла корпоративные документы. Хотела ограничить полномочия директора. Крупные сделки должны были проходить дополнительное согласование. Отдельный человек проверял финансовые операции. Компании людей Пети исключались из подрядчиков. Продажу имущества директор уже не мог проводить самостоятельно.

Я записывал по пунктам. На листе быстро появлялись стрелки, фамилии и короткие пометки. Красивой схемы пока к сожалению не выходило. Зато становилось понятно, почему Петя так дорожил своим местом.

— Наташа составила завещание, — продолжил рассказывать Вася. — Половину бизнеса оставила Леону, вторую половину — Глебу. Отдельно готовила новый порядок управления долями до совершеннолетия мальчиков. Представлять их интересы должен был независимый управляющий. Петя сохранял должность директора, только каждое серьёзное решение уже зависело от представителя владельцев.

Мудрая была женщина. Вернее стала потом, изначально ей не хватило мудрости не связывать с Петькой.

— Кто был этим специалистом?

— До утверждения нового порядка дело не дошло. Наташа рассматривала нескольких людей. Фамилии знал корпоративный юрист… Развод завершился за девять дней до её смерти. Решение вступило в силу. Петя перестал быть мужем владелицы компании. После утверждения нового порядка Петя терял возможность единолично распоряжаться деньгами и имуществом компании.

Вася замолчал, я буквально видел и чувствовал, как поперек его горла встал ком.

— Через девять дней её убили, — сказал он, совладав с эмоциями.

Машина вошла в поворот. Телефон качнулся, изображение на секунду распалось на тёмные полосы. Вася придержал аппарат ладонью.

Потом она рассказала, что после смерти сестры исчезали черновики нового порядка управления. Часть финансовых документов. Переписка с юристом и папка по фирмам Пети.

— Вечером после убийства Петя приехал в компанию с двумя сотрудниками безопасности.

— Следствие это проверяло?

— Они объяснили, что хотели защитить документы и имущество семьи. Следователь объяснение принял.

— Корпоративного юриста допрашивали?

— Конечно. Он заявил, что Наташа обсуждала с ним обычные рабочие вопросы. Про ограничение полномочий Пети, управляющего и новые правила ничего не подтвердил.

Вася хмыкнул. Водитель перестроился. За машиной некоторое время держался серый седан, потом свернул к очередным складам. Вася проводил его взглядом и вернулся к разговору.

— Почему следствие сразу пришло к тебе? — спросил я.

— Потому что я много лет старался выглядеть идеальным обвиняемым. Воевал с Петей. Открыто. Угрожал ему при свидетелях. Бил его людей. Срывал перевозки. Забирал склады. Один раз вывез машины с площадки, которую он уже считал своей. Однажды разгромил офис после захвата логистического объекта. Подрался с начальником охраны возле ресторана. Угрожал уничтожить компанию вместе с людьми, которые держались за Петю.

Вася отвернулся к окну. Продолжил он через несколько секунд.

— Я требовал, чтобы Наташа забрала Леона и уехала. Она отказывалась. Считала компанию своей ответственностью.

— Ты давил?

— Давил… — Вася тяжело вздохнул. — Кричал. Говорил, что всё закончится кровью. Один раз обещал спалить компанию, если она продолжит покрывать Петю.

— Наташа тебя боялась?

Вася провёл пальцами по шраму над бровью.

— Иногда. Я приходил злой. Мог орать. Один раз она вызвала охрану и приказала меня больше не пускать.

Он говорил все так как есть. Не пытался отмыть себя перед молодым психологом, которого видел впервые. За это я его когда-то и ценил. Вася мог натворить столько, что нормальный человек боялся слушать. После он хотя бы не рассказывал, что случайно оказался рядом с пожаром, связанным водителем и тремя избитыми охранниками.

— Когда вы виделись в последний раз? — спросил я.

— За три дня до убийства. Поругались у неё дома. Я снова требовал уехать. Наташа велела мне заниматься своей жизнью. Я ушёл. Оставил свою серебряную зажигалку с инициалами.

— После убийства её нашли возле тела? — понял я.

— Да.

Я положил ручку и несколько секунд смотрел на лист. Обвинению даже стараться особенно не пришлось. Агрессивный брат, война с мужем погибшей, публичные угрозы и личная вещь возле тела. Что ту скажешь… в таких историях следователь обычно начинает любить свою работу.

Вася пожал плечами.

— Помощница Наташи рассказала про наши ссоры. Сотрудники вспомнили угрозы. Люди Пети подтвердили, что я обещал убить его и сестру.

— Обещал?

— Петю обещал замочить, базару нет. На суде все перевернули с ног на голову.

— Удобно.

— Конечно удобно! Следствие получило вооружённого человека, который воевал с мужем погибшей, давил на сестру и оставил свою зажигалку возле тела.

Вася замолчал. Машина снова свернула, прошла вдоль бетонного забора и остановилась на светофоре. Красный свет залил салон.

— Я угрожал, — процедил Вася. — Дрался. Отбирал имущество. Давил на Наташу. Всё это было. Но я сука в жизни не трогал сестру!

Он повернул телефон немного ближе. Взгляд у него остался спокойным.

— Наташу я не убивал.

Я выдержал паузу.

— Где ты находился в ночь убийства?

— На логистическом объекте. Семьдесят километров от дома Наташи.

— Что за объект?

— Большой складской комплекс. Тогда через него шли продукты, техника и часть строительных грузов. Я приехал на встречу с двумя людьми, которые собирались уйти от Пети.

— Время приезда помнишь?

— Двадцать один час сорок семь минут.

Я снова взял ручку, чтобы записать новые вводные.

— Откуда такая точность?

— На въезде работал пропускной режим. Охранник проверил документы, записал номер машины и время.

Я даже закашлялся, чувствуя как запершило в горле от осознания, что такую важную улику в суде побрили.

— Фамилию охранника вспомнишь?

— Павел Шилов. Отчество сейчас не вспомню.

— Что он выдал?

— Временный пропуск. Номер двести пятнадцать. На корешке я расписался.

Я обвёл записанный на лист число ручкой.

— Кто видел тебя внутри?

— Сергей Костин. Начальник смены.

Фамилию я записал крупнее остальных.

— Костин встретил меня возле административного корпуса. Провёл в переговорную. Сидел за столом вместе с нами. Потом несколько раз выходил со мной во двор курить.

— Время смерти Наташи?

— Эксперт указал промежуток с двадцати двух пятнадцати до двадцати двух сорока пяти.

Я посмотрел на записи.

— До её дома больше часа.

— Даже ночью.

— Значит, в момент убийства ты находился на объекте. Шилов оформил въезд. Костин видел тебя лично.

— Именно.

Вася произнёс это спокойно, хотя пальцы у него снова сжали край сиденья. Он медленно провёл языком по внутренней стороне щеки.

— Только потом все начали переобуваться, — хмыкнул Вася. — Шилов сначала подтвердил, что оформлял мой въезд, проверил документы и выдал пропуск. Потом заявил, что мог перепутать дату.

— А Костин?

— Первые показания дал подробно. Назвал время моего приезда, описал одежду, перечислил людей, которые сидели с нами за столом. Подтвердил, что во время убийства я находился на объекте.

— Потом изменил показания?

— Через три недели. На повторном допросе заявил, что встреча состоялась сутками раньше.

— Сам явился?

— В протоколе написали именно так. Адвокат потом установил, что Костина привезла машина службы безопасности компании. Перед повторным допросом ему трижды звонил Аркадий Молчанов. Один из ближайших людей Пети.

— Звонки проверяли?

— Назвали обычными рабочими контактами.

— А журнал?

— В помещении охраны якобы прорвало трубу. Часть документов испортилась. Нужная страница исчезла, корешок пропуска двести пятнадцать тоже пропал. После суда Костин уволился одним днём. Квартиру продал через доверенное лицо. Машину переоформил на родственника. Счёт закрыл. Телефон отключил. После суда под своей фамилией больше нигде не появлялся.

Вася откинулся на спинку сиденья и недовольно посмотрел в окно.

— Все эти годы я мечтал о том, чтобы выйти и доказать, что я не виноват. Но Петя…

Не знаю что хотел сказать Вася дальше, потому что он замолчал и далее сказал уже другое.

— Не думал, что буду вот так сидеть и рассказывать детскому психологу в какое болото укатилась моя жизнь, — признался он. — Я потерял лучшие годы своей жизни. Но я найду Костина чего бы мне это не стоило.

— Откуда такая уверенность.

Вася сжал кулак так, что костяшки хрустнули. Он несколько секунд молча смотрел на кулак.

— Средний палец на левой руке. Костин сломал его ещё до суда. Кость срослась плохо. Сустав остался кривым. Так что я его из-под земли достану… После освобождения я поднял старые связи, — продолжил Вася. — Несколько лет назад возле частной клиники сняли человека, похожего на Костина. По документам он проходил как Геннадий Ларин. Лицо почти закрыто, зато левую руку видно хорошо.

— Название клиники знаешь?

— Знаю. Снимок, имя и остальные данные сейчас отправлю.

— Отправляй всё, что есть.

Вася вернул взгляд на камеру и долго сверлил меня взглядом.

— Никогда бы не поверил что вот так буду рассказывать хоть кому-то это дерьмо. Как будто мы с тобой знакомы тысячу лет, — он хищно улыбнулся. — Надеюсь теперь тебе достаточно оснований, чтобы не подписывать справку? Или что ты там с ней собрался делать.

— Достаточно, — сухо ответил я.

— А теперь ты честно скажи, когда знаешь расклад — на кой-черт тебе это все надо? — строго спросил Вася.

Я ожидал, что вопрос прозвучит.

— Потому что Глеб и Леон доверились мне, — ответил я. — А своих я не бросаю.

Эту фразу я часто повторял своим пацанам в девяностых. Вася её помнил. Поэтому и вздрогнул.

Водитель вдруг что-то коротко сказал, что именно я не расслышал. Вася повернулся к заднему стеклу.

— Мне пора, — резко бросил он и отключился.

Экран погас. Через несколько секунд телефон снова засветился. Вася прислал старую фотографию Сергея Костина, имя Геннадия Ларина и название частной клиники. Следом пришёл снимок с камеры возле её входа.

Вася разговаривал со мной явно не просто так. Чуйка у него всегда работала хорошо. Он понял, что я тоже полезу в эту историю, и решил дать мне второй конец верёвки. Сам поиски Вася прекращать не собирался. А еще… я прекрасно понимал, что Вася специально наталкивает меня на то, чтобы я начал действовать и совершать ошибки. Зачем? А хотя бы для того, чтобы Петя переключил внимание на меня.

Умно, Вася, чертовски умно.

Теперь каждый из нас мог выйти на Костина раньше людей Пети.

Я увеличил снимок и увидел на нем человека лицо которого почти целиком скрывали маска и тёмные очки. Одежда тоже ничего не давала: обычная куртка, кепка, папка с медицинскими бумагами. Снимок сделали возле входа в клинику, название которой прислал Вася. Фотография была заметно свежее первой.

Но у меня практически не было сомнений, что на обоих фотографиях была запечатлен один и тот же человек.

Его левая рука попала в кадр хорошо. Средний палец заметно уходил в сторону.

Сергей Костин оставался жив. Теперь его следовало найти раньше Пети.

Я положил телефон рядом с листами и попробовал вспомнить, кто из бывших учеников мог помочь с поиском человека, давно сменившего фамилию и документы. Желающих покопаться в таком вопросе когда-то хватало. А теперь? Когда я был в чужом теле и тридцать лет спустя…

Один подходящий человек всё же оставался.

Андрюха Лобанов, который был моим учеником и тридцать лет назад работал в уголовном розыске.

Я зашел через интернет в поисковик и нашел информацию. Информацию на Андрея Сергеевича выдало сразу. Он долгие годы отработал в ментовке, сначала обычным оперативником, потом возглавлял отдел, дослужился до полковника и несколько лет назад вышел на пенсию.

В молодости Андрей обладал двумя ценными качествами: запоминал лица и умел часами разговаривать с человеком, который разговаривать совершенно не собирался.

Сейчас у Андрюхе было свое частное детективное агентство.

Номер Андрюхе был написан прямо на сайте. Будем считать, что повезло.

Прежде чем набрать Андрюху, я крепко задумался. Объяснить собственное возвращение человеку, который наверняка лично видел мой гроб, представлялось задачей сложнее составления годового отчёта в лагере в битриксе.

Иначе он попросту не станет со мной говорить. Но что-нибудь придумаем.

Я набрал номер.

Гудки шли долго. На пятом кто-то ответил, хотя несколько секунд в трубке слышалось только дыхание.

— Слушаю.

Голос постарел. Появилась хрипотца, которой раньше не было, зато привычка отвечать так, словно звонящий уже задолжал объяснение, у Андрюхи сохранилась.

— Андрей Сергеевич Лобанов?

— Он самый. Кто спрашивает?

— Роман Ефимов меня зовут. Психолог детского лагеря «Форпост»

На линии возникла короткая пауза. Я понимал, что Андрюха не стал бы разговаривать без базовых вводных.

— Так? Внимательно вас слушаю.

— Есть дело для частного детектива, — продолжил я. — Интересует розыск пропавшего человека.

— А кем вы ему приходитесь? — спросил Андрюха.

— Мне нужен Сергей Костин. Раньше работал начальником смены на логистическом объекте. Сейчас может пользоваться документами на имя Геннадия Ларина. Ему около шестидесяти. На левой руке неправильно сросшийся средний палец.

— В полицию обращались?

— Это не принесет результата.

Андрюха помолчал, судя по стуку клавиш он находился возле компьютера и проверял информацию, которую я ему только что озвучил. Потом в трубке послышался шорох, затем скрипнула мебель. Видимо, бывший оперативник сел поудобнее.

— Продолжайте.

— Несколько лет назад человека с такой травмой сняли возле частной клиники.

— Название клиники?

Я назвал.

Лобанов слушал молча. Я слышал, как он записывает. Клавиши стучали с короткими остановками.

— Зачем он вам? — наконец спросил он.

Судя по всему Андрюха успел пробить предмет моего интереса. И в голове у него пока не складывалось зачем молодому психолога из детского лагеря вдруг понадобился давно исчезнувший человек.

— По делу об убийстве, — честно проговорил я.

Не докопаться до этой информации матерый мент попросту не мог.

— Год?

Я назвал год убийства. Лобанов тихо выругался, но я услышал.

— Еще раз, молодой человек — каким боком тут затесался лагерный психолог?

— В лагере находятся сын Натальи и сын осуженного Василия.

Лобанов помолчал. Я представил, как он сидит у себя в кабинете, смотрит на экран и пытается понять, что вообще происходит.

— Откуда у вас эти данные? По чей указке вы работаете? — спросил он, но тотчас пошел в отказ. — Хотя нет не надо отвечать. Молодой человек, я вам никак не могу помочь. До свидания…

Я понял, что он понял. Лично с Петькой или Васькой знаком он не был, мент был помладше. Но слухов вокруг их вражды в свое время ходило немало. И судя по всему лезть в это дерьмо Андрей совершенно не хотел. Однако Андрюха был сейчас единственным, кто мог мне помочь и сдаваться так просто я не собирался.

— Секундочку, Андрей Сергеевич, — успел я произнести прежде, чем он завершил вызов.

— Что ещё?

— Вы спросили, зачем мне Костин. Его первые показания подтверждали алиби Василия. Потом Костина привезли на повторный допрос люди корпоративной безопасности, и он изменил дату встречи. Перед этим ему трижды звонил Аркадий Молчанов.

— Я вас услышал.

— Молчанов много лет работал на Петра Иванова.

Стук клавиш прекратился.

— К чему вы ведёте? — спросил Андрей.

— Костин может подтвердить, что Молчанов заставил его изменить показания в интересах Петра. Если он заговорит, можно будет официально доказать давление на свидетеля и уничтожение алиби.

Андрей ничего не отвечал.

— Пётр приезжал к небезызвестному вам Роману Михайлович в ночь убийства последнего. Костин к той смерти отношения не имеет. Его показания покажут, на что Пётр и Молчанов шли, когда им требовалось убрать опасного свидетеля. После этого появится повод потребовать новой проверки убийства Романа Михайловича.

— Откуда вам известно, что Пётр приезжал к нему в ту ночь?

— Источник я сейчас назвать не могу. Если найдём Костина, у вас появится возможность проверить хотя бы часть моих слов.

— Нет, молодой человек. Сейчас важнее понять, кто вы такой и откуда знаете обстоятельства смерти Романа Михайловича.

— Человека ищут через его привычки. Документ — через того, кому понадобилось его убрать.

Андрей снова замолчал.

Эту фразу я много раз повторял своим пацанам. Когда они начинали метаться между десятком версий, я заставлял их возвращаться к человеку, его поступкам и интересу. Андрей слышал эти слова чаще остальных.

— Кто вас этому научил? — тихо спросил он.

— Человек, убийцу которого так и не нашли.

— Вы сейчас играете с очень опасными вещами.

— Поэтому я позвонил вам.

— Вы понятия не имеете, куда лезете.

— Я сегодня это уже слышал.

— Тогда следовало прислушаться, — выдохнул Андрей.

— Если Василий вышел на Ларина, люди Петра тоже могли выйти. Если они доберутся до Костина первыми, второй возможности не будет.

Андрей тяжело выдохнул.

— Я в это дело не полезу.

— У вас частное детективное агентство.

— Именно. У меня сотрудники, клиенты и семья. Я не собираюсь объявлять войну Петру Иванову из-за звонка незнакомого психолога. Старое дело закрыто. Костин живёт под чужим именем. Официальных оснований у вас нет. Ничем помочь не могу.

— Тогда просто считайте, что я вас предупредил. Если Костин исчезнет, вы будете знать, кто начал искать его раньше.

— Не звоните мне больше.

Андрей завершил вызов. Я мог его понять…

Телефон лёг рядом с листами. Я несколько секунд смотрел на погасший экран. Разговор прошёл примерно так, как и должен был пройти. Андрюха услышал фамилии Пети и Васи, вспомнил девяностые и решил держаться от старого болота подальше. За тридцать лет человек мог стать осторожнее. Особенно если дожил до пенсии и обзавёлся собственным агентством.

Я отодвинул страницу с именами Пети, Васи, Леона и Глеба, затем подтянул к себе записи по Костину. За время разговора фамилия Молчанова оказалась возле адреса клиники, а номер пропуска затерялся между временем убийства и фамилией Шилова. В таком виде по моим записям можно было искать только собственную ручку.

Я проверил открытые базы, поискал Геннадия Ларина по старым объявлениям, упоминаниям организаций и судебным документам. Результаты сводились к нескольким людям подходящего возраста. Ни один уверенно не совпадал с фотографией. Человек, который двадцать лет скрывался, проявлял разумную нелюбовь к социальным сетям.

Через час после разговора телефон завибрировал.

Сообщение пришло от Андрея Сергеевича:

«Я тебе ничем не помогал».

Я усмехнулся и написал:

«Разумеется».

Ответа не последовало. Вместо него появилось второе сообщение. В нём находился адрес: улица, номер дома и квартира.

Я открыл карту. Дом располагался на окраине города, возле старой промышленной зоны. От лагеря приложение показывало сорок две минуты.

Телефон снова завибрировал.

«Геннадий Ларин. Договор аренды оформлен на месяц. Паспорт прошёл проверку. Сегодня вечером вернулся в квартиру».

Следующее сообщение пришло через несколько секунд:

«Адрес поднял старый сослуживец. Хозяину квартиры сегодня звонили из службы безопасности фирмы, связанной с Молчановым. Адрес он им сообщил».

Через несколько секунд пришло последнее сообщение:

«Они уже получили адрес. Считай, у тебя не больше сорока минут».

Я посмотрел на часы, затем на адрес и фотографию Костина. Васе звонить не стал. За ним уже следили, и его появление привело бы людей Пети прямо к свидетелю.

Я сложил записи в папку, запер её в нижнем ящике стола, надел куртку и забрал ключи.

Времени оставалось в обрез, а приложение заказа такси показывало, что ждать заказа придётся целых двадцать минут. В моём случае это была непозволительная роскошь.

Я набрал Элеонору. Она ответила почти сразу. По голосу было понятно, что физручка спать пока не собиралась.

— Что случилось, Рома?

— Мне нужна твоя одежда, очки и мотоцикл, — не удержался я.

Повисла секундная пауза, Элеонора переваривала моё задорное предложение. Ну и, судя по ответу, восприняла его буквально.

— Ну, допустим, очков и мотоцикла у меня нет, а вот одежду — приходи снимай, — хихикнула физручка.

— Мне надо выехать из лагеря, Эль, — пояснил я. — И для этого мне нужна твоя машина. Я зайду за ключами?

На другом конце линии снова повисла короткая пауза.

— Сейчас?

— Именно, — подтвердил я.

— Куда ты собрался, стесняюсь спросить? И с чего ты взял, что ты поедешь на моей малютке и я дам тебе ключи⁈

Я посмотрел на адрес Костина, открытый в навигаторе.

— Возникла срочная семейная ситуация у одного воспитанника. Мне нужно съездить в город и поговорить с человеком. Спасибо, что помогаешь, Эль, я сейчас зайду.

Элеонора вздохнула ещё громче.

— Ты же понимаешь, что ты со мной потом не расплатишься за такую помощь?

— Понимаю, буду должен тебе до гробовой доски, — заверил я. — Куда идти за ключами?

— На парковку, подходи, я буду там через пару минут.

Я подтвердил, что уже иду, сбросил вызов и двинулся на парковку. Парковка для сотрудников находилась неподалёку от въезда в «Форпост». Учитывая, что лагерь располагался у самого чёрта на куличках, места для парковки было предостаточно, как и самих машин. Всё-таки на такси сюда не наездишься, а другой вид транспорта к лагерю попросту не ходит.

Элеонора, как и обещала, пришла через пару минут, так что ждать её не пришлось.

— Держи, — она сунула мне ключи. — Опять тебя чёрт куда-то несёт! Я даже не буду спрашивать куда.

— Мудрое решение, — ответил я, забирая у физручки ключи.

Элеонора шумно выдохнула.

— Ты едешь один?

— Не предлагаю составить мне компанию, тебе точно не понравится.

Я нажал на брелок, и на стоянке огнями мигнула небольшая машинка.

— А чуточку развёрнуто можно ответить? Если что, ты на моей машине едешь. Надо же понимать, где тебя такого красивого потом искать?

— Через час я сам позвоню, — заверил я и сел за руль автомобиля.

— Ром…

— Элеонора, ты думаешь, что я веду себя так из-за вредности, ты ведь это понимаешь — правда?

Элеонора лишь развела руками, понимая, что спорить со мной бесполезно.

— Если ты через час не позвонишь и пропадёшь, я подниму директора, вызову полицию и…

— Позвоню обязательно, — снова перебил я физручку. Времени на препирательства у меня действительно не было. Время стремительно таяло. Я завёл двигатель, малютка Элеоноры охотно заурчала. А физручка перекрестила меня напоследок.

— Телефон держи при себе и звук не отключай.

Я улыбнулся ей, выехал со стоянки и направился к шлагбауму.

Ночной охранник поднял шлагбаум, затем посмотрел на часы и мою машину. Рожа у него была в крайней степени недовольная — на экране его мобильника как раз шла какая-то мобильная игрушка. И вместо того, чтобы спокойно доиграть, ему пришлось отвлекаться на меня.

Я опустил стекло.

— Срочный выезд.

— Директор знает?

— У меня закончен рабочий день, так что мне необязательно ставить в известность Олега Дмитриевича, — я подмигнул охраннику.

Охранник окинул меня долгим взглядом. Шлагбаум уже поднялся, поэтому служебное рвение уступило здравому смыслу. Он махнул рукой, и я выехал на дорогу.

Трасса выглядела почти пустой. Впечатление продержалось около минуты. Впереди появился грузовик, который занимал середину полосы и перевозил длинную металлическую конструкцию. Крепления выглядели так, словно водитель рассчитывал исключительно на удачу.

Учитывая, что малютка Элеоноры ехала на повышенных оборотах уже на ста километрах в час, обгон выглядел затеей не из лучших.

Я помигал дальним, чтобы водитель фуры меня увидел, и начал обгон на прямом участке. Чёрт его знает, что именно ему не понравилось, но фура начала яростно сигналить.

Конечно, можно было для разнообразия пообщаться с дорожным хулиганом. Но, во-первых, у нас совсем не было времени, а во-вторых, мой мобильник начал трезвонить. Так что, проезжая мимо кабины грузовика, я лишь максимально дружелюбно помахал водителю рукой, чтобы он отвалил.

Сам схватил мобильник, на экране высветилось имя Андрюхи.

Я включил громкую связь.

— Слушаю.

— Вы уже едете? — спросил он.

— Давно.

Лобанов сразу перешёл к делу, не объясняя причин своего решения мне помочь. Хотя, положа руку на сердце, они и без того были предельно понятны. Андрюха был моим учеником и хорошо помнил, что своих не бросают.

Он пояснил мне, что Костин действительно пользовался документами Геннадия Ларина. Паспорт проходил обычные проверки, фотография и возраст совпадали. Квартиру сняли через посредника двенадцать дней назад, договор оформили на месяц, расчёт прошёл наличными.

— Сегодня вечером он вернулся, — продолжил Лобанов. — Хозяин получил сообщение от соседа. Мужчину видели возле подъезда.

— Люди Петра адрес получили?

— Получили. Хозяину звонили из службы безопасности фирмы, связанной с ним. Представились сотрудниками, которые проверяют документы арендатора. Он сообщил им квартиру и подъезд.

Я посмотрел на навигатор. До окраины города оставалось двадцать девять минут.

— Значит, сорока минут у меня уже нет.

— Их машина идёт из города. Могут приехать раньше вас, но точно не скажу.

— Патруль к дому отправить можно?

Лобанов помолчал, словно надеялся, что я сам услышу слабое место в своём предложении.

— Основание какое? Возле дома пока спокойно. Костин заявлений не подавал. Патруль проверит документы, поговорит с жильцом и уедет с ложным вызовом. После этого «Ларин» соберёт сумку и снова исчезнет… Но!

И Андрюха продиктовал мне номер Сергея Николаевича Серова, майора уголовного розыска. Серов уже знал фамилию Костина, новый адрес и возможное появление людей Пети. Лобанов изложил ему ровно столько, сколько позволяла ситуация.

— Если увидите угрозы, нападение или попытку силой увезти Костина, звоните сразу, — сказал Андрей. — До этого никто туда не поедет. Запись включите заранее.

Лобанов тяжело вздохнул. Навигатор вывел меня на развязку. Я перестроился правее и сбросил скорость перед камерой.

— Ещё один вопрос, — произнёс Андрей Сергеевич. — Вы точно никогда не встречали Романа Михайловича?

Руки остались на руле. Впереди горел зелёный сигнал светофора, дорога уходила к промышленной зоне.

— Точно, — заверил я.

— Номер Серова отправил, — сказал он наконец.

Я завершил вызов. Через секунду телефон коротко звякнул: Лобанов прислал номер Серова. Я сохранил контакт, добавил его в быстрый набор и вернул мобильник на держатель.

До дома Костина оставалось двадцать четыре минуты.

Навигатор вывел меня с проспекта на дорогу, которая шла вдоль промышленной зоны. Справа тянулись склады, автосервисы, заправки и глухие металлические ворота. Слева начинались старые жилые кварталы.

Райончик, конечно, был так себе. Но для тех задач, которые стояли перед Костиным, подходил как нельзя кстати.

Пятиэтажки стояли вперемешку с гаражами, небольшими магазинами и шиномонтажами, работавшими круглосуточно ради трёх ночных клиентов.

Малютка Элеоноры бодро держала скорость, хотя при каждом разгоне двигатель начинал возмущённо гудеть. Судя по звуку, машина считала, что сто километров в час уже относятся к экстремальному вождению. Я погладил руль большим пальцем.

— Терпи, красавица. Хозяйка обещала с меня спросить, поэтому возвращаться придётся вместе.

Навигатор предложил повернуть направо через двести метров. Я сбросил скорость, пропустил грузовую «Газель» и свернул между двумя серыми пятиэтажками.

Нужный дом находился в глубине квартала. Я проехал мимо него, успев заметить двор, подъезды и проезд вдоль гаражей. Потом свернул за соседний дом и поставил машину между старой «Нивой» и фургоном с рекламой ремонта холодильников.

Парковка получилась тесной. Я аккуратно втиснул малютку Элеоноры в оставшееся пространство и заглушил двигатель.

До дома Костина отсюда было около двухсот метров. Машину из его окон разглядеть не получилось бы. Люди, которые могли ждать возле подъезда, тоже вряд ли обратили бы внимание на небольшую городскую машинку, затерявшуюся среди местного автомобильного «кладбища».

Я остановился возле гаражной стены и осмотрел двор. Выездов было два. Один вёл к главной дороге, второй огибал гаражи и выводил к складам. Между домами оставался узкий проход, по которому можно было уйти пешком. Местность вполне подходила человеку, привыкшему исчезать. Вопрос заключался в том, собирался ли Костин пользоваться этим преимуществом сегодня.

Из машины я выбрался осторожно. Дверь едва не упёрлась в зеркало «Нивы». Пришлось протискиваться боком, стараясь не испачкать куртку о соседний автомобиль.

К дому я пошёл через проход между гаражами. Под ногами хрустел мелкий щебень. Возле одного из боксов горела тусклая лампочка, под ней стоял мотоцикл. Рядом тёрся мужик в домашнем халате. Он проводил меня равнодушным взглядом и снова отвернулся к своему железу.

Дальше стало темнее. В конце прохода работал один фонарь. Остальные столбы торчали вдоль дороги для красоты. Свет от единственной лампы падал на часть двора, два подъезда и несколько припаркованных машин.

Дом Костина имел пять этажей, облупившийся фасад, металлические козырьки над входами и хаотично застеклённые балконы. Один жилец поставил белые пластиковые окна, сосед закрыл балкон досками, третий оставил всё как было.

Я остановился и осмотрел двор.

Машин здесь стояло около десяти. Но особое внимание привлёк седан возле нужного подъезда. Двигатель у тачки работал. Из выхлопной трубы капал конденсат. За рулём сидел широкий мужчина с бычьей шеей. Он смотрел перед собой и время от времени проверял зеркала. Пассажир развернулся вполоборота к подъезду. В руках держал телефон, хотя на экран почти не смотрел. Всё его внимание доставалось входной двери.

Машину поставили грамотно. Из салона просматривался главный выход, дорожка между домами и проезд к гаражам. Второй выезд оставался у водителя за спиной, зато развернуться и уйти туда он мог за несколько секунд.

Номер оказался заляпан грязью. Две цифры читались плохо. Остальная часть выглядела подозрительно чистой. Такое иногда случалось на дороге. Ещё чаще такое случалось, когда владелец заранее знал, что его машину могут запомнить.

Классика жанра, ёпта.

Я вышел из тени и пошёл вдоль припаркованных автомобилей. Телефон достал заранее. Возле седана замедлил шаг, сделал вид, что читаю сообщение, и дважды нажал кнопку камеры.

Пассажир скользнул по мне взглядом. Молодой парень в обычной куртке и отнюдь не фактурной внешности его не заинтересовал. Через секунду он снова уставился на подъезд.

Я прошёл дальше и остановился возле мусорных контейнеров, от которых тянуло гнилью. Повернувшись спиной к седану, я увеличил фотографии.

Водитель получился плохо. Половину лица закрывала стойка. Пассажира камера сняла почти целиком: тёмная шапка, куртка, тяжёлый подбородок с ямочкой и небольшой шрам возле правого виска.

Я убрал телефон и ещё раз посмотрел на седан. Люди Пети уже прибыли и пасли своего «клиента». Пока они ждали у подъезда. Следовательно, Костин находился в квартире или должен был скоро вернуться. В любом случае времени для спокойного знакомства у нас почти не осталось.

Пройти к нужному входу прямо через двор означало показаться пассажиру второй раз.

Я не стал пересекать открытый двор перед седаном. Вернулся к проходу между гаражами, обогнул торец соседней пятиэтажки и вышел к нужному дому сбоку.

Отсюда подъезд закрывали припаркованные машины и разросшиеся кусты возле стены. Седан стоял напротив главного входа. Пассажир следил за дверью и частью двора, поэтому моего подхода со стороны торца не заметил.

Я прошёл вдоль стены, миновал окна первого этажа и приблизился к подъезду сбоку. Последние несколько метров пришлось преодолеть быстро. Пассажир мог увидеть меня, только если бы специально повернул голову в эту сторону.

Домофон здесь давно превратился в декорацию. Я потянул дверь, вошёл в подъезд и аккуратно прикрыл её за собой. На первом этаже горела одна лампочка. Вторая мигала с таким упорством, словно пыталась передать сообщение азбукой Морзе. Выше освещение работало через этаж. Лифта в доме, разумеется, не было, поэтому подниматься пришлось пешком.

На втором этаже за дверью громко работал телевизор. На третьем пахло жареным луком, кто-то готовил ужин, и я почувствовал, как у меня тотчас начала выделяться слюна.

Я поднялся на четвёртый этаж и остановился возле лестницы.

Здесь находились три квартиры. Нужная располагалась справа. Металлическая дверь выглядела новой, два замка тоже. Возле косяка виднелись свежие следы от отвёртки. Возможно, хозяин недавно менял личинку. Ну или кто-то уже проверял, насколько дверь хорошо держится.

Я достал телефон, запустил видеозапись и убрал аппарат в нагрудный карман. Камера смотрела наружу через край куртки. Изображение получится так себе, зато разговор сохранится. При дальнейшем развитии событий запись могла оказаться куда как полезнее моего пересказа.

Я нажал кнопку звонка.

В квартире тихо звякнул сигнал. Почти сразу послышался шорох. Кто-то быстро прошёл по прихожей, задел мебель и остановился. Потом стало тихо.

Я подождал секунд десять и позвонил снова.

За дверью скрипнула половица. Шорох приблизился. Глазок потемнел.

— Кто? — спросил мужской голос.

— Сергей Костин.

Человек за дверью замер. Я слышал его дыхание, хотя между нами находилась металлическая створка. Через несколько секунд мужчина ответил:

— Ошиблись квартирой. Здесь таких нет.

— Двадцать один сорок семь. Чёрная «Тойота». Временный пропуск двести пятнадцать.

Внутри что-то тихо стукнуло. Потом что-то щёлкнуло. Открывать дверь Костин пока не собирался, просто положил руку на механизм.

— Кто вы такой?

— В двадцать три восемнадцать машина Василия покинула объект. Наталья к тому времени уже была мертва, — сухо сказал я.

За дверью промолчали. Даже дыхание вдруг исчезло. Костин либо отошёл, либо стоял на месте и пытался понять, откуда молодой голос знает то, ради чего он сменил имя и прожил двадцать лет чужой жизнью.

— Уходите, — процедил он.

— Возле подъезда стоит тёмный седан. Водитель остался за рулём. Пассажир следит за входом. Полагаю, что это ребята из службы безопасности Петра.

Костин тяжело втянул воздух, настолько быстро, что я даже услышал свист через дверь.

— Вызываю полицию.

— Вызывайте. Только объяснить придётся, почему Геннадий Ларин отзывается на имя Сергея Костина и собирает сумку посреди ночи.

За глазком снова стало темнее. Костин посмотрел на меня.

— Кто ты?

— Роман Ефимов. Психолог детского лагеря «Форпост».

— Кто⁈

Ну да. На его месте я бы тоже решил, что жизнь окончательно свернула куда-то не туда. Двадцать лет человек скрывался от бывших коллег, следствия и людей Пети. В итоге ночью его нашёл лагерный психолог и с порога назвал номер временного пропуска.

— В «Форпосте» находятся Глеб и Леон, — пояснил я. — Сын Васи и сын Натальи.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Открой, и я всё расскажу.

За дверью тихо выругались.

— Вася здесь?

— Нет.

— Он знает адрес?

— Нет. Я не сообщил ему адрес. За Васей следят, и его появление привело бы людей Пети прямо сюда. Открой дверь, я не собираюсь орать на весь подъезд, — повторил я свою просьбу.

Первый замок повернулся. Потом щёлкнул второй. Цепочка осталась на месте.

Дверь приоткрылась на несколько сантиметров.

В щели появилось осунувшееся лицо. Костин сильно постарел по сравнению со старой фотографией. Волосы почти полностью поседели, под глазами лежали тёмные круги, кожа на щеках обвисла. Однако основные черты лица всё же сохранились.

Дверь он держал левой рукой. Средний палец заметно уходил в сторону.

Ошибки не было.

За его спиной виднелась прихожая. Возле стены стояла застёгнутая дорожная сумка. Сверху лежала куртка. Костин уже готовился уезжать. Возможно, заметил машину во дворе.

— Я говорю, вали отсюда, шкет! — прохрипел он.

Не знаю, то ли он не впечатлился моим внешним видом, то ли ещё чего, но Костин попытался закрыть дверь. Я придержал створку ладонью.

— Через главный подъезд выйти уже не получится. Двор просматривается. В машине сидит водитель, двигатель заведён. Судя по сумке, ты решил снова исчезнуть. В этот раз поездка может закончиться остановкой в ближайшей лесополосе.

— Тебе какое дело? — зашипел Костин.

— Леону скоро восемнадцать. Глеб тоже получит право распоряжаться долей. Петя торопится. Ты один из тех, кто видел Васю на объекте во время убийства. И единственный, кого удалось найти.

— Я уже всё сказал следствию.

— Сначала одно. Через три недели другое.

Лицо Костина перекосило. Он снова потянул дверь на себя, однако я не убрал руку.

— Они ждут, когда ты выйдешь, — продолжил я.

Костин посмотрел мне за плечо. На нижнем пролёте как раз хлопнула дверь, и по лестнице послышались шаги.

Поднимались двое.

Костин услышал их одновременно со мной. Глаза у него расширились. Он резко дёрнул дверь на себя, но я поставил ботинок между створкой и коробкой.

— Убери ногу! — зашептал он.

— Теперь уже поздно.

— Я тебя не пущу.

— Тогда через минуту разговаривать будешь с людьми менее разговорчивыми.

Шаги приблизились. Люди поднялись на последний пролёт. Костин посмотрел на лестницу, затем на меня. Цепочка звякнула. Он снял её дрожащими пальцами и распахнул дверь.

— Заходи!

Я вошёл в прихожую. Костин сразу потянул створку на себя, однако повернуть замок не успел.

Снаружи нажали на ручку.

— Геннадий Сергеевич, откройте, — раздался спокойный мужской голос. — Возникли вопросы по старым документам. Адвокат хочет поговорить.

Костин отступил к стене, по цвету лица становясь одинаковым с обоями в коридоре. Прихерело мужику, ну тут и неудивительно. Обстоятельства складывались не в его пользу.

— Дверь откройте, — послышался «ласковый» голос из-за двери.

Один из гостей почувствовал, что дверь не открывается — его дёрганья ручки ни к чему не привели. А могли? Вряд ли, особенно учитывая, что я держал ручку с противоположной стороны так крепко, что дави не дави — дверь всё равно не откроется.

Ясное дело, что вся его «ласковость» тотчас улетучилась. В дверь последовало несколько тяжёлых ударов.

— Ты чё, сука! Дверь открой!

Быстро же у них кончилось терпение. Могли бы что-нибудь и оригинальное придумать — мол, доставка или проверка счётчиков? Эх, мельчает бандит.

— Никого нет дома? — я покосился на Костина и подмигнул.

Тот ничего не ответил.

— Или откроем дверь?

— Н-нет…

Конечно, запускать внутрь этих двоих Костин не имел никакого желания. Однако у меня на них были другие планы.

— Хорошо, — сказал я достаточно громко. — Сейчас открою. Одну секундочку, господа хорошие, надо одеться, а то я только после ванной.

Костин отлип от стены и посмотрел на меня с ужасом.

— Зачем ты их собираешься пускать?

— Любопытно стало. Вдруг там действительно счётчики проверяют.

Я вытащил телефон и набрал Серова. Майор ответил после второго гудка.

— Слушаю.

— У Костина гости. Двое мужчин пытаются попасть в квартиру. Представляться отказываются, дверь уже ломают.

Серов был предупреждён Андрюхой, потому звонка ждал.

— Адрес называйте.

Я продиктовал улицу, дом, подъезд, этаж и номер квартиры. За дверью снова загрохотало. Ох уж какие нетерпеливые попались.

— Наряд направляю, — подтвердил майор Серов.

Я убрал аппарат в карман, убедился, что идёт запись, и только затем повернул замок. Костин шагнул ко мне, однако я остановил его ладонью.

— В комнату зайди.

— Может, подождём полицию?

— Можем и подождать, но эти двое ждать не будут, терпение у них закончится раньше, уж поверь мне.

Костин отступил в коридор. Я приоткрыл створку двери примерно на ладонь, на длину цепочки, и упёрся ногой в нижний край для подстраховки.

На площадке стояли двое. Крупного мужчину я видел на фотографии. Вживую он оказался шире в плечах и ещё здоровее. Его спутник носил короткую бороду и тёмную кожаную куртку. Возрастом он приближался к сорока пяти, взгляд у него был тяжёлый и одновременно какой-то скучающий.

— Долго возился, — зло сказал крупный.

— Замок заедает, — я коротко пожал плечами, «признавая» свою вину.

Бородатый попытался заглянуть через щель.

— Второй жилец где?

— Кто спрашивает?

— Люди.

Мы же люди, а не верблюди… ну допустим. Мужик попытался открыть дверь шире, разумеется, не заметив ни цепочки, ни моей ноги.

Не получилось.

— Фамилии у людей имеются? — улыбнулся я.

Крупный положил ладонь на дверь и надавил. Я удержал створку ногой, цепочка даже не натянулась до конца.

— Отойди-ка.

— Документы покажите. Потом объясните цель визита.

— Нам поговорить надо.

— Со мной?

— С твоим сожителем, — раздражённо бросил мужик.

— Хочешь бесплатный совет? За базаром следи, — сухо сказал я.

Бородатый приблизил лицо к щели. Пахло от него сигаретами.

— Адвокат ждёт, — сообщил он. — Поедет с нами, поговорит и вернётся.

— Какой адвокат?

— На месте узнает.

Я оглянулся на Костина. Тот стоял в дверном проёме в комнату, и на лице его застыл испуг.

— Сергей, желаешь съездить к неизвестному адвокату с неизвестными людьми? — поинтересовался я.

Костин сглотнул и покачал головой.

— Нет. Нету у меня такого желания…

— Громче. Наши гости плохо воспринимают добровольность.

— Я никуда не поеду.

Крупный дёрнул дверь на себя, затем резко толкнул. Створка ударила меня в плечо, но дальше пройти не смогла.

— Слышал? — спросил я. — Человек отказался.

— Его мнение поменяется, — процедил он.

Бородатый вдруг заметил телефон в кармане. Его взгляд сразу стал живее.

— Запись убери, слышь ты, доходяга!

— Камера работает с вашего первого удара по двери, — охотно пояснил я.

А вообще существовало два типа людей. Первый тип при виде камеры становился скромнее, а второй тип, напротив, начинал ещё больше агрессировать. Что-то мне подсказывало, что эти двое относились ко второму типу. Подтверждения долго ждать не пришлось.

— Телефон сюда дай. Или я тебе его в зад засуну, чучело! — проскрежетал он.

Я понимал, что дальше нормального разговора уже не будет. Эти двое, очевидно, начнут ломиться в дверь. Да, можно было её закрыть и попытаться отсидеться до приезда ментов. Но можно было поступить иначе…

— Пожалуйста.

Я достал аппарат и протянул его через щель, улыбаясь во все тридцать два. Бородатый явно ожидал торга, угроз и попытки спрятать запись. Моя покладистость его нехило так удивила. Он взял телефон и на секунду опустил взгляд на экран.

Этой секунды мне и хватило.

Я сбросил цепочку с двери, распахнул полотно, шагнул на площадку и коротко ударил его под рёбра. Воздух вышел из бородатого с таким звуком, словно он сел на старый резиновый матрас. Пальцы разжались, телефон полетел вниз. Я подхватил его возле пола и отступил к порогу.

Крупный рванулся вперёд. Я попятился и, ухватившись за ручку двери, резко рванул её от себя. Тяжёлая дверь встретила гостя в тот момент, когда он засунул свою башку между полотном и створкой. Припечатало нехило. Аккурат в районе ушей и висков. Он отшатнулся к перилам, выругался и схватился за ушибленное место обеими руками.

— Ах ты су-ука…

Бородатый уже выпрямлялся. Полученный урок показался ему недостаточно убедительным, поэтому он пошёл за добавкой. Я убрал телефон обратно в нагрудный карман, перехватил его руку и потянул на себя. Мужчина влетел в прихожую, зацепился ботинком за порог и ударился плечом о шкаф.

Костин отскочил в сторону, не понимая, что делать.

В это время бородатый развернулся и ударил меня локтем. Я прикрыл голову предплечьем, шагнул ближе и врезал ему ладонью по подбородку. Голова мужчины дёрнулась назад. Колени подогнулись, после чего он осел рядом с обувной тумбой и замер.

Его напарник принял первое разумное решение за вечер. Он развернулся и побежал вниз.

— Свяжи этого, — велел я Костину. — Руки за спиной, ноги свяжи тоже.

— Чем привязать?

— Чем найдёшь.

Костин растерянно посмотрел вокруг. Его взгляд остановился на удлинителе, тянувшемся к торшеру.

— Это подойдёт?

— Прекрасно.

Я выскочил на площадку. Крупный уже спускался между вторым и первым этажами.

— Стой! — крикнул я.

Он оглянулся и прибавил скорости. Я перепрыгнул через три ступеньки, ухватился за перила и развернулся на площадке. Подъездная дверь хлопнула прежде, чем я добрался до первого этажа.

Во дворе крупный направился к своему седану возле гаражей. Он подбежал к водительской двери. Я вышел из подъезда следом.

Он обернулся и рванул ручку машины. Даже успел одной ногой встать в салон. Но вот уехать не успел. Я в несколько прыжков нагнал его и, прежде чем мужик успел завести тачку, съездил локтем по его физиономии.

Представляю, насколько этот товарищ был удивлён прыти худого паренька…

Я схватил его за ворот куртки и потянул назад. Ткань затрещала. Мужчина вывалился из машины, ударился боком о дверцу и рухнул на колено.

Сдаваться так просто он не собирался. Развернулся на колене и попытался ударить меня в живот.

Зря.

Я захватил запястье мужика и выкрутил руку. Мужик поднялся вместе со мной, но резко подался назад и ударил затылком в лицо. Перед глазами мелькнуло, губу обожгло.

— Вот сейчас обидно стало, — зашипел я.

Он снова потянулся к машине. Я ударил его ногой под колено. Крупный потерял равновесие, навалился на капот и попытался удержаться ладонями. Я прижал его грудью к металлу и завёл руку за спину.

— Уймись, а то я ведь и покалечить тебя могу, — предупредил я.

— Пошёл ты…

— Ты пойдёшь вместе со мной. Но если будешь дёргаться — обратно пойдёшь на четвереньках.

Крупный промолчал. Держался он уже менее уверенно. Я провёл его к подъезду, одной рукой удерживая кисть между лопатками.

Возле входа стоял пожилой мужчина в спортивных брюках, майке и домашних тапках. В правой руке он держал деревянную трость. Старик посмотрел на разбитую губу крупного, затем перевёл взгляд на меня.

— Выпил?

— Хулиган, — пояснил я. — Милицию ждём.

— Совсем обнаглели.

Старик размахнулся и пнул задержанного тростью по голени.

Крупный взвыл и попытался повернуться.

— Ты чё, дед, попутал⁈

— Я тебе дам «дед»! — Старик поднял трость для второго удара. — Людям спать мешаете!

Я отвёл задержанного подальше.

— Спасибо, дальше справлюсь.

Старик с сожалением опустил трость.

Мы вошли в подъезд. Крупный хромал и несколько раз оглядывался на дверь. Видимо, опасался, что пенсионер организует преследование. Я тоже такую возможность допускал.

На четвёртом этаже дверь квартиры оставалась открытой. Костин стоял в коридоре с дорожной сумкой. Бородатый лежал возле шкафа. Его руки оказались связаны удлинителем, ноги Костин стянул ремнём от халата. Работа получилась основательной.

— Я всё сделал, — сообщил Костин.

Бородатый лежал на боку и сердито дышал через нос.

— Молодец, — похвалил я. — Теперь объясни, куда собрался?

Костин крепче сжал ручки сумки.

— Мне надо уехать.

Я втолкнул крупного в прихожую и поставил лицом к стене, не отпуская его руку. Второй, свободной рукой сразу же забрал у Костина сумку и опустил её на пол.

— Ты куда собрался, голубчик?

— Они знают адрес. Мне нельзя здесь оставаться.

— Сейчас у тебя два варианта. В первом я укладываю тебя рядом с этими красавцами, после чего дожидаюсь полиции в спокойной обстановке. Во втором ты включаешь голову и понимаешь, что бежать поздно. Проблему придётся решать.

— Ты вообще понимаешь, с кем связался? — зашипел бородатый.

— Пока вижу двух плохо подготовленных похитителей.

Крупный повернул голову.

— Ты труп. Я тебя лично похороню, ты понял?

Я прижал его щекой к стене. Одновременно завёл руку выше.

— Ай-ай-ай… отпусти!

Костин подошёл к окну и выглянул во двор. Пустой седан стоял возле гаражей с помятой задней дверью. Старик с тростью всё ещё дежурил у подъезда.

— Они снова придут, — выдохнул Костин.

— Конечно. В следующий раз подготовятся лучше. Ты сменишь квартиру, они найдут новую. Сменишь город, продолжат искать. Они уже дошли до твоей двери. Дальше убегать можно только кругами.

Костин помолчал.

— Полиция меня не защитит.

— Тогда помоги ей создать проблемы тем, кто тебя ищет, — я вскинул бровь. — Запись разговора есть, попытка вытащить тебя из квартиры тоже есть. Внизу стоит их машина, и, уверен, там тоже найдётся много всего интересного. Так что сейчас для тебя самое подходящее время, чтобы перестать изображать из себя исчезнувшего человека и вернуться к нормальной жизни.

Костин крепко задумался. Я понимал всю тяжесть ситуации, безысходность, в которой последние годы жил мужик. Но вряд ли он был дураком, и я думаю, что он прекрасно понимал, что это его шанс перезапустить свою жизнь заново.

— Что от меня потребуется? — прошептал Костин.

— Заявление на этих товарищей. Потом нужно будет дать показания по старому делу, — объяснил я.

Костин внимательно посмотрел на связанных мужчин. Бородатый уже окончательно пришёл в себя и старательно пытался освободить руки.

— Развяжи, — потребовал он.

Во дворе послышался вой полицейской сирены. В окнах квартиры отразились блики проблесковых маячков.

Снизу послышался хлопок двери. По лестнице быстро поднялись несколько человек.

— Полиция! — крикнул мужской голос.

Первым на площадку вышел Серов, я узнал его по майорским погонам. За ним поднялись трое сотрудников, тоже в форме, и мужчина в гражданской куртке. Андрюху я узнал сразу. Детектив задержался возле двери, окинул взглядом прихожую и остановился на мне, тоже, видимо, меня узнав. У таких, как он, чуйка в этом плане работает исправно.

Серов вошёл в квартиру, посмотрел на крупного у стены, потом на связанного на полу. Следом майор смерил меня взглядом. И я отчётливо увидел на его лице уже привычное для меня удивление.

— Вы времени даром не теряли.

Сотрудники быстро поставили крупного лицом к шкафу, обыскали и надели наручники. Из карманов достали бумажник, ключи, два телефона и складной нож. У бородатого нашли паспорт, автомобильный брелок, пачку сигарет и ещё один телефон.

Серов раскрыл документы.

— Денис Олегович Кравцов, — прочитал он, глядя на бородатого. — Бывший сотрудник охранной организации. Уже встречались.

Кравцов отвёл взгляд.

Документы второго изучали дольше. Крупный назвался Александром Лапиным, однако водительское удостоверение сообщило другую фамилию.

— Игорь Сергеевич Буров, — произнёс Серов. — Вот это уже интересно.

Один из сотрудников отошёл к лестнице и передал данные по телефону. Ответ пришёл быстро. Он вернулся и тихо сказал что-то майору.

Серов снова посмотрел на Бурова.

— Вас разыскивают по делу о вымогательстве, гражданин Буров.

— Ошибка, — ответил Буров. — Сейчас позвоню начальнику вашего отдела, и вы все поедете объясняться.

— Позвоните из дежурной части. Там связь хорошая, — ответил Серов.

— Ты не понял, майор. У меня люди есть.

Серов подошёл ближе.

— Сейчас у тебя есть наручники и статус разыскиваемого. Остальные достижения перечислишь следователю.

Буров открыл рот, однако майор поднял ладонь.

— Ещё одна угроза при свидетелях попадёт в протокол.

Буров промолчал.

Кравцов попробовал другую тактику. Он заявил, что приехал проводить Костина к адвокату, дверь никто ломать не собирался, а связали его после внезапного нападения неизвестного психа.

— Психолога, — поправил я. — Дипломированного. Прошу соблюдать профессиональную принадлежность. И, товарищ майор, у меня есть запись всего того, что здесь происходило.

Я достал телефон из нагрудного кармана и остановил запись. Серов посмотрел на меня, сдерживая улыбку.

— Запись есть?

Я передал ему телефон. Видео сохранило удары по двери, разговор про адвоката, отказ Костина и требование отдать аппарат.

Костин стоял рядом с дорожной сумкой. Майор повернулся к нему.

— Заявление писать будете?

Тот посмотрел на Кравцова. Бородатый сразу оживился.

— Серёга, ты крепко подумай. Сейчас наговоришь лишнего, потом поздно станет.

Костин вздрогнул. Я встал между ними.

— Решение уже принято.

— Я его спрашиваю, слышь ты… — он запнулся.

Костин выдохнул, принял окончательное решение и кивнул майору Серову.

— Буду писать.

Сотрудник достал бланки. Пока Костин устраивался за кухонным столом, Серов отправил двух полицейских осмотреть машину. Осмотр проводили под запись, пригласив старика с тростью и женщину из соседнего подъезда в качестве понятых.

Я всё же спустился с ментами, чтобы проследить за обыском. Бандитов тоже повели вниз, чтобы проводить обыск в их присутствии.

— Я ещё этого поймал, — сообщил старик, указывая на Бурова.

В багажнике седана лежали две пары перчаток, упаковка пластиковых стяжек и небольшой рулон клейкой ленты. В бардачке нашли свежую фотографию Костина, листок с адресом квартиры и кнопочный телефон.

Кравцов, естественно, попытался съехать и заявил, что эту машину видит впервые. Вот только его никто не слушал…

Запасной телефон потребовал код. Кравцов назвать его отказался. Буров тоже сообщил о полном отсутствии знакомства с аппаратом, автомобилем и со своим спутником.

Серов, привычный к таким вещам, велел упаковать находки и оформить изъятие. После этого Бурова и Кравцова повели к полицейской машине.

Буров было снова заговорил про начальника отдела, прокуратуру и людей, которые к утру устроят всем неприятности. Майор выслушал первые две фразы.

— В машину, — перебил он.

Кравцов попробовал задержаться возле двери и бросил Костину:

— Ты ещё пожалеешь.

Серов повернулся к сотруднику.

— Отдельно внесите угрозу свидетелю. Дословно.

Обоих посадили в старый полицейский фургон.

Андрей всё это время держался в стороне и, только когда бандитов усадили в бобик, подошёл ко мне.

— Может, всё-таки расскажешь, кто ты такой?

— Мой отец учился у Романа Михайловича, — сказал я. — Потом воспитывал меня по его правилам. Роман Михайлович говорил, что люди, которые прошли его школу, обязаны поддерживать друг друга. Своих бросать нельзя. Василию сейчас нужна помощь. Я знал, что ты тоже учился у него, поэтому обратился к тебе.

Андрей несколько секунд всматривался в моё лицо.

— Отец жив?

— Умер.

Детектив протянул руку. Я пожал её.

— Хороший у тебя, стало быть, отец был. Царство ему небесное. Роман Михайлович тоже был мировой мужик. Сейчас таких людей сильно не хватает.

— Согласен.

Андрей отпустил мою ладонь, однако взгляд остался внимательным. Легенду он принял. Поверил ли полностью, оставалось под вопросом.

Серов взглянул на бобик и подошёл ко мне.

— За сознательную позицию спасибо, — сказал он мне.

Серов снял очки и потёр переносицу.

— Дело Василия Иванова я помню. Оно тогда хорошо пошумело. Свидетель изменил показания, алиби развалилось, потом материалы быстро ушли в суд. Разговоров вокруг хватало.

Костин стоял чуть в стороне и слышал наш разговор. Дорожная сумка осталась в квартире.

Майор повернулся к нему.

— Сергей Костин, вы готовы дать показания по старому делу?

Костин посмотрел на меня.

— Да, — ответил он. — Готов.

На обратной дороге бензин начал подходить к концу. Стрелка ещё держалась выше красной зоны, но рисковать машиной Элеоноры после всех сегодняшних приключений было бы откровенным свинством. Я свернул к круглосуточной заправке, остановился у свободной колонки и заглушил двигатель.

На часах перевалило за пять утра. Небо над городом уже посветлело, хотя солнце ещё пряталось за домами. Возле кассы скучал заправщик в синей куртке. Он сидел на пластиковом ящике и смотрел ролики в телефоне. Моё появление заставило его подняться, чему мужчина явно обрадовался меньше, чем я.

— Полный бак пятого, — сказал я, открывая лючок.

Мужчина пожал плечами и взялся за пистолет. Я направился в магазин, сразу ощущая приятный запах кофе. За кассой сидела сонная девушка.

Я заказал два больших кофе. Потом заметил стойку с цветами возле холодильника. Выбор выглядел скромно: три потрёпанных букета роз, несколько хризантем в прозрачной плёнке и один горшок с кактусом.

Кактус вполне подходил Элеоноре по характеру. Дарить его после ночной просьбы о машине всё же казалось опасным. Физручка могла правильно понять намёк и продемонстрировать сходство с растением на практике.

Я взял небольшой букет хризантем.

Кассирша пробила кофе, цветы и упаковку жвачки. На букет она посмотрела с лёгким интересом, но ничего не сказала.

Я забрал стаканы, цветы и оплатил полный бак, после чего вернулся к машине и сел за руль.

До лагеря оставалось около сорока минут. Дорога постепенно оживала. Навстречу потянулись первые автобусы, грузовики и легковушки с людьми, которым зачем-то понадобилось вставать в такую рань.

Обратно я ехал куда спокойнее. Костин находился у полиции, Серов принял дело, а Андрюха остался с майором.

Кофе для физручки стоял в подстаканнике. Второй я пил маленькими глотками. Напиток обжигал язык и почти не помогал от усталости. За ночь я уже успел найти свидетеля, познакомиться с людьми Пети, поучаствовать в драке и вернуть полиции разыскиваемого гражданина. Для лагерного психолога программа получилась насыщенная.

Оставалось провести семейную беседу с двумя подростками, каждый из которых имел основания ненавидеть отца другого. Так что работы до завтрака хватало.

Когда впереди показался поворот к «Форпосту», небо уже стало серо-голубым. Охранник у шлагбаума узнал машину и поднял его заранее. На этот раз мобильника с игрой у него в руках не было. Мужчина стоял возле будки с кружкой и смотрел на меня заметно бодрее.

Я опустил стекло.

— Доброе утро.

— Оно у вас уже второе за ночь, Роман Михайлович, — буркнул охранник. — Элеонора Сергеевна раз пять приходила спрашивать, вернулись вы или нет.

— Заботливая какая.

— Злая, — уточнил он. — Я бы на вашем месте цветы купил.

Я поднял букет, лежавший на соседнем сиденье.

— Опытный человек всегда готовится заранее.

Охранник одобрительно кивнул и пропустил меня. На парковке горели фонари. Элеонора ждала своей машины на лавочке неподалёку, скрестив руки на груди. На ней были спортивные брюки, толстовка и лёгкая куртка. Волосы она собрала в хвост. Судя по сонному лицу, спать физручка действительно не ложилась.

Я припарковался на прежнем месте и заглушил двигатель. Элеонора подошла к водительской двери ещё до того, как я успел её открыть.

— Живой?

Я выбрался наружу. Элеонора сразу забрала ключи, обошла машину и принялась осматривать кузов. Заглянула под бампер, провела ладонью по правому крылу, присела возле колеса. Я стоял рядом с двумя стаканами и букетом.

— Эль, ты меня тоже можешь осмотреть. У меня губа разбита.

— А позвонить ты забыл⁈ Я ведь просила! Но нет, Роман Михайлович настолько занятой человек, что даже телефон выключил!

Я вспомнил, что действительно обещал физручке позвонить через час. Но как-то не до того было… потому я лишь развёл руками и тотчас протянул ей букет.

Элеонора его поначалу проигнорировала, закончила обход, открыла водительскую дверь и посмотрела на приборную панель. Потом запустила двигатель. Стрелка топлива поднялась до самого верха.

— Полный бак? — спросила Элеонора.

— Материальный ущерб возмещён заранее.

Я протянул ей кофе. Элеонора взяла стакан, сделала глоток и только теперь заметила цветы, которые я уже пытался ей всучить.

— Компенсация морального ущерба, — улыбнулся я.

Элеонора забрала хризантемы и понюхала их. На лице мелькнула улыбка, которую она тотчас попыталась спрятать за стаканом.

— Ладно, живи. Где был?

— Пиво пил. Не прокатит?

Я посмотрел на часы. До подъёма оставалось чуть больше часа. На парковке было пусто, однако разговор всё равно стоило перенести в помещение.

— Пойдём в кабинет. Там расскажу.

Мы прошли к спортивному корпусу. Элеонора открыла боковую дверь своим ключом и включила свет в коридоре.

Мы зашли в кабинет физручки. Элеонора поставила цветы в пустой кувшин, налила туда воды из бутылки и села за стол.

— Рассказывай.

Я устроился напротив и некоторое время молчал. Начинать с фамилий и убийств в пять утра было тяжело даже для меня.

— Отец Глеба вышел на свободу, — сказал я.

Элеонора перестала греть ладони о стакан.

— Когда?

— Некоторое время назад. Его зовут Василий. Срок он отбывал за убийство родной сестры. Убитую звали Наталья. Она была матерью Леона.

Элеонора медленно поставила кофе на стол.

— Подожди, — она аж закашлялась. — Отец Глеба убил мать Леона?

— По приговору суда — да. Сам Василий утверждает, что сестру не убивал. Сегодня ночью мы нашли человека, чьи первые показания подтверждали его алиби. Потом свидетель изменил слова после угроз.

Физручка несколько секунд смотрела на меня, не понимая, как реагировать.

— Я думала, ты поехал решать семейную проблему воспитанника, — выдавила она из себя.

— Так и получилось.

— У тебя очень своеобразное понимание семейных проблем, — выдохнула Элеонора.

Она поднялась, прошлась до шкафа и вернулась. Сесть сразу она не смогла, остановилась возле стола и опёрлась ладонями о край.

— Леон и Глеб знают?

— Пока нет. Вася приходится Леону родным дядей. Глеб и Леон — двоюродные братья.

Элеонора тихо выругалась. Для педагога словарь у неё был богатый, хотя пользовалась она им редко и по уважительной причине.

— Ты собираешься сказать им?

— После подъёма, обязательно, — подтвердил я.

— Роман, они друг другу головы открутят.

— Поэтому ты посидишь рядом.

Она выпрямилась.

— Почему я?

— Я всё ещё отстранён. Если закроюсь с двумя несовершеннолетними и начну рассказывать им про убийство матери Леона и уголовное дело отца Глеба, Кирилл завтра назовёт это психологическим давлением. Ты действующий сотрудник лагеря, знаешь обоих мальчиков и услышишь весь разговор. Потом никто не сможет утверждать, что каждому я выдал удобную версию. Остальным здесь я не доверяю.

— А удерживать подростка почему должна я?

— Ты физручка. У каждого в коллективе своя специализация.

Элеонора снова села и посмотрела на меня серьёзно.

— Рома, ты уверен, что во всё это стоит лезть?

— Стоит, — ответил я. — Люди Петра уже приехали за Костиным. Если мы сейчас промолчим, право первого разговора с парнями достанется Петру.

Элеонора вздохнула и потянулась к телефону, лежавшему на столе.

— Пока тебя не было, пришло письмо владельцам лагеря. Копию отправили участникам комиссии и администрации. Я увидела его около часа назад.

Она разблокировала экран, нашла сообщение и передала мне аппарат.

Письмо составили сухо и обстоятельно. Адвокат Василия требовал сохранить все материалы, связанные с программой Кирилла, записи внутренних комиссий, документы по Глебу и Леону и сведения об изменении составов групп. Отдельным пунктом запрещалось уничтожать электронную переписку и журналы доступа.

Внизу стояло имя клиента: Вася, отец Глеба. Я перечитал последнюю строку.

Вася начал действовать официально. До этого он прятался, проверял хвост и искал Костина. Теперь его адвокат отправил запрос владельцам лагеря и администрации. Директор уже получил письмо. Следом о нём узнают Кирилл и Петя.

— Это он? — спросила Элеонора.

— Он.

— Значит, Глеб всё равно узнает.

— Узнает. Вопрос только в том, кто первым объяснит ему происходящее, — пояснил я.

Я вернул телефон. Элеонора села напротив и задумалась.

— Может, поговорить с ними по отдельности? Сначала с Глебом, потом с Леоном. Всё-таки у каждого своя мать, свой отец и свои счёты.

— Тогда появятся две семейные правды.

— Вместе они могут сцепиться…

Я видел, что Элеонора сама всё очень хорошо понимает, но всячески хочет «соскочить с темы» и ищет для этого удобные возможности.

Я поставил опустевший стакан на стол.

— Мирить мальчиков я не собираюсь. Они имеют право злиться, спорить и держаться друг от друга подальше. Сначала они должны услышать подтверждённые сведения. Потом сами решат, что с ними делать.

Элеонора молчала несколько секунд. Потом кивнула.

— Хорошо… я в деле, Ром.

Элеонора посмотрела на часы.

— До подъёма уже всего ничего.

Я не успел ответить, телефон в моём кармане завибрировал. Пришло сообщение с неизвестного номера.

'Роман Ефимов? Я представляю интересы Василия Иванова. Василий сообщил, что вы являетесь сотрудником лагеря, знакомы с обстоятельствами дела и находитесь в контакте с Глебом и Леоном.

По его поручению направляю копии документов, подтверждающих родство Василия и Натальи, а также родство Глеба и Леона. Василий просит сообщить мальчикам о его освобождении, семейной связи и действующем приговоре, а также передать, что он добивается пересмотра дела. С учётом возможного конфликта интересов их законных представителей прямое обращение к несовершеннолетним считаю неправильным. Прошу организовать разговор в присутствии второго сотрудника лагеря.

Требование сохранить документы программы Кирилла уже направлено владельцам лагеря и администрации. Поскольку сведения вскоре станут известны Петру, Василий считает важным, чтобы оба мальчика получили одну и ту же информацию раньше него. Официальные запросы по наследственному делу будут поданы отдельно'.

Хм… вот это уже было любопытно.

Я перечитал сообщение. Вот этого мы с Васей точно не обсуждали. Выходило, что он сам решил открыть сыну правду и выбрал меня человеком, который должен принять первый удар.

Следом загрузились несколько файлов. Я открыл первый. На экране появилась страница старого документа. В шапке указывались фамилии Натальи и Василия, ниже стояло родство: родные брат и сестра. Во втором файле была анкета обвиняемого с данными о сыне Глебе. Третий содержал выдержку из приговора.

— Адвокат? — спросила Элеонора.

— Да. Прислал копии из уголовного дела.

— Быстро-то как… а зачем? Почему он тоже хочет как можно скорее открыть мальчикам правду⁈

— Директор уже получил запрос. Сейчас он свяжется с Кириллом, а Кирилл предупредит людей Пети. Через несколько часов Петя поймёт, что Вася вышел из тени, Костин найден, а документы лагеря потребовали сохранить.

— И что он сделает?

— Позвонит Леону. Расскажет, что рядом с ним находится сын убийцы его матери. Потом найдёт способ добраться до Глеба и объяснит, что Вася вернулся ради компании. Каждый мальчик получит свою половину истории и готового врага. Поэтому разговор состоится раньше, — пояснил я.

До подъёма оставалось около сорока минут. Будить мальчиков раньше времени смысла не было. Новость и так обещала испортить им остаток дня. Элеонора распечатала присланные документы, а мы ещё раз договорились, какие сведения считаем подтверждёнными и где начинаются версии Василия и Костина.

Когда в корпусах прозвучал сигнал подъёма, Элеонора одновременно написала Глебу и Леону и попросила обоих подойти в спортблок до завтрака.

Первым пришёл Глеб. Он открыл дверь, увидел меня с Элеонорой и сразу насторожился.

— Чего случилось?

— Садись. Леона ждём.

— А он тут зачем?

— Скоро узнаешь.

Глеб выбрал стул ближе к двери. Куртку снимать не стал. Руки положил на колени и несколько раз сжал пальцы.

Леон появился через минуту. Он вошёл осторожно и тоже остановился на пороге.

— Вы меня звали?

— Заходи, — сказал я. — Дверь закрой.

Леон увидел Глеба и нахмурился.

— А он чего здесь?

— У меня тот же вопрос, — отозвался Глеб.

— Поэтому и позвал вас вместе. Садитесь.

Леон выбрал стул на другом конце стола. Элеонора наблюдала молча.

Я подвинул к себе бумаги.

— Сразу объясню, зачем мы собрались. Сегодня вы узнаете вещь, которую ваши семьи скрывали много лет. Адвокат отца Глеба уже направил документы администрации. Скоро о происходящем узнает Пётр. Я собрал вас вместе, чтобы оба получили одинаковые сведения раньше, чем каждый взрослый начнёт выдавать вам свою версию.

Я взял распечатки и протянул Глебу и Леону. Элеонора распечатала по два экземпляра, поэтому у каждого пацана на руках были все необходимые бумаги.

Глеб несколько секунд смотрел в них. Леон прочитал быстрее, перевёл взгляд на Глеба, потом посмотрел на меня.

— Получается… — прошептал Леон, косясь на Глеба.

— Вася приходится тебе дядей, — сказал я. — Глеб — его сын. Вы двоюродные братья.

Глеб откинулся на спинку стула. Потом подался вперёд и уставился на распечатки.

— Вы сейчас серьёзно? Кто это подтвердил?

— Родство указано в материалах уголовного дела. Здесь Василий и Наталья записаны как родные брат и сестра, а в анкете Василия указан сын Глеб. Официальные документы ещё запросит адвокат. Сейчас у нас копии из дела.

— А о каком уголовном деле речь? — прошептал Леон, хотя по его голосу было понятно, что ответ он уже знал.

— Васю осудили за убийство Натальи.

Глеб резко поднял голову.

Леон побледнел и вцепился пальцами в край стола.

— Моей матери⁈

— Да.

— Отец Глеба убил мою мать?

— Суд вынес такой приговор. Василий утверждает, что сестру не убивал. Сейчас найден свидетель, который утверждает, что первоначально подтвердил его алиби, а потом изменил показания после угроз.

— Какой свидетель? — прошептал Глеб.

— Сергей Костин. В день убийства он руководил сменой на объекте, куда приехал Василий. По словам Костина, Василий въехал в двадцать один сорок семь, лично встретился с ним и оставался на территории до двадцати трёх восемнадцати. Наталью убили примерно между двадцатью двумя пятнадцатью и двадцатью двумя сорока пятью. Объект находился в семидесяти километрах. Если документы и показания подтвердятся, это станет доказательством алиби.

— А при чём здесь мой отец? — растерянно спросил Леон.

— Костин утверждает, что его заставили изменить показания в интересах Петра. Следствие это ещё проверяет, — объяснил я.

Леон снова пробежал глазами первую страницу, перевернул, прочитал вторую. Взгляд цеплялся за фамилии, даты и подписи. Потом он остановился на выдержке из приговора.

— Здесь написано, что Василий угрожал ей. Что его зажигалку нашли рядом с телом. И вы верите, что он этого не делал?

— Я вижу, что первоначально у Василия существовало алиби, а потом оно исчезло из дела. Костин говорит, что его заставили изменить показания. Проверка только началась. Кто убил Наталью, должно установить следствие, — честно ответил я.

Я понимал, насколько сейчас тяжело пацанам. Это была тайная информация, которая могла в корне изменить жизнь обоих. Информация, которая могла обнулить их взгляды. Но правда не всегда бывает такой, какой ты хочешь её услышать. И горькая правда куда лучше сладкой лжи.

— Мой отец говорил, что этот человек всегда был преступником… — прошептал Леон.

Глеб тотчас вспыхнул.

— Почему ты так говоришь о моём отце⁈

Леон не отреагировал, он продолжал листать страницы. Потом поднял глаза.

— Почему отец никогда мне этого не показывал? Он говорил, что у матери почти не осталось родственников. Почему этот приговор мне не показывали? Почему всегда говорили только «убийца»? Почему никто не сказал, что он её брат?

Вопросы посыпались один за другим. Леон уже не ждал ответов, он пытался пробить ими стену, которая простояла вокруг него долгие годы.

Я дал ему выговориться. Элеонора тоже молчала.

— Вы знали? — Леон смотрел на меня.

— О чём именно?

— Что мы родственники. Когда взяли меня к красным.

— Тогда я ничего этого не знал. Совсем. Ты пришёл к красным после собственного решения. Глеб оказался рядом по-своему. Ваши ссоры, разговоры и выборы принадлежали вам.

Леон перевёл взгляд на Глеба, долго смотрел. Потом взялся за спинку своего стула и отодвинулся дальше. Ножки неприятно проскребли по полу.

Глеб заметил движение. Лицо у него сразу стало жёстче.

— Ты чего?

Леон ничего не ответил. Он снова посмотрел в бумаги.

Я повернулся к Глебу.

— Есть ещё одна вещь. Василий некоторое время назад вышел на свободу.

Глеб растерянно моргнул.

— Чего?

— Твой отец освободился.

— Когда?

— Несколько дней назад.

Пацан сначала застыл. Потом медленно убрал руки со стола и положил их на колени. Плечи напряглись.

— Он где? — Глеб смотрел на меня, почти не мигая. — Почему отец не пришёл?

— За ним следили. Он боялся привести людей Петра к лагерю.

— Позвонить он мог?

— Мог.

— Тогда почему не позвонил?

— Это спросишь у него.

Глеб отвёл взгляд.

— Значит, вам он рассказал, а мне решил пока не говорить?

— Да.

— Вы все любите решать, что мне можно знать.

Я выдержал его взгляд. Глеб усмехнулся и отвернулся к двери.

— Может, у него номера не было? — он тотчас попытался найти оправдание. — И что мне теперь с этим делать?

Глеб опустил подбородок на грудь. Он злился на Васю, на меня и на весь кабинет сразу.

Леон всё ещё изучал документы. Он несколько раз возвращался к одной и той же странице, потом посмотрел на Глеба.

— И ты теперь что будешь делать?

Глеб пожал плечами.

— Сначала с отцом поговорю. Может, он не пришёл из-за слежки.

Леон резко отложил лист.

— Ты уже его защищаешь? Человека, который сидел за убийство моей матери?

— Я сказал, что за ним следили.

— Он преступник.

Глеб поднялся со стула.

— Его алиби уничтожили! Тебе только что это объяснили!

Леон тоже встал. Стул отъехал назад и ударился о стену.

— Пока это слова свидетеля, который двадцать лет скрывался. Есть приговор.

— А ты этот приговор до сегодняшнего дня даже не читал!

Мальчики шагнули навстречу друг другу. Я поднялся раньше, чем расстояние между ними сократилось. Встал сбоку от стола и упёрся ладонью Глебу в грудь. Вторую руку выставил перед Леоном.

Элеонора тоже поднялась и оказалась возле двери, перекрывая самый простой путь для красивого ухода с хлопком.

— Сели, — сказал я.

— Он защищает человека, которого осудили за убийство моей матери! — выпалил Леон.

— А ты на меня смотришь, как на убийцу! — рявкнул Глеб.

— Хватит, — рявкнул я.

Глеб попытался обойти мою руку. Я вернул его на прежнее место лёгким толчком.

— Глеб не отвечает за поступки своего отца. Леон тоже не отвечает за поступки своего отца. На родителей злиться можете сколько угодно.

Леон первым отступил. Стул поднимать не стал, отошёл к окну и встал спиной к комнате. Глеб вернулся к двери, прислонился плечом к стене и сложил руки на груди.

Мириться никто не собирался. Для первого разговора это даже выглядело неплохо. Мебель сохранилась, кровь не пролилась, а оба пацана услышали больше, чем хотели.

Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось имя Серова. Я взял аппарат.

— Слушаю, Сергей Николаевич.

— Роман Михайлович, звоню вам как свидетелю сегодняшнего нападения и сотруднику лагеря. В телефоне Бурова обнаружено сообщение о двух несовершеннолетних. Оба мальчика сейчас находятся в «Форпосте»?

Я посмотрел на Леона и Глеба.

— Оба рядом со мной.

— Тогда включите громкую связь. Детали допроса Костина при детях обсуждать не стану. Сообщу только то, что касается их безопасности.

Я положил телефон на стол и включил динамик.

— Говорите.

— Костин дал официальные показания и добровольно передал следователю материалы, которые хранил после суда. Переданные документы предварительно соответствуют его рассказу о первоначальном алиби Василия Иванова. Их подлинность и происхождение установит экспертиза.

Глеб подошёл ближе к столу.

— Что нашли в телефоне? — спросил я.

— Восстановлен фрагмент переписки. Зачитываю дословно: «Ларина забрать. Документы по обоим пацанам получить до совершеннолетия старшего».

Леон медленно выпрямился. Глеб посмотрел на него.

— Отправителя устанавливаем, — продолжил Серов. — До выяснения обстоятельств не отпускайте мальчиков с неизвестными людьми. Администрацию лагеря официально уведомят о необходимости сохранить документы. Если кто-либо попытается вывезти Леона или Глеба либо получить их бумаги в обход законных процедур, звоните мне сразу.

— Понял.

— И самостоятельно больше никого не ищите, Роман Михайлович.

— Постараюсь.

— Именно поэтому я и попросил, — сухо ответил майор и завершил вызов.

Я выключил громкую связь и положил телефон рядом с документами. Леон и Глеб смотрели друг на друга через весь стол. Злость никуда не исчезла, однако теперь оба знали, что люди, приехавшие за Костиным, одновременно интересовались лагерными документами на них обоих.

— До следующего разговора ничего не подписываете, — сказал я. — Если Пётр, Василий или кто-то из лагеря начнёт обсуждать с одним из вас уголовное дело, второго мальчика либо документы, касающиеся вас обоих, вы сообщаете об этом друг другу. Разговоры с личными адвокатами сюда не относятся.

Леон посмотрел на Глеба.

— Согласен.

Глеб помолчал, потом кивнул:

— Новые документы тоже друг другу показываем.

— Именно, — сказал я. — Теперь можно разбираться, зачем Петру понадобились вы оба.

После звонка Серова разговор пришлось закончить. Семейное воссоединение прошло успешно, если смотреть с той стороны, что уцелела мебель, а участники сохранили полный комплект зубов.

Для первого раза сойдёт.

Я убрал копии материалов в папку и поднялся.

— Идите завтракать.

Глеб сразу нахмурился.

— И всё?

— На пустой желудок дела не делаются. Особенно в вашем возрасте.

Леон недовольно поджал губы. Глеб открыл дверь, однако выходить первым передумал. Он ждал, когда Леон пройдёт мимо. Тот тоже не двигался. Похоже, два внезапно обнаружившихся двоюродных брата уже нашли первый принципиальный вопрос: кто уступит дорогу.

Элеонора поднялась со стула и отодвинула дверь до упора.

— На счёт три выходите одновременно. Кто застрянет, останется мыть спортивный зал. Один, два…

Оба выскочили в коридор прежде, чем она дошла до трёх. Там они разошлись в разные стороны, хотя столовая находилась в одном направлении. Глеб первым заметил ошибку, остановился и выругался. Леон сделал вид, что именно туда и собирался идти.

Элеонора выглянула следом.

— Ты уверен, что они не подерутся за углом?

— За углом не подерутся, — ответил я, хотя уверен в этом до конца не был.

Мы вернулись к столу. Я собрал распечатки и убрал их в папку. Элеонора допила остывший кофе.

— Ты жёстко ответил Глебу, — сказала она. — Про звонок отца.

— Он спросил, мог ли Вася позвонить. Мог.

Элеонора прищурилась. Мои слова ей явно не понравились. Она уже открыла рот, чтобы возразить, однако в коридоре загрохотали шаги. Следом дверь распахнулась, и в кабинет влетел Пашка.

— Роман Михайлович, там Глеб с Леоном…

Я поднялся.

— Подрались?

— Пока нет, — Пашка замотал головой. — Они в столовке за одним столом сидят и молчат.

— Тогда чего прибежал? — уточнил я.

— Страшно же. Глеб кашу молча ложкой мешает, Леон на него смотрит. Мы с пацанами решили, что сейчас что-нибудь произойдёт.

— Возвращайся и ешь. А им надо — пусть смотрят хоть обсмотрятся, — заверил я.

Пашка не двигался.

— А что случилось-то?

Понимая, что я не отвечаю, Пашка посмотрел на Элеонору. Та лишь пожала плечами.

— Иди, Павел, — сказала она.

Пацан всё-таки вышел, однако дверь закрыл медленно, явно надеясь услышать продолжение. Я подошёл и захлопнул её окончательно.

— Красные долго ждать не будут, — предположила Элеонора. — Ребята такое напряжение мигом считывают.

— Пусть тренируют терпение, — отмахнулся я. — Полезное качество.

— И что теперь делать?

— Тоже терпение тренировать. Я думаю, до обеда к нам в лагерь приедет адвокат Василия.

За следующий час я успел принять душ, переодеться и выпить ещё один кофе. Не помогло ни черта. Спать хотелось всё сильнее. При этом сама голова работала терпимо, чего про остальные части тела сказать не получалось. Но ложиться спать сейчас было непозволительной роскошью.

Около половины десятого мне позвонил охранник с ворот.

— Роман Михайлович, к вам адвокат приехал. Вы кого-нибудь ждёте?

Ждать я никого не ждал, ну так, чтобы мы договаривались об этом, но предполагал.

— Пропускайте. Я встречу возле администрации, — сказал я.

Адвокат ждал возле крыльца. Мужчина лет сорока пяти, в сером костюме и светлом пальто. В одной руке держал кожаный портфель, в другой — плотную папку с резинкой. Рядом стоял директор и пытался выяснить цель визита.

— На территории находятся несовершеннолетние, — говорил Олег Дмитриевич. — Любые встречи согласовываются через администрацию.

— Я встречаюсь с сотрудником лагеря и передаю документы, — спокойно ответил адвокат. — С несовершеннолетними поговорю в присутствии педагогов после их согласия.

Директор заметил меня и сразу нахмурился.

— Роман Михайлович, вы приглашали этого человека?

Адвокат протянул мне руку, не обращая внимания на Олега Дмитриевича.

— Доброе утро. Я представляю Василия Иванова.

Мы пожали руки.

Олег Дмитриевич посмотрел на папку, которую держал адвокат. Понятное дело, что происходящее директору не нравилось. Но он пока не понимал, что со всем этим делать.

— Что у вас там, мне очень интересно, — сказал он.

— Тогда вам будет особенно интересно письмо о сохранении материалов программы Кирилла Андреевича. Оно направлено владельцам и администрации. Проверьте почту.

Директор изменился в лице.

— Какое ещё письмо?

Олег Дмитриевич полез за телефоном. Я предложил адвокату пройти ко мне в кабинет. Директор продолжал листать почту, забыв, что собирался нас остановить.

— Он всегда такой? — спросил адвокат, когда мы отошли.

— Сегодня ещё спокойный.

Я повёл адвоката в свой кабинет.

— Вас не затруднит пригласить к нам на разговор несовершеннолетних?

Конкретно имён он не назвал, но мне и так было понятно, что речь идёт о Глебе и Леоне. Разумеется, меня это затруднить не могло, я позвонил Элеоноре и попросил её привести ребят к моему кабинету.

Долго ждать не пришлось — Элеонора среагировала на просьбу молниеносно. И едва мы с адвокатом зашли в мой кабинет, как следом пришли пацаны во главе с физручкой.

Леон сел возле окна. Глеб выбрал место ближе к двери. Элеонора устроилась у стены. Адвокат положил портфель на стол, снял пальто и оглядел парней.

— Сразу обозначу моё положение, — сказал он. — Я представляю Василия Иванова. Вашим адвокатом я не являюсь и уговаривать вас принять его сторону не собираюсь. Я привёз документы, которые касаются вас обоих. Вы согласны их посмотреть и выслушать объяснения?

Леон кивнул первым.

— Показывайте.

Глеб посмотрел на папку.

— Сначала скажите, зачем приехали.

— Передать документы, объяснить их содержание и помочь вам найти отдельных представителей.

Леон задумчиво посмотрел на папку.

— Там материалы про мою мать?

— Часть материалов уголовного дела, документы по наследству и сведения о компании, — объяснил адвокат.

— Показывайте.

Адвокат сел во главе стола и открыл портфель. Внутри обнаружились несколько папок разных цветов, ноутбук и толстая пачка закладок. Подготовился мужчина основательно.

Первую папку он положил перед Леоном.

— Копии материалов уголовного дела. Полного дела у меня пока нет. Здесь находятся документы, полученные Василием и его защитой после освобождения.

Вторую папку передвинул к Глебу.

— Документы, касающиеся вашего родства, опеки и наследственных прав. Оригиналы хранятся у нотариуса, регистратора и в государственных органах. Здесь заверенные копии и выписки.

Третью папку адвокат оставил у себя.

— Корпоративные документы. По ним вопросов будет больше.

Леон открыл свою папку. Глеб сделал то же самое, хотя ещё несколько секунд назад всем видом показывал, что никакому адвокату отца не доверяет.

— Начнём с компании, — предложил адвокат. — Она создана задолго до брака Натальи с Петром. После смерти отца Наталья получила предприятие целиком. Брачный договор подтверждает, что компания оставалась её личной собственностью.

— У отца была доля? — спросил Леон.

— Нет.

Адвокат вынул выписку и положил перед ним.

Леон прочитал первую страницу, перевернул вторую.

— Он всегда говорил «наша компания».

— Ваш отец был генеральным директором и супругом владелицы. В деловой речи такое встречается. Юридически доли у него не было.

— Вообще?

— Ноль процентов.

Глеб заглянул через свободное место, стараясь не приближаться к Леону слишком сильно.

— А сейчас кому компания принадлежит?

Адвокат открыл наследственное дело.

— Наталья составила завещание. Пятьдесят процентов перешли Леону. Остальные пятьдесят процентов — Глебу.

Глеб перестал изображать равнодушие.

— Мне? — удивлённо переспросил он.

— Вам, — подтвердил адвокат.

— С чего она вдруг оставила половину мне?

— Вы её племянник. В завещании есть объяснение. Наталья хотела сохранить компанию внутри семьи и обеспечить сына брата.

Леон перелистнул несколько страниц. Я понимал, что в его голове не сходилось: почему его мать вдруг решила оставить половину компании сыну своего убийцы, но при этом не оставила ничего своему мужу и отцу ребёнка.

— Я никогда этого завещания не видел, — прошептал он с растерянностью в голосе.

— До совершеннолетия вашими имущественными интересами управляет законный представитель. Ваш отец.

— Он знал про Глеба?

Адвокат посмотрел на него поверх очков.

— Он участвовал в оформлении наследства и представлял вас при регистрации доли. Не знать о втором наследнике он не мог.

Леон медленно повернул голову к Глебу.

Тот сидел, вцепившись в край своей папки.

— Моя бабушка знала об этом? — спросил Глеб.

— Она выступала вашим опекуном и представляла ваши интересы. Подписывала документы по собраниям участников и крупным сделкам, — адвокат дал развёрнутое объяснение.

— Почему же она мне ничего не сказала?

— На этот вопрос ответит она. Я могу сообщить только содержание документов.

Глеб нашёл копию одного решения.

— Тут её подпись?

— Да.

— Она сама это составляла?

— Проекты готовил юрист компании. Он много лет работал с Петром.

Я взял копию и просмотрел текст. Бабушка соглашалась на крупный заём связанной организации, одобряла продажу имущества и подтверждала полномочия генерального директора. Формулировки занимали четыре страницы. Обычный человек заснул бы на втором абзаце и подписал в месте, куда ткнули пальцем.

— Юрист приносил ей готовые бумаги? — спросил я.

— Судя по переписке, да. Приложенные пояснения тоже готовила компания. В них сделки назывались необходимыми для сохранения предприятия.

— Они действительно были необходимы?

Адвокат открыл ноутбук.

— Сейчас покажу.

Он развернул экран к нам. В таблице стояли названия организаций, суммы и даты. Часть строк выделили жёлтым.

— За последние годы компания выдала несколько займов. Получатели связаны с Петром через учредителей и руководителей. Деньги возвращались частично либо не возвращались вообще.

Следующая таблица касалась договоров услуг.

— Охрана, консультации, перевозки, аренда техники. Исполнители тоже связаны с Петром. Цены выше рыночных. Некоторые работы подтверждены только актами, которые подписывали сотрудники самого Петра.

— Проще можно? — попросил Глеб.

Адвокат задумался.

— Компания платила фирмам Петра за услуги, стоимость которых определяли люди Петра.

— Вот теперь понятно, — сказал Глеб. — Сам себе назначил цену и сам заплатил.

— Грубо, но верно, — согласился адвокат.

Я пролистал ещё несколько документов.

— Сделки дробили?

Адвокат кивнул.

— Это делали для того, чтобы каждая сумма оставалась ниже порога, после которого требовалось отдельное одобрение участников или расширенный пакет документов.

— Мелкими кусками вытаскивал деньги, — заключил Леон, торопливо облизав губы.

— Проверка должна установить объём ущерба. Сейчас можно говорить о признаках вывода средств и конфликте интересов.

Леон откинулся на спинку стула. Ему явно не нравился весь этот разговор.

— То есть компания принадлежит мне и Глебу, отец всё это время руководит ею и платит своим фирмам? — озвучил он то, к чему пришёл сам.

— Так выглядит предварительная картина, — подтвердил адвокат. — До совершеннолетия ваш отец представляет ваши интересы и голосует вашей долей в установленных пределах. После дня рождения эти полномочия прекратятся, и ему придётся действовать уже от собственного имени.

Леон посмотрел на календарь в телефоне.

— А Глеб?

— Его интересы сейчас представляет бабушка. Положение изменится, если опека прекратится и Василий снова начнёт осуществлять родительские права.

Глеб закрыл папку.

— Значит, отец хочет вернуться ещё и из-за денег?

Адвокат ответил сразу:

— Мне неизвестно, что именно движет Василием. Он поручил проверить приговор, защитить вас и получить корпоративные документы. Его мотивы обсуждайте с ним лично.

Глеб бросил на меня короткий взгляд. Совершенно растерянный. Для пацана это было настолько же неожиданно, как выпавший летом снег.

Леон постучал пальцем по выписке.

— Если после дня рождения я проголосую против отца, что будет? — спросил Леон.

— Одних ваших пятидесяти процентов может не хватить. Для прекращения полномочий Петра потребуется совпадение с голосом по доле Глеба. Сейчас этот голос принадлежит его опекуну.

Глеб нахмурился.

— То есть пока за меня решает бабушка?

— Да. До прекращения опеки или вашего совершеннолетия.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сказал Глеб. — Если один против, решение не проходит?

— По части вопросов потребуется большинство. При согласованной позиции вы контролируете компанию полностью. При конфликте получится тупик.

Я посмотрел на мальчиков. Вот для чего Пете требовалась их вражда. До дня рождения голосом Леона распоряжался он сам. Голос по доле Глеба оставался у бабушки, которая подписывала подготовленные компанией бумаги. Завтра Петя терял половину этого контроля.

— Теперь переходим к лагерю, — предложил я.

Пацанам ни черта не было понятно, что именно происходило. Все эти доли, неожиданно всплывшие, компания… А пацанам следовало в первую очередь понять, как искусно Петя столкнул их лбами в «Форпосте».

Леон посмотрел на меня.

— Вы думаете, всё связано?

Я взял чистый лист и провёл посередине вертикальную линию. Слева написал «Леон», справа — «Глеб».

— Начнём с тебя, — сказал я Леону. — Что Ярцев успел записать до разговора?

Леон загибал пальцы:

— Агрессивный. Внушаемый. Зависимый от чужого мнения. Не понимаю последствий… — припомнил он, потом чуть подумал и добавил: — Нуждаюсь в наблюдении.

Я записал формулировки слева.

— Ещё он связывал твои решения с моим влиянием, — напомнил я. — Пытался показать, что ты ушёл от отца после давления со стороны.

— Вашего давления, — уточнил Леон.

— Именно.

Я повернулся к Глебу.

— Что Кирилл собирал про тебя?

Глеб нахмурился.

— Драки. Разговоры про отца. Кто меня слушает. Как я командую красными…

— Силовой перекос, — напомнил Леон.

Глеб покосился на него.

— Ты откуда знаешь?

— Кирилл при мне говорил. Хотел тебя ломать на провокациях.

Справа я записал: «Склонность к насилию. Влияние отца. Контроль группы. Опасность для остальных».

Элеонора подошла ближе и прочитала лист.

— Ярцев на комиссии спрашивал меня, начал ли Глеб управлять отрядом после отстранения Романа.

Я постучал ручкой по левой части листа.

— По Леону собирали материалы, которые можно использовать для заявления о неспособности самостоятельно принимать решения. Так гендиру удалось бы сохранить контроль над его долей через суд и назначенных специалистов.

Ручка переместилась вправо.

— По Глебу создавали отложенный образ опасного подростка, который перенял преступную модель отца. Такой пакет пригодится, чтобы помешать его отцу вернуть участие в воспитании сына и сохранить действующую опеку, — пояснил я.

Адвокат открыл ещё одну папку.

— Добавлю юридическую часть. Для признания человека недееспособным требуется психическое расстройство и судебная экспертиза. Одного лагерного заключения мало. Оно способно стать основанием для обращения в суд, назначения обследований и временных обеспечительных мер. Процесс может затянуться. Этого времени иногда хватает, чтобы провести нужные корпоративные решения.

Леон задумчиво смотрел на свой список.

— Из меня собирались сделать психа.

Глеб изучил правую половину.

— А из меня уголовника.

— Поэтому нас развели по командам? — спросил Леон.

— Да, — кивнул я.

Элеонора тоже, кажется, начала понимать всё до конца.

— Турнир, отстранение, комиссия, Ярцев, — перечислила Элеонора. — Всё превращалось в документы…

Глеб, пытаясь взять себя в руки, потёр ладонями лицо.

— Они серьёзно ради фирмы устроили весь этот цирк?

— Ради контроля над компанией, — уточнил адвокат. — Судя по оборотам, речь идёт о больших деньгах.

Леон снова открыл выписку.

— Отец говорил, что компания держится на нём. Что после восемнадцати я подпишу соглашение и продолжу учиться. Он сам будет всем заниматься.

— Соглашение у вас есть? — спросил адвокат.

— Он показывал несколько страниц. Я не читал полностью.

— Подписывали?

Пацан медленно покачал головой. Адвокат заметно расслабился.

— Отлично, — прошептал Глеб. — Только узнал, что у меня брат, и сразу нужен адвокат для общения с ним.

Далее адвокат дал общие рекомендации. Он напомнил, что каждому из парней нужен свой представитель. Заверил, что при необходимости поможет подобрать юристов.

— Резюмирую, — заключил адвокат. — Теперь вы, молодые люди, оповещены о своём имуществе и правомочности распоряжаться им по достижении совершеннолетия.

Адвокат позволил себе улыбнуться.

— Ещё один вопрос, — сказал Леон. — Может ли отец голосовать по моей доле до дня рождения?

— Может как законный представитель, если решение соответствует вашим интересам. У вас остаётся право возражать и обращаться в органы опеки или суд.

— Тогда я письменно запрещу ему голосовать по крупным сделкам, — выпалил Леон.

— До дня рождения одного вашего заявления может оказаться недостаточно. Я дам вам контакты независимого адвоката. С вашего согласия передам ему копии документов, и уже он подготовит обращение в опеку и ходатайство о временном запрете крупных сделок.

Глеб постучал пальцем по столу.

— А мой отец сможет голосовать моей долей, когда вернёт права?

— Василий родительских прав не лишён. Сейчас действует опека бабушки. После её прекращения он сможет представлять вас до совершеннолетия.

Адвокат поправил очки.

У Элеоноры завибрировал телефон. Физручка достала его.

— Завтра в девять утра собирают внешнюю комиссию, — сказала Элеонора. — В последний день перед совершеннолетием Леона. Это то, что я вам говорила, Роман Михайлович…

— Быстро сработали, — заметил адвокат, убирая документы обратно в свой портфель. — Но скорость имеет объяснение. Сегодня утром администрация лагеря получила второе обращение. Его направили юристы Петра. У меня есть копия, скажем так, неофициальная.

Адвокат вытащил лист, но не из портфеля, а из той самой папки, которую носил отдельно.

Юрист Петра требовал сохранить и передать материалы, касающиеся поведения Леона. Отдельно перечислялись уход из корпуса, конфликты с отцом, участие в драках, влияние красной группы и взаимодействие со мной.

Внизу стояла формулировка:

«Просим сохранить и предоставить материалы, подтверждающие неспособность Леона Петровича самостоятельно оценивать последствия своих действий».

— Они уже готовятся, — прокомментировал адвокат. — Письмо отправлено от имени Петра как законного представителя.

Леон перечитал фразу.

— До дня рождения меньше двух суток.

— Поэтому торопятся, — ответил я.

Адвокат забрал документ, вернул в папку и двинулся к выходу из моего кабинета. В дверях он остановился.

— Завтра я буду присутствовать на заседании как представитель Василия. Членом комиссии я не являюсь и голосовать не смогу. Корпоративные документы и основания по Глебу представлю сам. Вам придётся разбирать то, что происходило внутри лагеря. Если в проект заключения внесут зависимость Леона, криминальную модель Глеба или несостоятельность Фёдора, требуйте указать конкретные факты. Именно эти формулировки нужны Петру.

С этими словами он развернулся и вышел.

Я несколько секунд смотрел на закрытую дверь и медленно перевёл взгляд на Леона и Глеба.

Завтра утром собиралась комиссия. К началу заседания до восемнадцатилетия Леона останется меньше суток. Послезавтра заканчивалась смена, и в тот же день пацан становился совершеннолетним. Значит, комиссия была последней попыткой Пети получить официальный документ, пока он ещё имел право выступать законным представителем сына. После дня рождения эту бумагу можно было использовать уже в суде.

Глеб подвинул свой стул ближе к столу. Между ним и Леоном всё ещё оставалось свободное место, однако прежнего расстояния уже не было.

— Значит, завтра нас снова будут спрашивать про Романа Михайловича? — хмыкнул он.

— Теперь я хотя бы знаю, зачем они спрашивают, — вздохнул Леон.

К девяти утра следующего дня административный корпус напоминал штаб перед приездом верховного командования. Завтра Леону исполнялось восемнадцать. Сегодня Петя ещё мог говорить от имени сына. Поэтому комиссию собирали в такой спешке.

Завхоз ходил по коридору, проверяя, чтобы всё стояло на своих местах, работало и не цепляло взгляд. Леночка таскала папки из кабинета директора в приёмную, потом возвращала их обратно, словно надеялась всё как следует запутать. Уборщица вымыла лестницу второй раз и теперь ругалась на каждого, кто оставлял следы.

Петя пошёл с козырей. Его юристы ещё вчера направили обращение в опеку, приложив заключение Ярцева, материалы внутренней комиссии и жалобу на моё влияние на Леона. Формально проверяющие приехали оценить безопасность двух несовершеннолетних и действия сотрудников лагеря.

Владельцы «Форпоста» тоже не стали ждать. После писем Элеоноры и адвоката Васи они направили своего представителя и сотрудника службы безопасности. Самого адвоката Василия включили в заседание как представителя заявителя. В итоге за одним столом должны были встретиться две версии происходящего. Петя рассчитывал, что первой услышат его.

Олег Дмитриевич появился возле главного входа в новой рубашке. Галстук он затянул слишком туго, поэтому директор раз в несколько минут совал палец за воротник и пытался вернуть себе нормальное кровоснабжение. Обычно важность придавала ему сил, но вот сегодня эта самая важность скорее давила Олежке на шею.

Уверен, что он прекрасно знал, что происходит.

Кирилл держался рядом. На нём тоже был костюм, телефон почти постоянно оставался в его руке. Он держал в руках папку. Внешне Кирилл сохранял спокойствие. Только большой палец двигался по погасшему экрану, хотя читать там было нечего.

Я стоял у окна вместе с Элеонорой и наблюдал, как администрация изображает уверенность.

— Как думаешь, что у него в папке? — тихо спросила физручка.

Я не ответил. Ничего хорошего там не было по определению. По крайней мере для нас.

Элеонора улыбнулась в стакан с кофе. Кирилл посмотрел в нашу сторону. Я приветственно поднял ладонь. Он отвернулся.

Проверяющие начали приезжать по одному. Первой появилась некая Марина Викторовна. Женщина лет сорока пяти вышла из машины, осмотрела корпус и сразу спросила, где хранятся материалы внутренней комиссии. Приветствие директора заняло у неё несколько секунд.

Следом приехал инспектор Борис Андреевич — тучный мужчина с постоянно недовольным лицом. Независимый психолог Анна Львовна привезла планшет и отдельную папку. Эти трое появились после обращения Петра.

Вторую группу привезли письма Элеоноры и адвоката Васи. Первым вошёл Сергей Аркадьевич, представитель и юрист владельцев «Форпоста». За ним появился вчерашний адвокат Василия. Последним поднялся на крыльцо худой мужчина с обгрызенными ногтями — сотрудник службы безопасности учредителя.

Каждый новый человек добавлял директору бледности. Когда на столе в зале для совещаний появилась шестая папка, Олег Дмитриевич окончательно перестал поправлять галстук. Видимо, понял, что удушение теперь относится к меньшим проблемам.

Проблемой это для него действительно было. Сбор комиссии, по сути, указывал на несостоятельность Олежки.

Нас рассадили напротив комиссии. Я оказался между Элеонорой и Федей и положил перед собой папку с материалами вчерашнего разговора. Кирилл выбрал место ближе к директору. Леночка села чуть поодаль и положила перед собой блокнот, хотя ручку так и не открыла.

Большой зал обычно использовали для собраний сотрудников. На стене висели фотографии прошлых смен, возле окна стоял флаг лагеря, в углу пылился проектор. Сегодня длинный стол делил помещение на две части. С одной стороны сидели люди, которые задавали вопросы. С другой собрались те, кому предстояло объясняться.

Марина Викторовна открыла заседание. Она сразу предупредила, что окончательный отчёт потребует времени. Сегодня комиссия собиралась принять срочные решения до окончания смены: определить статус материалов Ярцева, решить вопрос допуска Кирилла к детям, оценить действия администрации и пересмотреть моё отстранение.

Марина Викторовна вела совместное заседание. Она, инспектор и психолог разбирали жалобу Петра. Сергей Аркадьевич, адвокат Василия и сотрудник службы безопасности проверяли действия администрации и происхождение документов. Каждая сторона сохраняла собственные полномочия, но срочные меры до окончания смены они собирались согласовать вместе. Олег Дмитриевич, похоже, рассчитывал получить единое решение и заранее подружиться с той половиной, которая победит.

Директор поднял руку, словно находился на уроке.

— Марина Викторовна, администрация получила уведомление фактически ночью. Подготовиться к столь серьёзной проверке за несколько часов невозможно.

Женщина посмотрела на него поверх раскрытой папки, но никак не прокомментировала эти слова. Как говорится, проблемы индейцев шерифа не волнуют.

Адвокат Василия передвинул на середину стола несколько листов. Первым лежало его обращение о сохранении материалов программы Кирилла, записей внутренних заседаний, документов по Глебу и заключений Ярцева по Леону. Вторым шло сообщение Элеоноры владельцам лагеря. Третьим — фотография заключения, подготовленного Ярцевым до встречи с Леоном.

Марина Викторовна открыла свою папку и положила рядом письмо представителей Пети. Формулировки занимали почти две страницы. К письму прилагались заключение Ярцева, материалы внутренней комиссии и наблюдения Кирилла. Эту стопку она оставила перед собой. Документы адвоката Василия, сообщение Элеоноры, фотографию заранее подготовленного заключения и копию официального уведомления Серова сдвинула к представителям владельцев. В уведомлении приводился восстановленный фрагмент переписки из телефона Бурова.

На столе сразу появились две версии событий. Петя представил меня человеком, который забрал под контроль его сына. Остальные документы указывали, что сам отец заранее собирал материалы для такого вывода. Это была работа юриста Васи.

Марина Викторовна с важным видом поправила очки.

— Начнём с обращения законного представителя Леона Петровича. После этого рассмотрим дополнительные материалы, поступившие владельцам лагеря.

Вот теперь всё встало на свои места. Петя действительно пошёл с козырей. Его юристы успели первыми составить повестку, приложить заключение Ярцева и объяснить проверяющим, кого следует спасать и от кого.

Но под давлением юриста Васи к комиссии добавили и других людей, поэтому полностью управлять заседанием Петя уже не мог. Видимо, он об этом ещё не знал.

Марина Викторовна перевела взгляд на Федю.

— После отстранения Романа Михайловича красная группа осталась под вашей ответственностью?

Федя кивнул. Сидел он рядом со мной, выпрямив спину так старательно, что к концу заседания рисковал получить судорогу. Ладони лежали на коленях, пальцы то сжимались, то разгибались. Кирилл заметил это движение и едва заметно улыбнулся.

Инспектор Борис Андреевич раскрыл папку.

— Согласно материалам администрации, после отстранения куратора в группе сохранились прежние правила. Глеб стал принимать решения за остальных. Леон вернулся к красным. Вы приняли его обратно и не сообщили директору.

Последняя фраза прозвучала уже как установленный факт. Федя сразу покосился на Олега Дмитриевича. Тот отвёл глаза и полез поправлять галстук.

— Я говорил Кириллу Андреевичу.

Кирилл оторвал большой палец от погасшего экрана.

— Вы сообщали отдельные наблюдения. Полного отчёта я от вас не получал.

— Вы сами просили смотреть за Глебом.

— Я просил следить за состоянием группы.

— И записывать, кто его слушается.

Кирилл развёл руками.

— Это обычная работа куратора.

Борис Андреевич посмотрел на Федю поверх очков.

— Роман Михайлович связывался с вами после отстранения?

— Мы находились в одном лагере.

— Значит, связывался?

Инспектор сделал пометку. Олег Дмитриевич быстро понял, куда именно поворачивается разговор, и тоже решил помочь.

— После решения внутренней комиссии Фёдор обязан был перевести группу на общий порядок лагеря.

Федя уставился на директора.

— Вы мне этого не говорили.

— Сотрудник должен понимать подобные вещи самостоятельно, — возразил директор.

Я прекрасно понимал, что дальше прожарка Феди только наберёт обороты.

Анна Львовна перелистнула заключение Ярцева.

— Здесь указано, что после отстранения Романа Михайловича группа сохранила прежнюю модель управления. Глеб занял освободившееся место лидера. Ваши наблюдения использованы как один из источников.

Федя потянулся к листу. Психолог передала ему копию. Он прочитал несколько строк, потом ещё раз вернулся к началу.

— Я такого не писал… — протянул он.

Естественно, Федя понимал, куда его ведут.

Борис Андреевич начал перечислять его нарушения. Сохранил мои правила. Допустил усиление Глеба. Позволил Леону вернуться. Поддерживал со мной контакт. Не подготовил отдельный отчёт директору.

Федя пытался отвечать, однако каждое объяснение давало инспектору новый повод для записи.

Я подождал ещё немного. Хотелось понять, заметит ли кто-нибудь очевидную дыру. Никто не заметил. Олег Дмитриевич даже расслабился и перестал душить себя галстуком.

— Что именно Фёдор должен был сделать? — спросил я.

Марина Викторовна посмотрела на меня.

— До вашей работы комиссия тоже дойдёт.

— Успеете. Я хочу понять его нарушение.

Борис Андреевич отложил ручку.

— После отстранения прежнего куратора он должен был пресечь сохранение неформальной системы управления.

— Каким способом?

— Вмешаться.

— Руководством ему было велено наблюдать за естественной реакцией группы, — заметил я.

— Наблюдение не отменяет обязанностей сотрудника.

— Тогда приведите пример правильного действия. Глеб предложил распределить дежурства. Федя должен был запретить?

Инспектор нахмурился.

— При необходимости.

— Красные решили помочь младшим. Он опять запрещает?

— Вы утрируете, Роман Михайлович.

— Я ищу границу. Пока любое решение куратора превращается в проступок.

Кирилл усмехнулся.

— Психологические процессы сложнее лагерного расписания, правда?

— Ваши формулировки, стало быть, проще. Глеб ведёт за собой ребят — получаем опасного лидера. С ним спорят — влияние стало сложнее. Куратор вмешивается — наблюдение испорчено. Держится рядом — выясняется, что он выполнял мои приказы.

Кирилл перестал улыбаться. Я повернулся к Феде.

— Переписка сохранилась?

Он полез в карман. Телефон едва не выскользнул из ладони. Федя поймал его возле колена, ввёл код и нашёл сообщения.

— Вот.

Сотрудник службы безопасности взял аппарат и подключил его к проектору. Кирилл сразу подался вперёд.

— Рабочие сообщения следует рассматривать целиком!

— Целиком и посмотрим, — подтвердил я.

На стене появилось первое сообщение Кирилла:

«До отдельного распоряжения порядок у красных не меняйте. Вмешивайтесь только при угрозе безопасности. Отдельно фиксируйте решения Глеба и реакцию остальных».

Ниже находилось второе:

«Работу группы с Романом Михайловичем не обсуждать. Нужна самостоятельная динамика».

Федя перечитал оба сообщения, потом повернулся к Кириллу.

— Вы сами велели сохранить прежний порядок.

— До получения достоверных наблюдений, — ответил Кирилл. — Это не освобождало вас от обязанностей куратора.

— Я вмешивался, когда возникала угроза. В остальных случаях наблюдал, как вы и просили.

— Вы должны были оценивать общую динамику и вовремя реагировать на усиление Глеба.

— Каким образом? Запретить ему разговаривать с остальными?

Кирилл нахмурился.

— Вы прекрасно понимаете, о чём идёт речь.

Я положил ладонь Феде на предплечье, пока он снова не начал оправдываться.

— Хватит.

Федя замолчал.

— Ваше распоряжение сохранилось в переписке, — сказал я Кириллу. — Феде велели оставить прежний порядок, вмешиваться при угрозе и отдельно фиксировать решения Глеба. Он всё это выполнил. Теперь вы перечисляете те же действия как доказательства его несостоятельности.

Борис Андреевич покрутил ручку между пальцами.

— Куратор всё равно несёт ответственность за группу.

— Несёт. Поэтому назовите конкретный случай, когда возникла опасность, а Федя остался в стороне. Пока вы обвиняете его только в исполнении письменного распоряжения.

Инспектор посмотрел в свои записи, затем на Кирилла. Конкретного эпизода у них не нашлось.

— И покажите распоряжение, по которому Фёдор обязан был параллельно докладывать директору, — продолжил я. — Программой руководил Кирилл Андреевич. Наблюдения получал он.

Марина Викторовна посмотрела на Олега Дмитриевича.

— Отдельное распоряжение Фёдору оформлялось?

Директор помедлил.

— Письменно — нет.

— Устно?

Олег Дмитриевич покосился на Кирилла.

— Предполагалось, что сотрудники понимают порядок служебного взаимодействия.

— Значит, прямого распоряжения тоже не было, — подвёл я итог.

Марина Викторовна распорядилась сохранить переписку целиком и отложила папку Феди в сторону.

Борис Андреевич остался недоволен: понятного виновника ему почти нашли, однако подтверждать обвинение оказалось нечем.

Анна Львовна придвинула к себе заключение Ярцева.

— Теперь перейдём к вам, Роман Михайлович.

Психолог начала с Леона. После знакомства со мной тот отказался выполнять требования отца, примкнул к красным и стал воспринимать возвращение домой как угрозу. Формулировки звучали аккуратно и выверенно.

— Где находился Леон после конфликта с отцом? — спросила Анна Львовна.

— У красных.

— Вы скрывали подростка?

— Леон боялся оставаться с отцом наедине. Я дал ему успокоиться. Разговор предложил провести при свидетелях.

— Кто разрешил вам ограничить общение сына с законным представителем?

— Я принял решение сам.

Олег Дмитриевич оживился. До этого он сидел тихо, поскольку переписка Кирилла могла задеть и администрацию. Теперь разговор снова шёл по безопасной для него дороге.

— Роман Михайлович обязан был сразу обратиться к администрации.

Директор потянулся к галстуку.

Марина Викторовна вернула разговор к заключению. Анна Львовна прочитала вывод о замещении отцовской фигуры. Леон признавал мой авторитет, связывал со мной безопасность и всё чаще спорил с Петром.

— Он спорил с отцом до нашей встречи, — возразил я.

— Другие воспитанники тоже признают ваш авторитет.

— Я был куратором, это разумно и естественно.

— Такие отношения могут указывать на зависимость.

Я посмотрел на Федю.

— Сколько раз они нарушали мои распоряжения? — уточнил я.

Он задумался.

— Много… ну то есть немало.

— Спорили?

— Постоянно…

— Леон вернулся к красным по моей команде?

Федя лишь покачал головой.

— Нет, он сам пришёл.

Я повернулся к психологу.

— Для зависимой группы слишком самостоятельные ребята.

Борис Андреевич снова взял ручку.

— Отдельные самостоятельные поступки ещё не исключают устойчивого влияния значимого взрослого.

— Тогда что должен сделать подросток, чтобы вы признали решение действительно самостоятельным? — я задал вопрос в лоб.

Инспектору вопрос не понравился, и он нахмурился.

— Принимать решения, исходя из собственных интересов.

— Леон отказался ехать с отцом. Вы называете это моим влиянием. Глеб стал помогать группе. Его записали в опасные лидеры. Они выбирают сами, только результат взрослым не нравится.

Кирилл тихо рассмеялся.

— Вы прекрасно умеете подавать факты в удобном свете.

— Напомню, что это вы, а не я, подготовили отдельную папку под воспитанника, который ещё ничего не сделал.

Анна Львовна подняла ладонь.

— Вопрос о влиянии Романа Михайловича пока остаётся открытым.

— Оставляйте. Только характеристики парней уберите из готового решения.

— Почему?

Я протянул руку к папке Кирилла.

— Покажите материалы по Глебу.

Кирилл прижал папку ладонью.

— Они относятся к внутренней работе программы. И вас точно не касаются!

Сергей Аркадьевич посмотрел на него.

— Владельцы лагеря как раз проверяют эту работу.

Кирилл нехотя передвинул папку. Анна Львовна открыла её. На первой странице стояли готовые разделы: агрессия, контроль группы, влияние судимости отца, склонность к криминальной модели.

— Где положительные эпизоды? — спросил я.

— Все действия учитывались в общей оценке, — ответил Кирилл.

Анна Львовна тоже изучила материал.

— Здесь действительно отсутствуют нейтральные и положительные трактовки.

Адвокат Василия придвинул вторую стопку. До этого он почти не вмешивался. Теперь мужчина разложил перед комиссией документы по одному.

Первой на стол легла фотография заключения Ярцева, сделанная до его встречи с Леоном. Следом появились история создания папки Глеба, документы об изменении составов команд и выписка по долям компании. Последним сотрудник службы безопасности положил копию официального уведомления Серова. В приложении приводился восстановленный фрагмент сообщения из телефона Бурова:

«Ларина забрать. Документы по обоим пацанам получить до совершеннолетия старшего».

Марина Викторовна прочитала сообщение дважды.

— Какая связь между лагерной программой и компанией?

Адвокат Василия объяснил. Леон и Глеб владели равными долями. Петя управлял предприятием. Заключение о неспособности Леона принимать решения помогало сохранить контроль после его совершеннолетия. Материалы по Глебу могли помешать Василию вернуть участие в жизни сына и оставить действующую опеку.

Борис Андреевич недовольно откинулся в кресле.

— Корпоративный спор не входит в нашу повестку.

— Формулировка об имущественных последствиях входит в заключение Ярцева, — отрезал адвокат Василия.

Анна Львовна быстро нашла нужную строку.

— Да. Здесь указана неспособность оценивать последствия распоряжения собственностью.

Кирилл положил ладони на стол.

— Это часть общей оценки зрелости.

— Заключение написали до беседы, — напомнил адвокат Василия.

Включили проектор. На стене появились метаданные файла и запись камеры. Ярцев приехал позже. Текст к тому времени уже содержал фамилию Леона, сведения о семье, красных и моём влиянии.

Кирилл посмотрел на экран.

— Рабочий шаблон.

Анна Львовна перевела взгляд на него.

— С фамилией ребёнка и готовым выводом?

— Исходные данные могла передать администрация.

Олег Дмитриевич резко повернулся.

— Администрация готовых выводов не передавала.

— Я говорил про данные.

— Какие данные? — раздражённо спросил директор.

— Фамилию, сведения об отце, информацию о группе.

— Кто разрешил?

— Вы подписали допуск Ярцева, — холодно ответил Кирилл.

— Допуск к работе с воспитанниками.

Леночка зашевелилась. До этого она сидела рядом со стеной и водила закрытой ручкой по блокноту. Теперь полезла в папку возле ног.

— Здесь написано: «Предоставить специалисту необходимые сведения».

Директор посмотрел на неё.

— Леночка, вас никто не спрашивал, если что.

— Вы утром просили сразу показывать документы, когда речь зайдёт об администрации.

— Я просил нужные документы…

Сергей Аркадьевич протянул руку.

— Передайте сюда.

Леночка зависла между ними с листом. Олег Дмитриевич схватился за верхний край. Сергей Аркадьевич держал нижний. Бумага затрещала. Сотрудник службы безопасности поднялся.

Директор отпустил документ и сразу принял достойный вид.

— Администрация полностью сотрудничает с проверкой.

— Вы только что пытались забрать лист, — сказала Марина Викторовна.

— Я хотел убедиться, что это подлинник.

Кирилл усмехнулся.

— Подпись узнаёте?

Олег Дмитриевич повернулся к нему.

— Программа проводилась по вашим материалам.

— Вы её утвердили, — напомнил Кирилл.

— Я утверждал воспитательную программу, — отрезал Олег Дмитриевич. — Про сбор характеристик на детей речи не шло.

— Полный план лежал у вас на столе.

— Вы назвали его командной диагностикой, — пояснил Кирилл.

Леночка подняла лист из папки.

— Тут написано: «Согласовано. Особое внимание уделить неформальным лидерам». И подпись Олега Дмитриевича.

Директор медленно повернулся к ней.

— Леночка, положите документ, — прохрипел он.

— Вы же просили показывать всё, что касается администрации.

— Я просил показывать нужное.

— А как заранее понять, какое нужное? — Кирилл откинулся на спинку стула. — Вот и выяснили, кто согласовал работу с лидерами.

— А кто передал Ярцеву сведения о Леоне? — сразу спросил директор.

— Пропуск и доступ к документам подписывали вы.

— По вашей служебной записке! — напомнил директор, пытаясь себя спасти.

Вот тебе и «разделяй и властвуй» налицо. У каждого из прежнего триумвирата сейчас конкретно так подгорало.

Комиссия начала расползаться на два лагеря. Борис Андреевич требовал вернуться к работе Феди и моему влиянию. Адвокат Василия настаивал на проверке имущественного интереса. Анна Львовна хотела отдельно поговорить с Леоном и Глебом. Представитель владельцев требовал опечатать кабинет Кирилла. Олег Дмитриевич поддакивал тому, кто говорил последним.

— Разумеется, детей нужно опросить отдельно, — говорил он психологу.

Через минуту повернулся к инспектору:

— Согласен, решение администрации нельзя оставлять без оценки.

Потом поддержал Сергея Аркадьевича:

— Сохранность документов мы обеспечим.

Кирилл слушал его и всё сильнее мрачнел.

— Олег Дмитриевич, вы определитесь.

— Я учитываю позиции всех участников.

— Вчера вы говорили, что письмо Петра решит вопрос.

Директор побледнел.

— Я такого не говорил.

Леночка подняла голову.

— Говорили.

— Когда такое было?

— В кабинете. Вы ещё велели подготовить заключение к утру.

Девочка активно пыталась спасти свою пятую точку.

Марина Викторовна посмотрела на неё.

— Какое заключение?

Леночка опустила глаза к папкам. Олег Дмитриевич вскочил.

— Это рабочие проекты. Они не имеют отношения к заседанию.

— Тогда принесите и покажите, почему не имеют.

Леночка достала документы. Первый проект признавал Федю профессионально несостоятельным и возлагал на него ответственность за сохранение моего влияния после отстранения. Леона называли внушаемым, зависимым от взрослого авторитета и неспособным самостоятельно оценивать последствия имущественных решений. Глеба описывали как агрессивного лидера, который оказывает давление на группу и воспроизводит криминальную модель отца. Моё отстранение сохранялось, контакты с обоими мальчиками предлагалось ограничить, а собранные материалы передать Петру и направить в органы опеки.

Второй проект требовал отстранить Кирилла, сохранить документы программы, восстановить меня до конца смены и запретить передачу материалов Петру до завершения проверки.

Марина Викторовна положила тексты рядом.

— Оба составлены сегодня утром.

Олег Дмитриевич снова полез к галстуку.

— Администрация рассматривала варианты. Итог зависел от установленных обстоятельств.

Кирилл тихо рассмеялся.

— Первый диктовал я. Второй Олег Дмитриевич написал после письма адвоката Василия.

— Кирилл Андреевич!

— Что? Вы же учитываете позиции всех участников.

Леночка кивнула.

— Второй он диктовал сам.

Директор повернулся к ней.

— Выйдите из зала.

Марина Викторовна посмотрела на блокнот.

— Покажите записи.

Леночка передала его. Страницы оказались чистыми. Ручка по-прежнему была закрыта колпачком.

— Я запоминала, — объяснила она.

Федя закрыл лицо ладонью. Элеонора отвернулась к окну. Я несколько секунд смотрел на пустые страницы и понял, что администрация лагеря всё-таки способна удивлять даже после бессонной ночи.

Марина Викторовна сняла очки.

— Перерыв на десять минут.

Никто не встал. Все продолжали говорить. Инспектор требовал подписать временные меры. Адвокат Василия возражал. Представитель владельцев хотел забрать компьютеры. Кирилл спорил с директором. Леночка спрашивала, какой проект теперь считать рабочим.

Марина Викторовна снова надела очки.

— Хорошо. Перерыва не будет.

Она открыла первый проект. Борис Андреевич сразу предложил сохранить отстранение и передать материалы Петру до отдельной проверки. Адвокат Василия заявил, что это даст заинтересованной стороне готовый инструмент против Леона. Анна Львовна отказалась подтверждать выводы Ярцева. Представитель владельцев потребовал убрать из текста оценку Глеба.

Спор быстро вернулся к мальчикам. Каждый говорил об их интересах, каждый предлагал решить всё за них.

Я открыл свою папку и достал лист, который заполнял вчера вместе с Леоном и Глебом. Посередине уже шла вертикальная линия. Слева стояли выводы Ярцева по Леону: «внушаемый», «зависимый», «не способен оценивать последствия». Справа находились формулировки Кирилла по Глебу: «агрессивный», «опасный лидер», «криминальная модель».

Я положил лист поверх двух проектов администрации.

— Этот список составлялся в присутствии обоих парней. Каждый рассказал, какие характеристики собирали именно на него. Вот общий результат вашей работы.

Борис Андреевич посмотрел на записи.

— Это упрощение.

— Зато понятно. Леон слишком слабый, чтобы распоряжаться собственной долей. Глеб слишком опасный. В обоих случаях решения останутся у взрослых.

Адвокат Василия поправил очки.

— Интересы Глеба требуют защиты от действий Петра.

— Кто спросил Глеба, хочет ли он, чтобы Василий представлял его интересы?

— Этим займутся органы опеки.

— Значит, пока никто.

Марина Викторовна постучала пальцем по проекту Пети.

— Законный представитель Леона вправе беспокоиться о состоянии сына.

— Сын сказал, что боится оставаться с ним наедине. Эту часть беспокойства Пётр в письмо не включил.

Анна Львовна посмотрела на меня внимательнее.

— Что вы предлагаете?

— Сохранить документы. Не выдавать их Петру или Василию. Убрать готовые оценки мальчиков. Поговорить с каждым отдельно. Дать им разных представителей по имущественным вопросам.

— А ваша работа? — спросил инспектор.

— Проверяйте отдельно. Фёдора тоже. Только не используйте подростков как удобные доказательства для взрослых.

Адвокат Василия хотел возразить. Я поднял лист.

— Пётр хочет сохранить контроль над Леоном. Василий хочет вернуть право представлять Глеба. Кирилл спасает программу. Олег Дмитриевич спасает должность. Лагерь спасает репутацию. У каждого своя задача. Мальчиков спросить забыли.

Олег Дмитриевич снова потянулся к галстуку, потом передумал. Марина Викторовна собрала оба проекта в одну стопку. Ещё раз просмотрела первый, перевернула несколько страниц второго. Потом захлопнула папку.

— Согласованного заключения сегодня не будет.

Олег Дмитриевич вскочил.

— Нам требуется решение до окончания смены.

Марина Викторовна положила перед ним оба проекта.

— У вас два решения. Выберите любое и объясните владельцам, зачем второе подготовили одновременно.

Директор побледнел.

— Тогда что мы должны делать?

Она встала и прижала папку к груди.

— Разбирайтесь сами.

Проверяющие начали собираться. Сергей Аркадьевич забрал копии переписки Феди, фотографию заключения Ярцева и копии обоих проектов администрации. Оригиналы остались на столе перед Олегом Дмитриевичем.

Сотрудник службы безопасности потребовал закрыть кабинет Кирилла до копирования файлов. Анна Львовна договорилась отдельно поговорить с Леоном и Глебом. Борис Андреевич остался недоволен и трижды напомнил, что вопросы к сотрудникам лагеря сохраняются.

Олег Дмитриевич метался между столом и дверью. Сначала потребовал у Сергея Аркадьевича вернуть копии синего проекта. Потом просил Леночку найти чистый экземпляр. Когда Марина Викторовна вышла в коридор, директор схватил со стола оригинал и побежал следом.

Я поднялся и пошёл за ним.

Марина Викторовна уже спускалась по лестнице вместе с инспектором и психологом. Олег Дмитриевич настиг их возле выхода. В одной руке держал проект, в другой — ручку.

— Подпишите хотя бы резолюцию о временном сохранении отстранения, — говорил он. — Остальные выводы можно проверить отдельно.

Председатель продолжала идти.

Олег обогнал её и раскрыл папку прямо перед лицом. Марина Викторовна остановилась.

— Уберите бумагу.

— Только резолюцию. Одну подпись.

Она обошла его и вышла на крыльцо. Борис Андреевич придержал дверь. Олег Дмитриевич ещё несколько шагов шёл рядом, пока председатель не повернулась к нему окончательно.

— Я повторять больше не буду.

Марина Викторовна, Борис Андреевич и Анна Львовна направились к машинам. Сергей Аркадьевич и сотрудник службы безопасности остались возле корпуса: им ещё предстояло сохранить электронные материалы и закрыть кабинет Кирилла. Директор стоял на крыльце с бумагой в руке.

Подождал, пока они отойдут подальше, затем резко повернулся к Леночке.

— Зарегистрируйте как решение внутренней комиссии.

Леночка моргнула.

— Там подписи нет.

— Я подпишу.

— Вторую кто поставит?

Олег оглянулся. Кирилл стоял в дверях рядом с сотрудником службы безопасности.

— Кирилл Андреевич.

— Я ничего подписывать не стану, — сразу сказал Кирилл.

— Вы участвовали в подготовке.

— Теперь участвует юрист.

Олег Дмитриевич сжал бумагу.

— Тогда поставит заместитель.

— Его ещё в лагере нет, — напомнила Леночка.

— Найдите кого-нибудь!

Я спустился с последней ступеньки.

— Искать никого не надо. Эту бумагу никто не подпишет.

Директор обернулся.

— Роман Михайлович, разговор закончен.

Он попытался пройти мимо. Я взял бумагу за край. Олег дёрнул её к себе.

— Отпустите.

— Дайте прочитать.

— Это внутренний документ.

Я потянул сильнее. Лист выскользнул из его пальцев. Внизу уже стояла подпись директора. Федю признавали профессионально несостоятельным и обвиняли в сохранении моего влияния на красных. Леона называли зависимым и неспособным самостоятельно оценивать последствия решений. Глеба — агрессивным лидером с криминальной моделью поведения. Моё отстранение сохраняли, контакты с обоими мальчиками ограничивали, а собранные материалы готовили к передаче Петру и в органы опеки.

Директор попытался перехватить лист. Я придержал его за плечо.

— Роман Михайлович, уберите руки!

Он дёрнулся и замахнулся локтем, стараясь сбить мою руку. Движение вышло резким и довольно глупым. Я отвёл его локоть в сторону и коротко ударил в солнечное сплетение.

Воздух вышел из Олега Дмитриевича с коротким хрипом. Он согнулся и вцепился пальцами в живот. Галстук свесился почти до земли. Я придержал директора за воротник, чтобы тот не завалился на ступени, и наклонился ближе.

— Олег Дмитриевич, я бы, пожалуй, сейчас эту бумажку вам в рот засунул. Но делать этого не буду.

Он пытался вдохнуть и смотрел на меня круглыми глазами.

Я протянул лист сотруднику службы безопасности владельцев.

— Приложите к материалам. Вместе с подписью директора и временем составления.

Мужчина с обгрызенными ногтями принял бумагу, посмотрел на подпись директора и убрал документ в свою папку.

Олег Дмитриевич опустился на лавку возле входа. Леночка стояла рядом с раскрытым ртом. Кирилл посмотрел на директора, затем на сотрудника службы безопасности и благоразумно остался в дверях.

Восемнадцать Леону исполнилось ночью. Утро началось с того, что Добрыня уселся верхом на Пашкину дорожную сумку, а Пашка обеими руками тянул бегунок молнии и обещал убить того, кто придумал брать в лагерь запасные кроссовки.

— Сам их взял, — напомнил Добрыня. — Я предлагал выкинуть.

— Ты предлагал выкинуть мои хорошие кроссовки!

— Они две недели пролежали под кроватью. Хорошие вещи там столько не живут, Пашок.

Сумка жалобно затрещала. Пашка замер, прислушался и снова потянул молнию. Ткань возле ручки разошлась ещё на пару сантиметров.

— Всё, — сказал Добрыня, слезая. — Теперь туда воздух проходит. Вещи не задохнутся.

— Пашок меня больше не называй, — процедил Пашка.

Пашка зыркнул на него так, будто собирался проверить, проходит ли воздух через самого Добрыню. Я стоял в дверях спальни и ждал продолжения. Вмешиваться в инженерный спор смысла не было. До отъезда оставалось несколько часов, и пацаны имели полное право получить жизненный опыт за счёт собственной сумки.

На этаже у спальни красных хлопали дверцы шкафов, шуршали пакеты и перекрикивались воспитанники. Марат искал вторую шлёпанцу. Рыжий утверждал, что видел её в душевой. Даня нашёл под батареей три чужих носка и теперь проводил опознание.

Вчера вечером Олег Дмитриевич подписал отдельный приказ. Моё отстранение теперь уже официально отменялось до окончания смены. Формулировка, правда, получилась осторожной: работать разрешалось под внешним контролем и с соблюдением временных ограничений.

Красные с утра вели себя подозрительно. Стас трижды посмотрел на часы, хотя автобус должен был прийти только после обеда. Пашка куда-то исчезал вместе с Даней, потом оба вернулись с пустыми руками и уж слишком честными лицами. От моего взгляда не ушло, что Рыжий прятал под олимпийкой плоскую коробку. Коробка выпирала и при ходьбе чуть била его по рёбрам.

Я заметил всё это сразу. Спрашивать не стал. Хотя бы потому, что пацаны, которым дали возможность организовать тайну, обычно сами раскрывали её раньше срока. Требовалось лишь подождать, пока у кого-нибудь закончится терпение.

Первым сдался Добрыня. Он придержал разорванную сумку коленом и сообщил:

— Роман Михайлович, вы минут через десять в столовую не заходите.

— Почему?

— Там пол моют, — выпалил он.

— С утра уже вымыли? — Я вскинул бровь, понимая, что пацан затирает мне по ушам.

Добрыня задумался, прежде чем ответить, понимая, что не прокатило.

— Значит, ещё раз моют. Грязно же.

Пашка за его спиной закрыл лицо ладонью и простоял так до конца объяснения.

— Хорошо, — сказал я. — В столовую не зайду.

— И Леона туда не пускайте, лады?

— А чего?

— Он же именинник, — выпалил Добрыня и сразу понял, что произошло.

Пашка медленно убрал ладонь от лица и гулко выдохнул.

— Красавчик, — сказал он. — Спалил контору.

Добрыня хотел возразить, однако в коридоре появился Леон. Он нёс свёрнутое одеяло и смотрел на нас с понятным подозрением.

— Что случилось?

— Сумка порвалась, — ответил Добрыня.

Леон перевёл взгляд на Пашку, посмотрел на меня. Я пожал плечами и забрал у него одеяло.

— Отнесу на склад. А ты пока Стаса найди, он тебя искал.

Понятное дело, что Стас его не искал, но я решил подыграть пацанам, которые явно организовывали поздравление Леона с совершеннолетием.

Леон ушёл искать Стаса. Добрыня проводил его взглядом и облегчённо выдохнул.

Чтобы не мешать пацанам, я оставил их в спальне и сам вышел в коридор. Возле лестницы Элеонора несла стопку постельного белья. Увидев свёрнутое одеяло у меня в руках, она остановилась.

— Давай заберу?

Она забрала свёрток и пошла к выходу. Я двинулся рядом.

— Пацаны что-то готовят Леону, — прошептала физручка.

— Уже знаю, — улыбнулся я.

— Подглядывал небось?

— Добрыня сообщил разведданные.

Элеонора усмехнулась и толкнула дверь плечом. На крыльце стоял Стас. В руках он держал пакет, из которого торчали бумажные тарелки. Понятное дело, что Леон, который ушёл совершенно в другую сторону, товарища не нашёл.

— Через пять минут всех в столовую, — сказал он.

Стас ушёл. Элеонора посмотрела ему вслед.

— Тебя, похоже, от управления отстранили уже второй раз за смену?

— Привыкаю. — Я коротко пожал плечами.

Леона я встретил возле административного корпуса. Он разговаривал по телефону и слушал явно больше, чем сам говорил. Увидев меня, пацан сразу же закончил вызов.

— Адвокат приедет после десяти, — сказал он. — Тот, которого вчера нашли.

— Хорошо.

Леон убрал телефон в карман. Сегодня он выглядел почти так же, как вчера: та же футболка, те же кеды. Только сам он теперь стал на год старше и праздновал своё совершеннолетие.

— Стас вроде просил помочь, — сказал он. — Потом куда-то исчез.

Из столовой донёсся грохот, затем Пашкин шёпот, который слышал весь двор:

— Держи ровно!

Леон остановился и посмотрел на закрытую дверь.

— Что они делают?

— Пол моют, — отмахнулся я.

Леон покосился на меня и хмыкнул, явно показывая, что не верит.

— Добрыня уже проговорился, — пояснил он. — Так что можете мне не вешать лапшу на уши.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хотел узнать, вы в теме или нет, — признался пацан.

— Ну раз знаешь, сюрприз своим корешкам не обламывай и постой со мной, чтобы они закончили подготовку.

Леон внушительно кивнул. Дверь столовой открылась, и на пороге появился «пропавший» Стас.

— Теперь можно!

Внутри собрались все красные. Пацаны — красавчики: сумели как-то сами договориться с девчатами-поварихами и сами всё организовали.

Столы внутри сдвинули к стенам, посередине оставили один. На нём стоял круглый торт, покрытый белой глазурью. Глазурь стекала по краям, а в центре торчала красная свечка. Рядом лежала общая фотография отряда и сложенная красная повязка.

Леон остановился возле двери. Ухмылка у него появилась сразу. Пацан оглядел столовую, фотографию, торт и красную повязку. Потом посмотрел на меня, словно подозревал в организации.

— Я здесь ни при чём, — сказал я.

— Мы сами, — подтвердил Стас. — С днём рождения, брат!

Остальные заговорили почти одновременно. Пашка потребовал задуть свечу с первого раза. Даня предупредил, что желание вслух не говорят. Рыжий сообщил, что свеча одна, поскольку восемнадцать штук могли сжечь торт. Елисей протянул Леону фотку. На снимке красные стояли возле спортивной площадки после турнира. Добрыня обнимал Пашку, Глеб в последнюю секунду показал за спиной Стаса два пальца. Леона на фотографии ещё не было.

Он перевернул снимок. На обороте стояли подписи и короткие записи. Почерк у каждого отличался, грамотность тоже. В самом центре крупными буквами написали: «СВОИХ НЕ ТЕРЯЕМ».

— Фотография старая, — сказал Стас. — Тебя там нет. Следующую сделаем уже всем составом.

Леон провёл большим пальцем по краю фотки и ещё раз посмотрел на снимок.

— Нормально, — признал он. — Я тогда ещё был синим.

— Все ошибаются, — утешил Пашка.

Красные засмеялись. Леон положил фотографию на стол и взял повязку. На внутренней стороне кто-то чёрной ручкой вывел его имя. Буквы плясали, зато читались.

Глеб стоял чуть в стороне. Он подошёл последним и протянул руку.

— С днём рождения.

Леон пожал протянутую руку.

— Спасибо.

— Родственниками нас это автоматически не делает. И долю компании тебе тоже не подарю, — хмыкнул Глеб.

— Уже легче. Я боялся, что придётся отказаться из вежливости, — не растерялся Леон.

Они отпустили руки. Пашка тут же потребовал заняться тортом. Леон наклонился и задул свечу. Красные зааплодировали, Добрыня первым схватил нож.

К десяти часам торт закончился.

Адвокат приехал через несколько минут после десяти. Охранник позвонил мне с ворот и сообщил, что к Леону прибыл мужчина с портфелем и очень недовольным лицом.

— Почему недовольным? — спросил я.

— Я попросил показать документы. Он показал четыре удостоверения и спросил, какое мне больше нравится, — объяснил охранник.

— Пропускайте. Это точно адвокат.

Мы встретили его возле административного корпуса. Мужчина оказался моложе вчерашнего представителя Васи, лет тридцати пяти. Тёмный костюм сидел на нём аккуратно, галстука не было, под мышкой он держал тонкую папку. При виде Леона сразу протянул руку.

— Дмитрий Сергеевич. Мы вчера коротко разговаривали по телефону.

— Леон, — представился пацан.

— С днём рождения. Паспорт с собой?

Леон достал его и покрутил.

— С собой.

— Сначала предлагаю спокойно обсудить задачи. После этого решите, что поручаете мне сейчас, а что оставляете на потом.

Мы прошли в свободный кабинет. Элеонора поставила на стол воду и собиралась выйти, однако Леон попросил её остаться. Меня он тоже оставил. Дмитрий Сергеевич разложил перед собой несколько листов и повернул их к Леону.

— Ситуация делится на три части. Первая касается лично вас. Вторая — наследства и компании. Третья — материалов лагеря. Начнём с личной части. Где вы собираетесь жить после окончания смены?

— У меня есть своя квартира, — ответил Леон.

Леон назвал адрес. Адвокат записал его и продолжил:

— Отец может требовать возвращения домой, ссылаться на вещи, документы и семейные обстоятельства. С сегодняшнего дня он не выбирает место вашего проживания. За вещами лучше ехать со свидетелем. Я могу сопровождать вас либо направить коллегу.

— Поедете вы, — решил Леон. — Мне нужны документы матери, мои документы и одежда. Остальное можно забрать позже.

Адвокат сделал ещё какие-то пометки.

— Хорошо. Теперь компания. С сегодняшнего дня Пётр больше не распоряжается вашей долей как законный представитель. Требуется официально уведомить компанию о вашем совершеннолетии и потребовать направлять вам сообщения о собраниях, сделках и решениях. Одновременно запросим корпоративные документы и наследственное дело.

Леон посмотрел на бумаги.

— Он может провести что-то сегодня, пока уведомление не дошло?

— Попытаться может. Поэтому уведомление отправим сразу несколькими способами: через нотариуса, по официальной почте и курьером. Зафиксируем время вручения.

— Делайте.

Адвокат поставил отметку в списке и перешёл к следующему пункту.

— Вчера вы упоминали соглашение, которое отец предлагал подписать после дня рождения. Если документ появится, ничего не подписывайте до изучения. Даже расписку о получении лучше сначала показать мне. Она иногда оказывается приложением к чему-нибудь интересному.

— Понял. — Пацан кивнул.

Дмитрий Сергеевич перешёл к лагерным материалам. Он объяснил, что Леон может направить владельцам требование сохранить документы Ярцева, записи комиссии и сведения о передаче персональных данных. Передавать заключение третьим лицам до окончания проверки владельцы тоже не должны.

— Отец уже приложил его к обращению, — сказал Леон.

— Копия у него есть. Мы зафиксируем возражение против дальнейшего использования и потребуем сохранить исходный файл, историю изменений, переписку и записи камер.

Адвокат, говоря всё это, продолжал делать какие-то пометки.

— Есть ещё один вопрос. Ваш отец может попытаться через суд ограничить ваше участие в управлении компанией, сославшись на заключение Ярцева.

Леон постучал пальцами по столу.

— И что тогда?

— Будем защищаться. Подробную стратегию обсудим, когда увидим заявление.

Леон откинулся на спинку стула. Вчера на его месте сидел пацан, которому взрослые объясняли, как устроена собственная компания. Сегодня он задавал вопросы о сроках и последствиях.

— Я хочу полный аудит, — сказал Леон. — До него никаких соглашений с отцом.

Дмитрий Сергеевич записал каждый пункт, проверил список и поднял глаза.

— Ещё что-нибудь?

Леон посмотрел на меня. Я ждал. Подсказка сейчас только испортила бы всё, что происходило с утра.

— Запретить отцу представлять меня где-либо, — добавил Леон. — Если у него есть старые доверенности, отзовём.

— Проверим и отзовём, — спокойно подтвердил адвокат.

— И подготовьтесь к суду. Он туда пойдёт.

Адвокат кивнул и убрал список в сторону.

— Я тоже так думаю.

Он положил перед Леоном соглашение и несколько приложений. Прочитал вслух основные условия, отдельно объяснил оплату и право прекратить работу. Леон изучал бумаги долго. Один раз задал вопрос по пункту о передаче документов, второй раз попросил изменить способ связи. После этого подписал.

Дмитрий Сергеевич собрал экземпляры и убрал в папку. Леон закрыл ручку колпачком.

— Решил? — спросил я.

— Да. Сначала получу документы. Потом выясню, что отец делал с компанией. Разговаривать с ним буду при адвокате.

Когда мы вышли из кабинета, возле крыльца уже ждал охранник. Он сообщил, что к воротам подъехали вчерашний адвокат Василия, женщина из опеки и ещё один мужчина. По описанию третьим оказался Вася.

Я нашёл Глеба в спальне. Он сидел на полу возле рюкзака и наматывал зарядный провод вокруг ладони.

— За тобой приехали, — сказал я.

Он поднял голову, сразу насторожился.

— Бабушка?

— Твой отец. С адвокатом и представителем опеки.

Провод соскользнул с его пальцев. Глеб несколько секунд смотрел на меня, потом поднялся и зачем-то поправил покрывало на уже застеленной кровати.

— Я обязан идти?

— Встречу организовали ради тебя, но решение принимаешь ты.

Пацан промолчал, убрал зарядку, застегнул рюкзак. Мы вышли из корпуса. Возле спортивной площадки Глеб замедлил шаг. Перед административным зданием стояли трое. Адвокат держал папку, представитель опеки разговаривала с Леночкой, а Вася следил за дорожкой.

Своего бывшего ученика я узнал сразу. Кожаная куртка, усталое лицо, привычка выбирать место с хорошим обзором. Только осторожности в движениях стало больше. Недавно он расспрашивал меня о сыне, которого давно не видел. Теперь этот сын шёл прямо к нему.

Вася, увидев Глеба, сделал шаг вперёд и остановился. Пацан тоже остановился. Между ними осталось метров пять.

Представитель опеки показала удостоверение и объяснила Глебу порядок встречи. Он мог выбрать место, оставить рядом любого взрослого и закончить разговор, когда захочет.

— На площадке, — сказал Глеб. — Там скамейка.

Мы прошли к сетчатому ограждению. За ним начиналась тропинка к роднику. Шум сборов сюда доходил приглушённо. Глеб сел с одного края скамейки. Вася выбрал другой. Между ними осталось свободное место.

Я остановился у сетки. Адвокат и представитель опеки отошли к дорожке. Разговор они слышали, вмешиваться пока не собирались.

Вася убрал руки из карманов, положил ладони на колени и первым начал разговор:

— Здравствуй, Глеб.

— Здравствуйте.

Вася вздрогнул, чуть опустил голову и снова посмотрел на сына.

— Ты вырос, — прошептал мой бывший ученик.

— Вы тоже… — прошептал Глеб.

Я видел, как пацану неловко и тяжело одновременно. Вася медленно набрал воздух в лёгкие и тяжело выдохнул.

— В моей голове этот разговор проходил лучше.

— У вас было время подготовиться, — съязвил Глеб.

Вася провёл ладонью по колену. Глеб сидел прямо. Большие пальцы быстро тёрлись друг о друга, и кожа возле ногтей уже покраснела.

— Почему вы не позвонили? — сухо спросил он.

— За мной следили.

— А телефона у вас не было?

Вася выдержал паузу и всё-таки ответил прямо:

— Позвонить я мог… да…

— Почему не позвонили? — жёстко спросил Глеб.

— Испугался, — честно признался Вася. — Твоей реакции.

Глеб коротко усмехнулся и покачал головой. Отцу он не верил, что было неудивительно.

— Очень удобно, — фыркнул пацан.

— Удобства там было мало. Я вышел и понял, что ты знаешь меня по приговору, рассказам бабушки и словам Пети. Хотел сначала доказать, что сестру не убивал.

Глеб посмотрел на него внимательнее.

— Искать Костина вы начали ради меня?

— Сначала ради себя… — ответил Вася после паузы. — Хотел вернуть себе имя. Потом понял, что Петя использует тебя и Леона. После этого причина изменилась.

Глеб помолчал.

— Компания тоже причина?

— Твоя доля принадлежит тебе. Петя распоряжался ею… Я хочу это остановить.

Глеб широко улыбнулся, однако я прекрасно видел, что это его улыбка — горькая.

— Если опеку прекратят и я снова начну представлять твои интересы — да, — признал Вася.

Оба помолчали. Вася всё это время смотрел в пол, не поднимая глаз, а теперь посмотрел на своего сына, которого не видел много лет.

— Прости меня.

Глеб выдохнул, напряжение немного отпустило пацана, и он снова повернулся к отцу.

— Я сегодня с вами не поеду. Следующая встреча будет при адвокатах. У меня свой, у вас свой.

Глеб поднялся. Вася тоже встал. Руку он не протянул и ближе не подошёл.

— Номер оставьте, — сказал Глеб.

Представитель опеки подошла и предложила зафиксировать условия дальнейшего общения. Глеб согласился. Они отошли к административному корпусу, адвокат последовал за ними. Вася задержался возле скамейки и смотрел сыну вслед.

— Жёсткий вырос. Я думал, он ударит, — признался Вася, продолжая смотреть вслед сыну.

— Значит, плохо его знаешь.

— Уже понял…

Вася стиснул зубы так, что я услышал хруст эмали, развернулся и пошёл к выходу. Чёрт его знает, какой он представлял эту встречу, но явно не так, как она прошла сейчас.

Глеб даже не посмотрел, как его отец уходит. Он остановился у крыльца, достал телефон и смотрел на экран. Там к нему подошёл Леон.

— Ну как? — спросил он.

— Прекрасно. Обнялись, расплакались, решили каждое воскресенье печь пироги, — раздражённо бросил Глеб.

— Про мою маму он говорил?

— Сказал, что её не убивал.

Леон опустил взгляд. Потом тоже достал телефон.

— Я дело ещё раз прочитал. Время, журнал, показания Костина, зажигалка… — Пацан запнулся.

— И что? — забеспокоился Глеб.

— Приговора мне уже мало. Хочу увидеть материалы целиком.

Леон протянул телефон экраном вверх.

— Запиши номер своего адвоката. Я дам номер своего. По компании нам придётся разговаривать.

Они обменялись контактами, стоя на разных ступенях. Родственные объятия в программу дня не входили. Но для начала хватило сохранённых номеров и разговора, где никто не переходил на повышенные тона.

К полудню лагерь заполнили родители. Возле корпусов росли горы чемоданов и пакетов.

Родители обнимали детей, водители и охранники грузили вещи…

Петя приехал примерно через полчаса. Его машина остановилась у административного корпуса. Он приехал без водителя, вышел быстро, захлопнул дверь и сразу увидел Леона.

Рядом с пацаном стоял Дмитрий Сергеевич. Петя подошёл к сыну, остановился в двух шагах и оглядел рюкзак с чемоданом.

— Собрался?

— Да.

— Садись в машину.

Леон поправил ремень рюкзака и остался на месте.

— Сегодня мне восемнадцать. Я сам решу, куда сяду, — холодно проговорил он.

Петя перевёл взгляд на адвоката.

— Вы уже успели объяснить ему, как разрушить собственную жизнь?

— Я объяснил Леону его права и возможные последствия решений, — невозмутимо ответил Дмитрий Сергеевич.

Надо отдать должное мужику: он прекрасно знал, с человеком какой величины он разговаривает.

— Я спрашивал сына, — холодно ответил Петя.

— Тогда и слушай сына, — вмешался Леон. — Я сегодня же заберу вещи из дома. Документы матери и свои бумаги заберу сегодня.

Петя медленно втянул воздух, сохраняя своё привычное спокойное выражение лица с заметным трудом.

— Ты останешься дома. У тебя учёба, обязательства и семья.

Леон лишь медленно покачал головой. После этого Петя повернулся ко мне.

— Это вы ему внушили?

Я уже собирался ответить, однако Леон ответил раньше:

— Я сам решил.

Петя вернул внимание сыну.

— Эти люди используют тебя против семьи.

Леон не отвёл взгляд и ответил отцу после короткой паузы:

— Какая именно семья? Та, про которую ты мне семнадцать лет не рассказывал?

— Василий убил твою мать, — зашипел Петя.

— Его алиби подтвердили. Я хочу увидеть дело целиком. — Леон куда лучше отца сохранил спокойствие.

Петя медленно облизал языком губы.

— Ты понимаешь, что делаешь?

Леон выдержал его взгляд.

— Понимаю достаточно, чтобы не подписывать твои бумаги. Остальное проверю с адвокатом и аудитором.

Петя оглядел площадку и понял, что привычный способ закончить разговор сегодня не сработает. Схватить взрослого сына при свидетелях он не мог. Отдать приказ сотрудникам лагеря тоже уже не получалось.

— Вы уверены, что он способен оценить последствия? — спросил Петя у адвоката.

Леон снова не позволил говорить за себя:

— Именно поэтому я ничего не подписываю до проверки.

На лице Пети что-то дрогнуло, нехорошее такое.

— Хорошо, — прошептал он. — Разговаривать будем иначе.

Петя развернулся и пошёл к машине. Возле двери достал телефон и набрал номер ещё до того, как сел за руль. Я видел, что мой бывший ученик нервничает. А значит, ждать от него можно было всё, что угодно.

На следующий день я приехал к Леону в его квартиру. Хотя, конечно, квартирой этот дворец назвать было проблематично. Два этажа по пять комнат на каждом. Я сидел возле окна, пил кофе и смотрел, как Леон пытался открыть банку варенья.

Банка сопротивлялась достойно. Леон обхватил крышку полотенцем, напрягся и покраснел. Крышка щёлкнула, рука с полотенцем резко ушла в сторону, и ложка слетела со стола. Я поймал её возле пола носком ботинка.

Леон поставил банку на стол и сел напротив. Здесь пацан жил вот уже второй день. На стуле висела куртка, под окном стояли две коробки с документами матери, возле холодильника лежал рюкзак. Общую фотографию отряда он поставил на полку рядом с сахарницей.

Приехал я, разумеется, не просто так.

В прихожей зазвонил домофон. Леон посмотрел на часы.

— Восемь сорок… Пунктуальный.

Он нажал кнопку и впустил Дмитрия Сергеевича. Через минуту адвокат вошёл на кухню.

— Доброе утро, — поздоровался он и положил портфель на свободный край стола. — Леон, у нас появились новости.

— Хорошие? — уточнил пацан.

Дмитрий Сергеевич сел, раскрыл портфель и достал стопку бумаг, которая оказалась толстой, прошитой и украшенной цветными закладками.

Я отставил чашку с кофе и придвинулся ближе.

— Представители вашего отца направили заявление в пятницу вечером. Сегодня утром суд зарегистрировал материалы и назначил рассмотрение дела.

Адвокат развернул к нам первую страницу. В правом нижнем углу стояла дата создания документа. Она приходилась на день до внешней комиссии.

— Они начали писать до моего дня рождения, — сказал Леон.

— Основа была готова заранее. После лагеря добавили ваш переезд, договор с адвокатом и уведомление компании.

Я пролистал несколько страниц. Петя постарался. Уход Леона из корпуса превратился в импульсивное бегство. Отказ садиться в машину назвали нарушением связи с реальностью и утратой критического отношения к собственному положению.

Возвращение к красным объяснили зависимостью от группы. Желание проверить сделки компании стало результатом внушения со стороны.

В одном абзаце меня называли значимым авторитетом с признаками замещения отцовской фигуры. Через две страницы я меня называли значимым авторитетом с признаками замещения отцовской фигуры. Через две страницы я уже оказывался человеком, который использовал эмоционально нестабильного подростка для воздействия на семейный и корпоративный конфликт.

— Быстро расту, — прокомментировал я. — В лагере был куратором, а к понедельнику стал организатором захвата компании.

Леон улыбаться не стал. Он взял заявление и принялся читать с первой страницы. Дмитрий Сергеевич дал ему время.

Петя просил признать сына недееспособным либо ограничить его дееспособность вследствие предполагаемого психического расстройства. Одновременно требовал назначить судебно-психиатрическую экспертизу, запретить любые действия с долей и сохранить действующее руководство компании до окончания разбирательства.

К заявлению приложили копию заключения Ярцева, материалы внутренней комиссии лагеря, объяснения Кирилла и несколько характеристик. Там же лежали распечатки сообщений Леона с отцом. Петя выбрал фразы, где сын отказывался возвращаться домой и требовал передать документы матери.

Леон дочитал до приложения и отложил стопку.

— Он всерьёз хочет сделать меня психом.

— Он хочет доказать, что вы не понимаете значения своих решений, — поправил Дмитрий Сергеевич. — Формулировка в заявлении аккуратнее. Суть вы поняли правильно.

— Можно отказаться от экспертизы?

Адвокат сцепил пальцы на столе.

— Можно. Суд оценит отказ вместе с другими обстоятельствами. Представители отца заявят, что вы боитесь независимой проверки. Возникнут лишние вопросы.

— А если пройти?

— Эксперты будут разговаривать с вами, изучать медицинские документы, поведение, решения и способность оценивать последствия. Результат заранее обещать никто не вправе.

Леон снова посмотрел на заявление.

— Я здоров.

— Я тоже так считаю, — сказал Дмитрий Сергеевич. — Для суда моего мнения мало.

— Что Пётр получит до экспертизы? — уточнил я.

— Сегодня он попросит временно запретить любые корпоративные изменения. Продажу доли, смену руководителя, доступ к счетам, назначение аудита. Вероятнее всего, суд ограничит крупные сделки с обеих сторон и сохранит текущее положение до получения заключения, — подробно объяснил адвокат.

Мне был понятен посыл. Выходило, что он продолжит сидеть в директорском кресле некоторое время. И сможет прятать документы.

— Мы со своей стороны попросим суд запретить уничтожение и изменение корпоративных данных, — отметил адвокат.

Леон провёл пальцем по краю папки. Я видел, как он собирался спросить что-то ещё, потом передумал. Несколько секунд он смотрел в окно.

— Сегодня возражаем против его временных требований. К экспертизе начнём готовить документы.

— Мне объяснят, что отвечать? — спросил пацан.

— Я объясню порядок. Ответы останутся вашими, — пояснил Дмитрий Сергеевич.

Леон посмотрел на меня.

— Вы поедете?

— До суда довезу. Внутрь зайду, если твой адвокат попросит.

Пока эксперты изучали Леона, Глеб занялся собственной долей. Бабушка согласилась поговорить после того, как адвокат прислал ей копии корпоративных решений. Разговор назначили у неё дома. Глеб попросил меня приехать. Вася остался в машине возле соседнего двора, чтобы своим присутствием не сорвать встречу раньше времени.

Квартира бабушки оказалась чистой, тёплой и заставленной вещами, которые прожили куда дольше многих людей. На стене висели фотографии Глеба в разном возрасте. На шкафу стояли фарфоровые фигурки. Возле телевизора лежали три пульта, хотя сам телевизор управлялся одним.

Бабушка встретила нас в платье в горошек. Выглядела она старше, чем на фотографиях из документов. Увидев меня, поджала губы.

— Вы тот самый Роман Михайлович?

— В зависимости от контекста, — улыбнулся я.

— Глеб много о вас говорил.

Глеб снял куртку и прошёл в комнату. Рядом с ним вошёл его адвокат — женщина лет сорока с короткой стрижкой. Она сразу обозначила, что разговор записывается с согласия сторон.

Бабушка поставила на стол чай и печенье. Глеб к чашке не притронулся. Пока я всё-таки решил попробовать сладости, пацан положил перед бабушкой копию наследственной выписки.

— Ты знала?

Бабушка посмотрела на документ.

— Знала… после смерти Натальи.

— И столько лет молчала, да?

Женщина едва заметно вздрогнула.

— Я хотела сохранить тебе детство.

Глеб открыл следующую папку и вынул решение собрания.

— Это твоя подпись? Ты читала?

Бабушка отвела взгляд к окну.

— Юрист объяснял содержание.

— Я спросил, читала ли ты.

— Не всё…

Глеб положил рядом ещё два документа.

— Здесь заём фирме Пети. Здесь продажа склада. Здесь договор на охрану по цене вдвое выше обычной. Что из этого ты понимала?

— Мне говорили, что компания переживает трудный период. Пётр и его юристы.

— Ты им верила?

— Пётр много лет управлял предприятием. Ты был ребёнком. Я старалась защитить тебя.

— От чего?

— От отца. От этой семьи и разговоров про убийство Натальи. Ты рос нормальным мальчиком.

Глеб коротко рассмеялся.

— Очень помогло. Я всё узнал в лагере за два дня.

Я сидел у стены и молчал. Адвокат тоже не вмешивалась. Глеб сам вёл разговор, и помогать ему сейчас означало сбить темп.

Пацан достал копию уведомления об освобождении Васи.

— Про это ты тоже знала?

Бабушка посмотрела на дату.

— Да, — призналась она.

— Мне почему не сказала?

— Я боялась, что он придёт и заберёт тебя.

— Он родительских прав не лишён.

— Он преступник, — женщина впервые ответила жёстко.

— За убийство сестры его могли осудить ошибочно, — тотчас вспыхнул Глеб.

— У него были другие дела.

Бабушка на этот раз внимательно посмотрела на меня с какой-то горечью в глазах. Я знал эту женщину и знал, как она в девяностые намучилась с Петькой, Васей и Наташей.

— Это вы его привели? Вы втянули Глеба в старые разборки?

Глеб подался вперёд.

— Меня втянули до рождения. Только документы от меня прятали.

Бабушка замолчала. В соседней комнате тикали часы.

Глеб посмотрел на лежавшие перед ней документы. Чай давно остыл, а пальцы женщины всё ещё держали ручку чашки.

— Что ты хочешь? — спросила она.

— Чтобы ты больше не участвовала в этом без меня.

Бабушка подняла глаза и просверлила своего внука взглядом.

— Хочешь отдать свою долю Васе? Ты ему доверяешь?

Глеб выдержал взгляд и медленно покачал головой. Бабушка долго смотрела на него. Потом встала, подошла к шкафу и достала из нижнего ящика какие-то документы. Это были оригиналы писем компании, уведомления о собраниях и копии решений.

— Это всё, что у меня осталось, — сказала она. — Остальное забирали после подписания.

Глеб быстро просмотрел первые листы. Потом закрыл папку и подвинул её адвокату.

— Что от меня требуется? — спросила бабушка у адвоката.

— Заявление, — ответила та. — Вы изложите всё то, что рассказали нам, в письменной форме.

— Я согласна.

Проверка Васи шла не быстро.

Сначала опека запросила документы о жилье, доходах и судимости. Потом приехала домой. Глеб настоял, чтобы я тоже присутствовал. Представитель опеки согласилась, поскольку мнение подростка собирались фиксировать отдельно.

Вася снимал квартиру в старом доме. Перед проверкой он перестарался. Пол блестел, полотенца висели ровно, на кухне стояли новые кастрюли. В холодильнике обнаружились молоко, колбаса, яйца и восемь одинаковых йогуртов.

Женщина из опеки открыла дверцу, посмотрела внутрь и спросила:

— Вы всегда покупаете восемь йогуртов одного вкуса?

— Была скидка, — ответил Вася.

Представитель опеки сделала запись.

Комнату для Глеба Вася подготовил заранее. Там стояли кровать, письменный стол и пустой шкаф. На подоконнике лежал новый футбольный мяч с ценником.

Вася каждый ответ давал осторожно, словно проходил по минному полю. Иногда это выглядело смешно. Иногда тяжело.

Женщина проверила документы, поговорила с соседкой и осмотрела квартиру. Затем попросила нас оставить её с Глебом.

Мы вышли на кухню. Вася сел возле стола и принялся крутить пустую чашку.

Через двадцать минут Глеб вышел из комнаты. Выглядел спокойно. Представитель опеки попросила поговорить с Васей отдельно. Теперь вышли мы с Глебом.

— Что спросили? — поинтересовался я у пацана.

— Хочу ли я жить здесь. Боюсь ли его. Доверяю ли. Кто предложил сменить опекуна…

Дверь квартиры открылась. Вася вышел вместе с представительницей опеки. Та сообщила, что материалы передадут комиссии. До окончательного решения Глеб продолжит жить у бабушки, встречи с отцом будут проходить по согласованному графику.

Решение пришло ещё через три недели. Бабушку освободили от обязанностей опекуна. Вася снова получил возможность осуществлять родительские права и представлять несовершеннолетнего сына. Место проживания Глеба временно сохранили прежним, поскольку он сам об этом попросил.

Документ зачитали в кабинете опеки. Глеб протянул отцу руку. Вася пожал её. Обнимать сына он опять не полез. Для их отношений рукопожатие пока подходило лучше.

Заключение экспертов по Леону поступило через несколько дней после решения по Глебу.

Психического расстройства, лишающего способности понимать значение своих действий и руководить ими, специалисты не выявили. В заключении подробно разобрали его решения, отношение к собственности, конфликт с отцом и влияние окружающих.

Отдельная страница касалась меня. Эксперты признали, что Леон доверял моему мнению и воспринимал меня как значимого взрослого. При этом он сохранял способность спорить, отказываться от советов и принимать собственные решения.

Примеров таких отказов оказалось столько, что я почувствовал себя слегка оскорблённым.

Основное заседание назначили через неделю.

На этот раз Петя выглядел хуже. За прошедшие месяцы он похудел, под глазами появились тёмные круги. Костюм сидел по-прежнему хорошо, только ворот рубашки стал свободнее.

Леон вошёл в зал рядом с Дмитрием Сергеевичем. Я сел на последний ряд.

Эксперт подтвердила выводы заключения. Она объяснила, что Леон понимает характер собственности, последствия смены руководства и риски корпоративного конфликта. Его осторожность, обращение к адвокату и требование аудита соответствовали рациональной модели поведения.

Представитель Пети пытался вернуть разговор к лагерю.

— Обследуемый за короткий срок резко изменил круг общения, место жительства и отношение к отцу.

— Изменение решений само по себе не указывает на психическое расстройство, — ответила эксперт.

— Он оказался под влиянием Романа Михайловича.

— Влияние значимых людей присутствует в жизни любого человека. Способность критически оценивать советы у Леона сохранена, — объяснила эксперт.

Петя слушал, опустив взгляд к столу.

Затем Дмитрий Сергеевич представил материалы Ярцева. Дата файла, готовые выводы, отсутствие полноценной беседы и корпоративный интерес Пети сложились в понятную картину.

Судья попросила Леона встать.

— Вы понимаете последствия прекращения полномочий действующего директора?

— Да. Компания может потерять часть связей и некоторое время работать хуже. Поэтому я хочу назначить временного директора и провести аудит.

Судья долго смотрела на пацана.

— Вы испытываете к отцу враждебность?

— Я злюсь на него.

— Это влияет на ваши решения?

— Влияет. Поэтому я не хочу решать один и требую проверки документов.

Судья задала ещё несколько вопросов, после чего Леон сел.

Решение огласили в тот же день. Заявление Пети отклонили. Временные ограничения сняли. Заключение Ярцева не получило подтверждения независимой экспертизы. Суд отдельно указал на корпоративный интерес заявителя и заранее подготовленные материалы.

Петя сидел неподвижно. Его юрист что-то быстро писал на листе и тихо говорил об обжаловании. Леон слушал решение до конца, затем сложил руки на столе и только после выхода судьи позволил себе выдохнуть.

Возле здания он достал телефон. Голос Глеба из динамика звучал сонно.

— Что?

— У меня пятьдесят процентов.

Пауза длилась несколько секунд.

— У меня тоже, — ответил Глеб уже бодрее.

— Созываем, — улыбаясь, предложил Леон.

— Созываем.

Петя вышел из суда следом. Он услышал последнюю фразу и остановился на верхней ступени. Теперь время действительно работало против него.

Общее собрание назначили в офисе нотариуса. Помещение находилось на шестом этаже современного делового центра.

Я приехал по просьбе Леона и Глеба. Входить в зал не собирался. Петя несколько месяцев доказывал моё влияние. Сидеть за спиной мальчиков во время главного голосования означало подарить ему ещё один аргумент.

Леон встретил меня возле лифта. На нём был деловой костюм. Галстук он завязал криво и теперь пытался поправить узел, глядя в отражение металлической двери.

Я поправил ему галстук и хлопнул по плечу.

— Зайдёте? — спросил пацан.

— Посижу в коридоре, пожалуй.

— Отец всё равно скажет, что вы нами управляете, — ухмыльнулся Леон. — Глеб тоже просил войти.

— Компания ваша. Голосовать будете вы. Я подожду здесь, — повторил я.

Леон посмотрел на дверь переговорной.

— А если что-то пойдёт не так?

— Там два адвоката, нотариус, аудитор и охрана. Если со всем этим вы не справитесь, я тоже не помогу.

— Поддержали, — пацан вздохнул.

Дверь открылась. Дмитрий Сергеевич пригласил Леона внутрь. Глеб уже был внутри. Заходя, адвокат Леона оставил дверь чуть приоткрытой.

Я сел на диван в коридоре. Отсюда было видно часть стола и экран на дальней стене.

Вася уже находился в зале. Перед ним лежало решение опеки. Сам Глеб сидел в рубашке, которую явно надел специально, как и Леон костюм. Верхнюю пуговицу пацан оставил расстёгнутой.

Петя вошёл последним. Его сопровождали двое юристов. Увидев меня в коридоре, он задержал на мне взгляд и только потом прошёл в зал. Дверь он попытался закрыть, но адвокат Леона вновь её приоткрыл.

— Душно, господа, — сказал он.

Нотариус проверил документы участников и полномочия Васи. Представитель Пети сразу заявил возражение.

— Уголовное дело Василия Иванова ещё пересматривается. Его интерес противоречит интересам Глеба.

— Мой интерес я сам объясню, — тотчас встрепенулся Глеб.

— Василий использует подростка ради мести, — Петя обратился к нотариусу.

Глеб постучал пальцем по столу.

— Отец голосует так, как я попросил. Если забудет, я напомню.

Первым вопросом поставили прекращение полномочий Пети как генерального директора. Леон проголосовал своими пятьюдесятью процентами. Вася поднял руку от имени Глеба.

Следом голосовали за назначение временного директора. Кандидат сидел в конце стола и пока не произнёс ни слова. Мужчина лет пятидесяти листал документы и делал пометки.

Затем утвердили сохранение архивов, смену банковских ключей, запрет сделок со связанными организациями и начало полного аудита.

Каждое решение Петя пытался задержать.

— Участники не понимают последствий остановки текущих договоров…

— Связанные договоры продолжат действовать после проверки, — ответил аудитор.

— Проверка парализует предприятие.

— В документах уже выявлены займы с просрочкой и услуги по завышенной стоимости.

— Это рабочие отношения, — запротестовал Петя.

— Тогда аудит подтвердит эти слова, — спокойно возразил Леон.

Петя резко повернулся к сыну, но по существу возразить ему было нечего.

После последнего голосования временный директор получил полномочия. Он закрыл папку и впервые обратился к Пете:

— Требуется передать печати, банковские ключи, доступы к серверам, реестры договоров и корпоративный архив. Составим акт прямо сейчас, — объяснил мужик.

Петя фривольно откинулся на спинку кресла.

— Передача занимает несколько дней.

— Основные ключи и печати передаются сегодня. Остальное по описи.

— Они находятся в другом офисе.

— Сотрудник службы безопасности уже проверяет помещение, — невозмутимо ответил новый директор.

Один из юристов Пети быстро наклонился к нему и что-то прошептал. Петя встал, собрал бумаги и направился к двери. Под мышкой он держал синюю папку.

Временный директор тоже поднялся.

— Эта папка входит в материалы собрания.

— Здесь мои личные записи, — отмахнулся Петя.

Аудитор протянул руку.

— На обложке указан номер договора компании.

Петя отдавать не стал, выскочил в коридор. Но возле лифта его уже ждали сотрудники охраны делового центра и сотрудник службы безопасности, которого привёл временный директор.

— Прошу вернуть документ, — сказал охранник.

— Отойди на хер, — процедил Петя, который не до конца осознавал реальность всего происходящего.

— Папка принадлежит компании, — настоял сотрудник СБ.

Петя попытался пройти к лестнице, но сбэшник перекрыл проход. Трогать бывшего директора он не стал, просто занял всё пространство между стенами.

Я сидел на диване и наблюдал.

Петя перевёл взгляд на папку. Отдавать документ ему совершенно не хотелось. Но Петя не был бы собой, если бы не попытался оставить последнее слово за собой. Он развернулся и бросил папку прямо в открытое окно.

— Зафиксируйте передачу.

Наверное, хотел, чтобы выглядело эффектно, как в каком-нибудь чёртовом боевике.

Не вышло, правда.

Окно располагалось в метре от меня, и я среагировал. Вскочил с дивана и, как игрок американского футбола, поймал папку.

Петя так и застыл у лифта с открытым ртом. Эффектно, как Петя любил, на этот раз не вышло.

Через час собрание закончилось.

Я дождался, когда все разойдутся. Леон уехал с адвокатом. Вася и Глеб тоже ушли. Новый директор остался оформлять документы.

Петя нашёл меня возле лифта. Он стоял у окна и смотрел на парковку. Когда я подошёл, повернулся.

— Ты получил своё, — мёртвенно-холодным голосом заговорил он.

Я мог пройти мимо, но я остановился.

— Я ничего здесь не получал.

Я нажал кнопку лифта. Лифт ехал медленно. Петя воспользовался моментом и подошёл ближе.

— Ты за это ответишь, — прошептал он.

— Когда? — Я остался неподвижен.

— Я сообщу, — процедил Петя.

— Сообщай.

Двери лифта открылись. Я вошёл внутрь, а Петя остался в коридоре.

— Без свидетелей, — добавил он.

— Как скажешь.

Двери закрылись. Я спустился на первый этаж, вышел на улицу и только там достал телефон и набрал Серова. Майор ответил после второго гудка.

— Пётр предложил поговорить без свидетелей, — обозначил я вместо приветствия.

Петя прислал адрес через два дня после собрания. Сообщение пришло в половине одиннадцатого вечера. В нём стояли время, номер кабинета и короткая приписка: «Приходи один».

Ну логично, на самом деле, я же не мог перепутать деловой разговор с семейным пикником и захватить Элеонору, Фатиму, красных и духовой оркестр впридачу.

Хотя само место, обозначенное Петей для встречи, было несколько неожиданным. Я думал, что говорить мы будем в какой-нибудь роще или на заброшке. Но никаких иллюзий на этот счёт я не питал. Петя никогда не делал ничего просто так. К тому же сейчас он проигрывал, и в такие моменты интуиция у него работала на все сто. В прошлой жизни именно в такой момент он и убил меня, когда скрывался от Васи и его людей.

Через несколько минут пришло ответное сообщение от майора:

«Бывший учебный центр возле промзоны. Сейчас там сдают кабинеты. Завтра в десять приезжай ко мне. Обсудим порядок».

Я положил телефон на стол и посмотрел на кружку, из которой собирался пить чай. Я взял кружку и сделал глоток. Холодный чай оказался откровенно так себе.

Спал я плохо. Во сне Петя сидел на трибуне старого зала и щёлкал сломанным секундомером. Стрелка каждый раз останавливалась на одной отметке. Потом зал исчезал, а секундомер продолжал щёлкать уже где-то рядом с ухом.

Утром я приехал к Серову раньше назначенного времени.

Майор встретил меня в кабинете с двумя стаканами кофе и папкой толщиной с учебник по уголовному праву. Возле окна сидел следователь, которого я видел после истории с Костиным.

— Присаживайся, — предложил Серов. — Сначала пройдём по тому, что у нас есть.

Я занял стул напротив. Следователь открыл папку и начал раскладывать документы.

За два месяца дело успело набрать вес. Костин дал подробные показания. Его слова подтвердили корешком пропуска номер двести пятнадцать, записями бывшего охранника и частью старых телефонных соединений. Из телефона Бурова восстановили переписку об операции против Костина. Корпоративные платежи вывели следствие на фирмы, через которые проходили деньги исполнителям.

— Буров начал менять показания, — заговорил следователь.

— Понял, что его готовили крайним, — объяснил Серов. — Пётр оставил дистанцию. Команды проходили через посредников, деньги дробились, прямых сообщений мало. Буров увидел, что при провале вся цепочка закончится на нём.

Следователь достал протокол допроса.

— За ним посыпался начальник их службы безопасности, я имею в виду ещё того времени. Рассказал про наблюдение за Натальей. Назвал человека, который передал зажигалку Василия исполнителю. Указал две фирмы, через которые прошла оплата…

Материал был крепким, настолько, что даже у Пети со всеми его связями не получилось бы отвертеться от слова совсем.

— А ещё через это всё косвенно вышли на убийство тридцатилетней давности, — добавил Серов.

Он помолчал, явно наблюдая за моей реакцией.

— Догадываешься, о чём я.

— Об убийстве Романа Михайловича?

Серов медленно кивнул.

— Да. По крайней мере, всё указывает на это…

Он разгладил ладонью один из листов на столе. Было видно, что тема для него тяжёлая. А у меня внутри засосало под ложечкой.

— Притянуть его под этот висяк вряд ли получится, — честно сказал Серов, — но я сделаю всё возможное, чтобы не дать этому сукиному сыну спуску. Для меня это принципиально.

Следователь закрыл папку.

— А раз это принципиально для товарища Серова, то принципиально и для меня, — заверил он.

Серов подвинул ко мне лист.

— Задача простая. Петиных признаний по всем статьям не жди. Он не станет читать тебе обвинительное заключение. Но вытряхни из него всё, что можно, Роман.

Следователь обернулся к подоконнику и открыл чёрный футляр, который лежал там. Внутри оказался компактный передатчик с автономной записью и запасной батареей.

— Основная аппаратура будет на тебе. Группа разместится в соседнем помещении и на парковке. Входим по кодовой фразе. Если сигнал пропадёт или услышим борьбу, ждать не станем.

— Какой сигнал? — уточнил я, глядя на аппарат.

Серов чуть привстал и шепнул мне на ухо кодовое слово.

— Серьёзно? — Я вскинул бровь.

— Более чем.

Следователь показал, куда крепится устройство. Провода спрятали под рубашкой. Телефон положили во внутренний карман пиджака. Серов попросил меня пройтись по кабинету, сесть, встать и наклониться.

Серов подошёл ближе и поправил край рубашки.

— Ещё раз. Твоя задача состоит в разговоре. Бодаться физически с ним не нужно. Задерживать его будешь только при угрозе тебе или попытке уйти после сигнала. Остальное делает группа захвата.

До встречи оставалось три часа. Я поехал домой, переоделся и долго стоял перед шкафом, выбирая одежду. Пиджак с аппаратурой сидел нормально. В зеркале отражался мужчина, который собирался поговорить со своим убийцей спустя несколько десятилетий.

Я поправил манжет и вышел.

Здание находилось сразу за железнодорожной веткой. Раньше здесь готовили специалистов для большого завода. Завод сократился, корпус продали, кабинеты начали сдавать всем желающим. На первом этаже висели таблички курсов бухгалтерии, юридической фирмы и школы маникюра. Второй и третий этажи почти пустовали.

Петя выбрал кабинет в дальнем конце коридора.

Я приехал за десять минут до назначенного времени. На парковке стояло несколько машин, среди которых знакомых я не заметил. Серова с его людьми тоже не было видно, что в данном случае считалось хорошим признаком.

Охранник возле входа спросил фамилию, нашёл её в списке и позвонил наверх. После короткого разговора он махнул рукой в сторону лестницы.

— Третий этаж, кабинет триста восемнадцать. К Романову.

Я уже собрался идти, но остановился.

— К кому?

Охранник сверился с журналом.

— К Василию Романову. Вы ведь к нему?

Вот теперь становилось интереснее. Кабинет оформили на имя Васи. После встречи Петя собирался предъявить кому-то журнал, договор аренды и мою подпись у охраны. Пока я не понимал, какую именно историю он готовил. Только, похоже, Васе в ней заранее отвели главную роль.

Полиция находилась рядом. Передатчик под рубашкой работал. Поднимать шум возле стойки смысла не имело.

— К нему, — подтвердил я.

— Тогда распишитесь.

Я поставил подпись и вернул ручку. Теперь в журнале имелось официальное подтверждение моего приезда к Василию Романову. Петя любил документы, особенно когда они рассказывали удобную ему версию событий.

Лифт здесь был и даже приехал. Двери закрывались с таким звуком, что я на всякий случай посмотрел на аварийную кнопку «стоп». Кабина всё-таки поднялась на третий этаж и выпустила меня в пустой коридор.

Кабинет находился в самом конце. Дверь оставили приоткрытой.

Петя стоял возле окна. На столе лежала папка, рядом стояли две бутылки воды. Одна оставалась запечатанной, у второй крышку уже снимали. Возле бутылок расположилась стеклянная пепельница с раздавленным окурком. Сам Петя сигареты терпеть не мог.

За его спиной находился шкаф. Справа от шкафа я заметил ещё одну дверь. Возле нижней петли свежо блестела царапина.

— Вовремя, — сказал Петя.

Он показал на стул. Я закрыл входную дверь и сел напротив. Комната выглядела временной: дешёвая мебель, жалюзи на окнах, схема эвакуации возле выключателя.

Петя занял второй стул и открыл запечатанную бутылку.

— Телефон положи на стол.

Я достал аппарат и положил экраном вверх.

— Выключи.

— Боишься, что разговор запишут?

— Я сказал: выключи.

Я выполнил требование и подвинул телефон ближе. Петя взял его, проверил экран, нажал боковую кнопку и оставил возле себя. Передатчик под рубашкой продолжал работать.

— Теперь поговорим, — сказал он. — Ты разрушил компанию.

— Компания продолжает работать.

— Новый директор заморозил договоры, остановил платежи и запустил проверки. Поставщики задают вопросы. Банки пересматривают условия.

Петя положил ладони на стол. Правая рука находилась рядом с папкой, левой он продолжал крутить крышку бутылки. Через несколько секунд взгляд скользнул к наручным часам.

— Я управлял предприятием двадцать лет. Наталья занималась общими решениями. После её смерти всё держалось на мне.

— Проверка покажет, насколько крепко держалось.

Петя посмотрел на меня. Раньше он плохо переносил спокойную реакцию. Ему требовались страх, злость, оправдания. Сейчас привычный способ давления не срабатывал, и это его раздражало.

Из-за внутренней двери донёсся тихий скрежет. Будто ножка стула сдвинулась по полу. Петя тоже услышал звук, хотя головы не повернул. Только крышка между его пальцами на секунду остановилась.

Он открыл папку и достал лист.

— Я предлагаю закончить это до того, как пострадают все.

Петя подвинул бумагу ко мне. Лист лёг прямо под правую руку. На нём стояли цифры, адрес здания и название фонда.

— Помещение в центре города. Полторы тысячи квадратных метров. Спортивный зал, кабинеты, общежитие на двадцать человек. Мой фонд готов оплачивать программу три года. Твою программу, которую ты использовал в «Форпосте». Получишь всё необходимое финансирование и будешь жить как сыр в масле.

Я взял лист и просмотрел расчёты. Предложение выглядело солидно. Слишком солидно для человека, который два дня назад лишился компании и теперь готовился отбиваться от уголовного дела.

— Щедро, — прокомментировал я.

— Ты получишь свой центр. Будешь работать с подростками так, как считаешь нужным. Никаких директоров вроде Олега, Кириллов и комиссий.

— Владельцем стану я?

— Руководителем. Через три года сможешь выкупить часть здания.

Я положил бумагу обратно. У ножки стола лежала небольшая тёмная пуговица. На моей одежде таких не было, у Пети тоже. Возле пуговицы по ковролину тянулся смазанный бурый след и исчезал под внутренней дверью.

— Взамен что? — уточнил я.

— Ты прекращаешь помогать Василию. Объясняешь Леону, что аудит должен проходить спокойно. Часть старых договоров сохраняется до окончания проверки. Иски по ним пока не подаются.

— Глеб?

— Ты способен убедить обоих, — заверил Петя.

— С чего ты решил? — Я вскинул бровь.

— Они слушают тебя.

— Суд установил, что Леон принимает решения сам.

— Судья прочитала бумажки, — Петя только отмахнулся. — Я видел, как он на тебя смотрит.

Он откинулся на спинку стула. Его взгляд снова ушёл к часам. Петя ждал. Вопрос состоял только в том, чего именно.

В кармане его пиджака завибрировал телефон. Петя достал аппарат, прочитал сообщение и убрал обратно, как мне показалось, чуть расслабившись.

Теперь стало понятнее. Кто-то проверял парковку, следил за входом и ждал, не появится ли за мной хвост. Разговор про подростковый центр занимал нужное время. Заодно я оставил подпись в журнале, подержал документы и официально приехал в кабинет, снятый на имя Васи.

Петя наконец убедился, что я пришёл один. По крайней мере, его люди именно так и доложили.

— Я предлагаю тебе возможность всё остановить, — повторил он.

— Хорошее предложение.

Петя чуть улыбнулся. Решил, что мы начали торговаться.

— Ты хорошо изучил мою биографию. Тогда знаешь, что я учеников не продаю. Что произойдёт, если откажусь? — поинтересовался я.

Петя крепко задумался, хотя ответ явно подготовил заранее. Крышка бутылки опять замерла между его пальцами.

— Знал я одного такого борца за справедливость. Тоже был принципиальным мужиком.

Я сразу понял, кого он вспомнил. Узнавания в его глазах не было. Перед ним сидел нынешний Роман, очередной упрямец, которому следовало рассказать, чем заканчиваются отказы.

— Тёзкой твоим был, кстати, — продолжил Петя. — Так же смотрел на меня в упор. Думал, что может отказаться, когда я прошу.

Он запнулся и резко подался вперёд.

— Вот только я не прошу дважды, Рома.

Петя взял мой телефон, ещё раз проверил экран и положил обратно. За внутренней дверью что-то тяжело ударилось о стену. Следом раздался короткий сдавленный выдох.

Я посмотрел на открытую бутылку, окурок, пуговицу возле стола и тёмный след на ковролине. Все детали наконец сложились.

— А Вася где? — прямо спросил я.

Петя перестал крутить крышку. Несколько секунд он молчал, потом медленно улыбнулся.

— Значит, всё-таки заметил.

Петя положил крышку на стол. Правая рука ушла к раскрытой папке и вернулась с пистолетом. Ствол остановился напротив моей груди.

— Руки оставь на столе. Пальцы раздвинь.

Я выполнил требование. Передатчик под рубашкой продолжал работать. Серов слышал разговор, его люди находились где-то рядом. Кодовое слово оставалось при мне. Произносить его сейчас было рано: Вася сидел за стеной, и Петя мог успеть до него добраться.

— Вставай, — приказал он. — Медленно.

Я отодвинул стул ногой и поднялся. Петя тоже встал. Пистолет он держал обеими руками. Палец лежал возле спускового крючка, дыхание оставалось ровным.

Когда-то я учил его стрелять. Занятия даром не пропали. С остальными уроками вышло хуже.

— Пиджак сними, — продолжил Петя. — Брось к стене.

— Помнётся.

— Снимай.

Я расстегнул пуговицу, стянул пиджак и бросил его возле шкафа. Передатчик крепился под рубашкой. Пока Петя его не видел.

— Карманы выверни, — распорядился мой бывший ученик.

На пол упали карточка от номера, несколько купюр и монет. Петя дождался, пока я снова положу ладони на стол.

— Вот теперь поговорим серьёзно.

Пистолет смотрел точно в середину моей груди.

Я посмотрел на лист, который держал минуту назад. На глянцевой бумаге остались мои отпечатки. Подпись лежала в журнале у охранника. Камера на первом этаже записала, как я пришёл на встречу с Василием Романовым.

Петя приготовил историю заранее.

Из-за внутренней двери донёсся глухой удар. Потом всё стихло. Петя быстро посмотрел туда и сразу вернул внимание мне.

— Васю как выдернул? — спросил я.

— Василий всегда цеплялся за прошлое, — хмыкнул Петя.

Я перевёл взгляд на внутреннюю дверь.

— Он приехал раньше. Твои люди встретили его наверху.

— Вася оказал сопротивление, поэтому получилось грязнее, чем планировали, — невозмутимо объяснил Петя.

Он чуть сильнее сжал рукоять. В кармане Пети в этот момент коротко завибрировал телефон. Теперь его прежние взгляды на часы получили объяснение.

— Развернись, — велел Петя.

Я повернулся боком. Внутренняя дверь находилась в двух метрах. Петя встал за правым плечом и направил ствол мне под лопатку.

— Иди.

Мы двинулись к двери. Я шёл медленно, прислушиваясь к его дыханию и шагам. Расстояние пока оставалось неудобным. При попытке развернуться он успел бы выстрелить.

— Кабинет снял Вася, — сказал я. — Он вызвал меня сюда. Мы поссорились из-за Глеба и компании, так?

— За ручку возьмись, — процедил Петя.

Я положил ладонь на металл.

— Потом Вася меня застрелил. Ты приехал следом или получил от него сообщение. Попытался остановить старого приятеля. Вася напал и на тебя.

Петя молчал.

— Тебе пришлось защищаться, — закончил я. — В живых остался один свидетель. Очень удачно.

— Открывай, — поторопил Петя, явно раздражаясь.

— Пистолет для Васи уже приготовил?

Я нажал на ручку. Дверь открылась внутрь.

В соседней комнате горела одна лампа. Свет падал на перевёрнутый стул, батарею и Васю.

Он лежал на боку возле стены. Руки стянули за спиной пластиковым хомутом, лодыжки связали вторым. Левая сторона лица распухла. Над бровью запеклась кровь. Рубашка возле правого бока потемнела и прилипла к телу.

Глаза были закрыты.

Я посмотрел на грудь. Она поднималась медленно, с короткими паузами. Вася оставался жив, хотя помощи ему явно требовалось…

Рядом лежал прозрачный пакет. Внутри находились пистолет, отдельный магазин и тканевая перчатка. Чуть дальше валялся нож с узким лезвием. На полу виднелись следы борьбы: сорванная ножка стула, кусок рукава и кровь возле двери.

— Садись рядом, — процедил Петя.

Я придвинул стул к стене и сел. Петя остался в дверном проёме. Отсюда он видел нас обоих и основной кабинет.

— Он давно потерял сознание? Куда ему попали? — уточнил я.

— По касательной, — ответил Петя. — Жить будет ещё минут двадцать.

Петя перевёл пистолет на Васю.

— Сними часы и положи возле пакета.

Я расстегнул ремешок и бросил часы на пол.

В голове уже сложилась вся последовательность. Сначала Петя застрелит меня. Оружие из пакета окажется в руке Васи. Затем Петя ранит себя, скорее всего, в левое плечо. После этого выпустит пулю в Васю и вызовет полицию. Ну или даст ему умереть так…

— Куда себя ранишь, Петь? — спокойно спросил я. — В плечо?

Петя чуть повёл головой.

— Левая сторона удобнее, — подтвердил он. — Правой рукой потом стрелять.

— Ты закончил?

— Почти.

В верхнем углу комнаты блеснула маленькая линза. Камера смотрела на Васю и свободный стул.

— Запись тоже подготовил. Покажешь, как Вася сидел с оружием. Момент со связанными руками потеряется из-за технической ошибки?

— Иногда техника подводит, — фыркнул Петя.

— Знаю, — согласился я. — Серов дал мне такую же.

Петя сразу посмотрел на мою рубашку.

Я увидел момент, когда решение созрело у него в голове. Он подошёл ближе, сохраняя оружие направленным мне в грудь.

— Расстегни рубашку.

— Я не по мальчикам, если что, — улыбнулся я.

— Обе руки держи перед собой. Начинай расстёгивать сверху.

Я поднял пальцы к воротнику. Петя находился в полутора шагах. Для захвата это было всё ещё далеко. Мой бывший ученик прекрасно умел держать дистанцию.

Я расстегнул первую пуговицу, затем вторую. Край провода показался под тканью. Я расстегнул третью пуговицу. Передатчик оказался почти открыт.

— Снимай его двумя пальцами, — приказал Петя. — Клади на пол.

— Тогда Серов решит, что мне нужна помощь.

— Скоро она тебе уже не понадобится.

Он подошёл ещё ближе. Ствол оказался возле моего правого плеча. Я поднял руку к передатчику и посмотрел Пете за спину, словно заметил движение в основном кабинете.

Он не обернулся, только взгляд на мгновение ушёл в сторону.

Мне хватило этого.

Левой рукой я отвёл ствол, правой захватил запястье Пети. Пистолет выстрелил в потолок. В тесной комнате грохот ударил по ушам.

Петя рванул руку назад. Я прижал его кисть к дверному косяку и ударил второй раз. Пальцы разжались. Пистолет упал в основной кабинет.

Петя врезал мне лбом в лицо. Перед глазами поплыло, из носа сразу пошла кровь. Я удержал руку, развернулся спиной к нему и перекинул Петю через бедро.

Он рухнул на пол возле стола. Я оказался сверху, прижал предплечьем горло и ударил его кистью о ножку. Петя попытался достать меня свободной рукой. Кулак прошёл возле уха.

Я перехватил второе запястье и продавил его к полу.

— Лежи спокойно.

— Сука! — зашипел он.

Петя рванулся, поджал колено и попытался сбросить меня. Я ударил его о шкаф. Стеклянная дверца задребезжала. На пол посыпались пустые пластиковые папки.

Из коридора донёсся топот. Передатчик продолжал работать. Выстрел группа услышала.

Я поднялся, не выпуская Петину руку, и прижал его лицом к стене. Потом подхватил пистолет с пола.

— На колени, — распорядился я.

Петя тяжело дышал. Правая кисть повисла, пальцы слушались плохо. Он опустился на колени и положил левую руку на затылок.

— Вторую тоже.

— Ты её сломал, урод.

— Положи как получится.

Он выполнил требование.

Я следом закрыл внутреннюю дверь. Вася оставался без сознания. Пока Петя сидел здесь, добраться до него он не мог.

В коридоре ударили в дверь.

Мне требовалось меньше минуты. Полиция могла услышать угрозы и признания Пети. Разговор о том, кто стоял перед ним, в протокол попадать не должен.

Я вытащил передатчик из-под рубашки и выключил. Индикатор погас. Потом ударил корпусом о край стола. Пластик треснул, батарея отлетела под шкаф.

Петя смотрел на меня с растущим удивлением.

— Что ты делаешь?

Я, повернув ключ в замке, подтащил к двери стол. Ножки заскребли по полу. Сверху поставил стул, уперев спинкой в ручку.

Я вернулся к Пете. Пистолет держал опущенным, ствол смотрел в пол возле его колена.

— Встань и сядь у стены.

Он медленно поднялся. Правая рука прижималась к животу. Петя отступил к стене и опустился на пол.

— Полиция уже здесь, — сказал он. — Открывай дверь.

— Успеют.

— Что тебе нужно?

Я остановился напротив.

— Помнишь, как Вася пришёл тебя убивать?

Петя моргнул. Вопрос он явно ожидал последним.

— Причём здесь это?

— Ты прятался от него. Вася нашёл тебя и пришёл закончить дело. Я встал между вами. Своих я не бросаю.

Я буквально видел, как у Пети глаза лезут на лоб.

В дверь снова ударили, но я смотрел Пете прямо в глаза. Он замер. На лице сначала появилось раздражение. Потом взгляд изменился, и Петя медленно оглядел меня с головы до ног, словно впервые увидел человека напротив.

— Что ты сказал?

— Тогда я спас тебя от Васи. Ты дождался удобного момента, предал меня и оставил умирать.

— Кто ты? — Петя вжался спиной в стену.

— Роман Михайлович.

Петя смотрел на моё лицо и пытался найти объяснение. За дверью кричал Серов, дверь с трудом держалась под ударами. Здесь, в нескольких шагах от человека, которого он собирался убить, Петя впервые перестал контролировать происходящее.

— Это Вася придумал, — прошептал он. — Вы решили меня сломать. Роман Михайлович погиб…

Петя прижался затылком к стене. Лицо побледнело, на виске выступил пот.

— Когда-то я спас тебя от Васи, — продолжил я, не сводя взгляда с Пети. — Сегодня спас Васю от тебя.

Петя молчал. Представляю, что происходило в его голове в этот момент. А потом он медленно поднялся. Терять моему бывшему ученику было нечего.

— Сидеть! — рявкнул я.

Вот только слушать Петя не собирался. В руке моего бывшего ученика мелькнуло лезвие спрятанного у щиколотки ножа…

Я выстрелил первым.

Петю отбросило на край стола. Он ударился спиной и сполз на пол. Нож остался в руке.

Я подошёл и выбил оружие ногой. Нож прокрутился по ковролину и замер.

Петя прижал ладонь к груди. Между пальцами проступила кровь. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Как?..

Петя выдохнул. Глаза остались открытыми, взгляд остановился на потолке.

За дверью раздался тяжёлый удар. Замок вылетел вместе с куском дерева. Мгновение — и стол опрокинулся, в кабинет ворвались двое оперативников.

— Оружие на пол! Руки покажи!

Я положил пистолет и отступил к стене. Один оперативник сразу развернул меня лицом к шкафу и проверил карманы. Второй подошёл к Пете, коснулся шеи и покачал головой.

Серов появился следом. Увидел тело, оружие возле папки и раненого Васю.

Через несколько секунд Серов потребовал срочно вызвать медиков и принести аптечку. Оперативник разрезал хомуты, Серов прижал к ране свёрнутую ткань.

Следователь вошёл последним. Оглядел перевёрнутую мебель, стреляные гильзы и два пистолета.

— Жив, Рома? Медики поднимаются.

Он увидел передатчик возле шкафа, поднял расколотый корпус и показал мне.

— Это что?

— Сломался.

Серов посмотрел на стол, которым я перекрыл дверь. Я промолчал. Да и он не сказал ничего поначалу.

Потом хлопнул меня по плечу.

— Похоже на необходимую самооборону.

Медики ворвались в помещение с носилками и сумками. Они занялись Васей. Через несколько минут его вынесли в коридор под капельницей…

Через полтора года я снова стоял у здания суда. Расследование смерти Пети к этому времени завершили. Кабинет действительно сняли на имя Васи. Приглашение отправили с подставного телефона, переписку подготовили заранее. В помещении нашли два пистолета, хомуты, перчатки и бумаги с удобной для Пети версией событий.

Камера записала его нападение. Экспертиза подтвердила, что я выстрелил в момент, когда Петя поднял оружие. Мои действия признали необходимой обороной.

Передатчик и забаррикадированная дверь вызвали много вопросов. Я отвечал долго, осторожно и далеко не на все темы. В итоге следствие решило, что мои странности не меняют обстоятельств самого выстрела.

Материалы по Наталье, Костину и старому делу продолжили разбирать уже после смерти Пети, и сегодня пересматривали приговор Васе.

Глеб стоял возле ступеней и смотрел на вход. За полтора года он заметно вытянулся. Характер при этом сохранил в полном объёме.

Рядом ждал Леон. Он держал под мышкой папку с материалами дела Натальи, хотя сегодня документы ему уже не требовались. За последние месяцы пацан прочитал их столько раз, что мог сам проводить заседание и поправлять секретаря.

— Он опаздывает, — сказал Глеб, посмотрев на часы.

— Три минуты, — уточнил Леон.

— Вот именно.

Вася приехал с адвокатом. Машина остановилась возле тротуара, он выбрался из салона и сразу увидел Глеба и Леона. Возле ступеней замедлил шаг, словно решал, к кому подойти первым.

Глеб избавил его от выбора.

— Опоздал на три минуты. Ты же сам говорил, что пробки учитывают заранее.

Вася снял перчатки и сунул их в карман.

Они пожали руки. Леон всё это время молчал. Вася повернулся к нему.

— Здравствуй.

— Здравствуйте.

Обращение получилось холодным, однако Леон руку не спрятал. Вася пожал её осторожно и сразу отпустил.

— Пойдёмте, — сказал Дмитрий Сергеевич. — Нас уже ждут.

Мы вместе вошли в здание.

Судья зачитывала решение почти час. Алиби Васи умышленно скрыли. Записи журнала подменили. Свидетелей запугали. Зажигалку подбросили после убийства Натальи. Следствие с самого начала вели к заранее выбранному обвиняемому.

Приговор по этому эпизоду отменили. Васю признали невиновным в убийстве сестры.

Он сидел неподвижно и смотрел перед собой. Глеб находился за его спиной. Леон слушал, стоя возле прохода. Когда прозвучало имя матери, пацан вздрогнул.

После заседания Вася задержался возле стола, пока адвокат собирал бумаги. Леон дождался, когда вокруг станет свободнее, и подошёл.

— Значит, маму убили не вы, — сказал он.

— Не я.

Леон изучал лицо Васи несколько секунд.

— Я хотел услышать это от вас.

Вася кивнул. Объяснять или просить прощения он не стал. Для первого честного разговора двух коротких ответов хватало.

На улице журналисты проводили нас до парковки. Дмитрий Сергеевич отправил их к адвокату и увёл Леона к машине. Глеб остался возле отца. Пацан сел в машину, Вася проводил его взглядом, закрыл дверцу и направился ко мне.

— Ещё раз спасибо, — сказал он.

— Ты уже благодарил.

— Тогда я не договорил.

Он остановился напротив и сунул руки в карманы. После ранения Вася некоторое время прихрамывал. Сейчас походка почти выровнялась, только после долгого дня он начинал беречь правый бок.

— Когда я лежал в том кабинете, сознание то появлялось, то снова пропадало, — продолжил он. — Помню выстрелы, голоса и человека, который пришёл за мной. Знаешь, мне тогда показалось, что это был мой прежний наставник.

Я посмотрел ему в глаза.

— Показалось.

Вася помолчал, потом едва заметно улыбнулся.

— Наверное.

Он протянул руку. Я пожал её.

Вася вернулся к машине. Глеб уже стучал пальцем по стеклу и показывал на часы. Отец сел за руль, завёл двигатель и выехал с парковки.

Леон ждал меня возле соседней машины: мы должны были ехать вместе. Папку с делом матери он всё ещё держал под мышкой, но теперь сжимал её слабее.

Друзья, спасибо, что были с Романом Михайловичем до конца! Надеюсь история вам понравилась!

У меня вышла новинка в том же жанре, присоединяйтесь:)

Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.

https://author.today/reader/633019

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.