— И следующим к нам выходит чемпион первого отборочного тура… Новая звезда кулинарной академии имени Харитонова… Искандер… ЦАРЕГРАДЦЕВ!!!

Толпа вновь не пожалела оваций. Виола подняла кулак, желая мне удачи. А Мила показала большой палец.

Поставив пять тарелок на тележку, я медленно направился в сторону судейского стола. Зал затих. На меня с любопытством смотрело пять пар глаз… Пять человек, которые сейчас решат — не зря ли были все мои старания в кабинете Маро.

— Шотландское яйцо под соусом из тёмного эля. — уверенно произнес я: — Прошу.

Энтони, который успел подойти к судейскому столу, с любопытством заглядывал через моё плечо. Летающие камеры снова роем собрались вокруг меня.

А я стоял, вытянувшись в струну, и смотрел на то, как Аля берёт нож.

Она разрезала яйцо не сразу. Сначала обошла его взглядом. Так обычно смотрят на новый автомобиль или лошадь. Медленно, внимательно, оценивающе.

Панировка у меня получилась смуглой, цвета лесного ореха, с той едва заметной шероховатостью, которую даёт только правильно молотая сухарная крошка. Я помнил, как вчера вечером стоял над сковородой и слушал масло. Именно слушал.

Оно должно было петь ровно, без злого клёкота. Сто семьдесят градусов. Не выше. Стоило перегреть — и корочка схватилась бы раньше, чем прогреется фарш, а внутри осталась бы предательская сырая полоска. Стоило недодержать — и панировка напиталась бы жиром, отяжелела, а затем обвисла.

На самом деле, дворецкий слукавил… Видимо, не хотел подставлять меня перед Маро. Но прежде, чем я добрался до тех «восьми поражений», мне удалось пересушить или наоборот не дожарить ещё три яйца. И это было горько… Но стоит отдать должное. Изучение новой кухни не даёт «зазвездиться». Когда ты весь такой крутой, сводишь с ума экстр и обходишь по шашлыку топового выпускника Харитоновки, а затем одной левой нагибаешь второгодок и даже мощного номернутого из Совета — стоит иногда сойти вниз на землю. Просто напомнить самому себе — не выеживайся! Ты ещё не то, что не дошёл до своего пика, так даже не начал к нему приближаться. Не останавливайся на одном успехе. Приумножай его, продолжая свой путь вперёд. Таково моё поварское кредо.

И английская кухня чётко дала понять, что мне ещё очень рано ложиться на шезлонг, закинув ногу на ногу.

Нож Али плавно вошёл в панировку.

Раздался тот самый звук — тихий, сухой хруст, будто наступаешь на первый тонкий лед у края лужи. Она развела половинки, и все летающие камеры со студентами, что сидели на первых рядах, чуть подались вперёд.

Белок был упругий и чистый. А желток — глубокого янтарного цвета. Тягучий… ещё не жидкий, но и не схватившийся. Он медленно пополз по срезу фарша и лёг маленьким солнечным озерцом на тарелку.

Шесть минут и двадцать секунд. Мы с Маро вымеряли эту цифру почти весь остаток ночи. Шесть ровно — желток слишком жидкий и сразу растекается. Семь — уже воск. Шесть двадцать, потом ледяная вода, потом чистка под тонкой струёй, чтобы не выломать белку бок. Я чистил их десятками, обжигая пальцы, ругаясь шёпотом, чтобы не смутить аристократических представителей сообщества исследователей английской кухни.

Аля отправила кусочек в рот. Прожевала и закрыла глаза.

— Фарш… — произнесла она наконец, и голос её был ровным, профессиональным. Однако я уловил в нём тёплую ноту, которую девушка-сова обычно прятала: — Кто научил тебя добавлять горчичный порошок прямо в свинину, а не в панировку?

— Никто. — честно ответил я: — Я пробовал так и так. С порошком в фарше горчица не жжёт, а греет изнутри. Она поднимается медленно.

— Она поднимается медленно. — повторила Аля, будто пробуя мою фразу на вкус вместе с яйцом: — Именно. И этот эль… — она обмакнула вторую половинку в тёмную, почти чёрную лужицу соуса, блестящую, словно отполированное дерево: — Ты долго его уваривал.

— Сорок минут. С луком-шалотом, ложкой тёмного сахара и каплей винного уксуса в самом конце. А эти разрывные шарики горчицы… Просто находка.

На самом деле соус был моей гордостью и моим проклятием.

Несмотря на то, что мы с Маро сразу пришли к нормальной консистенции и вкусу… У нас обоих в голове засела очень навязчивая мысль, что была типичной для любого уважающего себя повара: «А можно ли сделать данный соус ещё вкуснее?»

Тёмный эль горчит по своей натуре. И если его долго выпаривать, то привкус становился слишком злым. Он буквально отдавал жжёной хмелевой кожурой. Тогда мы попробовали убрать мёд и гасить эту горечь карамелью из шалота. Я томил лук почти до варенья. То есть, до того медового состояния, когда он перестаёт быть луком и превращается в нечто сладкое. А уксус в конце, буквально одна чайная ложка — вспарывал всю эту сладость тонким светлым лезвием, чтобы соус не был приторным. Чтобы он звенел.

Однако, как бы мы не старались — а шалота нам не хватало. В итоге, в дело всё равно вступал мёд.

— Ох… — Галина с наслаждением попробовала моё блюдо: — Дерек…

Зал замер.

— Мой отец варил такой соус к дичи. Тёмный, густой… Я тридцать лет не могла вспомнить, чего в нём не хватало, когда пыталась повторить. — она посмотрела на меня, а в глазах промелькнула искорка ностальгии: — Уксуса. Всего одной чайной ложки уксуса. Как ты догадался?

— Честно говоря, я создавал этот соус с нуля. Постепенно. Шаг за шагом. В первый раз у меня получилось хорошо. Но потом я решил, что простого «хорошо» мне недостаточно. Я продолжил экспериментировать и потратил большую часть ночи, чтобы добиться идеала.

— Потрясающе! А главное… Навевает очень тёплые воспоминания. Ваше поколение Харитоновки определенно особенное!

— Приятно слышать. Спасибо.

— Господин Цареградцев, вы возмутитель… — Мишель отложила вилку и коротко постучала пальцем по столу: — Возмутитель моего душевного спокойствия. Эта концепция… С одной стороны — технически безупречно. С другой — дерзкий, хлёсткий, но при этом такой невероятно приятный вкус. Здесь прекрасно всё. Прожарка. Желток. Даже соус сбалансирован.

Слышать такое от миниатюрной вампирши было… удивительно и приятно одновременно. Конечно, Мишель уже хвалила меня. Правда… это было за «продолжение». А тут — полноценное блюдо!

Аля тоже была удивлена внезапной тираде Мишель.

— Да она, вообще, никогда и никого не хвалит! — весело улыбнулась девушка-сова: — Дерек, ты понимаешь, что сейчас произошло? Мишель тебя похвалила! Причём, не одной фразой или предложением, а целой тирадой. Записывайте этот день в календарь!

— Есть за что. — скромно произнёс Майлз, тарелка которого уже была пустой. Он промокнул губы салфеткой и продолжил: — Чем больше кулинарных регалий, тем выше ожидания, Господин Цареградцев. Вы серьёзно завысили планку. И честно… Я ждал от вас, чего-то необычного, но в тоже время идеально вкусного. И вы… разочаровали меня.

— Серьёзно? — удивился я.

— Да. Серьёзно разочаровали тем, что… Мне не к чему придраться. Впервые за весь этап мне нечего сказать против. Ваше блюдо… в какой-то мере, даже совершенно. Вы действительно возмутительны. И в тоже время… вызывающе храбры. Продолжайте в том же духе!

— Благодарю.

Тоже мне… Любитель создавать типичный «саспенс кулинарного шоу».

— Дерек… — Марика радостно улыбнулась и с лёгкой хитринкой посмотрела мне в глаза: — Твоё блюдо прекрасно. И самое главное — его вкус предельно честен. В нём слышно, сколько ты не спал. И сколько сил вложил, чтобы создать его. Ты большой молодец!

— Рад слышать. — улыбнулся я в ответ.

— Что ж… Время огласить результат. — Энтони аж притоптывал на месте, с нетерпением глядя на табло: — И-и-и… ДЕВЯНОСТО ЧЕТЫРЕ БАЛЛА!!! У нас новый лидер с мощным отрывом!

По залу прокатился гул. Колян беззвучно вскинул кулак. Зиночка и Настюша радостно прыгали. Наташа с уважением кивнула. А Серёжа с Вальком изображали бодибилдеров, играющих мышцами — типа, мо-о-ощь.

Какое-то странное облегчение нахлынуло на меня. Одновременно радостно, и немножко грустно, что всё так быстро закончилось.

Но не стоит расслабляться. Далеко не все из наших ребят выступили. Мне было очень интересно, какой результат покажет Виола. Всё же, на первом отборочном туре она заняла почётное третье место.

Как только я отошёл к своим ребятам, к арбитрам уже выходила Клара — наша любимая староста с причёской, которая очень напоминала два огромных бура. Так и порывало сказать ей: «Это твой бур, Клара! Не мой. Не Коляна. И даже не Амелии! А только твой. И этим буром, Клара, ты пробуришь кулинарные небеса!!! Борщ течёт в наших венах, раскаляя сердца!».

Но судя по спокойному выражению лица старосты, ей и без моей поддержки было прекрасно. Она катила тележку с плоскими тарелками так ровно, будто на ней стоял хрустальный бокал с вином, налитым до самого края.

— Валлийский оги! — торжественно объявила Клара: — С копчёной бараниной и печёным пастернаком вместо картофеля.

Вот она, её фишка!

Оги — этот суровый шахтёрский пирог, младший брат корнуоллского пасти. Его обычно набивают говядиной, луком и картошкой. По сути — простой землистой начинкой, которую можно есть грязными руками у входа в забой. Клара сломала канон. Староста заменила картофель на пастернак, а говядину — на баранью лопатку.

— Какой аромат… — произнесла Аля, с хрустом разломав оги: — Каким образом ты получила столько дымных ноток?

— Я три часа коптила лопатку на щепе яблони в самодельной коптильне.

— Похвально. — с одобрением кинула девушка-сова.

— Вы посмотрите сюда! — Галина так же внимательно рассматривала пирог: — Тесто у оги должно быть прочным. Оно держит начинку, подобно броне. Но ты, дорогая, сделала его слоистым, почти как на пасти… И защипнула гребень сверху, а не сбоку.

— Я старалась сделать так, чтобы есть его было, как можно приятнее. — скромно пояснила Клара: — Сама концепция оги мне близка. Но именно его вид… Всё же, мы не шахтёры. Я решила сделать его чуть более изысканным.

— Дым. — задумчиво произнёс Майлз, прожевав первый кусочек: — Настоящий дым. Не жидкий, не из бутылочки, а живой. Яблочная щепа — это потрясающее решение! Очень умно.

— Пастернак сладит… — заметила Мишель, вертя в руках кусочек воздушного теста: — Он забирает на себя жир баранины. Умно. Картофель был бы просто балластом, а это — контрапункт.

Аля долго молчала, разглядывая срез.

— Тесто… — сказала она наконец: — Оно не размокло. Ты запекала на камне?

— На раскалённом камне. — кивнула Клара, указывая на небольшую металлическую конструкцию над плитой: — И смазала низ яичным белком, чтобы сок не пробил корку.

— Хитро. — прищурилась девушка-сова: — Весьма хитро.

Галя ела молча, но по её лицу расплывалось то блаженное, домашнее выражение, с которым бабушки смотрят, как внуки уплетают добавку. Она промокнула губы салфеткой и произнесла:

— Дорогая, это тот самый пирог, который хочется есть в дождь. У окна. Завернувшись в плед. Он греет не желудок, а что-то повыше! И это прекрасно.

Клара впервые за всё выступление позволила себе улыбнуться. Коротко, сдержанно, но по-настоящему.

— Время подвести результаты и… Восемьдесят пять баллов! Отлично! — воскликнул Энтони.

Зал зааплодировал. Она прошла мимо меня вся такая серьёзная, как и всегда. Однако я видел, как у неё чуть подрагивали плечи от облегчения.

— Следующей выступает Виола Новикова! — торжественно объявил Энтони.

Зал взорвался аплодисментами. Но я видел, как многие заинтересованно подались вперёд. Всё же, мы с ней — те два проспекта, ради противостояния которых многие пришли посмотреть именно на группу А.

Виола двигала в сторону судей тележку с пятью глубокими глиняными мисками, что были накрыты крышками. Однако запах уже вырвался и овладел нами! Такой густой, мясной, с тёмными нотами трав и чего-то винного, обволакивающего… Невероятно! Даже мне захотелось попробовать.

— Английское рагу «Стью». — негромко произнесла Виола: — На говяжьих щеках, томлённых в стауте восемь часов.

Восемь часов. Я представлял, чего ей это стоило. Виола должна была караулить эту кастрюлю всю ночь. То есть, подставить под дверцу духовки будильник, и вставая каждый час, чтобы подлить бульон и повернуть мясо. Щёки, как я уже говорил — крайне капризный отруб. Он весь в соединительной ткани, что делает данный тип мяса непригодным для жарки. Однако именно эта ткань, при долгом томлении превращается в желатин. Мясо начинает таять и распадаться на волокна от одного прикосновения к губам. Великолепно!

Виола сняла крышку. Пар ударил вверх столбом. Соус был тёмно-глянцевым… Почти чёрный! А в нём тонули жемчужины мелкого лука, оранжевые диски моркови и что-то ещё…

— Клёцки⁈ — удивлённо прошептал Колян, глядя на табло, куда транслировалось видео с летающих камер.

— Что это? — спросила Марика, указывая ложкой.

— Клёцки с хреном. — ответила Виола, и её голос слегка дрогнул: — Тип английских дамплингов. Но я вмешала в тесто тёртый хрен. Чтобы они не просто были сытной подушкой, а взрывались свежестью посреди всего этого… тёмного царства.

Мишель зачерпнула ложку. Поднесла к губам. Попробовала.

— Мясо… — она медленно закрыла глаза: — Не жуётся.

— Да ладно⁈ — испуганно пискнула Настюша.

— Оно исчезает! — Мишель открыла глаза: — А потом… хрен. Как глоток свежего воздуха после погреба. Ты специально сделала клёцки маленькими?

— Да. — кивнула Виола: — Чтобы попадались не в каждой ложке. Чтобы это было… как сюрприз.

Майлз ел уже вторую ложку, забыв про всякую скромность и воспитанность.

— Это то, что англичане варят двести лет… И всё никак не могут довести до ума. — тяжко вздохнув, неожиданно откровенно признался он: — А ты довела. Стаут дал горечь. Морковь дала сладость. А этот твой хрен… всё связал. Где ты этому научилась?

— У бабушки… — Виола слегка смущёенно опустила глаза: — Только бабушка варила русское. И я подумала — а если попробовать сделать нечто подобное, но в английском стиле? И… Получилось вот это.

— Истинная наследница великого кулинарного клана! — улыбнулась Галя: — От твоего блюда чувствуется забота и тепло. Ты умница!

— Восхитительная эклектика, заключенная в одном блюде. — Аля с уважением кивнула: — Я неоднократно бывала в ресторанах твоей семьи. Что-то мне очень не понравилось… Что-то показалось практически идеальным. Я один из тех критиков, кто очень предвзято относится к ресторанам Новикова. Однако попробовав твоё блюдо… Я уже хочу прийти именно к тебе.

Честно говоря, не совсем понятно — похвала это или угроза? Девушка-сова говорила это таким тоном, что можно было интерпретировать, как угодно.

Но тем не менее, Виола благодарно кивнула.

— Девяносто один балл! — торжественно объявил Энтони: — Второй результат нашего сегодняшнего отборочного этапа!

Виола показала мне большой палец, мысленно поздравив с победой. Круто, конечно. Теперь, главное — не облажаться на дуэлях. А-то попадётся, какая-нибудь азиатская кухня и всё… Приплыли.

Ладно. Надо потихоньку собираться. Вряд ли сегодня меня уже получится чем-либо удивить. Однако Энтони всё же смог привлечь моё внимание:

— И завершает наш сегодняшний этап — МИЛА ЖДАНОВА!!!

Точно! Госпожа Секретарочка. И как я мог про неё забыть? Нужно посмотреть, чем удивит судей помощница самой Амелии Симоновой. Тени подобных звезд имеют всего два пути. Они либо растворяются. Либо учатся сиять самостоятельно.

Интересно, к чему в итоге придёт наша секретарочка?

Мила шла к судьям медленно, будто взвешивала каждый шаг. Но меня больше заинтриговало, что же такое она приготовила? Пять продолговатых предметов, завёрнутых в льняную ткань говорили только об одном: «ГУСАРЫ, МОЛЧАТЬ!!!».

— Уважаемые судьи! Я представляю вашему вниманию… Бедфордширский клэнгер. — уверенно произнесла Мила и развернула ткань.

Зал охнул. Да что там говорить? Все мы охнули.

Клэнгер — это «продолжение», которое по каким-то совершенно сумасшедшим причинам превратилось в полноценное блюдо и попало в рестораны. Дерзость, воплощённая в тесте. Длинный рулет, в котором с одного конца мясная начинка, а с другого — сладкая. Обед и десерт в одном пироге! Еда пахарей, которым было некогда есть дважды.

Обычно это выглядит грубо, по-крестьянски. Но у Милы клэнгер лежал на доске идеальным золотым поленом. Причём с двумя разными узорами защипа на концах, чтобы едок с первого взгляда понимал, где что.

— С одной стороны — свинина с шалфеем и печёным яблоком. — чуть более уверенно произнесла Мила: — С другой — груша, томлённая в перечном сиропе с грецким орехом. А фишка… — она сделала паузу: — Фишка в середине. Там, где мясо встречается со сладким, я проложила тонкую перегородку из теста с чёрным перцем и капелькой тёмного эля. Чтобы они не смешались. Чтобы между обедом и десертом был… порог.

— Порог… — я услышал, как Аля тихо повторила это слово: — Клэнгер варят на пару, завернув в ткань. От этого тесто получается влажным, плотным, как пудинг. Но у тебя же сама корочка пирога выглядит иначе. Намного… ярче и аппетитнее. Как ты этого добилась?

— О, я сначала пропарила его. А потом на десять минут сунула в раскалённую печь, чтобы верх схватился золотой корочкой, а низ остался нежным и паровым. Двойная техника. Риск на грани провала.

— Хм-м… — Аля разрезала клэнгер поперёк. И на срезе стало видно всё: тёмное, сочное мясо с вкраплениями шалфея, светлая ароматная груша, а между ними — тонкая, в два миллиметра, перечная перегородка. Тёмная линия, разделяющая два мира подобно экватору.

Она ела молча и очень долго. Весь зал застыл в ожидании.

— Я посетила огромное количество самых разных ресторанов. В том числе и с английской кухней… — тихо произнесла Аля: — Клэнгер приносили десятки раз. Всегда одно и то же… С одной стороны вкусно. С другой тоже вкусно. А посередине — каша, где мясной сок пропитал сладкое… И получалась ерунда. Все спотыкались об эту середину. Все! — она подняла глаза на Милу: — А ты не стала бороться с проблемой. Ты построила стену. И сделала эту стену… вкусной. Перец и эль в перегородке связывают оба конца, как переводчик между двумя языками.

— Спасибо. — с едва заметным облегчением улыбнулась секретарочка.

Мишель отложила вилку и медленно поднялась.

— Я хочу, чтобы студенты запомнили… — строго произнесла она, оглядывая зал: — Вот это и есть кулинария! Не украшательство. Не молекулярная пена и не пинцет из понторезного ресторана. А решение задачи, которую до тебя не смог решить никто. — миниатюрная экстра посмотрела на Милу с нескрываемым уважением: — Браво.

Майлз просто молчал, дожёвывая свою порцию. И на его бледном безэмоциональном лице было, что-то вроде благоговения.

— Волшебно. — внезапно выдал он: — Я… впечатлён.

— Согласна. Милочка… Ты, как будто заново открыла для всех нас это блюдо. — радостно произнесла Марика, сделав в блокноте пару пометок.

— Есть такое модный музыкальный термин — «кавер». — Галя явно начала издалека: — Это, когда уже известный хит исполняется другой группой. Как правило, там новая аранжировка и свежий взгляд, но… Как бы музыканты не бились, а оригинал в большинстве своём — намного лучше. И лишь те немногие, кто действительно поняли суть песни — смогут внести в неё нечто совершенно новое и одновременно прекрасное. Милочка, дорогая! У вас это получилось. От меня вы заслужили высший балл.

Арбитры не совещались долго. Аля переглянулась с Мишель, и обе тут же кивнули.

— Вот это да… — восхитился Энтони: — Девяносто семь баллов!!! И ЭТО — АБСОЛЮТНАЯ ПОБЕДА!!!

Зал взорвался. Настоящий, оглушительный, стоячий шквал. Первогодки повскакивали с мест. Кто-то свистел. Кто-то орал. Были и те, что просто рукоплескали, словно перед ними на сцене выступал любимый певец.

Мила стояла возле судейского стола, прижав к груди пустую льняную ткань, а по её лицу текли слёзы. Она улыбалась и совершенно не понимала, что делать с руками, с лицом… И с этим внезапно обрушившимся на неё небом.

Честно, я хлопал вместе со всеми. И где-то глубоко, под гордостью за неё и под неописуемым восторгом, шевельнулось тихое, честное и тёплое чувство радости за человека. Мы все не спали. Мы все жгли яйца, караулили кастрюли, коптили баранину на заднем дворе, вмешивали хрен в клёцки, строили стены из перца. И вот оно… То самое, ради чего были все старания. Ради всей этой неподдельной радости и шума восторженной толпы!

Энтони вышел на середину арены и поднял руку, успокаивая зал.

— По результатам первого этапа второго отборочного тура… — торжественно начал он: — Третье место у Виолы Новиковой.

Зрители тут же восторженно отреагировали.

— Второе место — Искандер Цареградцев!

Свою долю шумных оваций я тоже получил.

— И, наконец, первое место… Людми-и-ила… ЖДАНОВА!!!

Ну, всё… Зрители готовы были ринуться к Госпоже Секретарочке, но их чрезмерная воспитанность и строгий взгляд Леона из угла арены не давал им этого сделать.

— Но не стоит расслабляться, друзья мои! — продолжил Энтони: — Это был лишь первый этап. Так что, у всех, кто заработал свыше семидесяти очков — есть шанс добрать баллы в последующих дуэлях! А теперь — большое спасибо нашим прекрасным судьям. И самое главное — большое спасибо вам, дорогие наши зрители! Увидимся на следующей неделе. Отличного настроения!

Софиты погасли, оставив лишь основной свет. Надоедливые камеры улетели на базу. А Энтони, впрочем, как и все прошедшие дальше участники — с облегчением выдохнул.

Разрыв в три балла… Ну, Мила… Ну, удивила!

Что ж, значит буду выкладываться на все двести процентов на кулинарных дуэлях. Было бы очень интересно пересечься в бою с Госпожой Секретарочкой.

* * *

После головокружительного отборочного этапа, мы всей нашей «Полярной» тусовкой собрались вечером на общажной кухне вместе с Петровичем.

— Не спеши расслаблять булки, Дерек. — строго произнесла Лера, сосредоточенно лепя вареники с уткой: — Все эти баллы сейчас — такая мелочь! Поверь мне на слово.

— Что ты имеешь в виду?

— Ситуация может кардинально измениться. Первогодок, прошедших в дуэльный этап — очень много. И есть весьма достойные, которые не смогли проявить себя на первом отборочном туре, но успевшие улучшить свои результаты за всё это время. Запомни! На дуэлях тебе нужны победы. Чем дальше ты зайдёшь, тем проще будет добирать баллы на новогоднем фестивале.

— Погоди, а как добирают баллы на новогоднем фестивале? — поинтересовался Колян.

— Очень просто. — Лера отложила противень в сторону: — Понятно, что для тех, кто не прошёл в дуэльный этап — надеется не на что. А вот те, кто выбыли из дуэлей — могут потягаться со всеми остальными в продажах на новогоднем фестивале. Задача максимально простая. Вся территория академического городка будет поделена на несколько торговых зон. Каждая зона — на небольшие сектора. И всем первогодкам предстоит запустить своё заведение. Каждая заработанная сотня — плюс один балл к вашему общему зачёту.

— Погоди… — Настюша с удивлением посмотрела на Леру: — То есть, я правильно понимаю, что если… допустим, Дерек столкнётся в последнем поединке с Виолой и победит её… это не факт того, что он получит золотую медаль и место в Совете?

— Всё верно. Виола может воспользоваться связями своего клана и открыть ОХРЕНЕННЫЙ ресторан в одном из секторов. И тогда… вполне может вырвать победу у Дерека.

— Как жестоко…

— Такова политика Харитоновки. — пожав плечами, ответила Глава студсовета: — Побеждай или будь побежденным. Ты должен успеть всё, везде и сразу. Так закаляются будущие боги кулинарного Олимпа.

— Весело… — усмехнулся я, почувствовав вибрацию коннектора в кармане: — О! Неужели информация?

— Что там? — Наташа с любопытством заглянула ко мне в монитор.

— Соперник: Тимур Бедов. Тема дуэли… Эм-м… Что⁈

— Чего там? Дай сюда. — Лера выхватила коннектор и внимательно посмотрела: — Ой йо…

— Да не томите вы!!! — возмутилась Зиночка, вскочив со стула: — Что за тема дуэли⁈

— Чай. — находясь в совершенной растерянности, ответил я.

— Чай… — задумчиво произнёс я, глядя на металлические коробочки с самым разнообразным чаем, который Петрович просто обожал: — И с чего мне такая удача?

— Тем не менее… — начал дед: — Из чая можно приготовить огромное количество самых разных блюд.

— Хех, мне вчера уже об этом рассказали. Но стоило спросить хотя бы один пример, так все сразу же перевели тему. Коляну повезло больше, я считаю. У него душистый перец, который есть где? Правильно. Везде!

— Турнирная таблица делилась строго по очкам. — Петрович пожал плечами, а затем заварил ароматный пуэр: — К тому же, вряд ли они выдавали темы для дуэлей при помощи лохотрона. Наверняка всё было индивидуально. Ты, кстати, уже познакомился со своим визави?

— Пока не до этого. Нужно обмозговать, где найти спеца, который шарит за блюда из чая.

— Кстати… — дед принюхался к ароматному пару, что выходил из чайничка: — Старшая Звонарёва… Она же к тебе очень неровно дышит?

— Во-первых, она уверенно заявила, что мы с ней просто друзья, поскольку находимся в разных мирах. А во-вторых… и что с того?

— Она мастер десертов. Один из лучших в Харитоновке! Может быть, стоит обратиться к ней?

— Хм-м…

Десерты, как правило, подавались к кофе или чаю. Но причём тут мой вопрос — не совсем понятно.

— А что «хм-м»? — удивился Петрович: — Изольда устраивает званые завтраки и чаепития ещё с первого курса. Она очень хорошо разбирается во всех сортах. Наверняка сможет и по блюдам подсказать.

— Ну… Попытка не пытка. Спасибо, Петрович.

— Да я-то что? Главное, чтобы у тебя всё получилось.

Размышляя о том, в каком месте можно применить чай, я добрался до общежития «Бурый медведь».

— Опять ты⁈ — распушив хвост, недовольно произнесла Снежа: — Опять к Госпоже Симоновой явил свои полипы⁈

— Никак, нет. На этот раз, я пришёл к Госпоже Звонарёвой.

— Ты у нас бык-осеменитель или что? Зачем тебе Госпожа Звонарёва?

— Хочу взять у неё консультацию.

— А ты уверен, что она хочет «дать консультацию»?

— Силой возьму.

— ЧТО СКАЗАЛ⁈

— Шучу. Проблема в том, что тема моей дуэли — чай. А я ничего, кроме школьных чаепитий с рулетами и пряниками не знаю.

— Понятно… По учёбе, значит. Как скучно. — обречённо вздохнула Снежа: — Ладно, проходи. Четвёртый этаж. Номер…

— Я в курсе. Спасибо.

— Ишь чё? — фыркнула Снежа и уселась обратно: — Какие умные нынче чемпионы пошли.

— Простите, но три балла недобрал.

— Серебро — тоже чемпион.

— Не для меня.

Кивнув, я направился к лестнице. Занятно… Когда ходил к Амелии — внезапно всплывали угрозы и всякие тайминги. А как пошёл к Изольде — делайте, что хотите и сколько захотите. Снежу это совершенно не волнует.

Поднявшись на четвёртый этаж, я подошёл к нужной двери и трижды постучал.

— О! Дерек! — ко мне тут же выпрыгнула Изольда и крепко стиснула: — Ты вчера так сиял! Так сиял!

— Ой, да ладно тебе… Слил в три очка.

— Госпоже Секретарочке!

— И что с того?

— Ну… — Изольда схватила меня за руку и затянула в комнату: — Ты не думал, что Амелия никогда не подпустит к себе, кого попало?

— В плане?

— Амелия — экстра, чьи способности в кулинарии на высшем уровне. Неужели ты реально верил в то, что помогать ей будет обычная студентка? Как бы не так! Мила — очень крутой повар. Просто… предпочитает не отсвечивать и держаться в тени своей обожаемой Госпожи.

— И тем не менее — я мог лучше.

— С английской кухней? Прости, Дерек… Но нет. Не мог. Ты показал всё, на что способен. И получил удивительный результат. Тем более, ты видел, кто у вас сидел в жюри?

— Это всё мои друзья.

— Друзья или нет — Харитоновка не прощает послаблений. Не сможешь доказать оценку — мало того, что никогда больше не сядешь в кресло арбитра, так ещё и репутационное пятно на всю жизнь. Поэтому не надо сейчас думать, что вывез на удаче. Ты хорошо постарался! И судьи это оценили по достоинству. А Мила… Она сейчас на уровне двадцатого номера Совета Элит. Поэтому не рекомендую переходить ей дорогу.

— Мы с ней… вроде, как… друзья.

— Вот таковыми и оставайтесь. — Изольда радостно улыбнулась и поправила мой пиджак, а затем ворот рубашки: — Так, о чём ты хотел со мной поговорить?

— Мне вчера пришло уведомление о моём сопернике и… теме дуэли. — я вытащил коннектор и открыл сообщение.

— Хм-м… Чай?

— Ага… Я глянул в сети. Там бегло говорится про несколько блюд и методов готовки с ним. Но… Мне нужна практика. Обычный «видосик из ТыТрубы» тут точно не поможет.

— Но я же кондитер.

— Тем не менее… Петрович сказал, что ты проводишь всякие чаепития и хорошо разбираешься в чае. Вот я и подумал, что ты сможешь мне помочь.

— Я разбираюсь в ЧАЕПИТИИ, Дерек. То есть, в самой культуре приготовления чая и его употребления в… привычном для всех виде. — задумчиво ответила Изольда: — Однако… У меня есть хорошая подруга, которая разбирается в японской кухне. И, кажется, там было, что-то связанное с чаем. Обратись к ней. Если скажешь, что от меня… думаю, она не откажет.

— А у подруги есть имя и место обитания?

— Ирина Багрина. Второгодка. Глава сообщества исследователей традиционной японской кухни. Но она предпочитает, чтобы её звали Ирина-сан.

— Сан?

— Сан. — кивнула Изольда.

— Но это же неправильное использование суффикса…

— Ей это объясни. В общем, попроси Ирину-сан показать тебе пару рецептиков с чаем. Главное — не перебивай её. И не отказывайся, если она предложит тебе еду. Это обязательно! А ещё… как только начнёшь разговор — сразу же найди любой стул или табурет и сядь. Без приглашения!

— Это ещё зачем?

— Увидишь. — Изольда взглянула на часы: — Так! У меня через двадцать минут собрание сообщества. А ты… забыл про наше свидание в простолюдинском стиле.

— Не забыл. Был сильно отвлечён.

— А я вот всё ещё жду.

— Ладно! Я всё устрою.

— Чудно. Тогда до встречи! — чмокнув меня в нос, Изольда быстро удалилась в глубину комнаты.

Ирина-сан, значит? Что ж… Пойду её искать.

Залы японской кухни я нашёл в дальнем крыле Лабораторного корпуса. И что сразу выделялось, так это аромат. Здесь пахло не сдобой и не карамелью. Здесь пахло морем, сухими водорослями, рисом, и чем-то ещё… Такой глубокий йодистый аромат, который был приятным, но казался мне совершенно непонятным.

Постучавшись в дверь из плотной бумаги, я услышал внутри странный шум, затем звяканье стеклянных бутылок и грохот чего-то тяжелого.

— Иду-иду… — раздался уставший голос.

Спустя мгновение бумажная дверь плавно отъехала в сторону, а ко мне на встречу выглянул… енот⁈

— Добрый день… — ошарашенно произнёс я.

— Добрый. — ответил пушистый зверёк, внимательно глядя на меня маленькими черными глазами бусинками: — Чего желает Царь?

— А… Я пришёл к Ирине Багриной.

— Многие приходят к Ирине Багриной. Но мне нужен пароль.

— Я от Изольды Звонарёвой.

— Пароль принят. — кивнул енот и отодвинул дверь ещё немного: — Проходи! Но придётся немного подождать. Госпожа сейчас на йоге…

— Разве у второго курса совсем нет пар?

— Есть, но у них идёт подготовка к новогодним отборочным. Поэтому большая часть времени отведена на личную практику. Вот. — пояснил пушистый зверь: — Чего стоишь-то? Говорю же! Проходи. Оборотней никогда не видел?

— Почему же? Нечто подобное живёт у меня на работе.

— «Нечто подобное»⁈ — возмущению оборотня не было предела: — Ты расист⁈ Вообще-то, мы такие же люди. Просто болеем. А ещё у нас есть имена! Вот как зовут того, кто живёт у тебя на работе?

— Хуан.

— Какое странное имя…

— А тебя как?

— О, у меня много имён. «Эй, ты!», «Где ты, пушистая жопа⁈», «ОПЯТЬ ВОЛОСНЯ, МАТЬ ТВОЮ!!!» или «Потаскун». Но я же предпочитаю, чтобы меня называли Снурри.

— Снурри? — пытаясь скрыть усмешку, произнёс я. Действительно… Хуан в сравнению с этим — просто ужас.

— Да! Ты считаешь это смешным? — нахмурился енот.

— Ни в коем случае. — и только сейчас я отвлёкся от маленького пушистого оборотня и… впал в лёгкий шок. Огромный зал, в сравнении с которым кабинет-кухня Маро была маленьким чуланом Гарри Поттера под лестницей, был буквально захвачен бардаком.

— Чего⁈ — Снурри перехватил мой взгляд: — Я прибираюсь. Просто ты не вовремя пришёл.

— Ладно. Где я… могу подождать Госпожу Багрину?

— Где угодно. Хотя… — енот оценивающе оглядел стол, на котором стояло несколько грязных подносов: — Садись вон туда! Я принесу чай. И пряник.

— А пряник зачем?

— Я гостеприимный. — усмехнулся пушистый полосач и потопал в сторону кулинарных станций.

Страшно представить, что тут произошло… Как будто, ураган прошёлся по залу. Самый настоящий смерч!

Но спустя мгновение Снурри вернулся с подносом, на котором стояла глиняная чашка ароматного жасминового чая и аккуратный кусочек тульского пряника.

— Не по-японски, брат.

— Слушай. — енот тяжко вздохнул и раздражённо посмотрел на меня своими бусинками: — Я мог бы тебе даже не открывать. Имей совесть! Царь ты там или ещё кто… Мне на это, вообще, плевать. Я просто пытаюсь быть гостеприимным, потому что Хозяйка бы этого хотела.

— Хозяйка?

— Госпожа Багрина.

— То есть, ты её собственность.

— Да. Если тебе так будет проще. — недовольно фыркнул енот и потопал дальше прибираться. Было так забавно наблюдать за тем, как это небольшое мохнатое существо перебирает своими тонкими чёрными пальчиками грязную посуду. Ну, что за милота?

— Эй! — вновь нахмурился енот: — Чего уставился?

— Непривычно. Я ещё не встречал в академии волшебных существ.

— Ага! А Горк для тебя — ну прям пипец, какой обычный?

— Точно… Но откуда ты знаешь, что я виделся с ним?

— Хех… Ты видная фигура, Царь. Хозяйка интересуется всеми сильными студентами. Как видишь… — енот взглядом обвёл зала сообщества: — .. не просто так.

— Выходит, вы следите и за мной?

— Нет. Уже нет.

— Чего так?

— А на кой-чёрт нам сдался прихвостень Госпожи Симоновой? Вам и без сообщества исследователей традиционной японской кухни весело.

— Ты же в курсе, что слежка за гражданами Империи уголовно наказуема?

— Ты даже… НЕ ГРАЖДАНИН!!!

— Вот ещё? Паспорт имею.

— Угу… А прошлого нет. — недовольно фыркнул енот, складывая тарелочки в миниатюрную тележку: — Но это не наше дело.

— Откуда ты узнал?

— Аристократы и не такое могут. Тем более… какая разница? Сирота и сирота. Ничего особенного.

— Тьфу ты! — я аж с облегчением выдохнул: — А пафоса-то сколько!

— Чего это? — енот приподнял бровь: — Есть, что скрывать?

— А у тебя?

— Хех… Пей чай и жуй пряник. Я здесь не для того, чтобы лясы точить. — Снурри продолжил собирать тарелочки и столовые приборы.

А чай реально оказался вкусным. Да и пряник… Честно говоря, я впервые попробовал данный десерт именно мягкой, практически нежной текстуры. Ещё и с начинкой в виде фруктового джема.

Как только я благополучно допил чай и закончил наслаждаться пряником, дверь резко откатилась в сторону.

— ПОТАСКУН!!! — воскликнул уверенный девичий голос.

— ЯВОЛЬ!!! — енот тут же вытянулся по струнке и приложил маленькую лапку к виску.

— Где накладные с сексуальными игру… — в зал зимней вьюгой зашла миниатюрная брюнетка в длинном традиционном кимоно. Заприметив меня, она резко остановилась: — О! Господин Цареградцев? Какими судьбами?

— Я пришёл от Изольды Звонарёвой.

— Правда? — девушка подошла ближе, но затем встала, как вкопанная и ударила себя рукой по лбу: — Ох… Я совсем забыла! Вы же нас всех постоянно стебёте за то, что мы не представляемся. Прошу простить! Ирина Багрина.

— Очень приятно познакомиться. Вижу, вы наслышаны обо мне?

— Краем уха.

— Да? Снурри сказал мне другое.

— Кошачья жопа пушистая… — Госпожа Багрина метнула в енота крайне недовольный взгляд: — Ладно! С тобой позже поговорим. Прошу простить за этот беспорядок, Господин Цареградцев. Но у нас был утренний приём, который… скажем так… Закончился весьма специфично.

— Ничего страшного. Вы же знаете… Я из простых.

— Знаю. — и вновь она метнула крайне недовольный взгляд на Снурри: — Что ещё вам поведал мой драгоценный мохнатый алкоголик?

— Да, в общем-то, ничего такого.

— Правда? Это очень хорошо. — Госпожа Багрина придвинула стул и села напротив меня: — Итак… Я сгораю от любопытства, зачем же вы пришли?

— Ирина-сан… Если вас не затруднит, то давайте вы будете называть меня на «ты»?

— Ой, да ладно. — девчонка тут же расцвела. Видимо, это реально её любимое прозвище: — Мне не сложно, но раз уж вы просите, то не смею отказывать. Итак, что тебя привело?

— Как вы знаете, у нас сейчас идёт второй отборочный тур, который… в общем-то, превратился в банальные кулинарные дуэли.

— Банальные? — казалось, что Ирина-сан сейчас упадёт со стула от смеха: — Ой… Ну насмешил, Царь. Поверь мне, дорогой… То, что было вчера — это цветочки. А впереди вас всех ждёт кромешный дуэльный ад. И это тоже будет детским лепетом в сравнении с новогодним фестивалем еды. Вот там-то вы поймёте, что такое НАСТОЯЩИЙ ресторанный бизнес.

— Чудесно. Спасибо за разъяснения. Так вот, моей темой для первой дуэли стал… чай.

— И?

— Я совершенно не понимаю этой темы. А Изольда сказала, вы сможете пояснить мне про чай. Вернее, про блюда, где чай — ингредиент.

Что-то дрогнуло в лице Ирины-сан. Не улыбка, а скорее её тень.

— Ох, сколько же времени мы убили на то, чтобы всё о тебе разузнать, Царь… — Госпожа Багрина медленно поднялась, и мне показалось, что что-то в её лице резко изменилось: — Кто же знал, что в итоге ты сам явишься сюда? Да ещё и за советом.

— Так вы поможете или нет?

— Раз уж ты пришёл за этим… То я не отпущу тебя, пока ты не поймёшь. — она вопросительно взглянула на меня: — Ты голодный?

— Всегда.

— Хорошо. Голодный человек слушает внимательнее. Тогда я буду говорить, а руки пусть работают. И к концу ты получишь тарелку. Идёт?

— Конечно! — кивнул я.

— А пока перемещаемся к плите. Без неё нам сегодня никуда.

— Хорошо.

Несмотря на бардак в основном зале, зона с кулинарными станциями была вычищена до блеска. Идеальный порядок. А я, по заветам Изольды, постарался, как можно быстрее сесть. И… наверное, вся проблема была в том, что Госпожа Багрина едва доходила мне до груди. Наверняка переживает из-за роста.

— Запад… — начала Ирина-сан, доставая из шкафа несколько жестяных банок: — Совершил с чаем ошибку. Красивую, уютную, но ошибку. Он запер чай в чашке. Сделал его напитком к беседе, пирогу или дождливому вечеру. И забыл, что чай — это лист. Растение. Еда. — она открыла одну из банок, и по кухне поплыл сухой, дымный аромат с легкой ореховой ноткой: — А на Востоке чай никогда не забывал, что он еда. Ты знал, что первые китайцы не пили чай? Они его ели. Варили молодые листья, как овощи. Толкли их с чесноком, солью, имбирём и делали из них подобие каши. Чай был супом задолго до того, как стал напитком.

Ирина-сан подошла ближе и высыпала мне на ладонь несколько скрученных зелёных листочков.

— Понюхай. Это не для заварки в кружке. Это ингредиент. Смотри, что в нём есть: горечь — раз. Она структурирует вкус. Вяжущая составляющая — два. Она очищает нёбо, срезает жир. Аромат — три. Травянистый, морской, дымный, цветочный… Тут смотря, какой чай. И умами — четыре. То самое, глубокое, мясное, что мы обожаем в бульонах, сыре и вяленом мясе. В зелёном чае умами больше, чем ты думаешь.

Казалось, что я сейчас сижу на приёме у настоящего историка. Сторитейлинг Ирины-сан завораживал ни чуть не меньше, чем у Профессора Коновалова. Но стоит добавить, что голос у неё был тихий, вкрадчивый, и в тоже время такой приятно-прохладный! Как дождь в конце жаркого дня.

— Очень прошу дать мне примеры. — попросил я: — Где чай — еда, а не напиток?

Ирина-сан хитро улыбнулась.

— Слушай.

Она загибала пальцы, один за другим, и её голос стал ровным, словно течение реки.

— Копчение на чае. В Китае, в сычуаньской кухне, есть утка, копчённая над тлеющим чаем. Чайные листья кладут на дно вока вместе с сахаром и рисом. Затем поджигают, и утка коптится в этом дыму. Чай отдаёт ей аромат, которого не даст ни одно дерево. Дымный, но не грубый — изящный дым. Я коптила так курицу — и, поверь, после этого обычная копчёная курица покажется тебе глупостью.

— Так.

— Чайные яйца. Знаешь их? Варёные яйца надкалывают, чтобы скорлупа треснула паутинкой, и снова варят. Несколько часов в чёрном чае с бадьяном, корицей и соевым соусом. Чай проникает под скорлупу, и когда ты чистишь яйцо, на белке проступает мраморный узор, как трещины на старой вазе. Вкус — солёный, пряный, с той самой чайной горчинкой. Их продают на каждом углу в Китае, в больших котлах, и запах стоит на всю улицу.

— А вы точно из сообщества японской традиционной кухни?

— Послушай… Я же не удивляюсь, как ты смог покорить арбитров английской кухней?

— Справедливо.

— Вот и я, о чём. Продолжим! Люй-ча-сяо-ся — креветки, жаренные с листьями лунцзина — зелёного чая «Колодец дракона». Чай кладут прямо на сковороду вместе с креветками, и он становится даже не приправой, а частью блюда! Его едят вместе с креветками. Такой хрустящий и ароматный. Это блюдо из Ханчжоу, и оно считается почти изысканным искусством.

— Хороший пример.

— Ну и наверняка ты слышал про матчу. Это порошок из зелёного чая, смолотого в пыль. Его вбивают в тесто, в мороженое, в кремы, в лапшу.

— В лапшу⁈

— Да-да, есть чайная лапша. Она зелёная, как весенняя трава. Матча даёт и цвет, и горечь, и аромат сразу.

— Невероятно… — я вытащил коннектор и принялся записывать.

— Копчёный чай лапсанг сушонг добавляют в бульоны и в маринады для мяса. Одна щепотка — и у тебя дым костра в тарелке, без всякого пламени.

— Интересно.

— И… — она сделала торжественную паузу: — Мы добрались до блюда, где чай выступает в самом чистом виде, как основа для еды. Не приправа. Не дым. Не порошок. А сам чай, заваренный, горячий и налитый прямо в тарелку с едой. И вот тут, Царь, мы приходим к тому, ради чего, я думаю, тебя ко мне и прислали. К отядзукэ.

— Японская кухня?

— Она самая. О-тя-дзукэ.

— Отядзукэ. — повторил я.

— «О» — это вежливая приставка в знак уважения. «Тя» — чай. «Дзукэ» — от глагола, означающего «замачивать», «заливать». Отядзукэ. По сути — рис, залитый чаем. — Ирина-сан уже двигалась по кухне, доставая рис, чайник, маленькие мисочки с чем-то, что я пока не разглядел: — Звучит просто, да? До обидного просто. Рис. Чай. Всё. Но именно в простом и прячется самое трудное. Любой дурак сделает сложное блюдо из тридцати ингредиентов. Там ошибки маскируются. А сделай ты блюдо из трёх — и любая ошибка будет кричать.

— О… Я это понял ещё во время первого отборочного тура. Темой, как раз выпала японская кухня. Ох, как я с ней настрадался…

— Ещё скажи, что английская тебе показалась простой?

— Ни в коем случае!

— Всё познаётся в сравнении, Царь. — Ирина-сан поставила на плиту чайник и продолжила рассказывать, пока грелась вода: — В старой Японии, задолго до того, как чай стал доступен всем, рис заливали просто горячей водой или бульоном. Это называлось «юдзукэ» — «залитое водой». Крестьяне, бедняки, монахи — все, кто хотел согреться и наесться быстро и дёшево, брали холодный вчерашний рис и заливали его кипятком. Понимаешь? Это еда усталых людей. Еда тех, у кого нет времени и сил на большее. Еда конца дня.

Она помешала что-то в маленькой кастрюльке.

— Есть красивая легенда. В эпоху Хэйан, тысячу лет назад, при дворе была утончённая кухня. Многоярусные подносы, ритуалы, эстетика. Но даже аристократы, устав от всего этого великолепия, тайком любили простой рис с водой. А потом, в эпоху Эдо, чай стал дешевле и доступнее. И кто-то — история не сохранила имени, и, может, это к лучшему — вместо кипятка залил рис зелёным чаем. И всё изменилось. Потому что чай — это не просто горячая вода. Это горечь, аромат и умами. Он превратил еду бедняка в нечто, о чём стали писать.

Вода закипела. Ирина-сан сняла чайник, но не стала сразу заливать. Она дала ему немного остыть.

— Есть даже такое выражение… — продолжила Госпожа Багрина: — «Тядзукэ» стало в Киото знаком вежливости, доведённой до иронии. Когда хозяин говорил гостю, засидевшемуся допоздна: «Может, отядзукэ на дорожку?» — это на самом деле означало: «Дорогой мой, не пора ли тебе домой?» Представь эту деликатность. Тебя не выгоняют. Тебе предлагают самое скромное… Самое домашнее блюдо. И в этом весь намёк. Целая философия в одной тарелке риса.

— То есть… — с усмешкой произнёс я: — Если вы сейчас предлагаете мне отядзукэ…

— … то это значит, что я рада тебе. — Ирина-сан ответила крайне серьёзным тоном: — Потому что в остальном мире, вне этой киотской игры, отядзукэ — это про уют. Про то, что ты пришёл домой. А кто-то залил тебе рис горячим чаем, и положил сверху кусочек солёного лосося. Ты сидишь, и тебе тепло. Это еда, которую едят, когда болеют. Когда грустно. Когда напились накануне и утром внутри всё горит. Отядзукэ очень хорошо гасит хмельной пожар. Это еда-объятие, Царь. Запомни это слово. Объятие.

— Обязательно.

Ирина-сан начала готовить, а я смотрел на неё, как на преподавателя.

— Основа — рис. — произнесла она, выкладывая в глубокую пиалу горку белого варёного риса: — Идеально — вчерашний, чуть подсохший, комнатной температуры или слегка тёплый. Потому что горячий чай, встречаясь с тёплым рисом, раскрывается мягко. А если рис ледяной из холодильника — чай остынет, и вся магия пропадёт. Рис не должен быть кашей. Каждое зёрнышко отдельно, но податливо.

Госпожа Багрина аккуратно разровняла рис.

— Теперь, чай. И вот тут первое расхождение путей. Классически берут два вида. Первый — сэнтя, обычный зелёный чай. Он даёт свежесть, травянистость и лёгкую горчинку. Второй, который я люблю больше, — ходзитя, обжаренный зелёный чай. — она вновь показала мне сушеные листочки. На этот раз они были коричневатого оттенка: — Его обжаривают, и он теряет резкость, приобретает ореховый, почти карамельный вкус с выраженными нотками дымности. Он мягче для желудка. А ещё в нём меньше горечи. Он пахнет… домом. Осенью. Тёплым деревом. Для отядзукэ, особенно вечернего, я всегда беру ходзитя.

Ирина-сан заварила чай.

— Ни в коем случае нельзя заваривать крутым кипятком! Лучше всего это делать водой градусов… этак восьмидесяти. И настаиваем совсем недолго. Меньше минуты.

— Почему?

— Крепкий чай убьёт блюдо горечью. — пояснила она: — Нам нужен ароматный, но лёгкий настой. Он должен обнять рис, а не задушить его. Некоторые, кстати, вместо чистого чая используют даси — японский бульон из водорослей комбу и стружки тунца кацуобуси. А чай добавляют для аромата. Это уже «дасидзукэ» — более сытный вариант. Но сегодня я сделаю тебе честный и чистый отядзукэ. На одном чае. Чтобы ты понял его настоящий голос, прежде чем услышишь хор.

Потом пошли начинки. Она раскладывала их передо мной, называя каждую, будто представляла старых друзей.

— Сверху, на рис, до того как залить чаем, кладут гу — начинку. Самая классическая — умэбоси, солёная маринованная слива. — Ирина-сан положила сморщенный тёмно-розовый шарик: — Она невероятно кислая и солёная. Одна такая слива способна свести скулы. Но в отядзукэ она разворачивается медленно, отдавая кислоту чаю. И это невероятно освежает. Умэбоси, говорят, ещё и помогает при похмелье или усталости.

— Не зря она входит в состав.

— О тож! Дальше — сякэ, солёный жареный лосось, разобранный на хлопья. — розовые нежные кусочки легли рядом с рисом: — Его соль и жир смягчаются чаем, и получается очень нежно.

— Погоди… Сякэ — это же напиток?

— Ох… — Ирина-сан обречённо вздохнула: — «СА-КЕ» и «СЯ-КЭ» — это два совершенно разных слова. Сякэ — это лосось. А саке — вино. Ну, в плане алкогольный напиток. Понял?

— Понял.

— Дальше идёт нори — сушёные водоросли, нарезанные тонкими полосками. Они дают морской аромат и лёгкий хруст, пока не размокли. Кунжут — обжаренный для орехового акцента. Васаби — совсем чуть-чуть, если хочешь остроту, которая ударит в нос и тут же растает. Мицуба или зелёный лук — для свежести и цвета. — она указывала на каждую мисочку: — А ещё бывают тыко — икра трески, тарако — маринованные овощи, цукэмоно, кусочки курицы, тэмпура, если хочешь посытнее. Отядзукэ — это холст. Основа всегда одна: рис и чай. А поверх — что подскажет сердце, или что осталось в доме. Это блюдо родилось из остатков! Помни об этом. В нём нет снобизма. В нём лишь находчивость и любовь.

Ирина-сан работала быстро и точно. Положила на рис хлопья лосося, розовую сливу чуть сбоку, присыпала кунжутом, разложила полоски нори, бросила щепотку зелёного лука и крохотную точку васаби. А потом взяла чайник.

— Смотри внимательно, Царь. Это самый важный момент. Чай наливают не в рис, а сбоку! По стенке пиалы. — тонкая струйка горячего золотисто-коричневого настоя полилась по краю миски и стала подниматься, обнимая рис снизу, и не сбивая начинку сверху: — Мы не топим начинку. И не размешиваем. Чай должен дойти примерно до половины риса или чуть выше. Верхушка с начинкой остаётся над поверхностью, как остров. И вот теперь…

Ирина-сан поставила пиалу передо мной. От неё поднимался пар… И аромат! Ореховый, морской, травянистый и тёплый. Нори уже начали мягко колыхаться в чае. Лосось розовел сквозь золотистую дымку настоя. Слива блестела сбоку.

— Ешь сразу! — уверенно произнесла Ирина-сан: — Отядзукэ не ждёт. Оно живёт минуту. Возьми палочки, набери немного риса с чаем, чтобы попало и то, и другое, и просто ешь.

Взяв палочки, я зачерпнул рис вместе с чаем, поймал кусочек лосося и край нори, а затем отправил в рот…

Сперва мозг не понял, а что же это такое интересное мы едим? Но стоило чуть распробовать, как зал тут же исчез… Как исчезло и всё остальное. Моя личность. Мои вопросы. Мои цель и задачи… Я превратился в простого голодного и уставшего человека, о котором кто-то позаботился и накормил. Такая невероятная теплота… Но при этом очень яркий вкус.

Чай был лёгким, но в тоже время очень выраженным. Чувствовалась та самая ореховая мягкость ходзитя, без единой злой ноты. Он обволок рис, а тот отдал ему крахмалистую сладость. Вместе они превратились в нечто тёплое, цельное и возвышенное!

Лосось растворился солёной нежностью. Нори принесли на языке дыхание моря. А потом я добрался до сливы… Её кислота вспыхнула яркой молнией, разрезав всю эту мягкую теплоту. Она разбудила меня, и тут же отступила, оставив лишь приятную свежесть.

Это реально было объятие. Словно я вернулся домой после тяжелого и очень длинного дня. А там меня ждала… Ирина-сан в образе жены. Не успел я сесть за стол, как она тут же обняла меня. Погладила по плечу. И… Это было так безумно приятно! Словно все заботы, переживания и волнения, наконец-то, ушли из моего сердца.

Да… Госпожа Багрина не соврала. Это было самое настоящее объятие! Еда, которая ничего от тебя не требует, ничего не доказывает, не пытается тебя удивить. Она просто держит тебя за плечи и говорит: «Ты дома. Всё хорошо».

Вернувшись в реальность, я поднял глаза. Ирина-сан смотрела на меня с тем спокойствием, за которым пряталась огромная любовь к своему делу.

— Ну что, Царь? Как прокомментируешь?

Честно, я не сразу нашёл слова. У меня, у того, кто всегда знал, что сказать про еду. Кто мог разложить любой вкус на молекулы и рассказать про каждый ингредиент просто… не было подходящих фраз.

— Это… Очень необычно. И странно.

— Ну, вот видишь? Понимаешь ли, в чём суть, Царь… Еда — это далеко не только то, что возвращает тебя «обратно к бабушке» или прочим приятным воспоминаниям. Иногда это не хлёсткие вкусовые удары, словно борьба с профессиональным кикбоксером. И даже не «вау-эффект». Иногда еда это про простоту. Про обычный уют и тепло здесь и сейчас. И твоя тема — ИДЕАЛЬНО это подчёркивает.

— Великолепно… — удивлённо прошептал я: — Мне вдруг… стало всё понятно.

— Что? Я вдохновила тебя? — самоуверенно усмехнувшись, произнесла Ирина-сан.

— Можно сказать, вы открыли мне глаза. — резко подскочив, я крепко обнял Госпожу Багрину, а затем пулей устремился к себе в общагу.

Нужно срочно попробовать несколько смелых, но в тоже время очень теплых и уютных блюд с чаем. Ибо кто сказал, что я должен оставаться в одной лишь классике?

— Да как такое возможно… — недовольно пыхтел я, летя на всей (человеческой) скорости обратно в «Полярную сову». Овердохрена лет практики. Работа с изысканными блюдами и редкими ингредиентами. Поиски смысла в еде… И философия готовки, как таковой.

Но как и всегда — найдётся нечто такое, что едва ли не перечёркивает все твои успехи и труды. Я буквально ощущал себя человеком, для которого только что открыли дверь в комнату, о существовании которой он не подозревал всю свою жизнь. А в голове, вместо привычной ясности чемпиона Харитоновки… Вместо выверенных граммов и температур… Вместо оттенков вкуса и аромата плескался горячий, зеленовато-золотой водоворот.

Отядзукэ. Вроде, такое простое блюдо. Рис, чай, немного соли, кусочек лосося, полоска нори. Но Ирина-сан преподнесла мне пиалу так, словно это было спасением для огромного уставшего мира! И сейчас передо мной стояла вполне нетривиальная задача — усилить этот эффект. Создать блюдо, которое не просто поможет убрать тяжесть с сердца. Я хотел приготовить нечто такое, что способно очистить душу!

Понимаю, звучит пафосно. Но мне только что вручили НАСТОЯЩИЙ ключ, который я всю жизнь считал декоративным.

— Вот это преображение! — восхитился Петрович, встретив меня на кухне: — Выглядишь так, словно открыл новый физический закон.

— Так и есть. Петрович… Не в службу, а в дружбу… Могу я воспользоваться твоей чайной коллекцией?

— Хм-м… — дед задумчиво перевёл взгляд на второй (после алкоголя) секретный шкафчик: — При других обстоятельствах я бы тебе точно отказал. Всё же, это не просто чай… Это то, что я искал всю свою жизнь. Но ситуация требует определённых жертв. Поэтому, прошу. Ни в чём себе не отказывай.

— Благодарю.

— Слушай, а чего ты такой… вдохновлённо-раздражённо-возмущённый?

— Я всегда готовил, чтобы поразить… — сухо ответил я, открыв второй секретный шкафчик, и вытащив упаковки с различным чаем: — Чтобы услышать это короткое, восхищённое «ах» над тарелкой. Я собирал похвалу, как другие собирают марки… Я приложил много усилий, чтобы стать одним из лучших на первом курсе. Да, я знаю это… И люблю это знание больше, чем следовало бы. А Ирина-сан накормила меня так, будто ей было абсолютно всё равно, кто я такой. Будто важно было только одно: насколько я устал… Как долго я не спал всё это время. Сколько я потратил сил в попытках сделать идеальное изысканное блюдо в чужой для себя кухне. И чай в рисе сказал мне то, чего не говорила ни одна из моих собственных сложных, выверенных и обласканных аплодисментами тарелок.

— Что же?

— Успокойся. Отдохни. Согрейся. Всё будет… хорошо. Представляешь?

— Как думаешь… — хитро улыбнулся Петрович: — Зачем Рубен отправил тебя сюда?

— Чтобы я прокачал свои навыки?

— Чтобы ты увидел все оттенки дела, которым горишь. Прокачка нужна Коляну. Он крутой. Очень крутой! Но ему нужны практика и навык. А тебе пора уже познать истину. — дед указал на сердце: — Блюда с душой — это далеко не всё, что существует в мире кулинарии.

— Я уже понял.

— Считай, только октябрь подходит к концу. А ты уже вон сколько всего усвоил. Представляешь, что с тобой будет к концу третьего курса?

— Ага. Собственно, оттого Совет Элит и начал косо на меня поглядывать.

— Знаешь, что бывает, когда хищник пытается укусить добычу, которая ему не по зубам?

— Что же?

— Он ломает клыки. — подмигнув, Петрович направился в сторону выхода: — Ладно, Дерек. Мешать тебе не буду. К тому же, у меня там парочка неотложных дел с Гроком… Всё же, сегодня праздничный выходной.

— А. Понятно. Удачно «поработать». — усмехнулся я и продолжил размышлять.

Чтобы уловить суть и сделать лучше, необходимо сперва приготовить блюда, в которых может содержаться чай. Благо, что я записал всё, что рассказывала Ирина-сан.

О, и самое главное — необходимо понять, чем можно оперировать.

Разложив перед собой всё, что было у Петровича в загашнике, я принялся вслух читать названия этикеток.

— Сенча — ярко-зелёная весна. Ходзитя — обжаренный и ореховый. Тёплого рыжего цвета… Тот самый чай, что был в пиале у Ирины. Матча — пудра, зелёная до неприличия. А ещё горькая и царственная. Лапсанг сушонг — копчёный над сосновыми поленьями чёрный чай пахнущий костром и охотничьей избушкой. Пуэр… Хех, ну это классика любого чайного пьяницы. Тёмный, землистый, звериный, как влажный лес после дождя. Эрл Грей — с бергамотом. Парфюмерный, дерзкий, но в тоже время серьёзный. Ассам — крепкий, солодовый, «утренний». Жасминовый чай — цветочный, вкрадчивый. И… генмайтя? А… Точно. Это же тот зелёный чай с обжаренным рисом, что пахнет попкорном и полем.

Честно говоря, не густо. Мои представления о «сокровищах» Петровича разбились об реальность. Я стоял над всеми этими чаями и понимал, что совершенно не представляю, с чего начать. И почему это всегда так сложно? Только думаешь, что добился успеха, как тебе прилетает очередная лопата по лицу с фразой: «Ишь, чего захотел?» Причём в мыслях я проговаривал это раздражённо-задорным голосом Снежы.

— Оп-па! — на пороге показалась Лера: — Ну, здравствуй, страдалец. Уже разобрался со своим ингредиентом для дуэли?

— Разбираюсь. — спокойно ответил я, продолжая перебирать в голове варианты: — Но возникла трудность.

— Какая? — Глава студсовета подошла ко мне и взглянула на чай: — Ого! А Петрович тебе разрешил?

— Естественно.

— Вот это жертва! Видимо, дед реально за тебя переживает. Но это ладно… Какая там у тебя трудность?

— Я не знаю, с чего начать.

— В таких ситуация я всегда говорю себе: «Начни с простого». — ответила Лера.

— Тебе легко говорить…

— Ладно. Ты у кого консультировался?

— У Багриной.

— Тогда представь, чтобы она тебе сказала.

— Что-то типа: «Чай не любит, когда с ним хитрят с самого начала. Он как человек — сначала присмотрись».

— Вот! Видишь? Отличный совет самому себе. Если ты не против, то могу выступить твоим личным дегустатором.

— Было бы славно.

— Но давай без шуток! Если я почувствую, что ты разводишь меня на «продолжение»… я тут же встану и уйду. — Лера строго посмотрела на меня.

— Никаких «продолжений».

— Я слежу за тобой! — после этих слов Глава студсовета присела в уголке: — Готовьте! Поражайте меня! Я готова к вкусной еде.

— Хорошо. Тогда начну с простого.

Поставив чайник, я подумал о том, что чай — это ведь прежде всего настой. Вытяжка. Ароматическая вода. И самое простое, что можно сделать — это заменить чаем ту воду, которую мы бездумно льём в сотни блюд.

Можно попробовать начать с риса. Не с отядзукэ, ибо до него мне ещё, как до Луны… А просто с риса, сваренного на чае.

Отмерив чашку японского короткозёрного, я промыл его несколько раз, пока вода из молочно-мутной не стала почти прозрачной, а затем оставил стекать.

Тем временем заварил генмайтя. Без кипятка, чтобы не горчил, и дал настояться ровно две минуты. Настой вышел бледно-соломенный, а запах от него шёл такой уютный, домашний и поджаристый, что у меня свело скулы.

Этим настоем я и залил рис. Соотношение оставил привычным, а затем накрыл крышкой, довёл до кипения и убавил огонь.

— Что ж, теперь остается только ждать.

— Ждать — это тоже часть готовки. — произнесла Лера: — Которую я раньше очень не любила. Знаешь, я всегда хотела действовать! А сейчас мне открылось нечто удивительное… Я люблю постоять у плиты и послушать, как под крышкой бормочет вода. Как аромат становится всё более выраженным. И самое главное представлять, как ингредиенты превращаются в готовое блюдо. Это… настоящая магия!

— Не могу не согласиться.

Когда рис дошёл, я снял крышку, и над кастрюлей поднялось облако. Аромат чая тут же заполонил всю кухню. Не резко, а откуда-то изнутри. Будто аромат прятался в каждом зёрнышке и теперь осторожно выходил наружу.

— Пробуем! — я положил две порции: — Мне самому интересно.

— Рис в чае. Почему бы и нет? — Лера пожала плечами и приняла миску.

Зёрна были нежные, чуть клейкие, а вкус риса обрёл тёплую, ореховую тень и приятные нотки поля и дыма.

— А что? На вкус очень даже. — кивнула Глава студсовета.

А я тем временем сделал запись в коннектор: «Рис на генмайтя. Работает тонко. Не спорит с рисом, а обнимает его».

Обнимает. Я поймал себя на этом слове и улыбнулся. Ирина-сан заразила меня своей манерой говорить о еде так, будто она — живая.

— Что дальше? — поинтересовалась Лера.

— Дальше попробуем масло.

— В плане?

— Когда я готовил котлеты из утиного мяса, то осознал одну очень важную деталь. Жир — это память вкуса! Растворитель ароматов и то, что удерживает запах, разнося его по всему блюду. Я подумал, а если настоять масло на чае, получится ли ароматизированный жир, которым можно будет сделать вкус ещё более ярким?

— Интересная идея. Давай попробуем!

Взяв кусок хорошего сливочного масла, я растопил его на самом слабом огне, не давая зашкворчать и потемнеть, после чего всыпал в него ложку листьев Эрл Грей. Масло тут же зашептало, покрылось мелкими пузырьками у чаинок, и кухню заполнил запах бергамота — яркий, цитрусовый и немного дерзкий.

Протомив масло около десяти минут, я процедил его через мелкое сито, отжимая листья ложкой. Получилась золотистая, прозрачная и очень душистая жидкость. Мы с Лерой обмакнули в неё корочки свежего хлеба…

Вот это да! Бергамот, сливки и чуть горчинки от танинов.

— На таком масле, можно поджарить гребешок. Или пропитать им бисквит. Или… добавить в крем. — произнёс я.

— Да, очень хорошая добавка. Но я бы попробовала поджарить в нём креветки. Именно неочищенные, чтобы масло не повредило нежное мясо.

— Тоже вариант.

Потом было ещё проще и честнее. Я заварил крепкий ассам, посолил, поперчил, добавил лаврушку и на этом чёрном, солодовом, почти мясном по плотности настое сварил обычную картошку.

— Ого! — Лера с удивлением разглядывала тёмную картофелину: — Выглядит очень необычно.

— На то и расчёт. А что по вкусу?

— Она явно плотнее… Знаешь, с каким-то земляным, «взрослым» оттенком! Будто её вырастили не на грядке, а в каком-то более серьёзном и старом мире.

— Попробую сделать толченку! — я тут же вооружился толкушкой.

Любой повар ищет уникальные вкусы. Конечно же, было сложно назвать то, что сейчас происходило: «продолжением». Однако, мне казалось, что Леру я всё же немного надурил.

Растолкав картошку с чайным маслом, я разложил получившееся по двум тарелкам.

— Вот это вкуснотень! Невероятно! — Глава студсовета выглядела счастливой.

Хорошо, что она сама себя заманила в эту ловушку…

— Ну, что? Пришло время для самого смелого и дерзкого. — усмехнулся я.

— К чему же?

— К копчению чаем.

— Вау…

— Ирина-сан рассказывала, как в китайской кухне утку или курицу коптят над смесью риса, сахара и чёрного чая прямо в воке, накрытом крышкой. Чаинки, соприкасаясь с раскалённым дном, начинают тлеть и дымить. А этот дым — тонкий и ароматный! Не такой грубый, как от щепы. Он буквально обволакивает мясо и впитывается в него, оставляет золотисто-янтарную корочку и запах, от которого невозможно уйти.

— А у тебя утка есть?

— Увы, всё закончилось из-за дуэли с Леоном. А просить у Настюши новую мне неловко. Поэтому… подойдём к вопросу нестандартно.

— Аккуратнее, Дерек… Я в отличии от первогодок — не дурочка. Только я заподозрю неладное — сразу сбегу. И если ты думаешь, что сильнее меня…

— Ни в коем случае! Всё будет максимально законно.

— Ладно. Показывай, что там у тебя.

— Погоди! К копчению надо всё подготовить. Не люблю тратить время за просто так.

— И что ты предлагаешь?

— Прежде, чем всё подготовить, я покажу тебе… яйцо.

— Первогодка показывает Главе студсовета яйцо на кухне. Смотреть без регистрации и всего прочего. — усмехнулась Лера.

— Всё по факту. — кивнул я: — Сделаем чайные яйца! Ча-е-дань. Уличная еда, которую в Китае продают на вокзалах и в переулках. Яйца варятся в огромных кастрюлях весь день, наполняя воздух пряным, чайным и анисовым духом.

— Такое я ещё не пробовала.

— Вот сейчас и попробуешь.

Яйца я сварил не вкрутую. Тут главное, чтобы желток остался чуть влажным. Потом я остудил яйца в ледяной воде и сделал то, от чего у меня самого замерло сердце: не почистил их, а слегка обстучал ложкой, покрывая скорлупу сетью мелких трещин, но при этом, не снимая её.

— Ничего не понятно… — вздохнула Лера: — Но очень интересно.

В кастрюльку я налил воды, всыпал две ложки крепкого ассама, добавил соевый соус, звёздочку бадьяна, палочку корицы, несколько горошин сычуаньского перца, кусочек апельсиновой цедры, ложку сахара и щепотку соли. Доведя отвар до кипения, опустил туда надтреснутые яйца и оставил их томиться на слабом огне почти час.

Пока естественный источник белка делал особую кулинарную магию в кастрюле, я подготавливал всё необходимое для дерзкого копчения. А Лера всё это время с подозрением не сводила с меня взгляда. О, дорогуша… Сейчас не до «продолжений». К тому же, я ударю именно тогда, когда ты не будешь этого ждать.

А яйца? Что в них такого ужасного? Просто сварены в особом бульоне, только и всего. Выключив плиту, я дал яйцам остыть прямо в этом тёмном, ароматном настое.

Ждать пришлось долго.

Мы с Лерой обсуждали всё и ничего одновременно. Я ходил по кухне, заваривал нам ходзитя. Мы пили и наблюдали за тем, как за окном гаснет свет, а небо становится сначала розовым, потом сиреневым, и затем чернильным.

Всё это время в кастрюле, в тёмной пряной воде, происходило маленькое чудо.

Когда я наконец достал яйцо и снял скорлупу, то тут же замер. Белок был покрыт узором — тонкой, коричнево-золотой мраморной сеткой, повторяющей трещины. Каждое яйцо было, словно маленькой планетой… Ну, или речной галькой. В общем, невероятная красота!

— Ну что там? — с нетерпением спросила Лера.

— Сейчас всё будет. — я разрезал первое яйцо пополам.

По сути — всё просто, но в тоже время крайне сложно. Влажный желток, ароматный и солоноватый белок с оттенком чая, аниса и сои.

— Вот еда, которая выглядит потрясающе не потому, что её украсили, а потому, что так получилось. — произнесла Лера, с удовольствием уплетая миниатюрные планеты с тарелки: — Красота, как побочный эффект честного процесса.

Что ж, а теперь пришло время для того самого! Я взял лапсанг сушонг — копчёный чай, и начал делать с ним то, что задумал ещё на лекции у Ирины-сан.

— А вока у нас нет?

— Могу сходить к Главе сообщества исследователей китайской кухни. Хотя… — Лера взглянула на часы: — Наверное, это будет невежливо.

— Тогда и не надо. — я вытащил старую чугунную сковороду, которую Петрович использовал для жарки картофеля: — Обойдёмся тем, что есть.

— Действительно… Правда, фишка вока в том, что всё стекает вниз, не задерживаясь на стенках.

— Ничего страшного. Значит с воком потом будет ещё вкуснее. — я постелил на дно старой чугунной сковороды слой фольги, а на неё насыпал горсть риса, ложку коричневого сахара и щедрую горсть лапсанга.

— Ты уверен? — уточнила Лера.

— Абсолютно. — я поставил сверху решётку, положил на неё кусочек куриного бедра, предварительно посоленный и обсушенный, а затем накрыл всё крышкой. Для успеха мероприятия пришлось обмотать край влажным полотенцем, чтобы дым не уходил. И всё. Теперь осталось лишь поставить импровизированную коптильню на сильный огонь.

Через несколько минут из-под крышки пополз тонкий сизый дымок, и кухня наполнилась запахом костра, сосны, охотничьего домика в снегах. Я коптил курицу минут двенадцать, потом снял с огня и дал ей дойти. Мясо вышло розоватым у поверхности, но с золотисто-коричневой кожей. А пахло так, будто его готовили на костре, где-то далеко в тайге. Копчёность была не грубой, не химической, как от «жидкого дыма», а живой, деревянной и дышащей. Самое то, чтобы разбудить внутри не просто воспоминания о поездках за город, но и переместить пробующего туда прямо сейчас!

— Невероятно! — с наслаждением выдохнула Лера, попробовав курицу: — Может быть, тоже подумать над чаем?

— Ты так говоришь, словно впервые ешь подобное.

— Ну… так и есть.

— Эм-м… То есть, за всё это время у вас ни разу не было темы, где чай — ингредиент?

— Неа. — Лера невинно хлопала ресницами.

— А как такое может быть⁈

— Изучай сам. Или ты думаешь, что Харитоновка всё разжуёт и положит в рот? Дерек, милый мой мальчик, здесь совершенно не такая система образования. Хочешь чего-то добиться — найди и изучи сам. Преподаватели лишь дают направление! Не больше.

— Жесть, какая… И кто придумывает темы дуэлей?

— Специально отобранная комиссия.

— Ну ладно. Будем считать, что меня эта самая комиссия невзлюбила.

— Причём тут «невзлюбила»? Комиссия посчитала, что ты сможешь самостоятельно разобраться в теме.

— Шикарно… Но в целом, ладно. К тому же… Это так интересно!

— Вот и я о чём. — согласно кивнула Лера.

А я тем временем сделал ещё одну запись в коннекторе: «Лапсанг = костёр в помещении. Дым, как специя. Осторожно — легко переборщить. Травянистый ублюдок мстит горечью».

* * *

К полуночи кухня была завалена мисками, тарелками, испачканными вениками и ложками. Лера составила несколько стульев в ряд и буквально лежала, придерживаясь за набитый живот. Но уходить не спешила. А я работал вот уже несколько часов подряд, но не чувствовал усталости. Можно было сколько угодно ворчать на тему сложности поставленной задачи. Однако, всё это компенсировалось очень увлекательным процессом.

Для меня это было сродни таинственному путешествию Индианы Джонса в места, где ждут настоящие сокровища!

И мы с Лерой постепенно подходили к главному гостю нашего сегодняшнего вечера. А именно — японской кухне.

— Так, чего именно ты добиваешься?

— Хочу создать блюдо, которое не просто покажет очередное «кино» или успокоит. Я хочу создать то, что очистит душу.

— М-м-м… Амбиций тебе не занимать. — усмехнулась Лера, с интересом наблюдая за мной.

— Разве не в этом суть всех «достигаторов»? — я вспоминал руки Ирины-сан. Как она двигалась без единого лишнего жеста. Как она не декорировала блюдо, а словно освобождала его, убирая всё лишнее.

А я решил делать всё постепенно. И начал с бульона.

Даси — основа основ японской кухни, прозрачный бульон из водорослей комбу и стружки тунца кацуобуси. Он давал тот самый умами — пятый вкус, который служил глубоким невидимым фундаментом, что отдавал морскими нотками. Я замочил комбу в холодной воде заранее, ещё когда варил рис, и теперь медленно грел водоросли, не доводя до кипения.

— Почему такой маленький огонь? — поинтересовалась Лера.

— Потому что кипящая комбу отдаёт слизь и горечь, а нам нужна только её тихая морская глубина.

— Как поэтично!

Перед самым закипанием я вынул водоросли, довёл воду до первых пузырьков и бросил горсть кацуобуси. Стружка тунца закружилась, как живая, а потом медленно осела на дно. Я тут же снял бульон с огня и процедил.

Даси вышел золотисто-прозрачным, пах морем и дымом… Чем-то древним и чистым. И вот тут я сделал то, что ещё неделю назад показалось бы мне дикостью. А именно — добавил в горячий даси щепотку листьев сенчи и дал им настояться тридцать секунд.

Зелёный чай встретился с морем. Даси стал свежее и ярче. В нём появилась травяная, весенняя нота поверх морской глубины. Я попробовал — и понял, что стою на пороге того самого отядзукэ. Что ещё немного, и у меня получится догнать Ирину-сан.

— Дерек! — на кухню заглянула Амелия и остановилась, как вкопанная, заметив лежащую на стульях Леру: — Ой… А что это вы тут делаете?

— Дегустируем, конечно же. — ответила Глава студсовета: — У Дерека очень сложный ингредиент. Вот… Пытаемся приготовить блюдо, которое «очистит душу», как бы забавно это не звучало.

— И без меня? — Госпожа Симонова мило надула щёчки.

— О… — Лера с ужасом посмотрела на Амелию: — Ты что… Насупилась⁈ Матерь божья! Дерек! Она насупилась! Ты посмотри!

— Реально насупилась. — согласился я: — Прости, что не позвал. Если честно, я хотел поработать один, чтобы не травмировать чужие вкусовые сосочки.

— Мои сосочки ты можешь травмировать всегда! — возмутилась Госпожа Симонова.

— Так… — Лера тут же поднялась со стульев: — Между вами явно, какое-то странное напряжение… Но давайте вы будете нарушать политику академии в другом месте?

— Я не это имела в виду!!! — мило раскрасневшись, ответила Амелия.

— Ладно. Ничего страшного! Главное, что мы всё поняли. — улыбнулся я: — Амелия, не желаешь ли ты присоединиться к дегустации?

— Желаю!

— Отлично. Тогда занимай свободный столик. Мы как раз подошли к японской кухне. Но… Для тебя я хочу сделать нечто особенное.

— Правда? — Госпожа Симонова тут же растаяла.

— Правда. — кивнул я и взял яйца.

Всё же, к отядзукэ хотелось подойти во всеоружии. Мне казалось, что необходимо ещё немного времени, чтобы стабилизировать информацию в голове.

Поэтому я решил для начала сделать для девчонок тамаго — японский омлет, свёрнутый в красивый рулет.

Взбив яйца с ложечкой даси, каплей соевого соуса, щепоткой сахара и с половиной чайной ложки матчи, просеянной сквозь ситечко, я принялся жарить тонкие слои один за другим. Здесь важно не упустить момент, иначе омлет высохнет и начнёт ломаться. Сворачивая слой за слоем, я наблюдал, как тоненький жёлтый брусок превращается в нечто массивное и вкусное. Зеленые вкрапления матчи на срезе напоминали древесные кольца. А какой стоял аромат! Свежий, но в тоже время очень нежный, настигающий плавно и мягко.

— Тамаго… — Амелия внимательно осмотрела рулетики со всех сторон: — Выглядит идеально! У тебя было много практики в японской кухне?

— Если бы… Просто привык всё делать аккуратно. Кстати, а зачем ты пришла?

— М? — за долю секунды умяв свою порцию, Госпожа Симонова вопросительно посмотрела на меня.

— Не верю, что ты гуляла возле «Полярной совы», почувствовала движуху и прибежала на аромат.

— А… Ты об этом? Ну… На самом деле, я пришла напомнить, что мы с тобой завтра идём на фестиваль еды к Фрязину.

— Уже завтра? — удивился я: — Блин… Как быстро летит время!

— Ну, что поделать? Ты же не сольёшься? — Амелия с подозрением сузила глаза.

— Ни в коем случае! К тому же, мне очень интересно, что это за Фрязин, и почему его все боготворят?

— О! Фрязин — это живая легенда. — к разговору подключилась Лера: — Я бы тоже сходила, но завтра у меня подготовка к новогодним отборочным. Проклятая индийская кухня, чтоб ей пусто было! Готовься, Дерек. В ближайшее время мы с Леночкой будем вонять.

— Воняйте на здоровье. Я не против. — убрав всё лишнее со стола, я представил себя самураем, который готовится к древнему ритуалу.

Мне нужно ХОТЯ БЫ попытаться улучшить отядзукэ Ирины-сан. Получится или нет — сейчас увидим.

Готовка началась с простого. Пиала. Рис. Чай. Немного рыбы. Полоска нори. Соль.

— Ого! Ты хочешь готовить отядзукэ? — поинтересовалась Амелия.

— Истинно так. — ответил я, представляя, как в моё додзё приходит Белый Зиндзя и начинает размахивать своим огромным банкаем…

— А на чём?

— Госпожа Багрина готовила отядзукэ на ходзитя — обжаренном зелёном чае.

— Почему не на сенче?

— Сенча слишком юная… — суровым голосом самурая ответил я: — Слишком яркая и колючая для уставшего человека. А ходзитя… Она уже пожила. И прошла сквозь огонь. В ней нет горечи. Только тепло и орех. Она не будит… Она укрывает.

— Ты «Сегуна» пересмотрел? — хохотнула Лера: — Призрак Цусимы, тоже мне…

— Моё красноречие — сила! Слово точит камень быстрее воды.

— Обычно такие фразочки используют для подкатов. А! Я поняла… — Лера положила кулак на ладонь: — Ты опять переключился на «городского Дерека» и теперь хочешь нас склеить! Но аккуратнее, Господин Дамский Угодник… Мы можем и согласиться.

— Я ниндзя. А вы простые женщины! Наша любовь обречена… — заключил я и заварил ходзитя.

— Как жаль. — с лёгкой ноткой театрального трагизма произнесла Амелия.

— О-о-о… Ты видел⁈ Она ещё и шутит!!! — воскликнула Лера и тут же потрогала лоб Госпожи Симоновой: — Дорогая, ты точно не больна?

— Нет.

— Слушай, она почти всегда себя так ведёт при мне. Не обращай внимания. — я немного подождал и дал листьям раскрыться. Настой вышел цвета червонного золота и осенней листвы на солнце. А пах он поджаренными орехами, тёплым деревом и… чем-то бесконечно домашним.

— Амелия… Будь аккуратнее с ним. — приобняв Госпожу Симонову за плечо, по-заговорщицки прошептала Лера: — Он усыпит твою бдительность… А потом всю облобызает. Очнёшься голой в кровати. С ним.

— Ах, если бы… — вновь вздохнула наша «Королева Несмеяна».

— О-о-о-о! Я в восторге!!! — воскликнула Глава Студсовета: — Вот я всегда знала, что в тихом омуте…

Рис у меня ещё оставался. Тот, что был сварен на генмайтя в самом начале вечера. И я подумал, что это отличная идея! Пусть в самом рисе уже живёт эхо чая. Он, как раз остыл до комнатной температуры.

Взяв пиалу, я наполнил её рисом чуть больше, чем наполовину. Ровно так, как учила Ирина-сан.

Сверху, в центр рисовой горки, я положил кусочек лосося.

— Свежий лосось? — удивилась Амелия.

— Ну, да. Можно взять жаренного… Который сякэ. А можно и свежего. Но ломтик должен быть тонким. Намного тоньше, чем сашими. И тогда горячий чай слегка его «приготовит», прихватив края. А сердцевину оставит нежной.

— Интересный вариант. Уже не терпится попробовать.

Рядом с рыбой я разложил то, что называют яксуми — маленькие спутники основного блюда.

— Это что? — уточнила Лера.

— Яксуми.

— Эм-м… Проще не стало.

— По сути, это приправы. Щепотка обжаренного кунжута, несколько нитей нарезанной тончайшими лентами нори, кружочек зелёного лука, крошечный комочек васаби и несколько зёрен «риса-ошибки».

— «Риса-ошибки»?

— Ага. Из вот этой потемневшей от чая смеси на донышке. Там много вкуса! Грех его просто так выбрасывать.

— Хм-м… Ладно.

— А теперь — магия! — я наклонил пиалу и начал медленно наливать ходзитя по стенке. Девчонки подошли ближе, с восхищением наблюдая за тем, как золотой настой заполняет пространство между зёрнами. Рис начал медленно всплывать, подобно острову. А край ломтика лосося побледнел, из ярко-оранжевого становясь нежно-розовым.

Пар медленно поднимался из миски, погружая нас всех в домашний уют.

— Сразу хочу предупредить, что это эксперимент. — произнёс я: — Поэтому… На свой страх и риск.

— Я готова! — Амелия придвинула пиалу двумя руками: — Приятного мне аппетита.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Что ж… Тогда действительно — приятного аппетита.

Мы с Лерой с замиранием сердца наблюдали за тем, как Госпожа Симонова начинает безудержную дегустацию.

— Ну, как? — спросил я, внимательно изучая реакцию Амелии.

Однако Госпожа Симонова не спешила отвечать. Она просто стояла с закрытыми глазами, словно наслаждаясь моментом.

— Видно же, что ей нравится. — улыбнулась Лера и подошла ко мне: — Знаешь… Хоть я и допустила главную ошибку любого дегустатора, но готова попробовать твоё отядзукэ. Уважишь Главу студсовета?

— Естественно. — я вновь повторил весьма аутентичный процесс приготовления потрясающего чайного блюда: — Приятного аппетита!

— Благодарю. — Лера без лишних слов взяла пиалу, попробовала чайный бульон, а затем принялась за рис и всё остальное. Однако меня больше волновала реакция Амелии. Вернее то, что она загадочно молчала, то и дело глядя, куда-то в потолок, а затем переводя взгляд на окно.

— Слушай… Если не вкусно, то ты так и скажи. Я абсолютный профан в чайных блюдах. И чем быстрее увижу ошибки, тем будет лучше.

— Нет-нет. — тихо ответила Амелия, отставив пиалу в сторону: — Дело не в том, что «не вкусно». Видишь ли, у каждого свои предпочтения в еде. К примеру, Мила ненавидит холодец, а я его обожаю. Или… Мила любит торты со сметанным кремом, а лично я их считаю слишком жирными. Нюансов много. Ведь у каждого свой вкус… Только вот, критик должен абстрагироваться. Должен уйти от своих предпочтений, оставаясь непредвзятым.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что… скорее всего, крайне предвзята к твоей готовке.

— О как… — усмехнулась Лера: — Радуйся, Дерек! Королева любит тебя.

— Дело не только в этом.

— А… Эм-м… Погоди, то есть… Я угадала, да? — Глава студсовета раскрыла рот от удивления.

— Мне нравится твоя еда, Дерек. Даже слишком нравится. Скажу больше, она нравится мне настолько, что это становится крайне опасным для нашего плана.

— Опять это странное напряжение между вами… Знаете, что? Я, наверное, пойду. Любите друг друга и будьте счастливы. — шокированная Лера поспешно удалилась с кухни.

— Погоди… Что значит, «опасное»? — уточнил я.

— Ты должен развиваться в плане готовки. Любое промедление может испортить наш план. А я… Я испытываю от твоей еды невероятное удовольствие.

— Чёрт. Вы такие любопытные, что я всё же решила пойти чуть позже. — Лера вернулась обратно к столу: — Хотя, кому я вру? Я просто обожралась и не могу подняться…

— Это же хорошо. — я с непониманием посмотрела на Амелию: — Ну, что испытываешь удовольствие.

— Ты столкнёшься с местными чудовищами, Дерек. Типа той же самой Леры, Маро, Леона и… Волгина. Как бы я не была рада попробовать очередной твой шедевр… Но на деле могу ошибиться. И ты будешь думать, что всё идеально, хоть на дале вкус можно «докрутить». Понимаешь?

— Кажется, теперь до меня дошло. И что ты предлагаешь?

— Поскольку я больше не могу себе доверять, то… буду вынуждена привести одно из будущих чудовищ.

— Милу?

— Верно. — кивнула Амелия: — Она сильнее многих, пускай и скрывает сей факт.

— Ну да… Скрывает… — усмехнулась Лера, вновь обрушившись на стулья: — Первое место на отборочном этапе. Конечно-конечно!

— И это только начало. — загадочно произнесла Госпожа Симонова: — Мила нестабильна. Она больше не сможет сдерживаться. Так что, если её никто не выбьет, то финал для тебя будет очень тяжелым. Пускай Мила не может притворятся и играть слабачку… Но зато она может помочь, если выдаст непредвзятую оценку.

— Идея хорошая. — согласилась Лера, глядя в потолок: — Однако, отядзукэ Дерека действительно прекрасно.

— Но достойно ли оно сражения даже с двадцатым номером? — холодно спросила Госпожа Симонова.

— Ну-у-у-у-у…

— Вот и ответ на твой вопрос. Значит, так! — Амелия указала на пиалу: — Сперва сделай блюдо для себя. Попробуй его и дай самостоятельную оценку. Честно! Как ты это видишь. Без хвастовства или же «синдрома самозванца».

— Хорошо. — я снова приготовил отядзукэ и почувствовал целую гамму ароматов. Травяной, ореховый, чуть дымный, морской от нори и свежий от лука… Все эти нотки вскружили мне голову.

Взяв пиалу двумя руками, я почувствовал, как тепло переходит в ладони, а затем поднимается по запястьям. Было в этом, что-то своё… Атмосферное! Я стоял посреди ночной кухни «Полярной совы». За окном чернело осеннее небо с редкими звёздами. Где-то на втором этаже затарахтел холодильник… А я держал в руках маленькую тёплую пиалу и не торопился. Хотел продлить этот прекрасный… почти волшебный момент.

Поднеся пиалу к губам, я сделал первый глоток чая с рисом.

Не буду врать, что мир перевернулся. Или что меня унесло в другое место, чтобы показать очередной «фильм». Вокруг не появилось смешных антропоморфных продуктов или странных локаций. Мир не перевернулся. Нет…

Он, наоборот, встал на место.

Ходзитя обволок язык. Такой тёплый, ореховый, без единой ноты горечи! Мягкий, как ладонь любимой девушки на плече… Рис, пропитанный чаем, был нежным, чуть клейким и распадался во рту без сопротивления. Лосось таял… Тёплый снаружи, прохладный и шёлковый внутри, он отдавал морем и жиром. Нори добавляли солёную, йодистую и глубокую ноту. Кунжут буквально искрился на языке. А лук, подобно рапире, колол свежестью. Васаби поднимался тонким огоньком к носу и тут же гас, растворяясь в тепле чая.

Всё вместе оно не казалось мне сложным. В этом не было ни одного приёма, которым я мог бы похвастаться на экзамене. Ни пены, ни геля, ни зеркальной глазури, ни выверенной архитектуры на тарелке. Это было просто… Но именно простота и согревала душу!

— Оно? — Амелия внимательно посмотрела на меня.

— Без хвастовства и «синдрома самозванца»… Получилось практически то, что я испытал у Ирины-сан. Но… я не могу сказать, что выступил бы с этим блюдом на дуэли. Ему всё ещё… чего-то не хватает.

— Маро рассыпался в комплиментах насчёт тебя. — задумчиво произнесла Лера, продолжая смотреть в потолок: — Однако, он утверждал, что иногда ты слегка… сдаёшь назад. В тебе определённо есть дух новатора. Но порой ты тормозишь самого себя, чтобы не уйти в откровенный эксперимент. Из-за чего рискуешь не принести в блюдо свою изюминку.

— Я зашёл слишком далеко, Лера. Боюсь, тормозить уже поздно.

— Вот и я об этом же хотела сказать! Поэтому проблема данного отядзукэ не во вкусе или текстуре. Его проблема только в одном, что… Там нет тебя. Твоего поварского почерка, понимаешь? Думаешь, почему на многих ресторанах ставят имя шефа? Потому что, людям свойственно возвращаться в места, где им понравилось! Авторский почерк — вот главная визитка любого достойного шефа. А готовить всё по учебнику… это удел столовских поваров. Такова жизнь.

— То есть… Ты хочешь попробовать мой авторский стиль? — хищно улыбнулся я.

— Что? Погоди… Дерек, ты что удумал? — Лера напряглась, заметив мои поползновения в сторону холодильника: — Дерек… Я предупреждала! Никаких шуток… К тому же, у меня здесь Амелия! Она ни за что не позволит тебе творить бесчинства с едой. Правда? Ами? АМИ⁈ Что с тобой⁈

Увы, Амелия уже не слушала Леру, а с нескрываемым вожделением наблюдала за тем, как я достаю банку консервированных сардин.

— Ами!!! Беги отсюда!!! — воскликнула Глава студсовета, безуспешно пытаясь встать: — Он тебя загипнотизировал, что ли⁈ Ами!!! АМИ!!!

Увы и ах, Лера выбрала не того союзника.

— Представляю вашему вниманию новое «продолжение»! Консервированная сардина, томлёная в чайном масле! — торжественно произнёс я, бросив кусочки рыбы в разогретое масло.

— Нет… НЕТ!!! АМИ!!! — Лера попыталась встать, но слишком объелась, поэтому продолжала лежать на стульях: — Дерек! Не порть мне девку!!! Лучше возьми меня вместо неё!!!

— Нет уж. — Амелия строго посмотрела на Главу студсовета: — Вообще-то, Дерек всё ещё мой должник после той дуэли.

— Ты не понимаешь… Он готовит не еду, а орудие пыток!!!

— Поздно спешить. — усмехнулся я, вытащив кусочки рыбы на решётку, чтобы избавиться от лишнего масла. Аромат стоял такой, что наверное даже самый непритязательный едок поспешил бы открыть окно… А на вид… М-м-м… Безумное блаженство короля ужасов!

— Ты… Ты серьёзно планируешь это пробовать⁈ — побледнев от страха, спросила Лера.

— Естественно. — Амелия радостно подцепила кусочек рыбы и отправила себе в рот.

— ФУ!!! НЕТ!!! ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ⁇!!?! — Глава студсовета схватила за голову.

— Это… Просто блаженство, какое-то! — восхитилась Госпожа Симонова.

— Чего⁈ Вы что, угораете⁈

— Ни в коем случае! Попробуй!

— Я не буду это есть.

— Пробуй. — строго приказала Амелия: — Дерек, будь другом… Подержи её.

— Не вопрос. — я поспешил схватить Главу студсовета за руки.

— ПСИХИ!!! НЕГОДЯИ!!! ПРЕДАТЕЛИ!!! — дёргалась Лера, но было слишком поздно.

— Самолётик с вкусной сардиной летит прямо Лерочке в ротик… — злорадно усмехнувшись, пропела Амелия.

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! АГХ-Х-Х-Х-Х-Х-Х-Х…

Ещё один лепесток «продолженьевской» девственности был безудержно сорван.

— Ну, жени-и-их! — с усмешкой заключила Снежа, глядя на меня: — Куда вырядился, Царь? Неужто предложение собрался делать?

— Именно. — уверенно кивнул я.

Ехидная усмешка тут же исчезла с лица девушки-песца.

— Ты же прикалываешься?

— Я похож на приколиста?

— Царь… — распушив хвост, Снежа медленно встала из-за стола: — Ты же в курсе, что в таком возрасте женятся по двум причинам… По дурости или по залёту…

— А как же любовь?

— У тебя⁈ Любовь⁈ — девушка-песец лишь рассмеялась: — Да чтобы ты полюбил… Да так, чтобы до свадьбы… Царь, ты уверен, что про себя говоришь?

— Однако, умеете вы задеть чувства. — я театрально закатил глаза и положил руку на лоб: — Не верите в наше счастье… А ведь это искренняя, большая и чистая любовь! А ребёнка назовём Феофаном. В честь знаменитого музыканта.

— Ха-ха-ха… Стоп. Что ты сейчас сказал⁈ — Снежа изогнула хвост рогаликом: — Ребёнок⁈

— Ну, да… Мы ждём маленького. Но это сугубо по любви.

— Царь… Твои шутки переходят все грани!

— А кто сказал, что это шутки?

— Ты нарываешься… Серьёзно тебе говорю! Кого оприходовал⁈ А ну колись!

— Вы снова оскорбляете мои чувства…

— Да какие нахрен чувства⁈ Колись, кого оприходовал! Живо!

— Я не намерен разговаривать с вами в подобном тоне.

— Изувер! Негодник!!! Кто она? Теньшина? Звонарёва? Симонова? Или… Может быть, Жданова⁈

— Посмотрим.

— Я тебе сейчас посмотрю! — Снежа вооружилась веником: — Ты думаешь, это смешно⁈

— Что здесь происходит? — на лестнице показалась Амелия. Одета она была в потрясающее красное платье для коктейльной вечеринки и блестящие лакированные туфельки такого же цвета. Честно говоря, на долю секунды её внешний вид заставил меня забыть, зачем я сюда пришёл…

— Госпожа Симонова⁈ — девушка-песец побледнела от ужаса: — Какое… шикарное платье! Но только не говорите мне, что вы собрались на свидание с Царём…

— Свидание? — на мгновение на щёчках Амелии проступил застенчивый румянец: — Можно и так сказать…

— Нет. Нет-нет-нет! — Снежа схватилась за голову: — Я посмотрела по камерам… Вы что, были ночью у него⁈

— Да. Но… Вы должны понимать, что мы связаны… одним важным обещанием. Наши отношения сейчас в такой стадии, что иногда мне приходится всё бросать и бежать к Господину Цареградцеву. — пожав плечами, ответила Амелия.

— Господи… — Снежа рухнула обратно в кресло: — Упустила… Прошляпила Госпожу Симонову…

— Почему? Вообще-то, я сама подговорила Господина Цареградцева на эту авантюру.

— А-а-а-а-а-а!!! О времена… О нравы!!! — бедная девушка-песец стекла вниз под стол, прикрыв руками лицо: — Что я скажу Господину Симонову⁈

— Вообще-то, это всё ради него. И нашего будущего.

— Что⁈ Он настолько хочет внуков⁈

— Внуков? — Амелия с непониманием посмотрела на стол, под которым сейчас сидела Снежа.

— А… Не обращай внимания. — я взял её за руку: — Сидит тут двадцать четыре на семь. Уже шарики за ролики заезжают.

— Действительно. — в голосе Госпожи Симоновой послышались нотки сожаления и сочувствия девушке-песцу: — Я распоряжусь, что у ей дали больше выходных.

Взяв пальто в гардеробной, Амелия вооружилась зонтиком, и мы вышли на улицу. Осенняя прохлада уже весьма толсто намекала на то, что пора утепляться.

— Ты вызвал такси? — поинтересовалась Госпожа Симонова, раскрыв зонт и прижавшись ко мне.

— Зачем? Я одолжил у Дяди Рубена машину.

— Ничего себе… Не знала, что он ездит за рулём.

— Скорее, это его увлечение, а не острая необходимость.

Как только мы подошли к «Хачироку», я по-джентельменски открыл перед Амелией дверь.

В салоне пахло шашлыком и специями, от чего живот Госпожи Симоновой слегка возмущённо подал звуковой сигнал.

— Простите… — смутившись, произнесла она.

— Ничего страшного. — улыбнулся я: — Это естественно. Все мы люди.

Москва встретила нас запахом жжёного сахара и дождя. Трафик сегодня был крайне ленивым, что максимально не свойственно для столицы.

Ресторан «Новиков» расположился совсем рядом со святою святых — Московским кремлём.

Выйдя из машины, я на секунду замер, ибо впереди, за широкими стеклянными дверями, горел свет, какого не бывает в обычных залах. Тёплый, золотистый и очень живой. Свет, в котором пар над кастрюлями превращается в нечто похожее на нимб. «РестоЛайф» — ярмарка рестораторов. По сути — главное гастрономическое событие года, куда простому смертному попасть почти невозможно.

Однако для Амелии подобная тусовка была… практически будничной.

— Прошу! — я открыл пассажирскую дверь и подал своей спутнице руку.

— Вы так любезны. — улыбнулась Госпожа Симонова.

— Сегодня всё для вас!

— Оу… Не боишься, что я этим всерьёз воспользуюсь? — хитро прищурив взгляд, спросила Амелия.

— Ты же знаешь, что не боюсь.

Как только мы дошли до двери ресторана, я тут же остановился, искренне желая «распробовать» чувство торжественного предвкушения.

— Ты чего застыл? — поинтересовалась Амелия, поправляя воротник пальто.

— Интересное ощущение.

— Правда? Хм-м… У тебя такое благоговение вызвала обычная дверь?

— Это не просто дверь… — ответил я: — Если так подумать, то за ней — настоящие боги кулинарного Олимпа. По сути те, которыми мы стремимся стать.

— Что ж, в таком случае — идём знакомиться с богами! — произнесла она и уверенно толкнула дверь.

Внутри было море людей и запахов.

И про «море» я не преувеличивал. Зал ресторана был переоборудован под выставочную площадку на пару сотен мест и гудел, как улей. Под потолком висели медные лампы и связки сушёных трав. Вдоль стен тянулись открытые кухонные станции. Причем каждая, как отдельное маленькое княжество со своим шефом-правителем, философией и огнём. Здесь пахло одновременно копчёностями, цитрусом, топлёным маслом, морем, дымом, чем-то сладким и чем-то настолько сложным, что мой нос отказывался раскладывать это на составляющие.

— Дыши медленнее… — тихо посоветовала Амелия: — Иначе к третьей станции у тебя «перегорят» рецепторы. Тут работают в четыре круга: запах, вид, текстура, послевкусие. Не глотай всё сразу!

— Да, шеф! — отрапортовал я. Всё же, Госпожа Симонова опытный ресторанный критик, а значит стоило ей довериться.

Рядом со входом нам вручили дегустационную карту — плотный лист кремовой бумаги с золотым тиснением, где были перечислены двадцать четыре шефа. И в самом низу, отдельной яркой строкой выведено:

«РАДИОН ФРЯЗИН. Главное блюдо ярмарки».

— С чего начнём? — поинтересовался я.

— Будет лучше начать с «окраин». — пояснила Амелия: — К главной звезде подойдём в конце, как положено. Хорошее блюдо, как хорошая история — требует прелюдии.

— О как… Тогда, может быть, вот сюда? — я указал на строчку: «Шеф Гвоздёв. Огонь и кость».

— Почему бы и нет?

Первым нас встретил огромный мужчина с обожжёнными предплечьями и бородой, в которой, кажется, навсегда застрял запах угля. Шеф Гвоздёв работал только с открытым пламенем. Его станция была настоящим костром, забранным в стальную решётку. На цепях над раскалёнными углями висели куски мяса, а сам шеф поворачивал их с точностью часовщика.

— Мозговая кость, томлённая восемь часов. — прогудел он, не глядя на нас, и поставил перед нами доску: — Сверху — пепельная масса. Снизу — хлеб на закваске трёхдневной выдержки.

Взяв ложку с длинной ручкой, я вычерпнул из распиленной вдоль кости дрожащую, полупрозрачную сердцевину. Костный мозг растёкся по тёплому хлебу… Восхитительное зрелище! Хотя бытует мнение, что данный деликатес очень на любителя. И большая часть гурманов предпочитает держаться от него подальше.

Благо, что мы с Амелией не из таких.

Вкус был настолько плотным, что я на секунду забыл, где нахожусь. Мозг таял на языке жиром и дымом, а сверху шла тонкая горечь той самой пепельной массы. Гвоздёв обугливал зелёный лук до состояния золы, растирал в порошок и целые сутки настаивал на нём оливковое масло. Эта горчинка резала жирность пополам, как нож режет верёвку, и не давала вкусу стать приторным. А хлеб добавлял кислинку — финальную ноту этого потрясающего вкуса.

— Чувствуешь? — прошептала Амелия: — Он не боится грубости. Многие шефы прячут мясной вкус за соусами. А он его выпячивает, а потом лишь чуть-чуть подрезает горечью и кислотой. Это как держать дикого зверя на тонком поводке.

Гвоздёв впервые взглянул на нас. Узнав Амелию, он чуть заметно напрягся.

— Ну, что, Госпожа Критик… — буркнул шеф: — Казни или милуй. Желательно, по вашей десятибалльной шкале.

— Восемь с половиной. — спокойно ответила Амелия: — Мозг великолепен. Хлеб на полтона кислее, чем нужно. Он спорит с золой, вместо того чтобы её поддержать.

Гвоздёв хмыкнул. Однако было ясно, что он согласен со словами Госпожи Симоновой. Молча кивнув, грубый шеф вернулся к огню.

А мы пошли дальше.

— Это что? — поинтересовался я.

— Так… «Вторая станция. Шеф Литвинова. „Сад“»… — прочитала Амелия.

И наша вторая точка оказалась полной противоположностью огню.

Станция Литвиновой была белой и одновременно зелёной, как весеннее утро. Никакого мяса. Только овощи, травы, цветы, красующиеся на льду с такой аккуратностью, будто их разложил опытный ювелир. Сама шеф — маленькая, седая, с руками пианистки. Слегка скрючившись над своей станцией, она работала пинцетом.

— Свёкла… — мягко произнесла Литвинова: — Есть три способа. Печёная в соли, маринованная в чёрной смородине и свежая, нарезанная тончайшими лепестками.

Она поставила перед нами тарелку, и я впервые в жизни залюбовался свёклой, словно это была картина из Эрмитажа. Тёмно-бордовые дольки печёной свёклы лежали на слайсе из козьего сыра, вокруг вились рубиновые лепестки сырой, а между ними — крохотные, почти чёрные кубики маринованной, блестящие, как драгоценные камни! Сверху — облако из свекольной пены и несколько кристалликов соли.

— Не еда, а произведение искусства! — с восторгом произнёс я, вооружившись вилкой.

Стоило попробовать, как меня мгновенно накрыло удивление. Я всегда считал свёклу скучным овощем из «бабушкиного борща». А тут она играла тремя голосами сразу! Печёная была глубокой, землистой и почти карамельной. Маринованная — резкой, кислой, с ягодной ноткой смородины, которая будила язык. А сырая — свежей, хрустящей, с той самой минеральной горчинкой.

— Один продукт… — тихо произнесла Амелия, и в её голосе я впервые услышал восхищение: — Она взяла один-единственный корнеплод и рассказала им целую историю. От земли — к огню, а затем к консервации. Это не готовка, Дерек. Это философия.

— Приятно услышать подобное от столь знаменитого критика. Но сколько бы вы поставили по своей десятибалльной шкале? — поинтересовалась Литвинова.

— Уверенная девятка.

Старушка улыбнулась и склонила голову, как балерина после поклона.

Вот это да! Я всегда стремился к яркости вкуса. И хотел сделать взрывное блюдо. Однако Литвинова показала, что настоящая сила может быть тихой.

— Так… А теперь: Шеф Ковач. «Море, которого нет». — вслух прочитал я.

— Готовься, Дерек! Сейчас будет настоящая кулинарная иллюзия. — сообщила Амелия, когда мы подошли к следующей станции, укутанной синим светом и лёгкой дымкой сухого льда.

Шеф Ковач, худой человек с длинными пальцами и хитрыми глазами фокусника, разложил перед нами то, что выглядело как идеальный кусок белой рыбы на подушке из водорослей.

— Попробуйте! — сказал он с лёгким акцентом: — И скажите мне, что это.

Отрезав кусочек, я убедился, что текстура — точь-в-точь рыба. Такая же волокнистая, нежная, и распадающаяся на пластинки. Вкус — море, йод и лёгкая сладость гребешка. Я был готов поклясться, что ем свежайшую треску!

— Это… сельдерей? — произнесла Амелия, хитро прищурившись.

Ковач расхохотался словно злодей, чей гениальный план, наконец-то, выкупили.

— Корень сельдерея! — победоносно воскликнул он: — Запечённый в соляной корке при низкой температуре ровно шесть часов, а потом маринованный в бульоне из водорослей комбу и грибов шиитаке. Ни грамма рыбы. Ни единого!

Сказать, что я был в аху… шоке — ничего не сказать. Мой язык говорил мне одно, а разум — совершенно другое. Сельдерей вобрал в себя всю глубину морского бульона, а его собственная плотная структура при долгом томлении расслоилась точь-в-точь, как рыбное филе. Это был настоящий гастрономический фокус, и я попался на него, как ребёнок.

— Гениально и бессмысленно одновременно. — вынесла вердикт Амелия: — Технически — десять. По душе — семь. Вы потрясаете ум, Господин Ковач. Вы действительно гений и оправдываете своё прозвище: «Молекулярный волшебник». Однако… вы совсем не обращаете внимание на сердце. Впрочем, могу с уверенностью сказать, что ваш подопечный — маленький Господин Кавинский, совсем скоро превзойдёт вас. Я восхищена, но не тронута. Восемь.

Ковач приложил руку к груди с наигранной обидой, но глаза его смеялись. Он был из тех, кому важнее удивить, чем накормить.

Мы прошли ещё несколько станций — я даже сбился со счёта. Утка, глазированная в мёде и чёрном чае, с кожей, хрустящей как стекло. Ризотто на бульоне из обжаренных куриных костей, где каждое зёрнышко было отдельным и при этом связанным с остальными невидимой кремовой нитью. Десерт из ферментированного шоколада, горького и кислого, который таял на языке тремя разными температурами. Всего было настолько много, что я буквально пьянел от вкусов! Голова кружилась. И я ловил себя на том, что уже не могу отличить восторг от усталости.

— Тяжко? — поинтересовалась Амелия после очередной удивительной станции, где кулинария граничила с волшебством.

— Если честно, то сложно понять. С одной стороны… Я счастлив. Это настолько удивительно и поучительно, что голова пухнет. Но с другой… Это сложно. Мозг сходит с ума от такого обилия вкусов и ароматов. Хочется понять, а главное запомнить — вообще, всё. И… вынужден признать, что я не могу остановиться.

— Моя мама, будучи инспектором «Мишлен», говорила тоже самое. Прям слово в слово. Она всегда учила меня, что еда для гурманов может свети с ума. Поэтому мера определяет, выживешь ты после хорошей дегустации или нет.

— От этого можно умереть⁈

— Как специалист. Хотя… — Госпожа Симонова немного задумалась: — Я слышала, что некоторые инспекторы и критики впадали в депрессию и заканчивали жизнь… — она изобразила петлю: — В общем, не скажу, что это страшно. Но и полностью безопасным я бы это не назвала.

— Как кулинарные экстры справляются со всем этим?

— Сложно. — Амелия стала очень серьёзной: — Мне… можно сказать, повезло. Меня воспитывали по новой системе. А вот моя мама… увы, получила всё, чтобы пострадать от «перегрева».

— Когда ты в последний раз с ней виделась?

— Около трёх месяцев назад. Мы… созваниваемся иногда. Правда, я стараюсь долго не разговаривать. Переживаю за её эмоциональный фон.

— Понимаю. Прости, что поднял неприятную тему.

— О, это не страшно. К тому же… мы с тобой друзья. Поэтому мне кажется нормальным… Ну, разговаривать с тобой на личные темы.

— Тоже верно.

— Ого! Вы посмотрите, кто у нас здесь? — к нам с самодовольной ухмылкой подошёл Стрелков: — Король и Королева этого балла.

— Господин Стрелков, я надеюсь, что вы получили уведомление от моего отца? — холодно поинтересовалась Амелия.

— Естественно! А почему вы интересуетесь? Я всегда с уважением относился к нашему ректору. — хмыкнул Елисей, пригладив идеальную шевелюру: — Но меня интересует другое… Почему вы пришли именно с Царём?

— Завидно? — уточнил я.

— Не то, чтобы завидно… Просто, я искренне верил, что студентка такого ранга выберет себе компанию поприличнее…

— Хочешь поговорить про приличия, Господин «Дешёвый Хот-Дог»? — сузив взгляд, произнёс я.

— Ха! А вот это было хорошо. — щёлкнув пальцами, Стрелков искренне рассмеялся: — Но учти, Царь… Совету могут надоесть твои самовлюблённые выходки. Глупость — не равно храбрость. И… глядя на тебя, я поражаюсь, как ты с полным отсутствием прозорливости и прагматизма, вообще, смог попасть в Харитоновку.

— Уж лучше иметь полное отсутствие прагматизма и прозорливости, чем в обход Харитоновки кормить народ помоями. Интересно… Чтобы сказали о твоей семье, если бы узнали правду про «Мясопотамию»?

— Хм-м… — Стрелков тут же перестал «давить лыбу» и нахмурился: — На любой длинный и острый язык найдутся свои заточенные ножницы. А вам, Госпожа Симонова, я советую лучше выбирать друзей. Всего доброго!

С этими словами Елисей поспешно скрылся в толпе.

— Как думаешь, это было предупреждение? — уточнил я.

— Скорее — констатация факта. — вздохнув, ответила Амелия.

— Что говорит твой отец?

— Пока ничего.

— Неужели не верит тебе?

— Дело не в доверии. Просто… Он любит переживать всё внутри себя.

— Думаешь, у него есть план?

— Не знаю, Дерек. У меня есть предложение.

— Внимательно слушаю!

— Давай сегодня забудем про эту проблему и просто насладимся прекрасным вечером? — Амелия с надеждой посмотрела на меня: — А завтра вновь начнём подготовку. Как тебе мысль?

— Поддерживаю! Кстати, завтра я хотел бы познакомиться со своим визави поближе.

— Тоже хорошее занятие. О!

— Что такое?

— Кажется… Мы добрались до главного блюда. — Госпожа Симонова указала на огромную станцию Радиона Фрязина.

* * *

Народ вокруг центральной станции стоял плотной стеной, но Амелию пропускали — то ли узнавая, то ли повинуясь той спокойной властности, с которой она шла. Я двигался за ней, как лодка в кильватере большого корабля.

И вот толпа расступилась.

Станция Фрязина не была похожа ни на костёр Гвоздёва, ни на сад Литвиновой, ни на цирк Ковача. Она была… строгой. Тёмное дерево, начищенная сталь, ни единой лишней вещи. В центре — плита, за которой спиной к нам стоял человек в тёмно-синем кителе. Высокий. С прямой спиной и с контрастной проседью на висках.

Он не оборачивался, потому что доводил своё блюдо в глубокой сковороде. По одному короткому и идеально точному движению запястья я понял, что передо мной мастер иного порядка. Настоящий шеф… Тот самый бог кулинарного Олимпа.

— Шеф Фрязин никогда не подаёт больше одного блюда на ярмарках… — тихо произнесла Амелия, и в её голосе была непривычная осторожность: — Он всегда выступает один. Не доверяет помощникам. А ещё я слышала, что он раскрыл рецепты всего двенадцати блюд. Всё остальное держит в тайне.

— Интересно.

— Ещё бы! В социальных сетях написали, что сегодня он готовит нечто крайне необычное…

— И что это? — уточнил я, чувствуя странную пульсацию в висках.

— Сейчас увидишь.

Фрязин повернулся вполоборота, всё ещё не глядя на нас, и поставил на стойку две тарелки.

На белом фарфоре лежало… Шотландское яйцо⁈

— Приятного аппетита, Госпожа Симонова. — он медленно поднял взгляд на меня: — Господин Цареградцев.

Яйцо было идеальным!

Разрезанное пополам так, что было видно дрожащий желток… Такой жидкий и оранжевый, как закатное солнце. Оболочка из мясного фарша тонкая, ровная, с золотистой панировкой. А вокруг разлит соус. Почти чёрный. С той самой карамельной глубиной, которую я узнал бы из тысячи.

Соус на тёмном эле…

— Что-то не так? — странно улыбнувшись, поинтересовался Радион и внимательно посмотрел на нас с Амелией.

— Моё блюдо с отборочного этапа… — выдохнул я: — Откуда вы узнали?

— Трансляции никто не отменял. — пожав плечами, ответил Фрязин: — Девяносто четыре балла. Меня очень заинтересовало блюдо серебрянного чемпиона… Однако сперва мне показалось, что арбитры поставили слишком мало. Пришлось готовить самому. Ты допустил ошибку, которую я… благополучно исправил.

— Великий шеф Фрязин смотрит трансляции с моим участием? — я взял себя в руки и вновь сделал максимально спокойное лицо: — Сочту за честь.

— Меньше слов, больше дела. — Радион протянул нам две вилки: — Приятного аппетита…

Стоило мне попробовать это шотландское яйцо, как мои рецепторы окончательно сошли с ума! Мощная волна вкуса накрывала и даже не собиралась отпускать. А соус… Он был доведён до абсолюта! Сладость быстро сменялась терпкой горчинкой, а затем освежающими ударами горчицы. И сами яйца были сделаны на совершенно другом уровне.

Готовку Фрязина я сравнил бы… с готовкой Амелии. Совершенно другой уровень, до которого мне ещё расти и расти.

— Что вы сделали с соусом и фаршем? — удивлённо спросил я.

— Добавил щепотку кориандра и усилил вкус при помощи имбиря. А в фарш добавил на пять процентов больше жира. К тому же, я использовал именно говяжий жир из отрубов высшей категории. Отсюда и вкус.

— Пожалуй, запишу и попробую в общежитии.

— Попробуй. — кивнул Радион, продолжая внимательно разглядывать меня: — Признаюсь, когда я впервые увидел тебя по ящику… То сразу понял, кто передо мной.

— Что вы имеете в виду? — уточнил я.

— Внешность бывает очень обманчивой… — Фрязин снял здоровенный серебряный перстень, и меня тут же окутал до боли знакомый энергетический аромат, который заставил мои воспоминания яркими вспышками всплывать на поверхность. Нет… Я не мог поверить! Это всё… какая-то глупая и совершенно неправдоподобная шутка!

Сердце заныло. А по рукам заплясали невидимые колючие искорки.

— Отец⁈

— Отец⁈ — с ужасом выдохнул я.

— Что? — Амелия вопросительно посмотрела на меня.

— Не понимаю, о чём он, Госпожа. — дьявольски усмехнулся Фрязин и надел кольцо обратно: — Вероятно, вспомнил о чём-то из прошлого… Такое иногда бывает от вкусной еды. Верно говорю, Дерек?

— Верно.

Мои кулаки были сжаты настолько сильно, что костяшки побелели, а коротко подстриженные ногти больно впились в кожу. Я столько лет хотел высказать этому ублюдку всё, что накипело… Я столько раз хотел расквасить его жалкое табло за то, что он кинул нас всех и подставил меня. Я столько раз хотел бросить ему, что-то максимально болезненное и обидное… Но сейчас просто стоял, как вкопанный, не веря своим глазам.

Этот жуткий глубокий взгляд. Омерзительная ухмылочка. Ну и, естественно, аромат Пламени… Сомнений быть не может. Передо мной стоял предыдущий Король Тьмы. И по совместительству — мой биологический отец из Изнанки.

— Спасибо, Господин Фрязин… Было очень вкусно! — Амелия схватила меня за руку и отвела в сторонку: — Дерек, что на тебя нашло⁈ Ты меня серьёзно напугал!

— Просто вспомнил кое-что… Не обращай внимания.

— Не обращать внимания? Да ты выглядел так, будто сейчас накинешься на Радиона и убьёшь!

— Ни в коем случае.

— Я бы ещё поняла, если бы за тобой не было подобных косяков… Но Дядя Рубен рассказал про тебя всё! Вы с Колей вечно влезали в проблемы. И дрались с зооморфами! Причем, половозрелыми. Вдвоём против целой банды.

— Кстати, я тебя катал на мотоцикле лидера их шайки.

— Да плевать мне на мотоцикл! Я к тому, что у тебя серьёзные проблемы с контролем гнева. И ты смотрел на Фрязина, как на врага… Никогда меня так больше не пугай!

— Постараюсь. — я ещё раз посмотрел на «главного проспекта» этого события. Он продолжал пялиться на меня с той же самодовольной ухмылочкой. Ублюдок… Ещё и каким-то образом выучился готовить. Видимо, придётся подкараулить его после ярмарки и сказать «пару ласковых».

— И всё-таки… Что-то ты не здорово на него смотришь. — задумчиво произнесла Амелия: — Уверен, что всё хорошо?

— Более, чем… Просто слегка расстроился, что он украл мой рецепт и сделал его лучше. Гордость повара и безмерное эго. Ну, ты понимаешь.

— Прекрасно понимаю. Не буду готовить твои блюда, если ты так на это реагируешь…

— Ты можешь готовить всё, что захочешь. Ты же мой друг.

— Успокоил. — с облегчением выдохнула Амелия: — Что ж… Думаю — мы получили от ярмарки всё и даже больше. Пора и честь знать. К тому же, мне нужно помочь коллегии с подготовкой к очередному этапу отборочного тура. Через три дня начинаются дуэли.

— Через три дня⁈ — ужаснулся я: — Но как ребята успеют подготовиться за такой короткий срок?

— Там плевые ингредиенты. Всего мы разделили их на три ранга. Первый — самый простой. По сути, это ингредиенты, которые мы используем почти каждый день. Второй — посложнее. Там уже изыски. И третий — самый сложный. Туда входят редкие деликатесы и сложные комбинации.

— И какой же ранг у меня?

— Второй.

— Коллегия настолько низко ценит меня?

— Почему? Вам с Тимуром просто не хватило места в группе с третьим блюдом. К тому же… Буду честной. — Амелия осторожно огляделась по сторонам: — Чай для вас выбрал лично мой отец.

— Красавчик…

— Нет. Ты неправильно понял. Он же сейчас ищет новых спонсоров. А ты у нас лицо видное! По телевизору выступаешь. Поэтому отец просто захотел сделать, что-нибудь действительно эффектное.

— Сделал, что я едва не начал волосы на заднице рвать. — я ещё раз взглянул на Фрязина. Он уже подавал блюдо очередной парочке богатеев с таким видом, будто ничего и не случилось.

Ладно… Отвезу Амелию в общагу, а затем вернусь сюда и спрячусь в ближайшем переулке.

Однако вернувшись, я простоял в переулке больше двух часов. А Фрязин не торопился выходить. Причём, сама ярмарка уже закончилась. И если честно, я начинал терять терпение…

— И долго ты тут будешь стоять? — во мраке переулка зажглись два ярко-оранжевых демонических глаза, и на свет вальяжно вышел он.

— Готов простоять здесь столько, сколько понадобиться. Тебе повезло, что я не разворотил твоё табло прямо в зале.

— Воу! — Фрязин хищно улыбнулся и подошёл ближе: — Откуда столько злости, сынок?

— Откуда столько злости⁈ — внутри меня всё закипело: — Ты забил на меня и всю нашу семью!

— Ты забил на свои обязанности.

— Какие к чёрту обязанности?

— Ты — наследник Трона Тьмы. И ты должен был понимать, что готовить пирожки тебе не светит. — холодно ответил отец.

— Почему ты не сделал привязку на брата⁈ Почему не закрыл все оставшиеся дела перед смертью⁈

— Представь себе — ксеноферы тоже смертны. И зачастую — это осознание приходит внезапно!

— Ты тянул лямку почти сорок лет. За это время можно было привести наш сектор в абсолютный порядок! А когда ты сдох… Все семьи обрушились на меня! Я десять лет впахивал за тебя и своего братца… Жалкого труса!

— Десять лет? — голос отца стал громче, а немногочисленные фонари заморгали, словно в фильме ужасов: — Я всю свою жизнь потратил, чтобы в нашем секторе был порядок! Пока ты слонялся по забегаловкам и изображал повара — я стоял у руля! Я создавал армию. Я создавал ВСЕ управляющие аппараты с нуля. А что для этого сделал ты? Приготовил хот-дог на окраине?

— Это моя жизнь! И я сам выбираю, куда мне идти и что готовить…

— Ты не в том положении, сынок. Но меня больше интересует другое… Как ты умер?

— Твоя любимая Алина ворвалась в Чертог Короля и всё разнесла.

— Хорошая девочка. Но тем не менее… Ты в разы превосходил её по силе. Я вкладывал все возможные ресурсы в твоё образование и боевую мощь. Как она, вообще, смогла добраться до тебя? И уж тем более… убить.

— Она тоже хорошо прокачалась.

— Ложь. — хмыкнул Фрязин, и в его глазах на долю секунды вспыхнул фиолетовый огонёк, как у Кнопки во время сканирования: — Ты хотел, чтобы она это сделала. Жалкая, ленивая, безответственная жопа… Хотел бы я тебя так назвать, но к великому сожалению — сам не лучше.

— Ой, неужели? А какого хрена хвастаешься своими достижениями? И меня больше интересует другой вопрос… Какого хрена ты шеф⁈

— Это довольно долгая история. Предлагаю пропустить по паре бокалов пива.

— Ты думаешь, что я буду с тобой пить?

— А почему бы и нет?

— Ладно… Но учти, если твоя история мне не понравится — я тебе врежу.

— Не врежешь. — усмехнулся Фрязин: — Я тебя воспитывал совсем иначе! К тому же, мы оба знаем, что наша драка ничем хорошим не закончится, если ты понимаешь, о чём я… — он указал в сторону того злосчастного цеха, где сейчас обитали Генералы Тьмы.

— Неужто ты тоже от них прячешься?

— Не то, чтобы прям прячусь… В общем, сперва раздобудем паб и пиво. Было у меня тут неподалёку одно хорошее заведение. Заглянем туда на огонёк.

И действительно, буквально через два квартала мы подошли к пабу «Коренной Москвич».

Однако батя нахмурился и с подозрением дёрнул за дверную ручку.

— Заперто… Как такое возможно?

— РАДЗИК!!! — из-за угла, крича с диким восточным акцентом, вышел типичный представитель недорогой строительной бригады. Правда одет он был прилично. Костюмчик, все дела… Единственное, что в нём выдавало кровь восточного специалиста (кроме акцента и лица), так это шаферская кепочка.

— Привет, Абдула! — батя поздоровался с таинственным незнакомцем: — А вы чего сегодня закрыты?

— Ай… — раздосадовано и очень эмоционально воскликнул Абдула, а затем со всей силы швырнул свою кепочку об тротуар: — Ты же знаэш, да? У мэня конкурента ссаная!

— Псина?

— ДА! Мохнатый любЫтэля облизывать свой шары! Этот волосатый херабора узнал, когда наша паб инспекция по яйцэн клац-клац! Захотэл нэчестный утилизация конкурэнт… Только инспэктЫр зашёл, как этот волосатое чмо закидывать в мой заведения целый ЛЭГИОН мля рыжих таракан. Эти мэлочь расползлись по весь кухня. ИнспэктЫр очень ругайся! Давай нам пи***ды. Очень сильно давай нам пи***ды. Повэсили обязательство! Закрыли на мэсяц… Штраф прилэтэла! Двадцать тысяча, как с кустЫ!

— Ничего себе! Я надеюсь, вы уже наказали псину?

— Послал Рудика! Он ему какашкен вэсь туалэт измазай! Ха-ха-ах-ха-ха! — Абдула громко рассмеялся.

— Эх, пивка хотел попить.

— Понимаю, брат! Могу сходий до ближайший магаз! Возьму хоть цэлый ящика в качестве извиняйся!

— Не стоит. Мы тогда поищем другое место. Есть тут, где пиво наливают?

— Кроме Псина никого нэ знать. Но там не пиво… Там моча. Ещё и туалет загажен! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! — Абдула был так рад собственному плану мести, что постоянно разрывался хохотом при его упоминании.

— Не. К Псине точно не пойдём. Он мне колёса у тачки пометил два раза. Тоже мне… Директор паба…

— Зооморф? — поинтересовался я.

— Оборотень. — поправил меня батя: — Ладно! Рад был повидаться.

— Взаимно, брат! Взаимно! — радостно ответил Абдула.

В итоге, мы пожали ему руку и отправились дальше на поиски. Проблема заключалась в том, что данный район был полностью заставлен крутыми ресторанами. И да… с пивнушками тут настоящая беда. Видимо, богатеи и туристы не ходят дегустировать напиток простого пролетариата.

— Во! — батя указал на вывеску с кружкой пива и светящейся надписью «Лёха Паскудник»: — То, что надо!

— Слушай, а ты уверен, что это… Ну, хорошее заведение?

— А что? Центр Москвы. Должно быть нормально.

— Ладно…

Как только мы зашли внутрь, меня тут же обдало ароматом самого дешманского пива, которое только существует на белом свете. Как будто здесь разливали не бланш, а амосек двухсотлетней выдержки в баке транспортника космодесантников. Жесть!

— О! Знакомые люди! — батя дружелюбно улыбнулся и подошёл к низкорослому пареньку, который со своей рыжей бородой и кожаной жилеткой больше напоминал гнома-БДСМщика: — Здоров, камрад!

— О! Радик! — гном аж подскочил от счастья: — Давно не виделись. Так… А это же знаменитый Искандер Цареградцев, да? Обожаем с женой смотреть твоё шоу по пятницам!

— Приятно слышать… — чисто из вежливости улыбнулся я.

— Слушай, камрад… Нам бы с Дереком местечко. Тихий уголок, чтобы пропустить по паре пива. Найдётся?

— Естественно! — кивнул гном, а затем подошёл к столику, где спал алкаш и шлепнул его по щеке. Увы, мужичок явно перепил местного амосека, поэтому продолжал видеть седьмой сон. Тогда гном нахмурился и щёлкнул пальцами. В ту же секунду к алкашу подошли два бравых витязя, подняли его, а затем благополучно выкинули на улицу.

— Прошу! — протерев тряпочкой стол, и убрав пустой пивной стакан, торжественно произнёс гном: — Какое пиво желаете?

— Мюнхенское. Светлое и нефильтрованное. — заказал батя.

— Из закусок?

— Пока обойдёмся.

— Хорошо! Сейчас всё будет. — гном быстро ушёл в сторону барной стойки, за которой трудился высокий, худощавый и крайне болезненного вида юноша.

— Кто это? — поинтересовался я.

— Мой друг — Аслан. Они с женой открывали пивнушку в Питере. Про то, что они переехали в Москву — я не знал.

— О как…

— Прошу! — гном поставил перед нами две наполненные до краёв кружки пива: — Если что-то понадобится, то я рядом.

— Благодарю.

— Ну… За встречу? — батя поднял кружку.

— Угу… — недовольно буркнул я, но ответил на тост: — Рассказывай уже, как ты сюда попал?

— Совершенно случайно. Впрочем, как и все остальные души до меня. Пришёл в себя в больнице. Занял тело, какого-то работяги-задрота… У него к тридцати годам всплыла редкая генетическая болезнь. Можно сказать — мозг отключился. Воспоминаний нет. Родственников нет. Друзей тоже нет. Вообще, ничего! Ну… Я запустил Пламя и полностью восстановил тело. А потом решил воплотить свою мечту, о которой грезил большую часть жизни.

— Какую же?

— Стать шефом.

— ЧЕГО⁈ — я с недоверием посмотрел на батю: — Какой, к чёрту, шеф? Ты при мне ни разу за плитой не стоял!

— Ну… Зато Лилит была в восторге от моей готовки. Думаешь, я просто так отпустил тебя?

— Отпустил? Ага, чтобы самому сдохнуть, а брательнику свалить. Прекрасно отпустил.

— Но ты же в итоге работал в заведениях?

— Да.

— Готовил?

— Естественно.

— Ну, так и чего тогда? А вот мой отец реально поступил в разы хуже. Он до последнего наседал, не давая мне заниматься любимым делом даже в свободное время. Говорил, что готовка — удел женщин. Я злился на него. Трижды сбегал из дома! И всегда думал, что никогда не стану таким отцом.

— Но в итоге ты грезил властью! Постоянно говорил о том, что сильнейший брат займёт трон.

— Увы, сильнейшим оказался ты. А Лео… Он подавал признаки истинного лидера. Желал заполучить трон. По крайней, мне так казалось. Однако на самом деле… Лео оказался трусом. И сбежал.

— Ты знал об этом и ничего мне не сказал⁈

— А как я должен был это сделать? — нахмурился батя: — То есть, прости сынок, я всю жизнь мечтал, чтобы ты стал тем, кем захочешь… Но в итоге, мне придётся всё это отнять, чтобы я стал таким же, как твой дед? Я не мог этого сделать сразу. Я готовил почву… Хотел серьёзно поговорить. Но оболочка подвела меня. Я не успел рассказать тебе и… теперь живу тут.

— И ты думаешь, что я в это поверю? — усмехнулся я.

— Можешь не верить. Дело твоё. Ты спросил — я ответил.

— Но если ты говоришь правду… То как так вышло, что я тоже люблю готовить?

— Когда ты был ещё совсем пи***ком… Я часто тайком брал тебя на кухню. И… Ты был таким радостным! Поверь, счастливее ребёнка было не найти. Тебе очень нравилось играть именно на кухне. Я смотрел на тебя… И клялся самому себе, что НИКОГДА не заставлю тебя выбирать. Ты не представляешь, на что я шёл ради того, чтобы угодить твоему деду. И единственное, за что я реально ему благодарен, так это за то, что встретил Лилит и у меня родились такие прекрасные сыновья.

— Которых ты стравливал, говоря, что хочешь узреть сильнейшего!

— Трону нужен Король. Ты не хуже меня это знаешь! Я создал для будущего правителя целую защитную систему… Армию совершенных бойцов! Войско непобедимых солдат.

— Это ты про Генералов Тьмы?

— А про кого ещё? Я создавал из них тех, кто будут чтить закон. Преданных своему делу воинов! И как я понял… они от своего не отказались.

— Ага, что создало мне хренову тучу геморроя! Ты видел, что про них пишут в новостях⁈

— Они местные суперы. И это круто! Разве нет?

— Я не про их долбоящерские подвиги! Я про то, что они страдают хренью!

— Чтобы найти тебя. Каждое их действие ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО для того, чтобы ты их заметил. Понимаешь?

— На кой-чёрт?

— Они не могут допустить даже самой мысли, что тебе не интересна роль Короля Тьмы! Они просто не готовы это принять. Их вера сильнее всего на свете! А ещё Генералы искренне уверены, что ты в беде. Потому и оставляют знаки. Их задача — защищать тебя ценой своей жизни. А ты убегаешь.

— Если сам утверждаешь, что они не могут допустить мысли о том, что я не хочу быть Королём, то что мне делать?

— Я размышляю над этим вопросом. Знаешь… Когда я поставил Маяк Соломона, то даже не рассчитывал на то, что вы все придёте сюда… так скоро. Я думал, что встречусь со всеми вами лет через пятьдесят. Или сто.

— Дурак! Люди столько не живут.

— А кто сказал, что мы люди? Я исследовал местные заряженные частицы вдоль и поперёк! Мы не люди, сынок…

— Прошу… Зови меня Дерек. Сынок — звучит мерзко.

— Как скажешь. Так вот, Маяк Соломона и Круг Соломона — связаны между собой. По сути — это модернизированная древняя технология Ультиматов. Маяк посылает сигнал сквозь вселенные. Круг — переносит сюда ксеноферов из нашего сектора, модернизируя их тела для жизни на Земле. Правда… Есть один маленький нюанс.

— И какой же?

— Обратный процесс весьма сложный. Тело для жизни на Земле — дестабилизируется в Изнанке. Долго там протянуть без дополнительной защиты не выйдет.

— Надо сообщить об этом демонюгам!

— Они в курсе. И для них это не проблема. Уже не проблема. Они сейчас разрабатывают специальную сыворотку, чтобы устранить данный… дефект.

— Жесть… А она работает?

— Я не настолько глубоко внедрился в их секретные файлы. Поживём — увидим.

— Погоди… Я правильно понимаю, что ты переместился сюда, выучился на шефа и поставил Маяк, чтобы все из нашего сектора Изнанки попадали именно к тебе?

— Всё так.

— Но за последние десять лет в нашем секторе погибли сотни тысяч бойцов!

— И что?

— Это же… ужасно! Валькирии, Темные рыцари, злые духи… и ещё огромное количестве существ, которые… будем так говорить, ведут себя отвратно без надлежащего контроля.

— Я настроил Маяк только на ксеноферов. А валькирии… на удивление — очень хорошо адаптируются. Но для них это, скорее — шпионское задание. Они исследуют мир, обживаются, создают связи. В общем и целом, за последние десять лет в этот мир пришло около двадцати пяти тысяч солдат из нашего сектора.

— И ты всех их отследил?

— Практически. Кого-то находил сразу. Кого-то чуть позже. Но я делал всё, что мог…

— И ты считаешь, что это правильно?

— А какая разница? Так бы они очнулись совсем одни в незнакомом мире. А тут у них есть я и… их соратники. Это ли не чудо?

— Не знаю, бать… Ощущение, словно ты играешь в бога.

— Ни в коем случае! Я ждал Лео, тебя и Лилит. Но пока пришёл только ты. — батя похлопал меня по плечу: — Знаю, что всё сразу у нас с тобой не получится. Да мне и не надо… Я хочу, чтобы мы с тобой заново построили мост.

— Для чего?

— Мне стыдно за то, что я тебя не уберёг. — тяжко вздохнув, ответил Фрязин.

— То есть… Ты хочешь, чтобы я помог тебе загладить твою же собственную вину?

— Отчасти. Но на деле — я просто хочу знать, что у тебя всё хорошо. Это… нормальные взаимоотношения отца и сына.

— Враждовать с тобой я, конечно, не хочу. Но и послать тебя нахер желание не пропало. Два года я тут. А ты даже не подавал сигнал… Не спросил, нужна ли помощь? А тут — я поступил в Харитоновку, стал ведущим на телеке, пришёл на крутое мероприятие… И вот он — пропавший батя! Таки нашёл хлеб, да? Знаешь, не хочу тебя обижать, но накипело. Тот же Дядя Рубен сделал для меня за два года больше, чем ты за двести лет.

— Понимаю. Он может.

— Тебе откуда знать?

— Вообще-то, мы давненько с ним дружим.

— Ой, вы поглядите, какое совпадение… — хмыкнул я.

— Он меня всему и научил.

— Стоп. Ты что… Серьёзно?

— Ага. Я точно так же прибился в эту шашлычку… Попробовал местный шашлык и хинкали. О, какое это было счастье! В общем, банальное: «готов работать за еду» спасло меня.

— Выходит, ты не попал в Харитоновку только из-за возраста?

— Ага. Да и Рубен тогда утверждал, что новый ректор слегка… как бы это грамотнее сказать? Кхм… В общем, предвзят к происхождению студента. А я что? Кроме нескольких десятков тысяч часов в одной сетевой игрушке и однушки в Камешках — ничего и нет за душой.

— Хрена се! Однушка в Камешках! Да в сравнении со мной ты попал в шоколадные условия! Я очнулся в толчке.

— Звучит круто. Да… Рубен мне рассказывал. Я с ним связываюсь периодически. Интересовался о тебе. Хотя… Он и без того про вас с Колей постоянно трещит. Гордится очень! Намного больше, чем мной.

— Ну-ну… Меня больше другое интересует. Почему ты не пришёл раньше?

— Начнем с того, что я прекрасно тебя знаю. Ты не стал бы меня слушать. К тому же, я видел, что лиса отвела вас именно к Рубену. Поэтому я был спокоен и уверен, что с тобой всё в порядке. А закончим тем… приди я раньше, ты бы набросился на меня с кулаками. Честно говоря, я и сегодня не хотел открываться… Но подумал, что хватит бегать.

— Звучит так себе.

— А я никогда и не был идеальным отцом. Что ты хочешь услышать? Извинения? Хех… Ну, извини!

— Я ничего не хочу слышать. А ещё больше — хочу, чтобы ты поменьше появлялся в моей жизни.

— Не вопрос! — батя поднял руки: — Знать, что с тобой всё хорошо — единственное моё желание. На самом деле… Я и не хотел навязываться к вам с Лео. И понятное дело, что воссоединение семьи было не более, чем мечтой. Раз уж ты так говоришь, я не намерен к тебе приставать. Живи свою лучшую жизнь, Дерек. И наслаждайся ею.

— Хотя, знаешь… — я увидел бочонок пива с изображением черта: — Есть у меня одна идейка…

— Что такое?

— Помоги разобраться с Генералами Тьмы! Это твоё изобретение. Не моё. Это ты прописывал для них протоколы и прочее! Вот и сделай так, чтобы они отвязались.

— Замётано. — кивнул батя и огляделся по сторонам: — Слушай… Не против, если я всё же закажу закуску? Не могу есть на ярмарках… Потом живот с голодухи сводит.

— Заказывай, конечно!

— Эй, Аслан! — батя махнул рукой.

— Да-да? — гном тут же появился рядом.

— Есть, что-нибудь не слишком тяжелое к пиву?

— Не слишком тяжелое? — лицо Аслана изменилось и стало задумчиво-напряжённым: — Ну… Могу предложить кальмары в кляре. Пойдёт?

— Давай.

— Сейчас сделаем! — гном вновь удалился за барную стойку.

— В общем, я понимаю, что наша встреча получилась спонтанной. И что в твоей голове сейчас летает куча вопросов… Но я рад, что мы поговорили.

— Поговорили? Честно, я уже устал от собственной токсичности… Да и злиться на тебя мне не хочется. Поэтому, будем считать, что ты просто сгладил углы. Немного. И чисто для себя.

— В одном мы похожи, кроме страсти к готовке…

— В чём же?

— Мы оба законченные эгоисты. — улыбнулся батя, пригладив шевелюру: — Но что меня радует… Ты этого, хотя бы не скрываешь.

— Стараюсь быть честным. По крайней мере — с собой.

— Ваши кольца, господа! — гном поставил перед нами тарелку с кальмарами в кляре: — Приятного аппетита!

— Благодарю. — кивнул батя и внимательно осмотрел блюдо: — Не находишь, что выглядит… странно?

— Ты про рыжеватый оттенок? Так масло не сменили после прошлой порции.

— И не только… — Фрязин аккуратно взял кольцо и надкусил его. Существует такое крылатое выражение: «У него лицо с субтитрами». Вот у бати сейчас было ровно такое же! Причём выражало оно крайнюю степень озабоченности и недоумения одновременно.

— Что такое?

— Жёванный крот… Да это же мерзость! — нахмурился Фрязин и принялся ковыряться вилкой в кольце: — Как… Как они, вообще, умудряются кормить этим гостей?

— Настолько ужасно? — я тоже решил попробовать.

Это был не кальмар, а перемороженная, а затем переваренная жевательная резина. Вот реально! Невозможно прожевать. Ещё и вкус… Честно, если бы я приготовил старую покрышку — она была бы намного съедобнее!

— Нет, так не пойдёт. — батя снова подозвал гнома: — Камрад… Ты пробовал это?

— Нет, а что не так?

— Буквально — всё! На попробуй. — Фрязин едва ли не силком запихнул кальмаровое кольцо в рот Аслана: — А теперь прожуй. Чувствуешь?

— Жесть! — гном сплюнул кальмара в салфетку: — Прошу меня извинить! Я это унесу… И давайте, попробуем другое блюдо? За счёт заведения, конечно же!

— Что ты можешь порекомендовать?

— Жаренный стейк из лосося. Креветки к пиву. Копчёный сыр с вяленой колбаской…

— Неси всё, что перечислил. Будем дегустировать. — холодно ответил батя.

— Х… Хорошо… — было видно, что гном побледнел и немного вспотел от переживаний. Схватив тарелку он быстро побежал в сторону кухни.

— Мракобесие… Как таким можно кормить людей? Ужас! — заворчал батя, отхлебнув из кружки.

— А ты обрати внимание на контингент?

— И? Они что, не люди? Дерек, среди гостей не бывает кого можно кормить отбросами, а кого нет. Это так не работает! Не уважаешь своих гостей? Пошёл нахер! Закрывай своё заведение к чёртовой матери.

— Согласен. Просто, я к тому, что здесь такие гости, которым… В общем-то, плевать, что они едят. Им лишь бы выпить.

— Тогда не предлагай еду. Предлагай пиво!

Спустя мгновение к нам подбежал гном с огромным подносом и поставил три тарелки, которые выглядели… Мягко скажем — не очень. Стейк из лосося оказался максимально пересушенным. Их шеф явно предвзято относился к данной рыбе! Чёртов садист. Креветки к пиву и вовсе не почищенные… Это же кошмар. А про колбаски и говорить нечего. Сыр заветрился. А от колбасок тащило горелым маслом.

— Ох, твою налево… — батя обречённо провёл ладонью по лицу: — Аслан… Дорогой. Расскажи, а кто у вас шеф?

— Очень хороший человек…

— Ты понимаешь, что вы подаёте жесть? Пиво — ладно. Сносное за свои бабки. Но вот это… натуральное издевательство!

— Дело в том, что он… недавно у нас работает… Нам пришлось нанять студента.

— А куда прошлый шеф делся?

— Уволился… Ему предложили большую зарплату на новом месте. А у нас и так дела идут… мягко скажем — не очень.

— Как так? Вроде полная посадка.

— Один… максимум — два раза за неделю. И то наши гости пьют самое дешёвое пиво. Этого не хватает для окупаемости паба. — виновато разведя руками, ответил Аслан.

— Всё понятно… Ладно, Дерек. Если ты не против, то я хотел бы дойти до кухни.

— А я пойду с тобой!

— Вот это жесть… — тихо произнёс я, глядя на бедных измученных креветок.

Есть такая особая тишина, которая наступает за столом, когда двое поваров одновременно кладут вилки. Не потому, что наелись. А потому что увидели издевательство над ингредиентами.

Именно эта тишина повисла над нашим липким столом в пабе с весьма интригующим названием: «Лёха Паскудник».

Пиво, надо отдать должное, было ещё, куда не шло. Холодное, с честной горчинкой и плотной кремовой шапкой, которая не оседала в мутную лужу.

Но вот закуски и еда… Это уже не просто преступление. Это настоящая катастрофа! Пищевой апокалипсис.

И тут уже не поможет команда бурильщиков во главе с Брюсом Уиллисом. Здесь поможет только чудо…

— Вот… — Аслан принёс нам кипу документов.

— Хм-м… — батя внимательно оглядел все с видом профессионала: — Ничего криминального. Но вот эти отчёты меня немного напрягают. Сколько ты теряешь в месяц?

— Ну… Зачастую мне удаётся что-то заработать… А так — от десяти до пятидесяти тысяч рублей.

— И сколько это продолжается?

— Примерно полгода.

— Хм-м… Аслан, давай на чистоту? Ты потрясающий хост и офик. Но управленец из тебя — как из дерьма пуля! У вас же всем управлением всегда занималась Элеонора. Где она сейчас?

— В декрете. С дочкой сидит.

— Как давно?

— Полгода уже…

— Не чувствуешь некую взаимосвязь? — батя с подозрением посмотрел на гнома: — Элеонора хоть одним глазком поглядывает в сторону паба?

— Ну-у… Она вся в материнстве…

— Понятно. Но одно меня радует. — батя указал на сметы закупок: — Качественные поставщики. Значит… Проблема в жопорукости шефа.

— Идём? — уточнил я.

— Да. Нужно спасать это место, пока тут кто-нибудь не траванулся.

Действительно… Такого «перфоманса» с закуской я не видел довольно давно. Нечищеные креветки, будто выловленные из чьей-то мести. Лосось, высушенный до состояния строительной изоляции. Кальмаровые кольца, пережаренные в такую резину, что ими можно было бы заменить прокладки в кране. Ужасно! Просто ужасно…

— Вы только аккуратнее с ним… — тихо произнёс Аслан.

— С кем? — уточнил батя.

— С Мстиславом.

— Какое интересное имя. А сколько Мстиславу лет?

— Двадцать один.

— И он уже шеф? Интересно… — батя усмехнулся. Однако не той своей демонической, что больше походила на жуткий оскал. А скорее той, которой мастера смотрят на чужие ошибки, потому что прекрасно помнят свои.

Кухня «Лёхи Паскудника» открылась перед нами, как кладовка из дома ужасов. Не грязная… Хотя это было бы полбеды. Она именно неправильная. Всё стояло не там. Разделочные доски свалены стопкой, одна на другой. Ещё и влажные. Ножи в общей банке с лезвиями друг на друге…

— Е***ий караул. — ужаснулся я, глядя на всё это непотребство.

Масло во фритюре тёмное, как заваренный чифир. Ещё и по краю — чёрная корка нагара. Сковорода с антипригарным покрытием, ободранным до алюминия. Пахло старым жиром… Тем самым запахом, который въедается в стены и потом годами напоминает о поварской халатности и лени.

За плитой стоял молодой парень. Худой, в фартуке, который когда-то был белым. Волосы под сеточкой… которая уже сползла на бок. Он вздрогнул, когда мы вошли.

— Вы это… сюда нельзя… — неуверенно произнёс парнишка: — Тут кухня!

— Я в курсе. — кивнул батя: — Именно поэтому мы и пришли. Мстислав?

— Агась… — он опасливо сглотнул: — А что случилось-то? С едой что-то?

Мы с батей тут же переглянулись.

— Слава… Можно же тебя так называть? — уточнил Фрязин, снимая куртку и вешая её на крючок, где до этого пылилось забытое полотенце: — Ты где учишься?

— В училище. Кулинарное… на Автозаводской. Второй курс. — Слава оживился, будто это его хоть немного оправдывало: — А тут я подрабатываю… Шефом.

— Шефом. — повторил батя с таким выражением, будто только что оскорбили всю кулинарию мира: — Ладно… Значит так! Меня зовут Радион Фрязин. Этот молодой человек — Дерек, студент Харитоновки. Сейчас мы с тобой немного поработаем.

— Эм-м… Поработаете? — испугался Слава.

— Ага. Бесплатно. Считай, повезло.

Кстати, я заметил, что на моё имя наш подопечный практически никак не отреагировал. Зато, как только услышал имя бати — у него тут же расширились зрачки. Вот, что значит — настоящий бог кулинарного Олимпа! Тебя знают даже студенты из самых захудалых шараг.

Однако затем у Славы произошла небольшая заминка. Словно озарение, которое больше напоминало переключение автоматической коробки передач на автомобиле из шестидесятых.

— Х… Харитоновки? — выдавил парнишка, глядя на меня уже иначе: — Так вы… настоящие?

— Настоящее не бывает. — строго ответил я, закатывая рукава: — Показывай, что у тебя есть, и где именно ты прячешь совесть.

— Слава, ты работаешь здесь один? — поинтересовался батя, с нескрываемым любопытством разглядывая содержимое холодильника.

— Угу… До позавчера со мной работала Юля… Но она уволилась. — с тяжким вздохом, ответил парнишка.

— Почему уволилась? — уточнил я, пытаясь разобраться в кромешном хаосе маркировок на контейнерах с заготовками.

— Сказала, что здесь гнетущая атмосфера. А ещё Васёк вечно трогал её… за попу.

— Васёк это кто? — батя вытащил контейнер с лососем.

— Наш бармен… У него не все дома. И Аслан это понимает. Но увольнять не торопится, потому что работать и так некому.

— Понятно. Как часто у вас заказывают еду?

— Пару-тройку раз в обычный день. И раз десять в выходные… Тут, в основном, завсегдатаи.

— Почему так редко?

— Сюда приходят выпить…

— И это единственная причина?

— Ну… Да…

— Как думаешь, ты вкусно готовишь?

— Ну… Вроде. — неуверенно ответил Слава.

— «Ну… Вроде» — это не ответ. Скажи чётко! Вкусно или нет?

— Ну-у… Иногда мне кажется, что далеко не все мои блюда лучшего качества…

— А качество бывает не лучшее? — удивился батя, чем застал местного шефа врасплох.

Пока бедолага размышлял над сложностями синтаксических и морфологических построений, я решил начать с лосося, потому что эта высушенная хрень задела моё сердце больше всего.

— Значит, смотри. Хороший кусок рыбы — это уважение к тому, кто её ловил, вёз и чистил. Пересушить лосось — это как взять скрипку Страдивари и колоть ею орехи.

— Угу.

— А у тебя, что? — я указал на контейнер, где куски лежали навалом, обёрнутые в мокрую от собственного сока плёнку.

— Ну… Я храню так, как написано в сети…

— В сети много, что написано. Мне интересно, а вас в шараге учат?

— Ну… До рыбы мы ещё не дошли…

— Второй курс и до рыбы не дошли. Срань, какая… — обречённо вздохнул я: — А направление у тебя есть?

— Я кондитер.

— Твою ж… Ладно! Значит, продолжаем. — я вытащил кусок рыбы из контейнера: — Первое. Рыба должна быть сухой. Мокрая рыба не жарится! Она варится в собственной воде, а потом, когда вода испаряется, ты её пересушиваешь, потому что ждёшь корочку. А её нет. Почему?

— Почему? — Слава смотрел на меня пустыми глазами.

— Потому что нет реакции Майяра, бестолочь. Да и откуда ей там взяться? Всё в воде! Понимаешь логику?

Слава кивнул, хотя глаза всё ещё выглядели растерянными и непонимающими, что тут, вообще, происходит…

Батя достал из ящика полотенце — единственное, кажется, чистое во всей кухне — и протянул мне. Я промокнул кусок со всех сторон.

— Насухо. Прям совсем! Кожа — особенно. Влага на коже — враг корочки.

— А солить когда? — уточнил Слава, наконец-то, включившись в работу.

— Соль перед самой жаркой. Крупную! — вмешался батя: — Если посолишь заранее и оставишь — соль вытянет сок, и ты снова получишь мокрую рыбу. Всё завязано на воде, малой. Кулинария — это война с лишней водой и битва за нужную.

Он говорил, а сам уже колдовал над сковородой. Ту, антипригарную и ободранную, батя отодвинул с брезгливостью. Нашёл на полке чугунную — старую и очень тяжелую.

— Вот! Святая святых. Умеешь жарить на такой сковороде — считай, что уже победил. Чугун держит температуру. Тонкая сковородка остывает, как только кладёшь рыбу. И что?

— Варка вместо жарки? — догадался Слава.

— Бинго! — батя поставил чугун на самый сильный огонь: — Разогреваем досуха. Пока не пойдёт лёгкий дымок. Проверить просто — капля воды. — он щёлкнул мокрыми пальцами над поверхностью. Капли тут же зашипели, собрались в шарики и покатились, как ртуть: — Видишь? Шарики бегают — значит, готова. Эффект Лейденфроста. В твоём училище про это рассказывали?

— Р-рассказывали…

— Врёшь. — заключил батя: — Но зато теперь знаешь.

Фрязин не стал лить масло в холодную сковороду. Он подождал жар, потом плеснул тонкой струйкой хорошего рафинированного.

— Какое масло мы используем? — уточнил батя.

— Оливковое? — предположил Слава.

— Подсолнечное! Оливковое на таком огне сгорит и даст горечь. Почему?

— Точка дымления…

— Верно! Хоть чему-то вас там учат.

Кусок лосося я положил кожей вниз. Аккуратно, чтобы брызги не полетели в лицо. Зашипело так, что Слава вздрогнул от радости. У меня сложилось впечатление, будто он впервые услышал, как звучит правильная жарка. И это не тихое бульканье, а агрессивный и злой треск.

— Погоди! — произнёс я, когда Слава рефлекторно потянулся перевернуть: — Не трогай. Рыба сама скажет, когда готова отпустить сковороду. Сейчас она приклеена, потому что белок схватился за металл. Через минуту-полторы корочка образуется, и она отойдёт сама. Дёрнешь раньше — порвёшь кожу и оставишь половину на сковороде. Красивое будет блюдо на вынос?

— Нет…

— Вот видишь!

Мы стояли втроём и смотрели на рыбу, как на костёр. Есть что-то гипнотическое в этом. Батя слегка нажимал лопаткой на кусок сверху, чтобы кожа равномерно прилегала и не выгибалась.

— Восемьдесят процентов времени — на коже. — словно лектор произнес он: — Кожа должна стать как чипсы. Хрустящей. Мякоть при этом прогревается снизу вверх, медленно. Потом переворот — и всего тридцать-сорок секунд на вторую сторону. Внутри должно остаться чуть-чуть влажное и розовое. Лосось, прожаренный до конца — это преступление против рыбы.

Через полторы минуты я аккуратно поддел наш стейк лопаткой. Кусок отошёл легко. С тихим шорохом. Кожа блестела золотисто-коричневым. Вся такая хрустящая и идеальная! Я окончательно перевернул стейк. Мякоть на срезе выглядела максимально нежной и манящей! От такого даже у меня после ярмарки забурлил живот.

— Убавим огонь! — командовал батя: — А теперь добавим кусок сливочного масла. — он бросил в сковороду холодный кубик сливочного. Тот с шипением поплыл, после чего вспенился и стал орехово-золотистым: — Наклоняем сковороду и поливаем. Этот метод называется: «арросаж». Его придумали французы. Поливаем рыбу расплавленным маслом. Оно приобретает аромат, обволакивает и самое главное — доводит верх без пересушки.

Батя наклонил чугун, набрал пенящееся масло ложкой и полил кусок сверху. По кухне поплыл невероятный аромат! Такой ореховый, тёплый и очень богатый. Слава стоял с открытым ртом.

— Вот теперь снимаем. — батя переложил кусок лосося на тёплую тарелку кожей вверх, чтобы она не отмокла: — Щепотку соли сверху. Каплю лимона… Не больше! И всё.

Он разрезал кусок пополам. Кожа хрустнула под ножом с очень аппетитным звуком. А внутри — сочная, слоящаяся, розовая мякоть, распадающаяся на лепестки.

— Пробуй. — батя придвинул тарелку к Славе.

Парень взял кусок вилкой… отправил в рот. И замер. Я видел этот момент сотни раз. Когда человек впервые пробует то, что сделал правильно, и понимает, какая пропасть лежала между «съедобно» и «прекрасно».

— Это… — Слава не находил слов: — Это та же рыба. Тот же кусок. Я такую же убивал каждый вечер…

— Убивал. — согласился батя: — А теперь воскресил. Поехали дальше!

С креветками была отдельная драма. Костя подавал их прямо в панцире, немытыми, вываренными в мутной воде… И они лежали в тарелке серые, безжизненные с крайне неприятным душком аммиака.

— Показывай, как ты их готовишь. — холодно произнёс я.

Он честно показал: бросил горсть замороженных креветок прямо в кипящую воду, засёк минуту по настроению и вывалил на тарелку. Я смотрел на это и физически страдал:

— Боже! Ты не просто убил креветки… Ты уничтожил их душу. А заодно и мою. Я мёртв. Тысяча минус семь…

— Но так делал сетевой узловик…

— Сетевой узловик ДЕЛАЕТ КОНТЕНТ! Ему, вообще, плевать, что там получится. Лишь бы снять видео!

— Тише, Дерек. Нужно с пониманием относиться к людям. — усмехнулся батя.

— С пониманием⁈ Ты видел, что он творит с креветками⁈ Так… Ладно. — я взял себя в руки: — Давай начнём с самого начала. Во-первых, креветки необходимо разморозить. Не в кипятке. В холодной воде, минут пятнадцать, или в холодильнике заранее. Бросая мороженые креветки в кипяток, ты снаружи их варишь в тряпку, а внутри они ещё ледяные. Во-вторых — их необходимо ЧИСТИТЬ!!!

— Их же можно в панцире…

— Можно. — вмешался батя: — Но тогда панцирь идёт в дело, а не в рот клиенту. Смотри.

Он взял креветку, ловко оторвал голову, снял панцирь одним движением, будто расстегнул молнию. Потом провёл кончиком ножа вдоль спинки и вытащил тонкую тёмную ниточку.

— Кишечная вена. Вот это — то, что даёт горечь и грязный вкус. Её обязательно удаляем. А панцири и головы — не выбрасывай.

— А куда?

Батя загадочно улыбнулся.

— В основу. Мы же будем томить креветки в пиве. Так вот, сначала мы из этих панцирей и голов сделаем базу. Смотри и запоминай. Это важнее, чем всё, что тебе в училище рассказали за год.

Фрязин разогрел сотейник, бросил в него панцири и головы с каплей масла. Они зашипели, начали краснеть, и по кухне пошёл сладковатый морской аромат. Это был совсем не тот аммиачный ужас, который я услышал в зале.

— Обжариваем панцири до яркого цвета и запаха. Тут прячется весь вкус креветки! Именно в панцире. Не в мясе. — батя добавил мелко нарезанную половину луковицы, которую я быстро накрошил, и зубчик раздавленного чеснока: — Овощи для сладости и глубины.

Когда лук стал прозрачным, Фрязин влил пива. Примерно половину бокала. Оно вспенилось и зашипело. А на кухне запахло хлебом и хмелем.

— Пиву даём выпариться наполовину. — произнёс он: — Алкоголь уходит. Остаётся солодовая сладость и лёгкая горчинка. Вот эта горчинка — она будет спорить со сладостью креветки. Получится интересно. Кулинария — это всегда диалог. Сладкое спорит с горьким, солёное с кислым и так далее.

Батя дал пиву с панцирями покипеть минут пять-семь, потом процедил всё через сито, отжав панцири ложкой досуха. Получилась ароматная золотистая жидкость — концентрированная база.

— Вот теперь… — продолжил он, возвращая жидкость в чистый сотейник: — Томим креветки. Не варим! А именно томим. Разница в температуре. Кипяток — сто градусов. Он рвёт нежное мясо, превращая по структуре в резину. А нам нужно градусов семьдесят-восемьдесят. Жидкость должна чуть подрагивать, но не булькать.

Батя довёл базу почти до кипения, убавил огонь, дождался, пока поверхность начала слегка колыхаться, а затем опустил очищенные креветки.

— Кусок сливочного масла сюда. — произнёс он и бросил масло. Оно растаяло, а база стала шелковистой и глянцевой: — И следим. Креветка готова, когда из прямой стала буквой «С». Согнулась в полумесяц — снимай. Согнулась в кольцо — всё, ты её передержал. Это самый простой индикатор в мире. Запомни навсегда!

Мы стояли и следили за креветками, как за спортивным состязанием. Через две минуты они порозовели, налились, изогнулись аккуратными полумесяцами. Радион тут же вынул их шумовкой.

— Всё. Теперь базу на сильный огонь. Выпариваем ещё немного. Примерно до состояния лёгкого соуса. А затем добавляем щепотку соли и свежую петрушку.

Накрошив петрушку, я высыпал всё в кастрюлю.

— Возвращаем креветки. Обваливаем их в соусе. Секунд десять, чтобы только прогреть. А затем высыпаем на тарелку.

Батя выложил креветки веером и полил их золотистым соусом, блестящим от масла.

До меня дошёл аромат моря с нотками пива и свежей зелени.

Слава попробовал и выглядел так, словно весь его мир только что перевернулся с ног на голову.

— Они сладкие! Они… они тают! Я не знал, что креветка может быть такой. Я всю жизнь ел резину… И думал, что так и должно быть!

— Большинство людей всю жизнь едят резину и думают, что так и должно быть. — философски произнёс батя, вытирая руки: — Твоя работа, как шефа — доказать им обратное. Идём дальше.

Кальмары — коварная штука. Тут работает жестокое правило: либо две минуты, либо сорок. Всё, что между — резина. Слава, разумеется, попадал ровно в это проклятое «между».

— Кальмар готовится либо очень быстро, либо очень долго. — начал я, вытащив из контейнера несколько тушек: — Быстро — секунды! На сильном жару. Долго — на медленном тушении, чтобы белок снова размягчился. Ты жаришь его минут по пять во фритюре. Это худшее из возможного. И масло у тебя… — я кивнул на чёрный фритюр: — Его надо менять после каждого использования. А у тебя в нём жарили, кажется, ещё при Иване Грозном.

Батя уже сливал старое масло и наполнял фритюрницу свежим. Слава было заикнулся про экономию, но Фрязин осадил:

— Прогорклое масло даёт горечь и канцерогены. Ты не экономишь. Ты травишь людей и убиваешь свою репутацию, как шефа. Но самое главное — ты убиваешь репутацию этого заведения. Тебе ничего не мешает прямо сейчас снять фартук, отбросить его в сторону и навсегда покинуть кухню. А собственники паба вкладывали сюда деньги, душу и самое главное — своё время, которое им никто не вернёт! Шеф — это не просто тот, кто готовит вкусную еду. Это буквально лицо заведения! Понял?

— Да…

— Отлично! Поехали дальше. Свежее масло — это не расход, а в первую очередь — инвестиция. Температура — сто восемьдесят градусов. Нет термометра? — батя бросил в масло кусочек хлеба: — Всплыл и зажарился за тридцать секунд с золотистой корочкой — значит, готово. Утонул — холодное. Мгновенно почернел — слишком горячо.

Пока масло грелось, я показал, как чистить и резать кальмара. Снял тонкую плёнку, вытащил хитиновый «стилет» и нарезал тушку ровными кольцами шириной в палец.

— Ровными! — подчеркнул я: — Если кольца разной толщины, они и прожарятся по-разному. Одни сырые, другие резина. Однородность — половина успеха во фритюре. Потом — обсушить тем же полотенцем.

— А какая разница мокрый он или сухой? Мы же всё равно его в кляр, а потом туда… — Слава указал на фритюрницу.

— Мокрый кальмар в горячем масле — это взрыв и брызги! — пояснил я: — И кляр не пристанет. Поверь, я собаку съел на шотландских яйцах и теперь прекрасно разбираюсь во фритюре.

Кляр мы сделали простой, но правильный. Причём батя настоял на своём фирменном приёме:

— Ледяная газированная вода вместо обычной. Пузырьки и холод дают лёгкость и хруст. Муку и кукурузный крахмал — примерно поровну. Крахмал делает панировку стеклянно-хрустящей. Щепотку соли… Щепотку соды. Мешаем чуть-чуть, до комков. Слышишь? Комки — это нормально. Если перемешаешь до гладкости — разовьётся клейковина, и получится не хрустящий кляр, а хлебная подушка.

Обмокнув кольца в кляр, я дал стечь лишнему, а затем опустил в масло. Строго по одному. Не горстью!

— Никогда не бросай кучей! — пояснил батя: — Кинешь много — температура масла упадёт и всё. Они впитают жир, станут слишком влажными и вялыми. Поэтому закидываем малыми партиями. Масло любит простор.

Кольца зашипели, всплыли и окутались золотистой пеной пузырьков.

— Тридцать секунд. Максимум — сорок. — я вынул их шумовкой ровно в тот момент, когда кляр стал светло-золотым, и выложил на бумагу, чтобы стёк лишний жир.

— Какая красота! — восхитился Слава.

— Соль добавляй сразу, пока горячие. — добавил я: — На горячем она прилипает. На холодном скатывается. И дольку лимона рядом.

Слава взял кольцо. Оно хрустнуло тонким, чисто-стеклянным звуком, что мигом пробуждает аппетит. Внутри кальмар был нежным и самое главное — не резиновым. Слава жевал и смотрел на меня почти с болью в глазах.

— Тридцать секунд… — прошептал он: — Всего тридцать секунд. А я жарил пять минут!

— Иногда… — батя положил ему руку на плечо: — Вся разница между позором и мастерством — в этих проклятых тридцати секундах. Благодари судьбу за то, что мой любимый паб сегодня закрылся из-за войны местных корчмарей.

— Спасибо! Я запомню.

В итоге, мы провозились на этой кухне ещё два часа. Отмыли фритюр, разложили ножи по-человечески, разделили доски — красную под рыбу, зелёную под овощи. Батя нарисовал прямо на упаковочной бумаге маркером таблицу времени и температур, после чего приклеил над плитой.

— Это твоя шпаргалка. — произнёс он: — Пока в руках не появится память, пусть висит.

Слава едва ли не со слезами на глазах провожал нас до двери. Однако парнишка претерпел серьёзные изменения. Можно сказать, из гусеницы, что в начале бормотала: «вам сюда нельзя», он превратился в… чуть более уверенную гусеницу.

— Почему вы это сделали? — спросил Слава, прежде чем мы открыли дверь: — Могли же просто уйти. Пожаловаться… Или написать плохой отзыв.

Батя пожал плечами, натягивая куртку.

— Плохой отзыв убивает. А урок — воскрешает. Ты не плохой повар, Слава. Ты просто необученный. Это разные вещи. Плохому уже не помочь. А вот необученного можно поставить на ноги. — он хитро подмигнул: — И потом, паб у вас хоть и дешёвый… Но с более-менее приличным пивом. Жалко было бы потерять доступное место, где можно выпить, только из-за того, что тут не умеют жарить рыбу. Но я дам тебе ещё один совет. Учись! И я сейчас не про твоё училище.

— Я вас понял! Спасибо! — Слава едва не поклонился в японском стиле.

— Ну, что? — в зале нас встретил взволнованный Аслан: — Вы не сильно по нему проехались?

— Ни в коем случае. — усмехнулся батя: — Дали пару частных уроков, чтобы вдохнуть в твою кухню жизнь. Теперь еда станет вкуснее. И да… На будущее — найми ему помощника. Скоро от местной кухни отбоя не будет.

— Правда? — гном обрадованно пожал Фрязину руку: — Спасибо большое, камрад!

— Не за что. Живи и процветай.

— И вам спасибо! — Аслан крепко обнял меня: — Буду с нетерпением ждать следующую серию вашего шоу!

— Ага… Приятно слышать. — кивнул я.

Попрощавшись с бородатым хозяином паба, мы вышли в вечернюю прохладу.

Здесь пахло городом, мокрым асфальтом и дымком от ближайшего ресторана.

— Дерек. — голос бати нарушил тишину.

— Что?

— Ты… Серьёзно вырос.

— Чего это вдруг?

— Хорошо объяснял салаге. Про воду, про кольца… Да и в целом. — Фрязин задумчиво смотрел на уличные фонари: — Учить — это отдельное мастерство. Готовить умеют многие. А вот качественно передать свой опыт — лишь единицы.

— Думаешь, пора идти в преподаватели Харитоновки? — усмехнулся я.

— Я не об этом. — батя замялся, словно хотел сказать что-то важное, но всё никак не решался: — Твой дед был… очень немногословным ксенофером. Он никогда не показывал эмоции и чувства. Считал это уделом слабых. Но я слукавлю, если скажу, что не нуждался иногда в его поддержке.

— К чему ты клонишь?

— Ты многого добился за два года. И не знаю… приятно ли тебе будет это услышать, но… я тобой горжусь.

Суровый демон, который всегда вызывал лишь страх и отторжение сейчас выглядел… обычным мужчиной. Таким спокойным и слегка подуставшим, но при этом крайне искренним. В общем — типичный батя.

— Ладно. Принимается. — я протянул руку.

— Спасибо. — улыбнулся батя, ответив на рукопожатие: — Выходит, я всё же могу рассчитывать на ещё один шанс?

— Посмотрим.

— Хех… Как это по-мужски. — усмехнулся Фрязин: — Что ж… В таком случае, до встречи?

— До встречи. — кивнул я: — Главное, не забывай про своё обещание.

— Про такое точно не забуду.

С этими словами мы разошлись.

Получился очень странный и сумбурный вечер. Я молча возвращался с трезвым водителем обратно в Харитоновку. И… несмотря на всё произошедшее, на душе была тишина. Приятная и умиротворяющая.

Словно мне, наконец-то, сказали то, что я хотел услышать очень много лет…

— Моей целью было написать кулинарное произведение… — прочитал я вслух, раскрыв новенькую книгу из своей коллекции: — Которое было бы не только сборником рецептов, но и справочником. Используйте его следующим образом: купите ингредиенты и найдите для них потрясающий рецепт… Интересно. А главное: «свежо».

Мир кулинарных книг делился на две части. Первая, она же основная — коммерческая макулатура, на которой книжные гиганты зарабатывали деньги. Яркие картинки. Улыбающиеся повара, сделавшие себе имя на медийке. Максимально тёплые цвета в оформлении. Такая книга буквально кричала: «Я СДЕЛАЮ ИЗ ТЕБЯ СУПЕРХОЗЯЙКУ, МАРФА!!! ТЫ БУДЕШЬ ГОТОВИТЬ, КАК БОГИНЯ!!!»

Только вот, за всеми этими улыбающимися поварами и яркими картинками, как правило — скрывалась «вода». Совершенно бесполезные и поверхностные рецепты, что криво накиданы человеком, который не просто не умеет готовить, а далёк от кулинарии, как Солнце от Земли!

И вторая категория — правильная поваренная книга. В таких были не только годные рецепты с хорошими советами. В них была сама философия кулинарии! Правда, такие попадались крайне редко. И я очень радовался, если находил подобный экземпляр.

— Цареградцев! — Раневский устало посмотрел в мою сторону: — Поди-ка сюда.

— Что такое?

— Биттман — хороший кулинар. Но вот учитель из него очень так себе. Ты уже превосходишь его.

— Тем не менее, я предпочитаю изучать все возможные подходы к готовке.

— Пустая трата времени. Биттман писал книги для дилетантов. Но это не суть… — Раневский огляделся по сторонам: — Скажи мне, что ты делаешь завтра днём?

— Как и всегда — практикуюсь со своим ингредиентом для дуэли. А что?

— В общем… — порывшись в карманах кителя, профессор протянул мне листовку: — Для привлечения новой аудитории, Симонов запустил проект «Курс молодого повара». Специально для тех, у кого есть деньги, но возраст уже не для поступления в Харитоновку.

— Так. И что?

— Дело в том, что Волгин должен был провести открытый практический урок для женской команды. Но он опять не в настроении и благополучно слился.

— Что⁈ Разве так можно⁈ — удивился я.

— Волгин и не такое себе позволял. Творческий человек! Без настроения не творит, а «тварит». В общем, нужен хороший шеф, чтобы показать девчатам пару блюд из говядины.

— Хороший шеф? Это я-то?

— Ой, Цареградцев… Давай без этой притворной скромности? Ты же у нас звездатая звезда. Девчонки будут в восторге от тебя!

— То есть, мне надо просто провести практическое занятие?

— Тебе необходимо объяснить и показать группе талантливых учениц, что можно сделать с говядиной на кости. — на слове «талантливых» Раневский сделал странный акцент.

— Сколько по времени?

— Три часа.

— Что мне за это будет?

— Респект. Не знаю… Уважуха там. Как нынче говорит молодёжь?

— И всё⁈

— Цареградцев… Тебя запомнят талантливые и богатые ученицы. Может быть… в будущем они проспонсируют твой ресторан. Неужели тебе этого не достаточно?

— Не-не-не, я что, похож на типичного последователя лонгтермизма? Увольте!

— Лонгте… Что?

— Ох, это такая этическая позиция, которая паразитирует… Ой, в смысле приоритезирует долгосрочное улучшение будущего. «Зеленая планета», всякие там лоббисты «Парникового эффекта» и «Угасающего Солнца». В общем, это делать то, что якобы… Я повторю — ЯКОБЫ воссоздаст условия для лучшей жизни всех граждан планеты Земля в будущем. Возможно. Но это не точно! Вот.

— Ладно, Цареградцев. Не ожидал от тебя такой подставы, но что ты хочешь?

— Три часа с ученицами меняю на индивидуальную практическую пару с вами.

— Ты оборзел или да⁈ Я тебе что, репетитор⁈

— А я вам что? Преподаватель элитных курсов?

— Ты такой наглый! Я в шоке. Но ладно… По рукам.

— Место и время я выберу сам.

— Ишь, какой важный!

— Мне от вас нужны определённые знания.

— Да понял я… Ушлый ты тип, Цареградцев. Но до чего харизматичный! Ладно. Скажешь завтра, как проведёшь, что именно тебе надо.

— Отлично. Где будет практический урок?

— В Центральном корпусе. Аудитория номер семь. Амфитеатр Афины.

— Отлично! Моя любимая аудитория. Тогда… до встречи. — я пожал профессору руку и направился дальше.

Если честно, то мой путь лежал вовсе не к месту чтения. Я предпочитаю исследовать противника, прежде чем вступать в бой. Нужно понимать его спецификацию, и к чему именно стоит готовиться.

Лера сообщила, что Тимур сейчас сидит на первом этаже Лабораторного корпуса и изучает кулинарно-философский труд. А значит, будет за что зацепиться, чтобы начать разговор.

Однако вместо Тимура я встретил внизу Теньшину.

— Дерек-Дерек-Дерек! — с видом маньячки-сталкерши, произнесла она: — Чего это ты тут совсем один и без своей стервозной телохранительницы?

— Ты это про кого?

— Про Симонову… — Славик скривила недовольную гримасу: — Ходите… Ходите… Прям не разлей вода. Мне начинать волноваться? Ибо… попахивает изменой.

— Я твой Хозяин. И буду иметь столько женщин, сколько захочу. На колени!

На лице Славика в этот момент разыгралась целая гамма эмоций. От наслаждения ситуацией, до возмущения с легким налётом: «Это так неправильно… Мне нравится!»

— Твои шутки очень так себе. — недовольно насупилась Теньшина.

— Раньше ты реагировала на них спокойнее.

— Раньше я не знала, что это шутки! — возмущению Славика не было предела.

— Ладно. Извини, если перегибаю. Ты случайно не видела Тимура Бедова? Мне сказали, что некоторое время назад он был тут.

— Видела. Он ушёл в зал сообщества исследователей традиционной японской кухни.

— Вот паразит!

— Чего вдруг?

— Да так… Спасибо, что подсказала. — я благодарно кивнул и быстрым шагом направился в сторону зала сообщества исследователей традиционной японской кухни. Негодяй! Тоже чухнул, что надо идти прямиком к Ирине-сан, ибо чай — это азиатская кухня.

Раскрыв бумажную дверь, я заглянул внутрь:

— Есть кто?

— Твою мать!!! — из огромного казана выпрыгнул Снурри: — Стучаться не учили, Царь⁈

— А что? Стесняешься, что кто-то увидит, как ты забавляешься со своим хозблоком?

— Я тебя сейчас бешенством заражу! — недовольно фыркнул енот и вылез на пол: — Чего надо?

— Я пришёл за Тимуром Бедовым.

— Зачем он тебе?

— За надом!

— Грубишь? — Снурри схватил разбитый коннектор и начал возмущённо стирать его в миске с водой: — А я ведь тут второе лицо после Хозяйки. Могу и выгнать.

— Да он мой соперник по дуэли.

— О как… — енот прижал ушки, а затем бросил недостиранный разбитый коннектор в воду и торопливо посеменил в сторону кухонной станции: — Госпожа! Госпожа!

— Чего? — часть стены отодвинулась, и к нам выглянула Ирина-сан: — О! Господин Цареградцев! Какой приятный сюрприз…

— Госпожа! — не унимался енот: — Царь будет драться с Господином Бедовым!

— Я в курсе. И что с того? — Госпожа Багрина вопросительно посмотрела на оборотня.

— Ну как же⁈

— Слушай, ты драматизируешь. — вторая часть стены отъехала, и к нам выглянул долговязый рыжеватый парнишка: — Думаешь, это проблема?

— Конечно, проблема! Ты — заместитель нашей Главы! А Госпожа некоторое время назад показывала Царю, как готовить отядзукэ!!!

— Стоп. — я внимательно посмотрел на рыжего: — Так это ты Тимур?

— Так это ты Дерек? — усмехнулся он и вылез из стены. Длинный! Почти два метра ростом: — Будем знакомы.

— Будем. — кивнул я и ответил на рукопожатие: — Если честно, то я очень хотел с тобой познакомиться.

— Познакомиться или разведать? — тёмные глаза Тимура внимательно изучали меня. Беспристрастно и беззлобно. У меня сложилось впечатление, словно мой соперник увидел очередной продукт, из которого будет готовить ужин.

— И то, и другое. — честно ответил я: — Ты ведь тоже наверняка про меня спрашивал.

— Спрашивал. — согласился он: — Мне сказали, что ты не проигрываешь.

— Тебе сказали правду.

— Как иронично… — Тимур слегка улыбнулся: — Ведь я тоже никогда не проигрываю.

Сперва мне хотелось ответить пафосной колкостью, но я промолчал.

— Вижу, общение завязывается не самым лучшим образом. — Ирина-сан плавно вышла из стены: — Всё же, профессионалы зачастую понимают друг друга лучше, когда заняты делом. Поэтому предлагаю продолжить на кухонной станции.

— Отличная идея. — согласился я.

И вновь то самое место, где я познал очередное кулинарное откровение. Тимур чувствовал себя, как дома. Без лишних вопросов он вытащил доску и положил на неё кусок белой рыбы. Какой именно — я не понял, ибо такой цвет шкуры мне ещё не попадался.

Но что касается мяса…

Мякоть плотная, полупрозрачная по краю, с тем перламутровым отливом, который бывает только у по-настоящему свежей рыбы.

— Свежачок. — заключил я: — Резали не больше часа назад?

— Верно. — Тимур держал над куском длинный и очень узкий нож, с односторонней заточкой, как у катаны.

— Настоящий янаги?

— Тебя не проведёшь. — кивнул Тимур.

Янаги — это специальный японский нож для сашими.

— Что за гравировка на лезвии?

— «Окина Кокку». Можно сказать, это дальний родственник твоего ножа.

— Правда?

— Ага. Дзюмпей был родственником Тадоши Хиторо. Насколько мне не изменяет память — троюродным племянником.

— Ты настолько углублён в историю… Уважаю.

— Хочешь узнать, как пользоваться инструментом — узнай, для чего его создавали наши предки. Ты хоть представляешь, сколько людей ежедневно используют ножи неправильно? А сколько из них работают в заведениях… О, друг. Это катастрофа.

— Если ты такой спец, то почему я не видел тебя в первой десятке на отборочном туре?

— Не повезло с заданием и арбитром. Такое бывает. К тому же… Не сказать, что я сильно гонюсь за медалями. Моё кулинарное кредо — готовить так, чтобы дух захватывало. И сегодня я хочу тебе это продемонстрировать.

— Что ж, мальчики! Вижу, что определённая химия между вами установилась. — улыбнулась Ирина-сан: — А значит, я ухожу на йогу. Сильно не буяньте! Зал должен оставаться в чистоте.

— Я проконтролирую. — холодно произнёс Тимур: — Не стоит беспокоиться.

— Чудесно! Всего доброго. — кивнув, Госпожа Багрина поспешно покинула зал.

— Почему она приготовила для меня отядзукэ? — уточнил я: — Разве Ирина-сан не заинтересована в победе своего заместителя?

— Заинтересована. — Тимур улыбнулся так, как это обычно делают хладнокровные убийцы: — Просто сегодня я покажу тебе, что баллы — это далеко не всё!

— Покажешь мне блюдо, которое собираешься готовить?

— Его основу. — загадочно ответил парнишка и… вытащил из кармана пиджака огромные очки: — Прости… Прежде, чем мы начнём, мне нужно немножко поправить глаза.

— О как…

— Готово! — все ледышки и опасность Тимура, как рукой сняло. Теперь передо мной стоял просто высокий рыжий ботаник в нелепых… я бы даже сказал — карикатурных очках. И выглядел максимально безобидно: — Перед нами филе морского окуня! Идеально свежее. Не спрашивай откуда. У меня свой человек на рынке. Привозят утром. И я забираю в шесть.

— В шесть утра? — переспросил я: — То есть… Настолько свежая⁈

— Смотри. — Тимур разрезал мясо окуня вдоль волокон.

— Обалдеть…

— Продолжим.

За свою поварскую карьеру я много раз видел, как режут рыбу. Но то, что сделал Тимур… Это было одно движение, начатое где-то у основания клинка и доведённое до самого кончика. Без «эффекта пилы», без нажима и без второго прохода.

Нож буквально проплыл сквозь мякоть так, будто она была водой, а он — лунным светом. Ломтик отвалился сам. Идеально ровный, с зеркально-гладким срезом, на котором не было ни единой рванины или раздавленного волокна.

— Криворукие повара режут неправильно. Они рвут клетки. — пояснил Тимур: — Из них уходит вода. Уходит вкус. Ты кладёшь в рот рыбу, а чувствуешь тряпку. Хороший рез оставляет клетку целой. Она лопается уже у тебя на языке. Тогда ты пробуешь то, что задумала матушка природа, а не то, что наворотил повар-неумёха.

Мне даже нечего было возразить, а соглашаться вслух не шибко хотелось.

— Вижу, тему ты изучил. — кивнул я: — Но дуэль выигрывают не теорией.

— Верно. — Тимур отложил нож на специальную подставку: — Дуэль выигрывают практикой. Садись! Я всё покажу.

И вновь поварское любопытство вспыхнуло внутри меня. Тимур выглядел очень многообещающим, несмотря на забавные очки.

Рыжий замглавы двигался по кухне без единого лишнего жеста. Каждое его движение было выверено, как ноты в партитуре. Он поставил на огонь маленький сотейник. Достал из холодильника прозрачную баночку с какой-то тёмной, почти чернильной жидкостью. Взял щепотку сухих листьев из керамической коробочки… И вот тут я услышал знакомый запах. Такой дымный, лесной и травяной. Однако было в нём, что-то иное… Слегка сбивающее меня с толку.

— Что это? — не выдержал я.

— Чай. — пожав плечами, ответил Тимур.

— Ходзича! — щёлкнул пальцами я.

— Именно. Но я уверен, что Ирина-сан не показывала тебе этот приём. Потому что я придумал его буквально позавчера. Я не сушил листья на солнце, чтобы потом кинуть в специальный вок.

— И что же ты сделал?

— Я прожарил их в барабане для сушки зелени на сильном огне, пока лист не стал коричневым и не начал пахнуть орехом и дымом. Этот метод практически полностью удаляет из ходзичи горечь. Остаётся то, что ты сейчас вдыхаешь. — Тимур поднёс коробочку ближе, и я ещё раз понюхал этот аромат. Божечки… Жжёная карамель. Кора! Поле после того, как сожгли стерню… И, что-то неуловимо сладкое в самой глубине: — На её основе я делаю соус.

— Соус из чая… — медленно повторил я: — К окуню.

— К окуню. — кивнул Тимур: — На дуэли я буду готовить… что-то в этом роде. Не скажу тебе, что именно. Не потому, что боюсь, а потому что оно ещё не готово в голове. Но основа будет именно эта. Чай, рыба и немного огня. Я не люблю прятать продукт под соусами. Я люблю его подчёркивать. Соус должен быть тенью рыбы, а не занавесом перед ней.

— Хм-м… Интересно.

— Ещё бы.

А я продолжал наблюдать за тем, как Тимур заваривает чай в горячей воде. Недолго… считая про себя секунды. Затем процеживает настой через мелкое ситечко в сотейник. Добавляет туда каплю светлого соевого соуса, крошечный кусочек сливочного масла, щепотку соли, которую он растёр между пальцами. И в завершении капнул что-то из той чернильной баночки.

— А это? — уточнил я.

— Выжимка из обугленного лука-порея. — пояснил Тимур: — Для горечи. Совсем чуть-чуть. Сладкий чай без капли горечи — как песня без басов. Красиво, но не за что зацепиться.

Он говорил, а я всё больше понимал одну неприятную вещь. Этот человек, в отличии от многих поваров — не готовил по рецепту. Он мыслил. У него в голове была не последовательность действий, а целая философия вкуса… Стройная, как небоскрёб «Саншайн»! И Тимур уверенно двигался по нему, зная расположение каждого офиса.

Потрясающе! И великолепно.

Тут прямо, как с кулинарными книгами. Повара-пустышки могут бесконечно долго улыбаться и рассказывать про рецепты. А истинные гастрономические философы и мыслители вытаскивали из ингредиентов саму суть еды, превращая её в произведение искусства!

Пускай блюдо я ещё не попробовал, но одно мог сказать наверняка: мне достался воистину серьёзный соперник.

Пока соус томился на самом слабом огне, Тимур занялся рыбой. Он взял несколько ломтиков окуня и слегка присыпал их солью. Потом достал маленькую горелку и прошёлся пламенем по коже одного из кусков. Та сразу зашипела, вздулась крошечными пузырьками, и по залу поплыл аромат жареной рыбы. Но не той, что появляется при готовке на сковороде. Этот был более тонкий и чистый! Будто огонь только что поцеловал поверхность и тут же отступил.

— Абури. — произнёс Тимур, гася горелку: — Опаливание. Внутри рыба остаётся сырой, прохладной и живой. Снаружи — тёплая, с дымком и хрустящей кожей. Один кусок — два разных ощущения. Язык не успеет заскучать.

Он выложил ломтики веером на белую тарелку. Они были похожи на опавшие лепестки цветущей сакуры. Затем смазал их соусом, аккуратно проведя ложкой линию, и оставив половину рыбы чистой. Сверху бросил несколько крупинок морской соли, которая блеснула, как иней, и протянул мне тарелку с палочками.

— Пробуй. — уверенно произнёс Тимур: — И скажи честно! Ты же умеешь говорить честно?

— Умею. — ответил я: — Мне нет смысл скрывать что-либо от тебя. Я за честную борьбу.

— Приятно слышать. — удовлетворённо кивнул рыжий замглавы.

Взяв опаленный ломтик, я обмакнул его краешек в соус и поднёс ко рту.

Сначала аромат. Дым, орех, море и тёплая карамель чая. А потом я положил кусочек на язык.

Вау… Тимур меня очень приятно удивил.

Первое, что я ощутил — температуру. Тёплый край и прохладную сердцевину, как он и обещал. Этот контраст был подобен прекрасному зимнему рассвету. На часах девять утра. На окнах потрясающие узоры, оставленные морозом. И солнце медленно поднимается над небольшим городком… Столбцы дыма из печных труб устремились ввысь. Где-то в частном секторе негромко лают собаки. А прохожие уже во всю хрустят грубым снегом по тротуару.

Солнечные лучи обливают некогда тёмное небо светло-голубой глазурью. Последние звёзды прощаются, а тусклый полумесяц неспешно уходит на покой. Восхитительно!

Потом пришла рыба. Такая чистая, сладковатая и с той морской ноткой, которая не бьёт в нос, а разворачивается медленно, как парус небольшой яхты. И только следом — сам соус.

Теперь понятно, почему Тимур стал заместителем Главы. Парень своё дело знал. Такая восхитительная и тонкая техника…

Соус был не сбоку от рыбы. Он буквально запечатался внутри неё. Его привкус не спорил с окунем и не пытался его перекричать. Он шёл под ним, как глубокий бас внутри мелодии… Дымный, чуть горьковатый от того обугленного порея, чуть сладкий от чая и солёный ровно настолько, чтобы всё это связать в единое целое. Это был не соус к рыбе. Это была рыба, рассказанная другими словами. Как будто окунь всю жизнь хотел что-то объяснить, и Тимур, наконец-то, дал ему такую возможность!

Это было не просто вкусно. Это было на очень высоком уровне. Я жевал медленно и чувствовал, как лопаются на языке те самые целые клетки, о которых говорил Тимур. И в каждой был крошечный взрыв морской воды, свежести и жизни. А в глубине, дымным послевкусием, оставался ходзичи, который держался ещё очень долго. Это как запах костра, который держится на одежде, когда ты уже вернулся домой после шашлыков.

Положив палочки на край тарелки, я откинулся на спинку стула. Мне не хотелось есть второй кусок сразу. Я желал, чтобы этот вкус побыл со мной ещё немного…

Тимур снял очки, а затем внимательно посмотрел на меня. Он не улыбался и не торжествовал. Рыжий замглавы просто наблюдал. Почти, как учёный, что создал новую химическую реакцию.

— Ну? — спустя минуту спросил Тимур.

— Это очень хорошо! — честно ответил я: — По-настоящему хорошо, Тимур.

Он чуть наклонил голову. Ни капли самодовольства. Только внимание.

— Спасибо за правду. А теперь скажи, что не так.

— Что? — удивился я.

— Ты повар. Хороший повар всегда чувствует, где «швы». Скажи, где ты видишь «шов»?

— Хм-м… — я снова взял ломтик. Но на этот раз тот, что не был опалён, а затем попробовал:

— Соус чуть-чуть перекрывает сырую рыбу. На опалённой всё идеально — дым к дыму. А на сырой… ей нечем ответить на горечь порея. Она слишком нежная. Соус её немного глушит.

Что-то дрогнуло в лице Тимура. Едва заметно. Краешек рта… Уголок глаза.

— Да. — тихо ответил он: — Я знаю. Я вожусь с этим третий день. — Тимур выдержал задумчивую паузу: — Мало кто это чувствует. Ты — второй человек, который сказал мне про это. Первым была Ирина-сан.

— Вижу, она многому тебя научила.

— Да, но… Для неё я такой же студент. Она никогда не делает мне поблажек. Можно сказать, что, показав тебе отядзукэ… Ирина-сан попыталась уровнять наши шансы. Только… Это бессмысленно.

— Как самоуверенно.

— Мы же договорились быть честными, Дерек. Ты — огромный молот, пробивающий стены. Ты очень упорный. И всегда идёшь напролом. Но твоя база — французская и оптимизированная восточная кухня с лёгкими нотками европейской и американской. Я внимательно следил за тобой. Очень внимательно…

— О как… А я думал, что сталкерствуют только Ирина-сан и енот-потаскун.

— Эй! — возмутился Снурри из другого конца зала.

— Нет. Мы все здесь служим единой цели! Ирина-сан вербует к себе лучших. И она всерьёз охотилась за тобой. Мы все ей в этом помогали. Но… Госпожа Симонова нарушила наши планы.

— Неужели ваша Госпожа так боится Амелию?

— В нашем сообществе нет страха. В нём есть лишь легкое опасение. К тому же, переходить дорогу Госпоже Симоновой — себе дороже.

— Понимаю. И тем не менее — мы отвлеклись. Что ты там начал про «огромный молот»?

— Я к тому, что пока нам не выдали тему — ты понятия не имел, что чай можно использовать, как ингредиент. Если бы не твоя дружба со старшей Звонарёвой, то ты не пришёл бы сюда. И, соответственно, продолжил бы шерстить сеть в поисках правильного рецепта. Я уважаю тебя, как повара. Но ты мне не ровня в плане чая.

— Удивить тебя?

— Я на это рассчитываю. Я знаю, что ты будешь дальше работать в сторону отядзукэ.

— С чего ты взял?

— Ирина-сан рассказывала, как ты… прозрел. Открыл для себя очередную сторону кулинарии. Но как бы ты не старался — отядзукэ останется едой простолюдинов. А отборочный тур — это торжество изысков и деликатесов. Однако… у тебя осталось слишком мало времени.

— На что?

— На то, чтобы выдумать новое блюдо, которое превзойдёт мою специализацию.

— Повторюсь — ты слишком самоуверен, Тимур. Да, в тебе есть жилка. И талант! Ты потрясающе готовишь… Но ко всему этому — ты слишком рано делишь шкуру неубитого медведя. В целом, мне всё понятно. Спасибо за то, что уделил мне время.

— Не за что. Всегда обращайся по вопросам японской или азиатской кухни. Буду рад помочь. — Тимур протянул мне руку.

— Взаимно! Тебе готов помочь по французской, восточной, европейской или американской. — кивнул я, пожав его тонкую ладонь: — Был рад встрече!

— Аналогично.

Под ворчание енота, я покинул зал сообщества исследователей традиционной японской кухни. Тимур, в отличии от того же Эдика и Венчика, выглядел прям пугающе самоуверенным. Он видел во мне серьёзного соперника, но… Можно сказать, был уже уверен в своей победе.

А значит, нужно продолжать практиковаться, позабыв про сон.

— Дерек!!! — из-за поворота на меня выскочила Зиночка: — Ты куда пропал⁈

— Что случилось?

— Там Коля с Теньшиной на дуэли! Идём скорее!

— Уже⁈

— Ну, конечно! Давай за мной! — миниатюрная бухгалтерша бесцеремонно схватила меня за руку и потащила в сторону «Звёздной арены». За Коляна грех не поболеть.

Но сразу скажу — соперник у него серьёзный.

— Никогда бы не подумал, что чёрный перец может однажды решить, чью-то судьбу… — задумчиво произнёс я, глядя на вход в узкий коридор, ведущий на арену: — Ты как? Готов?

— Всегда готов… — с лёгким волнением ответил Колян, в третий раз проверяя всё ли на месте. Но лично меня больше всего смущал тандыр — массивная глиняная печь, которую Венчик с Эдиком тащили с таким видом, что даже атлант Атлас, удерживающий на своих плечах целое небо, казался рядом с ними маленьким дрищём. На что только не пойдёшь ради победы.

— Теньшина — достойный противник… — с кряхтением поставив тандыр, выдохнул Эдик: — Знаешь, она из тех, кто очень редко проигрывает.

— Это ты так поддерживаешь? — с усмешкой поинтересовался я.

— Ни в коем случае. Я к тому, что победа Коляна будет легендарной. Кстати… Вот. — актёр протянул мне ветровку с символикой нашей хулиганской группировки: — Я знал, что ты придёшь.

— Твою ж… — делать нечего, придётся «принарядиться»: — Кстати, а какую фишку ты придумал?

— Славик специализируется на использовании алкоголя и сугубо ресторанной кухне. Я поговорил с Томой… Она сказала, что Славик всё делает очень чётко. Практически по учебнику. Поэтому я решил уделать её уютом и теплом. — с улыбкой ответил Колян.

— Уютом и теплом? Ну… В целом, твоя стратегия мне понятна. А готовить что будешь?

— Булочки с перцем и свиным фаршем.

— Против ресторанного блюда?

— Ага.

— Ладно.

Не то, чтобы я сомневался в Коляне. Просто, на данный момент его выбор блюда казался мне… немного странным. Увы, в последнее время я всё чаще отвлекаюсь на подготовку к своей дуэли. Поэтому помогать друг другу получается редко. И, возможно, Колян придумал нечто такое, что реально удивит арбитров. По крайней мере, я в это очень верил.

— И в красном углу ринга… — раздался голос Энтони: — Наша звёздочка из «Полярной совы»! Студент, который успел сделать себе имя всего за два месяца обучения в Харитоновке! Неподражаемый и ЛЕГЕНДАРНЫЙ… НИКОЛА-А-АЙ СМИ-И-И-ИРНОВ!!! ВСТРЕЧАЙТЕ!!!

Трибуны взорвались аплодисментами и восторженными криками.

Как только заиграла «Бэд бойс», мы вновь сопровождали Коляна, словно бойца на важный боксёрский поединок. Нас продолжали приветствовали громкими аплодисментами! И я в очередной раз восхитился, насколько в Харитоновке всё сделано с размахом. Огромный купол над залом сиял тёплым золотым светом, и под ним, словно арена древнего амфитеатра, раскинулась площадка для кулинарных дуэлей.

Две кухонные станции стояли друг напротив друга, начищенные до зеркального блеска! Над каждой висел ряд медных сковород, отражавших свет тысячи крошечных солнц.

Абсолютно все места на трибунах заняты. Сегодня здесь были не только студенты с преподавателями, но и приглашённые рестораторы с важными гостями из Москвы. Гул стоял такой, будто над ареной кружил рой встревоженных пчёл.

— И в синем углу ринга… Принцесса восхитительных коктейлей. Госпожа ликёро-водочного бизнеса Москвы. Девушка, в чьи объятия мечтает попасть каждый молодой студент. Гениальный алхимик и роковая красотка… МИРОСЛАВА ТЕНЬШИНА!!! ВСТРЕЧАЕМ!!!

Трибуны едва не разнесло от оваций. Какого чёрта мне вечно кажется, что нас постоянно встречают тише? Ах да… Дуэль Коляна с Эдиком против сообщества исследователей алкоголя не в счёт. Там просто были противные ребята.

Музыка для выхода врубилась настолько громко и мощно, что едва не снесла ассистентов, которые ждали возле колонок. Да ну?

— SHE'S MY CHERRY PIE!!! — заорал голос вокалиста группы «Warrant», взбудораживая кровь в жилах.

И под шумные аплодисменты на арену вышла… О, это была уже не Принцесса. Это была истинная Королева! Одетая в шикарное средневековое платье, над которым блестел рыцарский нагрудник. А сопровождали её парни в настоящих латах и с мечами в руках. Пламя вспыхнуло так ярко, что я почувствовал его жар у себя на щеках.

Славик заходила на поле боя победителем. И как же это круто выглядело…

— Нужно срочно нанять персонал… — с негодованием произнёс Эдик, уже переставший размахивать нашим флагом: — Выглядим, как шайка хулиганов… Это несерьезно!

— А разве мы себя позиционируем иначе? — удивился я.

— Хочется шика! Чего-то бомбического! Понимаешь? А мы уже в который раз выходим просто с флагами… Нет, надо что-то менять!

— Добавим ребят в спортивных костюмах и кепках? — в шутку предложил я.

— Отличная идея!!! — глаза Эдика вспыхнули. Ох… И кто меня за язык тянул?

— Прошу сопровождение покинуть арену, а участников занять свои места! — объявил Энтони.

Мы дотащили тандыр и все необходимые ингредиенты до станции. Славик смотрела на нас снисходительно, но в тоже время весьма надменно. Она не видела в Коляне опасность. Что ж… Очень зря.

Попрощавшись с ребятами, и пожелав Коляну удачи, я побежал на верхнюю трибуну, где меня поджидала Зиночка. Кстати, я заметил Амелию в своём стеклянном кабинете. Даже не привычно видеть её такой расфуфыренной Королевой… Всё. Образ милой девчонки окончательно захватил моё сердце.

— Чего так долго? — Зиночка потянула меня за рукав.

Даже сейчас, когда весь зал гудел от предвкушения, она сидела прямо, положив на колени маленький блокнот, куда обязательно запишет что-то вроде «расход перца в граммах на одну дуэль».

— Ты видела сколько народу? Тут не продраться! Скажи спасибо, что я, вообще, смог сюда прийти.

— Спасибо…

И я только сейчас заметил, как Зиночка перебирает кончики блокнота.

— Ты что… волнуешься?

— Конечно! Чёрт возьми, я знаю Славика слишком давно… А Коля… он мой друг. — миниатюрная бухгалтерша указала на Коляна, который стоял на своей станции. Одетый в белоснежный китель и такой весь уверенный… Правда, я заметил, как у него подрагивали пальцы, когда он раскладывал ножи.

Славик же двигалась плавно и уверенно. Проверила все свои инструменты, затем выложила на стол несколько тарелок со специями.

— Она выглядит так, будто уже победила… — пробормотала Зиночка.

— Она всегда так выглядит. — пожав плечами, отозвался я.

— О! Смотри… Арбитры идут!

По центральному проходу под аплодисменты шли те, от кого зависела судьба сегодняшнего поединка.

В общем-то, знакомые все лица. Первой семенила Галина Котова. Рядом с ней, прямая как струна, шагала Алисия Жагно — моя любимая девушка-сова.

За ними — Мишель Акулова, наша миниатюрная экстра с идеально-бледной кожей и длинными бирюзовыми волосами. Издалека она напоминала фарфоровую куклу с прекрасным лицом, на котором практически никогда ничего не отражалось.

За ней тенью следовал Майлз Кимов — как всегда высокий и в своём фирменном тёмном костюме. Вечно серьёзный и холодный, он говорил редко, однако каждое его слово было отточено, словно лезвие.

И, наконец, замыкал шествие наш ректор. Вот это уже интересно…

— Разве Симонов может судить? — тихо поинтересовался я.

— Естественно! — кивнула Зиночка: — Он судит все важные дуэли. А так же… активно принимает участие в развитии отборочных туров и экзаменов.

— О как…

Виктор Симонов вышел на арену, и гул трибун сам собой стих. Он спокойно обвёл взглядом зал. И мне показалось, что этот взгляд остановился на каждом из нас по отдельности.

— Друзья! — произнёс Симонов, и голос его прокатился под куполом: — Сегодня на «Арене Звёзд» состоится первая дуэль второго этапа отборочного тура! Встречаются не просто двое наших первокурсников. Это в первую очередь потенциальные звёзды мира высокой кухни! У обоих за спиной достойные победы и приличное количество достижений. Я хочу, чтобы поединок был честным!

Зал взорвался аплодисментами.

— Спасибо, Господин Симонов! — отозвался Энтони, переключая всё внимание на себя: — Правила просты! Два часа. Два блюда. И один обязательный ингредиент, который сегодня должен стать сердцем творений наших дорогих участников: — он выдержал театральную паузу: — Чёрный перец!

По трибунам прокатился задумчивый шёпот.

— Это не так просто, как кажется… — добавил ведущий: — Перец есть в любой кухне. Его добавляют везде и всегда. А значит, никого им не удивишь. Задача не в том, чтобы использовать перец. Задача — сделать так, чтобы именно он зазвучал. Чтобы блюдо было о перце!

Опустив взгляд, я вновь увидел Коляна. Он стоял, закрыв глаза. Его пальцы больше не дёргались. Суета и нервозность прошли. Колян включил режим профессионала! И это меня очень обрадовало.

— Время пошло! — рявкнул Энтони, и над ареной ударил гонг.

Славик начала первой. Вот это плавность и отточенность! Ни одного лишнего жеста. Ни одного суетливого взамаха руки. Я смотрел на неё, и меня охватывал восторг. Она напоминала пианистку, которая не просто играла на музыкальном инструменте. Она делала всё красиво и легко!

— Филе миньон… — прочитала Зиночка на табло: — С перечным соусом и бататом фри. Но это же классика!

— Всё верно. — кивнул я.

— Как она собирается удивлять арбитров таким простейшим блюдом?

— Вот и посмотрим.

Пока Колян разжигал тандыр, Мирослава достала из холодильника кусок вырезки. Такой тёмно-красный! С тонкими прожилками жира, будто прочерченными тонкой кистью. Она положила его на разделочную доску и на секунду замерла. Потом взяла нож, и одним движением отсекла ровный толстый медальон. За ним второй, третий, четвёртый и пятый. Срезы были такими гладкими, будто Славик резала не мясо, а масло!

Славик обвязала каждый медальон кулинарной нитью по кругу. Так делают профессионалы, чтобы мясо держало форму. А затем она затянула узлы с такой аккуратностью, что я невольно вспомнил, как сам полчаса воевал с этой нитью пару лет назад. Получилось ли у меня? Хех… В итоге я завязал, что-то похожее на морской узел.

— Смотри, что она делает с перцем! — прошептала Зиночка.

Славик взяла мельницу и начала перчить мясо. Но, как-то странно… Совершенно непривычно для меня.

Она отсчитывала обороты… Ровное количество на каждую сторону медальона. Никакого «на глаз». Только математика! Только точность. Перец ложился на мясо равномерным слоем. Тёмными точками на алом фоне… И в этом было, что-то почти хирургическое.

Славик раскалила тяжёлую чугунную сковороду. Я увидел, как над ней задрожало марево… Мирослава ждала, пока металл наберёт нужный жар. В этот момент её лицо оставалось неподвижным. Когда пришло время, она плавным движением плеснула масла. Оно тут же пошло слегка бурлящей рябью.

Как только Славик опустила медальоны, я услышал звук…

Даже сквозь гул трибун до меня долетело это жадное, яростное шипение, с которым мясо встретилось с раскалённым металлом. Над станцией поднялся первый дымок, и по арене поплыл аромат карамелизующегося мяса, тёмной корочки и моей любимой реакции Майяра.

— Она греет перец, чтобы ещё лучше раскрыть его. — мрачно отозвалась Зиночка.

— Факт. — согласился я.

Славик не переворачивала мясо суетливо, как это обычно делали суетологи на кухне. Она дала ему схватиться! Образовать плотную золотисто-коричневую корочку, и только потом, точным движением щипцов, повернула медальоны. А затем бросила на сковороду большой кусок сливочного масла, добавила пару зубчиков раздавленного чеснока и веточку тимьяна. Масло вспенилось, зашкворчало и начало медленно таять.

Это было красиво!

Славик наклонила сковороду к себе, собрала ложкой пенящееся ароматное масло и стала поливать им мясо сверху. Снова и снова.

— Арросаж! — с восторгом произнёс я: — Она создаёт идеальную корочку с минимальным серым кольцом!

— Блин, ты за кого болеешь⁈ — возмутилась Зиночка: — Вот я, как знала, что тогда на балконе ты сваливал от… — миниатюрная бухгалтерша резко замолчала и покраснела: — Ладно. Забудь…

— Тем не менее, Колян мой друг. И я болею за него. Но я не отменяю факт того, что Теньшина красиво готовит.

— Ага! Значит я была права! — Зиночка покраснела ещё больше: — Впрочем, это не моё дело. Просто на будущее… старайся не светить своим спиннингом на весь отель!

— Как неловко. Я думал, что ты уже забыла.

— Такое забудешь… — миниатюрная блондиночка вжалась в кресло и смущённо отвернулась от меня. Хм-м… Я думал, что она уже это пережила. Видимо, надо будет подарить ей ещё одну большую шоколадку.

Тем временем Славик поливала медальоны раз за разом, и каждая ложка масла обволакивала мясо, впитывала аромат чеснока и тимьяна, после чего отдавала обратно. Золотые струйки стекали по тёмной корочке, и в свете софитов это выглядело словно в кино!

— Ты посмотри. Неужели не красота? — тихо произнёс я.

Зиночка ничего не ответила. Она уже успела отойти от смущения и теперь с лёгкой тревогой наблюдала за тем, что происходит на арене.

Славик сняла медальоны и положила их на решётку отдыхать. Всё, как по учебнику!

Пока мясо отдыхало, Теньшина принялась за соус.

В ту же сковороду, где остались все мясные соки, она бросила мелко нарезанный шалот. Он зашипел, стал прозрачным, впитывая всё богатство, оставшееся от мяса. А потом Славик сделала то, от чего у трибун вырвался общий вздох.

Она плеснула коньяка и подожгла.

Столб пламени взметнулся над сковородой, и на секунду лицо Славика осветилось. Она даже не отошла! Просто продолжала стоять и смотреть в пламя фламбирования спокойно… Почти равнодушно, будто это была самая обыкновенная вещь на свете. Алкоголь выгорал, унося резкость и оставляя только глубокую сладковатую ноту.

Когда огонь опал, Славик влила сливки. Белая река потекла в тёмную сковороду, закружилась, смешалась с соками и стала однородной. Цвета старой слоновой кости. Соус загустевал на глазах.

И вот тогда настало время главного ингредиента!

Славик достала целые горошины чёрного перца и раздавила их плоской стороной ножа. Грубо! Не в пыль, а в крупные и неровные осколки. Я понял её замысел. Она не хотела, чтобы перец растворился и стал просто фоновой остротой. Славик сделала так, чтобы он остался. Чтобы в бархатном соусе попадались крупинки, которые взрываются на языке, отдавая свой аромат яркой вспышкой.

— Умно… — прошептала Зиночка: — Дьявольски умно. Она оставляет перец текстурой. Он будет ощущаться физически.

— Надеюсь у неё будет резервное блюдо. Ибо очень хочется попробовать…

— ДЕРЕК!!!

Соус пошёл в сотейник, где томился на тихом огне, время от времени вздыхая ленивыми пузырями.

Оставался только батат.

Славик очистила два крупных оранжевых клубня и нарезала их толстыми ровными брусочками. Причём — один в один! Как по линейке. Я уже перестал удивляться этой точности и начал всерьёз переживать за Коляна. Он сдюжит… Обязательно сдюжит. Я в него верю! Но…

Славик сложила брусочки в миску с холодной водой.

— Вымачивает. — пояснила Зиночка, не отрывая глаз: — Вымывает лишний крахмал. Так фри получится хрустящим снаружи и мягким внутри, а не резиновым, как в сетевом фастфуде.

Теньшина ловко откинула батат на полотенце и тщательно обсушила каждый брусочек.

— До последней капли! — невольно восхитилась миниатюрная бухгалтерша.

— Естественно, ведь вода и раскалённое масло не дружат.

— Мне кажется, что она собирается дважды обжарить батат во фритюре.

— Сначала при низкой температуре, чтобы приготовить внутри. Потом при высокой, чтобы взять хрустящую корочку.

— Ты тоже заметил?

— Это было очевидно.

Отправив брусочки в первый, «ленивый» фритюр, разогретый совсем не сильно, Славик дала им медленно свариться в масле. Батат тихо пузырился, отдавая влагу, а Теньшина стояла над фритюром неподвижно, с шумовкой в руке, и следила за температурой по термометру так, будто от одного лишнего градуса зависела её жизнь.

Всё-таки, она тоже умеет напрягаться. Увы, от этого никто не застрахован.

Славик вынула брусочки, дала им обсохнуть и остыть. И только потом раскалила масло до звенящего жара и опустила батат снова.

Вот теперь он ожил. Второй фритюр схватил каждый брусочек в мгновенную золотую броню. Батат зашипел, забурлил, покрылся хрустящей корочкой, а внутри остался тем самым — нежным, сливочным и чуть сладким. Славик вынула фри на бумагу и тут же присолила. А затем повернула над ними мельницу с перцем. Совсем немного. Для лёгкой нотки.

Оставалось лишь собрать блюдо.

Мирослава взяла белоснежную тарелку — идеальный чистый круг. Сняла с медальонов нить. И в центр тарелки, чуть сместив от геометрического центра, следуя правилам композиции, положила восхитительную шайбу филе миньона. Ложкой соуса она провела по тарелке одну-единственную линию — уверенный, широкий мазок бархатного крема, в котором тёмными искрами блестели осколки перца. Затем Славик сложила батат аккуратной поленницей рядом, будто крошечный костёр. И, наконец, увенчала всё несколькими миниатюрными листочками и одним-единственным поворотом мельницы. Сразу видно — свежий перец сверху, финальный аккорд.

Теньшина отступила от станции на шаг, сложила руки за спиной и внимательно посмотрела на своё блюдо. Мне даже отсюда видно, что получилось безупречно.

— Первой своё блюдо презентует Мирослава Теньшина! Прошу. — торжественно объявил Энтони.

Славик быстро собрала ещё четыре порции, переставила их на тележку и подкатила к арбитрам. Летающие камеры роем поплыли за ней.

Первой взялась за приборы Галина. Она отрезала кусочек медальона, и я увидел, как из-под ножа выступил идеально розовый сок. Мясо было приготовлено точно до нужной степени «medium rare». Тёплое, но не сырое.

Галя отправила кусочек в рот, и её лицо, до того просто доброе, вдруг сделалось совсем детским.

— Ох! — выдохнула она, прижав ладошку к щеке: — Ох, деточка… Я ждала, что сейчас будет упругий кусок постного мяса. А оно же тает! Тает во рту, как масло на печи. И этот соус… — Галя зачерпнула, чтобы попробовать отдельно: — Он бархатный! И обволакивает, а потом — раз! И перчинка. Прямо на язык. Будто искорка от костра. Мягко, мягко… А потом греет. Я как будто снова в деревне у бабки, у плиты, и щёки горят от жара. Это, милая моя, очень тепло сделано!

Вот это был серьёзный удар. Одна из спецификаций Коляна — душевная еда. Та, которая возвращает в прошлое и заставляет почувствовать уют беззаботных времён. В этот момент Славик самодовольно зыркнула на меня. В её взгляде читалось: «Ты думаешь, что я не изучила Коляна? Как бы не так!»

Пу-пу-пу… Я почувствовал, как у меня похолодело внутри.

Затем подошла очередь Али. Она ела иначе. Совсем не спешила.

Девушка-сова сперва внимательно осмотрела тарелку со всех сторон, чуть наклонив голову. Отрезала кусочек мяса без соуса и попробовала отдельно. Потом пошёл фри. И затем соус на кончике ложки.

Только после этого она соединила всё вместе. Лицо Али оставалось строгим, но я заметил, как дрогнула её бровь.

— Технически — почти безупречно. — спокойно произнесла она: — Корочка на мясе плотная, равномерная, без единого недожаренного участка. Реакция Майяра проведена идеально. Мясо отдохнуло. Сок в волокнах, а не вытек сразу после жарки. Соус эмульгирован правильно. Не расслоился. Консистенция — как у хорошего шёлка. — она сделала паузу и снова тронула перчинку языком: — А главное — перец. Решение оставить его крупным помолом в соусе — смелое и точное. Он даёт текстуру и точечную остроту. Батат — двойная обжарка выполнена так, как её описывают в учебниках, но редко видят вживую: стекло снаружи, крем внутри. Я придираюсь к деталям профессионально. И здесь мне почти не к чему придраться.

«Почти». Мы с Зиночкой уцепились за это слово, как утопающий за соломинку.

И, наконец, Мишель Акулова.

Она ела медленно, маленькими порциями. При этом с абсолютно неподвижным лицом. Мишель попробовала мясо, соус и фри. А затем отложила приборы. Помолчала. Долго… Настолько долго, что весь зал затаил дыхание.

— Чисто. — она, наконец-то, вынесла вердикт.

Одно слово. Но по трибунам прокатился гул, потому что все знали: от Акуловой это была высшая похвала.

Майлз чуть склонился к тарелке. Сегодня он был загадочнее обычного. Пожевал. Посмотрел на трибуны. Затем снова пожевал. Нахмурился… Хоть такое выражение лица у экстр могло обозначать всё, что угодно, где-то внутри меня зажглась надежда, что ему не зашло.

— Здесь нет ни одной ошибки. Ни одной лишней детали. Так готовят люди, которые знают о мраморной говядине всё. Но перец… Перец выше всяких похвал. — эстетично отложив вилку, заявил Тёмный дворецкий.

Предатель. Негодяй! Главное разочарование этого вечера.

Симонов кивнул, что-то отмечая в своём блокноте. Трибуны взорвались аплодисментами. Фанаты Теньшиной уже начали скандировать, заранее присуждая ей победу.

— Она победила, да? — прошептала Зиночка: — После такого…

— Да почему победила-то?

— Колян ведь не сможет… Он готовит булочки, Дерек! Обычные булочки против филе миньон.

Немного помолчав, я очень тихо ответил:

— Ты забываешь одну вещь. Задание было не про мясо. И не про соус. Задание было в первую очередь про перец. А арбитры хвалили всё — мясо, соус, батат, технику. Только Жагно и Майлз обмолвились о перце.

— И тем не менее!

— Слушай… Я не скрою, что перец у Славика — хорош! Но он гость. Всего лишь приправа. Да, он делает мясо ещё вкуснее. Но разве же это основной ингредиент?

— Ох… Ничего не могу с собой поделать! Волнуюсь…

— Всё будет хорошо. — честно говоря, я не знал, кого сейчас больше успокаивал. Зиночку или себя?

— Николай! — торжественно произнёс Энтони: — Твоя очередь!

— Ещё пятнадцать минут. — мило улыбнувшись, ответил Колян.

По залу прокатился очень недовольный, а местами и крайне надменный гул.

— Правила, конечно, не нарушены… — протянула Зиночка: — И чисто технически, у Коляна ещё есть сорок пять минут. Но лучше бы ему поторопиться!

— Согласен. Лучше бы ему поторопиться…

— Согласен! Лучше бы ему поторопиться. — кивнул я, продолжая наблюдать за Коляном.

Он выдохнул. Ещё раз проверил тандыр, а затем принялся дальше лепить пирожки. Интересно, зачем? Я готов был поспорить, что у него сейчас на запекании стояло двенадцать штук. Этого за глаза хватит, как для дегустации, так и для резервного блюда, если возникнет спорная ситуация.

Однако Колян продолжал готовить. Симонов поднялся из-за своего стола и подошёл поближе. Остальные арбитры последовали его примеру.

— Чего это они? — обеспокоенно спросила Зиночка.

— «Оупен китчен» — эффект открытой кухни. Говорят, наблюдать за работой повара — отдельное удовольствие. Это хорошо возбуждает аппетит. — пояснил я.

— Мне кажется, что они на него давят… — вздохнула миниатюрная бухгалтерша, глядя на то, что Колян вдруг прекратил готовить: — У него опять задрожали пальцы!

— Не переживай. Его так просто не смутить. — ответил я: — Он быстро адаптируется.

— Простите… — Галя заметила лёгкое волнение Коляна и подошла ещё ближе: — Я давно не видела ничего подобного. Если ваши пирожки ещё запекаются, то… не могли бы вы показать нам концепцию? В том плане — как именно вы их готовите?

— Конечно.

Колян выдохнул. Я видел, как поднялись и опустились его плечи. А потом в нём, что-то изменилось. Пальцы перестали дрожать. А взгляд… Колян поднял голову и уверенно посмотрел на свою станцию. Вот оно! Тот самый момент, когда простой парнишка превращается в того самого крутого повара, с которым мы прошли через огромное количество дуэлей и «продолжений». Побывали в самом «пекле» столицы. Преодолели кучу запар в «Шашлычке».

Колян хоть и выглядел простачком, но всё его окружение прекрасно понимало — в нём сокрыт огромный талант и потенциал. Его попросили показать кулинарное волшебство, и он покажет.

— Это звучит немного странно, не находишь? — тихо прошептала Зиночка.

— В плане?

— Он готовил в одно время с Теньшиной. Уж могли бы и на него обратить внимание.

— Увы, Славик нагло перетянула одеяло на себя. И буду откровенен… Я тоже смотрел только на неё.

— Какой прекрасный ты друг…

— Потому что в Коляне я не сомневаюсь.

— Отговорки. — фыркнула Зиночка: — Ладно. Я тоже слукавлю, если скажу, что не смотрела. Что-что, а навык Теньшиной просто потрясающий! И двигается она так легко…

— Вот ты и ответила на свой вопрос. А что касается Коляна… Арбитры лишь в очередной раз доказывают, что им интересен каждый дуэлянт вне зависимости от эффекта шоу.

— Ага! И камеры сгруппировались возле Коли.

— Сейчас арбитры увидят истинное лицо этого парня.

Колян начал с теста. Он высыпал муку горкой на стол, сделал в центре углубление, будто маленький кратер вулкана, влил тёплую воду с дрожжами, добавил соль и ложку масла. А затем начал месить. Колян работал руками, вкладываясь в каждое движение.

Это было полной противоположностью холодной точности и воздушной лёгкости Славика.

Колян месил тесто так, будто разговаривал с ним… Будто уговаривал его стать мягким и живым. Он подбрасывал его, складывал, снова вдавливал ладонями, и мука клубилась вокруг него белым облачком. Выглядело это очень специфически. Я бы даже сказал — слегка неряшливо. Но тем не менее арбитров подобное очень завлекало.

Они молча наблюдали. Галя и Аля не скрывали восхищения. Мишель и Майлз выглядели заинтригованно-недовольно-возмущенно-подавленными. Сам бог не знает, какие эмоции они испытывали на самом деле. А Симонов был задумчивым. Как будто, он учёный и сейчас перед ним творилось открытие нового физического закона, который полностью разрушал его научную теорию.

Тем временем Колян накрыл миску с тестом полотенцем и поставил её к тёплому боку тандыра — туда, куда шло мягкое тепло. Там тесто явно поднимется быстрее.

Затем настало время начинки.

И вот тут я увидел, как Колян работает с перцем.

Он не отсчитывал обороты мельницы, как это было у Теньшиной, а просто достал пригоршню целых горошин, высыпал их на сухую раскалённую сковороду и стал прогревать.

По арене тут же поплыл аромат. Он серьёзно отличался от того, что был у Славика. Она использовала необработанный перец. И аромат получился острым, свежим и колючим. А Колян обжаривал перец. От высокой температуры горошины начали раскрывать свой потаённый потенциал. А именно — тёплые, смолистые, почти древесные, дымные ноты, аромат, от которых щекотал в носу.

— Он раскрывает перец жаром… — прошептала Зиночка, и в голосе её была уже не тревога, а азарт: — Обжаренный перец пахнет совсем иначе. Глубже. Древеснее. Сложнее!

— Но секрет не в этом. — ответил я: — Кроме аромата — обжаренный перец имеет более насыщенный вкус. Даже если он воспользуется мельницей и сделает перец мелкодисперсным — вкус всё равно будет максимально насыщенным. Только вот… Сдаётся мне, что это ещё не всё.

Однако Колян отказался от мельницы. Он ссыпал прогретые горошины в ступку и начал толочь пестиком. Колян толок их до неровного помола, где были и почти в пыль стёртые частицы, дающие ровную остроту, и крупные осколки, воспроизводящие взрывы аромата. Стук пестика о ступку разносился по арене, как барабанный ритм!

— Что ты творишь, негодяй… — Мишель обиженно насупилась: — Ты играешь не по правилам, гадкий мальчишка!

— Что⁈ — Зиночка с непониманием посмотрела на меня: — Что она такое говорит?

Однако Славик, которая стояла рядом с арбитрами — тут же прекратила самодовольно улыбаться.

— Мишель сделала комплимент. — пояснил я.

— Комплимент⁈ — миниатюрная бухгалтерша схватилась за хвостики: — Как её понимать⁈

— Как хочешь. Она экстра. Ты же училась с Амелией?

— Она не настолько… «экстра».

— Тем не менее.

Колян понял, куда дует ветер и снова добродушно улыбнулся.

— Моё поварское кредо… — начал он, глядя на насупившуюся Мишель: — Создавать блюда, которые покоряют сердца.

Миниатюрная экстра ничего не ответила. Лишь скрестила руки на груди и недовольно отвернулась.

Что же касалось свиного фарша — Колян явно подошёл к делу максимально избирательно. Судя по цвету — это была не вырезка, а шея с большим процентом жира, ибо он несёт вкус и сочность.

Колян добавил в фарш мелко нарубленный лук, немного соли и почти весь свой перец. Много перца.

— КУДА⁈ — Зиночка выглядела так, будто на её глазах кто-то только что сделал шаг в бездну: — Он сошёл с ума! Это будет несъедобно… Это будет пожар!

— Обрати внимание на Мишель. — я указал на экстру, которая, как могло показаться — обиделась ещё сильнее, но начала нетерпеливо переминаться с ноги на ногу. Майлз наклонился и шепнул ей пару слов на ухо, от чего миниатюрная вампирша показала ему кулак.

Колян добавил в фарш чуть-чуть ледяной воды, чтобы начинка стала сочнее, и вымешивал до того момента, пока масса не стала однородной и слегка тягучей.

Тесто тем временем поднялось. Я видел, как оно выперло из-под полотенца пышной, живой шапкой. Колян обмял его, разделил на равные части и раскатал каждую в кружок.

В центр кружка он клал ложку фарша с перцем, а потом лепил, защипывал края, и собирал их складочками к центру, закручивал в аккуратный узелок, после чего переворачивал швом вниз. Его руки двигались быстро и уверенно. Значит уроки с Карлом — нашей «хинкальной феей», не прошли даром.

Верхушку каждой булочки Колян смазал взбитым яйцом. Это придаст запечённому тесту потрясающий румяный блеск. И в последний момент он сделал то, от чего Мишель не сдержалась и подошла прямиком к столу… А именно — Колян присыпал верхушки оставшимся крупным перцем и зёрнами кунжута.

— Перец не только внутри… — выдохнула Зиночка: — Перец снаружи. Перец сверху. Перец везде!

А потом настал момент тандыра.

Вытащив предыдущую партию, Колян смочил нижнюю сторону каждой булочки водой. Это для того, чтобы она прилипла к раскалённой глиняной стенке. И наклонившись прямо над огненной пастью печи, он начал прилеплять булочки к внутренним стенкам тандыра. Жар бил ему в лицо. Я видел, как Колян щурится… Как отдёргивает руку и снова наклоняется. Это было опасно и почти отчаянно. Никакой стерильной ресторанной техники! Только человек, огонь и глина.

Колян выдохнул и закрыл тандыр.

— Прошу арбитров вернуться на свои места! — объявил Энтони, который тоже начал заинтересованно поглядывать в сторону кулинарной станции Коляна: — Второй участник завершил готовку! Встречаем! НИКОЛАЙ!!! СМИ-И-ИРНОВ!!!

Честно говоря, зал отреагировал очень скромно. Все с интересом наблюдали за происходящим и ждали, каким же будет вердикт.

То, что Мишель едва не силком оторвали от стола Коляна — говорило о многом. Но к великому сожалению, это ещё не победа.

А булочки были воистину прекрасны! Румяные, золотисто-коричневые, с блестящими глянцевыми боками, кое-где подпалённые до тёмной корочки.

Верхушки, присыпанные перцем и кунжутом, потрескивали. От булочек валил пар, и когда одна из них лопнула, из трещины выступил ароматный мясной сок.

Колян не стал выстраивать сложную композицию. Он просто положил булочки горкой на грубую деревянную доску. Так их обычно кладут на семейном столе. Затем Колян посыпал сверху щепоткой свежего зелёного лука. И-и-и… всё.

Никакого золотого сечения. Никаких мазков соуса. Только хлеб, мясо и перец.

— Прошу! — Колян подкатил к столу арбитров тележку и выставил доску: — Булочки со свиным фаршем и чёрным перцем в тандыре! С пылу с жару!

Официант хотел было переложить булочки на белые тарелки, но Симонов остановил его жестом:

— Пусть будет как есть. На доске.

Как только Аля разрезала первую булочку, весь зал тут же наполнился целым ураганом мощных ароматов! Сначала хлебный, дрожжевой, тёплый и домашний, от которого у меня заурчало в животе. Потом к нему добавился аромат жаренного мяса и шипящего свиного сока.

— Господи, что же ты творишь, негодник! — продолжала ворчать Мишель, испепеляя булочку голодным взглядом: — Ты плохой! Грязный развратный мальчишка…

— Тише. — Майлз положил руку на плечо своей Госпожи: — Держи себя в руках. Мы в Харитоновке!

— У-у-у-у-у-у…

Спустя мгновение до моего носа добрался он — перец. Обжаренный… Дымный! Прогретый второй раз уже в печи, перец раскрылся во всю мощь. А его аромат пополз по арене, забрался на трибуны и окутал всех нас.

Терпеть было уже невозможно.

Галя взяла булочку в руки и надкусила. Пар вырвался из разлома. Она жевала, закрыв глаза.

— Господи… — тихо произнесла Галя: — Господи, деточка, где ты этому научился⁈

— Долгое время эксперементировал. — скромно улыбнувшись, ответил Колян.

— Такое простое блюдо, но в тоже время… Такое изысканное, но по-домашнему согревающее! — Тётенька-Котенька явно была в восторге: — У меня столько эмоций, что я просто не могу связать их воедино! Это… НЕОПИСУЕМО! Тесто — воздушное, а внутри — сок и мясо… И этот перец… Он не колет. Он греет! Расходится по всему рту, по горлу, по груди и вниз… до самого нутра! Я его вдыхаю и глотаю одновременно. Он живой…

— Спасибо. Мне очень приятно, что вам понравилось. — простота и непосредственность Коляна могли растопить даже самое ледяное сердце.

Аля последовала примеру Галины и взяла половинку булочки рукой. Откусив, она прожевала и… На этот раз её бровь поднялась уже открыто. Без утайки, как было на дегустации у Славика.

— Разберём… данное блюдо. — голос девушки-совы потерял часть привычной ледяной ровности. Она была не просто удивлена, а самым натуральным образом обескуражена: — Тесто. Тонкая, но упругая корка снаружи. Это от контакта с глиной. Подобного эффекта не даст ни одна конвекционная печь! Только живой огонь тандыра. Внутри — мякоть, пропитанная мясным соком. Начинка сочная, жир не вытоплен полностью… И именно этот жир несёт основу вкуса. — Аля сделала паузу и посмотрела на булочку в своей руке с нескрываемым уважением: — Но главное — перец. Николай обжарил его перед помолом. Я чувствую это! Обжарка убрала сырую колючесть и дала дым, смолу, глубину… А потом печь прогрела его повторно. У Госпожи Теньшиной перец был акцентом. Прекрасным, точным акцентом на высококачественном мясе. А здесь… — Жагно медленно опустила булочку: — Здесь перец — не гость. Здесь перец — хозяин. Всё блюдо построено вокруг него и ради него. Это блюдо о перце. И оно отвечает на заданный вопрос точнее.

Весь зал затих. Я перестал дышать. Рядом Зиночка сжала мою руку так, что побелели костяшки.

Следующей булочку взяла Мишель.

На долю секунды её лицо показало нетерпение и дикое желание. Словно внутри неё пробудился первобытный голод.

Однако Мишель вспомнила, что она на важном соревновании и взяла себя в руки.

Она ела так же медленно, как раньше. Маленький кусочек. Долгая пауза. Ещё кусочек. Майлз внимательно наблюдал за своей миниатюрной Госпожой, и я готов был поклясться, что даже его вечно каменное лицо чуть смягчилось от аромата. Мишель отложила надкушенную булочку. Закрыла глаза и молчала так долго, что Симонов уже открыл было рот, чтобы её поторопить.

Но она заговорила первой.

— Я ем перец всю жизнь. — тихо произнесла Мишель, и весь огромный зал под куполом замер, ловя каждый звук: — Каждый день. В каждом блюде. Я перестала его замечать. Он стал для меня фоном. Привычкой… Практически — пылью на полке. — она открыла глаза и пристально посмотрела на Коляна: — А сейчас я его вспомнила. Я вспомнила, что это живая специя. Что она пахнет лесом, смолой, дымом и теплом. Ты, негодник, заставил меня снова почувствовать то, о чём я давно забыла. И… Мирослава приготовила блюдо, которое я похвалю, как критик. А твоё… Кхм… Ты приготовил то, что я запомню, как человек.

— Ничего себе! — Майлз удивлённо посмотрел на Мишель: — Позволю себе заметить, что я не слышал от Госпожи Акуловой столь длинной похвалы ни разу. Даже на первом этапе оценки были… Жиже.

— Мы пришли сюда не для составления психологического портрета Госпожи Акуловой. — строго произнёс Господин Симонов: — Давайте оценку.

— Секунду… — Тёмный дворецкий сделал укус и… с жадностью смолотил весь пирожок, позабыв о правилах этикета: — Ты… наглый мошенник!

— Простите, что вы сказали? — шокировано уточнил Энтони.

— Николай… Наглый мошенник. — Майлз очень злобно зыркнул на Коляна, как будто встретил врага всей своей жизни. Затем резко поднялся и протянул руку: — Нагло украл моё сердце. Это… потрясающе! Так бодрит тело и дух.

— А… Спасибо… — побледневший от волнения Колян ответил на рукопожатие.

Трибуны радостно загудели. Мы с Зиночкой сидели, словно футбольные фанаты в очередной опасный момент на матче.

Симонов жестом заставил зрителей замолчать. Он даже не притронулся к столовым приборам.

Ректор молча и очень внимательно оглядел оба блюда: сияющую белизной, безупречную тарелку Славика и грубую деревянную доску Коляна с горкой румяных булочек. Взяв в руки яркий шарик из теста, он разломил его.

— Господи-господи… — слегка испуганно пискнула Зиночка.

— Не бойся! Всё будет хорошо. — успокоил её я.

Из разлома пошёл ароматный пар. Симонов поднёс половинку к лицу и начал вдыхать, словно сканируя каждую нотку. И только потом попробовал.

Тишина под куполом стала абсолютной. Я слышал, как стучит испуганное сердце Зиночки.

— За свою жизнь… — Симонов отложил булочку в сторону и холодно посмотрел на Коляна: — Я съел столько филе миньон, сколько вы, молодые люди, ещё не видели. И я скажу прямо: Мирослава Теньшина приготовила блюдо, которое сделало бы честь любому ресторану с тремя звёздами. Техника безупречна. Вкус безупречен! Подача безупречна. — он повернулся к ней и уважительно кивнул. Мирослава стояла всё так же прямо, стараясь подавить любую эмоцию, однако я заметил, как её губы дрогнули: — Ты будешь великим поваром. Воистину прекрасной богиней кулинарного Олимпа! Это я говорю тебе как ректор, и как Глава одного из крупнейших ресторанных кланов Империи.

— Нет… — Зиночка закрыла лицо руками: — Но почему⁈ Почему⁈

— Тише. — я приобнял напуганную блондинку: — Всё будет хорошо! Верь мне.

Симонов вновь перевёл взгляд на Коляна, у которого по лицу во всю струился пот:

— Но сегодняшняя дуэль была не о том, кто готовит вкуснее. Она была о чёрном перце. — ректор поднял разломленную булочку: — Задание было — раскрыть его. Показать. Сделать так, чтобы мы услышали именно его голос. И у одного из вас перец был прекрасной приправой к великолепному мясу. А у другого — перец был душой блюда. Его началом и его прекрасным финалом. Тем, ради чего всё затевалось. — Симонов положил булочку на доску: — Победа за силой, с которой раскрыт заданный ингредиент. Я думаю, мы готовы проголосовать.

— И победителем этой дуэли становится… — Энтони на всякий случай взглянул на табло: — НИКОЛА-А-АЙ СМИ-И-ИРНОВ!!!

Зал взорвался от аплодисментов и оваций.

Честно, я уже не помню, каким образом оказался внизу у бортика. Кажется, перепрыгнул через три ряда… Зиночка бежала следом, придерживая свой блокнотик. С другой стороны выбежали Наташа с Настюшей. А за ними Лера с Леночкой и Серёжа с Вальком. Мы тут же подхватили Коляна и начали подбрасывать в воздух. А он… обожжённый, потный, оглушённый, и подбрасываемый в воздух — просто улыбался, изо всех сил пытаясь скрыть выступившие на глазах слёзы счастья.

— Это было потрясающе, друзья мои! — торжественно произнёс Энтони: — Харитоновка! Две тысячи семнадцать! Второй отборочный тур! УРА!!!

Зал снова взорвался от аплодисментов. На этот раз уже чуть более скромных, но очень радостных. Многие хлопали стоя.

Под конец к нам присоединились запыхавшиеся Эдик и Венчик. Увы, они покинули коридор последними, когда все хорошие места уже были заняты. Поэтому бедолагам пришлось идти на самый верх.

Даже Амелия в своём хрустальном кабинете сидела с милой улыбкой.

— Это было круто… Было круто! — выдохнула Лера, когда мы поставили Коляна обратно на пол: — Красавчик!

— Да!!! — вторили девчонки.

— Подождите секунду… — Колян взял салфеткой булочку из свежей партии, а затем направился в сторону Славика, которая стояла возле своей станции и дулась, как мышь на крупу: — Я понимаю, что твоё блюдо… Оно наверняка потрясающее! И очень красивое. Реально выглядит на все три звезды. Однако будет очень плохо, если ты не попробуешь мою булочку.

— Думаешь, я не доверяю компетентности арбитров? — прищурившись, поинтересовалась Славик.

— Уверен, что доверяешь. Просто… Я хочу, чтобы ты попробовала.

— Хорошо. Мне даже… немного любопытно. Но оставаться в долгу я не люблю. — Теньшина протянула Коляну тарелку со своим филе миньоном.

— О! Благодарю! — он с радостью принял и попробовал кусочек. Постоял немного. Затем начал быстро точить всё остальное.

— Погоди! Я тоже хочу! — я подбежал к Коляну.

— Обалденно! — выдохнул он и протянул тарелку мне: — Давненько не пробовал такого нежного мяса! А соус…

— Так. — я вооружился вилкой и ножом.

Во-первых, что хотелось сразу выделить, так это ароматику блюда. Да, она была не такой яркой, как от булочек Коляна, но аппетит разжигала не хуже. Во-вторых — текстура мяса…

Едва первый кусочек филе миньона коснулся языка, как меня тут же унесло.

Вместо Аллеи Звёзд вокруг был… утренний лес. Воздух такой свежий! Лучи солнца пробиваются сквозь массивные кроны деревьев. А под ногами мягко пружинит прошлогодняя хвоя. Вот таким было это мясо! Податливым, тёплым, живым.

Оно не сопротивлялось, а плавно раскрывалось.

По краю — тонкая обжаренная корочка, будто песнь птиц, пробившаяся сквозь скрипучие ветки деревьев. А внутри — сочная розовая сердцевина, дышащая теплом костра, у которого я грелся на рассвете.

Это мясо было не просто отменного качества. Оно было олицетворением слова «красота».

Перечный соус обволок нёбо, и я почувствовал ту самую лесную остроту — как запах смолы и раздавленной хвои. Такой терпкий, но не резкий. Он щекотал, дразнил, звал идти дальше по тропе. А следом — сливочная мягкость, будто туман опустился в низину и укрыл всё бархатом. Я поймал себя на том, что закрыл глаза.

Потом батат.

Ломтик фри хрустнул на зубах подобно сухой ветке под ботинком. А внутри оказался нежным, сладким и почти медовым. Это была та самая сладость, что приходит, когда выбираешься из чащи на солнечную поляну. И мёд диких пчёл будто разлит в самом воздухе. Хруст снаружи, тепло внутри — осень и лето сразу, в одном движении челюсти.

— Ну как? — в реальность меня вернул голос Славика. Она изо всех сил пыталась скрыть ожидание моей реакции, но получалось очень так себе.

— Я как будто… погулял в лесу. — тихо ответил я.

— На рассвете. — очарованно добавил Колян: — Твоё блюдо — это картина!

— А вы думали, что могло быть иначе? — самодовольно усмехнулась Славик, но я заметил, как на её щеках появился румянец. Заслуженную похвалу всегда приятно получать.

— Ну что? Пришло время блюда-чемпиона! — Колян потёр ладони, а затем вручил мне булочку из новой партии.

Едва я развернул салфетку, как ароматный пар ударил в лицо. Такой тёплый, мясной и дико манящий… Вблизи он был ещё мощнее. И теперь стало понятно, почему Мишель едва сдерживалась. Это простенькое блюдо одним своим видом грело душу.

Первый укус.

Тесто так мягко поддалось… А за ним — плотный, сочный фарш. Я на мгновение замер, ибо во двор резиденции Его Королевского Высочества Вкуса на длиннющем лимузине въехал он. Чёрный перец.

По правде говоря, я знал, что перец — это не просто острота или короткий укол в язык. У него был потенциал. Где-то там… Чуть поодаль от реального мира.

Иногда мне даже удавалось раскрывать этот волшебный перечный вкус. Процентов эдак на тридцать…

Однако в булочке Коляна он раскрылся так, словно с могущественного мага сняли блокирующую печать. Сначала — тёплая, почти древесная нота. Сухая и очень благородная! Словно ты вдыхаешь запах старого шкафа с книгами. Потом по краям языка вспыхнула та самая жгучесть. Но не злая, а обволакивающая… Живая! Будто перец дышал вместе со мной.

Приходилось жевать очень медленно. Я боялся спугнуть эти чарующие нотки, которые мне хотелось навсегда сохранить в своей голове.

Однако вкус продолжал разворачиваться слой за слоем. За остротой пришла горчинка — глубокая, землистая, как корка чёрного хлеба. За ней — неожиданная сладость, чуть смолистая, цитрусовая где-то на самой глубине! Будто перец прятал в себе тепло далёкого солнечного континента. Он был не одним вкусом, а целой историей: терпкий вначале, пряный в середине, и долгий, тлеющий на нёбе финал, который не отпускал.

И вот тогда меня накрыло. Это было не просто вкусно… Это было подобно возвращению домой из долгого путешествия! На мгновение я превратился в морехода, который только что сошёл с корабля и вернулся домой к семье…

Каждый кусочек перца, раздавленный зубами, будто открывала дверь в дом, где меня всё ещё ждут. Я почувствовал, как внутри отпускает то, что месяцами было сжато в комок. Плечи опустились. Я выдохнул.

Второй укус… Третий. Перец жёг и грел одновременно! Я почти смеялся от того, насколько это было хорошо. Неистово… До дрожи! До мурашек по спине. Я стоял посреди Арены с булочкой в руках и понимал: вот оно. Вот, куда я так долго шёл… И что именно мне не хватало для моего следующего блюда.

— Ну как? — поинтересовался Колян, внимательно наблюдая за мной и Славиком.

— Это настолько просто и одновременно… гениально, что я даже не знаю, как комментировать. — честно призналась Славик: — Николай… Я, конечно, знала, что ты крут. Ибо кто ещё сможет адекватно конкурировать с Дереком на кухне? Но это… Это просто невероятно!

— Спасибо. — мой друг просиял, а затем перевёл взгляд на меня: — Ну а ты?

Честно говоря, я не сразу смог ответить. Просто кивнул, дожёвывая, и чувствуя, как последняя острая нота медленно тает во рту.

— Я, как будто вернулся домой после долгого путешествия. — наконец, ответил я.

— Рад, что вам понравилось.

— Ладно! — Славик протянула Коляну руку: — Твой перец был лучше. Зато мой — красивее.

— А у тебя мясо тает во рту! — выдохнул Колян, пожимая её руку: — Я такого в жизни не пробовал.

— Знаю. — ответила она и впервые за весь вечер искренне улыбнулась: — Но учти, Смирнов… В следующий раз я тебя порву.

— Договорились, Славик.

— И тебя это тоже касается. — Теньшина ткнула в меня указательным пальцем, а затем тихо добавила: — Ты проиграешь, Дерек… И будешь делать всё, что я захочу.

— Мечтать не вредно. — подмигнув, ответил я.

— Я не стою на месте, милый.

— Представь — я тоже.

— Это мы ещё увидим. До встречи. — игриво посмотрев на меня, Славик направилась в сторону коридора.

— Хорошая битва. — удовлетворённо произнёс Колян: — И соперник достойный!

— Да. Она реально серьёзно выросла за последнее время. Хотя… учитывая, в каком состоянии мы видели её перед первым этапом — оно и не мудрено.

— Все готовятся на пределе… А иногда и за пределом своих сил. Но оно того стоит.

— Поздравляю с победой. — к нам подошла Амелия в образе Королевы: — Ты достойно сражался, Николай.

— О-о-о… Для меня большая честь. — радостно кивнул Колян: — Счастлив, что вам понравилось. Хотите булочку?

— Думаю, чуть попозже. А, кстати… — Госпожа Симонова посмотрела на меня: — Я хотела бы поговорить с тобой насчёт завтрашнего урока. Зайди ко мне сегодня, как закончишь со всеми делами.

— Не вопрос.

— А что касается тебя, Николай… Победить безупречный филе миньон столь банальным азиатским блюдом — это сила. Не сочти за сарказм. Я очень болела за тебя. Но… Мне было немного страшно. Я почти на пятьдесят два процента была уверена, что победа останется за Госпожой Теньшиной.

— Сорок восемь? — задумчиво произнёс Колян: — Честно говоря, не так уж и плохо. Могло быть и хуже.

— Согласна. Но это только из-за того, что я примерно понимаю твой потенциал. До встречи! — Амелия кивнула и поспешила к судейскому столу.

— Хм-м… А она права. — глядя ей вслед, произнес я.

— Насчёт чего?

— Эта дуэль показала мне, кое-что занятное.

— Правда? И что же?

— Иногда, чтобы победить, нужно быть не красивее, а в первую очередь — правдивее. Но в любом случае — у меня появилась парочка интересных идей для своей дуэли.

— Звучит обнадеживающе! Кстати… Я там булочек напёк. Да и ингредиенты остались. Может быть, после того, как ты поговоришь с Амелией… мы немного отпразднуем?

— Отличная идея! Надо бы уточнить у Наташи про «морсик».

— И потом «продолжения»? — с надеждой спросил Колян.

— Потом «продолжения». — дьявольски усмехнувшись, ответил я.

— Вот это завал… — протянул я, глядя на огромное количество бумажек на столе Амелии.

— Ну, а что ты хотел? — вздохнула она, устало массируя виски: — На первом этапе прошло восемьдесят два студента. Это сорок одна дуэль. Как я уже говорила — Комиссия ввела три ранга сложности. В первом пятнадцать пар. Во втором четырнадцать. В третьем — двенадцать. И для каждой пары Комиссия поручила подобрать индивидуальные темы. Но это полбеды. Четверть финал совсем скоро подойдёт к концу. И надо будет подбирать темы для полуфиналов. А это… я скажу честно — не так просто, как кажется.

— Мила тебе помогает?

— Без неё я бы уже протянула ноги. Но она сейчас готовится к своей дуэли. Отец попросил дать им цветную капусту.

— Кто её соперник?

— Парнишка из сообщества шашлыка. Но буду откровенной — шансов у него маловато. Я бы даже сказала — практически нет.

— Хм-м… Ладно. Интересно. Что ты скажешь по поводу Тимура?

— Бедова? — Амелия, наконец-то, оторвалась от своих бумажек и посмотрела на меня: — Лучше бы тебе держать с ним ухо востро, Дерек. Его называют «Тёмной лошадкой». В плане оценок он не сказать, что сильно в топе. Да и по баллам на различных этапах держится в лучшем случае — чуть выше середины. Однако, его кредо — играть на струнах души. Яркость вкуса достигается не только благодаря лекциям наших преподавателей, а ещё и за счёт его извечных экспериментов. Тимур заставляет еду петь. И поверь мне на слово… Будь он реальной «Темной лошадкой», то Багрина бы на него даже не посмотрела. Это серьёзный соперник. И тебе придётся выкрутить свою мощность на сто процентов.

— Думаешь, я способен выступить иначе?

— В целом, многие студенты относятся к дуэли спустя рукава, когда узнают, что их соперник в разы слабее.

— Мне неважно, каков мой соперник. Моя основная задача — показать арбитрам то, что умею. И чего добился за время обучения в Харитоновке.

— Вот это очень хорошо.

— Так… Что там по поводу завтрашнего урока?

— Ах да. Завтрашнего урока… — Амелия вытащила толстенную книгу, и присмотревшись, полезла в полку, после чего надела очки. Почитав немного, она медленно повернула голову в мою сторону: — Ты можешь не пялиться? Смущает…

— Нет-нет! Просто, я не думал, что ты носишь очки. Если честно, ты в них очень милая.

— Смущаешь.

— Прости. Я просто буду молча смотреть.

— Всё равно смущаешь. Здесь просто очень маленькие буквы. Я не вижу. — на щечках Амелии появился едва заметный румянец.

— Ладно, я отвернусь.

— Не надо. Я… потерплю.

— Отлично. — я продолжил любоваться милотой в очках.

Едва не закипев, Амелия всё-таки нашла, что искала:

— Вот! Смотри. Завтра у нас собирается «элитный клуб домохозяек». Девочки самых разных рас из очень влиятельных семей. Жёны, дочери, сестры. Правда… есть один нюанс.

— Так.

— Они… законченные понторезы.

— Это как?

— Посмотрели пару выпусков «Кошмаров на кухне» и «Готовим для мажориков»… И теперь искренне верят, что способны приготовить блюдо уровня ресторана с тремя звёздами Мишлен. Ты должен очень аккуратно… Дерек! Прям очень аккуратно опустить их с небес на землю.

— Вот ещё! Мне сказали провести урок, а не психологическую практику.

— Я понимаю! Но ничего не поделаешь. Волгин нас подставил. А другой замены мы точно не найдём.

— Знаешь… Учитывая сколько тут «номернутых» и преподавателей — звучит ОЧЕНЬ странно.

— Ничего не странно! Просто… Ты ведущий кулинарного шоу. Тебя все любят! И точно послушают.

— Я очень хочу верить, что вы не отправили меня на растерзание к истеричным женщинам с завышенной самооценкой.

— Ни в коем случае! Они хорошие… Но слишком много о себе возомнили в плане готовки.

— А я сказал сейчас не тоже самое?

— Не волнуйся! Они адекватно воспринимают критику. Главное… не швыряй кастрюли и не играй в Гордона Рамзи, как на своём шоу. Хорошо? Там ты работаешь с обычными людьми. И в этом одна из фишек данного шоу. Тут же у нас… потенциальные спонсоры, за которых отец очень сильно держится. К тому же, Раневский сказал, что он окажет тебе за это услугу. Всё так?

— Всё так.

— А ещё Харитоновка оплатит тебе сверхурочные.

— Вау… Звучит интересно.

— Не обольщайся. Там всего десять тысяч.

ВСЕГО⁇!!?! Я едва не схватился за голову… Да на десять тысяч можно жить, как король целый месяц! Но опять же, я должен помнить, что это аристократы. И для них десятка — это сущие копейки.

— Да и ладно. — отмахнулся я: — Потрачу на машину.

— Ты уже выбрал себе транспорт? Честно… Сейчас холодно. И на мотоцикле я точно никуда не поеду.

— А ты хотела бы со мной, куда-нибудь съездить? — хитро прищурив взгляд, спросил я.

— Так… Ярмарки же всякие. Да и мало ли, что? Но даже если ты не купишь себе автомобиль — это не проблема. Я всегда могу попросить нашего водителя. Он отвезёт нас с тобой, куда угодно! У Харитоновки круглосуточно дежурит лимузин нашего клана.

— Нет. Увольте! Я уже со всем определился. Давай не будем отходить от темы. Что там с домохозяйками?

— В общем, их… мужчины оплатили курс. И там были довольно… интересные пожелания. Волгин, конечно же, забил на всё это и сразу же начал учить девчонок готовить сложные блюда. И… честно говоря, нанёс им серьёзную душевную травму. А ты завтра должен научить их варить борщ. ОБЫЧНЫЙ! Без излишеств. А потом — солянку на говяжьем бульоне.

— Не вопрос. С борщом у меня была практика на отборочном туре. А вот солянку не готовил давно. Но это не проблема. Есть у меня парочка рецептов…

— Отлично! Дерек, я очень на тебя рассчитываю.

— А я буду очень стараться тебя не подвести.

— Спасибо. — Амелия очень дружелюбно и мило улыбнулась. От неожиданности у меня даже в сердце ёкнуло.

— Что ж… В таком случае, я могу идти?

— Да. Не смею задерживать.

— Кстати… Если что, у нас сейчас будет небольшая тусовка по случаю победы Коляна над Славиком. Там будет еда… И твоё любимое.

— «Продолжение»⁈ — глаза Амелии загорелись.

— Ага.

— Так… — она взглянула на огромную кипу бумаг: — Я постараюсь разделаться с этим, как можно скорее!

— В таком случае — буду ждать.

Надеюсь, я не сильно смутил её.

Кухня общежития «Полярная сова» пахла так, как, наверное, пахнет счастье, если его поджарить в горячем масле и приправить чёрным перцем.

Стоя у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, я слушал, как за моей спиной жители общаги сходят с ума… Словно фанаты футбольной команды, что несмотря на все невзгоды прошла в финал и победила на Чемпионате мира.

Только флагов не хватало. Хотя сегодня на общажной кухне и без них было слишком торжественно. Всё же, при нас творилась история!

Колян люто размотал саму Мирославу Теньшину.

Ту самую, которую мне пришлось «перевоспитывать» ещё на первом отборочном туре. И честно говоря, результат был отменным! Правда, вместе с улучшенным характером к Славику пришла способность очень быстро развиваться… Но это, наверное, даже хорошо.

— Дере-е-ек! — крикнул Колян через всю кухню: — Ты чего там, с окном целуешься? Иди сюда, пока Валёк всё не захавал!

— Вообще-то, я не хаваю… — тихо отозвался Валентин, откуда-то из-за холодильника: — А дегустирую.

— Ты дегустируешь пятую штуку.

— Пятая — контрольная.

— Нам очень повезло, что у Эдика всё ещё собрание сообщества. Иначе от резервных блюд уже ничего бы не осталось. — с усмешкой произнёс я, повернувшись к ребятам.

На столе красовался эмалированный таз с булочками, накрытый вафельным полотенцем, чтобы не остыли. Рядом — трёхлитровая банка Наташиного «хлебного игристого». Такого мутного, живого, с шапкой пены, которая шевелилась от каждого прикосновения к столу, как нечто одушевлённое. «Морсик» в графине — тёмно-рубиновый. Судя по аромату — из чёрной смородины. Как заявляла Наташа — настаивался с прошлого лета.

Зиночка расставляла красивые пивные кружки из коллекции Петровича, который сегодня опять благополучно отгуливал выходной в компании нашего дружелюбного орка.

— Дерек! — Лера поймала меня за рукав, когда я хотел выйти в коридор: — Ты чего сегодня такой… задумчивый?

— А что? Мне нельзя? — улыбнулся я.

— Просто, обычно ты ведёшь себя иначе. Неужели опять свой суп изобретаешь?

— Это не суп.

— Ой, прости-и-ите. Не суп. — она сложила руки на груди и посмотрела на меня своим типичным взглядом старшей сестры всея «Полярной совы»: — Расскажи ещё раз? А то я забыла. Рис, чай и печаль в глазах, да?

— Отядзукэ. — ответил я.

— Будь здоров!

— А ты чего сегодня такая игривая?

— Не игривая, а «тыгыдычная»!

— О как…

— За Колю рада. Своей победой он повысил престиж «Полярной совы»! Разве же это не счастье? К тому же, я всегда рада за своих!

— М-м-м… Кстати, насчёт отядзукэ. Я тут придумал пару моментов, как сделать его ещё лучше. Выступишь моим дегустатором?

— Не-не-не, Девид Блейн! Никаких дегустаций. В прошлый раз ты меня обманул. Ещё и Госпожу Симонову подговорил. Больше я на это не поведусь.

— Ну хотя бы чуть-чуть!

— Даже чуть-чуть! Всё. Твой кредит доверия обнулён.

— Эх… Тогда попрошу, кого-нибудь другого.

— Учти, Дерек. Если ты будешь опять зажимать в угол своих сожителей — я могу тебя укусить.

— Нарушение субординации!

— А кормить своей карательной кухней — это не нарушение субординации⁈

— Ладно. Сегодня без приколов.

— Я слежу за тобой! — с этими словами Лера ещё раз с подозрением зыркнула на меня, а затем пристроилась в углу.

— Да ладно тебе! — Леночка, возникшая за моей спиной, обняла меня за плечи: — Всё с твоей дуэлью будет хорошо! Сегодня уж можно на один вечер отключить мозг.

— Ах, если бы всё было так просто…

— Давай! Встряхнись и отвлекись! Слишком много думать — вредно для здоровья! — с этими словами Замглавы студсовета с такой силой хлопнула меня по спине, что я чуть не влетел в Серёжу.

Он ловко увернулся, одновременно уступив мне место за столом:

— Держи. — Серёжа протянул мне наполненную кружку.

— Что там?

— «Хлебное игристое». Но я бы на твоём месте сначала понюхал.

Едва я вдохнул аромат, как в нос тут же ударило хлебом, чем-то цитрусовым и отчётливой ноткой бунта против санитарных норм.

— Что она туда положила?

— Она говорит — кориандр и «немножко судьбы».

— Серьёзно?

— Я процитировал дословно.

Наташа обернулась от плиты и с нескрываемым весельем посмотрела на нас:

— Дерек, не бойся! Оно живое, но дружелюбное.

— Это ты про «хлебное игристое» или про твой «эксперимент», что в холодильнике на верхней полке?

— Про всё сразу.

— Хм-м… Ладно.

В этот момент Настюша взлетела на подоконник с ногами и радостно произнесла:

— Тост! Тост! Коля, иди сюда! Самое время тебя чествовать!

— Да ну… — Колян скромно отмахнулся, но было видно, что он доволен, как кот на батарее: — Чего чествовать-то? Ну, булки… Ну, победил. Круто, но не прям так, чтоб «Вау!»…

— «Ну, булки»! — передразнила его Лера: — Он сказал: «Ну, булки»! Записывайте, дети, чтобы это вошло в историю Харитоновки!

«Тыгыдычное настроение»… И почему я раньше не слышал из уст Главы сей забавный термин?

— Нет-нет-нет! — Леночка подняла указательный палец вверх: — Так не годится, Колян. Ты победил очень серьёзного противника. И это нужно громко отметить! Чтобы все присутствующие и не присутствующие навсегда это запомнили. Считай, ты стал одним из тех немногих, кому удалось пройти отборочный этап. Это уже сложно! Сколько там прошедших?

— Восемьдесят два. — торжественно объявила Лера.

— Вот! Восемьдесят два из шестисот с копейками! Это тебе не за вином в магазин съездить. К тому же… Давай на чистоту? Галина Котова и Марика — да… Чисто в теории могли быть самую малость снисходительными. Всё же, Госпожа Котова была одним из самых популярных преподавателей Харитоновки в своё время! У неё очень мягкий характер. А Марика… Марика обожает своих студентов и почти всегда стоит за них горой. Но что же касается Жагно… Это ресторанная смерть во плоти! Понимаешь? Это не просто ресторанный критик… Это профессионал, который охотится на рестораны, как совы на мышей.

— Согласен. — кивнул я: — Когда она зашла в мой ресторан на первом отборочном — было слегка тяжеловато.

— Вот! — Леночка важно подняла указательный палец: — Дерек дело говорит! А теперь самое страшное… Две экстры. Мишель и Майлз… Это же просто ужас! Как они выступают в шоу с Дереком, где собираются одни неумёхи — для меня до сих пор необъяснимо. Но здесь — не шоу! Это лучшая кулинарная академия Империи, а, возможно, и всего мира. И экстры будут ждать блюд высшего класса! Ты заставил Мишель возмутиться. А это очень дорого стоит!

— Честно говоря, я больше переживал из-за Симонова. Этот взгляд… — Коляна слегка передёрнуло: — Как будто меня судил сам дьявол…

— Но главное — ты справился, Коля. — Настюша взлохматила его волосы: — И сделал это с блеском!

— Так! Официально. Как Глава студсовета заявляю: «Полярная сова» сегодня надрала «Бурому медведю» задницу! Теньшина со своим элитным мясом проиграла парню, который просто напёк булочек в тандыре. И ладно бы Славик приготовила фигню… Нет! Я тоже попробовала её блюдо, и оно было потрясающим. Это, друзья мои, называется ВЕЛИКИЙ ТАЛАНТ! И труд над собой. Коля продемонстрировал сегодня, что правильно поданный честный вкус всегда побеждает красоту и эстетику! За Колю!

— За Колю! — вторили мы и с характерным звоном соприкоснулись нашими кружками.

Честно говоря, Наташино «хлебное игристое» оказалось… максимально необычным. Оно било в нёбо хлебом и лимонной коркой, потом уходило вбок горечью, а затем внезапно, уже на выдохе, отдавало чем-то луговым. Почти цветочно-травянистым.

— Наташ. И всё-таки… Что это такое? — поинтересовался я.

— Тебе понравилось? — она хитро прищурила глаза.

— Я пока думаю.

— Значит, понравилось! — удовлетворённо заключила наша специалистка по ферментации: — Если бы не понравилось, ты бы не думал.

— Ладно. Тут я не могу парировать. — я взял булочку.

Она была ещё тёплая… Той комфортной температуры, когда её было приятно держать.

И несмотря на то, что это было не «с пылу, с жару», вкус всё равно оставался великолепным. А чтобы приготовить долгоиграющее блюдо, которое не потеряет ни единой нотки — это надо серьёзно постараться.

Хм-м… Честное блюдо, которое затронет струны души, да? И несмотря на «хлебное игристое» с «компотиком» — я всё равно не мог остановиться с прокручиванием своего блюда в голове. Такое противное зудящее ожидание преследовало меня. А потом ещё и замиксовывалось с чувством, что я за зря трачу время.

Главная ошибка любого специалиста. Ещё Дядя Рубен говорил: «Если не научишься отдыхать, то можешь заканчивать с карьерой. Там два финала. Либо перегоришь, как спичка и впадёшь в затяжную депрессию. Либо разочаруешься в собственном деле, после чего… точно так же перегоришь и впадёшь в затяжную депрессию». И повара «Шашлычка» были ярким тому примером.

Однако я чувствовал, что решение для моего блюда было, где-то здесь… На поверхности. С одной стороны, очень не хотелось напрягать ребят. С другой — жажда экспериментов давила на меня изнутри.

Через полтора часа кухня перешла в фазу, которую Лера называет: «фольклорной».

Валёк, осмелевший от вина, рассказывал, как в четырнадцать лет спёр у Петровича бочку из-под краски, не промыл до конца, а затем коптил в ней скумбрию. И как потом он три дня отмывал двор от последствий.

Зиночка делилась с Настюшей историями о том, что в свои восемнадцать лет она всё ещё «неполюбленная, непообниматая и нецелованная». Серёжа что-то чертил в блокноте. Потом оказалось, что это схема теплопередачи в тандыре с поправкой на влажность теста. В целом, неплохо. Главное, чтобы не пришёл Чёрный Сергей…

Наташа кормила Леночку чем-то из банки, приговаривая:

— Это не плесень… Это культура!

А я сидел на полу, спиной к батарее, и продолжал переваривать в голове все возможные вариации отядзукэ. Всё, что сегодня было приготовлено мной… То есть, все мои новые идеи — оказались хорошими, но в тоже время, какими-то пустыми. Этого явно не хватало для блюда-чемпиона. Мне же очень хотелось таких же взрывных эмоций, как от булочки Коляна.

И… С каждой минутой я всё больше загонял сам себя в трясину. Кажется, у людей это называлось: «Хочу то, сам не знаю, что».

— Опять сидишь и страдаешь? — Лера опустилась рядом на пол, подобрав под себя ноги. Она держала два бокала и один протянула мне: — Держи! Это «компотик». Он сладенький. Тебе полезно. Ибо ты кислый.

— Спасибо. — от очередной «тыгыдычной» шутки я даже улыбнулся.

— Ну… рассказывай.

— Да чего рассказывать? Сколько бы в голове не прокрутил, а всё равно не получается.

— Что именно не получается?

— Нащупать… Сегодняшняя дуэль показала мне одну интересную вещь. Простота и честность могут очень серьёзно конкурировать. Но главное, правильно подать.

— Не понимаю. В чем трудность? В прошлый раз, когда мы готовили разные блюда из чая — у тебя не было проблем с подачей.

— Я про другое. Знаешь, чего я хочу?

— Что?

— Я хочу сделать блюдо, которое человек попробует, а затем заплачет. Не потому, что вкусно. А потому что — ощутит.

— Что ощутит?

— В том-то и дело. Я не знаю, что именно. Когда я попробовал твои вареники с жареной уткой, то в голове всплыло воспоминание, которого у меня просто не могло быть. Я ощутил то, что ощущали другие. Те невероятные и… Я бы даже сказал — возвышенные чувства. Но тем не менее — я мог хотя бы приблизительно понять, что это такое… А главное — в каком направлении идти. Со всеми остальными блюдами тоже было всё понятно. Но тут… Отядзукэ — это Япония. Чужая кухня!

— Настолько чужая, что ты взял один из лучших результатов с суши в первом отборочном туре?

— Нет. Это другое.

— Какое другое?

— Ну, в том плане, что суши… Это просто суши. Задачей было приготовить их по рецепту с минимумом модернизаций. И сейчас я понимаю, что там есть, куда двигаться! А отядзукэ… Чёрт, он идеален сам по себе. Я даже не представляю, на что надавить, чтобы пробудить чувства у русского человека.

— То есть, ты хочешь сделать отядзукэ с русской душой?

— Я хочу открыть для пробующего дверь в историю. Но при этом, чтобы не я диктовал условия. А чтобы он сам увидел то, что захотел. Понимаешь? Прямо, как было с булочками Коляна. Он не диктовал условия. Он лишь показывал путь. И каждый увидел в этом вкусе… что-то своё. Честное. Искреннее, как улыбка ребёнка! Понимаешь?

Лера подтянула колени к подбородку.

— Сколько вариаций ты перебрал в голове?

— Шестьдесят три.

— Дерек. — она повернула ко мне голову: — А чего ты у Коли не спросишь?

— В смысле?

— В прямом. Ты же сам говоришь, что его булки передают суть того, что ты хочешь сделать. Все видели, что-то своё. Я встречу Нового года с родителями. Леночка видела поездку в Париж… А Зиночка видела эротическую сцену… Где её ласкает белобрысый парень-одногодка… — Лера с подозрением посмотрела на мою прическу, затем на мой пояс, перевела взгляд на Зиночку и тяжко вздохнула: — В общем, каждый увидел то, что хотел. Понимаешь? То есть, Колян лишь указал дорогу. Он сделал ровно то, о чём ты сейчас говоришь. Это же… очевидно. Нет?

Синдром «Замыленного глаза». Это когда ты настолько погружен в решение задачи, что не замечаешь очевидного подхода. Ох… А ведь Дядя Рубен предупреждал, что так оно чаще всего и бывает.

— Иди, спроси. — Лера с улыбкой подтолкнула меня плечом: — Все мы порой адово тупим. Не надо делать такое разочарованное лицо! Каким бы опытным человеком ты ни был — да… Ты тоже можешь превратиться в того, до кого доходит, как до жирафа в скафандре.

Колян обсуждал с Вальком новую сетевую игрушку про вторжение инопланетян.

— О чём разговор? — поинтересовался я.

— Да про «Звёздную экспансию». Говорят, в неё сейчас играет свыше десяти миллионов пользователей! — Колян явно был очарован данным фактом.

— Здорово… Извините, что ворвался в вашу тему. Но мне очень нужна помощь!

— Не вопрос. Что такое?

— Слушай. Если отмести технологию и фишки… Ты же по сути сегодня сделал булку из фарша, муки и перца. Никаких секретных ингредиентов. И я, когда её съел, почувствовал такую небывалую лёгкость. Как ты этого добился?

— Долго работал. Экспериментировал. Вымерял граммовки… Стандартная поварская работа. А чего ты вдруг спрашиваешь?

— Нет-нет… Тебя всегда хвалили за душу. Колян, есть ещё хотя бы один нюанс, который улучшил твоё блюдо? Возможно, ты рассказал не всё? Что-то упустил? Какую-нибудь ма-а-а-аленькую деталь…

— Ну… — немного подумав, ответил он: — Если для тебя это важно, то… я пёк не для судей.

— Эм-м… А для кого?

— Это прозвучит странно… И я немного смущаюсь…

— Рассказывай! Мы все свои.

К этому моменту все на кухне внимательно слушали наш разговор.

— Я же тебе рассказывал пару лет назад, что бабушка с дедушкой были моей отдушиной… Мы вместе лепили пельмени. Чебуреки жарили. Варили манты. Да, в общем-то, много выпечки было. Я так восхищался ими в детстве! Это невозможно описать словами. И я подумал — а, что, если бы у меня вдруг появилась такая возможность… Просто взять и показать им, чего я достиг. — Колян сглотнул неприятный комок в горле: — Поэтому… на самом деле, я пёк всё это для них.

— Как трогательно! — всхлипнула Настюша.

— Ну… я в тандыр залез, угли развёл, и как-то… руки сами начали работать. Стыдно признавать, но в тот момент я, вообще, про Теньшину забыл. Стою, перец сыплю… А сам с ними разговариваю. Ну, с бабушкой и дедушкой. Прям так чётко это представил… Как будто они реально стояли рядом со мной.

И вот тут всё встало на свои места. Пока Славик делала шоу и рисовала идеальную картину, погружая всех в красоту и эстетику… Колян просто хотел порадовать самых близких и дорогих людей, которых уже давно не было рядом. Конечно, со стороны это смотрелось не так красиво. И не так эстетично. Но зато… Это позволило создать кулинарный шедевр, заряженный душой.

— А ты? — Колян вопросительно посмотрел на меня: — Ты для кого хочешь приготовить отядзукэ?

— Ну… — я посмотрел на Леру, словно искал у неё поддержки, но та лишь развела руками: — Я варю, чтобы получилось то… что я хочу.

— Ну вот. — кивнул мой друг: — Значит получится. Просто получится то, что ты хочешь. И всё. Ты же сам всегда меня учил, что готовка — это не просто ингредиенты, посуда, рабочие инструменты и технология. Готовка — это творчество, Дерек! То, ради чего мы оба и начали этим заниматься. А творчество — штука такая… Если тебе не для кого творить — то оно и будет, кое-как.

— Факт. — кивнул Серёжа, смахнув скупую мужскую слезинку: — Я готовлю ради Светы.

— А я… Ради своего младшего брата. — задумчиво произнесла Леночка.

— Я ради бабули и дедули. — улыбнулась Настюша.

— Я ради мамы и старшей сестрёнки. — вздохнула Зиночка.

— А я… — Валёк сделал драматическую паузу: — Готовлю во имя Дейенерис из дома Таргариенов, именуемая первой, Неопалимая, Королева Миэрина, Королева Андалов, Ройнар и Первых Людей, Кхалиси Дотракийского Моря, Разбивающая Оковы и Матерь Драконов!

— Тьфу ты… — Лера швырнула в него подушкой: — Такой момент запорол!

— Вообще-то, это правда. — надулся Валёк: — Ну… нравится она мне! Что я могу поделать?

— Короче, Дерек. — Наташа подошла ко мне и положила руку на плечо: — Найди в своём сердце людей, ради которых ты захочешь творить. Не готовить… Нет. Это слишком скучно. Именно — творить!

— Найти людей? Хм-м…

В новом мире я обзавёлся друзьями, которые уже стали для меня семьей. И в целом… если так подумать, то… может быть, попробовать приготовить для них?

— Только этого недостаточно. — Наташа внимательно посмотрела на меня: — Даже с мощнейшим духовным зарядом посредственное блюдо не станет шедевром. У тебя даси на чём?

— На комбу и кацуобуси.

— Скучно. Возьми у меня соевую пасту. Годовалую! Я её в подвале держу. Третья полка. Банка подписана: «НЕ ТРОГАТЬ!!! НАТАША». Ложку в даси — и всё зазвучит.

— Наташ, у неё же вкус — как у… — я вовремя осёкся.

— Как у чего?

— Как у чего-то очень старого.

— Вот именно! — радостно улыбнулась Наташа: — В этом весь смысл. Ты хочешь, чтобы человек увидел свою историю. А все самые лучшие истории были написаны в старину. К тому же, все наши главные воспоминания связаны с чем?

— С чем?

— С детством, Дерек! Каким бы гадким оно ни было — там столько всего удивительно-чудесного! Человеку ассоциация нужна. Триггер! А ты ему свеженького наливаешь… Чистенького! Гармоничненького. Как будто у него в детстве всё было гармонично. У тебя в детстве всё было гармонично?

— Нет.

— Ну и не ври тогда! Любой ресторанный критик уже по запаху почует ложь. Поверь мне на слово.

Валёк, сидевший рядом, кашлянул.

— Что такое?

— Ну… можно я тоже скажу?

— Выкладывай.

— Ты рис просто варишь. — Валёк застенчиво отвёл взгляд: — А можно после варки на сухой сковородке немножко подрумянить верхний слой. Прям чуть-чуть! Чисто до запаха. Как гэммай, только сам рис. Тогда, когда зальёшь, будет… — он щёлкнул пальцами, словно пытался вспомнить — .. будет пахнуть… Костром! Точно! Но совсем немножко.

Зиночка, забравшаяся к тому времени на стол, села напротив меня:

— И яркости надо! Дерек, туда обязательно стоит добавить, что-то остро-солёное. Иначе рот скучает! У мамы одним из крутейших блюд была капуста с брусникой. Вот, что-то подобное и надо!

— Дорогая, но там же японская кухня.

— И чего⁈ — возмутилась Зиночка: — Ты японцам варишь или нам⁈

Леночка, сидевшая на подоконнике, отставила кружку и спокойно произнесла:

— Она права, Дерек. Ты противоречишь сам себе. Пытаешься приготовить блюдо, которое будет отдавать, чем-то нашим… А в итоге, берёшь для этого чужую концепцию.

На кухне снова стало тихо.

— То есть… — начал я.

— То есть форма японская. — пояснила Леночка: — Форма гениальная! Я не спорю. Рис, бульон, три минуты, ешь ночью один на кухне. Идеальная форма. Но содержание ты, почему-то, тоже тащишь оттуда. А ты, извини, вырос не там. Как и мы все. Понимаешь?

— И что же тогда класть?

— А ты что помнишь? — уточнила она.

Если честно, то первой моей осознанной едой было мясо вепря, гадкие подземные грибы, пустое масло из греккеров… это такие маленькие насекомые, живущие в Изнанке. Из них ещё делают армейские питательные батончики. Которые я ел во время обучения. В общем-то, ничего такого, что сейчас можно было добавить в отядзукэ.

Значит, стоит переместиться немного вперёд. Мой второй день рождения. Встреча с Коляном в туалете. Побег из этого туалета. Встреча с КатЭриной и злобным Биг Би, который на самом деле оказался милейшим Костиком. Потом Дядя Рубэн. И… моя новая семья.

Вот отсюда я и начну!

Почему-то первым, что пришло в голову, был не лосось, не умэбоси и даже не тобико…

Это была картошка, оставшаяся с обеда, которую Дядя Рубен на следующее утро резал на кубики и заливал горячим куриным бульоном. Это был чёрный хлеб от Степаниды, натёртый чесноком. Это был огурец из трёхлитровой банки… Такой мутный, мягкий, с чесночным зубчиком и укропным зонтиком. Это было сало с прожилкой, тонко нарезанное Зоей. И это был чёрный перец из старой мельницы Карла, которую надо было крутить обеими руками, потому что она заедала…

— Ну, как? — поинтересовалась Леночка.

— Черный перец, твою мать! — я ударил кулаком по столу: — Наконец-то!

Колян перестал жевать:

— Чего перец?

— Крупная и мелкая дисперсия. Как у тебя! — я говорил быстро, чувствуя, как паззл, наконец-то, складывается в голове: — Слушай! Даси на комбу и кацуобуси, но с ложкой Наташиной пасты. Это старая нота. Глубина вкуса! Рис подрумяненный по Вальку — костёр. Заливка по стенке. Сверху — солёное и резкое, как Зиночка говорит: не умэбоси, а наш огурец. Порезанный мелко! Почти в пюре. И перец. Крупный — в даси. Пусть настоится и отдаст основной аромат. Средний — на рис перед заливкой. Мелкий и жжёный — сверху, в самом конце, чтобы он на пару раскрылся прямо под носом у человека, пока он подносит пиалу.

— Это уже не отядзукэ. — вздохнула Леночка.

— Нет. — согласился я: — Это отядзукэ «Полярная сова»!

— Звучит… потрясно. — кивнула Лера.

— Да. Согласна.

— Факт.

— Интересно попробовать…

Все тут же начали согласно кивать головами.

— Ну так, а чего сидим⁈ — я резко выскочил из-за стола: — Настюша! Ставь кастрюлю! Зиночка! Слазь, ты на разделочной лежишь! Наташ, тащи свою банку из подвала! Серёга, где термометр⁈

— У меня в кармане. — отозвался Серёжа.

— Ты с термометром пришёл на попойку?

— Я всегда с собой беру…

— … видеокамеру! Так. Колян — на тебе перец! Леночка и Лера — вы со мной на ингредиенты и подготовку!

— Так точно, капитан!

— Я не опоздала? — увернувшись от вылетевшей в коридор Наташи, произнесла Амелия.

— О! — я щёлкнул пальцами, словно открыл новый физический закон: — Ты, как раз очень вовремя!

— Я чувствую, что меня вновь… — Лера с подозрением посмотрела на Амелию: — Немножечко поднадурачили.

— Ни в коем случае. — усмехнулась Госпожа Симонова.

— Уверена? — Глава студсовета попыталась пошевелиться, но ничего не вышло. Она вновь лежала на стульях и поглаживала свой животик.

Мы готовили до трёх часов утра.

Первая партия вышла слишком пустой. Я пожадничал с пастой, и она не смогла усилить умами даси.

Вторая — переперченной, ибо Колян сыпал специю «на глаз». А глаз у него, как выяснилось — щедрый.

Третья очень жёстко горчила… Там уже я накосячил и прошляпил воду. В общем, случайно залил листья кипятком именно в тот момент, когда Серёжа с термометром отвернулся. Он потом ничего не сказал. Просто посмотрел и покачал головой. А мне было стыдно минуты три. Хотя по идее все косячат. Особенно с новыми экспериментальными блюдами.

Зато четвёртая получилась практически идеально! Восемь пиал и салатница для Коляна, потому что: «А я что? Воробей? Мне надо нормально». Рис, подрумяненный до ореховой корочки. Даси, тёмное от годовалой пасты, с крупным перцем, настоявшимся сорок минут. Огурец, изрубленный практически до состояния пюре. Полоска сала с прожилкой… Такая тонкая, что сквозь неё можно было разглядеть силуэты на кухне.

— А вы уверены, что жир настолько необходим? — поинтересовался Валёк.

— Да! — кивнула Амелия: — В противном случае, перцу не на чем будет ехать в сторону вкуса. Ему просто необходим транспорт.

Сверху — щепотка жжёной перечной пыли.

Затем чай. Ровно восемьдесят два градуса. Серёжа контролировал, не оборачиваясь.

Наш чайный бульон был медленно залит по стенке. Всё, как доктор прописал.

Пар поднялся, и я увидел, как восемь человек одновременно наклонились над своими пиалами и салатницей. Дегустация началась и… Никто не сказал ни слова.

— Ой… — первой нарушила тишину Настюша, которая, как мне показалась, едва сдержала слёзы: — Укроп… Тот дурацкий укроп, с которого началась моя практика в области овощей и зелени… Я чувствую его!

Валёк ел молча, но у него дрожала рука.

— Вот! — улыбнулась Наташа: — Вот теперь честно! Форма японская. Душа — исконно наша.

Серёжа снял очки и не стал их протирать. Просто держал в руке.

— Дерек. — Леночка доела и поставила пиалу на подоконник: — Знаешь… Я тебе это припомню лет через пять, когда ты станешь легендарным шефом. Причём… Это не суши из гречи. Это реально японское блюдо, но с русской душой.

Амелия промолчала. Однако по её раскрасневшемуся лицу и застенчивой улыбке было всё понятно без слов.

— Ну… Что могу сказать? — Лера подошла ко мне и потрепала по голове, словно младшего брата: — Господин жираф в скафандре! Ты благополучно долетел.

А Колян доел всё, что было в салатнице, вытер губы тыльной стороной ладони, немного помолчал и произнёс:

— Знаешь что, Дерек?

— Что?

— Бабушке с дедушкой бы такое очень понравилось.

— Ты думаешь?

— Я уверен.

В итоге, я последним приступил к дегустации. Мне хотелось собрать воедино все чувства, эмоции и ароматы. Чтобы это блюдо было не просто вкусным и подталкивающим к красивому «кино», но при этом и выглядело достойно.

Пиала была тёплая снизу и прохладная по краям. Пар шёл ровным столбиком, потому что окно мы закрыли. На кухне воцарилась та густая тишина, которая бывает только в общежитии в три часа ночи, когда все вокруг спят, а вы — нет.

Едва я поднёс пиалу к лицу, как тут же начал чувствовать аромат… Причём, он пришёл не одним пятном, а по очереди, будто кто-то постепенно открывал двери в длинном коридоре.

Сначала — жжёная перечная пыль, которую я насыпал сверху за десять секунд до подачи. Пар подхватил её и понёс вверх. Она раскрылась прямо у меня под носом… Такой сухой, тёплый, чуть смолистый дух, как от нагретой солнцем сосновой доски. Он щекотал слизистую и заставил вдыхать глубже. И вот тогда, на втором вдохе, из-под аромата выглянул поджаренный рис. Ореховый, хлебный, с той самой еле уловимой горчинкой корочки, ради которой Валёк заставил меня возить рис по сухой сковороде и внимательно слушать.

И только третьим, самым низким слоем, поднялось даси. Тёмное, солоноватое и одновременно — морское. Годовалая Наташина паста дала ему что-то, чего у меня раньше не было никогда. Глубину и… возраст. Это был аромат не еды, а помещения. Старый погреб, деревянные крышки, банки… Как будто на мгновение я оказался в винном хранилище огромного поместья русского аристократа.

Насладившись всей палитрой ароматов, я сделал первый глоток бульона без начинки и риса.

Он был горячим, но в тоже время — не обжигающим. Восемьдесят два градуса… Серёжа оказался прав до неприличия.

Что же по вкусу — это отдельная песня.

Сначала соль. Такая чистая и ровная, будто линия горизонта на Крымском побережье. За ней сразу же, почти внахлёст — кацуобуси. Копчёное, сушёное, чуть рыбное. Это был тот странный вкус, который в первую секунду казался дымным, а во вторую резко становился мясным.

Затем снизу поднялась комбу — округлая, глубокая, безымянная. Та самая, из-за которой хочется сразу же сделать второй глоток.

И вот тут в игру вступил перец.

Крупнодисперсный настаивался в даси сорок минут. И за это время бульон вытянул из него все возможные вкусовые нотки. Поэтому острота пришла не уколом, а разливом. Тёплая волна пробежала по нёбу. Это было невероятно уютно! Я не мог поверить, что перец может быть настолько дружелюбным и домашним.

За теплом развернулась древесина. Сухая… С чётким отпечатком времени.

Следом из-под неё показалась землистость с нотками мокрой коры и горечи. Но горечь была не злая. Она усиливала вкус и придавала вес всему остальному блюду.

И уже в самом финале, когда я думал, что всё закончилось — появилась она. Тонкая, почти невозможная нота цитрусовой корки! Такая светлая… Почти сладкая, словно в самом низу аккорда, кто-то держал одну высокую струну.

И это всё был только бульон!

Теперь я хотел попробовать с рисом.

И вот здесь случилось то, что я так долго ждал…

Рис успел впитать бульона ровно настолько, чтобы стать мягким сверху и остаться упругим внутри. Он лопался на зубах короткими сухими щелчками! Подрумяненная оболочка отдавала костром, дымком и сентябрьским двором.

Кусочки перца среднего размера, насыпанные на рис перед заливкой, не растворились в бульоне. Они попадались мелкими живыми искрами, и каждая вспыхивала отдельно. Коротко и весело! Будто кто-то щёлкал пальцами у меня в голове.

Потом дошёл огурец.

Мелко нарубленный, почти до состояния пюре, он ударил уксусно-солёным взрывом, и рот, который начал было привыкать и расслабляться, наконец-то, проснулся. За кислотой пошёл чеснок — яркий и насыщенный, прямиком из банки. За ним — укроп. Тот самый — зонтичный и дурацкий, из-за которого Настюша вспомнила детство и едва не всплакнула.

И следом — сало.

Тонкая, почти прозрачная полоска успела осесть, и жир разошёлся по поверхности бульона мельчайшими золотыми капельками. Он обволок язык, погасил кислоту, подхватил перец и понёс его дальше, глубже, туда, где вкус становился температурой. Амелия была права: перцу нужен был транспорт для полного раскрытия.

А потом наступило главное. То, ради чего всё это и затевалось. А именно — послевкусие.

Оно держалось долго. Я решил замерить по времени. Сначала соль и дым. Они пришли на пять секунд. Потом — рис. Ореховый и спокойный. Ещё восемь. Потом — огурец, короткой вспышкой, будто напомнил о себе и снова замолчал.

И последним — перец. Он не уходил вовсе. Специя просто осела в горле ровным теплом и осталась там… Прямо, как друг, который зашёл ненадолго, а потом приятная беседа затянулась. Он снял куртку. А ты налил ему чай. Или не чай… Тут уже зависело от темы беседы.

И глядя на пустую пиалу, я всё думал… а какую же историю это блюдо покажет мне? Вкусно? Да. Глубоко? Очень. Изысканно? В какой-то мере… Но где моё «кино»? Почему все увидели, а я нет?

И тут ответом на вопрос меня догнало оставшееся послевкусие. Тяжеловатое… Но такое родное.

Только вместо кухни «Шашлычка» я увидел… своё настоящее детство. В Изнанке.

Как сбегал вместе с Алиной с пар. Как смотрел с ребятами из группы «Клан Сопрано». Как отец пытался вразумить меня, что быть Королём — не так уж и плохо… Главное — грамотно распределить силы и ресурсы.

И самое главное, я вспомнил мамины плюшки и сладости, которые она всегда подавала к чаю. Королева Тьмы… Всеми проклятая… Великая и ужасная Лилит на деле была самой мудрой, умной и прекрасной женщиной из всех, которых я знал.

Она всегда знала, что сказать. Она всегда могла поддержать меня так, что я был уверен в своём решении на сто… Нет, даже на двести процентов! Она никогда… НИКОГДА, в отличии от отца не отворачивалась от меня. Всегда была, где-то рядом. На связи.

Но побег от Абсолютной Тьмы. Собственный эгоизм. И нежелание отдавать условный долг по праву рождения в семье Короля… буквально затмили эти чудесные воспоминания из детства.

Принц или нет — у меня тоже случались провалы. И я всегда возвращался домой к маме, потому что знал — там меня ждут. Там меня выслушают. Там мне расскажут, как быть в той или иной ситуации.

Помню, как пришёл тогда… после ссоры с Повелительницей Тьмы. Окончательной и бесповоротной ссоры, после которой наша дружба сошла на нет. Для меня это было серьёзным ударом. Всегда тяжело, когда тебя подставляют или предают близкие. Я был сломлен внутри, хоть и пытался скрыть это. Почему? Да потому что осознал, что ближе друга, чем Алина у меня… никогда и не было.

Внутри образовалась огромная дыра. И кто меня вытащил из бездны отчаяния? Правильно. Великая, ужасная и всеми проклятая Лилит.

Конечно, меня сложно было назвать «Сыночкой-корзиночкой». Но в моменты одиночества, отчаяния и громких провалов, мама была единственной, кто знал, что сказать и как помочь.

С тех пор прошло больше ста лет… А оказалось, что дорога в воспоминания занимает всего одну пиалу.

— Ты как? — поинтересовалась Амелия.

— Нормально. — кивнул я, отставив пиалу в сторону: — Теперь я с уверенностью могу сказать, что основа для моего блюда-чемпиона — готова.

— ЧТО⁈ — Лера схватилась за голову: — Основа⁈

— Ну да. Это всего лишь первый вариант, который я хочу возвести в абсолют. Сегодня вы показали мне дорогу. И я собираюсь исследовать её вдоль и поперёк.

— Сегодня⁈

— В том числе.

— Ох… — Лера попыталась встать, но не смогла: — Кто-нибудь… Унесите меня отсюда! Он сейчас разыграется и начнёт готовить орудия пыток!

— Не переживай. Тебя не трону. — усмехнулся я, подходя к плите: — Спасибо, друзья! Вы мне очень помогли. Но… более лишать вас сна я не хочу. Вы и без того слишком много сделали для меня.

— А разве не в этом суть «Полярной совы»? — вопросительно посмотрев на меня, поинтересовалась Зиночка: — Мы живём все вместе. Едим за одним столом. К тому же… Ты столько всего сделал. И для меня… И для всех остальных. Лично я буду с тобой до конца.

— Я тоже. — кивнул Колян.

— А мне просто интересно. — пожав плечами, произнесла Леночка.

— В общем, продолжаем готовить блюдо-чемпион! — заключила Наташа, поставив на стол ещё одну трёхлитровую банку «Хлебного игристого».

За окном начало светать. В раковине громоздилась гора посуды. А на кухню зашёл Петрович в крайне приподнятом настроении.

— Не спится, детвора? — спросил он, радостно улыбаясь.

— О! Петрович! Ты вовремя. — я тут же сделал для него порцию основы для будущего блюда-чемпиона: — Попробуй и скажи, что чувствуешь.

— Честно говоря, супец мне сейчас не помешает.

— Это отядзукэ «Полярная сова».

— Будь здоров! — взяв пиалу, Петрович практически моментально употребил всё, что в ней было. Немного помолчал. Подумал. Его взгляд, как будто прояснился: — Я всё понял!

— Ну? — мы все с нетерпением ждали вердикт, богатый на кулинарные термины.

— Водочки сюда не хватает. — ответил дед и тут же улыбнулся: — Идеальная закуска к горькой! Столько всего… Ещё и этот чайный бульон! Красота, да и только.

— Водочки? — я крепко так задумался: — А что? Вполне неплохой вариант. Сейчас попробуем!

На практический урок я решил прийти заранее. Так сказать — всё подготовить, чтобы лишний раз не дёргать ассистентов.

Значит, борщ и солянка.

Насчёт первого у меня даже сомнений не было. Возьмём за основу самый классический рецепт на говяжьем бульоне. А вот насчёт солянки… О, сколько разновидностей этого прекрасного супа гуляло по миру. Однако официально считалось, что существует всего три солянки: грибная, рыбная и мясная.

Поэтому, остановлюсь на мясной. Осталось только выбрать наполнение.

А ещё я всё никак не мог отпустить мысль, что девчата, привыкшие к огромному и идеальному Аполлону-Волгину просто… не примут меня. То есть, откажутся слушать. И не будут воспринимать всерьёз.

Надо подумать, как заслужить их уважение, но сделать это так, чтобы всё прошло мягко и гладко?

«Зачем тебе это?» — на моём плече появился чертёнок: — «Бабки уплачены! Просто проведи урок, а будут тебя слушать или нет — уже не наши проблемы!»

«Ни в коем случае!» — на втором плече появился ангел: — «Мы представляем престиж Харитоновки! Клан Симоновых доверился нам! А значит мы не в праве их подвести. К тому же, девочки хотят стать хозяйками. Это священное желание для каждой будущей и нынешней жены!»

Да… Мой невидимый ангел был прав. Да и мне самому всегда неприятно, если работа сделана спустя рукава.

Открыв журнал с участницами, я внимательно изучил, кто должен прийти. Девушки-орки, девушки-гоблины, девушки-зооморфы, эльфийки… В общем, практически все возможные волшебные расы, обитающие в этом мире. Предчувствую очень интересный опыт.

Главное, настроить их на нужную волну.

Дверь медленно открылась, и в аудиторию зашла здоровенная барышня-орк. Этакая гламурная блондинка. Истинная «бимбо» с элементами японских «гяру»-модниц. Она посмотрела на меня совершенно безынтересным… и я бы даже сказал — скучающим взглядом.

За ней зашли ещё девочки-гоблины, девочки-лисы, девочки-собачки, огромная женщина-волколак и четыре высокие эльфийки.

Ощущение такое, что сейчас мне предъявят за отсутствие Волгина…

— ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! — бимбо-орк откинула в сторону леопардовую сумку и на дикой скорости понеслась на меня.

Для понимания… Пускай она и была одета в короткую юбочку, пушистый свитер и дутые гетры… Но по габаритам барышня серьёзно превосходила меня.

Врезавшись так, что мои кости едва не покрылись трещинами, бимбо-орк крепко сжала мою бедную тушку.

Остальные участницы проекта так же поспешили в мою сторону.

«ПАМАГИТИ…» — выдало моё погибающее от удушья сознание.

— Девочки. — холодно произнёс Раневский.

И все тут же отстали от меня, выпрямившись по струнке.

— ДОБРЫЙ ДЕНЬ, ШЕФ!!! — хором отрапортовали они.

— Вот этот юноша, от которого после вашего приветствия уже мало что осталось — Искандер Юрьевич. Ваш временный преподаватель. Огромная просьба… — Раневский быстро подошёл ко мне, поднял, встряхнул словно полетенчик и посадил на стул: — Не тискать его. Не пытаться убить. Съесть. Соблазнить. И всё в этом же духе. Это ваш ПРЕПОДАВАТЕЛЬ! Понятно?

— ДА, ШЕФ!!! — отрапортовали девицы.

— Чудно. Что ж, в таком случае… Прошу занять всех свои места. Искандер Юрьевич, вы живы?

— Кря.

— Понятно. Хорошего урока! Слушайте Искандера Юрьевича внимательно!

— ДА, ШЕФ!!!

Девчата расселись по аудитории и во все глаза разглядывали меня.

— Фух… — я пустил Пламя на регенерацию, чтобы поскорее отойти от массового пожмяка и вышел на сцену: — Всем привет, дорогие ученицы! Меня зовут Искандер Цареградцев. Я занимаюсь кулинарией всю свою жизнь. И сегодня… Я постараюсь приоткрыть для вас мир гастрономических тайн.

— УИ-И-И-И-И-И!!! — девчонки заверещали, словно перед ними выступал мальчик из южнокорейской попсовой группы.

— ТИХО! — из-за двери вновь выглянул Раневский и матом оглядел всех присутствующих: — Это тоже шеф! Вам понятно⁈

— ДА, ШЕФ!!!

— Смотрите у меня… — с этими словами профессор поспешно скрылся.

— Так вот, сегодня мы…

— Нихао. — дверь снова раскрылась, и в аудиторию зашла очень занятная троица. Миниатюрная гоблинша в спортивном костюме, девочка-енот в дорогущем платье и здоровенная барышня-огр в деловом костюме. Выглядели они максимально надменно. На меня лишь бросили пару недовольных взглядов, а затем неспешно уселись на верхний ряд.

— Для всех новоприбывших — меня зовут Искандер Цареградцев. И я ваш временный преподаватель.

— Простите, шеф! — девочка-собачка в ярко-оранжевой футболке подняла руку, размахивая пушистым хвостом, словно пропеллером. Так… Это у нас Ирма Паго. Дочка одного влиятельного купца.

— Слушаю.

— А можно ваш автограф⁈

— Можно, но после урока.

— УРА!!!

— И мне! — девчонки тут же активизировались.

— И мне тоже!

— Обожаю ваше шоу!!!

— Киньте в меня кастрюлю!!!

— У вас есть девушка?

— Хочу приготовить кабачок…

— А мне можно автограф на груди⁈

— Так. — я внимательно оглядел аудиторию: — Милые девушки! Все вопросы не по кулинарии — после урока. Договорились?

— ДА, ШЕФ!!!

— Тогда, поехали. Вы хотели бы стать лучшей версией себя? — сложив руки за спиной, спросил я.

— ДА, ШЕФ!!! — хором ответили девчонки.

— Готовы превратиться в лучших из лучших?

— ДА, ШЕФ!!!

— Готовы добраться до звезды Мишлена⁈

— ДА-А-А, ШЕ-ЕФ!!!

— Готовы слушать меня без лишних вопросов⁈

Девчонки очень неуверенно переглянулись между собой. Так и знал, что не сработает. Но, я хотя бы попытался.

— Ладно! Это был тест. И вы его прошли.

— Простите, Искандер Юрьевич… — миленькая гоблинша Солт неуверенно подняла руку: — А… Что за тест?

— Повар должен быть любопытным. Неважно, сколько у вас опыта! Год. Два. Три. Да, хоть пятьдесят лет. Без разницы! Повар должен всегда исследовать и учиться. Вы должны задавать вопросы! Любые. Всегда! Понятно?

— ДА, ШЕФ!!! — воодушевлённо ответили девчонки.

— Замечательно. Кто угадает, что мы будем делать сегодня? — я поднял здоровенный кусок мяса на кости.

— Оссобуко? — предположила эльфийка.

— Нет.

— Стейк «Мачетте»? — облизнувшись, спросила бимбо-орк.

— Нет. Ещё варианты?

— Рулька на немецкий манер… — с большой надеждой предположила девушка-лисица.

— Нет. — самодовольно усмехнулся я: — Дорогие леди! Сегодня мы с вами будем готовить… борщ.

На кухне повисла гробовая тишина.

— Извините, а вы точно академический преподаватель, а не представитель сообщества «Блюда Империи за триста»? — с ухмылкой поинтересовалась гоблинша в спортивном костюме из той надменной троицы. Кажется, её звали Гыржа. Она сестра хозяина крупного аграрного предприятия.

— Отличный вопрос, Гыржа.

— Вообще-то, Герта.

— Правда? — я проверил в своём журнале: — Видимо… Господин Волгин неправильно записал.

— Всё правильно! Но Гыржа — это моё имя на языке древних Ии-Шарат. То есть — на гоблинском. А мы с вами общаемся на русском. Поэтому — Герта.

— Услышал тебя, Герта. И нет, я не представитель сообществ «Блюда Империи за триста». Вижу… У вас возникли вопросы. Кто-нибудь ещё хочет спросить?

— Я хочу! — эльфийка подняла ладонь. Кажется, её звали Аэль. Наследница из очень крупного клана, который занимался ловлей морской и океанической рыбы в промышленных масштабах: — Я не хочу вас обидеть, Искандер Юрьевич. Но борщ — это… — она слегка замялась: — .. это еда для количества. Не для качества. Это суп, который варят вёдрами.

— Верно.

— Тогда зачем?

— Затем… — пояснил я: — Что «сварить вёдрами» и «сварить хорошо» — это два разных вида приготовления! И второй, к великому сожалению, встречается в сто раз реже. Аэль, скажи мне честно: ты когда-нибудь ела борщ?

Пауза. Уважительная! Длинная…. Эльфийская.

— Нет.

— Грета?

— Ела. В студенческой столовой, когда пришла проведать подружку… — гоблинша передёрнула плечами так, что стойка стола скрипнула: — Оно было розовое. И там плавала капуста, которая сдалась. А затем погибла… Очень страшной смертью.

— Тайра? — я взглянул на девушку-лису.

— Я ела. — задумчиво накрутив рыжий локон на палец, ответила она: — У бабушки моей подруги. Мне было девять. Я до сих пор помню.

— Что помнишь?

— Что там был… — девушка-лиса нахмурилась: — Вкус, который не заканчивался. Я съела тарелку, и он ещё был. Я выпила воды, и он ещё был. Я легла спать, и он ещё был.

— Запомните эти слова! — громко произнёс я, и Солт, сидевшая с краю, тут же схватилась за блокнот: — «Вкус, который не заканчивается». Тайра только что описала вам то, ради чего мы, вообще, сегодня собрались. Это называется послевкусие! Но на мой взгляд, «послевкусие» — слово холодное. А то, что описала Тайра — это когда еда не отпускает. Когда она идёт за тобой домой. Три соуса на тарелке размером с монету так не умеют. А ведро супа — умеет. Вопросы?

— Никаких вопросов, Искандер Юрьевич. — дверь со скрипом распахнулась, и в аудиторию вошёл Волгин: — Десять минут от практического урока, а вы даже не взяли в руку нож. Не порядок.

В аудитории тут же воцарилась гробовая тишина. Даже надменная троица, что до этого постоянно шушукалась — замерла.

— О! Господин Волгин. — улыбнулся я: — Решили вернуться на законную должность?

— Просто любопытно. Борщ… В Харитоновке? Это сильно. Но с другой стороны… практически из любого блюда можно сделать изыск.

— Я того же мнения.

— Знаете… — Ратибор подошёл к столу и медленно взял в руки свёклу: — Мне всегда хотелось узнать, а как готовят борщ в самых обычных семьях? И главное — каков он на вкус. Однако всё познаётся в сравнении.

— И что же вы хотите предложить?

— Шутливую дуэль. — глаза Волгина вспыхнули. Мне показалось, будто внутри «Первого номера» загорелся настоящий азарт: — Мы с вами приготовим борщ, а наши прекрасные ученицы сравнят, у кого получилось лучше. На кон поставим, что-нибудь несерьёзное… Забавное. Как вы на это смотрите?

— Очень даже положительно.

— Что ж… Тогда приступим!

— И что же вы хотите предложить? — поинтересовался я.

— Шутливую дуэль. — глаза Волгина вспыхнули. Мне показалось, будто внутри «Первого номера» загорелся неподдельный азарт. Страсть, которая бывает только в том случае, если человеку действительно очень интересно: — Мы с вами приготовим борщ, а наши прекрасные ученицы сравнят, у кого получилось лучше. На кон поставим, что-нибудь несерьёзное… Забавное. Как вы на это смотрите?

— Очень даже положительно. — уверенно кивнул я.

— Что ж… Тогда приступим!

В аудитории стояла гробовая тишина.

Не та вежливая, которая бывает, когда заходит преподаватель. А та, что была плотной, как холодец на третьи сутки! Тишина, в которой слышно, как капает вода из плохо закрученного крана в дальней мойке. И как хлопают наращённые ресницы гламурной девушки-орка с длинными блондинистыми волосами. Очень неприятная и напряженная.

Ратибор Волгин подозрительно радостно смотрел на меня. Как будто я только что сделал ему очень дорогой подарок.

Да и в целом выглядел этот человек очень странно и необычно.

Ратибор был из тех людей, которых природа собирала по каталогу: «Шеф-повар типа-размер: „Мега“. Класс: представительский».

Сейчас Волгин казался мне даже больше, чем тогда в кабинете. Рост почти два метра. Плечи настолько огромные, что на них можно разделывать тушу!

Белоснежный китель… Не общажный и застиранный, как у нас с Коляном. А настоящий! С двойным рядом пуговиц и вышитой золотой нитью единицей на воротнике. Казалось, будто всё это, какая-то чётко спланированная сценка… И весь внешний вид Волгина не просто говорил. ОН ГРЕМЕЛ о том, что передо мной первое место Совета Элит. Не «один из лучших». Не типичная «звездатая звезда», раздутая маркетингом. Нет… Именно первое место. Единственное! Верхушка пищевой цепи Харитоновки. Ратибор носил эту единицу словно символ «Бэтмена» или «Супермена». Живая легенда, которую должны бояться и уважать все!

Кроме меня.

Однако, как только я уверенно улыбнулся и всем своим видом показал, что мне не то, что не страшно, а совершенно плевать — Волгин стал выглядеть ещё счастливее. На долю секунды даже показалось, словно его глаза вспыхнули едва заметным голубым светом.

Либо Ратибор конченый маньяк-кулинар, который жаждет хорошей драки. Либо передо мной проклятый лицемер, который нагло врёт всем и каждому о своей невинности, а сам в тайне возглавляет готовящееся восстание против Симонова. Что лично для меня казалось — МАКСИМАЛЬНО логичным.

Ну не будут волки воевать без своего вожака.

— Итак? — Волгин с радостной улыбкой посмотрел на меня, а затем положил руку на разделочную доску.

— Итак. — кивнул я, продолжая уверенно смотреть на него. У меня создавалось впечатление, что Волгин затеял это, чтобы выставить меня клоуном или грушей для битья. Так сказать, дабы почесать своё эго! Показать, что он тут самый главный и крутой. Эх… Его ждёт серьёзное разочарование.

— Мальчики… Мы, вообще-то, всё ещё здесь. — осторожно произнесла милая девочка-панда с первого ряда.

— Мы помним, Госпожа Юми. — добродушно ответил Волгин: — Просто… Я давно не испытывал такой задор и предвкушение перед дуэлью.

Все ученицы с максимальным непониманием переглянулись.

— Ладно! Проговорим условия ещё раз. — попросил я: — Чтобы девчонки слышали.

— Борщ. — Ратибор не сводил с меня радостно-хищного взгляда: — Классический. Каждый готовит свой, от начала и до конца. При свидетелях! Судят они. — он кивнул в сторону учениц: — Пять голосов, Господин Цареградцев. Вы сами выберете арбитров из девчонок. Никаких Глав студсовета. Никаких протоколов. Никакого ректора. Просто ложка и правда. Идёт?

— Вполне.

— Простите, шеф Волгин! — Герта подняла руку.

— Слушаю.

— Зачем вы устраиваете это сражение? Вам не кажется, что попробовать готовку вашего… коллеги, можно и вне урока?

— Я просто хочу, чтобы девочки, которые пришли сюда учиться — увидели разницу между тем, кто умеет, и тем, кто рассказывает. — спокойно ответил он.

Вот ты и попался, проклятый лицемер! После урока доложу о тебе Амелии. Вот она «обрадуется».

— А если вам утрут нос? — Тайра дернула пушистым хвостом и очень недовольно посмотрела на Волгина.

— С удовольствием приму титул того, кто рассказывает. — слегка надменно произнёс Ратибор: — Что ж, предлагаю начинать! Господин Цареградцев, вам, как младшему, уступаю место первого, кто покажет своё виденье идеального борща.

— Сочту за честь. — усмехнулся я, взявшись за свой острый японский нож.

Первое место, да? Иногда таких полезно опускать на землю. Чем я, собственно, сейчас и займусь.

— Борщ. — начал я, затянув свой идеальный серый фартук: — Блюдо, которое покоряет сердца мужчин на протяжении пятисот лет. Смотрите внимательно! Я покажу вам свой самый доступный и понятный рецепт, который оценил гурман со стажем. Ваши вторые половинки будут в восторге!

После этих слов ученицы тут же раскрыли блокноты с тетрадками и принялись записывать.

— Я хочу, чтобы этот урок был для вас самым честным! Мне не надо ничего и никому доказывать… — я с усмешкой посмотрел на Волгина, который тихо стоял в стороне могучей глыбой: — Я просто хочу, чтобы вы радовали тех, кого любите. Только и всего. Итак! Поехали. Грудинка на кости. Возьмём полтора кило. Холодная вода — ровно три с половиной литра. Объединяем! Ставим кастрюлю на огонь. Самое главное — вооружитесь таймерами! Кухня без часов — это казино. Всем понятно?

— Да, шеф!

— Отлично! — разложив овощи, я стоял и смотрел на них около минуты.

— Медитируешь? — поинтересовался Волгин.

— Планирую. Девчата, запомните один момент. Порядок закладки — это восемьдесят процентов супа! Если не решите заранее, то начнёте суетится и всё запорите.

Пена пошла. Серая и некрасивая, как всегда. Я снимал её шумовкой в отдельную миску. Трижды за первые десять минут, а потом ещё дважды. Эльфийка Аэль поднялась и внимательно посмотрела на кастрюлю.

— Как только удалили пену — продолжаем собирать основу для бульона! Луковица в шелухе. Морковь целиком. Три горошины чёрного перца и две душистого. Лавровый лист! — я демонстративно посмотрел на часы: — Стебли петрушки, связанные ниткой в пучок. И теперь оставляем это на час. — произнёс я: — Кто хочет — может сходить за чаем или просто проветриться. Я никуда не денусь.

— Отпускать учениц с пар? — Волгин вновь бросил на меня надменный взгляд: — А вы… тот ещё ненавистник дисциплины, я посмотрю?

— Почему же? Будем считать, что это та самая перемена между уроками. К тому же, нельзя держать учениц взаперти. — усмехнулся я: — Для творчества нужна свобода.

— У нас с вами разный подход. — хмыкнул Ратибор.

— Искандер Юрьевич! — Солт несмело подняла руку: — Простите… Шеф! Можно вопрос?

— Конечно.

— Почему вы не солите бульон?

— Сделаем это чуть позже. Объём уваривается, а соль остаётся. И к концу ты получаешь минеральный источник вместо супа.

— Шеф! — бимбо-орк подняла могучую руку. Хм-м… Интересно, а где-то реально есть бутики с таким размером «няшной» одежды? Гина — так звали мускулистую красотку. Она была ростом выше Волгина. Да и по ширине явно крупнее.

— Слушаю!

— Почему в супы зачастую добавляют кости? Почему мы не можем сварить бульон на отрубе типа стриплойна?

— Конечно же, мы можем всё! Нас никто не ограничивает. Но моя задача показать вам вкусный рецепт, проверенный временем. Именно в костях содержится коллаген и желатин. Он придаёт то самое ощущение, когда губы слегка липнут друг к другу. Это и есть «наваристость». Хотя многие по ошибке думают, что это жир. К тому же, ваши идеальные волосы, прекрасные ноготки и очень красивые клычки… Всё это поддерживается за счёт коллагена.

— Спасибо… — Гина вся засмущалась и села обратно.

— Шеф! — на этот раз руку подняла Тайра: — Я смотрела передачу… И там говорилось, что нельзя мешать бульон во время варки. Это ещё почему?

— Всё просто. Муть поднимается со дна и уже не оседает. А нам это зачем? Борщ должен быть не просто вкусным, но и эстетически красивым.

Девчонки не пошли за чаем. Они продолжали поднимать руки и задавать… казалось бы совершенно глупые, но в тоже время правильные вопросы. Причём, им реально было интересно.

— Шеф Волгин! — на этот раз руку подняла Герта.

— Слушаю. — Ратибор поднял взгляд на миниатюрную девушку-гоблина.

— А почему вы никогда не проводите с нами… подобные рубрики «вопрос-ответ»?

В аудитории вновь воцарилась гробовая тишина. А лично мне захотелось заржать в голосину.

— Я что-то непонятно объясняю? — спокойно поинтересовался Волгин.

— Есть моменты, где лично я… «плавала» на прошлых практических занятиях.

Ратибор улыбнулся. Было видно, что в его голове сейчас происходит борьба… Он явно выбирал между грубостью и грамотным ответом.

— У Харитоновки есть сетевой узел. Благодаря его существованию вы записались на эти прекрасные курсы. Там есть такое маленькое, но в тоже время яркое, как вы сами, окошечко. Оно называется: «Обратная связь». Вы могли бы уже давно написать претензию. И в таком случае, я бы объяснил ещё раз.

— Шеф Цареградцев обошёлся без окошек.

— Не могу его за это упрекать. Но у меня совершенно другой подход к обучению.

— Герта! Я думаю, что вопросы шефу Волгину можно будет задать после нашего практического урока. Всё же, в первую очередь, мы пришли сюда, чтобы учиться. — произнёс я, вытаскивая «абсолютного намбер уана» из трясины неудобных вопросов.

— Хорошо. Благодарю, шеф. — кивнула Герта, всем своим видом показывая, что ситуацию она так не оставит. А я заметил, как Волгин мне чуть заметно кивнул. Номер один… Какой-то он слишком подозрительный сегодня.

Ответив ещё на несколько вопросов, я обратил внимание, что бульон стал золотым, словно церковный купол на закате. И главное — он был совершенно прозрачным!

— Бульон почти готов! Вытаскиваем мясо. А затем цедим жидкость через двойное сито, выстеленное марлей.

— Простите, шеф! А как же отработавшие овощи? — поинтересовалась пушистая девушка-волколак.

— В мусор без сожаления. Они отдали всё, что имели. А требовать от них большего было бы крайне неблагодарным. — пояснил я.

Ученица кивнула, а настроение Волгина упало ниже плинтуса. Ну что, великий ты наш? Уже пожалел, что пришёл?

— Теперь берём чугунную сковороду. Ставим на средний огонь! А в неё кидаем масло и кусочек сала. Последнее нужно растопить до прозрачных шкварок, а затем вытащить. Нам нужен только вкус! Дальше режем лук кубиком. Жарим его до цвета золота! Ни в коем случае не до коричневого. Если передержать, то появится отвратительная горчинка. А мы готовим лучший борщ! Запомните это. Теперь морковь. Её мы нарезаем ножом в тонкую соломку! Никаких тёрок. Нам надо, чтобы морковь держала форму. Теперь пассируем пять минут. Пока всё женится на сковороде — вооружаемся свёклой. Вот именно её можно натереть на крупной тёрке. После чего — закидываем и пассируем ещё пять минут.

Девчонки во всю записывали. Причём выглядели реально заинтересованными. Теперь до меня на все сто процентов дошли слова Стеллы Симоновой — старшей сестры Амелии, когда мы впервые встретились на выездной вечеринке байкеров.

Шеф — это не просто повар. Это ещё и имя, которое должно вызывать трепет. И если у тебя такового нет, ты просто человек, который умеет готовить. Только и всего.

Слушали бы ученицы, не будь я ведущим популярного кулинарного шоу? Скорее всего, закидали бы вопросами о том, почему первогодка проводит для них урок, и потом оставили бы жалобное письмо в том самом окошечке, о котором говорил Ратибор.

И так сейчас было со всем. Популярный сетевой узловик рекламирует у себя фирму с китайскими пылесосами, которые разработал «сибирский Тони Старк»? Не вопрос. Верим! Купим.

Умный парнишка вещает о тайнах Вселенной на канале с десятью тысячами подписчиков? Наверное, какая-то дичь. Мы такое не смотрим.

В кино играет популярный актёр, имя которого звучит со всех динамиков? Да! Дайте два!

Реально крутой и талантливый актёр, который решил удариться в творчество, вместо «жвачки для мозгов» или очередного блокбастера про чуваков в обтягивающих трико? Нет. Это не наша тема.

Такая вот цена современной популярности. Тут ценится не твой талант, а сколько денег ты вложил в свой пиар. Се ля ви!

— А теперь, паста! — продолжил я: — Полторы ложки томатной пасты отправляем прямо в сковороду, к свёкле. Обжариваем её ровно девяносто секунд. Не забываем помешивать.

Запах в аудитории тут же сменился с резкого консервного на сладко-дымный, как от печёного помидора.

— Кислота, девчата! Одна из нот нашего идеального вкуса. Добавляем столовую ложку уксуса. — я специально сделал шаг в сторону, чтобы всем было видно.

Свёкла буквально вспыхнула! Из бурой — в рубиновую. Всего за две секунды, словно кто-то включил свет внутри сковороды.

Волгин у стены переступил с ноги на ногу. На этот раз он выглядел задумчивым.

— Щепотка сахара для баланса. И буквально половник бульона в сковороду, чтобы наша суповая основа не жарилась, а именно томилась. Самое главное — НИКАКОЙ КРЫШКИ! В противном случае, конденсат будет заливаться обратно и нагло красть наш вкус. Томим двадцать минут на минимальном огне!

Девчонки продолжали с интересом записывать.

— Начинаем финальный твист! Картошку режем кубиком по полтора сантиметра.

— Простите, шеф! — Солт вновь подняла руку: — А обязательно именно полтора?

— Примерно, дорогая. Если вы ошибётесь на пару-тройку миллиметров, то ничего страшного не произойдёт. Комета не упадёт. А бандиты не захватят небоскрёб с женой Джона Макклейна.

По аудитории прошёлся тихий смешок, что заставило Волгина вновь нахмуриться.

— Видите? Бульон закипел! Отправляем нарезанную картошку прямиком туда и оставляем на семь минут. Теперь — капуста! Посмотрите, какая тонкая? А главное — ровная! Та соломка, которой я до сих пор втайне горжусь. Закидываем ровно на шесть минут. Самое время достать мясо! Отделяем его от кости. Разбираем по волокнам и запускает обратно в кастрюлю. Обожаю, чтобы в борще было ароматное мягкое мясо!

Аромат от супа быстро заполонил аудиторию. Честно говоря, мне самому уже хотелось попробовать! Я даже вспомнил урок с Тётенькой Котенькой.

— И теперь пришло время нашей заправки. Добавляем прямиком в кастрюлю! Обратите внимание на цвет. Суп стал красным. Не розовым. Не бурым. А именно — красным! Практически гранатовым.

— Ох… — Тайра облизнулась, словно не ела уже пару суток. Я её прекрасно понимал.

— Теперь берём ступку. Растираем в пасту сало, чеснок, соль и укропные стебли. Кто-нибудь знает, почему именно стебли?

Волгин сделал вид, что ему это всё уже не интересно. А девчонки смущённо опустили глаза.

— Не страшно! Вы пришли сюда учиться. Укроп — не просто украшение для супов и гарниров. В первую очередь — это яркая приправа. Сами веточки — только если хотим немного улучшить вкус. Стебли — чтобы вкус укропа был в меру раскрытым. А семена… Вот тут нужна предельная точность! Весь концентрат укропного вкуса содержится именно в семенах. Поэтому для супов типа борща лучше всего использовать стебли. Записали?

— Да, шеф!

— Отлично! Выключаем огонь. Берём нашу пасту, закидываем в кострюлю и накрываем крышкой.

— А как же конденсат⁈ — возмутилась Солт.

— Теперь он нам не страшен. Огонь-то не горит. — пояснил я: — Теперь мы ждём сорок минут. Потому что горячий борщ — это четыре ингредиента, которые кричат друг на друга. Настоявшийся — это четыре ингредиента, которые ведут неторопливую светскую беседу. Поверьте! Вам очень понравится.

Волгин снова улыбнулся, и наконец-то, подошёл к своей кулинарной станции.

— Сорок минут? — повторил он: — Очень хорошо! Мне как раз хватит.

Как только Ратибор начал готовить, я старался зафиксировать каждое его движение.

Врать не буду — это выглядело завораживающе! И девчонки смотрели, открыв рты.

Волгин работал, как настоящий специалист. Создавалось впечатление, словно его руки думают быстрее головы.

Он ничего не планировал. Казалось, будто рецепт уже вживлён в подкорки его мозга.

Волгин быстро выставил три кастрюли на огонь.

— Бульон. — произнёс он, не поднимая взгляда на своих учениц: — Я приготовлю для вас тройной. Говяжья голяшка, копчённые свиные рёбрышки и куриные голени, обжаренные в духовке до полной готовности.

— Обжаренные… — Солт вцепилась в карандаш.

— Реакция Майяра. — Волгин бросил на неё быстрый взгляд, оценивая, стоит ли объяснять. Видимо, миленькая девушка-гоблин всё же оказалась достойной для ответа от Первого номера: — Белки и сахара при высокой температуре дают сотни новых ароматических соединений. Сырая кость даёт бульон. Жареная кость даёт вкус. Твой учитель… — кивок в мою сторону: — Варил из сырого. Это классика. Классика — это то, что было лучшим. Кхм… Сто лет назад.

Вот это хорошее замечание. Спору нет.

Волгин клал ингредиенты слоями. Мне это напомнило дирижёра, что постепенно вводит инструменты в партию.

Ратибор решил запечь свеклу целиком в фольге с солью и каплей масла. А потом чистил горячей, обжигая пальцы. При этом он не морщился, словно совсем не чувствовал боли. И ловко нарезал свеклу соломкой.

И вот тут я заметил, что от запечённой свёклы пахло совсем иначе. Куда плотнее, слаще и землистее. Это явно усилит вкус борща.

— Запекание концентрирует сахара. — бросил Волгин, куда-то в пространство: — Варёная свёкла отдаёт половину себя воде. Запечённая не отдаёт никому.

Мне стало любопытно, откуда же он возьмёт необходимую кислоту? И вот тут стрелка моего удивления и восхищения постепенно начала клониться в сторону высшей отметки.

Ратибор порылся в нижней полке и достал бутылку тёмного кваса и лимон.

— Свекольный квас. — холодно произнёс он: — Ставится за неделю. Молочнокислое брожение. Кислота живая, а не химическая.

Какой изящный рояль в кустах… Подготовился заранее, да?

Аэль издала тихий звук восторга, но тут же виновато посмотрела на меня. Я же ей лишь подмигнул. Мол, смотри! Это важно.

Волгин делал зажарку на топлёном масле с чесноком, который ловко вытащил через сорок секунд.

— Чеснок отдал вкус, но при этом оставил себе горечь. — пояснил Ратибор.

Он ловко добавил в томат щепотку копчёной паприки.

— Не забываем про глутамат. — с этими словами Волгин отправил в кастрюлю кусок вяленого окорока.

Увы, до скорости Первого номера мне пока расти и расти.

— И самое главное… — Ратибор с чувством явного превосходства посмотрел на меня: — Не стоит резать капусту тонко. Лучше сделать её квадратами два на два. И кидайте в кастрюлю за три минуты до финиша, чтобы она осталась хрустящей!

Девчонки опомнились слишком поздно, и пытались записать хотя бы финал рецепта.

— Пампушки! — произнёс Волгин в конце, и достал из хлебницы шесть румяных булочек. Полив их чесночно-масляной эмульсией, взбитой в стакане до состояния соуса, Волгин красиво разложил пампушки на тарелке: — Один из секретов НАСТОЯЩЕГО и ИЗЫСКАННОГО борща!

Ох, какой аромат… Мой живот предательски заурчал. А кто-то из девчонок даже застонал вслух.

Ратибор выключил огонь, накрыл кастрюлю крышкой и посмотрел на меня:

— Двадцать минут отдыха. Большего ему и не надо.

— Красиво. — честно признался я.

— Да, я в курсе. — ответил он, и помолчав, добавил: — Ты не сдался, когда я вошёл. Не задрожал от волнения, когда я предложил дуэль. Это уже больше, чем делают девять из десяти. Я приятно удивлён, Искандер Юрьевич. Однако… осталось лишь одно. Ложка и правда.

— Ложка и правда. — согласился я и посмотрел на девчонок в аудитории: — Тайра, Солт, Аэль, Госпожа Юми и… Герта. Прошу, спускайтесь к нам!

— Гоблины? — удивился Волгин: — Они чувствуют вкус не хуже экстр. Ты уверен?

— Уверен.

— Что ж… Хозяин — барин.

Мы одновременно разлили наши борщи в десять тарелок — по по пять от каждого. И Солт специально пронумеровала их не именами, а цифрами: «Первый» и «Второй». Кто есть кто девчонки, конечно, знали. Всё же, они полдня на это смотрели. Но ритуал есть ритуал!

Мой борщ был тёмно-рубиновым, прозрачным по краю и с чётким рисунком: соломка свёклы, кубик картошки, зелёная нитка капусты, тёмные волокна мяса. Сметана легла спиралью. Укроп. И черный перец — ровно три оборота мельницы.

Борщ Волгина был почти чёрно-вишнёвым, густым, с блеском жира на поверхности, квадратами капусты, торчащими как льдины, и с ломтиком копчёного окорока сверху. Рядом — пампушка… Проклятая ароматная пампушка, от вида которой даже во мне просыпался дикий аппетит.

— Начинайте! — строго произнёс я: — Ложка бульона отдельно. Потом ложка с гущей. Между тарелками — глоток воды и кусочек хлеба. Не спешите!

Первой пробовала Тайра. Ходили слухи, что кицунэ сперва ели носом, и только потом — ртом. Девушка-лиса держала тарелку перед лицом секунд десять, прежде чем зачерпнуть. Правда, по её лицу было сложно понять, кто больше понравился.

Потом Аэль. Она элегантно зачерпнула бульон, а затем вытащила металлические палочки для еды и попробовала гущу.

Девочка-панда — Госпожа Юми восприняла мои слова слишком буквально и явно никуда не спешила. Она долго принюхивалась. Затем пробовала бульоны. А гуще так и вовсе уделила не меньше десяти минут.

После неё была Герта. Она пробовала так, словно служила дегустатором ядов у параноидального князя.

Завершала дегустацию Солт.

Тишина длилась целых четыре минуты, но лично мне казалось, что прошла целая вечность.

— Голосуем. — Волгин внимательно осмотрел девчонок.

— Тайра?

Кицунэ подняла руку не сразу.

— Второй… — виновато ответила она и посмотрела на меня так, будто предала родину: — Простите, Искандер Юрьевич. Но борщ шефа Волгина… он глубже. Он как будто уже настоялся!

— Не извиняйся. — улыбнулся я: — Главное, что ты ответила честно.

— Госпожа Юми?

— Первый! Он освежающий. Второй, конечно, тоже хорош… Но как по мне — тяжеловат немного.

— Аэль?

Эльфийка думала долго.

— Первый. — уверенно заключила она: — Второй — восхитительный! Но я не смогу съесть целую тарелку. А первый ушёл моментально! И мне до сих пор кажется, что я была голодна всю жизнь. Он… тёплый. Душевный. Домашний!

Волгин чуть приподнял бровь, но аргумент засчитал.

— Герта?

Девушка-гоблин долго молчала. Было видно, что внутри неё происходит настоящая борьба. С одной стороны — харизматичный преподаватель, которого приятно слушать. С другой — первый номер Совета Элит. Человек с уникальными талантами и умениями в готовке. Я её понимал.

— Второй… — наконец, буркнула она: — Там мяса больше.

Два — два. Ситуация накалялась.

Все с волнением посмотрели на Солт.

Милая девушка-гоблин сидела над двумя тарелками, и я впервые за день увидел на её лице настоящее мучение. Она подтянула к себе первую. Потом вторую. Потом снова первую.

— Мне нужно ещё раз… — слегка растерянно произнесла она.

— Солт. Тебе нужно немножко ускориться. — Волгин мягко улыбнулся: — От тебя зависит — был сегодняшний урок действительно полезным или нет.

Ратибор в очередной раз выставил напоказ свой отвратительный характер. Конечно же, милая девочка-гоблин вздрогнула от испуга. Такими, как она — очень легко манипулировать.

— Второй. — прошептала Солт, не поднимая глаз.

Три — два.

Волгин с облегчением выдохнул и разжал кулаки. А я лишь улыбнулся. Довольно забавно видеть человека, который не может победить честно, поэтому чуть ли не в открытую прибегает к грязным методам.

— Похоже, пришло наше время. — Волгин протянул мне тарелку своего борща.

— Прошу. — я ответил тем же.

Честно говоря, блюдо Ратибора было вкусным. Долгоиграющим! Этот борщ напоминал мне игру оркестра. Все инструменты поочередно начинали играть, соблюдая чёткий ритм, и превращаясь в симфонию. Но… проблема заключалась в том, что этот суп не вызвал у меня совершенно никаких эмоций. Даже «кино» не показал.

Он был красив. Техничен. Сбалансирован, но… слишком скучен.

Конечно же, Волгин даже не старался. Скорее всего, ему просто стало скучно. А я попался под горячую руку.

Однако мне очень понравилось, как Ратибор изменился в лице, когда попробовал мой борщ. Его глаза, как будто засияли ещё ярче. А рот искривился в скромной улыбке.

— Красивый борщ, Господин Волгин. — я продолжал улыбаться: — Правда красивый. Напористый такой! Я запомнил про запечённую свёклу. Она помогает грамотно надавить на вкус…

— Искандер, я… — Волгин ошарашенно посмотрел сперва на меня, а затем на свою опустевшую тарелку.

— Что? Искренне верили, что я не замечу? — усмехнулся я: — Знаете… Будь я малость помоложе — то воспринял бы вашу омерзительную выходку, как неуважение. Возможно, топнул бы в сердцах. И даже попытался бы вызвать вас на дуэль. Но вы своим поступком рассказали мне о многом. Я не обижаюсь, Господин Волгин. Я делаю выводы.

Ратибор начал очень недовольно хмуриться и снова сжимать кулаки, как вдруг дверь в аудиторию распахнулась, и к нам ураганом залетел Раневский.

— Что здесь происходит⁈ Господин Волгин… А вы почему не на выезде⁈

— Простите. Я решил помочь Господину Цареградцеву. Сейчас мы всё уберём.

— Стоять. — тихо произнес профессор: — Ничего не убирать.

— Всеволод Владимирович, здесь частное…

— Здесь учебная аудитория номер восемь, Господин Волгин. Такая же, как номер девять. Номер двенадцать… Впрочем, как и все остальные аудитории Харитоновки. А значит что? Верно! Несанкционированные дуэли между студентами строго запрещены.

— Простите, Профессор. Я хотел на примере показать своим ученицам, как могут различаться два совершенно одинаковых блюда.

— Показали? — Раневский прищурился: — Номер один, вы… Или же номер ноль. Мне совершенно неважно, Господин Волгин. Совет Элит никогда… Слышите? НИКОГДА не опускается до нарушений СОБСТВЕННЫХ правил. — Профессор подошёл к столу, взял чистую ложку из стакана и, не спрашивая ни у кого разрешения, попробовал сначала из моей тарелки. Потом из его. А затем снова из моей.

— Что могу сказать? — произнёс он, как следует распробовав оба борща: — Второй — техничнее. Тройной бульон, обжарка кости, запечённая свёкла, живая кислота и копчёный акцент. Это работа человека, который знает, что делает, и делает это лучше, чем девяносто процентов ресторанов в этом городе. Волгин, поздравляю, вы не зря носите свою единичку.

Ратибор благодарно кивнул.

— Но вот первый… — продолжил Раневский: — Проще. И честнее. Прозрачный бульон без намёка на муть. Правильный порядок закладки. Картофель до кислоты. Я проверил — он разварен, как надо. Цвет живой! А значит свёкла шла отдельно. Затолочка со свежим чесноком. Ни одного лишнего движения и ни одного спрятанного. — он положил ложку: — Чего вы хотели этим добиться, Господин Волгин? Только скажите правду.

— Я уже ответил на ваш вопрос.

— Я сказал — ПРАВДУ!

— Хотел попробовать, как готовят борщ простолюдины. А ещё доказать, что даже такое блюдо, как борщ — можно сделать изысканным.

— М-да… — Раневский не сдержался и расхохотался: — Насмешили вы меня. Изысканный… Начнём с того, Господин Волгин, что вы — даже и близко не старались сотворить изыск. Вы обошлись одной техникой и… проиграли во вкусе. Серьёзно проиграли во вкусе. Изысканный борщ… Господи! Ещё большей глупости я не слышал. Вы попытались накидать красивую картинку. По-быстрому, чтобы не заморачиваться. Для начального курса этого хватит. Но… Получать такое от первого номера. Нет! Это недопустимо. Второй — борщ, который технически собран интересно и красиво. Но первый — это борщ, которым хочется наслаждаться! Он… домашний. Понимаете? И мне очень интересно, за кого проголосовали ваши многоуважаемые арбитры?

— Три — два в пользу Господина Волгина… — виновато пискнула Солт.

— Серьёзно? — удивился профессор: — Девочки! Я весьма разочарован. Куда тут голосовать?

— Голосование уже закончено. — строго произнёс Волгин.

— Голосование закончено? То есть, мы всё-таки на нелегальной дуэли? Я правильно понимаю? Вот! Вы это понимаете, Господин Волгин. И я это понимаю. А значит — добавляю свой голос. Первому.

В аудитории уже в третий раз воцарилась гробовая тишина.

— По каким критериям? — уточнил Волгин.

— Мне правда сказать? Хорошо. — Раневский с усмешкой посмотрел на Ратибора: — Начнём с того, что я — профессор, а вы — студент. Представьте себе, что я имею наглость считать, что мой вкус чего-то, да стоит. Затем — вы явно надавили на арбитров своим авторитетом. Это некрасиво и не спортивно. Вы подставляете таким образом всю академию. Вы вызвали на «уличную драку» первокурсника при огромном количестве свидетелей ПРЯМО В АУДИТОРИИ! И самое главное… Вы даже не постарались сделать ИЗЫСКАННОЕ блюдо! А значит… не уважаете своего соперника. Что скажете в своё оправдание?

— Я хотел попробовать борщ простолюдинов. И я его попробовал. — как ни в чём не бывало улыбнулся Волгин: — А насчёт уважения… Я бы с вами поспорил.

— Чудесно, Господин Волгин. Три-три. Ничья по-человечески. Но победа Дерека по протоколу.

— С чего бы?

— Говорю же! Вы надавили на арбитров! Ой… Да бросьте! — отмахнулся профессор: — Неужели вы думали, что я сразу зайду? Конечно же, нет. Мне стоило убедиться. Я практически пять минут стоял за дверью и слушал, что у вас тут происходит. Не знаю про остальных, но вот Солт явно была под давлением.

— Мне правда понравился второй борщ… — испуганно пискнула миниатюрная девушка-гоблин.

— Вы сами-то себе верите? — усмехнулся Раневский: — Кому, как не вам знать, что второй борщ был перегружен. Господин Волгин переборщил с мясом. Обычный человек такое вряд ли заметит. А вот гоблин или экстра…

— П… Простите… — Солт виновато покраснела.

— Вот! — он поставил ложку в стакан, кивнул девчонкам и пошёл к двери: — Дерек.

— Да?

— Скажу одно. Свёклу в следующий раз попробуйте запечь. Волгин прав.

С этими словами профессор покинул аудиторию.

Секунд пятнадцать никто не двигался.

Потом Волгин громко рассмеялся. Не сказать, что весело, но зато по-настоящему.

— Знаете, что самое паршивое? — спросил он в потолок: — А я ведь даже давить не хотел. Но Господин Цареградцев… Это нечто. Как бы там ни было — Солт, прости меня. Я, как твой преподаватель, поступил мерзко, пускай и случайно. Мне реально стыдно.

Как бы странно это не звучало, но Ратибор говорил вполне искренне. Я был весьма удивлён.

Солт заморгала. Кажется, ей за всю жизнь никто ни разу вот так не извинялся.

— Ничего… — пискнула она.

— Не «ничего». Плохо. Но спасибо.

С этими словами Волгин снял с себя идеальный белый китель с единичкой и остался в простецкой белой футболке. Он, как будто сбросил всю свою элитарность и величие, превратившись в простого человека.

Затем Ратибор повернулся ко мне и протянул руку. Ладонь у него была в ожогах — старых, наслоившихся, поварских. Почти таких же, как у меня. Вот они — стигматы поварского опыта.

— Можно на «ты»?

— Можно. — кивнул я и пожал Ратибору руку.

— Дерек… Я шёл сюда, чтобы в очередной раз разочароваться. Я наблюдал за твоими успехами и… Меня терзало смутное сомнение, что ты делаешь всё это честно. Я искренне верил, что один на один ты раскроешься.

— И?

— А в итоге я нашёл человека, который за всё время на уроке не сделал ничего интересного.

— Эм-м… Что?

— Ты не понял. — он покачал головой: — Ты варил самый скучный борщ, который я видел за весь свой кулинарный путь. Ни одной эффектной штуки. Ни одного: «смотрите, как я умею». Ты весь суп потратил не на то, чтобы победить или удивить. А в первую очередь на то, чтобы ученицы поняли. Чтобы они уловили суть! А я так не умею. Честно говоря… мне даже завидно. Они слушали тебя. Видели в тебе собеседника и ментора. А за мной наблюдали, как за фигуристом, который исполняет тройной тулуп.

Волгин сжал мою ладонь. Крепко. До хруста!

— Спасибо, конечно. Но я просто хотел дать им то, за чем они сюда пришли.

— И это здорово! А твой борщ… Дерек, ты очень далеко пойдёшь. Впрочем, поддержка при вступлении в Совет Элит у тебя теперь есть. Помни об этом!

— Неожиданно, но ладно. Очень надеюсь, что когда-нибудь попробую твою настоящую стряпню.

— Не сомневайся. Попробуешь обязательно. — улыбнулся Волгин, и похлопав меня по плечу, повернулся к аудитории: — Спасибо, что поддержали нашу небольшую авантюру. И простите меня за ревность. Ничего не могу с собой поделать, когда моих прекрасных девчонок обучает, кто-то другой! Но следующий урок я точно буду вести сам.

Ратибор умел подавать информацию так, что ему с лёгкостью поверили бы даже самые чуткие. Он был подобен мощному гипнотизёру, который в мгновение ока может заставить всех встать на мостик без рук.

— Всего хорошего! И увидимся. — Волгин поклонился, а затем покинул аудиторию.

Чёртов лжец… Он же всё это затеял с самого начала. Осталось только понять, какую цель Волгин преследовал? Уж очень всё это подозрительно.

В этот момент в меня прилетел бумажный самолётик. Развернув его, я обнаружил внутри приглашение на свидание… От Гины — роковой красотки-орка. Она застенчиво улыбнулась и отвела взгляд.

Боже… Мне ещё дорога моя тазобедренная кость, поэтому я сделал вид, что разберусь потом.

— Что ж, я уже был готов звонить в бюро неловких ситуаций после этого странного перфоманса Господина Волгина. Но давайте устроим маленький перерыв, а затем продолжим.

— Как⁈ Ещё не всё⁈ — возмутилась Герта.

— Конечно же, нет! Впереди нас ждёт солянка. Блюдо «выходного дня»! Так что, сходите за чаем, и мы продолжим.

— Итак, Её Величество — солянка! — торжественно объявил я, внимательно оглядев аудиторию: — Открою вам секрет. В Империи под словом «солянка» может выступать не только суп, но и второе блюдо. Зачастую это тушеные овощи с мясом или рыбой. Жители Дальнего Востока привыкли готовить солянку из капусты и мяса или мясных изделий. Этакий аналог бигуса. Но мы с вами сегодня будем говорить про суп! Можно сказать — легенда среди русских супов. Нестареющая классика. О, сколько наших соотечественников были спасены солянкой от похмелья… Вы бы знали! Но кроме «похмелье-киллера» солянка является ещё и просто вкусным домашним блюдом, которое несложно приготовить. Готовы записывать?

— Да, шеф! — радостно ответили девчонки.

— Отлично! Значит, поехали. — улыбнулся я: — В первую очередь хочу сразу предупредить вас, что вы должны записывать не то, что я бросаю в кастрюлю. А то, зачем я это делаю. Солянка не прощает чисто механических действий! Её нельзя сварить «по списку». Её можно только собрать, понимая, кто с кем в этой кастрюле дружит или воюет. Вкус, прекрасные мои, это гармония различных ингредиентов на языке! И солянка — одно из самых ярких тому доказательств.

Солт занесла автоматическую ручку над страницей.

— Начнём с бульона.

— Погодите… Но мы же варили сегодня бульон? — дрогнув лисьими ушками, спросила Тайра.

— Варили. Под борщ. Прозрачный, чистый и вежливый. Там мы воевали с пеной и пытались лишний раз его не трогать. Так вот, забудьте об этом. — я вытащил из контейнера большой кусок говяжьей грудинки на кости и хлопнул его на доску: — Солянке нужен не вежливый бульон. Ей нужен наглый. Жирный! С копчёной костью внутри.

— Прямо с копчёной? — уточнила Солт.

— Прямо с копчёной. Смотрите. — я поднял сырую говяжью грудинку и копчёное свиное ребро. Оно было тёмным, как старая мебель: — Вот эти двое составят основу. Говядина даёт тело: желатин, коллаген, ту самую густоту, от которой ложка чувствует сопротивление. Копчёное ребро даёт дым. Не «аромат дыма» из бутылочки, а настоящий, вытопленный, который живёт в жире!

— А почему нельзя копчёности просто в воду покидать, как это делал шеф Волгин? — поинтересовалась Герта. Было видно, что миниатюрная девушка-гоблин, которая в начале смотрела на меня очень надменно и недоверчиво, теперь внемлет каждому моему слову.

— Можно. Получится компот из колбасы! — Аэль хихикнула и тут же сделала виноватое лицо.

— Вообще-то, Аэль права. — кивнул я: — Если дым появляется только в конце, то он лежит сверху, как духи. Если дым варился с самого начала — он в бульоне. То есть, он в самой воде. Разница как между «пахнет костром» и «был у костра».

Налив воды, я поставил кастрюлю на конфорку.

— Вода должна быть в два раза холоднее комнатной температуры! Специально проговариваю вслух, потому что это ошибка номер один во всех кухнях мира. Ещё раз — прям запишите и обведите жирным маркером! Мясо на бульон закладывается в ХОЛОДНУЮ воду. Записали? Холодная вода вытягивает из мяса белки и желатин медленно… Прямо по дороге к кипению. Горячая — мгновенно свернёт поверхность, запечатает кусок, и вы получите варёное мясо в чуть мутноватой водичке. Мясо вкусное, а вот бульон — никакой.

— То есть, если нам нужно именно вкусное мясо, то закладываем в кипяток? Я правильно понимаю? — уточнила девушка-лиса.

— Верно! Это правило работает в обе стороны. И в этом вся кухня: одно и то же движение, но совершенно разные цели. — я опустил грудинку и ребро в воду: — Сегодня наша цель — бульон. Мясо будет хорошим, но второстепенным. Ибо его будут дополнять другие компоненты солянки.

Девчонки закивали и принялись записывать. Какие послушные ученицы! Честно говоря, я искренне верил, что проблем с ними будет куда больше. Ещё бы не подкатывали огромные красотки, то, вообще, сказка…

— Огонь не сильный. Наша задача не быстрое кипение, а медленный подъём температуры. Ставьте таймер на двадцать минут и не прогадаете.

Солт подняла руку. Так забавно… Она всё ещё делала это, как школьница.

— А что насчёт кореньев?

— Кореньев… — я невольно улыбнулся: — Всё это — через полчаса. Луковица целиком, прямо в шелухе. Нам нужен цвет бульона. А шелуха даст лёгкую золотистость. Морковь так же целиком. Корень петрушки, если есть. Стебли укропа, черешки от зелени… В общем, всё, что вы обычно выбрасываете. И самое главное — перец горошком. Чёрный и душистый, штук по шесть. Лаврушку — только в последние двадцать минут.

— Почему в последние? — уточнила Аэль.

— Потому что лавровый лист — это, как гость, который смешно шутит первые полчаса, а потом начинает объяснять тебе сеттинг «Вархаммер Сорок Тысяч». Двадцать минут — аромат. Полтора часа — горечь и аптека! Причём в самом мерзком смысле этого слова. Поэтому вынули и выбросили.

Герта уважительно кивнула. Видимо, её стоит познакомить с Гошаном, который владелец пивного ларька. Он тоже любитель всей этой темы с Императором Человечества…

— Пена! — произнёс я, наклоняясь к кастрюле: — Вот она пошла. Серая… Некрасивая. Это свернувшийся белок с остатками крови из капилляров. Снимаем шумовкой. Аккуратно! Не размешивая. Каждый раз, как появляется.

Госпожа Юми вытащила коннектор и сделала пару кадров. Не знаю, что она там со своего пятого ряда умудрилась запечатлеть, но пускай будет. Девичья душа потёмки…

— Только не деритесь с пенкой ложкой! Не разбалтывайте. Если пена цепляется за стенки — проведите шумовкой по бортам. И не солите бульон.

— Прям, совсем? — Солт даже прекратила записывать.

— Прям совсем. Максимум — щепотку, чтобы белок лучше коагулировал. Но для идеала — вообще ничего. Слушайте меня внимательно, потому что это ключ ко всей солянке!

— Но как же это⁈ Без соли… — девочки явно были в шоке.

— Соль придёт сама. Из копчёностей. Из огурцов. Из рассола. Из каперсов. Из оливок. У вас в кастрюле будет пять солёных источников, и, если вы посолите бульон в начале, к финалу получите морскую воду с колбасой.

Тайра записала это дважды и поставила три восклицательных знака.

— Варим два часа. Вода должна чуть подрагивать. «Улыбка», а не «хохот». Одна пузырьковая цепочка с краю — вот идеальное состояние для воды.

— А что мы будем делать эти два часа? — спросила Герта с явной угрозой в голосе.

Кажется, миниатюрная девушка-гоблин получает награду, как самый дотошный ученик.

— Нарезку! — ответил я: — И вот здесь, мои дорогие леди, начинается всё самое интересное. Потому что солянка — это на девяносто процентов именно нарезка!

Разложив на доске всё мясное войско, я внимательно оглядел ингредиенты. Вот за что обожаю Харитоновку, так это за качественные продукты. Если ты занимаешься именно образовательной деятельностью — у тебя будет абсолютно всё по самому высшему разряду.

Копчёная грудинка с розовым срезом и белой жировой каймой. Такую не найдёшь в магазине. Она явно от местных ребят. Варёно-копчёная колбаса — плотная, тёмно-коричневая по краю. Явно из Европы. Ибо аромат был, ну просто невероятным! Охотничьи сосиски — сухие, морщинистые, пахнущие можжевельником. Ветчина — идеально-розовая, как Луна в жару. И язык, отваренный ещё вчера. Тяжёлый, как латная перчатка рыцаря.

— Правило одно, и оно железное. Всё режется соломкой! Одинаковой. Пять-шесть сантиметров в длину, три-четыре миллиметра в толщину.

— Почему соломкой? — уточнила Аэль: — В борще было множество всего… А тут?

— Всё дело в ложке. — я взял пустую ложку и поднял над головой: — Смотри. Если ты режешь кубиком, то в ложку попадается один-два случайных кубика. Один раз тебе достался язык, другой раз колбаса, третий — только бульон. Ты ешь лотерею. А соломка длинная! Она в ложку попадает по три-четыре штуки. Самых разных! И они переплетаются. Ты получаешь целый аккорд, а не отдельные ноты.

Солт быстро зарисовала в тетради ложку с соломкой внутри. Да уж… Рисовала она определённо лучше, чем писала.

— Плюс соломка — это много поверхности при малом объёме. Копчёность отдаёт бульону вкус через поверхность. Кубик отдаёт втрое меньше и остаётся, как будто сам по себе. Наша задача сделать так, чтобы каждый кусочек делился, а не сидел молча.

— А толщина у соломки одинаковая для чего? — Герта уже с вожделением поглядывала на мою доску.

— Здесь суть аналогично, что и у любого другого супа. Разная толщина — это разное время приготовления. Тонкое отдаст всё за пять минут и станет жиденькой тряпочкой. А толстое, наоборот, не успеет ничего. Как я уже говорил: одинаковый калибр — это не эстетика, а в первую очередь — синхронность в приготовлении.

— Извините… А какой ваш любимый суп? — поинтересовалась Гина, слегка игриво поглядывая на меня, и наматывая золотистый локон на указательный палец.

— Сложно выбрать из всех. Но… Наверное, домашний суп-лапша. Однако не простой, а самодельный. То есть, чтобы лапша была сделана самостоятельно! Да и курочка не из магазина, а из частной фермы.

— Я запомню. — улыбнулась бимбо-орк. Ох… Какое же от неё исходит напряжение… Надо будет после автограф-сессии валить отсюда со всех ног.

— Продолжим! Ветчина — она мягкая. Её режем чуть толще. Буквально миллиметров на пять, иначе развалится. Язык — строго поперёк волокна. Тонко! Колбасу — сначала на пласты, потом на соломку. Кожуру снять обязательно! Она в супе скручивается в резину. Сосиски — тоже соломкой, а не кружочками.

— Но кружочки красивые! — возмутилась Аэль.

— Кружочки — это сосиска, которая заявляет о себе, как о полуфабрикате. А для нас она строго копчёно-варёный вкусовой элемент! Никто в тарелке не должен узнаваться по силуэту. Пусть узнаётся по вкусу.

Эльфийка вздохнула и начала что-то зачёркивать в своём блокноте.

— Теперь пропорция. Записывайте цифру: на трёхлитровую кастрюлю — примерно шестьсот-семьсот граммов мясной части. Из них треть — варёное мясо из бульона, треть — копчёное, то есть грудинка и рёбра. И треть — колбасные изделия. И минимум три разных вида. Лучше пять!

— А почему минимум три? — поинтересовалась Солт.

— Потому что солянка называется «сборной» не для красоты. Один вид — это суп с колбасой. Два — суп с колбасой и ветчиной. Три и больше — начинается эффект, ради которого всё затевалось. Ты не можешь разобрать вкус на составляющие. Мозг сдаётся и говорит: «вкусно». Это, кстати, единственный честный способ обмануть дегустатора.

Тайра подняла голову, а её пушистый хвост изогнулся в знак вопроса:

— Шеф Волгин так делал?

— Он делал наоборот. — ответил я, и на секунду вспомнил его руки над кастрюлей: — Волгин делает так, чтобы каждый вкус был различим и подписан. Это высокая кухня. Уважаемо! Но солянка — это совсем другая религия.

— Почему Волгин учит нас высокой кухне, если мы всё ещё не научились азам? — поинтересовалась девочка-кошечка с верхнего ряда.

— Потому что, в отличии от меня, не видит вашего реального потенциала. Вы же сами слышали. Хоть ревности ему и не занимать, но он всё ещё не смог спуститься на ваш уровень. Волгин смотрит со своей высоты, искренне веря, что вы обладаете теми же знаниями, что и он. А я же… делаю всё немного иначе. Я сам, когда-то давно учился готовить с нуля. Это было тяжело, но интересно. Поэтому я примерно понимаю, как сказать так, чтобы вам было понятно.

— Шеф, а можно вы у нас будете преподавателем? — мило улыбнувшись, поинтересовалась Гина.

— Я не обладаю тем объёмом знаний, что и шеф Волгин. Он даст вам намного больше!

— Но вы же сами утверждаете, что он не умеет нас учить. — возразила Герта.

— После сегодняшнего урока — научится. Поверьте мне на слово.

— Мы все помним про окошечко. Если шеф Волгин будет продолжать пытаться сделать из нас шефов ресторана с тремя звёздами Мишлен — мы нажмем на то самое окошечко. — строго произнесла миленькая девушка-волколак.

О как… Амелия говорила мне совсем другое. Вернее, она была искренне уверена, что девочки ничего не понимают. На деле же ученицы оказались очень даже адекватными.

— Всё будет хорошо! Можете не сомневаться. — заверил я, искренне матерясь на Волгина. Чёртов многоходовочник! Уж не знаю, что он хотел показать своим перфомансом… Но, если на меня повесят обучение этих восхитительных девчат — я ему голову оторву. Собственными руками: — Поехали дальше! Самое главное и самое опасное место во всех солянках мира — это огурцы.

Откупорив крышку, я вытащил из банки четыре огурца. Идеально засоленных, мутноватых, пупырчатых, пахнущих чесноком и смородиновым листом.

— Солёные. Ещё раз: СОЛЁНЫЕ! Молочнокислое брожение. — я надкусил один: — Кислота мягкая, круглая, «живая». Она из молочной кислоты, которую сделали бактерии. Огурец маринованный кислый уксусом будет отдавать резко и плоско прямо в нос. При нагревании уксус даёт ту самую «столовскую» ноту, от которой суп пахнет тряпкой. Молочная кислота при нагревании ведёт себя, куда достойнее.

— А если дома только маринованные? — тихо спросила Солт.

— Тогда промываешь, режешь, ошпариваешь кипятком и сливаешь. Потеряешь половину характера, но спасёшь суп. И добавишь недостающую кислоту рассолом от квашеной капусты или лимоном в тарелке. ДОМАШНЯЯ кухня — это вам не Мишленовские рестораны! Она всегда про то, что у тебя есть, а не про то, что должно быть.

— Спасибо! — милая девушка-гоблин с облегчением улыбнулась, а затем принялась записывать всё в блокнот.

— Шкурка… — я провёл ножом по огурцу: — Если кожица грубая, толстая и практически «дубовая» — снимаем. Если тонкая — оставляем!

— Почему? — спросила девочка-собачка.

— Там весь аромат. Семенную часть у больших огурцов лучше вырезать или снять ложкой. Она рыхлая, и в супе превращается в слизь.

Нарезав огурцы соломкой, я сдвинул их в одну кучку на доске:

— Тем же калибром! Всё в этом супе одного роста. Никто не выше.

— Кроме ветчины?

— Ей простительно. Да и там совсем немного. А теперь фокус! — я взял маленький сотейник, зачерпнул из кастрюли полстакана бульона, слил в отдельную кастрюлю и высыпал туда огурцы: — Этих ребят припускаем отдельно! Пятнадцать минут на тихом огне. Под крышкой! В небольшом количестве бульона.

Все девчонки одновременно подняли головы.

— Зачем⁈ — удивлённо спросила Герта.

— Потому что кислая среда консервирует пектин в клеточных стенках. Если ты бросишь сырой солёный огурец прямо в кастрюлю, где уже есть кислота и соль, он останется жёстким. Хрустящим. Навсегда! Ты можешь варить его час — он будет скрипеть на зубах, как гвоздь. А припущенный отдельно, в бульоне, он размягчается и становится нежным, полупрозрачным, почти как… — я немного подумал, чтобы найти нужное слово: — Как маринованный имбирь! Он перестаёт быть «огурцом в супе» и сливается с ним.

— Это же элементарная химия. — слегка возмущённо произнесла Тайра: — Почему этого нет в кулинарном учебнике?

— Потому что в учебнике написано «огурцы припустить», а не «огурцы припустить, ПОТОМУ ЧТО». Учебники экономят на слове «потому что», и из-за этого гибнет больше супов, чем краснокнижных животных за сезон!

Солт подчеркнула что-то трижды.

— И самое главное! Воду после… кхм… припускания — НЕ ВЫЛИВАЕМ!!! Она уйдёт в кастрюлю. Там кислота, соль и огуречный дух. Все поняли?

— Да, шеф!

— Отлично! — я поднял банку с рассолом. Мутная, желтоватая, с плавающим укропным зонтиком. Аэль явно испытала физическое неудобство: — Вот это — сердце солянки. Огуречный рассол. Не «вода из-под огурцов». Это ферментированный бульон, мои прекрасные леди. В нём соль, молочная кислота, чеснок, укроп, хрен, смородиновый лист и продукты жизнедеятельности целой цивилизации бактерий, которые месяц работали, чтобы сделать вам вкусно.

— Звучит отвратительно… — призналась эльфийка.

— Так же звучит сыр. И вино. И хлеб. Вся вкусная еда — это чья-то контролируемая порча. Привыкай! — я процедил рассол через сито в отдельную кружку: — Теперь процеживаем. Там муть и специи, которые нам не нужны. И ОБЯЗАТЕЛЬНО кипятим отдельно! Полстакана. Довели до кипения, а потом сняли пену. Сырой рассол может дать неприятную резкость и… при некоторых раскладах — продолжит бродить в супе. Прокипячённый — чистая работающая кислота!

— Извините, а можно обойтись без этого? — с надеждой в голосе спросила Аэль.

— Нельзя! Теперь перейдём к «брезу» — произнёс я: — Или, по-нашему — «зажарка». Но я хочу, чтобы вы называли это правильно, потому что за словом стоит техника. Брезирование! То есть, концентрат, который используется для супа. Иногда его превращают в настоящий полуфабрикат. Замораживают, чтобы сохранить на подольше и потом вновь приготовить суп.

— А я слышала, что его называют «брёз». Нет? — поинтересовалась загорелая эльфийка с первого ряда.

— Верно. Но лучше всё-таки «брез». Так привычнее. — я поставил широкую сковороду на конфорку: — Теперь берём лук. Три крупные луковицы! Режем тонкими полукольцами.

— А как же соломка? — усмехнулась Аэль.

— Полукольца — и есть соломка. Они разделяются при пассировке и растворяются в готовом супе. Их задача — дать сладость! Лук в солянке — не ингредиент, а фон. Он должен быть везде и нигде одновременно. — я бросил в холодную сковороду кусочек жира, срезанного с копчёной грудинки: — Теперь вытапливаем копчёный жир. Медленно! На среднем огне. Вот эти шкварочки я потом закину в суп. А в вытопленном жире — весь дым. Пассеровать лук будем в нём. Плюс ложка растительного масла, чтобы не пригорело.

Лук зашипел, запустив в воздух аудитории будоражащий аромат.

— Кто мне скажет, в чём разница между пассерованием и жаркой?

И вновь все смущённо отвели взгляд. Как бы сказала типичная учительница в данной ситуации: «Лес рук»…

— Разница, мои прекрасные леди, в том, что жарим — до румяного и хрустящего. А пассеруем — до прозрачного и мягкого, без цвета! Ну, или с лёгким золотом. Средний огонь, часто мешаем, минут восемь-десять. Нам нужна сладость, а не карамельная корка. Сладость лука — это то единственное, что помирит кислое с солёным.

— Выходит лук — миротворец? — уточнила Тайра.

— Как вы уже успели понять — солянка состоит из множества ингредиентов, которые могут с легкостью поссориться, испортив вкус. А лук — дипломат при пяти воюющих державах. Запиши! Звучит красиво.

Девчата тут же принялись заносить мои эпитеты в свои блокноты.

— Дальше — томат. Три-четыре столовые ложки густой томатной пасты. Не кетчуп, не соус, не «томаты в собственном соку»! Нам нужна именно паста. — я вывалил её прямиком в лук: — И вот сейчас самое важная часть всего урока. Смотрите на сковороду. Мы её ОБЖАРИВАЕМ! Три-пять минут, постоянно мешая. На среднем огне.

— Но шеф Цареградцев! Она же горит! — Аэль дёрнулась вперёд.

— Она не горит, а темнеет. Следи за цветом: паста была алая — станет кирпично-бурой. Следи за запахом: пахло консервной банкой — начнёт пахнуть печёным помидором. И следи за жиром: он отделится, станет оранжевым и заблестит по краям. Вот это три признака того, что паста готова.

— А что здесь, собственно, происходит? — спросила Солт.

— Три вещи одновременно. Первое: уходит сырая «жестяная» кислота, которая есть в любой пасте. Второе: идёт карамелизация сахаров — паста становится сладкой и глубокой. Третье: жирорастворимый ликопин и каротиноиды переходят в масло, и суп потом будет не «мутно-красный», а с настоящим тёплым цветом и золотыми пузырьками жира на поверхности. Если бросить пасту прямо в бульон — не будет ни первого, ни второго, ни третьего. Будет отвратительная кислая розовая вода. — я начал мешать, и в аудитории запахло так, что все присутствующие девочки-гоблины невольно потянулись ко мне: — Щепотка сахара сюда же! Не для сладости, а для баланса, как было в борще. И половину ложки муки, если хотите чуть более плотный бульон… хотя нет. — я убрал бумажный мешок обратно: — Забудьте про муку.

— Но почему? — разочарованно спросила Солт.

— Это уже загущение. Его лучше к другому супу. Солянка должна быть прозрачной и жирной, а с мукой получится кисель. Нам такое не нужно.

— Кисель вкусный…

— Не в этом случае.

Пока брез доходил, я вернулся к мясу.

— Теперь второй ключевой момент, который отличает домашнюю солянку от великой. — я поставил вторую сковороду и раскалил её почти до дыма: — Все копчёности мы обжариваем отдельно. Партиями! На сухой или почти сухой сковороде. На сильном огне. Прямо до подпалин.

— Они же уже готовые! — шокировано произнесла Герта.

— Готовые. Но не подпалённые! — я бросил на сковороду грудинку. Зашипело зло, но очень весело: — Реакция Майяра, мои прекрасные леди! Как сказал шеф Волгин: белки и сахара на поверхности при высокой температуре дают сотни новых ароматических соединений. То, чего в варёном виде не будет никогда! Копчёность варёная отдаёт супу соль и дым. Копчёность обжаренная отдаёт соль, дым и, прошу простить за тавтологию — ЖАРЕННОЕ! Это третий этаж вкуса.

— Что будет, если мы изменим порядок подачи «этажей»? — поинтересовалась девушка-лиса.

— Начнётся война вкусов. Никакой дипломатический лук не поможет! Все ингредиенты вместо гармоничной беседы начнут перетягивать лямку на себя. — я тряхнул сковороду: — Поэтому всё строго по порядку и партиями. И не вываливайте всё сразу! Сковорода тут же остынет, мясо пустит сок и начнёт тушиться. Один слой… Свободно. Тридцать-сорок секунд с одной стороны, перемешали! И ещё столько же. Нам нужны пятна, а не равномерная корочка.

Ветчину я жарил последней. Буквально положил, немного поворочал лопаткой и вытряхнул.

— Ветчина нежная! Ей за глаза хватит полминуты. Язык, вообще, не трогаем. Он идёт в кастрюлю сырым… Ну, то есть варёным. Не обжаренным. Язык — единственный аристократ в этой драке. Наш утончённый шёлковый скряга!

Сковорода после мяса осталась в тёмных пятнах.

— И вот это. — я плеснул туда половину половника бульона, и сковорода зашипела паром: — Деглазируем! Всё, что прилипло ко дну — это не грязь, а концентрат. Соскребаем лопаткой и выливаем обратно в кастрюлю. Никогда! Слышите? Никогда не мойте сковороду, в которой жарили мясо, не собрав с неё вкус.

Солт писала так быстро, что кончик ручки едва не раскалился.

Бульон к тому моменту доварился. Я снял кастрюлю, вынул мясо, выкинул разварившиеся коренья и лаврушку, а бульон процедил через марлю в чистую кастрюлю.

— Процеживаем обязательно! Мы весь урок будем добавлять туда взвесь и муть. Поэтому пусть хотя бы старт останется чистым. Мясо с кости снимаем и режем… Угадайте как?

— Соломкой! — хором ответили девчата.

— Растёте на глазах! Горжусь. — я поставил процеженный бульон на огонь и начал сборку. Медленно, называя каждый шаг вслух: — Порядок закладки. Записывайте по пунктам! Ибо он не случайный. Первое — брез. Лук с томатом уходит в бульон. Варить пять минут. Он отдаст ему цвет и жир. — я вывалил всё, что было в сковороде в кастрюлю, и бульон из золотого стал янтарно-красным: — Смотрите, как жир поднимается. Вот эти оранжевые пузырьки — признак правильной солянки. Их не снимают! Их любят. Успеваете?

— Да, шеф!

— Всё понятно?

— Да, шеф!

— Отлично! Второй шаг — мясо. Всё обжаренное войско плюс варёная говядина. Ещё пять-семь минут. — соломка ушла на дно и медленно всплыла: — Ему нужно только успеть обменяться вкусом с бульоном. Третий шаг — огурцы вместе с водой, в которой припускались. — я вылил сотейник целиком: — С этого момента в кастрюле кислая среда. Всё, что нужно было размягчить, должно быть размягчено ДО этого шага. Как я уже говорил: кислота останавливает размягчение. Если бы у нас была картошка… А её в классической солянке нет и быть не должно! То она осталась бы каменной навсегда.

— Совсем нет картошки? — расстроилась Аэль.

— Мясная сборная солянка — без картошки! Есть домашние версии с ней, и они не преступление, но тогда картошку варят в бульоне ДО огурцов. То есть — до полной готовности. Иначе получишь суп с хрустящими белыми камнями и будешь думать, что криворукая. Ты не криворукая. Ты просто не знала про кислоту.

— Спасибо! — эльфийка просияла.

— Четвёртый шаг — каперсы! — я открыл маленькую банку, вынул горсть зелёных бутончиков и бросил в кастрюлю вместе с двумя ложками их сока: — Каперсы — это вообще не овощ. Это засоленный нераспустившийся цветочный бутон. В нём горчичная острота, соль и уникальная травяная нота, которую ничем не заменишь. Если у вас их нет — можно чуть-чуть зелёных оливок и каплю рассола. Но это будет уже другая солянка.

— Их надо резать? — уточнила Солт.

— Мелкие — нет. Крупные — пополам. И не мыть!

— Как это⁈

— Золотце… Мы весь урок собираем солёные жидкости, а ты хочешь их смыть?

— Поняла… — милая девушка-гоблин кивнула и вновь начала неистово записывать.

— Пятый шаг — оливки и маслины! — я высыпал их последними: — Без косточек! Это важно. Их мы добавляем в самом конце. Буквально на две-три минуты. Если варить долго, они отдадут горечь и станут резиновыми. Некоторые, вообще, добавляют их прямо в тарелку. И это тоже правильно.

— А сколько? — поинтересовалась Герта.

— Горсть. Половину зелёных, половину чёрных. Зелёные дают солёность и резкость, чёрные — мягкость и цвет.

— Вау…

— Шестое — рассол. — я поднял кружку с прокипячённым рассолом и начал вливать: — По четверти стакана. Влил — размешал — попробовал. Влил — размешал — попробовал. Романтика!

— Сколько раз? — спросила девушка-огр в деловом костюмчике.

— Четыре, если ты дружишь с математикой. А так — по вкусу. — я зачерпнул ложку, подул, попробовал, а затем добавил ещё немного: — Вот сейчас поймал! Прекрасные леди, я хочу, чтобы вы знали, к чему стремиться. Пора дегустировать основу!

Девчата подходили к столу и пробовали по очереди. Тайра прикрыла глаза. Герта сказала: «оу». Аэль замерла с ложкой во рту с таким видом, будто у неё внутри что-то сломалось и починилось обратно. А Гина так и вовсе перепутала ложку и зачерпнула на пробу целую поварёшку. В общем-то, половины кастрюли, как не бывало! Зато все ученицы теперь знают.

— Что вы чувствуете? — поинтересовался я.

— Сначала солёное… — медленно ответила Солт: — Потом… копчёное. Потом кислое приходит, но позже. И оно… не заканчивается?

— Не заканчивается. — кивнул я: — Это называется послевкусием. Вот за него и платят деньги в ресторанах. Кислое приходит вторым слоем и держит весь нижний «этаж». Если бы ты положила уксус, то кислое пришло бы первым, но при этом мгновенно погибло бы.

— Соль не нужна? — уточнила Тайра.

— Пробуем. — я попробовал ещё раз: — Нет. Ни грамма! Я же вам говорил. Ещё вопросы?

Девочки всей толпой поглядывали на кастрюлю, словно желая ещё раз попробовать.

— Погодите! Это ещё не всё. Мы должны украсить нашу солянку. Сделать её живой! Настоящей. Поэтому прошу всех вернуться на свои места.

— Да, шеф!

— Поехали дальше! Седьмой шаг — специи. — я разломил над кастрюлей два лавровых листа, кинул горсть чёрного перца горошком и щедро крутанул мельницу: — Лаврушку снова на двадцать минут. Потом вытащить! Перец — не жалеть. Солянка любит остроту. Кто хочет — кусочек острого перца. Кто очень хочет — ложку огуречного «хренового» рассола.

— Холопешку можно? — спросила милая девушка-волколак.

— Добавьте! Хуже точно не будет. А теперь — восьмой шаг. Он последний и самый трудный. — я выключил огонь и накрыл кастрюлю крышкой: — Дать нашей солянке настояться. Минимум — двадцать минут. Лучше час. А по-хорошему — сутки.

— Сутки⁈ — возмутилась Герта.

— Сутки. Солянка на второй день — это другое блюдо. Лучшее блюдо! Пять источников умами должны перезнакомиться. Жир должен впитать дым. Кислота должна округлиться. Сейчас у нас в кастрюле небольшая стычка футбольных фанатов. А завтра будет великолепная светская беседа!

— Неужели всё? — удивлённо спросила Солт.

— Конечно же, нет. Теперь поговорим о том, что никогда не кладут в кастрюлю. Записывайте отдельным блоком и обведите рамкой!

Солт послушно обвела.

— Лимон, мои прекрасные леди, ТОЛЬКО В ТАРЕЛКУ перед подачей. Кружок… Тонкий! Без косточек. В каждую порцию отдельно. Если сварить лимон в кастрюле, кожура даст горечь уже через десять минут, а вся его свежесть улетит с паром. Лимон — это последний удар! Он должен быть свежим и злым. Сметана! Ложка в центр. В кастрюле она свернётся в кислой среде и даст хлопья. Зелень! Укроп и петрушка. Нам надо много! И как следует порубить. Варёная зелень — это сено!

— А порвать руками можно? — спросила загорелая эльфийка с первого ряда.

— Можно! И самое главное — маслину сверху. Это для красоты. — добавил я: — Потому что мы всё-таки не звери.

Девчата тут же заулыбались.

Через двадцать минут я снял крышку. И истинный аромат солянки заполонил аудиторию.

Мы с Солт быстро разлили всё, что было в кастрюле по небольшим дегустационным пиалам. Кружок лимона. Ложка сметаны. Горсть зелени. Маслина. Всё, как доктор прописал.

Девчонки были в полном восторге!

Тайра съела ложку и очень тихо произнесла:

— Это… неправильно вкусно.

— Именно! — кивнул я: — По идее… Вся эта дичь не должна работать. Копчёное и кислое, солёное и жирное, лимон и сметана… По всем правилам гармонии — это катастрофа. Но оно работает. Знаете почему?

Все мои ученицы замерли, глядя на меня, как на великого волшебника.

— Потому что гармония — это не когда все согласны. Гармония — это когда все спорят, но никто не уходит из-за стола!

— Вкусовой скандал… — удивлённо произнесла Солт.

— Но какой восхитительный… — очарованно выдохнула загорелая эльфийка: — Он греет душу несмотря на то, что все вкусы ругаются друг с другом. Я чувствую себя… Клеопатрой, во имя которой сражаются целые легионы! Это страшно, но… безумно тешит мою девичью суть!

— Солянка… Восхваляет девичью суть конфликтом. Выходит, что скандал — это тоже форма любви. — заключила Солт и записала свои умозаключения в блокнот.

— Что ж, мои прекрасные леди, я предлагаю прерваться на автограф-сессию, чтобы потом преступить к вашей практике! Будете готовить оба… — и вот тут я осознал, что допустил главную ошибку, ибо несколько десятков пар взбудораженных глаз тут же засверкали в мою сторону: — .. супа. Девчат, а вы чего? Девчат?.. Леди… Не все сразу, ладно? Не все сразу… Девчат! ДЕВЧАТА!!! НЕТ!!!

Популярность — слишком тяжелое бремя. В такие моменты я на все сто процентов осознавал: как же хорошо, что у меня есть быстрая магическая регенерация…

— Выглядишь… помятым. — Амелия сидела на подоконнике своей комнаты и пила какао.

— Да неужели? — недовольно фыркнул я, сняв с себя китель: — Эти ваши… ученицы слишком много себе позволяют! Некоторые из них — особо крупные и сильные, почему-то искренне верят, что я такой же.

— Боже! — Госпожа Симонова тут же спрыгнула на пол, и подбежав ко мне, начала внимательно разглядывать на момент ушибов и повреждений: — Где болит? Я поговорю с Раневским, чтобы он провёл с ними беседу…

— Я уже провёл. Да и к тому же — не стоит. Всё равно мы с ними больше не увидимся. Волгин оказался слишком ревнив.

— В смысле, «ревнив»?

— Он заявился через десять минут после начала практического урока.

— Что⁈ — Амелия выглядела шокированной.

— Я сам… несколько удивился. Все только и говорят, какой Волгин величественный! Весь такой добрый и хороший. А он мало того, что истеричка с синдромом «Властелина Вселенной», так ещё и откровенный свистопляс.

— Я ничего не понимаю… Что он сделал?

— Как ты и просила — я показывал девочкам два вида супа на говяжьем бульоне. Подготовил целую практическую программу! Но тут пришёл этот великовозрастный ребёнок. Предложил мне «шутливую дуэль». Говорит, мол, всегда мечтал попробовать борщ простолюдинов.

— Я не могу в это поверить… — ужаснулась Амелия: — Ты же не шутишь?

— Раневский всё видел. Он спалил нас.

— Это… максимально странно и неестественно. Какая муха его укусила⁈

— Ты послушай дальше! Пока мы готовили, Волгин с меня глаз не спускал. А ещё давил на своих учениц, чтобы они проголосовали за его борщ. Благо, что пришёл Раневский и расставил все точки над «и». В общем, я так и не понял, в чём был смысл этого перфоманса… Но ощущение, что Волгин за одно с теми, кто готовит переворот.

— Это исключено.

— Да? С чего бы?

— Во-первых, это серьёзное обвинение. У тебя есть доказательства?

— Пока нет. Но будут.

— Во-вторых — да не может Волгин пойти против моего отца! Он обожал его, ещё когда учился в гимназии. Понимаешь? Они… будем так говорить — схожи в некоторых взглядах.

— Людям свойственно меняться.

— Это точно не про Волгина.

— Ну, конечно! Вот, к примеру, ты могла себе представить дружбу с простолюдином из шашлычки?

— Эм-м… — Амелия задумалась.

— Я не аристократ, в отличии от тебя. Обычная «дворняжка», как здесь любят выражаться. Но тем не менее — мы отлично ладим! Хотя ещё два месяца назад ты о таком и думать не могла.

— Согласна, но… Это, скорее — исключение из правил.

— Ой, да ладно? Чем Волгин хуже? Ну обожал он твоего отца. А потом — чик! И всё изменилось. Мало ли, что этому бугаю в голову могло взбрести? Как с сегодняшним уроком. Мало того, что чуть не сорвал его. Так ещё и вёл себя, как обиженный подросток. Он едва не нанёс серьёзное репутационное пятно ВСЕЙ Харитоновке. Повезло, что там девочки очень хорошие и понимающие. А так, просто представь ситуацию: преподаватель сам отказывается от проведения урока. Но в итоге заявляется и творит дичь. Мало того, что пытается подставить меня… Так ещё и суп приготовил на отвались. Волгин должен быть АЛЬФОЙ! Понимаешь? Должен быть примером для других. Но сегодня… В общем, я разочарован. Я считаю, что это не просто ревность. Тут явно, что-то большее! Какая-то многоходовочка. Чеховское ружье.

— Но зачем Волгину всё это?

— Если бы я только знал. В общем, будь с ним предельно осторожна. Увы, после сегодняшней выходки я ему больше не доверяю.

— Ладно. Я за ним понаблюдаю. Но в целом, как прошёл урок?

— Отлично! Если бы меня не зажмякали на автограф-сессии, то было бы практически идеально.

— Может быть, открыть набор для второй группы?

— НЕТ! — я возмущённым котом отошёл назад: — Я не учитель.

— Сам же говоришь, что понравилось.

— Я сказал, что прошло всё отлично. В общем, про Волгина я тебе всё сказал. Свою мысль донёс. А теперь мне пора готовиться к завтрашней дуэли с Тимуром.

— Ты так и недоделал блюдо?

— Доделал, но искренне верю, что его надо… немного докрутить.

— Не перестарайся. — Амелия подошла ко мне вплотную и… обняла: — Буду завтра болеть за тебя! Только… никому об этом не говори.

— Ни в коем случае.

Действительно… Кто бы мог подумать, что вся такая важная и ледяная Госпожа Симонова станет столь милой и теплой всего за два месяца?

Но тем не менее — впереди меня ожидала ещё одна бессонная ночь.

— Харитоновка!!! — торжественно воскликнул Энтони: — Я ВАС НЕ СЛЫШУ!!!

«Арена Звёзд» загудела так, что пол под ногами завибрировал мелкой дрожью.

Сегодня здесь был самый настоящий аншлаг. Я это почувствовал, когда мы с ребятами в очередной раз выходили на «кулинарный ринг». Софиты сияли. Зрители на трибунах ревели. Звук стоял такой, словно мы вышли на сцену популярного рок-фестиваля.

Станции сегодня развернули друг напротив друга. Поэтому мы с Тимуром выглядели, как ковбои из спагетти-вестернов, что пришли на дуэль.

А зрители и не думали замолкать. Нас чествовали, как настоящих героев! Гладиаторов, которые пришли проливать соус на пол во имя зрелищ.

— Тема сегодняшней дуэли — чай! — объявил Энтони, обращаясь к залу: — На приготовление два часа. ПОЕХАЛИ!!!

Мои руки работали на автомате. Это очень хорошо, потому что голова у меня работала крайне скверно из-за недосыпа и постоянного гула в зале.

Кстати, за Бедова пришло поболеть всё сообщество исследователей традиционной японской кухни во главе с Ириной-сан. И выглядело это… крайне специфично.

Розовые халаты, повязки на лбу, веера с анимешным портретом Тимура и светящиеся палочки. Будто ребята пришли на концерт типичного японского поп-айдола, ей богу!

А за меня болела вся «Полярная сова», Амелия из своего стеклянного кабинета, который, как оказалось, присутствовал на каждой боевой арене Харитоновки и ещё целая толпа студентов с разных курсов.

Ох, сколько тут было девчонок, которые визжали при виде меня… Если раньше я испытал бы от этого радость, то теперь — боль и отчаяние. Спасибо великолепным ученицам Волгина! Они были настолько увлечённым, что смогли оставить психологическую травму даже бывшему Королю Тьмы. Я чувствовал себя котом, которого поймали перевозбужденные от милоты школьницы. Ужасно! Просто ужасно.

Но ничего… Слава — тяжкое бремя, которое я самоотверженно пронесу сквозь года своей новой жизни.

А ещё за меня кричал неофициальный клуб исследователей красавиц Харитоновки. Крайне беспорядочно и, в основном — матом.

В общем, гул стоял что надо. С одной стороны — приятно. С другой — божечки, можно чуть потише? Я всю ночь потратил на совершенствование своего русского отядзукэ!

Что насчёт Тимура? Казалось, что ему на всё это плевать с высокой колокольни. Он, как будто ушёл в другое измерение. Не поднимал головы и разбирал окуня.

Какие потрясающе вымеренные движения! Нож у Тимура прошёлся строго по хребту одним взмахом. Вжух! И готово. Так делают повара, которые разделали несколько тысяч рыб. Ни одного лишнего жеста. Ни одной капли на доске.

А я в этот момент разделывал сига.

Как мне кажется, это одна из самых недооценённых промысловых рыб. Дальний родственник лосося имел гораздо более лёгкий вкус и отлично гармонировал со всем, что выступает с ним на тарелке.

Да, лосось был бы красив, но в тоже время слишком однообразен. Его тяжело заставить работать в команде. Царь красной рыбы предпочитал сиять в одиночку.

Кстати, я ещё рассматривал вариант трески. Есть одно похожее на отядзукэ блюдо из итальянской кухни. Но к великому сожалению, мясо этой рыбы разваливалось в горячем чае.

Судак был благородным, но в тоже время пресноватым. А мне же наоборот — нужен был характер.

Сиг — рыба жирная, но чистая. С плотным белым мясом, которое не рассыпается в бульоне, а в жире у неё сидит слабая ореховая нотка. Та самая, что умеет разговаривать и с копчёностью, и с кислым, и с чаем. Иными словами — это был переговорщик. А для русского отядзукэ, как раз был нужен именно он, потому что у меня собралась компания, которую в приличном обществе за один стол не сажают.

После длительной проработки своего рецепта, я дошёл до уникального ингредиента и решил за основу взять… гречку. Помню, как лица Леры и Леночки скривились, когда они увидели это непотребство.

Однако не надо путать! Я взял не стандартную гречку. От одной только мысли о разваренной каше в чайном бульоне мне становилось нехорошо, как и Леночке с Лерой. Я немного подумал и взял ядрицу. Непропаренную и светлую. Ту, которую надо уметь готовить!

Спустя четыре неудачных попытки у меня получилось сделать её так, как готовят рис для настоящего отядзукэ: чтобы каждое зерно было отдельным, целым, упругим и с сухим ореховым нутром.

Понимаю, что звучит, как ересь, однако тут надо просто немного заморочиться. Прям самую малость…

В итоге я перебрал крупу по зёрнышку. Увы, на арене мне бы ни за что не хватило времени, поэтому пришлось всё делать ночью.

Промыв ядрицу до прозрачной воды, я обсушил её на полотенце и прокалил на чугунной сковороде всухую, без единой капли жира, пока по арене не пошёл тот самый аромат поджаренного ореха и тёплой пыли. Прокаливание запечатывает зерно: крахмал на поверхности схватывается, и потому крупа не разбухает в кисель, а держит форму даже под горячей заливкой. Это ключевая ставка, и она была крайне рискованной! Если бы я передержал крупу хоть на минуту, всё блюдо отдавало бы горелым.

Затем пришло время бульона. Холодная вода, медленный нагрев, снятие пены, и дальше сорок минут при температуре, когда поверхность едва вздрагивает.

Кипящий рыбный бульон превращается мутный клей и неприятный рыбный запах. А рыбный бульон, сваренный на маленьком огне — это шёлк! Мягкость и плавный аромат, который возбуждает аппетит и помогает связывать все ингредиенты отядзукэ воедино.

Затем возвращаемся к гречке. В неё я положил обожжённую на сухой раскалённой сковороде луковицу. Тут ничего нового. Срезом вниз и обжигаем до настоящей черноты. Буквально до угля по краю, ибо он потом отдаёт отвару тёмную сладость и еле уловимый дым. Ту самую ноту, которую все ищут в бульоне и приписывают мясу.

Соотношение воды — один к полутора. Не больше! Гречка не терпит лишней жидкости. Двенадцать минут на слабом огне под крышкой, потом снять и накрыть полотенцем. Ни в коем случае не открывать! Даже если очень сильно хочется. Даже если очень сильно: «Блин, а как она там⁈». Гречка дойдёт сама при помощи пара.

— Осталось ровно час пятнадцать, друзья! — объявил Энтони.

Затем я поставил на холодную сковороду сало.

Кто-то в первых рядах посмеялся надо мной. Дилетант! Если бросить сало на раскалённую поверхность, то оно мгновенно схватится снаружи коркой. Жир останется заперт внутри, и на выходе вы получите резиновые кубики, которые ничего не отдали и ничего не взяли. На холодной сковороде и на самом малом огне жир выходит медленно, как вода из отжимаемой губки. Кубик усыхает, светлеет, потом золотеет, и только в последние две минуты становится шкваркой — снаружи стеклянной, внутри воздушной.

Сало для меня выделил Маро. Как оказалось — Аркадий очень любил русскую кухню и иногда, в тайне от всех готовил местные ништяки.

— Что ты делаешь? — вдруг спросил Тимур, вопросительно глядя на меня.

— Отядзукэ.

— А сало для чего?

— Увидишь.

Мой ответ очень не понравился сопернику. Он нахмурился, и что-то крайне недовольно прошептал.

— Учти, Дерек. Я хочу, чтобы ты выложился на полную. Если я выиграю в сухую — это будет разочарованием не только для меня, но и для всего моего сообщества.

— Я говорил, что ты слишком самоуверен?

— Говорил.

— Так вот, повторю ещё раз. Ты слишком самоуверен, Тимур. Давай мы не будем делить шкуру неубитого медведя?

— Я же вижу твои ингредиенты. Вздумал посмеяться надо мной?

— Ни в коем случае. — улыбнулся я: — Просто придумал блюдо, которое потрясёт арбитров.

Кстати, судили нас сегодня Господин Симонов, Раневский, моя любимая Марика и привычная на дуэлях парочка экстр — Мишель и Майлз. Мои коллеги по шоу наблюдали за мной с большим интересом. Я узнавал этот страстный взгляд… Очаровательные долбоящерицы ждали от меня «продолжение».

Как бы не так!

Половину сала я нарезал кубиком в пять миллиметров и закинул в сковороду. Двадцать минут пристального внимания и заботы. Я помешивал его деревянной лопаткой, пытаясь сделать так, чтобы жир таял равномерно. А всё это время на другой конфорке доходила гречка.

Трибуны, наконец, затихли. Все с интересом наблюдали за нашим противостоянием. Напряжение постепенно нарастало. И если та же дуэль Коляна и Славика была представлением одного актёра с самой неочевидной (для многих) победой, то у нас — активный обмен ударами, как у боксёров в средней весовой категории. Почему в средней? А маленькие слишком быстрые. Они буквально месят друг друга. А тяжи — о-о-о-очень медлительны. Они ходят вокруг друг друга, прорабатывая тактику и выискивая уязвимости соперника. Один удар, как столкновение с поездом на полном ходу. Пережить такое, не рухнув на ринг — крайне редкое явление.

Когда шкварки стали цвета тёмного мёда, я выловил их шумовкой на бумагу, посыпал несколькими крупинками соли и крупно молотым чёрным перцем, а затем отставил подальше от пара.

Занятный факт: шкварка боится пара больше, чем огня.

Топлёный жир процедил в стеклянный стакан. Он вышел прозрачно-золотой, и когда я его наклонил, по нему пошла та ленивая тяжёлая волна, по которой сразу видно хорошее сало. За судейским столом Всеволод Раневский поднял голову и потянул носом, а потом сказал что-то Марике. Та мило засмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью, потому что рядом сидел ректор.

А Симонов не двигался вообще. Он смотрел на мои руки. Не на лицо и не на тарелку. А именно на руки. Сегодня ректор выглядел настолько серьёзным, что создавал впечатление, будто все присутствующие зрители сдают ему экзамен.

— ИСКАНДЕР ЮРЬЕВИЧ, ДАВАЙТЕ!!! — с трибун донесся знакомый голосок. О… Мою любимую девушку-орка в компании Солт и Герты пустили в зрительский зал. Как мило.

Улыбнувшись, я благодарно кивнул им. За что тут же схлопотал самый влюблённый взгляд… Нет, спасибо! Смерти от «сну-сну» мне совсем не хочется.

Но продолжим готовить.

Вторую половину сала я не тронул. Она лежала в морозильной камере за моей спиной, и ей предстояло выйти на сцену самой последней.

Так… Пришло время для квашеной капусты.

С ней мне помогла Зиночка. Они с Изольдой делали домашнюю, с морковью и гранатом. Причём капуста была кислая именно от времени, а не от уксуса. Закон кулинарного искусства номер шестьдесят девять гласил, что уксусную капусту в горячее блюдо класть нельзя, ибо она сразу выдаёт себя резким плоским ударом. Отжав руками, но не насухо, я сохранил рассол в отдельной миске. Он мне ещё понадобится.

Теперь немного магии.

Раскалив сковороду, я отправил на неё ложку топлёного жира, а затем наложил капусту тонким слоем. Очень тонким. На установление нужной толщины у меня ночью ушло аж целых три попытки. Когда выкладывал толще — капуста начинала тушиться в собственном соку и превращается в мокрую тряпку. А мне надо было, чтобы вся вода ушла в первые же секунды и начали работать сахара.

Четыре минуты — и края потемнели. Тогда я добавил половину чайной ложки сахара и щепотку тмина, растёртого в ладонях, чтобы он отдал масло. Ещё минута. Капуста стала золотисто-коричневой… Такой кисло-сладкой и с лёгким дымком. Она потеряла всякую агрессию. Осталась только глубина.

Кто-то в зале свистнул. Экран показывал крупным планом мою сковороду, и по трибунам прошёл смешок: сообщества исследователей японской кухни, суши, японской современной кухни и тофу не поверили, что человек всерьёз жарит квашеную капусту. Лишь Ирина-сан смотрела на меня крайне серьёзным взглядом. Она уже поняла, куда ветер дует.

Малосольные огурцы подходили для моей затеи, как нельзя лучше. Их я поставил накануне вечером. И это была отдельная небольшая война…

Мелкие грунтовые, соль, чеснок, укропные зонтики, лист чёрной смородины и лёд. Много льда! В холодном рассоле огурец не размягчается. Он буквально просаливается, оставаясь хрустящим.

Двенадцать часов в холодильнике — и получается идеальный малосол: снаружи солёный, в середине ещё свежий, с той внутренней сладостью, которая через сутки уже уходит.

Сняв с каждого огурца по четыре продольных слайса, я убрал водянистую семенную сердцевину. Не хочу, чтобы она разбавила мой бульон.

Слайсы я нарезал тончайшей соломкой. Она даёт хруст при каждом укусе. В этом её главное отличие от кружков. Там всего один раз. Хрусть — и всё. Никакого продолжительного удовольствия!

Соломку я бросил в миску с водой и льдом. Через десять минут она подвилась, превратившись в аккуратные и очень красивые спирали.

Посмотрев на Бедова, я увидел, что он уже снимал с огня сотейник. Над ним стоял тот характерный зелёный пар, по которому даже с двенадцати метров понимаешь: матча.

— Дьявол… — выдохнул я, понимая, что происходит.

Уж не знаю, чья это заслуга… Помогала ли Тимуру Ирина-сан. Или же он сам упорными попытками дошёл до этого.

В общем, Бедов делал соус на матче и белом мисо, эмульгировал холодным маслом, и буду предельно честным — выглядело это идеально! Я видел по боковому экрану, как соус ложится на ложку сплошной глянцевой плёнкой. Трибуны представителей всех сообществ японской кухни и японских блюд встали.

Тимур посмотрел на меня и улыбнулся. Нет, он не торжествовал. И даже не говорил всем своим видом, что уже победил. Он улыбался мне, как авантюрист, который нашёл сокровище всей своей жизни. Тимур смог модернизировать своё блюдо и возвести его в абсолют.

Опасно… Но не стоит отвлекаться

Рыба — это та самая часть, где одна ошибка могла стоить вкуса всему блюду.

Первое — чешуя. Сига чистят против роста, то есть от хвоста к голове. Даже одна оставленная чешуйка здесь превращается в приговор. Я внимательно проверил филе подушечкой пальца. Трижды, чтобы наверняка!

Второе — кости. Пинцет, пальцы, лампа под углом, чтобы косточки давали тень. Двадцать две штуки. Я считал вслух, чтобы ничего не упустить.

Назойливая камера подлетела так близко, что едва не ударила меня в лоб. С любопытством исследуя всё, что я делаю, она резко повернула объектив, словно подзывая своих летающих сородичей.

Те отозвались. И спустя мгновение я был облеплен проклятым летающим роем, который в самых мельчайших подробностях транслировал на все экраны чистку сига от костей.

— Искандер Юрьевич! Ты — ювелир! — прокричала Герта.

А девушка-гоблин не стеснялась в выражениях…

Третий шаг — сушка. Положив филе кожей вверх на решётку под холодный воздух, я дождался, когда кожа будет сухой на ощупь. Такая матовая и чуть-чуть стянутая.

Нечто подобное мы с батей вдалбливали в голову того неумехи из «Лёхи Паскудника». Влажная кожа никогда не даст корку. Только пар! И вместо красивой корочки, вы получите варёную серую тряпочку.

А нам нужно стекло!

Четвёртый шаг — надрезы. Три неглубоких только по коже, чтобы при нагреве филе не выгнуло дугой, а центр не поднялся над сковородой.

Пятый шаг — соль. Только за три минуты до жарки и ни секундой раньше! Если сделать это заранее — соль вытянет влагу, и вся сушка уйдёт насмарку.

Нарезав пять небольших порционных кусков, я поставил толстую стальную сковороду на конфорку. Вот тут нужно разогревать до того состояния, когда капля воды не шипит, а бегает по поверхности шариком. Тонкий слой смеси топлёного жира и рафинированного масла. Первый для вкуса, а второй для точки дымления.

Рыбу выкладываю ОБЯЗАТЕЛЬНО кожей вниз, от себя, и сразу прижимаю лопаткой на двадцать секунд, пока белок под кожей не схватится. Иначе кожа съёжится и приподнимет середину куска.

И дальше — не трогать.

Вот это самое трудное на арене: когда толпа зрителей гудит, а часы горят красным, показывая, как быстро утекают минуты.

Восемьдесят процентов времени рыба готовится на коже, и всё, что от меня требовалось — стоять и смотреть, как белая линия свернувшегося белка медленно ползёт вверх по боку.

Когда линия дошла до двух третей, я снял сковороду с огня, бросил маленький кусок холодного сливочного масла и веточку тимьяна. От аромата у меня взбудоражился желудок. Судя по звуку — он явно изъяснялся матом.

Наклонив сковороду, я стал ложкой поливать рыбу пенящимся ореховым маслом. Ровно тридцать секунд. Не дольше! Остаточного тепла вполне хватит. Затем перевернул на пятнадцать секунд, только запечатать срез, и сразу на решётку кожей вверх. Это крайне важная мелочь!

Тронув кожу кончиком ножа, я услышал характерный щелчок.

Это был прекрасный звук, свидетельствующий, что рыба приготовлена правильно. Можно сказать — идеально!

Осталось двадцать минут. И я приступил к тому, ради чего всё затевалось.

Обычное отядзукэ заливают зелёным чаем или даси. Я строил гибрид, подобно зданию — снизу вверх.

Фундаментом стал тот самый рыбный отвар на костях сига, процеженный дважды: через мелкое сито и потом через марлю в четыре слоя. Он вышел прозрачным, светло-соломенным, и в нём стоял тот еле слышный клей коллагена, из-за которого бульон обволакивает нёбо и держится там.

Умами я добавил белым грибом. Сушёным, заранее вымоченным, вместе с процеженным настоем. Белый гриб — это наш ответ стружке тунца: он даёт те же глутаматы, ту же глубину, тот самый мясной тон без всякого мяса. Я держал его в горячем, но не кипящем бульоне, при семидесяти градусах ровно пять минут. Если держать дольше, то получится грибной суп. А мне нужен был только фундамент, а не стена.

Потом обожжённая луковая половинка и два раздавленных зубчика чеснока прямо в кожуре, тоже подпалённые на сухой сковороде. Ровно три минуты. Они оставили после себя дым и сладость. А бульон стал звучать по-зимнему.

Дальше был чай. Это сердце всего блюда.

После многочисленных экспериментов, я решил добавить к копчёной ходзиче ещё ферментированный иван-чай. Как мне сказала Наташа: «Русский, крупнолистовой, вологодский!»

Он даёт тёмный медово-древесный настой и, что важнее всего, в нём почти нет той дубовой танинной горечи, за которую все справедливо ненавидят чёрный чай в еде.

Можно сказать, что это было своего рода — мостом.

Русский лист и японская обжарка в одном чайнике. Если Бедов делал японское блюдо японскими методами и практиками, то я хотел, чтобы в моей чашке эти две кухни не спорили, а просто оказались за одним столом и вдруг обнаружили, что говорят об одном и том же. А ещё вызвали у дегустирующих нужные ассоциации.

Главная задача — не показать МОЮ историю. А сделать так, чтобы блюдо отнеслось ко всем дегустирующим с индивидуальным подходом. Но об этом мы с ребятами уже проговорили во время празднования победы Коляна над Славиком.

Чаи я заваривал принципиально раздельно.

Иван-чай — крутым кипятком в девяносто пять градусов. И оставил на четыре минуты. Лист плотный, ферментированный. Ему нужна сила температуры!

Ходзичу — восемьдесят градусов и ровно девяносто секунд. Если передержишь, то вместо привкуса орехов получишь золу.

Соединил их два к одному в пользу иван-чая. Влил эту смесь в грибно-рыбную основу примерно один к трём. Затем добавил половину ложки Наташиной чёрной пасты и попробовал.

Уже близко! Но пока не хватает соли и яркой искры.

Конечно, соль я добавлять не стал. Вместо неё влил три столовые ложки того самого капустного рассола, который отжал руками полчаса назад, и половину ложки рассола от огурцов. И вот тут случилось то, ради чего вообще стоит стоять у плиты: бульон собрался.

До этого он был, как расфокусированная фотография. Вроде всё есть, а смотреть не на что. И вдруг, кто-то нажал на кнопку и всё резко встало на свои места.

Кислота подняла чай, соль подняла гриб, гриб поднял рыбу.

Последней каплей стала половина чайной ложки Наташиной пасты. Ровно столько, чтобы дать цвет и последнюю глубину вкусу.

Да! Это оно… Ещё немного и мир увидит новое блюдо-чемпион. Отядзукэ «Полярная сова».

Радуйся, Тимур. При тебе творится история!

Процедив чайный бульон ещё раз, я оставил его на самом малом огне. Заливать надо горячим, но не кипящим. Кипяток убивает чайный аромат мгновенно и бесповоротно.

Шесть минут…

Глубокие пиалы я держал в тёплом шкафу для баночного кофе. Такие частенько стоят в маркетах у заправок. Да и любой ресторатор должен зарубить себе на носу, что все супы и горячие блюда нужно подавать СТРОГО в теплой посуде. К сожалению, я сам допёр до этого относительно недавно.

Вся проблема в том, что холодная посуда съедает двадцать градусов, а вместе с ней и половину замысла со вкусом.

За тем на дно отправилась гречка. Аккуратным слоем в два пальца. Ложкой я сделал в середине небольшое гнездо.

Поверх горячей гречки лёг тот самый второй кусок сала. Двадцать минут в морозилке, слайсер, и лепестки такой толщины, что сквозь них видно рисунок доски. Три лепестка внахлёст. Они начали таять сразу — края поплыли, стали стеклянными, жир пошёл вниз, в горячее зерно, и весь стол на секунду накрыло запахом деревенской печи. Конечно, Эдик предлагал мне итальянское лардо. Интересно, конечно. Однако это уже Италия. А мне надо, чтобы дегустирующие сказали «знаю», а не «интересно».

Слева от центра — горка жареной квашеной капусты. Справа — ледяное гнездо огуречной соломки, и от неё в тёплом воздухе пиалы сразу пошёл аромат укропа и смородинового листа.

В само гнездо — кусок сига кожей вверх. О, какая же она прекрасная! Прям лакированная и блестящая.

По краю — четыре шкварки. Чуть подальше от того места, куда будет литься бульон.

Сверху несколько игл свежего укропа, три зерна розового перца и щепотка обжаренной гречневой крупы, растолчённой почти в крошку.

Это был мой омаж в сторону арарэ — рисовых крекеров, которые кладут в настоящее отядзукэ, чтобы в блюде до последней ложки оставался хруст.

Бульон я разлил по маленьким стеклянным чайникам и поставил рядом с пиалами. Хочу, чтобы несмотря на русский дух, отядзукэ хотя бы в подаче остался аутентичным.

— Время! — торжественно объявил Энтони, и трибуны загалдели: — И первым своё блюдо презентует… ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! ШУМУ!!! ШУМУ ЭТОМУ ГОСПОДИНУ!!!

Ну, что ж… Поехали!

— Время! — торжественно объявил Энтони, и трибуны загалдели: — И первым своё блюдо презентует… ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! ШУМУ!!! ШУМУ ЭТОМУ ГОСПОДИНУ!!!

Естественно — зрители зашумели так, что мои барабанные перепонки взмолились, чтобы мы поскорее покинули этот ужас. Я слышал, как ребята из моей группы скандируют, что-то невнятное. А неофициальный клуб исследователей красоток — явно, что-то нецензурное…

Видел, как некогда воспитанные студенты из аристократических семей вновь превращаются в лютых футбольных фанатов, которые пришли убивать за свою любимую команду.

Однако среди всего этого шума и хаоса я смог разглядеть один очень пристальный взгляд. Слегка светящийся… Внимательный.

Волгин стоял возле одного из выходов, прижавшись плечом к стене, и скрестив руки на груди. Он выглядел невозмутимо, но взгляд выдавал любопытство.

Смотри, Первый номер! Смотри внимательно. Рано или поздно мы с тобой обязательно встретимся. И, возможно, даже здесь.

Поставив перед судьями пиалы с чайниками, я отступил на полшага:

— Представляю вашему вниманию! Новое блюдо-чемпион: отядзукэ «Полярная сова».

И на трибунах стало заметно тише. Летающие камеры, заметив, что я покинул станцию, истерично полетели ко мне.

— Эм-м… — неподалёку от судий стоял Леон Кавинский. Могу понять его удивление и недоумение, ведь издалека моё блюдо выглядело, как миска каши.

Естественно, так оно и было задумано. Но одно дело задумать, а другое — стоять возле арбитров и смотреть, как огромное количество зрителей одновременно шокированы тем, что ты принёс на финал… кашу.

— Что это? — с нескрываемым интересом спросила Мишель.

Это было понятно исключительно по блеску в глазах, ибо голос у неё был негромким, ровным и абсолютно лишённым интонации. Прямо, как автоответчик в хорошем банке. Или голосовой ассистент… Чёртовы компьютерные ублюдки! Как же я их ненавидел…

— Выглядит очень… странно. — честно призналась Марика, но при этом продолжала улыбаться.

— Отядзукэ. — повторил я.

— Название мы уже знаем. Ты сразу нам его презентовал. Но… Я уверена, что отядзукэ выглядит иначе. Расскажи, что ты там намешал? — Мишель жадно потянулась к вилке, но Майлз успел перехватить её маленькую ручку.

— Понимаете, я решил сделать отядзукэ в русском стиле. — господи… если честно, то я сейчас чувствовал себя, как тот хозяин гаража на нашем шоу, что прогорел на акциях «БергБанка»: — Гречка вместо риса, жареный сиг, сало, квашеная капуста, малосольный огурец. Бульон — рыбный, на белом грибе, с иван-чаем и ходзичей.

— Звучит… спорно. — нагло соврал Майлз. Но я-то видел, как его глаза заблестели от нетерпения попробовать.

— Заливать надо самим. Но сначала попробуйте всё сухим. До бульона. Это два разных блюда, и второе не отменяет первое.

— Вот это наглость, Господин Цареградцев! — радостно улыбнулся Раневский: — То есть, нам ещё и работать.

— Работать. Вам за это и платят, Всеволод Владимирович. — не поворачивая головы, произнёс Симонов.

Раневский усмехнулся, а часть зала засмеялась. Напряжение чуть-чуть спало.

— Начнём. — ректор вооружился вилкой.

Арбитры попробовали моё отядзукэ без бульона.

Честно говоря, это были одни из самых длинных девяноста секунд моей жизни.

Первой к дегустации приступила Марика. Она подцепила вилкой огуречную соломку. Ту самую — ледяную и звонкую, продержанную десять минут в воде со льдом.

— Ой… Холодненькая! — с детским восторгом произнесла моя любимая учительница, но тут же словила на себе серьёзный взгляд Симонова и смущённо отвернулась.

Раневский пошёл сразу к рыбе. Он подцепил кусок сига вместе с кожей, поднял на уровень глаз, посмотрел на срез против света. Там была та самая полупрозрачная перламутровая середина, которая держится ровно двадцать минут после жарки.

Усмехнувшись, Всеволод Владимирович отправил кусочек рыбы в рот.

Жевал он долго и с закрытыми глазами, что для профессора было равносильно вставанию с места.

Мишель же начала с капусты. Она поддела ложкой ровно три волокна, попробовала, положила ложку и не сказала ничего. Совсем ничего. А потом ещё и глаза закрыла… Теперь мне было не понятно — отравил я её или облагодетельствовал.

Симонов ел методично. Он попробовал каждый компонент по отдельности, в том порядке, в котором они лежали на тарелке, слева направо, как читают строку: капуста, сало, гречка, рыба, огурец, шкварка. Между компонентами он делал паузу и один раз глотнул воды. Мне рассказывали про эту манеру… Типичный гид Мишлен. Так дегустируют не еду, а работу.

А первым дрогнул Майлз.

Он ел абсолютно без выражения, длинными худыми пальцами держа вилку, как хирургический инструмент. Дошёл до шкварки. Раскусил её. И задержал вилку в воздухе на секунду дольше, чем требовалось.

— А теперь, заливайте! — скомандовал я.

И они начали аккуратно заливать гречку чаем. Я смотрел, как горячий бульон льётся из стеклянных носиков тонкой ровной струёй, как встаёт пар — сначала прозрачный, а потом густой. Как последние лепестки сала, срезанные на слайсере до толщины папиросной бумаги, окончательно исчезают, отдав жир, и оставив после себя только маслянистый блеск на поверхности. Как гречка темнеет и набухает, но остаётся зерном, а не кашей, потому что семь минут сухого прокаливания сделали своё дело. Как хрустящая кожа сига поднимается над жидкостью островом, а нижняя часть куска начинает размягчаться и отдавать в бульон свой сладковатый сок. Как жареная квашеная капуста медленно распускает кислоту, и эта кислота идёт вверх, встречается с чайным танином и не дерётся с ним.

По арене пошёл аромат….

Это было, как в сказке! Зрители сидят в амфитеатре, внизу горячий пар от пяти пиал… И по всем законам физики — никто ничего не должен почувствовать дальше третьего ряда. Но вентиляция на «Арене Звёзд» сделал своё коварное дело… Тёплый воздух с площадок поднимался к трибунам, и через двадцать секунд после того, как они залили гречу из чайников, зрители начали волноваться.

Они вытягивали шеи, поворачивать носы по ветру, втягивать носом аромат… И сглатывать набежавшую слюну.

А потом стало тихо. По-настоящему тихо.

Первой заговорила Марика, и голос у неё был… немного странный.

— Ой… — выдохнула она: — Извините…

Она быстро вытерла глаз тыльной стороной ладони, надеясь, что камеры не поймают. Но камеры поймали. Её лицо во весь экран висело над ареной, и по трибунам прошёл такой звук, какой бывает, когда огромное количество человек одновременно втягивают воздух.

— Госпожа Кольцова. — холодно произнёс Симонов: — Формулируйте!

— Я формулирую… Я сейчас… — она отложила ложку: — Это как у бабушки… Почти. Но есть, что-то неописуемо новое. Свежее… Я узнаю, но не узнаю одновременно. Как будто, нечто старое. Знакомое… Словно бабушкин ковёр, который постирали. И теперь там новые яркие оттенки.

— И это всё? — жёстко надавил ректор.

— Я ем и понимаю головой, что это ресторан. Я вижу, что тут работы часов на десять… Что каждая мелочь сделана нарочно. Что огурец нарезан так, а не иначе, потому что иначе он хрустнет один раз, а так — четыре. Я это всё вижу. — она подняла глаза: — А на вкус — как будто я пришла зимой с мороза, и мне налили суп. Просто налили, ничего не сказав. И вот я сижу… И мне тепло изнутри. Я не понимаю, как эти две вещи оказались в одной посуде.

Марика посмотрела прямо на меня:

— Дерек, это нечестно!

Раневский к тому моменту доедал третью ложку, не поднимая головы. Он, вообще, перестал изображать судью. Просто ел, наклонившись, как обычно едят в столовой на пересменке. Потом откинулся на спинку, отодвинул пиалу от себя и уставился на неё, как на шахматную доску.

— Так. — с едва заметным удивлением произнёс он: — По существу.

Зал притих.

— У вас здесь грибной глутамат. — начал Раневский, загибая пальцы: — Белый гриб, сушёный и вымоченный. Настой вы не вылили, а пустили в дело. Дальше — рыбный коллаген. И это не бульон из кубика, а варка при температуре, когда поверхность не кипит, а вздрагивает. Иначе он был бы мутный. А он у вас прозрачный! Дальше — копчёная нота. И она не от копчёности… Потому что их я бы узнал. Это палёный лук.

— До угля. — подтвердил я.

— Ага. Дальше — кислота. Их у вас две… И они разные. Одна плоская и агрессивная — это огуречный рассол. Вторая круглая и глубокая — капустная. Вы их смешали, чтобы одна дала удар, а вторая — нежно погладила по щеке и улыбнулась. Но есть ещё, что-то… Маленькая непонятная для меня нотка.

— Всё верно. Там есть соевая паста, которую мне одолжила Воронцова!

— АГА!!! ПОПАЛСЯ!!! — Раневский хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнул стакан: — Вот его-то я и искал! Он у вас там сидит… Как шпион в посольстве. Я его чую. Я знаю, что он там! А поймать не могу… Половина ложки. — он повернулся к ректору. — Виктор Аркадьевич, у нас некомпетентная ситуация!

— Слушаю.

— Я по должности обязан найти изъян. А я его не нашёл. И это меня оскорбляет, как профессионала, и как человека.

— Бывает. — пожав плечами, ответил Симонов: — Господин Кимов. А вы что скажете?

— Гречка. — спокойно произнёс Майлз, внимательно изучая тарелку.

Все повернулись к нему. Тёмный дворецкий не поднял головы и продолжал смотреть в пиалу.

— Гречка — это большой риск. — продолжил он тем же ледяным и спокойным голосом: — Она доминантна! Она перебивает всё, к чему прикасается. И особенно рыбу. Именно поэтому — её никто не ставит в чайный бульон. А у вас… Она не перебивает другие ингредиенты. Как вы этого добились?

— Как правильно подметили ранее — я прокаливал её всухую перед варкой.

— Сколько по времени? Мне нужно точно.

— Всего было примерно… тридцать попыток. Но в целом, я вывел правильное уравнение. Нужно прокаливать, пока не пойдёт запах. То есть, минут семь.

— И варили не в воде?

— В рыбном отваре. Один к полутора. Потом снял и держал под полотенцем.

— Идеально. — холодно и слегка обиженно произнёс Майлз.

Мишель ела молча всё это время. Она вообще не участвовала в разговоре, и я, честно говоря, сперва решил, что проиграл ей окончательно. Однако миниатюрная экстра доела до дна — не оставив ни зерна, ни волокна капусты, ни кусочка рыбы. Потом взяла пиалу двумя руками, как чашку, поднесла к губам и допила бульон.

По трибунам прошёл восхищённый гул. Потому что все присутствующие прекрасно знали, кто такая Мишель.

Она поставила пиалу и промокнула губы салфеткой.

— У меня вопрос. — строго произнесла она: — Сало было сырое?

— Замороженное двадцать минут. И нарезанное на слайсере. Оно тает от горячей гречки и бульона.

— Почему не лардо⁈ — в голосе Мишель послышались нотки возмущения.

Маленькая любительница «продолжений» явно немножко обломалась.

— Потому что лардо — это Италия. — ответил я: — А я хотел, чтобы человек узнал вкус, а не оценил его.

Мишель молчала секунд пять, которые на арене длились очень долго.

— Это самое умное решение в блюде. — наконец-то, ответила она: — И самое дешёвое по себестоимости. Я это ненавижу.

— Это комплимент. — тихо перевёл Майлз.

Симонов не сказал ничего. Он доел, отложил приборы, придвинул к себе лист и поставил в нём какой-то знак. Ни одна мышца на его лице не сдвинулась. Я стоял в четырёх метрах и не мог понять ровным счётом ничего. И чёрт возьми — это было хуже любой критики.

— Спасибо, Господин Цареградцев. — кивнул он: — Можете идти.

Забрав поднос, я пошёл к своему столу, и по дороге меня накрыло звуком. Трибуны внезапно взорвались свистом, аплодисментами и нецензурными криками. Я шёл сквозь этот рёв, как сквозь плотную воду, и ничего не чувствовал, кроме того, что у меня почему-то мокрая спина…

— А теперь! — торжественно взревел Энтони: — ТИ-И-И-ИМУР БЕ-Е-ЕДОВ!

И вот тут заорала другая половина зала.

Он вышел иначе, чем я. Не спеша. Пронёс поднос через арену так, будто проехал через весь Киото. Поставил перед каждым судьёй тарелку, отступил, поклонился — коротко, точно, без театральщины, а затем выпрямился.

Его блюдо было красивым, как чертёж.

В центре — кусок жареного окуня. Кожа надрезана мелкой сеточкой. Она хрустела так, что было слышно с моего места, когда вилка Раневского её тронула.

Под рыбой — лужа соуса цвета болотного стекла. Она лежала идеальным овалом, не растекаясь, потому что эмульсия была построена правильно и держала форму. Сверху — три лепестка маринованного имбиря мёга, розовеющих по краю. И один-единственный лист сисо, положенный так, будто он упал туда совершенно случайно.

— Окунь. — торжественно произнёс Тимур: — Соус на матче и белом мисо, эмульгирован холодным маслом с рисовым уксусом и каплей мирина. Под рыбой — даси, загущённый до состояния глазури. Мёга и сисо. Всё.

— Всё? — переспросил Раневский.

— Всё. — утвердительно кивнул Бедов: — Если бы я мог убрать ещё что-нибудь, я бы так и сделал.

Раневский посмотрел на него с искренним интересом, будто впервые увидел.

Судьи ели молча и долго.

— Кожа безупречна… — произнёс Майлз, и голос у него был всё таким же ледяным: — Прожарка семьдесят пять процентов. Ровно та, что нужна окуню. Эмульсия не расслоилась, хотя на тарелке и при этой температуре она должна была начать отдавать масло минуты через три. Не отдала. Значит, вы её строили на желтке и делали это холодным методом.

— Да.

— Матча не горчит. Это бывает у одного из десяти. У девяти она даёт зелёную горечь, потому что её вводят в горячее.

— Я ввёл в тёплое. Шестьдесят два градуса.

Майлз с уважением посмотрел на него.

— Термометром?

— На ощупь. Термометром — проверил.

— Правильно. — ответил Тёмный дворецкий и второй раз за вечер кивнул.

Мишель положила приборы.

— Да. Это тоже ресторанное блюдо. — холодно заявила она: — Не студенческое. Я бы поставила его в меню своего ресторана уже завтра! И оно бы продавалось на ура. И мне не пришлось бы за него краснеть перед гидом Мишлен. — Мишель сделала паузу: — Молодой человек, сколько раз вы это репетировали?

— Двадцать восемь. — ответил Тимур.

— Оно и видно. — кивнула миниатюрная экстра, и в её ровном голосе впервые проступило нечто, отдалённо похожее на уважение.

Марика захлопала, спохватилась и спрятала руки под стол. После чего всё равно договорила:

— Тимур, это очень красиво! И очень вкусно… А самое главное — чай тут прямо чай! То есть, я его прямо чувствую. Он не спрятался! Он как… как будто… Не приправа, а собеседник!

— Хорошая формулировка. — заметил Симонов, и Госпожа Кольцова тут же смущённо покраснела.

Ректор доел до конца. Потом сделал то, отчего я был в шоке: подобрал остатки соуса краем рыбы. Это в судейской практике жест почти неприличный. А самое главное — почти высший.

— Господин Бедов. — тихо произнёс Симонов: — Ваша глазурь из даси. Сколько выпаривали?

— Один час и сорок минут. С полутора литров до восьмидесяти миллилитров.

— Не пересолили.

— Я солил в самом конце. Соль концентрируется вместе с жидкостью. И если посолить в начале — на выходе будет рассол.

— Знаю. — кивнул Симонов: — Хотел проверить, знаете ли вы.

Раневский крутил вилку в пальцах и молчал дольше всех. Наконец, заговорил.

— Прекрасно! — уверенно выдал он: — Молодой человек, я говорю это без единой доли иронии. А вы знаете, чего мне это стоит. Прекрасно. Рыба сделана лучше, чем я делал в тридцать лет. Соус — лучше, чем я делаю сейчас. И это я вам говорю при огромном количестве свидетелей, чтобы вы потом могли на меня ссылаться.

Он положил вилку.

— И у меня к вам ровно одна претензия. Она не к блюду. Она к смелости.

— Слушаю.

— Вы двадцать восемь раз репетировали, чтобы ничего не случилось. И ничего не случилось. — Раневский развёл руками: — Ваше блюдо ничего у меня не просит. Оно самодостаточно. Я его съел и остался ровно таким же человеком, каким сел за стол.

— Разве это плохо? — спросил Тимур, и в первый раз за весь вечер в его голосе, что-то дрогнуло.

— Не знаю. — признался профессор: — Вот честное слово — не знаю. Поэтому я и профессор, а не пророк.

Совещались они двадцать три минуты.

Энтони от нетерпения переминался с ноги на ногу. Волгин продолжал сверлить меня взглядом. А Амелия изо всех сил пыталась скрыть волнение.

Трибуны за это время успели устать, снова разогреться, начать скандировать сначала мою фамилию, потом Тимура. А затем обе вперемешку. Энтони дважды выходил с микрофоном и говорил что-то бессмысленно-бодрое.

Наконец, судьи закончили.

— И-и-и!!! АРБИТРЫ ГОТОВЫ ВЫНЕСТИ ВЕРДИКТ!!! — с облегчением воскликнул несменный ведущий.

— По технике… — строго произнёс Симонов: — Бедов — девять и шесть. Разделка, прожарка, эмульсия, редукция — эталон. Единственное замечание: лист сисо был положен на горячее за десять секунд до подачи и начал вянуть по кромке. Это мелочь, но на этом уровне мелочей нет.

Бедов кивнул. Я видел, как у него дёрнулась челюсть.

— Цареградцев — девять и четыре. У меня был вопрос к грече.

Вопрос к грече? Интересно, какой?

— По соответствию теме. Бедов — девять и три: чай использован, как соус. Грамотно, узнаваемо, с пониманием температурного режима. Цареградцев — девять и восемь: чай использован, как несущая конструкция блюда, при этом нигде не выпячен. Два чая разной ферментации, заваренные раздельно при разных температурах и соединённые в одной жидкости. Это решение не первого курса! И, скажу прямо — даже не второго.

Трибуны загудели.

— По вкусу и целостности. — Симонов сделал короткую паузу: — Коллегия зашла в тупик, и я не намерен это скрывать.

Гул стал громче. Ректор поднял руку, призывая всех к тишине.

— Мы имеем два блюда разной природы. Работа Бедова безупречна и завершена. Она ничего не просит и ничего не обещает: ты сыт, доволен и уважаешь автора. Работа Цареградцева менее аккуратна, но она продолжается после того, как ты доел. Через пятнадцать минут после дегустации я поймал себя на том, что помню её вкус. Вкус второго блюда я к тому моменту вспоминал с усилием.

Он посмотрел в лист.

— Это не вина Бедова. Это свойство.

— Я поставила бы в меню Бедова. — произнесла Мишель, глядя в стол: — А есть поехала бы к Цареградцеву. Ночью. После смены, когда ресторан закрыт и никто не видит…

Оп-па… Мишель ты НАСТОЛЬКО любишь «продолжение»⁇!!

Зал с подозрением замолчал. Многие улыбались. Огромная бимбо-орк ревниво насупилась…

— Вот в этом. — произнёс Раневский: — И есть весь наш спор. Четыре часа в одной фразе… Мишель, ты бы сказала её раньше. Вот ей богу!

Симонов дождался тишины.

— Голосование. — спокойно произнёс он: — Госпожа Кольцова.

Марика встала. Голос у неё дрожал.

— За Искандера. И я знаю, что скажут: Марика всегда за своих любимчиков. Но я сегодня беспристрастна, как никогда. Я за то, что меня довели до слёз на работе. — она поклонилась и села.

— Раневский.

— За Цареградцева. — пожав плечами, ответил профессор. — С формулировкой: я не смог найти изъян, а искал я честно и злобно.

— Господин Кимов.

Майлз встал. Он был на голову выше всех сидящих и в своём чёрном костюме напоминал закрытый зонт.

— За Бедова. — ответил он: — Технически чище. Это всё.

— Госпожа Акулова.

Мишель нахмурилась.

— За Цареградцева. — холодно ответила она.

По арене прошёл такой шум, что Симонову пришлось ждать секунд двадцать.

— Обоснование. — приказным тоном произнёс он.

— Обоснование… — повторила Мишель: — Второе блюдо я могу воспроизвести. Мне нужна будет неделя и хороший су-шеф. Первое я воспроизвести не могу, потому что оно построено на решении, до которого я не додумалась за всю свою карьеру. Сырое сало, срезанное в лист, как лардо, но не лардо. Гречка, прокалённая всухую, как жарят рис. Два чая. — она подняла глаза: — Я плачу деньги за то, чего не умею сама. Всё.

— Симонов. — ректор произнёс о себе в третьем лице, как делал всегда, когда голосовал последним: — За Цареградцева.

В зале воцарилась гробовая тишина.

— Четыре — один!!! — заверещал Энтони, спалив окончательно того, за кого искренне болел весь этот поединок: — Победитель дуэли — ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!!

Камень с плеч рухнул довольно быстро.

Трибуны орали так, что казалось, будто нас всех сейчас сдует.

Тимур смотрел на меня с удовлетворённой улыбкой. Я кивнул ему. Камеры уже летели со всех сторон. И сквозь них было прекрасно видно, как с трибуны спрыгнули Колян, Зиночка, Лера, Серёжа, Настюша, Леночка, Наташа и… Твою ж мать. Огромная роковая блондинка. Моя любимая девушка-орк…

— УРА-А-А!!! — кричали все жители «Полярной Совы», подкидывая меня вверх.

— УРА-А-А!!! — кричала Гира — огромная роковая красотка-орк, выхватывая мою бедную тушку прямо на лету.

— УРА-А-А!!! — орал Энтони, прыгая вокруг всей нашей тусовки.

Эдик с Вальком тоже присоединились к поздравлениям. Гул с трибун стоял такой, что я уже особо ничего и не понимал. В общем, завершение дуэли превратилось в лютую вакханалию, с которой мне хотелось поскорее свалить.

Волгин усмехнулся, и медленно повернувшись, направился в сторону выхода. Интересно, чего он хотел? А главное — на что именно пришёл посмотреть? Но сейчас главное не это.

— Погодите! — воскликнул я, пытаясь вырваться из жёстких объятий девушки-орка: — Мне очень льстит, что вы все пришли на меня посмотреть, но дуэль ещё не закончена!

— В смысле⁈ — удивилась Наташа.

— Я должен поговорить с Тимуром.

— Благородно. — кивнула Лера.

Гина с большой неохотой отпустила меня, и я направился прямиком к Тимуру, который в этот момент собирал свои продукты и часть посуды со станции. Выглядел он… на самом деле радостным. Конечно, не самым счастливым. Но тем не менее.

— Это было великолепно! — я протянул ему руку.

— Ну… Относительно. — он ответил на рукопожатие: — Однако мне кажется, что дуэль должна закончиться только тогда, когда мы попробуем наши резервные блюда. Ты же не против?

— Очень даже за! — я быстро вернулся к своей станции, и кое-как отогнал Эдика, который коршуном кружил над запасными порциями отядзукэ.

— А мне⁈ — жалобно возмутился он.

— Чуть позже. — я взял тарелку с чайничком и направился обратно к Тимуру: — Вот! Приятного аппетита.

— А это тебе. — он поставил передо мной тарелку со стейком из окуня.

Что-что, а выглядело блюдо Тимура потрясающе! Визуал превосходил мой отядзукэ в два… Нет, даже в три раза! Оно и понятно. Всё же — это заместитель Главы сообщества исследователей традиционной японской кухни.

— Тимур… Скажи. А ты работал в заведении? — поинтересовался я.

— Моя семья… не из самых верхов. Дедушка получил титул за заслуги перед Империей всего сорок лет назад. А до этого наша семья содержала сеть гостиниц и несколько недорогих семейных ресторанчиков. Отца не шибко баловали. Впрочем, как и всех нас.

— Ого, а вас много в семье?

— У меня трое братьев. И все мы с самого раннего детства помогали на кухне. Сперва по мелочи. Потом заняли места низкопрофильных сотрудников. И потихоньку доросли до поваров.

— Когда ты впервые встал за цех?

— В двенадцать.

— Солидно. Молодец! — я взял вилку и приступил к дегустации.

Кожа окуня щёлкнула, как тонкий лёд на луже, когда наступаешь краем ботинка. Под ней открылось белое, с явным перламутровым оттенком, ещё чуть влажное мясо, распадающееся крупными пластами. Это те самые хлопья, которые получаются, когда рыбу сняли с огня на семидесяти пяти процентах и дали ей дойти в собственном тепле.

Подцепив кусок, и обмакнув его в лужицу соуса с глазурью, я отправил всё это дело в рот. Буквально секунда… И меня начало уносить.

Первым пришёл даси. Выпаренный, густой, тёмный и солёный, как воздух в трёх шагах от воды. Он ударил в нёбо и развернул вокруг меня настоящее утро…

Шумный порт. Мокрые доски настила, скрип мачт, чей-то крик через два ряда лотков. И чайки, орущие с наглостью налоговой инспекции.

Здесь пахло солью, мокрой верёвкой, разогретым на солнце деревом и рыбой… Но не старой и мерзкой. А именно той рыбой, которая пахнет свежестью, морем и огурцом одновременно. Профессионалы скупают такую рыбу в ближайшие сорок минут после выкладки на прилавок.

— Эй! Парень! — окликнул меня торговец в резиновом фартуке: — Погляди, что у меня есть.

— М? — я взглянул на его прилавок. Там на колотом льду лежал морской окунь с красными плавниками и ясным, выпуклым, живым глазом. Мимо проходили японские рыбаки. Они указывали пальцами в сторону рыбы… И говорили на незнакомом для меня языке. Но даже и без того было понятно, что они восторгаются свежестью окуня.

— Свежее не бывает, друг. — торговец взял его двумя руками и поднял передо мной: — Этот окунь утром был ещё в воде!

И вот именно его я сейчас и ел.

Мясо окуня сладковатое. Но не приторное! Скорее, оно выделялось той чистой минеральной сладостью, какая бывает только у свежей морской рыбы. Оно плотное. Сопротивляется зубам всего один раз. А затем сдаётся и расходится на волокна. В этот момент из него выходит сок… Такой тёплый, солоноватый, отдающий сливками и водорослями.

А потом сверху ложится соус.

Матча и белое мисо — это должно было быть катастрофой. Зелёная горечь и ферментированная сладость… Две вещи, которые в чужих руках дерутся насмерть. Но как же здорово они смотрелись у Тимура в блюде! Мисо идёт первым. Мягкое, округлое и почти молочное, оно обнимает рыбу и делает её вкус глубже, чем он есть. И только когда ты уже думаешь, что понял суть блюда — приходит матча.

Тонкой прохладной травяной линией, откуда-то сбоку, как сквозняк. Она не горчит. Она сушит. Чуть-чуть… Ровно настолько, чтобы жир окуня не залежался на языке. Чтобы стало снова чисто. Чтобы захотелось съесть второй кусок.

И рисовый уксус в самом конце, каплей, как последнее слово в прекрасном романе…

Стоя с вилкой посреди шумной арены, я вдруг понял, что закрыл глаза. Что уже секунд десять стою на мокрых досках, между лотками, и слушаю чаек.

Открыв глаза, я вернулся в реальность. Никаких мокрых досок. Побережья… И чаек. Разве что — Эдик, который суетливо наворачивал круги вокруг меня, пытаясь цапнуть кусочек окуня. Расходящаяся с трибун толпа. И гаснущий свет софитов с прожекторами.

Тимур внимательно посмотрел на меня.

— Ну, что?

— Ты меня увёз… — честно ответил я: — Прямиком в порт!

— Этого я и добивался. Моя задача — возвысить морской вкус в абсолют. Правда… Ирина-сан утверждала, что видела дорогой круизный лайнер. Но, видимо, каждому своё.

— Кстати, ты смог сделать соус, который идеально раскрыл вкус окуня. Молодец!

— Да. Это было сложно, но я справился.

— Однако… Вижу, что ты не очень спешишь пробовать моё отядзукэ.

— Будем откровенными… Я его боюсь. — вздохнул Тимур, взяв чайник.

— Понимаешь, я хочу показать тебе, что оценки — это далеко не всё. Но в тоже время, именно они в образовательном процессе выступают индикатором твоего мастерства. Поэтому… просто попробуй. Я не хочу, чтобы мой отядзукэ рассказал именно МОЮ историю. Он покажет тебе только то, что ты сам захочешь увидеть.

— Правда? — Тимур осторожно залил гречу, а затем поднял пиалу к губам: — Ну… С богом!

С этими словами он отпил бульон, а затем попробовал кусочек рыбы и немного гречи. Глаза парнишки округлились… Тимур попробовал другие составляющие моего отядзукэ, а затем начал с жадностью поглощать оставшееся блюдо.

Эдик не сдержался и припустил в сторону моей станции. Пускай берёт, сколько захочет. Это уже не важно. Глядя на то, как Тимур с шоком лопает отядзукэ «Полярная сова», я уже всё прекрасно понял.

— Знаешь, Дерек… Поначалу у меня были сомнения. — шокировано ответил он, отставив пиалу в сторону: — Я искренне верил, что Снурри и Ирина-сан… несколько преувеличивают твою легендарность. И что вся эта охота в начале сентября — не более, чем фарс. Но сейчас… Сейчас я увидел нечто такое, отчего даже мой абсолютный профессионализм дрогнул. Когда я увидел, что ты готовишь, то подумал, будто ты… издеваешься. Будто ты уже проиграл, но хочешь посмеяться надо мной, подав совершенно несовместимую баланду. А когда арбитры пробовали, то искренне верил, что всё опять свелось к душевности блюда. Душа то… душа это! Да-да-да… Я видел. Я знаю. Но на одной лишь душе далеко не уедешь. И сейчас… Когда я попробовал отядзукэ «Полярная сова»… Я просто в шоке! Это настолько технично… Настолько проработано до мелочей, что я в диком восторге! Дерек, ты волшебник. Правда!

— Ой, лесть мне никогда не надоест. Но визуал твоего блюда в разы сильнее.

— Визуал — это не всё. К тому же, как мы можем сравнивать визуальную составляющую двух совершенно разных блюд? Нет, Дерек. Твоё блюдо было реально достойным. Ещё и технически проработанным.

Пока мы с Тимуром нахваливали друг друга, Лера и Эдик нагло обокрали обе станции, заточив все резервные блюда.

— Что ж… Это была потрясающая дуэль с достойным соперником. — мы ещё раз пожали друг другу руки: — Дерек, если тебе понадобится помощь сообщества исследователей традиционной японской кухни — наши двери всегда открыты!

— Это взаимно, Тимур.

Под нестихающий гул трибун, мы прибрали станции и разошлись по своим углам. Чует сердце, наши с Тимуром дороги ещё не раз пересекутся в ближайшем будущем.

* * *

Через три часа состоялся очередной брифинг в зале Центрального корпуса. Оглядываясь по сторонам, мне было очень непривычно видеть настолько мало народу. Но одно радовало — все жители «Полярной совы» прошли дальше. Разве что, вопросики пока были по Зиночке, ибо Комиссия определила её в самый сложный ранг.

— Приветствую вас! — громогласно произнёс Симонов, выйдя на сцену: — Все те, кто уже прошёл на следующий раунд. И тех, кто пока готовится к своей дуэли. У нас появилось небольшое нововведение! Все, кто прошли в четверть финал — имеют право взять себе помощника. Это может быть студент. Слуга вашей семьи. Или же наёмный рабочий. Из условий — нельзя брать выпускников Харитоновки, шеф-поваров со стажем более трёх лет. И самое главное — НЕЛЬЗЯ брать шеф-поваров со звёздами Мишлен. Во всём остальном — никаких ограничений! Полная свобода. — он сделал небольшую паузу, а затем продолжил: — Дуэли четверть финала будут нацелены не только на ваше умение работать в команде, но и на время. То, насколько грамотно вы владеете тайм менеджментом. Темы и соперников для всех, кто прошёл в четверть финал — мы пришлём сегодня вечером. А теперь — свободны. Отдыхайте и готовьтесь! Этот отборочный тур никого не пощадит.

С этими словами Симонов поклонился, а затем поспешил покинуть сцену.

— Не пощадит… Это уж точно. — обречённо вздохнул Колян, когда мы вышли из зала: — Страшно представить, какая тема будет следующей. И не дай бог напороться на Милу.

— Обещаю — я буду честной. — к нам на встречу вышли Госпожа Секретарочка и Амелия: — И можете не переживать. В четверть финале я буду сражаться точно не с кем-то из вас двоих.

— Погоди! То есть, ты уже знаешь своего соперника? — удивился я.

— Естественно. — кивнула Амелия: — Мила помогает мне разбирать документы от Коллегии.

— Не думаешь, что это… несколько нечестно?

— А какая разница? — удивилась Госпожа Секретарочка: — Знаю я имя соперника сейчас. Или же узнаю его вечером. Сути это не меняет.

— Нет-нет. Я не об этом. Ты можешь начать готовиться заранее.

— А… Увы, тему Госпожа Симонова мне не показывает. — улыбнулась Мила: — Даже если бы и показывала — я бы всё равно не смотрела. Не люблю жульничать. Так меня воспитали.

— Ладно. Пойдёт. Но то, что ты пропускаешь брифинги — не хорошо! Выговор тебе. — театрально нахмурившись, заявил я.

— Хорошо. Можешь потом шлёпнуть меня по попе. — хихикнула Госпожа Секретарочка, но быстро сообразив, что ляпнула глупость, поспешила оправдаться: — Ой… Я не это имела в виду!

— Конечно. Конечно… — протянул Колян: — Так, куда вы идёте? Брифинг-то уже закончился.

— У нас важная встреча с арбитрами. — включив режим Королевы, ответила Амелия, а затем оглянувшись по сторонам, перешла на шепот: — Не забудь потом сказать спасибо Майлзу, Дерек.

— Эм-м… А за что? — удивился я.

— Не проголосуй он против тебя — Тимур мог бы подать апелляцию. Двадцать седьмой пункт дуэльного кодекса гласит, что при «сухой» победе — противник имеет право подать апелляцию. В таком случае обращаются к действующей Главе студенческого совета. Но зная Леру… Она бы начала сомневаться. Симонов бы настоял на переносе дуэли. Конечно, Тимур не такой. И он бы ни за что не стал тебя подставлять. Но на будущее — имей в виду. Опозоришься на месяц, зато будет шанс победить.

— Великолепно! Нет, я слышал про это… Но не подумал, что кто-нибудь захочет воспользоваться данной лазейкой. Стрёмно же!

— Когда речь идёт о престиже — тут не до сантиментов. — пожав плечами, ответила Амелия: — В нашей академии учатся разные люди. Тот же самый Стрелков. Или же… сообщество исследователей алкоголя. Некоторые готовы запятнать своё имя на короткий промежуток времени, чтобы в итоге получить шанс на победу. В общем, Майлз всё сделал красиво.

— Хм-м… Действительно. А ничего, что он рискнул своей репутацией?

— Вряд ли из этого выйдет, что-то плохое. К экстрам редко докапываются. — пояснила Госпожа Симонова: — Поэтому, он решил тебя подстраховать. Уж не знаю, что все экстры в тебе находят? Видимо, ты… какой-то особенный.

— Да-да. Избранный нравиться экстрам. — усмехнулся я.

— Кхм… — на долю секунды на щечках Амелии появился смущённый румянец: — В общем, ещё раз поздравляю с победой. И удачи на четверть финале.

— Благодарю.

Таки появилась пища для размышлений. Практически в каждой системе есть слабость, которую можно «абъюзить». Иными словами — использовать себе в выгоду.

Видимо, Тёмный дворецкий сразу почувствовал потенциальную опасность. Значит, скажу ему потом спасибо на «моторе». Всё же… мои коллеги-долбоящерицы крайне очаровательны!

* * *

Дом, милый дом. Как хорошо порой вернуться обратно в «Шашлычок»!

— Чай? — Жанночка — наша милая девушка-кошка, с нескрываемым интересом смотрела на меня: — Невероятно! Да если бы мне задали такое… я бы тут же сдалась. Ну не шарю я за все эти мелочи…

— Японская кухня. — Дядя Рубен поставил перед нами огромную кастрюлю с тестом: — Но это ещё цветочки, дорогие мои. Как только начнётся китайская кухня… Вот там вы запоёте совсем иначе. Даже блюда с чаем покажутся вам детским лепетом. Поверьте мне на слово.

— Представляю. — кивнул я и принялся лепить хинкали: — Попалась мне тут в руки одна очень занимательная книга. Так вот, там как раз были азы китайской кухни. Специи и огромное количество нюансов. Я такого даже в английской кухне не видел.

— Английская кухня… — Коляна аж перетряхнуло: — Не хочу вспоминать. Эти бесконечные пироги с самыми различными начинками. Единственное, что мне понравилось, так это шотландские яйца! Особенно в стиле Дерека. Вот там — тема!

— О-о-о! Я хочу попробовать! — обвившись хвостом вокруг моей ноги, воскликнула Жанна: — Дерек, ты же приготовишь? Приготовишь же, да?

— Обязательно. Кстати, я вот думаю… На календаре уже четвёртое ноября. Холодает! Надо брать машину.

— Машину? — Дядя Рубен тут же оживился: — Хорошая идея! Могу подсказать контакты одного хорошего мужичка, который гоняет тачки из Японии.

— Было бы шикарно! Я уже приглядываюсь к одной модели, но… пускай это будет для всех сюрпризом.

— Интриган! — фыркнула кошка и ласково куснула меня за плечо.

— Кстати! Симонов велел найти помощника для четверть финала. Это может быть студент, обычный повар или шеф со стажем не более трёх лет. И самое главное — без звёзд Мишлена. Ну и, конечно же, никаких выпускников Харитоновки. Первое, что пришло мне на ум — взять Коляна. Ну, чтобы мы с ним просто работали в обе стороны.

— Лучше не надо. — задумчиво произнёс Дядя Рубен, складируя фарш в огромную металлическую миску: — В наше время подобные дуэли на отборочных турах могли проходит одновременно по несколько штук. Выпадет одно время — что делать будете?

— Согласен. Поэтому я подумал в сторону второкурсников. Среди них у нас много друзей. Но… У них сейчас начинаются экзамены. Леночку и Леру мы опять долго не увидим. Да и Эдика с Венчиком и Изольдой тоже. Поэтому… — я положил Жанне руку на плечо: — Радость моя! Я выбираю тебя.

— ЧТО⁈ — кошка навострила ушки и распушила хвост: — Дерек… Мне правда очень приятно, но… Ты уверен? Это очень большая ответственность! Я боюсь тебя подвести…

— Дядя Рубен! Как вам Жанна? — уточнил я.

— Идеально! — здоровяк показал большой палец: — За последние два месяца она стала не просто помощницей, а доросла до полноценного повара цеха. Она справится. Ну, а ты, Колян? Кого решил взять?

— Я уже договорился с Хуаном. У него, как раз в ближайшее время человеческие недели. Но если он всё же превратится раньше времени — то на запас у меня есть Валерон.

— Идеальный выбор! С ними ты порвёшь, кого угодно. — кивнул Дядя Рубен, а затем придвинулся поближе: — Но… парни… Я хочу сказать вам следующее. Всегда держитесь друг друга. Помогайте друг другу!

— Говорите очевидные вещи. — усмехнулся я: — Да если бы не Колян с ребятами — фиг бы я создал отядзукэ. Мы… как одна семья.

— Это очень хорошо! «Полярная сова» ещё в мои времена была самой дружной. Кстати, а вам ещё темы не сообщили? Я к тому, что Жанночка у нас слаба в японской кухне. Хуан полный ноль в паназиатской кухне. Валерон далёк от национальной русской кухни. Понятно, что всё зависит сугубо от темы… Но всё же, вам надо брать того, кто поможет. А не того, кто будет мешаться под ногами.

— Я сделаю всё, чтобы помочь Дереку! — неуверенность окончательно испарилась из Жанны: — Мы уделаем всех!

— Да! — Колян поднял кулак вверх: — Кстати… А когда Валерон дорастёт до шефа?

— Думаю, что совсем скоро. Видите ли… У него старые тёрки с отцом. — задумчиво произнёс Дядя Рубен, глядя на то, как Карл ловко закидывает мешок с мусором себе на плечо.

— Тёрки с отцом? — удивился я: — Чего это вдруг?

— Для Валерона принципиально победить его в собственном ресторане. Ой… Там своя атмосфера! Не обращайте внимания. — улыбнулся здоровяк: — В общем, Валерон при всех его способностях мог бы давным-давно стать шефом. Но… Увы и ах.

— Что ж, в таком случае будем держать за него кулачки.

— Кстати, Дерек. Что ты чувствовал во время победы? — поинтересовался Дядя Рубен.

— Облегчение. Тимур очень серьёзный противник. Он реально умеет делать красивые и вкусные блюда уровня крутого ресторана. Мне было крайне стрёмно, когда я принёс арбитрам гречневую кашу.

— Мы видели на трансляции. Все зрители в сети были в шоке! Но ты молодец… — промурлыкала Жанна и снова обвила хвост вокруг моей ноги.

— Есть в вашем потоке ребята, которые могут составить вам с Коляном серьёзную конкуренцию?

— Есть. — кивнул я: — Амелия не участвует. Поэтому её не считаем. А вот Мила Жданова… Это, как раз помощница Амелии. Вот она — лютый зверь! Но будем надеяться, что её кто-нибудь выщелкнет из турнирной таблицы.

— Я на вашем месте не был бы так уверен. — улыбнулся Дядя Рубен: — Мы говорили с Амелией. Мила с самого начала была очень талантливой. У неё безупречные оценки и безупречная репутация. Так что… Кому-то из вас двоих всё равно придётся с ней сразиться. Возможно, даже в четверть финале.

— Исключено. — Колян поднял указательный палец вверх: — Она помогает Амелии с документацией для Коллегии. И сказала, что в четверть финале мы точно сражаемся не с ней.

— Интересно, с кем? — Жанна деловито скрестила пальцы рук, и словно бы ответом на её вопрос в моём кармане завибрировал коннектор.

— О! Тема и соперник пришли! — обрадовался я, открывая сообщение. Колян тоже поспешил вытащить коннектор и… Внутри меня всё похолодело.

— Это что… — тихо произнёс он: — Какая-то… шутка?

— Боюсь, что нет.

Соперник: Смирнов Николай

Тема: Хачапури по-аджарски

Дата поединка: 07.11.2017

— … новостям к этому часу. — произнёс монотонный голос радиоведущей из динамика потрёпанного «Фольксвагена Поло»: — Как сообщает издательство «Заваленный горизонт» — читатели заняли позиции и буквально взяли имение знаменитого писателя — Анатолия Берхера в плотное кольцо. Представители фан-сообщества выступили с просьбой немедленно дописать и опубликовать следующий том «Игры табуреток: Ветра девочек-волшебниц». Но автор забаррикадировался в винном погребе и выходить к своему фан-сообществу отказывается. Полиция принимает меры…

— Ну и бредятина. — вздохнул я, выключив радио.

— Да ладно! Я просто хотела, чтобы ты отвлекся. — Жанна с сочувствием похлопала меня по колену: — Если хочешь, я включу музыку с коннектора…

— Не стоит. — я взглянул на огромный рекламный баннер с Летти: — Честно говоря, хочется посидеть без музыки и пустого новостного трёпа.

Ситуация с дуэлью немного выбила меня из колеи. И нет, мы с Коляном были мудрее и выше всего этого… Просто сам факт того, что Коллегия решила стравить друзей казался мне… несколько гнилым. Хотя с другой стороны — может быть, они не знали?

Ну да… Настолько не знали, что каким-то совершенно неведомым образом смогли расположить всех участников по рангам. И, вообще, что за фигня с этими рангами⁈ Разве Харитоновка — это не академия, в которой все должны драться на равных?

Зиночка, конечно, отменный повар. Но почему её поставили на самый сложный ранг, а нам с Коляном достались перец и чай?

Не понятно. Хотелось поговорить с Амелией, да что-то совсем настроения не было. Поэтому мы с Жанной решили немного взбодриться и съездить на аукционный автомобильный рынок за моей новой тачкой.

— Ну! — девушка-кошка ткнула меня в плечо кончиком хвоста: — Я не могу видеть тебя в таком кислом состоянии!

— Прости. Но настроение реально паршивое.

— Слушай… Вы же с Колей лучшие друзья, так?

— Так. И что?

— Вот и пускай победит сильнейший!

— У меня с этим вопросов нет. Просто… Во-первых, ты, я, Колян, Валерон и Хуан — профессионалы в восточной кухне. Приготовить хачапури для нас — раз плюнуть. Но проблема в том, что именно это блюдо мы готовим на одном уровне. А значит, это дуэль будет, чем-то вроде драки с самим собой.

— «Бойцовский клуб»?

— Типа того. Наши шансы на победу равны. Но меня смущает другое…

— Что же? — Жанна остановила машину на светофоре.

— Амелия помогает Коллегии. И Мила так уверенно сказала о том, что она не будет с нами сражаться в четверть финале… Ощущение, будто они всё знали. И даже не предупредили.

— Ну узнал бы ты чуть раньше, и что с того? Что именно поменялось бы?

— Дело не в том, что поменялось. Тут вопрос в доверии. Амелия посвящает меня в свои глобальные тайны. А сама даже не может рассказать про моих соперников? Странно это.

— Она уполномоченный человек. Им вряд ли можно в открытую распространять информацию.

— Тоже верно. Но в любом случае — мне всё это очень не нравится.

— Оно и понятно. Ты выступаешь против лучшего друга.

— Дело не только в этом. Понимаешь — это только начало. А значит, проигравшим в четверть финале будет крайне сложно набрать очки на фестивале. Это серьёзно сокращает шанс попасть хотя бы в десятку лидеров.

— Мой тебе совет, Дерек. — Жанна повернула руль и съехала на парковочную зону: — На момент дуэли лучше сконцентрироваться на победе. Отринь всё лишнее. Друзья вы или нет — учёба есть учёба. Вы сами на это подписались.

— Согласен.

— К тому же, даже если Коля вылетит — ты же можешь помочь ему на фестивале.

— Не люблю делить шкуру неубитого медведя. А ещё мне очень не нравится, что ты не веришь в Коляна. Он победил Теньшину. А значит — у него есть все шансы одолеть и меня.

— Почему же не верю? Очень даже верю. Просто… Я с тобой в команде. А значит — буду болеть за тебя. — улыбнулась Жанна, и вытащив коннектор, закрыла аренду машины.

Каршеринг… Как много в этом слове непонятного. Но на самом деле — вполне удобный сервис, если надо быстро и недорого добраться внутри столицы. А ещё мне нравился сам факт того, что тачку можно было просто оставить в зоне действия. Не надо заморачиваться и отвозить на стоянку владельцев сервиса, как в обычной аренде.

— Кстати, как давно у тебя права? — поинтересовался я, когда мы направились в сторону крайне подозрительного ржавого забора.

— Ещё с одиннадцатого класса. Ну… как? В старших классах у нас был учебно-профессиональный комбинат. И мы там с девочками учились на водителей. А на первом курсе шараги я уже обратилась в ГИБДД и спокойно сдала все экзамены.

— Выходит, у тебя была машина?

— У отца. Старенький «Форд». Правда, потом он понял, что мы никуда на нем не ездим и благополучно продал. А я ещё не накопила на свой транспорт.

— Выходит, ты так усердно работаешь, потому что хочешь купить машину?

— Хех… Я так усердно работаю, потому что в Москве конские цены почти на всё. — усмехнулась Жанна.

— Тоже верно.

— Эм-м… — мы подошли вплотную к ржавому забору, и кошка с сомнением огляделась по сторонам, а затем вопросительно посмотрела на меня.

Автосалон, если это слово вообще подходило к трём рядам машин под открытым небом и вагончику-бытовке с покосившейся антенной, назывался «У Пашу».

Вывеска была написана от руки… Зелёной краской прямо на фанере. Буква «У» съезжала вниз, как будто отработала все существующие смены на заводе и тупо заколебалась стоять.

— Не томи. Спрашивай уже. — тяжко вздохнув, произнёс я, глядя на переминающуюся с ноги на ногу кошку.

— Ты уверен, что мы пришли по адресу? И что важнее… У меня вопросы к законности данного места. — Жанна с недоверием посмотрела сперва на вывеску, а затем на старенькую «Тойоту Камри», на боку которой явно остались следы шашечек от такси. Ушки кошко-девушки поворачивались независимо друг от друга, вылавливая звуки вокруг. Гудок с дороги, лай собаки за забором, скрип флюгера. Хвост она обмотала вокруг моей ноги. Так она делала, чтобы показать симпатию или же, когда нервничала, но не хотела этого показывать.

— Ты сама слышала. Мне Дядя Рубен посоветовал. — ответил я, с интересом поглядывая на старую квадратную «Вольво»: — Говорит, что местный продавец честный. Странный, но честный.

— «Странный, но честный» — это как «просроченный, но вкусный».

— Ты сама сегодня так про творог сказала.

— И была права! — недовольно фыркнула она, дёрнув ушками: — Ладно. Сорок тысяч, Дерек. Мы приехали тратить сорок тысяч. Скажи это вслух, чтобы я поверила.

— Сорок тысяч. — ответил я.

Звучало смешно. Особенно, если учесть, что даже самый недорогой новый автомобиль стоил МИНИМУМ семьдесят. А среди б/у более-менее адекватные варианты на ходу начинались от сорока пяти.

— АПЧХ**Й!!! — громко чихнув, из бытовки вышел гоблин.

Он был маленьким. Примерно — мне по грудь. Кожа цвета старого мха очень контрастировала с белой футболкой с группой «Ария». А его нос, который начинался высоко между глаз и заканчивался, где-то в районе подбородка, начал неистово шмыгать. Снизу футболки торчали тренировочные штаны с лампасами, а на ногах красовались тапочки с помпонами. Уши у него были длинные, обвисшие, и в левом висела маленькая гайка на верёвочке.

— Покупатели… — скрипучим голосом произнёс он не то нам, не то себе. Тональность была на уровне гравия в бетономешалке: — Настоящие. Живые. Пашу, едрить тебя восемь раз! Ты дожил!

— Здравствуйте! — кивнул я: — Мы по объявлению.

— По какому именно? У меня их четырнадцать… И все врут. — Пашу посмотрел на меня снизу вверх, потом на Жанну, и его глаза — жёлтые, с горизонтальным зрачком, как у козы — прищурились: — Кошка. Это хорошо.

— Это что⁈ Харассмент⁈ — насупилась Жанна и спряталась за меня.

— Не. Какое мне? Я перестал видеть в женщинах женщин ещё лет семьдесят назад. Старость не радость, Пушистая. — пожав плечами, проскрипел старый гоблин: — Дело в том, что кошки чувствуют, когда железо «больное». Ты, девочка, если у машины что-то не так — сразу распушишь хвост. Шерсть встанет! Проверено временем.

— Вообще-то, меня зовут Жанна.

— А меня Пашу. Сто восемьдесят три года. Вдовец. Гоблин. Торгую машинами, потому что людям нельзя доверять нормальные тачки без присмотра. — он развернулся и пошёл вдоль ряда, махнув рукой: — Идём. Расскажу, что у меня есть. А потом ты, парень, скажешь, сколько у тебя денег. И мы оба расстроимся.

От Пашу исходила энергетика истинного торгаша. Такого, прям с опытом. Если бы он занимался одеждой, то наверняка держал бы точку на рынке, а зимой выдавал бы тебе любимую картонку, чтобы ты смог «с комфортом» примерить джинсы.

Первое, у чего он остановился, было накрыто выцветшим брезентом. Пашу стянул край — не весь, только угол. Подобно фокуснику, который показывает карту, но не отдаёт.

— «Тойота Супра». Девяносто пятый год. «Восьмидесятка».

Из-под брезента показалось белое крыло, покрытое пылью, и фара, что очень напоминала расплывшийся лягушачий глаз.

— Двигатель «Два Джей-Зет», турбина, механика. Машина умная, злая и очень обидчивая. — Пашу погладил крыло, оставив на пыли четыре борозды: — У неё есть привычка: если ты плохо следишь за головкой блока, она прокладку сжигает. Не потому, что плохая, а потому что японцы её собирали с одним болтом, затянутым не туда. И с тех пор весь мир мучается. Я свою переделал. Шпильки поставил. Она теперь как новая. Только старая.

— Сколько? — спросил я.

— Не спрашивай. — отмахнулся гоблин: — Сначала посмотри. Спрашивать про деньги в первую минуту — это как спрашивать у сутенёра цену, даже не взглянув на девочек.

Жанна тихо хмыкнула, и мы пошли дальше.

— «Фольксваген Жук». Первое поколение, шестьдесят третий год. — с видом туристического гида, который в очередной раз рассказывает байку про местную достопримечательность, произнёс Пашу.

Автомобиль стоял прямо за «Супрой» — маленький, синий, с закруглённой спиной. Он напоминал жука-плавунца, выброшенного на сушу. Хромированные бамперы кто-то полировал совсем недавно. Они блестели неприлично ярко для машины, которой больше пятидесяти лет.

— Мотор сзади. Воздушное охлаждение. Тысяча двести кубиков и сорок лошадей. Сорок, парень. — Пашу открыл дверь. Она издала звук, похожий на «клак». Как атмосферно… И до безобразия аутентично: — Зато он не сломается. Никогда. Он переживёт тебя, меня, Империю и, вероятно, Солнце. Я купил его у женщины, которая ездила на нём в церковь на протяжении сорока лет. В салоне до сих пор пахнет ладаном и мятными леденцами.

Жанна наклонилась, заглянула внутрь и втянула воздух носом.

— Правда пахнет! — сказала она удивлённо.

— Я не вру о запахах. — нахмурился Пашу: — О пробеге — да. Но о запахах — ни-ко-гда!

Третья машина стояла отдельно, у самого забора, и я увидел её раньше, чем старый гоблин о ней заговорил. Она была огромная. Длинный капот, короткий багажник, чёрная краска, съеденная солнцем до матового угля, и две белые полосы, идущие через весь кузов.

— «Додж Челленджер». — произнёс Пашу с интонацией, с какой объявляют имя очень уважаемого покойника на похоронах: — Семьдесят первый год выпуска. Пять и семь литра. Восемь цилиндров. Карбюратор размером с твою голову.

Подойдя ближе, я ощутил тепло металла, нагретого от солнца.

— Он ест бензин. — продолжал гоблин: — Он ест покрышки. Он ест деньги, время, нервы и, если зазеваешься, левую руку. Он не поворачивает. Он договаривается с поворотом. Тормозит он… крайне философски. То есть, сначала думает, потом отдаёт сигнал тормозным колодкам. — Пашу многозначительно вздохнул: — Но когда ты его заводишь, соседи выходят на балконы. Не чтобы ругаться. Чтобы лицезреть сие чудо американского автопрома! Свит хоум Детроит.

— Сколько он стоит? — не выдержал я.

Пашу повернулся ко мне и наконец задал свой вопрос:

— Сколько у тебя есть?

— Сорок тысяч. — честно признался я.

Автосалон под открытым небом тут же накрыла гробовая тишина.

Где-то за забором собака сменила тональность лая. Флюгер скрипнул. Жанна опустила кошачьи ушки так, что они почти легли на волосы.

— Сорок? — повторил Пашу.

— Сорок.

— Тысяч?

— Рублей. — уточнил я, зачем-то.

Гоблин закрыл лицо ладонью и тихо вздохнул.

— Парень. — произнёс он в ладонь: — «Супра» стоит, как квартира в райцентре. «Жук» стоит как половина квартиры, потому что он редкий, и потому что старуха ездила в церковь. «Челленджер» стоит столько, что я о нём говорю только для того, чтобы люди приходили смотреть, а я мог с кем-то поговорить.

— Я понял. Извините.

Действительно, и на что я рассчитывал? Надо было сперва позвонить и уточнить. Но нет… Ситуация с Коляном слегка выбила меня из колеи, поэтому очень хотелось отвлечься. Уехать, куда-нибудь. Просто проветрить мозги. И в целом… задача была выполнена.

— Пойдём. — Жанна взяла меня за руках куртки: — Найдём что-нибудь другое. Есть же эти… как их? Старые «Логаны». Во!

И тогда Пашу поднял голову.

— Стой. — старый гоблин внимательно посмотрел на меня. Обычно так смотрит шеф на новичка перед тем, как решить — дать ему нож или всё-таки швабру.

— Что такое?

— Ты же студент, да?

— Первый курс. Харитоновка.

— Повар… — протянул Пашу, и что-то в его лице изменилось: — Повар и кошка. От обоих пахнет костром и мангалом. Работаете где?

— В шашлычной. — ответила Жанна.

— Ну, конечно… — улыбнулся старый гоблин: — Как я мог сразу не догадаться? Ни один дурак в своем уме «случайно» не заглянет ко мне. Как там Рубенчик поживает?

— Как вы догадались?

— Гоблины не только очень мудры. — Пашу указал на свой нос: — Мы отлично чувствуем вкус и слышим все мельчайшие нотки ароматов. А ещё у нас потрясающая память и «чуйка» на людей. Этот аромат шашлыка буквально въелся в вашу кожу. Такое не забудешь! Я был очень голодным… Меня кинул клиент. Там большой заказ был. А в итоге — машины забрал. Но деньги не заплатил. Я был в ярости! Уставший, голодный и злой. Я зашёл в «Шашлычок» и… местные блюда вылечили мою душу. А когда я увидел своего старого клиента, так и вовсе обрадовался.

— Та «Хачироку»! Он её покупал у вас? — догадался я.

— Ага. — кивнул Пашу: — Судьба — та ещё шутница. Тогда я в очередной раз осознал, что не зря продал машину именно Рубенчику. И сейчас я чувствую, нечто аналогичное… Передо мной стоит великий… Нет, я бы даже сказал — ВЕЛИЧАЙШИЙ повар, которому предстоит вылечить ещё не одну душу. К тому же я верю в то, что у машин есть свой дух. Они… тоже живые. Но по-своему. Не так, как мы привыкли. Замечали, что, если ты относишься к машине с любовью — она всегда отвечает взаимностью? Сколько раз было такое, что во время путешествий мои ласточки просто выручали меня! Довозили до точки, и только потом глохли… Поэтому я искренне верю в то, что у машины и водителя есть своя духовная связь.

— Да. У Дяди Рубена и его «Тойоты» определённо есть духовная связь. — кивнул я.

— Вот! — Пашу поднял палец в воздух: — Кстати… Получается, что вы оба копили на машину?

— Он копил. — ответила Жанна: — Я просто рядом стояла…

— Выходит, ты его девушка-мотиватор? Так сказать, муза, да?

— Ой, что вы… Мы с ним не в таких отношениях. К сожалению. — девушка-кошка смущённо покраснела.

— Ах, юность! — Пашу засмеялся. Смех у него был жуткий… Как будто, кто-то тряс ведро с гвоздями. Однако глаза при этом вспыхнули живым огоньком: — Ладно! Идите за мной. Там в углу стоит машина, которую я никому не показываю.

— Почему? — удивился я.

— Потому что все, кто приходит — самовлюблённые идиоты. Я таких сразу вижу! Им нужны стандартные рисовозки… А ещё лучше — такси. Яркая «классика жанра» точно не для них.

Мы прошли в дальний угол стоянки между самыми разными машинами. От совсем стареньких «Мерседесов» из 80х, до относительно свежих «Шевроле Малибу» и «КИА».

— Вот… Не машина! Мечта.

Она стояла под навесом между стеной бытовки и старым тополем, и была накрыта чехлом. Причём не брезентом, а нормальным тканевым! С завязками.

Пашу не торопясь развязал их одну за другой и стянул чехол одним ловким движением.

Первое, что мне бросилось в глаза — цвет.

Красная.

Не тёмный изумруд, вишня или бордовый металлик. Ярко-красная! Наглая, как перец чили на белой тарелке. Низкая… Я бы мог положить локоть на крышу. Квадратные фары спрятаны в кузове. Нос как у ската: длинный и покатый. А сзади — короткий обрубленный хвост.

— «Мazda RX-Семь». — торжественно объявил Пашу: — Третье поколение. Девяносто пятый год.

Жанна медленно обошла машину кругом. Хвост у неё распрямился и приподнялся.

— У неё нет поршней. — добавил старый гоблин.

— Что? — переспросил я.

— Говорю — поршней нет. Роторный двигатель. Ванкель. Внутри вместо «туда-сюда» — треугольник, который крутится в специальной камере. Несмотря на маленький объём двигателя — едет так, что у некоторых людей потеют ладони.

— И в чём же подвох? — с подозрением спросила Жанна. Она уже стояла у водительской двери, и по её позе я понял: шерсть так и не встала.

— Подвоха всего три. — честно ответил Пашу и принялся загибать костлявые пальцы: — Первый: она ест масло. Это не поломка, а её природа. Машина так устроена. Если будешь вовремя подливать, то она тебя никогда не подведёт. Второй: «апексные уплотнения». Это как прокладки на кончиках треугольника. Они изнашиваются. Причём — довольно быстро. И как только они износятся — мотор надо перебирать. Скажу честно — это дорого. Третий: она не любит, когда её заводят на минуту, а затем сразу глушат. Прогрел — езжай. Эта машина любит движение! Если же тебе нужен «поджопник», то лучше не бери.

— И почему она стоит здесь, а не там, где «Супра»?

Пашу задумчиво вздохнул, а затем сел на перевёрнутый ящик рядом с передним колесом, достал из кармана жилетки жестяную коробочку, вынул оттуда что-то похожее на сушёный гриб и сунул за щёку.

— Потому что её привёз ко мне парень по имени Саша. — ответил он: — Гонщик. Не чемпион… Не звезда. Любитель. Ездил на «Джимхану», на кольцо в Мячково, на дрифт зимой на озере, когда лёд встанет. Работал в автосервисе, чтобы кормить эту машину. Он собирал её девять лет. Мотор перебирал сам… дважды. Подвеска — не «спорт-люкс» из сети, а нормальная. С пружинами, которые он подбирал по одной, как повар специи.

— И как же эта машина попала к вам? — спросил я.

— В прошлом году ему пришлось уехать. Не буду говорить почему… Не моё дело. Да и не ваше. Уехал в Европу. Работу с жильём нашёл. А машину везти — это документы, растаможка и деньги, которых у него не было. Он приехал ко мне сюда, поставил её вот на это место и накрыл чехлом. — Пашу показал на ткань, скомканную возле машины: — И сказал: «Пашу, продай. Только не барыге. Барыга её на разбор пустит, мотор выкинет, поставит турбину от грузовика и продаст школьнику. Найди человека, который будет на ней ездить».

— И сколько он просил? — уточнил я.

— Он сказал: сколько дадут. — старый гоблин посмотрел на меня своими козьими глазами: — Он плакал, парень. Взрослый мужик… Тридцать пять лет. Руки в мазуте по локоть. Стоял вот тут и плакал, как будто собаку в приют сдавал. Я его чаем поил.

Жанна осторожно нарушила тишину:

— Дерек.

— Что?

— Сядь в неё.

Открыв дверь, я почувствовал тот самый аромат старого, но ухоженного автомобиля. Нотки «елочек-вонючек», одеколона предыдущего владельца и дорогого пластика.

Кстати, дверь распахнулась легко, с тем самым звуком, который бывает только у японских машин из девяностых. Сухим. Точным… Без дребезга. Я опустился в неё. Не сел, а именно опустился, потому что сиденье было, где-то на уровне асфальта.

И… всё изменилось.

Салон обнял меня. По-другому это назвать просто не получалось.

Приборная панель шла полукругом. Все кнопки и переключатели были повёрнуты к водителю, как будто машину строили вокруг одного человека. И этот человек — я сам.

Руль был маленький, толстый, обшитый кожей, вытертой до гладкости с двух сторон — там, где лежали руки Саши.

Рычаг коробки стоял прямо под ладонью. Внутри раскрылись новые ароматические нотки. Кроме всего остального здесь пахло старой кожей, нагретым винилом, чуть-чуть бензином и едва заметным апельсином.

Мои ладони сами легли на руль.

Через лобовое стекло было видно два бугра над передними крыльями, и между ними — узкая полоса дороги, уходящая к воротам. Я ещё никогда не сидел так низко. На секунду мне показалось, что это не машина, а спортивная моторная лодка.

Есть момент, который я знал по кухне. Когда берёшь в руки чужой нож, и он вдруг лежит в ладони так, будто его точили исключительно под тебя. Ты ещё ничего не резал. Ты ещё не знаешь, как он ведёт себя с мясом и овощами. Но ты уже понял: это твой нож. И это даже не логика! Это происходит в запястье многим раньше, чем в голове.

Вот именно это и случилось прямо здесь и сейчас. Как палочка выбрала Гарри Поттера. Как икран, который возжелал убить своего наездника на Пандоре. Точно так же и тут… Душа этой красной молнии мгновенно состыковалась с моей.

— Ну? — Пашу наклонился и заглянул ко мне в окно.

— Ну… — повторил я, держась за руль. И почему-то в голове всё было занято Сашей. Я не знал его. И даже никогда не видел. Однако именно сейчас в голове всплывали образы, как он по одной подбирал сюда пружины. Как он стоял вот прямо здесь и плакал, потому что не было возможности забрать с собой свою мечту. Как внутри бедолаги что-то надорвалось в тот момент. И с каким теплом и важностью Пашу относился к его последней просьбе.

Это было странное чувство единения. Чувство, которое возникает всего несколько раз в жизни.

Жанна наклонилась к открытому окну. Её кошачьи ушки были подняты полностью. И это означало высшую степень одобрения.

— Ну у тебя и лицо… — улыбнулась она.

— Какое?

— Как когда ты первый раз попробовал мой томатный соус с кореньями. Помнишь? Ты стоял и молчал минуту.

— Да. Было дело. — я вылез из машины. Ноги слушались плохо.

— Вот и сейчас такое же… Одухотворённое. Как будто, ты нашёл нечто важное для себя.

— Сколько? — спросил я в третий раз за день.

Пашу вынул гриб изо рта, посмотрел на него и убрал обратно в коробочку.

— Сорок. — спокойно ответил он.

— Она стоит дороже.

— Я знаю, сколько она стоит, парень. Я сто восемьдесят три года этим занимаюсь.

— Тогда почему сорок?

Гоблин встал с ящика. Он был совсем невысокого роста, но в тот момент смотрел так, что я почувствовал себя меньше.

— Потому что… есть вещи, которые важнее всех денег этого мира. Я обещал человеку найти того, кто будет на ней ездить. За последний год к ней пришло одиннадцать человек. Восемь хотели её на запчасти. Двое хотели «поставить прямоток и снять шумку». Один хотел: «пускай просто постоит в гараже. Потом подорожает». — Пашу ткнул в меня пальцем: — А ты сел в неё и забыл про всё на свете! Ты исчез. Пропал из этого мира. Я это видел, парень. Я был свидетелем подобного всего двенадцать раз за свою жизнь и все двенадцать раз не ошибся.

— Но я студент. Да и в роторах не разбираюсь.

— Зато ты повар! — подметил Пашу: — Знаешь, чем повар отличается от жрущего? Повар понимает, что за вкусом стоит работа. Ты будешь понимать, что кто-то вложил в неё кучу времени, сил и труда, чтобы она ехала. К тому же… Ну ротор. И что теперь? Тот же двигатель, только маленький. И работает чуть иначе. Но суть-то та же. Масло проверять раз в неделю. Прогревать. Не глушить сразу после трассы. Дай турбине минуту. Раз в год ко мне пригонишь, я посмотрю. Бесплатно.

Жанна тихо произнесла мне на ухо:

— Дерек, если ты сейчас откажешься, я тебя укушу. Серьёзно. У меня клыки.

— Ладно. — я вытащил кошелёк: — Мы берём её.

— Прекрасный день. Документы в бытовке. — Пашу указал на старую опшарпанную дверь: — Кстати, чай будете? У меня хороший. Зелёный! С жасмином.

— Почему бы и нет?

Мы пили чай из стаканов с железнодорожными подстаканниками, пока старый гоблин заполнял договор, высунув от усердия кончик языка. На стене бытовки висело несколько десятков фотографий. Люди рядом с машинами. Смеющиеся, серьёзные, обнимающие автомобиль за капот, дурачащиеся. Маленькие карточки, на которых были запечатлены моменты счастья и радости.

— Это все, кому я продал особенные экземпляры… — пояснил Пашу, не поднимая головы: — Вас тоже сфотографирую. Правило.

Особенные экземпляры? Звучало очень интригующе.

Гоблин сфотографировал нас старым «Полароидом». Я, Жанна и красная «Мазда» под тополем.

Кошка показала два пальца. А я что-то затупил и не успел придумать позу. Поэтому просто стоял, положив руку на крышу.

Потом Пашу показал мне, как её запускать.

— Ключ на два щелчка. Ждёшь, пока лампочка погаснет. Потом стартер. Не газуй. Она сама со всем справится!

Повернув ключ, я едва не словил звуковой оргазм…

Ротор запустился совсем не так, как обычные ДВС. Не «бу-бу-бу», а ровное, высокое, ни на что не похожее шипящее гудение, как будто внутри капота кто-то раскручивал очень злую швейную машинку. Стрелка тахометра дрогнула и встала.

— Слышишь? — улыбнулся Пашу: — Никаких поршней. Никакого «тук-тук». Она просто крутится. Восхитительный звук!

Жанна села справа, пристегнулась, положила хвост на колени, чтобы не защемить дверью, и посмотрела на меня:

— Слушай! А это… интересно! И необычно. Я ещё никогда в таких машинах не сидела.

— Согласен. — я ещё раз полюбовался приборной панелью: — Не верится, что ей больше двадцати лет.

— Ну, ладно, детишки! Рубенчику от меня большой привет. И самое главное… Сильно не лихачьте! Там больше двухсот восьмидесяти лошадиных сил. Дашь волю — она поскачет!

— Понял. Ещё раз — большое вам спасибо! — я крепко пожал костлявую ладонь старого гоблина.

— Не за что. Наслаждайтесь!

Ворота медленно открылись. Пашу стоял в тапочках с помпонами, засунув руки в карманы спортивных штанов. Он не махал. Ничего не говорил вслед. Просто смотрел, как я выкатываюсь на дорогу.

Медленно. Плавно. И очень осторожно.

Честно говоря, первые триста метров я ехал как дед. Сцепление оказалось лёгким, руль — тяжёлым на месте и невесомым в движении. Машина ложилась на дорогу так плотно, что я чувствовал ямы не задницей, а как будто ладонями.

Потом был выезд на трассу, и Жанна с огоньком в глазах посмотрела на меня:

— Ну?

И я нажал на педаль газа…

Турбина проснулась, где-то после трёх тысяч оборотов. Сначала тихий свист, нарастающий, как чайник, а потом мир просто отъехал назад. Не рывком, а длинно, плавно, бесконечно, потому что у ротора нет предела. Он крутится и крутится, а стрелка идёт к семи, восьми, и звук становится выше. Ты не понимаешь, где переключаться, потому что мотор не орёт… Он поёт на одной ноте всё чище и чище.

Жанна закричала. Но не от страха. Ушки прижались к голове, зрачки стали как блюдца. Она смеялась и кричала одновременно, вцепившись когтями в подлокотник.

Сбросив газ, я с большим удовольствием выдохнул. Мне хотелось наслаждаться каждым мгновением внутри этой машины.

Первые три километра мы ехали молча, пытаясь прийти в себя.

— Дерек… — Жанна первой нарушила тишину.

— Что такое?

— Обещай, что в Харитоновку на тренировки перед дуэлью — мы будем ездить только на ней!

— Это даже не обсуждается. Кстати… Хочешь порулить?

— Потом. — кошка боязливо сглотнула и вновь обвилась хвостом вокруг моей ноги: — Наверное, когда привыкну к ней, как пассажир.

— Договорились!

Мы подъехали к «Шашлычку». Дым от мангала медленно струился вверх. Здесь, как и всегда — пахло углём, бараньим жиром и уксусом. Дядя Рубен стоял на крыльце и курил. Увидев нас, он раскрыл рот и благополучно выронил сигарету.

Припарковавшись, я не стал сразу глушить двигатель. Дал ей минуту постоять на холостых, как учил Пашу. Мы молча сидели и слушали, как игриво она гудит. Дядя Рубен продолжал смотреть на нас шокированным взглядом, так и не вытащив вторую сигарету.

— Как назовёшь? — поинтересовалась Жанна.

— Знаешь. Наверное, никак. — ответил я: — Её уже назвали.

Кошка кивнула. Она всё поняла. Выйдя из машины, Жанна мазнула кончиком хвоста по красному крылу.

Не зря съездили. Настроение не просто ушло в плюс… Оно вылетело за пределы атмосферы!

Выйдя на улицу, я закрыл дверь и ещё раз взглянул на свою «красотку».

— Дух машины, значит? Хорошо.

Вокруг уже собирались зеваки, которые выглядели примерно также, как Дядя Рубен. А мне было так приятно на душе…

Вечер. Любимый «Шашлычок». А за спиной остывал ротор, тихо потрескивая, как угли, которые ещё не погасли.

Ссылка на следующий том: https://author.today/work/635308

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.