До самого обеда мы с Гаечкой, а потом с Ильей учили москвичей крабов ловить, и я окончательно убедился, что на глубину они нырять не умеют — надо дать им несколько уроков. Причем на двух с половиной метрах, где мне комфортно, ребятам тяжело, и я не мог понять почему. Вроде и продуваются они, и дыхание могут задерживать, а начинают трепыхаться и всплывают.

Может, дело в технике? Мне достаточно два раза по-змеиному дернуть телом — и я на дне, а они барахтаются, как тонущие курицы.

Придется вводить отдельные дисциплины: техника ныряния, техника плавания с ластами, правильная задержка дыхания… Хотя в последней дисциплине я и сам плаваю, в плохом смысле слова. К следующей вылазке на природу прочитаю, как наиболее эффективно вдыхать и выдыхать, чтобы кислорода хватило надолго.

Когда вылез с последней партией ныряльщиков, меня шатало и подташнивало — как-никак два с половиной часа в воде. Илья плавал на полтора часа меньше, но его тоже кренило то одну, то в другую сторону. Все-таки даже легкое волнение расшатывает вестибулярку.

К нам вышла Нина Игоревна радостно отчиталась:

— Вода вскипела, крабов бросили вариться.

Я горестно возопил:

— Зачем⁈

И куда наши смотрели? Где они вообще? А, ясно, вон они плещутся. Где Каретниковы? Там же.

— Что такое? — не поняла воспитательница. — Что я сделала не так?

— Все! Загляните в котел, узнаете, — проворчал я. — У них отвалились лапы. Чтобы получилось вкусно, надо кидать крабов, как и раков, в холодную сильно просоленную воду и варить на медленном огне.

Нина Игоревна виновато потупилась.

— Извини, не знала… Но как? Они живые — и медленно их варить? Это жестоко! Извини. Я все испортила.

— Да ничего страшного, — отмахнулся я. — Подумаешь — конечности отвалились. Делить будет проще, крабов-то меньше, чем людей. Так ножки достанутся всем, но у краба самое вкусное — под панцирем. А теперь о действительно неприятном. Самок надо отпускать. Я хотел показать, как самок отличать от самцов, когда наловим много крабов. В азарте охоты не до этого, но потом надо щадить самок.

Самочкин, услышав мое недовольное бормотание, а именно — «самок», возмущенно вскочил, но разобрался, что речь не о Самочкине, а о самках, и успокоился. В момент ярости казалось, что он готов меня убить за оскорбление.

Я снова заозирался.

— А где Геннадий Константинович?

— За водой поехал, — ответила она. — За тренерами и за сюрпризом для эстафеты.

Что это будет за эстафета, я не знал. Понял только, что привезет воду он в большой бочке, и нам придется таскать бидоны, что на такой жаре не очень-то приятно.

Вон как припекает, чуть на солнце постоишь — семь потов сойдет. Ветер не охлаждает, а сушит, дует суховей с материка. И, похоже, он усиливается, гонит песчинки, обнажая скрытое под песком. Я увидел монетку и поднял ее: двадцать копеек советские, год выпуска 1979. Моя ровесница.

Я сжал ее в руке и посмотрел на Каретникова, которому за пятьдесят. Когда-то и он был вихрастым мальчишкой, стоял так же и смотрел в морскую синь. Будущее было туманным, загадочным. И вот все ему пятьдесят, все понятно, будущее предопределено. Большая часть жизни прожита.

И я был сорокалетним, думал, что пересек экватор, и неопределенность вносил только творящийся вокруг ужас. А сейчас мысли стареющего мужчины и подростка наложились друг на друга, и получилось искаженное эхо ощущений.

Зато я научился ценить мгновения, зная, как быстро пролетает жизнь. И вот тебе пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, и у тебя есть только то, что ты можешь нести в горсти — сегодняшний день. Если нет ощущения, что сегодняшний день прекрасен, то и жизни, выходит, нет.

Спасибо, что не в шестьдесят до меня дошли прописные истины, а я дышу полной грудью в пятнадцать и умею ценить мгновения.

Любка постучала поварешкой по котлу и прокричала:

— Обед! Все на обед!

Все, а пловцы особо рьяно, разобрали миски и выстроились в очередь за похлебкой. Судя по запаху, это был гороховый суп с мясом. Налетел порыв ветра, швырнул в лицо песок — Любка чудом успела прикрыть котел.

Тимофей, стоящий позади меня, заявил:

— Я же сказал, что по приметам должен быть ветер. И вот он.

— Не переживайте, обычное дело в конце лета, — обнадежил нас Леонид Эдуардович, а я невольно бросил взгляд на наши горбатые палатки. Одна под порывом ветра аж накренилась, но устояла.

— Надо будет поднять клапаны, — посоветовал Каретников. — Но после обеда.

Второй порыв подхватил покрывала, которые служили столами, и потащил в море вместе с песком — еле успели их поймать.

— Ешьте стоя, — распорядился Валентин Николаевич, — иначе песка насыпет вам в тарелки.

Тем временем мы расправились с гороховым супом, больше напоминающим кашу, и выстроились в очередь за крабами. В основном забирали ножки и обгладывали, сходились во мнении, что мясо очень напоминает раков, панцирь вскрывать брезговали. Миха сказал, что он пробует краба впервые в жизни, а когда что-то случается в первый раз надо загадывать желание, его послушали.

Ну а мне пришлось учить желающих выедать мясо под панцирем, потому что большая часть мяса у краба внутри.

Потом Леонид Эдуардович показывал, как потрошить рапанов: бросить в кипящую морскую воду, вынуть и только потом доставать внутренности. Все темное долой, а белое — съедобное, только надо отскоблить черноту как следует. Москвичи разбирали раковины и следили за его действиями, как поварята — за мастером кулинарного искусства.

В итоге образовалась миска белого мяса, оно вызывало бурный восторг: сами поймали, сами съедим! В московских каменных джунглях не поохотишься, а понырять можно разве что за раками, но это надо ехать далеко за город.

— Желательно бы замариновать в уксусе с лучком, потом порезать тонкими пластинами и жарить, — подытожил Леонид Эдуардович.

— Этого же мало совсем, — грустно сказала Ия, вытерла песок с лица. — Не наешься.

— Можно сварить плов, если их будет больше, — подкинул идею Каретников.

Вокруг меня столпились москвичи из старших отрядов, готовые нырять за пропитанием. По душе им пришлось первобытное развлечение. Блин, а сил-то у меня не осталось! Качает из стороны в сторону, стоит зажмуриться — перед глазами водоросли колышутся. Москвичи-то по полчаса плавали, им мало, а я пять групп учил нырять за крабами, по полчаса на каждую. С непривычки лицо болит — маска надавила.

Подождав, когда Каретников на меня посмотрит, я кивком предложил ему отойти в сторону. Он понял. Щурясь от секущего ветра, мы переместились к морю. Ветер сек кожу поднятым песком, и я понял, зачем бедуины закрывали лица — спасались от природного пескоструя.

— Леонид Эдуардович, я труп. Не могу больше плавать, я же не Ихтиандр.

— Понял. Илья тоже устал, я сам их погоняю, а вы встретьте Геннадия Константиновича.

— Прежде научите их нырять. Не умеют, — посоветовал я.

— Директор должен приехать в пятнадцать. Привезет арбузы, дыни и инжир, — рассекретил сюрприз Каретников. — Все это надо донести. Плюс воду. Я бы ту цистерну катил до лагеря и разлил уже здесь…

Леонид Эдуардович зажмурился, мотнул головой и продолжил:

— Пойду глаза промою и — нырять.

— Спасибо, — поблагодарил его я, наблюдая, как он собирает вокруг себя москвичей, командует ими.

Илью я нашел в палатке с книжкой. Внутри было шумно: хлопали клапаны, свистел ветер, шелестел швыряемый на стенки песок.

— У тебя нет случайно платка на голову? — спросил я.

Илья отложил книгу.

— Нет, а зачем?

— Дрэка надо встретить, а там прям песчаная буря, было бы неплохо закрыть лицо.

— Можно футболкой, — предложил Илья и сделал паранджу, обвязав футболку вокруг головы. — Вот так. И очки надеть, хорошо, что взял их.

Я сделал так же, надел рубашку с длинными рукавами, очки, спрятал лицо. Увидев двух бедуинов, стали сбегаться обитатели лагеря, которые не захотели нырять, в том числе Алекс.

— Вы куда в таком виде? — спросил он.

— Встречать директора, нужно помочь ему разгрузиться, — ответил Илья.

— Я с вами! — вызвался Алекс.

— И меня подождите! — бросился к нам Ден Памфилов.

Димоны и Тимофей, вдохновленные рапановым подвигом, отправились добывать пропитание.

Вскоре Алекс и Ден тоже поняли, как тяжко приходится бедуинам, и пожалели, что поленились одеваться и прятать лицо.

— Че-то не нравится мне ветер, — проговорил Алекс, натягивая ворот футболки на лицо.

Ден сделал так же.

— Усиливается ветер, — продолжил Алекс. — Интересно, какой прогноз погоды.

Запрокинув голову, Илья проговорил:

— И небо, вон, белое какое. Затягивает.

— Это может быть от пыли, — попытался всех обнадежить я.

«Жигуль» директора уже стоял на месте, лобовое стекло было присыпано песком, бочку с водой он разместил на поперечинах, так что вряд ли ее получится спустить. На переднем сиденье развалился Нага Амзатович, Антон Елисеевич сидел сзади. В четверых бедуинах дрэк не сразу узнал своих, вылез из машины и проворчал:

— Ну и ветрище! У нас в Николаевке такого нет. А где все? Где пустые бидоны? Я много всего привез, и воду, вон.

Он принялся отплевываться.

— Все рапанов ловят для рисовой каши, — сказал я. — Давайте то, что у вас есть, вернемся с подмогой. Вы сегодня с нами?

— Ты смеешься? Я еле живой! Да и дома меня потеряли. Завтра приеду, привезу тушенки и сгущенки. — Он открыл багажник, вытащил клетчатую сумку, поставил на землю, потянулся за второй. — Это хлеб. Тут огурцы, помидоры, лук, зелень.

Я увидел в салоне полосатые арбузы и дыни, лежащие на сиденьях.

— Это для эстафеты.

— Какой? — округлил глаза Памфилов.

— Вам не сказали? — удивился директор. — Хорошо. Увидите, должно получиться весело.

— Что обещают синоптики? — спросил я, наблюдая, как пылевой смерчик, крутя палые листья, подбирается к купающейся в пыли курице.

Поднимет, не поднимет? Курица почуяла опасность и убежала, не познав разрушительной мощи смерча. Метнувшись туда-сюда, он расформировался.

— Переменную облачность с дождем, ветер порывами до десяти метров в секунду, — ответил Дрэк. — Вероятность осадков низкая. Но это у нас, что тут, без понятия. В Николаевке, например, уже облака, а над горами прямо тучи. Ветра, что удивительно, нет. Так что дождь может сюда и не дойти, он и до Николаевки не всегда доходит, когда в городе льет.

— Вот это будет попадалово! — радостно проговорил Памфилов, себе он взял огромный арбуз.

— Гоните сюда саранчу, — сказал директор. — Чтобы не бегать вам туда-сюда, вон, мокрые уже.

Нага и Антон взяли по огромному арбузу. У обоих были рюкзаки.

— Мы переночуем, вы не против? — спросил Нага. — Утром погоняем бледные московские тела.

— Мы только за! — обрадовался Илья.

Следующей ходкой пришли все, кто остался в лагере, в том числе старшие парни, дожидающиеся своей очереди занырнуть. Разлили воду по бидонам — машина аж приподнялась, забрали арбузы и дыни и утащили, а директор, глядя на мутно-белое небо, крякнул, сел за руль и укатил восвояси. Ему тяжело с нами, возраст дает о себе знать.

В лагере воспитатели, то есть кураторы, забрали арбузы и унесли к себе в палатку, говоря, что есть их опасно, можно отравиться, а дыни разрезали и отдали страждущим.

Первая партия пловцов еще не вернулась. Вон они в море синхронно ныряют. Леонид Эдуардович нырял через раз, и сразу было видно профессионала, его ласты уходили под воду будто сами собой, под одинаковым углом, без брызг, в то время как у москвичей — с плеском и каждый раз по-разному. Полчаса точно прошло, а более-менее получается у кого-то одного. Издали не видно, кто это, наверное, мой Саня-пловец, у него преимущество перед другими.

Похоже, так и не научатся москвичи нырять на глубину, не познают радости собирательства. Или на крабов — это охота?

Взрослые пошли купаться, в том числе Валентин Николаевич, Алекс — с ними. Любка проводила их печальным взглядом и отдала Чуме котел, вычищенный песком. Юрка пошел его полоскать. Молодец, не бросил девушку в беде.

Гаечка тренировала девчонок, которые тоже заинтересовались ловлей крабов, но и у москвичек все было не очень.

Освежившись, Валентин Николаевич и Нина Игоревна, презрев секущий ветер, двинулись вдоль берега, считая шаги. Лихолетова бродила по песку, что-то высматривая, периодически наклонялась.

Отец Лекса дал сигнал Илоне Анатольевне, и она, подойдя к кромке воды, свистнула, призывая ныряльщиков, замахала руками.

Лихолетова широким шагом направилась в лагерь. Глядя на нас, она замотала лицо платком, но даже несмотря на это было заметно, что она лучится от счастья. Неужели Тимофей дал ей надежду?

Ответ нашелся быстро. Воровато оглядевшись, Рая прошептала:

— Обещаешь никому не говорить?

— Обещаю, — кивнул я.

Она разжала кулак. На ладони лежала пригоршня советских монет, значок с Лениным, но не пионерский, и золотое кольцо с крупным рубином.

— Прикинь, как мне повезло! — с придыханием шепнула она.

— Да-а, — протянул я и вспомнил, как баловался металлоискателем, но золота и серебра не находил ни разу. Года три лазал — и ничего. Лихолетова один раз вышла — и кольцо, вот как так?

Мне попадались ржавые монеты, ложки… А потом я вовсе потерял интерес, потому что стали чеканить железные монеты, будто обернутые фольгой. Стоило им намокнуть, и они сгнивали за сезон, хотя снаружи казались медными.

— Ветер поднимает песок, — говорила Лихолетова, — и открывается много интересного, а потом оно снова закапывается.

Я бросил взгляд на берег и увидел бегущий песок, собирающийся в маленькие барханы. Аж самому захотелось пройтись туда-сюда, поискать интересное.

— А почему не говорить? — поинтересовался я. — Никто у тебя кольцо не отнимет.

— Потому что тогда все ломанутся искать, и мне ничего не достанется.

Тем временем москвичи вылезли на берег. Валентин Николаевич подождал, пока все переоденутся, поделятся впечатлениями, и проговорил в рупор:

— Объявляется день арбуза. Кто хочет арбуз?

Все взревели, он продолжил:

— Арбуз, как известно, опасен. Чтобы его заработать, нужно напрячься, пропотеть. К тому же количество арбузов у нас ограничено, их надо заработать.

Он положил полосатого гиганта у ног.

— Сейчас путем жеребьевки определится шесть команд, по одиннадцать человек в каждой, и команды сразятся за арбузы. Один человек лишний, он участвовать не будет. Кто не хочет?

— Опять драться? — разочарованно спросила Ия Киселева. — Я не хочу.

— Принимается. Сейчас жеребьевка, правила объявлю чуть позже. Победившая команда получает арбуз.

— Что-то новенькое, — сказал Илья. — И ведь ничего нам не сказали.

— Чтобы не проболтались, — предположил подошедший Тимофей. — А что там Раиса ищет?

— Пойди спроси, — пожал плечами я, обещавший молчать о ее находке.

Спрашивать у Лихолетовой Тимофей ничего не стал.

У москвичей началась жеребьевка. Они тянули билеты с номерами, их было шесть. У кого какой номер, тот в такой команде. Чумаков оторвался от Любки и побежал участвовать — как же он такое пропустит и не порисуется перед ней?

Поднялся вой несогласных, никто не хотел в свою команду младших, априори менее сильных и ловких. Споры пресек отец Лекса, гаркнув, что нытики будут оштрафованы.

Москвичи разбились по командам, и они получились более-менее одинаковыми по возрастному составу. Оля и Наташа попали в одну команду и радостно обнимались.

Оказалось, надо было катить арбуз до метки, которую изображал взрослый, потом возвращаться, передавать арбуз следующему. Кто первый добежит, того и арбуз. Арбуз проигравшей команды переходит следующим соревнующимся.

Условия не понравились девушкам — им не хотелось быть посмешищами, потому что иначе чем шуточным конкурс назвать нельзя, парням же только дай подурачиться, Памфилов, вон, аж подвывает от зависти. Наконец он не выдержал и крикнул:

— Вместо кого можно пойти? Можно ведь, да?

Команды начали выталкивать самых мелких, девушки взмолились, чтобы их избавили от позора, но Валентин внес ясность:

— Можно, но отказник должен быть равным тебе по силе.

— Я не хочу, — выступил вперед Самочкин, и Ден встал в начале строя команды номер один, потер руки, примерился к арбузу.

Просвистел свисток, и, угукая и пуча глаза, Ден вприсядку резво покатил арбуз, изображая гориллу. Опередил конкурента, и тщедушный паренек-кузнечик, который должен был катить арбуз после Дена, тоже изобразил обезьяну. Команда противника подхватила забаву, все стали кривляться, а наблюдатели покатились со смеху.

Парень с фотоаппаратом, который был в шестой команде, принялся снимать это безобразие.

В итоге выиграла команда Чумы, где было меньше ребят из младших отрядов. Любка аплодировала, светясь от счастья.

Соревнование длилось минут пятнадцать, столько же занимала подготовка к конкурсу, потом — поедание трофея, итого полтора часа солдаты заняты.

Теперь еще мастер-класс по нырянию от местных и — вечерняя тренировка, правда, я очень сомневался, что стоит ее проводить, когда, вон, ребята всего лишь арбуз катали, и у них полные глаза песка. Но тренеры тут, с палаткой приехали — тоже хотят посмотреть, как море горит.

Так что от утренней тренировки я избавлен.

— Несите ласты-маски, — распорядился я, решив, что в воде проще переносить жару.

Димоны и Гаечка побежали в нашу палатку, где временно хранилось это добро. Я спросил у Наги:

— Вы взяли с собой маски?

Нага посмотрел на меня, открыл рот, собираясь ответить, и вдруг побледнел, нос его заострился, глаза выпучились, челюсть отвисла. Глядя на что-то ужасное за моей спиной, он заорал:

— Назад! Назад и на землю! — И рванул туда, в лагерь.

Я обернулся, и время будто остановилось, запечатлев картинку: палаточный лагерь, какой-то неестественно маленький на фоне нависающей над ним буро-желтой стены пылевого вихря.

Дорогой читатель! Не говори, что такого быть не может! Уверяю тебя: еще как может, испытал это на собственной шкуре, стоя с палатками в одной из лагун Генеральских пляжей в 2008 г. Тогда только чудом никто не погиб.

— Где это ты так? Пальцами пошевелить можешь? Сухожилия целы? — искренне за меня переживал Алекс.

Я шевельнул пальцами и только сейчас ощутил жжение.

— Немедленно промыть! — скомандовал Алекс и потащил меня к морю. — А то столбняк начнется!

— Мы все вроде от него привиты, — проговорил я, погружая руки в морскую прохладу.

Взрослый я читал, что соленость Черного моря идентична плазме крови, но щиплет, блин!

— Покажи, — потребовал Алекс.

— Ты точно хочешь это увидеть? — спросил я. — Там жесть.

Я-взрослый притерпелся к ранам, чего только ни насмотрелся. Меня-нынешнего от вида неприятной, совершенно не опасной царапины повело.

— Лучше не надо.

— Ладно. А где ты так?

— Пытался остановить улетающую палатку, схватился за трос.

Аптечка была у тети Лоры. Она как раз работала с Валентином Николаевичем, капала ему успокоительное. Я терпеливо дождался своей очереди и сказал:

— У меня травма. Рваная рана обеих ладоней.

Тета Лора посмотрела с сочувствием.

— Искренне надеялась, что аптечка не пригодится, но только и успеваю промывать глаза физраствором, теперь еще вот, и ты… Показывай.

Я молча развернул к ней ладони, она схватилась за лицо и побледнела. Последовал вопрос, где я так умудрился, и ответ, который я только что озвучивал Алексу.

— Мальчики, вы герои! — восхитилась нами она и достала из аптечки перекись.

— Мы просто сильные, — сказал Алекс из-за спины.

— Сейчас будет больно, — предупредила она, щедро полила мои ладони — я закусил губу. — Надеюсь, это наша последняя травма. Там находится крупная вена, хорошо, что кровь свернулсь. По-хорошему, надо бы в травмпункт.

Я посмотрел на солнце, теряющее яркость и наливающееся предзакатной краснотой.

— Уже все закрыто. А в «скорой» зеленкой смажут и все.

— Хотя бы удалят омертвелые ткани, чтобы не началось нагноение. Тут прям лоскутики кожи болтаются.

Я набрался смелости, осмотрел рану. Н-да впечатляющее зрелище. Но это все лишь кожа разорвана, мышцы не затронуты.

— Давайте еще раз промоем, хорошенько обработаем антисептиком, и завтра утром Геннадий Константинович, когда привезет продукты, подбросит меня в «травму».

Для повторной промывки тетя Лора использовала хлоргексидин, от него жжения не было. Затем обработала стерильный бинт левомеколем, наложила салфетки на раны и замотала обе ладони, зафиксировав большой палец.

— Старайся его не напрягать, чтобы не открылось кровотечение.

Сосредоточенный на ране, я не сразу заметил зевак, в их числе были тренеры Антон и Нага, парни из старших отрядов и притихшие Оля с Наташей. Пришлось еще раз рассказывать, как я поранился.

— Ты как с креста снятый, — сыронизировал Ден Памфилов, имея в виду забинтованные ладони.

Его шутку не поняли, не до шуток было.

— Я и не думал, что такая огромная тяжелая палатка может улететь, — нарушил тишину Илья. — Что в палатке может быть опасно.

— Никто не думал, — сказал Леонид Эдуардович. — Обычно пылевые вихри неопасны и быстро рассеиваются. Этот был особенно мощным. Но, налети он на нас, вреда бы не причинил, тому свидетели те, кто в него попал. Палатка сработала, как пакет, если в него сильно дунуть. Она была с дном. Те, что без дна, просто повалило.

— У нашей тоже есть дно, — подала голос Ия Киселева. — Я больше туда не полезу.

Леонид Эдуардович попытался ее успокоить:

— Понимаешь, Ия, то, что случилось — редкость. Я в походах сорок лет. Каждое лето ходим с палаткой на десять дней, бывает, что и осенью выбираемся. И в горы ходим, и здесь бывали не раз. Никогда такого не было. И не будет.

Девочка смотрела на него, а на лице читалось «да-да, конечно, поговори мне тут». Я перевел взгляд на лагерь, который сравняло с землей, и сказал:

— Надо решать, что делать дальше. Скоро сумерки, а там и темнота.

Ставить палатки? Но многие их боятся. Спать под открытым небом? В этом есть своя романтика, но в палатке комары замертво падали от амбре подростков, сутки не мывшихся с мылом, и репеллента, а так будут зудеть над ухом.

Можно рискнуть и отправить в школу тех, кто боится, но доберутся они глубокой ночью: ехать надо автобусами с тремя пересадками, займет это минимум три часа — это если на остановках по полчаса не ждать, а может занять и шесть часов. То есть дети могут и не успеть на последний автобус в Николаевку.

Однако, дилемма. Но такие мелочи в сравнении с тем, что мы пережили!

Нага сказал:

— Я так понял, вечерняя тренировка отменяется? — И повернулся ко мне, будто я тут главный.

— Мы можем и утром ее провести, перед отъездом, — предложил Антон.

— Было бы замечательно, — согласился я. — Нам нужно приводить в порядок лагерь.

— Мне страшно! — пожаловалась Юленька, держащая в руках разбитые очки. — Меня мама за них убьет! И вообще, убьет, если узнает! Я не хочу тут оставаться, домой хочу.

— Кто еще хочет обратно?

Я пересчитал поднятые руки. Восемнадцать человек, из них десять девушек и девочек. Валентин Николаевич скорбно покачал головой.

— Домой хочу-у-у, — заревела Юля, как маленькая.

Впрочем, она и была маленькой, хорошо если ей есть двенадцать лет. Скорее всего, она родилась осенью, ей одиннадцать, а выглядит вообще на девять.

— Посмотри, — я кивнул на заходящее солнце, — скоро ночь. Ехать вам пять часов, вы не успеете добраться, и придется вам или идти пешком, или ночевать на улице.

— А автобус, который нас привез? — уточнила Ия Киселева. — Он же школьный?

Объяснил Леонид Эдуардович:

— Нет, Геннадий Константинович договаривался за неделю, чтобы он нас сюда привез. Автобус стоит в гараже закрытый, а водитель уже дома. Давайте вы переночуете здесь, а завтра утром что-нибудь придумаем. Или Геннадий Константинович выпросит автобус, или поедете с воспитателем с пересадками, захватив самое необходимое.

Сделалось обидно: за себя — такой отдых перепоганился! Он должен был стать точкой притяжения, мы столько интересного придумали, столько романтичного и повышающего командный дух! И вдвойне обидно за директоров, и нашего, и московского — они горели, жили этим путешествием. Редко когда встретишь такую искреннюю вовлеченность взрослых. Дрэк так вымотался, что аж похудел и осунулся. Он очень сложную роль выбрал.

Я сделал заметку на будущее, что, если общественная деятельность наберет обороты, должна быть отдельная должность организатора.

Илона Анатольевна подошла к расстроенной девочке, обняла ее, зашептала что-то. Юленька кивала, понемногу успокаиваясь.

— Давайте так, — предложил я, чувствуя, что надо принимать решение. — Ночуем здесь, другого выхода нет. Кто хочет — в палатках, кто хочет — на улице. Голосуем, кто будет в палатках? Поднимаем руки? Быстрее, если передумаете и сожрут комары, места не будет.

Я подал пример, подняв руку. Пересчитал желающий иметь крышу над головой, пусть и брезентовую. Наши все хотели в палатках. Воспитатели тоже. Сорок восемь москвичей — это пять палаток.

— Понятно. Значит, нужна помощь тех, кто не спит в палатках. Вы идете за тростником. Мы всей толпой устанавливаем их, но на этот раз правильно, окапываясь.

Я прошелся по разоренному лагерю, находя возвышенности.

— Тут, тут и тут. Здесь не ставим. Вдруг пойдет дождь. А так мы сделаем водоотводы.

— Молодец! — оценил мои знания Нага. — Приступаем?

Валентин Николаевич подхватил пальму первенства, распорядившись:

— Люба, помогаешь с готовкой Нине Игоревне.

Желткова кивнула. Валентин обратился к самым мелким мальчишкам:

— Дима, Слава, вы не тростник собираете, а находите дрова, а то разбросало их.

Лагерь засуетился, загудел, отвлекаясь от пережитого страха делом. Я возрадовался, что магнитофон должен приехать в последний день, а то постигла бы его судьба фотоаппарата, который на нашли, но участь его, скорее всего, незавидна, вон как паренек расстроился. Да и я, если честно, потому что фотоотчет спортлагеря очень необходим. Возможно, эти снимки станут историческими, как фото Ленина на субботнике с бревном.

— Парни и девушки! — крикнул я. — И взрослые. Пожалуйста, смотрите под ноги, там может быть фотоаппарат. Что еще ценное пропало?

— Очки! — крикнул Саня-пловец. — Дорогие, итальянские.

— Часы, — проговорила Наталья.

— Футболка! — Пожаловалась Оля.

— Заколка!

— Книга! — крикнула Ия Киселева громче всех.

— В общем, аккуратнее, — резюмировал Леонид Эдуардович, и работа закипела.

Из процесса установки палаток я выбыл, испытывая, если честно, огромное облегчение и сочувствие к парням. Процессом командовал Нага Амзатович, который, как оказалось, имел опыт установки армейских палаток, и дело у него спорилось.

Я не удержался от любопытства, спросил:

— Где ты служил, товарищ Нага?

— Комендантский взвод, — отчитался он. — Палатки долго мне являлись в кошмарах. Уж не думал, что к этому вернусь.

Мне нежелательно было двигать пальцами, потому от работы я был избавлен. Бродил по лагерю, искал пропавшие вещи, наблюдая, как парни воюют с палатками. Благодаря тренерам дело спорилось. Младшие носили хворост, старшие мучились с установкой.

Этим вечером не состоялось самоубийство Самочкина из-за поврежденной гитары: в момент разгула стихии она была у него в руках. Ясное дело, музыкант жизнь положит, чтобы защитить любимый инструмент.

Мальчик-кузнечик Славик, такой же мелкий и тщедушный, как Юленька, вместе с ней занимался поиском. Что-то углядел в песке недалеко от палаток, откопал книгу и оторопел, воровато огляделся и открыл ее, будто она кусалась. Так ведет себя ребенок перед тем, как напакостить. Что же он такое запретное нашел? Книгу Ии Киселевой о венерических болезнях с картинками?

Мальчик принялся листать страницы и так увлекся, что не заметил, как к нему подошла Ия Киселева, выхватила книгу, глянула на обложку и уронила ее, будто ожегшись: на обложке жгучий брюнет тянулся за поцелуем декольтированной рыжей дамы.

К несчастью, за спиной Киселевой вырос Памфилов, который кожей чуял, где есть причина поржать — у него выдался перерыв между установками палаток.

— Оба-на! Ни фига себе у тебя книжки, малая. «Машина любви»! — он поднял книгу.

— Это не мое! — обиделась Ия. — Моя про Алису.

Мне вспомнился мем из будущего: «Мой дед вырос на Алисе. Отец вырос на Алисе. Я вырос на Алисе. На Алисе растет мой сын, но есть нюансы».

Все, кто был в радиусе поражения его юмора, захохотали и начали стягиваться поближе к нам, чтобы не пропустить развлечение. Задыхающаяся от негодования Ия не уходила, то и дело выкрикивала, что книга не ее.

— Читай, че жмешься! — сверкнул брекетами Чума.

Памфилов открыл ее в произвольном месте, мотнул головой, пролистал дальше, снова мотнул головой.

— Так, это не смешно… и это не смешно.

Наконец он нашел то, что его интересовало (вероятно, постельную сцену) раскрыл рот, давясь смехом, да так и застыл с открытым ртом, густо покраснел.

— Ой, блин, фу, не… Не буду читать. Буэ.

К книге протянул лапы Чума.

— Ой, да че ты… Дай я.

— Не дам, ты читать не умеешь. Вот Минаеву, хе-хе, дам.

Тот превентивно покраснел и набычился, не готовый стать посмешищем.

— Не хочу.

Книгу забрал Алекс и снисходительно сказал:

— Детский сад. Вы что, постельных сцен не читали? — Он покосился на Гаечку, чтобы показать, какой он взрослый и многоопытный, но она все еще спала.

— Стой, — скомандовал я.

Раз Ден не смог прочитать, а он отнюдь не робкий, значит, Ие тем более не надо этого слышать.

— Ия, — обратился я к девочке. — Мы верим, что книга не твоя.

Она кивнула мне благодарно и убежала. Чума потер руки. Ден усмехнулся и предупредил:

— Тебе вряд ли это понравится.

Алекс был так самоуверен, что не стал читать фрагмент, на котором сломался наш шут гороховый, и смело начал:

— «Он пришел на виллу на пляже, лег с ней и занимался любовью в то время, пока Адам лежал возле них. Самое странное, что она не испытывала никакого стыда. После нее он…»

О, это надо было видеть! Глаза его распахнулись, он моргнул два раза, его кадык конвульсивно дернулся.

— Гадость какая. — Он захлопнул книгу. — Не надо этого читать. Это просто мерзость. Извращенцы хреновы.

Развлечение закончил застукавший нас за этим занятием Нага, забрал книгу. Поднял над головой и крикнул:

— Народ, кто потерял книгу?

Донеслись смешки, шепотки. Чабанов спросил у Дена:

— Что там было?

Тот передернул плечами, но ответил:

— Мужики.

— Правильно читать не стал, меня стошнило бы.

— Третья палатка ждет! — крикнул Нага. — Устанавливаем, ну?

И вдруг Юленька радостно воскликнула, доставая из песка что-то черное, воздела это что-то над головой.

— Я нашла его!

Это был пропавший фотоаппарат, который переключил на себя внимание с книги, которую, надо полагать, забрали взрослые. Хозяин бросился к нему, взял дрожащими руками, осмотрел, ощупал и улыбнулся:

— Вроде рабочий. Его чуть песком присыпало, да?

Гордая собой Юленька сказала:

— Не, он под тряпкой был, вот под этой.

— Моя футболка! — обрадовалась Оля.

Развели костер. Пироманы собрались вокруг него, чтобы подкидывать ветки. Младшие принесли очередную порцию тростника и пожаловались, что больше не пойдут — возле лимана зверствуют комары. Лихолетова провела ревизию откопанных из песка масок и ласт — все оказалось на месте. Во время поисков была обнаружена закопанная бутылка водки — кто-то оставил ее тут, чтобы вернуться, я-взрослый тоже так делал, а также были откопаны топор и куча колышков для палаток, которые для наших мелковаты.

Нина Игоревна сварила гречку с тушенкой, каждый получил свою порцию и с аппетитом ел. После торжественно зарезали огромный арбуз, его на всех не хватило, и прикончили второй, а когда стемнело, Алекс собрал вокруг себя группу слушателей и заупокойным голосом рассказывал историю про то, как во время похода нашли странную шкатулку, ее открыли, и в одного из палаточников вселился демон, а потом люди один за другим начали умирать — страшилка типа пугалок про черного альпиниста. Ребята слушали. Тихонько пел лишившийся зрителей Самочкин.

Натешившись, ветер стих вообще. Даже бриз не дул, чувствуя вину за собрата, который чуть не наделал беды. Самочкин закончил рассказ словами:

— Так что никогда не открывайте непонятные предметы. Там может оказаться не джинн.

После мы пошли купаться в светящемся море. Нырять мне было нельзя, следовало поберечь руки, и я приседал, подняв их, любуясь сполохами и чувствуя, как вода смывает негатив, оглаживает и утешает, показывает немыслимый карнавал, который устроили ее микроскопические жители. Становилось хорошо. В небе звезды, в море звезды. Бренчит Самочкин. Потрескивает костер, бросая блики на сидящих возле него. Я пополнил их круг.

Проснулась Гаечка, уселась рядом со мной, поджав ноги и кутаясь в покрывало, обняла.

— Паша, спасибо огромное, что не бросил меня, что плыл до последнего, хотя тоже мог погибнуть.

Я поймал обиженный взгляд Алекса. Сделалось за него обидно, потому что он рисковал не меньше меня.

— Вообще-то я не один плыл, разделил подвиг с Алексом.

Гаечка задумчиво посмотрела на него. Нехотя встала, подошла к нему, обняла и сразу же отстранилась.

— Спасибо, Алекс.

И вернулась на прежнее место.

Потом мы играли в «крокодила» и смеялись. После — пугали друг друга страшилками. В самый напряженный момент что-то крупное зашелестело в зарослях, затрещали ветки. Юленька вскрикнула и вскочила, я зажег фонарь и навел на источник звука. Шевеление стихло, но возобновилось, стоило мне выключить свет. Донесся топот и возмущенное фырканье.

— Это ж ежик! — радостно воскликнул Ян, и они с Ией побежали его искать.

Мне подумалось о том, что дети, приехав домой, расскажут родителям о том, как унесло палатку вместе с девочкой внутри. Возможно, это будет последней их поездкой на море без присмотра. Возможно, родители окажутся столь активными, что призовут к ответу Валентина Николаевича, это было бы очень плохо. Если так случится, десятки ребят никогда не увидят звезды по-настоящему, не искупаются в жидком огне планктона.

Вспомнилась моя пока еще не родившаяся дочь Марина. Каким отцом я буду? Строгим, гоняющим от порога ее друзей-мальчишек? Ни за что. Я буду давать своим детям максимум свободы, постараюсь, чтобы они как можно раньше научились ценить красоту. Но свобода нужна еще и затем, чтобы они обретали собственный опыт и учились ею, распоряжаться правильно.

Надеюсь, завтрашний день будет спокойным, и многие, кто хочет уехать сегодня, передумают, чтобы еще раз искупаться в жидком огне. А мне предстоит как-то дозвониться в Москву. У Наташи завтра судьбоносный день, я не буду спокоен, пока не узнаю, как у нее дела.

Сон мне снился очень странный: какой-то взрыв — то ли машина сгорела, то ли ее сожгли обломки беспилотника. Нет, просто врезалась во что-то и взорвалась, потому что это очень старый «Мерин». И после этого начался какой-то сюр: дым втягивался в трубы, восстанавливались взорванные дома, как при обратной перемотке, падали самолеты, а другие собирались из обломков. Но главное — я не мог понять, хорошо это или плохо.

Проснулся я посреди ночи от жуткого воя. Собаки? Вроде не похоже. Лисы? Нет, те хохочут или издают высокие узнаваемые звуки. Шакалы аж сюда добрались? Похоже на то. В безветрии было слышно, как кто-то шастает по лагерю, шелестит пакетом. Это может быть и ежик, но выл-то точно не еж, причем совсем рядом.

В соседней палатке зашептались парни, разбуженные воем. Кто-то смелый вылез — по брезенту моей палатки скользнул луч. Донесся женский голосок, последовали бормотание и возня.

Вой больше не повторялся — похоже, шакала спугнули. Ну как же мерзко он выл!

Голоса стихли, а разгулявшаяся фантазия рисовала чудовищ и зомбопсов, хотя, скорее всего, шастает по окрестностям какая-то осипшая дворняга, кормится у палаточников.

Вчерашний день всех вымотал, и проснулись мы от вопля Валентина Николаевича:

— Р-рота, подъем!

Застонала Гаечка, придавила голову подушкой. Под спинами захрустел срезанный тростник.

— Бли-ин, — застонал Ден. — Спа-ать!

— Спа-ать, — душераздирающе повторил Тимофей и первый вывалился из палатки.

Я выглянул за полу: по лагерю шатались зомби, переворачивая посуду, наталкивались друг на друга. Потянувшись, Алекс спросил:

— Ты слышал, ночью кто-то страшно выл? Это что такое тут водится?

— Да собаки бродячие, больше некому.

— Неприятно было, — повела плечами вылезающая из палатки Лихолетова. — Понятно, что никто не нападет, но не очень-то спится после такого воя.

Мы все выползли вслед за ней. Илья разрывал рот зевотой, тер глаза.

— Как вы слышите что-то, я спал, как мертвец. И после побудки уснул бы.

— И я спала, — призналась Гаечка.

Отфыркиваясь, Антон умывался, приговаривая:

— Как же клево тут у вас! Так бы и жил все лето, эх!

Умывшись, я осмотрел помятые лица. Интересно, кто останется, а кто уедет в школу? Кто не занимался, например, Самочкин, те спали, я им отчаянно завидовал, потому что адски не выспался. Но это временно: первые сутки неудобно, вторые неудобно, а на третьи где бы ни прилег, там и спишь.

— Тренировка начнется через десять минут, — объявил Нага, уперев руки в боки и щурясь на восходящее солнце, посмотрел на мои забинтованные руки.

— Ты что, тоже намылился тренироваться?

— Я так, размяться, побегать, поприседать…

— Нет, ты пойдешь на перевязку, — безапелляционно заявил он.

Нага прав, пока лучше повременить.

Леночка, дочь Нины Игоревны, аж светилась счастьем оттого, что она уже не красная, а значит, аллергию купировали, и можно остаться в лагере. Каретниковы еще спали, потому с перевязкой пришлось повременить.

Директор обещал сегодня приехать в восемь, чтобы не по самому пеклу, как раз после тренировки. К тому моменту будет ясно, ехать мне в «травму» или нет.

Интересно, сколько нас доживет до последнего дня спортивного лагеря? Ночной вой наверняка добавил желающих сбежать, многие же на улице ночевали, а как спать, когда понимаешь, что неведомая тварь может обглодать тебе лицо?

Разлегшись в тени палатки, я смотрел, как строятся москвичи на песчаном берегу, как они слаженно копируют движения невидимого мне тренера. Нага с ними больше каким-то у-шу занимался и физухой, а не боксом, так что у моих подопечных есть все шансы расправиться со старшими во время финального боя.

Появилась Илона Анатольевна, тоже встрепанная и похожая на зомби. Умывшись и причесавшись, она обратилась ко мне:

— Пойдем проверять, как твои ранения, герой.

Оказалось, что аптечка перекочевала в учительскую палатку. Мы уселись в тени кустарника, Илона Анатольевна размотала мою правую руку, полила хлоргексидином и аккуратно убрала марлю с мазью, наложенную на рану, оценила повреждения, еще раз ее промыла и заключила:

— Вроде бы все хорошо. Воспаление, конечно, есть, но в пределах нормы. Не вижу смысла тебе куда-то ехать.

Она сделала перевязку, размотала левую руку, а мне подумалось, что накрылись мои планы наловить крабов, которых тут немерено, но, наверное, придется с этой мыслью расстаться.

Или морская вода пойдет только на пользу? Я попытался сжать кулак и застонал от боли. Н-да, пропал отдых. Неделю как минимум будет болеть, как раз лагерь закончится, не поактивничаешь. А может, завтра-послезавтра будет полегче? Нет, образуется корка, она скует движения.

— Левой! Левой! — орал Нага, уж не знаю, что они там делали, палатка загораживала берег — наверное, махи.

Наказанная Люба с тоской смотрела на занимающихса. Вместе с Ниной Игоревной она помешивала что-то в котле.

После перевязки я пошел смотреть на бойцов. К концу тренировки их все-таки разбили по парам, правда, перчаток на всех не хватило бы, и они лишь имитировали удары. Но ничего, главное — техника. Парням будет проще заняться боксом всерьез, когда поставлена техника и хоть немного прокачана физуха. Это мы им обеспечили. За месяц, конечно, чемпионов не сделаешь, но укрепить мышцы и подтянуть выносливость — запросто.

Потом тренирующиеся начали имитировать удары с выдохом, шум поднялся нешуточный, и я не позавидовал нашим соседям-студентам. Проснулся Самочкин, поплелся к морю, упал в воду и замер на спине. Если бы не его любимая женщина, то есть гитара, он с ума сошел бы от тоски. Выглядел Андрюха так, словно его всю ночь били палками.

Полежав немного в воде, он выполз на песок, как выброшенный дельфин, оставив ноги в море. Через несколько минут нашел в себе силы добрести до гитары. Нет, с ним точно что-то сильно не так. Видно, что мучается человек.

Из той палатки, в которой он ночевал, вылез его одноклассник Витек, такой же зеленый, воровато огляделся и поплелся к туалету. Самочкин вдруг вскочил и тоже рванул к туалету, выпучив глаза. Витек не добежал, упал на колени, и его вырвало в тростник, и рвало еще, наверное, минуту.

Нина Игоревна насторожилась, подошла к Илоне и кивнула на блюющего Витька.

— Я много слышала про ротавирус. Это он? И что теперь делать? Только бы не отравление арбузом!

Илона настороженно посмотрела на туалет, на поднимающегося Витька.

— Тебе плохо? — забеспокоилась она. — Температура есть? Подойди сюда.

Парень испуганно замотал головой, остановился как вкопанный.

— Тошнит, что еще? — собирала анамнез учительница.

— Тошни-ит, голова…

Витек покосился на туалет, где исчез Самочкин.

— Не хватает, чтобы они тут с животами слегли.

— Ты арбуз ел? — спросил подошедший Валентин Николаевич.

— Так и другие ели, — сказала Нина Игоревна и зашагала к попятившемуся Витьку. — А плохо только им.

— Не подходите! — вскинул руки Витек и попятился. — Заразитесь!

Нина Игоревна помотала головой.

— Нет. Воздушно-капельным не передается. Ты чего? Витя!

Она подошла, положила руку ему на лоб, шевельнула ноздрями.

— Витя! А ну дыхни.

Парень сжал губы в нитку и стал похожим на нашкодившего щенка.

— Нажрался? — воскликнул Валентин Николаевич. — Что пил?

— Не пил, — виновато проскулил Витек.

— Расскажи мне тут! — повысила голос она. — От тебя разит перегаром! Я его ни с чем не спутаю!

Валентин Николаевич нырнул в палатку старшего отряда, зашуршал там и вытащил ополовиненную бутылку водки, такую же, как вчера откопали.

— Сегодня отправитесь в школу. В августе ваша смена закончится. Деньги родителям я верну. Дисквалифицированы.

Витек позеленел и снова побежал блевать

— Хорошо, что не отравились, — вздохнула Нина Игоревна.

Самочкина шумно тошнило в туалете. Все смотрели на малую архитектурную форму, ждали, когда выйдет проштрафившийся гитарист, и на лицах читалось сожаление. Валентин Николаевич отрезал:

— Дисквалификация. Обойдемся без гитариста. Дисциплина прежде всего.

К тому моменту тренировка закончилась, и ребята с гиканьем побежали в море.

Вскоре пришел директор, Валентин увел его и рассказал, что случилось вчера и сегодня. Дрэк слушал его, качал головой и краснел, краснел, аж лысина взмокла, заблестела.

Валентин Николаевич взял рупор и прокричал:

— Товарищи отдыхающие! Объявляется срочный сбор. Быстрее! Важная информация.

Начали стягиваться москвичи, окружили нас. Те, кто занимался, уже вытерлись, оделись и с любопытством воззрились на Валентина.

Он сказал:

— Все здесь? Итак, приехал Геннадий Константинович. Кто боится ночевать здесь и хочет вернуться в школу? Поднимаем руки.

— Давайте, валите! — крикнула Оля. — И мы вам не расскажем, кто ночью выл!

— Я хочу! — Юленька подняла руку.

Вчерашнее происшествие стерлось из памяти. Поверх него легли посиделки у костра, купание в светящемся море, а ночной вой не напугал, скорее придал остроты ощущениям, потому все желающие уехать резко передумали.

— Трое, значит, — задумчиво проговорил дрэк и ввинтил взгляд в Самочкина и Витька. — Включая юных алкоголиков.

Валентин Николаевич объявил:

— Демченко и Самышкин у нас отличились. Пьянствовали всю ночь, а теперь посмотрите на них. Это серьезное дисциплинарное нарушение, потому Демченко и Самышкин возвращаются в школу.

— А можно мы будем дежурить у костра? — взмолился проштрафившийся Самочкин. — Мы все поняли. Больше не будем, честно-пречестно!

— Бес попутал, с кем не бывает, — развел руками Витек.

Оля с Наташей сложили руки на груди лодочкой и взмолились:

— Пощадите Андрей! Он исправится!

За Андрюху внезапно вступилась Гаечка:

— Геннадий Константинович! Без него не будет песен у костра. Лагерь много потеряет с его отъездом. Нам будет скучно. Ну пожалуйста!

Неужели она все-таки запала на Самочкина? Я скосил глаза на Алекса: его взгляд налился свинцом, челюсти сжались — приревновал.

— Придумайте нам какое-нибудь наказание, — предложил Витек.

— Десять ударов палкой! — не растерялся Ден.

— Да хоть так, — совершенно серьезно сказал Самочкин. — Мы понимаем, что совершили ошибку, и готовы понести наказание.

Голос подал Алекс:

— Но ведь правила одни для всех? Разве нет?

Как его зацепило, однако!

Оля с Наташей так и стояли, как два суриката, со сложенными лапками. Следуя их примеру, к ним стали стягиваться ребята, которые хотели бы Самочкина оставить, и замирали в такой же позе. Их становилось все больше и больше. К девушкам присоединились парни, и вот уже пол-лагеря молит дрэка о помиловании Самочкина.

— Свободу Самочкину! — закричал кто-то дурным голосом.

Андрюха закрутил головой, выискивая обидчика, но так и не понял, кто посмел исковеркать его фамилию. Этой молчаливой просьбой обитатели лагеря поставили дрэка в неловкое положение. Валентин Николаевич растерянно крутил головой. Любка вытянула шею, улыбаясь — она поняла, что ее могут освободить от постыдного занятия.

— Вы, двое, — со мной, — распорядился дрэк, и провинившиеся поплелись за ним к машине.

— А мне, а я… — забеспокоилась Юленька. — А вещи собрать как же?

Лихолетова что-то ей сказала, и девочка успокоилась. А дрэк, уводя парней, отчитывал их, и они опускали головы все ниже и ниже.

Вскоре они исчезли из вида. Все могло бы выглядеть, как будто директор собирается их увезти прямо сейчас, но это если не включать голову. Любке, вон, особо нечего включать, и она расстроилась, приняла все за чистую монету. Но ведь парням и правда нужно собрать вещи. Гитара Самочкина лежит, он бы без нее никуда не поехал бы. Юленьку, опять же, никто не бросил бы.

Вернулись парни через пять минут воспрянувшие, довольные. Оба несли какие-то колышки и красные флажки.

— Нас оставили на испытательный срок! — сказал Витек, сгружая это добро возле палатки. — Мы будем дежурными по кухне. Геннадий Константинович просил помочь ему разгрузить машину, у него там много всего. И просил собраться Юлю.

— А это что? — спросила она, указывая на странные снаряды.

— Для эстафеты, — объяснила Нина Игоревна. — Но ты собирайся, поучаствовать уже не успеешь.

Юля посмотрела на палатку, на воспитательницу, развернулась к морю и взмолилась:

— А можно мне остаться?

Все это время я наблюдал за Гаечкой. Помилование Самочкина мало ее впечатлило. Значит, не втюхалась в него — уже хорошо. Или просто виду не показывает, для кого-то же она выпендривалась в первый день. Кто действительно расстроился — это Алекс и Мановар, размечтавшийся, что останется единственным гитаристом, и вся слава достанется ему.

Рядом со мной появился Илья, сказал:

— Думал, назад захочет целая толпа, и дрэку надо будет думать, как их вернуть. А так — повезло ему. — Он кивнул на мои руки. — Как же ты вечером тренировку проведешь?

— Буду говорить, а Тим — показывать. Ничего, выкручусь.

Парни сбегали к дрэку, разгрузили его машину, принесли пять мешков еды, потом перетащили воду в бидонах. Нага и Антон со скорбными лицами свернули палатку и уехали с дрэком. Самочкин и Витек заступили на дежурство по кухне и принялись нарезать батон, масло и колбасу, готовить бутерброды. Видя, что все хотят есть, а парни и воспитатели не успевают, Люба осталась им помогать.

Позавтракав овсянкой и бутербродом, Гаечка побежала нырять, а вернулась через час с увесистым пакетом крабов.

Потом Илья и Ден учили москвичей опускаться на глубину — я не мог быть инструктором, не хотел мочить руки. Илью сменил Леонид Эдуардович, Дена — Мановар, который оказался отличным ныряльщиком.

После этого была эстафета, я не вникал, чтобы не расстраиваться, думал о том, как там в Москве моя Наташка. Сдала она или еще нет? Объявили ей результат, или надо подождать?

К вечеру опять разыгрался ветер, поднимающий песок и швыряющий его в лицо, и народ, который не захотел уезжать, напрягся. Леонид Эдуардович обещал, что сюрпризов от погоды больше не будет, и я ему верил. Просто неприятный суховей, все неприятности от него — песок в волосах и на зубах.

Еще немного, и восемнадцать ноль-ноль — можно звонить Наташке, а если не получится дозвониться в Москву — наберу Борю, надеюсь, сестра догадается передать ему весточку.

Предупредив Валентина Николаевича, что отлучусь, я замотал лицо и зашагал искать телефон.

— Эй! — окликнул меня Тимофей, я обернулся. — Ты куда?

— Звонить Наташе, узнавать, поступила она или нет.

— Я с тобой, можно? — Тим догнал меня и добавил: — В магазин. Уж очень мороженого хочется.

Пока шли по песчаной косе, я вглядывался в песок, надеясь обнаружить что-то ценное, но нашел лишь покрытые патиной пятьдесят копеек времен СССР. Тим тоже смотрел под ноги, но не заметил вообще ничего.

— Три года назад на этот полтинник можно было купить два пломбира, — вздохнул он.

— Плюс лимонное за семь копеек. — Я вспомнил желтое кисловатое мороженое, даже скорее замороженный сок.

— Или малиновое, — мечтательно проговорил Тимофей, и мой рот наполнился слюной. Да, мороженого захотелось немилосердно.

Как только свернули на проселочную дорогу, ветер немного стих. А может, не стих, просто без летящего в глаза песка стало попроще.

На улицах гуляли куры и гуси, собаки встречали нас лаем, но не нападали, убегали в свои дворы и оттуда лаяли. Поселок будто бы вымер, и было жутковато, но на самом деле жители просто попрятались от жары.

Утопая в клубах пыли, мимо проехал жигуленок неопределенного цвета — и снова тишина. Я ощутил себя героем американского фильма, оказавшимся в пустыне в опустевшем поселке.

Мы шли и шли, улица тянулась бесконечно, бесконечно тянулись заборы, присыпанные бежевой пылью. Дома тут были странные, с небольшими окнами и крышами на украинский манер.

Да, действительно, улица одна, но очень длинная. Вскоре на главную дорогу начали выходить примыкающие. Может, и правда тут живет около двух тысяч человек. Завывающий в проводах ветер, необъятные просторы создавали ощущение уязвимости, и мы с Тимом невольно держались вместе.

Устав идти, мы предположили, что движемся куда-то не туда, но спросить было не у кого, все спрятались от суховея. На наше счастье, попался мальчик лет десяти на взрослом велике, катающийся под рамой, который и рассказал, что магазин, почта, дом культуры и сельсовет находятся не здесь, надо вернуться — и во второй поворот, в сторону лимана.

Мальчишка укатил восвояси, и Тимофей смешно, как-то по-детски выругался.

Пришлось делать солидный крюк.

Действительно, все было в одном месте — вросшие в землю облупленные домики. И клуб, где серебрянкой крашеный Ленин стоит, повернувшись задом к этому заведению — видимо, насмотрелся на подростков, выползающих с сельского дискача, ему стало отвратно, и он выказал свое отношение к непотребству, развернувшись вместе с постаментом.

Магазин обнаружился ближе к огромной школе. Тут же кто-то предприимчивый поставил ларек со стандартным набором, плюс хлеб, плюс, судя по толкущимся рядом колдырям, спирт. А ведь молодые совсем парни, лет по двадцать пять, может, и меньше.

Мы вошли в сельский магазин. Тут тоже стандартный набор: плавленые сырки, консервированные кабачки и зеленые помидоры (интересно, их кто-то покупает?) Водка и вино в ассортименте.

Классическая продавщица: вся в золоте, с «химией» на голове, ярко накрашенная и декольтированная — вперилась в маленький переносной телевизор, потеснивший на полке бычков в томате. Шли новости. Дикторша встревоженно рассказывала о покушении на Березовского. Белые «Жигули», что стояли на пути следования «Мерседеса» предпринимателя, заминировали. Машина взорвалась ровно тогда, когда рядом оказался «Мерседес». Убиты два охранника, Березовский с ожогами и серьезной черепно-мозговой травмой доставлен в неврологическое…

— … чего, спрашиваю? — Окрик продавщицы вернул меня в реальность.

Я так залип, что полностью потерялся. Покушение на Березовского? Черепно-мозговая травма? Было ли такое в той реальности, откуда перенесся я-взрослый?

Мысли разлетелись вспугнутым роем, разделились на две стаи: те, что о Березовском и те, что о мороженом.

— Здравствуйте. А мороженое есть? — ответил на вопрос продавщицы Тимофей.

— Есть, — кивнула она, косясь на меня. — Пломбир белый, пломбир шоколадный в вафельных стаканчиках.

Голоса звучали фоном, я вперился в черно-белый экранчик телевизора. Дикторша сменилась милиционером, делившимся подробностями.

— Тебе что? — спросил меня Тимофей.

— То же, что и тебе, — отмахнулся я.

В этот момент показали место взрыва. Мелькали силуэты людей, стояли раскуроченные машины. Я прищурился, силясь разглядеть детали. Телевизор так далеко! Экран такой маленький! Еще и сигнал нечеткий. Но кое-что я все-таки разглядел, и замер, и по спине прокатился холодок: покореженный сгоревший «шестисотый Мерседес» с выбитыми стеклами. Ровно такой же, какой был во сне.

Сердце пустилось в галоп, дыхание участилось — я окаменел, уставившись в экран. Расскажут ли подробнее о травмах Березовского? Если в той реальности покушение и имело место, то ранение олигарха не было серьезным, а тут он, говорят, в реанимации… Или врут?

— Мне белый пломбир… нет, шоколадный… Нет, давайте два! Паш, тебе тоже?

— Тоже, — отмахнулся я, вслушиваясь в слова дикторши.

Ага, теперь понятно, что пока ничего не понятно. Покушение было три часа назад, показали неврологическое отделение, куда доставили фигуранта с черепно-мозговой. Куча журналистов штурмует отделение, пока он на обследовании, известий нет.

Я больше чем уверен, что джекпот сорвет журналист, который за взятку или по знакомству проникнет к главврачу и выведает информацию первым.

Новости о Березовском закончились, дальше говорили, что Ельцин подписал указ «О введении чрезвычайного положения на части территорий Республики Северная Осетия и Ингушской Республики».

— Что с тобой? — тряхнул меня за плечо Тимофей. — Что там интересного? Ну, взорвали кого-то.

Тимофей вручил мне два пломбира, я рассчитался с ним, он продолжил:

— Наташе откуда будешь звонить? С почты?

Новости выбили из головы все основное, даже очень важное, например, Наташино поступление.

— Поздно. Почта уже не работает.

Я скосил глаза на продавщицу, снова подошел к прилавку и сказал:

— Извините за беспокойство. У меня к вам очень важная просьба. Мне нужно позвонить по межгороду в Москву. Сестра поступает в театральный, у нее сегодня самый сложный экзамен, волнуюсь за нее, хочу узнать, получилось ли. Можно?

Я положил на прилавок тысячную купюру, затем еще одну. Посмотрим, как работает волшебное слово.

— Пожалуйста!

Она зыркнула на меня, на Тимофея, и буркнула ему:

— Выйди.

Он кивнул. Продавщица сгребла деньги, приговаривая, как дорого сейчас звонить по межгороду, и мы с ней направились за Тимофеем из магазина. Нам навстречу вошел колдырь.

— Люсь, зрасьте! — промяукал он, но огромная Люся вытолкнула его на улицу.

— Пять минут. Закрыто!

И заперла магазин изнутри, сказав мне:

— Идем. Только попробуй что-нибудь украсть!

Мы вошли в кабинет товароведа — седой кудрявой женщины, посмотревшей на меня, как на мошку. Я увидел дисковый телефон и разволновался.

— Парню надо позвонить, — объяснила Люся и придвинула телефон ко мне.

Товаровед углубилась в бумаги. Как же неудобно было звонить с перебинтованными руками! Я набрал деда. Он уже был дома и отчитался, что только вошел в квартиру и не знает, как дела у Наташи. Тогда я набрал Борю, но и он ничего не знал. На часах было 18.15. Может, она и сама еще не знает. Может, списки вывесят только завтра.

Есть вариант, конечно, побродить по поселку еще часа полтора, но магазин работает только до семи.

— Ну, как? Поступила? — с интересом спросила продавщица.

В их отдаленном поселке жизнь — застывшая в янтаре мошка, они за любое событие хватаются.

— Пока неизвестно, — ответил я и сразу же задал встречный вопрос: — Тут есть телефонная будка?

— Не работает, — вздохнула продавщица. — Провод хулиганы срезали, еще не починили.

— Я тогда позвоню еще раз, хорошо? На городской.

Не дожидаясь разрешения, я позвонил Боре и попросил, когда появится конкретика, набрать дрэка и передать послание с ним — он должен приехать завтра в восемь утра. Значит, и Наташка ничего не знает, маринуют ее, бедолагу, до последнего. Хотя бы сегодня ей все сказали!

Когда я вышел из магазина, то обнаружил Тимофея в окружении четверых гопников, включая того, что выпнули из магазина. Скалясь, они брали Тима в кольцо, у одного местного в руке был перочинный ножик, ржавый, каким и футболку не вспороть, не говоря о коже. Тимофей растерянно озирался, держа мороженое. Он совершенно не мог правильно себя вести в боевых условиях.

— Ах вы шакалы! — воскликнула появившаяся за моей спиной продавщица. — А ну пошли вон! Только попробуйте тронуть мальчиков, уроды! Никогда больше в долг не дам.

Аргумент подействовал, и шакалы отступили к ларьку, где их ждал собутыльник. Кроме него, все агрессоры были молодыми, может даже нашими ровесниками, потрепанными веществами.

«Хорошо, что сообразил просить Борю, чтобы передал послание, — подумал я. — Больше мы сюда не ходоки».

— Поступила? — спросил Тим, не поворачиваясь, я заметил, что его руки подрагивают.

— Непонятно, — спокойно ответил я, хотя, конечно, напрягся.

Гопники отошли к алкашу постарше, косясь на нас. Тим сказал:

— Что-то подсказывает, что они вот так просто не отстанут.

— Был конкретный наезд или типа «дай закурить»? — уточнил я вслух, не сводя взгляда с шакалов.

— Кто такой, че тут делаю, дай денег, а че жалко, это наш поселок, — ответил Тим.

— Ясно, обычный гнилой базар. — Я протянул руку. — Давай мороженое, что ли, съедим, а то не дадут ведь насладиться.

Гопота отвернулась, типа им до нас не было дела. Парни, конечно, хилые — видно, что шныри обыкновенные. Но если они навалятся толпой штук по пять, да с палками — не отобьемся. Потому лучше не показывать, что мы представляем угрозу, пусть думают, что лохи испугались — тогда не позовут подкрепление.

Стоит одного нахлобучить, вой поднимется на все село, что городские наших бьют, и подключатся парни покрепче. С большой вероятностью мы отобьемся, начистим рожи этим придуркам и смоемся до прибытия подкрепления.

С одной стороны, придурков надо учить. Но ведь они придурки, потому не усвоят урок, придут на разборки в спортивный лагерь. Или не придут, поймут, что мы им не по зубам, и нападут ночью на спящих или разобьют стекла автобуса, или дрэку какую-нибудь гадость сделают.

Стоит ли самоутверждаться сейчас? Да, мы почувствуем себя сильными, но чем это обернется для остальных?

— Что делать будем? — шепнул Тим, дрожащими руками еле справившись с оберткой мороженого.

Мне самому было стремно, но я хотя бы держался спокойно, откусил белый пломбир, зажмурился. Еще откусил. Какой же кайф — холодненькое в жару.

— Ну? — толкнул меня в бок Тим и выпятил грудь. — Мы примем бой?

— Попытаемся не ввязаться в драку.

— Как?

— Спокойно ешь мороженое. Здесь они нас не тронут.

Тим возмущенно удивился:

— Как ты можешь вот так спокойно стоять и есть? Мне кусок в горло не лезет!

— Никому не позволю обломать себе кайф, — сказал я, доедая вафельный стаканчик, и принялся за шоколадный пломбир.

Тимофей ел без аппетита, маялся и вздыхал. А мне думалось, что нехорошо, когда мы тут мороженым объедаемся, а ребята жарятся. Впрочем, до лагеря идти полчаса — мороженое превратилось бы в сладкое молоко.

Расправившись со своим мороженым, я подождал Тима и направился туда, откуда мы пришли, как будто бы ничего не опасаясь. Сперва надо проверить, всерьез ли местные настроены на драку. Они ведь могут и не пойти за нами.

Однако они увязались вчетвером, старший с ними не пошел. Я попытался вспомнить, есть ли дороги, ведущие наперерез — вроде не было.

— Не оборачивайся, — шепнул я Тиму. — Делаем вид, что не замечаем их, держим дистанцию. Возле магазина они не нападут. Считай пятьдесят шагов — и даем деру.

— Ты серьезно? Мы же их…

— Да, мы их положил. А потом? — задал я встречный вопрос. — Мочилово стенка на стенку? Мы лагерь подставим. Короче, доходим до поворота и даем стрекоча. Шныри почувствуют себя победителями и отстанут.

— А если не отстанут?

— Погонятся и сдохнут на полпути…

Еще немного — и поворот. Шаг, второй, третий…

За поворотом нас ждали трое крепких деревенских парней с палками.

— Не получилось, — не останавливаясь, констатировал факт я и обратился к радостно скалившимся деревенским: — Парни, это бесполезно, но я обязан вас предупредить: мы сильнее, свалите с дороги, а то что-нибудь вам сломаем.

Все это время мы с побледневшим Тимофеем шли на гопоту, которая немного растерялась от такой борзости.

Главарь, невысокий парень с фигурой краба, выкатил претензию, с его точки зрения справедливую:

— Вы, нах, охренели, нах! Это наша территория! Надо платить.

Я остановился только для того, чтобы сделать внушение:

— Вы проиграли в честном бою, потому мстить не будете и всех убедите. Свалите, нах, с дороги!

Не знаю, зачем я это сказал, ведь внушение прорастает в сознаниях только на следующий день… Однако двое гопников дернулись, словно им дали под зад, и бодренько зашагали к обочине, где остолбенели, бестолково вращая глазами.

— Вы че, на⁈

Заводила ринулся на нас, замахиваясь палкой. Тим поднырнул под руку, короткий тычок в «солнышко» — и хрипит парнишка в пыли, хватает воздух разинутым ртом.

Чтобы проверить предположение, почему два гопника ушли с дороги, я указал на бегущую к нам четверку и приказал:

— Остановите их. Быстро!

Не думал, что сработает, однако эти двое, что покрепче, ринулись наперерез шнырям. О, как же хотелось им показать кузькину мать и крабье зимовье, кулаки так и чесались! Но это во мне говорил подросток, взрослый велел уходить, и мы с Тимофеем припустились, побивая рекорды скорости и собирая стаю шавок, которая потом переключилась на наших преследователей.

Наперерез нам никто не выбежал. Пара внушаемых не стала драться с четверкой, и наши недруги продолжили преследование. Но, как я и думал, быстро выдохлись и отстали, извергая проклятья.

Повернувшись, я не удержался от еще одного внушения:

— Завтра вам будет стыдно, и вы попросите прощения! А также начнете вести здоровый образ жизни!

На шаг мы перешли только возле моря и, когда убедились, что нас никто не преследует. Что-то я расслабился, забыл, в какое время мы живем, и что по «чужой» территории ходить может быть опасно.

— Ты так прикалывался да? — уточнил Тимофей, имея в виду мое внушение.

Он так перетрусил, что не заметил ничего странного в поведении гопников. А я только сейчас понял, что мой талант прогрессирует. Теперь я могу подчинить чужую волю, как кукловод, и превратить человека в марионетку, как тех двух заставил освободить дорогу.

Интересно, что они при этом почувствовали? Что ноги их сами куда-то понесли? Или их озарило, что они поступают неправильно? Надо будет понаблюдать за теми, кому я что-либо внушил.

— Прикалывался, — после секундного промедления ответил я.

— Как думаешь, они в лагерь придут? — спросил Тим.

— Не знаю. Не хотелось бы. Возможно, что и нет, увидев, сколько нас. Главное, чтобы дрэку стекла машины не побили или нам палатки ночью не подожгли.

— Думаешь, они на такое способны?

— Ты рожи их видел? — скривился я. — Там нет мозга, даже ганглия нет межушного.

Тимофей запрокинул голову и захохотал, ему шутка про ганглий понравилась.

— Валентину будем говорить? — спросил он, отсмеявшись.

— Будем.

— Но вдруг нас отправят домой? Я бы не говорил. Деревенские ведь могут и не учинять разборок.

— А если учинят? Предупрежденный вооружен, а так лагерь застанут врасплох.

Что хуже — уехать домой или подставить своих под удар? Ответ очевиден.

Наши меня увидели издали и устремились ко мне. Оказывается, они все переживали за Наташку, но порадовать их было нечем. Как и Валентина Николаевича. Отведя его в сторону, я рассказал про гопников, закончив:

— Поверьте, мы сделали все возможное, чтобы избежать драки, но нам перекрыли пути отступления. Так что мы вынуждены были нарушить ваш приказ.

Я смотрел в глаза Валентину Николаевичу, потирающему подбородок. Думает, наказывать ли нас с Тимофеем? Недальновидный руководитель устроил бы показательную порку, чтобы другим неповадно было отлучаться в поселок. Отец Лекса продвинутый… Вроде бы.

Помолчав немного, Валентин Николаевич сказал:

— Понял. Это плохо, очень плохо. Не стоило тебе ходить в село. Но что сделано то сделано. Спасибо, что предупредил.

Я пожал протянутую руку и показал «ок» наблюдающему издали Тимофею, тот улыбнулся облегченно.

Перед вечерней тренировкой Валентин Николаевич собрал всех и сделал объявление, не подозревая о том, как помог мне сплотить коллектив!

— Друзья! — проговорил он в рупор. — Я должен вас предупредить, что у нас появились враги. На Павла и Тимофея напали местные хулиганы. Парни отбились, но местные могут прийти мстить. Мы должны не дать себя застать врасплох.

— Дадим им в бубен! — оживился Саня-пловец. — Зря, что ли, кулаками машем?

— Пусть приходят, — хищно оскалился Памфилов. — Мы их всю деревню по кирпичику разнесем, а им глаз на… на лоб натянем!

Валентин Николаевич озвучил мои мысли:

— Они наверняка испугаются действовать в открытую и будут стараться подкараулить нас, когда мы слабы, например, ночью.

— Мы выставим дежурных! — предложил Алекс-мажор. — Это же очевидно. Старшие будут дежурить ночью по два часа. Без света, фонарики включать только в крайнем случае, луны должно быть достаточно, чтобы заметить приближающихся диверсантов. Заодно и увидим, кто воет ночью.

Лагерь оживился, встрепенулся, все ассоциировали себя с солдатами, которые ловят диверсантов, причем каждый мысленно уже поймал злодея и получил орден перед строем из рук главнокомандующего.

Но перед тем — тренировка, и пусть враг дрогнет, увидев боевую мощь противника! Потому под предводительством Тима и Ильи москвичи занимались особенно яростно. Тимофей понял, что им надо выплеснуть боевой задор, и во время некоторых упражнений шумный выдох заменил криком. Получилось мощно. Если бы я шел на нас войной, увидев и услышав огромную толпу спортсменов, поостерегся бы.

Постепенно мысли уравновесились, угроза отодвинулась на второй план, и внимание сконцентрировалось на главных событиях: покушении на Березовского и моих новых возможностях. Что касается последнего, всей полноты картины у меня не было, я не знал, каков процент внушаемых людей и до какого момента можно кукловодить — ресурс организма конечен. Что будет, когда он иссякнет? Я вырублюсь, как когда пытаюсь навязать волю большому количеству людей или кому-то очень сильному? Или просто со временем марионетки перестанут слушаться, поймут, что ими управляют, и рассвирепеют? Проверить можно только методом научного тыка, но для этого нужны подопытные.

И второй вопрос, точнее, первый и самый важный: было ли покушение на Березовского в той реальности и как оно закончилось. Может, я рано возбудился, нафантазировал себе бог весть чего… И не фантазировал я вовсе, мне приснился сон-пророчество, и как после него не поверить в лучшее? Точнее, худшее для Березовского.

Если он умрет или станет калекой, то не круги по воде побегут — настоящее цунами, которое накроет берега далеко за пределами России. Совершенно непонятно, что будет с войной в Чечне. Точнее, понятно, что есть шанс на более благоприятное развитие событий, а отсюда — не будет позорного Хасавьюрта, взрывов домов в Москве, Беслана, тысяч жертв удастся избежать.

Не появится целая плеяда олигархов-яхтоводов, потому что кое-кто не успеет кинуть Березовского на бабки, и его деньжищи уплывут в другом направлении. Не появятся одни упыри, но придут другие, пока трудно понять, кто именно.

Невозможно устранить влияние, скажем, Горбачева, потому что время требовало таких героев. Грохни Ельцина — на его место сядет какой-нибудь Явлинский, сформирует свой олигархат, который всех так же достанет, как ельцинский, и страна все равно получит то, чем все закончилось, только лица функций будут другими. Скажем так, пациент умрет не от клещей, а от гельминтов.

Но время-то на таймере движется. Значит, перемены возможны, только произойти они должны изнутри.

Посмотрим.

Никогда не видел, чтобы солдат с радостью заступал в караул, а тут чуть ли не драка началась. Наши тоже захотели дежурить, особенно рвались Тимофей и Денис. Леонид Эдуардович занялся вопросом и распределил желающих так, чтобы все были вовлечены до последней ночи с двадцать седьмого на двадцать восьмое, и никто не ушел обиженным.

Кроме двух горе-алкоголиков: Самочкина и его приятеля. Андрюха тер котел песком, бросая ненавидящие взгляды на Мановара, которому наконец представился случай себя показать, и он играл «Все идет по плану», а народ окружил его и радостно орал. Да, эту песню хорошо было орать.

Этот радостный крик притянул двоих наших соседей-студентов, которых я попросил освободить нам лагерь. Гости скромно встали в сторонке. Девушка потопталась немного, нашла взглядом меня и приблизилась, улыбаясь. У нее была такая белая кожа, что казалось, она светится в темноте.

— Привет! Как у вас тут весело! — Она вытянула шею, оглядывая лагерь. — Вчера смерч здоровенный был. Прям на вас шел. Обошлось?

Я показал руки.

— Вот. Палатка улетела, поймать пытался. Навел он шороху.

Увидев симпатичную девушку, к нам подбежал Памфилов и распушил перья:

— Привет, я Ден.

— Олеся, — представилась Белоснежка, обернулась и приглашающим жестом подозвала спутника, черноволосого с усиками. — А это Ник. Никита Ветров, слышали о таком? Он бард.

Парень подошел и обнял Олесю, давая понять, что это его девушка, и заигрывать с ней не надо. Памфилов сразу скис.

— Классно у вас, — сказал парень. — Можно к вам на гитаре поиграть?

— А что у вас есть? — обнаглел Памфилов.

— Водка! — выпалил Никита.

Я покачал головой.

— Не-е, у нас спортивный лагерь, к тому же школьный. Приходите просто так, помнится, вы грозили устроить концерт на двух гитарах.

Как раз у Мановара репертуар закончился, он по второму кругу пошел. А Самочкин пусть отдохнет, осознает, как неправ.

— У нас плов не доели, — сказал подошедший Леонид Эдуардович. — Хотите поужинать?

Никита просиял, его кадык дернулся, Олеся спросила жалобно:

— А вы не знаете, что это ночами так страшно воет? Я спать не могла.

Памфилов выпучил глаза:

— У-у-у, это злая ночная… крокозябра!

Каретников пожал плечами.

— Только с тарелками своими приходите, а то наши уже помыты все, не надо напрягать дежурного.

— Мы мигом! — кивнула Олеся, и вместе с Никитой они удалились.

Я посмотрел на небо цвета ультрамарин, еще розовое на западе и темно-серо-розовое на востоке. Солнце спряталось, ветер уснул, и казалось, что раскаленные дюны дышат жаром.

Лагерь жил и суетился. Младшие устроили потешные бои с имитацией ударов, их судил Тимофей. Чума и Любка ушли к морю, уселись рядом, прижавшись друг к другу боками, и смотрели вдаль. Учителя, воровато оглядываясь, пили чай из термоса, который им оставил Геннадий Константинович, и я подозревал, что там напиток покрепче.

Самочкин с видом великомученика понес котел к морю, чтобы зачерпнуть там воды и полоскать тарелки от песка. Пока еще моющие средства — роскошь, все моют по старинке содой, горячей водой, а некоторые — хозяйсвтенным мылом.

Студентики пришли вчетвером. С алюминиевыми мисками. Олеся протянула свою миску и пропела:

— Пода-айте, Христа ради, червончик золотой! — и показала губную гармошку. — Мы отработаем. Да, Голодный?

Она обратилась к высокому тощему парню с каштановыми локонами ниже лопаток.

— Это Андрюха Голодный…

— Иванов, — прошипел он злобно, но друзья не отреагировали.

— И Юрик, — Олеся кивнула на ушастого тонкогубого паренька, похожего на лягушку.

Я сказал:

— Если все наши начнут представляться, уйдет час, нас много.

Леонид Эдуардович представился, повел их к Валентину Николаевичу, раскрасневшемуся и веселому (точно у него не чай в термосе).

Гости получили у Самочкина порции плова и уселись возле костра, цокая ложками по мискам. Они ели так, словно сбежали из Бухенвальда. Мои деньги точно пришлись им кстати.

Насытившись, музыканты расселись вокруг костра, Олеся сняла кепку, освободив две рыжие косы, и из кармана рубахи достала губную гармошку. Парни, Никита и Голодный, взяли гитары, забренчали. Самочкин и Мановар теперь вдвоем смотрели на них с ревностью.

Говорят, темнота на юге наступает быстро. Мне кажется, что нет, это же не тропики. Постепенно густели разлившиеся сумерки, музыканты разминались, играя какую-то мелодию, вокруг них собирались слушатели, в том числе взрослые.

Держась за руки, пришли Люба и Чумаков.

Никита запел:

— Мы с тобою летели вдоль хребтов и равнин,

Прикасались к величию горных вершин.

От озона пьянели, боль была далека,

И служили постелями нам облака.

Олеся подхватила:

— Мы летели чуть выше, чем ты смог бы один,

Без оглядки, в темнеющий ультрамарин.

И дуэтом:

— Брызги заката на милом лице —

Достойная плата

За право узнать,

Что же будет в конце.

Я любил рок, но эту песню не помнил. Дослушал до конца, и мы с Самочкиным хором спросили:

— А кто это поет?

Никита, перебирая струны, проговорил:

— Группа «А-Тамань». Авторы текста Никита и Олеся Ветровы.

Ого. Они уже женаты? Ну, молодцы.

— Это ваша песня? — Валентин Николаевич зааплодировал. — Прекрасно! Талантливо!

Ребята его поддержали.

— Вы неимоверно круты! — воскликнула Гаечка и уселась рядом с Олесей, между нею и Голодным.

Алекс встревоженно заходил туда-сюда — почуял конкурента. Надо отдать ему должное, он перестал смотреть на других девиц, сосредоточившись на нашей Саше. Она позволяла за собой ухаживать, не прогоняла его, но и близко к себе не подпускала. Похоже, еще и провоцировала, заигрывая с Голодным, который приободрился, засуетился. То локтем Гаечку заденет, то плеча будто случайно коснется.

Тьма сгущалась. Потрескивал костер. Исполнив три свои песни, довольно приличные, музыканты стали петь известные. Точнее, широко известные в узких кругах: Летова, Арефьеву, «Белую гвардию». Прогрессивные какие. Зато москвичи, которым подавай чего попроще, заскучали и начали расходиться, только Гаечка кайфовала.

Самочкин эти песни не знал и даже не слышал ни разу, иначе подыграл бы. Мановар — тем более. Я улегся на горячий песок и смотрел на зажигающиеся звезды.

— Идут! — заорали постовые, перекрывая пение юных бардов. — Идут, блин!

Парни расположились на дюне, откуда отлично просматривались окрестности, я рванул к ним и увидел приближающиеся к нам огни факелов. Раз, два, три… двенадцать деревенских шли бить городских — шли в открытую, уверенные в собственном превосходстве. Даже не удосужившись посмотреть, что там за городские и сколько их. Наверное, они введены к заблуждение нашим с Тимофеем бегством.

Процессия останавливалась, пару минут стояла, и сельские парубки, головы горячие, шли дальше. Снова останавливались — искали нас на чужих стоянках. Судя по воплям, кое-где переворачивали все вверх дном.

Меня жутко бесили такие безмозглые деятели. До скрежета зубовного бесили, потому что они настолько тупы, что живут по законам животных, и ими движет территориальный инстинкт, первобытный и разрушительный: чужие самцы на нашей территории! Гнать, бить, рвать!

Валентин Николаевич раскинул руки и крикнул:

— Никакого рукоприкладства! Не смейте!

Его не слушали. Ребята выходили из палаток, возмущенно гудели. Леонид Эдуардович с улыбкой смотрел на суету. Подошел к директору, принялся ему что-то втолковывать, он кивал и успокаивался, но рука то и дело тянулась к шее, оттягивала ворот рубахи.

Я подбежал к ним, навострил уши. Каретников говорил:

— Никто не станет связываться с превосходящими силами. У нас три старших отряда, в каждом по десять здоровых лбов — уже тридцать. Вряд ли их больше.

— Их двенадцать человек, — отчитался я.

— Вот! — обрадовался Каретников. — Плюс наши ребята, плюс девушки и музыканты — чисто для количества, и мы, взрослые. Около пятидесяти человек. Вот ты бы полез на такую толпу?

Валентин Николаевич промолчал.

Я шагнул вперед и сказал:

— Слушайте все! Сюда они дойдут минут через семь. Предлагаю сделать так…

Мы с Тимофеем сидели возле костра лицом на юг, откуда должны прийти по наши души, я подбрасывал хворост в пламя, вздымающееся до небес. Остальные выстроились дальше, так, чтобы были видны только смутные силуэты. Там же стоял Валентин Николаевич, бормотал, что ему это не нравится. Вдруг селяне пьяные и все равно полезут в драку? Они наверняка с цепями и битами, с арматурой, если не с ножами…

— Ку-клукс-клан, — проговорил Илья, глядя на гаснущие огни факелов.

Недруги как раз свернули к соседней стоянке.

Вопли, крики, звон посуды, мат.

Три минуты — и селяне направились к нам, факелы у них уже прогорели. Не получилось эффектного появления.

Да, они были вооружены кто чем: палки, арматура, ремни с бляхами, цепь.

Двух парней у костра они проигнорировали и собрались пройти мимо, поглядывая на наши армейские палатки, где плясали языки пламени.

— Не нас ищете? — окликнул их я.

— Это ж они! Совсем страх потеряли! — завизжал тонким голосом какой-то Табаки.

К нам направилась троица с палками, насторожилась, когда в темноте зашевелились тени, и на освещенный пятачок шагнул Леонид Эдуардович, спросил с укоризной:

— Неужели вы напали бы, как шакалы, вдесятером на двоих? И не стыдно?

Неприятельский предводитель — двухметровый лоб азиатской наружности, похожий на Тугарина-Змея, громыхнул:

— Ты заткнулся бы, папаша, а то и тебе отсыплем. Эти сопляки сильно не правы.

— И чем же? — спросил вставший возле костра Валентин Николаевич. — Тем, что посмели ходить по поселку без спроса? Тупо звучит, вам не кажется?

За его спиной появился Алекс, скрестил руки на груди и кивнул на лагерь.

— Вам ничего не кажется подозрительными? Размеры и количество палаток, например?

Селяне как по команде повернули головы, их морды вытянулись.

— Да пошли вы…

Из темноты выступили Илья, Димоны, Мановар, Памфилов и студентики: Голодный, Никита и Юрик. Длинный и тонкий парниша шагнул к Тугарину и зашептан на ухо, кивая на задвигавшиеся силуэты в темноте. Огонь понемногу прогорел, и стала видна толпа москвичей.

Местные попятились, кроме растерянного Тугарина, который ну никак не хотел терять лицо перед пацанами. Тимофей встал, он был одной комплекции с этим парнем, хоть и лет на пять помладше. Он примирительно поднял руки и сказал:

— Ты не рассчитал силы. Мы тут стоим спортивным лагерем, нас пятьдесят человек неплохих бойцов.

Из-за спины Тугарина запищали фальцетом:

— Ага, отменных! Эти двое бежали от нас, аж пятки сверкали!

Слово взял Леонид Эдуардович:

— Чем боец отличается от шпаны? Боец рассчитывает силы, ему не надо никому ничего доказывать, он старается избежать столкновения. Иногда отступление — единственно верное стратегическое решение. Это вам намек, да.

Тугарин переложил прут арматуры из руки в руку, громко шлепнул губами. Его группа поддержки попятилась.

— Хочешь, я тебя нахлобучу? — спокойно предложил Алекс, хрустнул шеей. — Слабо один на один, или вы только толпой кидаетесь, как гиены?

— Лучше я, — с улыбкой предложил Тимофей. — Выбирай, кто из нас.

— Этот бежал? — спросил Тугарин у свидетеля нашего побега, имея в виду Тима.

— Этот, — ответил писклявый.

— Ты. Докажи, что не трус.

— Не смей, — распорядился Валентин Николаевич, Каретников сказал что-то, и директор лагеря замолчал.

Алекс ударил кулаком по ладони, выругался и вернулся к костру, злющий, как черт — ему не дали порисоваться перед Гаечкой.

Тугарин сказал обреченно:

— Вы ж меня разорвете… когда он ляжет.

Каретников проговорил ласково:

— Ляжешь ты, а твои парни забудут о нас навсегда, возьмут его и унесут в село, сказав, что напился и упал. Тимофей, постарайся его не поломать.

Парень разминался, прыгая с ноги на ногу, и улыбался, глядя на Тугарина с веселым задором, тряс руками.

— Палку брось. Хотя можешь не бросать.

Тугарин последовал совету.

Противники двинулись по песку по кругу, присматриваясь друг к другу. Тимофей подпрыгивал и пружинил, Тугарин тяжело ступал, увязая в песке. Он ударил первым, уверенный, что Тимофей упадет, но он скользнул в сторону ткнул противника в «солнышко». Но Тугарин тоже не пальцем деланный — увернулся, кулак скользнул по боку, не причинив вреда, и тут же — встречный. И снова Тим уклонился.

Улыбнувшись своим мыслям, он подался вперед и сразу отпрыгнул. Тугарин сопел, обливаясь потом, гонял Тима по песку, а тот будто танцевал с ним. Я сообразил, чего он хочет — загонять Тугарина, у которого все отлично с силой, а с выносливостью — не очень, но тот из-за скудоумия ничего не понял и гонялся за Тимофеем, размахивая кулаками. А потом — точный тычок в «солнышко» — и Тугарин на песке, разевая рот.

Леонид Эдуардович прокомментировал:

— Только что вы видели, что противника можно победить, просто измотав его.

Я зааплодировал, говоря:

— Тимофей — будущая звезда смешанных единоборств. Советовал бы вам взять у него автограф сейчас, потом не подступитесь.

Посрамленный Тугарин поднялся, засопел, исподлобья поглядывая на Тимофея.

— Нет ничего постыдного в проигрыше чемпиону, — сказал Каретников.

На лице Тугарина читалось несогласие и желание убивать.

И тут до меня дошло: вот же они, подопытные. Почему бы не попрактиковать, не развить дар убеждения? Я сделал коллективное внушение:

— Парни, не надо с нами воевать. С нами надо дружить. Лучше приходите завтра в семь утра или восемь вечера на тренировку. А теперь развернулись и — шагом марш!

Мысленно я потянулся к голове каждого, а когда закончил говорить, четверо нескладным строевым шагом зашагали прочь. Закружилась голова, и я оборвал связь. Теперь ясно соотношение: примерно тридцать процентов населения поддаются моим прямым приказам, и более пятидесяти процентов — приказам отложенного действия.

У Тугарина сжались кулаки и вздулись жилы на шее, но хватило разума не кинуться. Меня зашатало, еле на ногах удержался, хорошо кровь из носу не пошла. Видимо, потому что воздействовал я недолго, и на небольшое количество людей.

Сплюнув под ноги, Тугарин поплелся прочь, постоянно оглядываясь. Все молчали, пока враги не удалились метров на пятьдесят.

— Зачем ты их пригласил? — возмутился Валентин Николаевич. — Их только нам не хватало!

Вместо меня ответил Леонид Эдуардович:

— Чтобы продемонстрировать, что с ними никто не воюет. Они все равно не придут. Но и ночами теперь вряд ли станут нападать.

— Караул все равно снимать нельзя, — сказал я.

На самом деле нет, но ночные дежурства казались ребятам интересной и важной миссией и здорово сплачивали коллектив.

— И драться не стоило, — все ворчал директор лагеря, и был прав. — Еще раз такое — отправлю домой, хотя ты, Тимофей, и не подчиняешься мне напрямую.

— Вместо нас его, пусть котел драит… — подал голос Самочкин, поймал мой взгляд и замолчал.

В этот момент в тростнике раздался душераздирающий вой, девчонки аж взвизгнули, а из туалета, придерживая штаны, выбежал напуганный Ян. Точнее, он делал испуганное лицо, а глаза его смеялись, и тут до меня дошло. Я вспомнил, как он нас пугал ночью у платана таким же воем…

С одной стороны, нехорошо девочек пугать, с другой… им же нравится! Это тоже приключение, вон как все ломанулись прочесывать тростник.

Олеся Ветрова задумчиво проговорила:

— Оно прямо здесь поселилось, возле вас, к нам близко не подходило.

Я скосил глаза на Илью: он тоже выглядел довольным и, конечно же, знал секрет Яна. А остальные наши, похоже, не догадывались, кто их пугает.

— Давайте купаться, — предложила Любка. — Уже совсем ночь!

Ее радостно поддержали. А я тем временем поспрашивал у взрослых, не завалялся ли у них радиоприемник на батарейках. Такой оказался у Илоны Анатольевны, и как раз был настроен «Маяк». Пока все разбежались, я залез в палатку, включил радио, чтобы узнать то, что мне было необходимо узнать — как здоровье Березовского.

Пришлось прослушать две песни прежде, чем начались новости. Сперва говорили о суперважном событии: Ельцин посетил Федеральную пограничную службу на Лубянке! На Люблинском рынке произошла потасовка: коренные москвичи азербайджанского происхождения подрались с людьми в камуфляжной форма.

Лишь под конец выпуска прозвучало то, что мне было интересно: покушение на Бориса Березовского. Двое охранников скончались на месте, сам Березовский получил открытую черепно-мозговую травму и в данный момент находится в институте Бурденко, в нейрохирургии, в тяжелом нестабильном состоянии.

Память взрослого подсказала, что тяжелое нестабильное состояние — это когда на грани жизни и смерти, но надежда есть. Если бы такое было в той реальности, я бы точно запомнил. Если это, конечно, не утка.

Время покажет.

Следовало вернуть радио, но не было сил подняться. Хотелось искупаться в жидком огне, плескаться и впитывать ощущения, ведь волшебное явление длится неделю-две, а чтобы так полыхало, я и не помнил, но голова будто бы приросла к подушке — внушение отняло все силы. Интересно, у Наташки как обстоят дела с эмпатией? Истощается сестра или нет? Не замечал ни за ней такого, ни за Тимофеем.

Последней блеснула мысль, что сейчас Наташа может плакать, а может и ликовать, потому что поступила туда, куда мечтала: в институт, где шестьсот человек на место. Завтра утром дрэк привезет от нее весть, и я наконец успокоюсь…

Провалившись в черноту, я оказался в белой комнате. Да неужели приглашение селян на тренировку возымело такие последствия?

Я подошел к клавиатуре, всмотрелся в иконки на мониторе и понял, что не время на таймере сдвинулось — мне предстоит вручить кому-то подарок или сделать перераспределение. И то, и другое не приносило мне радости, потому что среди тех, кто мне дорог, приходилось кого-то выделять, руководствуясь не здравым смыслом, а личной привязанностью.

Перед глазами развернулось уже знакомое сообщение в черной рамке:

«Ты можешь выбрать претендента на вручение подарка из списка. У тебя есть на это 60 секунд. Если не управишься в отведенное время, подарок будет вручен рандомно». Над рамкой включился таймер, где начался обратный отсчет, а внизу развернулся коротенький список:

Настроение взлетело в небеса ракетой. Ай, Наташка, молодец! Добилась-таки своего! Кто бы год назад мог подумать, что эта взбалмошная дуреха на такое способна? Дрэк тоже за нее радовался, и заглянувшая в палатку Илона Анатольевна. Поддубный, который мою сестру в глаза не видел, разделял всеобщее ликование.

— Насколько помню, — сказал он, — из нашей школы в тот вуз поступил выпускник, когда я еще учителем работал. Больше прецедентов не было. Но и этот ученик успеха не добился, и поступал он, насколько помню, на режиссерский.

Сегодня последний беззаботный денек, когда в обед можно заниматься ничегонеделаньем. Завтра надо будет установить ринг, и после обеда ребята начнут мериться силушкой богатырской, а завершит вечер бой титанов: опыт против таланта, Алекс против Тимофея.

Прощальный вечер, дикая дискотека с танцами и прыжками через костер, признаниями, расставаниями, примирениями.

А потом — утро отъезда…

— Геннадий Константинович, — позвал я дрэка, тот посмотрел на меня внимательно. — Еще один вопрос: в августе будет спортивный лагерь?

— Почему ты спрашиваешь? — поинтересовался Геннадий Константинович, блестя вспотевшей лысиной.

— Потому что вижу, как вам это тяжело, а без вас ничего не получится, — честно ответил я. — У нас нет доступа к воде и продуктам, на машине все это привозить я не могу, так что… — Я развел руками.

Дрэк засопел, вытер пот. Лагерь не приносит ему выгоду, только беспокойство. Ему спокойнее было бы, если бы лагерь остался в школе, так безопаснее. Ведь с нами тут случилось почти все плохое, что могло случиться, кроме, прости господи, утопления. Правда, закончилось все хорошо. Он рискует, когда мы здесь, ведь над каждым учителем и медиком висит тень прокурора. Все посмотрели на него с надеждой.

Сходу он отвечать не стал.

— Надо подумать. Посмотреть, чем все закончится. Если честно, я еду сюда и каждый раз молюсь, чтобы сегодня — без эксцессов. Оно вообще бывает, чтобы кто-то не напился, не убился, не подрался?

— Оно везде так, в том числе на взрослых мероприятиях, — сказал Валентин Николаевич. — Оставайтесь с нами на прощальный вечер, сами все увидите и решите, делать лагерь традицией или нет. Да, было тяжело. И будет тяжело. Но мне грустно будет уезжать.

— Давайте выйдем из палатки, — предложила Илона Анатольевна.

— Согласен, — кивнул дрэк, — тут дышать нечем.

Мы переместились на улицу, где было немногим прохладнее. Раскаленное солнце медленно ползло по белесому небу.

Как и Валентин Николаевич, я ощущал легкую грусть. Несмотря на все сложности, лагерь здорово нас сплотил, по сути, мы стали боевыми товарищами: вместе боролись со стихией, с деревенскими парнями, с неведомой тварью, что воет ночами, и неважно, что это Ян. А руки… ничего страшного, заживут. Уверен, что только благодаря этому единению, взаимовыручке и чувству локтя, а также сделанным ребятами открытиям, я смог вручить подарок Гаечке, которая еще не подозревает, какое счастье ей привалило.

Какие вообще эти таланты бывают?

Да, дар может быть спорным, как Наташин, которым надо научиться пользоваться правильно. Любым оружием надо учиться пользоваться, любым приспособлением, облегчающим жизнь. Я скосил глаза на Гаечку, уплетающую овсянку. С одной стороны стоял Алекс и тоже ел не барскую пищу, с другой — Минаев, молча уничтожающий взглядом конкурента. Интересно, Голодный, который точно запал на Сашу, придет?

А вдруг ей даровано умение нравиться противоположному полу? Самочкину, вон, все равно, по-прежнему на нее не смотрит, да он ни на кого не смотрит. Только изредка бросает благодарные взгляды на Любку, которая, хотя освобождена от работ на кухне, все равно помогает, причем делает это с радостью и удовольствием — ей нравится быть нужной. Ну и Чума вынужден помогать, иначе как Любке понравиться.

Отчего-то ребята заволновались, зашептались, развернули головы к морю. Пробежали шепотки:

— Дельфины… дельфины?.. Да вон же они! Да!

Люба вскочила, улыбаясь, уставилась вдаль, забыв о начищаемых песком мисках. Поднесла ладонь к глазам, а потом обернулась к нам и сложила руки лодочкой на груди:

— Можно позвать дельфинов? Пожалуйста! Они никого не тронут.

Взрослые замолчали, принимая решения. Любка застыла с мольбой в глазах. Зная, что она держит ситуацию под контролем, я проговорил, пытаясь навязать свою волю, но самую малость:

— Ничего никому угрожать не будет. Тут же мелководье! Дельфины приплывут поиграть и никого не утопят, потому что ну по колено же! Зачем им нас топить?

— Рискованно, но сколько радости детям! — оттаяла Илона Анатольевна.

Любка радостно закивала.

— Вы когда-нибудь купались с дельфинами? — подтолкнул их я к правильному решению. — Незабываемые ощущения. У вас уникальный случай, почему бы им не воспользоваться?

— Я против, — проворчал дрэк. — Валентин Николаевич, решайте.

И он решил, стягивая футболку.

— Мне хочется искупаться с дельфинами. И хотелось бы, чтобы мой сын, который приедет в следующую смену, это ощутил. Риски есть, но они минимальные. А раз так, зачем лишать детей радости?

Любка взвизгнула и побежала в море прямо так, в шортах из обрезанных спортивных штанов, из которых она выросла, и футболке. Поддубный проговорил в рупор:

— Кто хочет в море — строимся на берегу, в воду без команды не заходим, — Поддубный положил рупор на покрывало и побежал к воде, как и другие воспитатели, довольный, будто ребенок.

Я отлично его понимал, потому что помнил, как это — быть взрослым. По сути, ты тот же ребенок, желающий странного, но с опытом, потому с тебя больше спрос.

Местные тоже с любопытством наблюдали за происходящим. Смуглый Толян крикнул:

— Дельфин шо, дурак на отмель плыть? Они не приплывут.

— Во дурная, — поддержал его шнырь Гоша и прокричал: — Да не старайся, не придут они.

Бычок Саня закивал, однако они с интересом следили за развитием событий. Пока дельфины были далеко — их плавники то появлялись, то исчезали под водой. Штуки три как минимум. С такого расстояния не определить, кто это — белобочки, афалины или азовки.

— А нам можно? — жалобно заскулил Витек, отмывающий котел после овсянки.

— Ладно уже, давайте, бегите, — благословил их дрэк.

Я устремился в воду после того, как взрослые вошли по пояс и Валентин Николаевич дал команду. Воду вспенили сотни ног.

— Тише вы! — крикнула расстроенная Любка. — Они пугаются, думают, что тут бегемоты.

Ребята пошли осторожно. Троица местных осталась на берегу, наблюдая за нами, как за идиотами.

— Да не приплывут они, успокойтесь вы, — стоял на своем Толян.

Оказавшаяся рядом со мной Ия Киселева рассказывала Яну:

— Представляешь, если дельфина погрузить в наркоз, он умрет, и знаешь почему?

— Почему? — Ян насупился, ему не нравилось что-то не знать.

— Задохнется! У них каждый вдох — осознанный. Потерял сознание — помер.

— Ага, знаю, они никогда не спят. То оду половину мозга выключают, то другую. А ты знаешь, что азовка, это которая самая мелкая — вообще не дельфин!

Ия посмотрела на Яна восторженно — он говорил интересное! Вот они, два увлеченных друг другом юных сапиосексуальчика! Будь они постарше, образовали бы пару, и я благословил бы их союз. Вот уж два одинаковых! Но они еще малы: Ие тринадцать лет, Ян на год младше. Правда, он даст фору большинству моих ровесников. В шахматы у него никто не может выиграть.

— Да? И кто же? — заинтересовалась Ия.

— Морская свинья! У них рыло тупое, он скорее маленький кит, чем дельфин.

— Ух ты, надо же!

И еще одна моя заслуга: вместо того, чтобы киснуть в квартирах или на дачах у бабушек гонять на великах и надувать лягушек, ребята получают новый опыт, обретают друзей. Им точно будет что вспомнить!

Тем временем дельфиньи плавники исчезли, пара секунд — и они изменили направление, направились к нам. Все замерли, Любка нырнула, вынырнула и зашлепала руками по воде.

— Офигеть, они плывут сюда! — то ли разочарованно, то ли радостно воскликнул шнырь Гоша.

— А ты говорил — не придут, — пристыдил Толяна Санек.

Суда по плеску воды, парни решили присоединиться к нам. Ладони я не мочил, все-таки дельфины — животные, запах крови может вскружить им голову. Правда, кровь давно свернулась, но раны-то открытые, могут почуять и одуреть.

Когда дельфинам до нас осталось несколько нырков, я понял, что это малышки-азовки, то есть морские свиньи. Но говорить, кто они есть, я не стал, и шепнул Ие, чтобы не расстраивала ребят. Хотя купание с китами — событие более неординарное, чем плавание с дельфинами.

И вот азовки на месте, окружили Любку и давай толкать ее носами, поиграй, мол, с нами! Со мной! И со мной! Их было пять, и два детеныша плавали в стороне.

Обитатели лагеря стояли неподвижно, ждали команды к действию. Любка гладила дельфинов по спинам, плавникам, мордам. Наконец сказала:

— Над носом у них не трогайте, им не нравится. И сильно не давите. Они согласны поиграть.

С Любкой осталась одна азовка, которая ластилась, кувыркалась и подставляла живот, остальные, кроме детенышей, ушли в народ. Какой поднялся крик, плеск, сколько радости было! Полный свиной беспредел! Меня тоже толкнули носом, но чесать азовку раненой рукой я не стал.

Азовки позволяли себя тискать, гладить и балдели от этого, плескали хвостами, похрюкивая во время выдоха, ну точно, как поросята. Размером самый крупный был с Ию, то есть метра полтора. Такие создания опасений не вызывали, потом довольный дрэк полез в воду, и его толкнули носами сразу две азовки, а потом они принялись катать желающих. Им это было несложно, учитывая, что в воде человек становится легким.

Как по команде азовки плеснули хвостами и уплыли на глубину, оставив восторг на лицах взрослых и детей. Парень Олег, у которого был фотоаппарат, намного поснимал удивительное явление, а потом сам полез плескаться.

На берегу к Любке подошел удивленный Толян, чей авторитет она пошатнула, и спросил:

— Как ты это сделала⁈

Желткова пожала плечами.

— Не знаю. Они просто услышали меня и пришли.

Толян шумно поскреб в затылке, между ним и Желтковой вырос Чума. Любку окружили, всем стало интересно, как она позвала дельфинов, но девушка сама не знала и ничего вразумительного не ответила, из-за чего к ней быстро потеряли интерес.

Илья бросил клич, кто хочет поучиться нырять, но его перебил дрэк. Выбежал на берег и проговорил в рупор:

— Внимание! Нужна помощь в переноске воды и еды. Девушки, а также инвалиды и немощные от тяжкой повинности освобождаются.

Парни нехотя побрели на берег. Илья пообещал москвичам:

— Поныряем, когда вернемся!

— Наташа поступила в театральный, — объявил я важное событие, когда все вылезли на берег и принялись вытираться.

— Ура-а-а! — заорала Лихолетова, ее клич подхватили.

Гаечка, обернувшись полотенцем, подбежала ко мне, схватила за предплечье, потрясла, приговаривая:

— Круто! Передавай ей мои… Наши поздравления!

— Молодец! — грустно улыбнулся Тимофей. — Рад за нее.

Вытираясь полотенцем, Илья шепотом спросил:

— Ну, что Саша? Виден результат? Любка, вон, жжет, и сама не понимает.

— Не виден пока. Люба тоже не сразу проявилась. Ждем, наблюдаем.

Мы подошли к селянам. Я предложил:

— Приходите на тренировку завтра утром, а вечером у нас бои на ринге.

— Круто у вас, ага, — кивнул Саня. — А мы дураки, шо на вас рыпнулись.

— Вы хоть объясните почему, — попросил Илья. — А то мне совсем не понятно.

Шнырь Гоша шумно почесался, задумался и выдал:

— Ну как… вот если чужие в твое село придут, шо ты сделаешь?

— Ничего. Вот если разносить остановку начнут или стекла бить — тогда да, втащу им. А так-то зачем. Паш, вы же ничего не били?

— Мороженое ели. Звонили из магазина, — ответил я и воззрился на деревенских, которые не знали, что ответить.

Рассказывать им про территориальный инстинкт я не стал, чтобы не отпугнуть.

— Мы постараемся. А можно еще кого-то позвать? — спросил Саня.

— У взрослых спрашивай, — переложил ответственность я, потому что понятия не имел, что это будут за гости, да и ни к чему нервировать дрэка, которому и так несладко, ему, скорее всего, понадобится как минимум неделя восстановления после такого напряженного лета. — Помоги машину разгрузить — и спрашивай. Больше будет лояльности.

Селяне с радостью присоединились к носильщикам. Чем у них дело закончилось и получили ли они разрешение, я не знал — парни ушли раньше.

После разгрузки «жигуленка» дрэк укатил восвояси, а аборигены, то есть мы, николаевские, занялись привычным делом: обучением москвичей снорклингу. Ушло на это два часа с практикой, в результате чего было поймано десять крабов, которые шуршали в котле.

Прогресс налицо!

Гаечка научила отличать самцов от самок по «такой вот штуке на пузе, а тут, смотрите, икра». Когда они вышли из воды, нырять отправился я с авоськой, ко мне присоединилась Гаечка, Алекс нас проводил недобрым взглядом.

— Покажи раны, — настояла девушка, — вдруг это будет для тебя опасно.

Она взяла меня за руку.

— Там неприятно. Уверена? — предупредил я.

— Я чувствую ответственность за это, — настаивала Гаечка.

— Что ж.

Я развернул ладони к ней. Девушка стала землисто-зеленой, покачнулась, но устояла на ногах и пальцы на предплечье не разжала. Вдохнула, выдохнула. Я наконец набрался смелости и посмотрел на рваные борозды вдоль ладоней. Заставил себя не отвернуться, изучая рану. Шевельнул пальцами, наблюдая, как сокращаются мышцы.

Да, ужас. Но не ужас-ужас-ужас.

— Даешь добро? — усмехнулся я.

Гаечка кивнула.

— Морская вода пойдет на пользу, заживет быстрее.

Раны не помешали мне прореживать популяцию крабов, и вернулись мы с царским уловом, отпустили самок, и Илона Анатольевна вызвалась сварить крабовый суп.

После обеда обитатели лагеря разделились на команды и состязались. Им предстояло перетягивание каната, ориентирование по карте с компасом и прочие испытания, недоступные мне из-за травмы.

После часового купания раны беспокоили меньше. Недаром говорят, что морская вода — лучшее промывание для носа при всяких гайморитах.

Слушая далекие крики состязающихся ребят, я включил радио, чтобы узнать, как там внутричерепная гематома Березовского. Вдруг это мистификация?

Из новостей я узнал, что сегодня случилось несколько значимых событий: турки начали операцию против курдов в Ираке, в Англии произошел теракт возле израильского посольства. Закончился новостной выпуск информацией, что состояние Березовского по-прежнему нестабильное тяжелое. То есть на мистификацию не похоже. Если бы он нас водил за нос, сведения об этом уже просочились бы.

Ветер, к нашему счастью, не поднялся, но жара стояла неимоверная.

Сегодня выдался на удивление благостный денек. Никто не отравился, не подрался и не поранился. Суп произвел фурор, а крабы были разобраны на запчасти и съедены.

Младшие девочки готовились к танцам и делали бусы из ракушек, их было уже немереное количество, но делиться они не спешили. Третий отряд повадился в тростник, они рвали листья и мастерили из них юбки, как у папуасов. Лапки крабов пошли на украшения вместо зубов убитых врагов — народ готовился к завтрашнему развлечению с удвоенной силой.

А мне просто было хорошо, я валялся, наслаждался бездельем, изредка поглядывая на Гаечку, которая таила две загадки: для кого она играет роковую женщину и какой талант в ней пробудится.

Я очень надеялся завтра получить ответы, только бы дождя не было. Тогда никакого костра и танцев, разбредемся по палаткам и будем рассказывать друг другу страшилки о том, кто воет в ночи, а Ян — под прикрытием Ильи ходить под дождем и наводить ужас.

Сегодня мы вместе проведем в палаточном лагере последний день. Потом часть ребят уедет, часть останется на следующую, августовскую, смену. Специально узнавал: толстяк Ваня-тесто остается. Интересно, добьется ли он результата, похудеет ли за два месяца? Чума говорил, он был еще толще, почти диплодоком.

Ия Киселева уезжает. И она, и Юленька капризничали на новом месте, теперь же втянулись и хотят остаться, да поздно.

Из оставшихся ребят я выберу главных, и с организацией тренировок следующей смены проблем возникнуть не должно.

И, хотя многие остаются, все равно грустно, что смена подходит к концу. Было весело. И будет весело — наша команда приготовила множество сюрпризов. Но кому как не мне не знать, до чего же быстро пролетает время, когда хорошо. Ждешь, ждешь событие, а оно вжух — и остались одни воспоминания.

С улицы донеслось знакомое:

— Р-рота, подъем!

Ребята выходили из палаток молчаливые и сосредоточенные. Никто не ныл, как в прошлые разы, что хочется спать. Надо значит надо.

К умывальникам выстроились очереди. Мне спешить было некуда, я смотрел на подопечных и думал над тем, как продолжить наше взаимодействие и сделать так, чтобы и в Москве ребята продолжали развиваться. Само собой, придется приезжать к ним, звать их в гости…

И бизнес как-то вести. Школа как место притяжения, конечно, хорошо, но в двухтысячных лавочку прикроют, начнут закручивать гайки, понадобится другая точка сбора. Как нельзя лучше подойдет мой гостиничный комплекс, а это деньги, много денег.

К тому же неизвестно, что будет через десять лет. Ясное дело, мы все повзрослеем, появятся другие интересы, кто-то обзаведется семьей, кто-то будет строить карьеру. Как бы ни сложилось, хотелось бы, чтобы время, проведенное вместе, вспоминалось как самая радостная пора.

Ладно, подумаю потом, первостепенная задача — не разорвать образовавшуюся между нами связь. Как? Организовать взрослого в Москве, чтобы приглядывал за детьми. Кого? Взгляд остановился на Валентине Николаевиче. Вот идеальный кандидат.

Ну и мне придется мотаться в Москву, общаться с молодежью, взаимодействовать с людьми — иначе как они будут меняться? Вообще неплохо бы поездить по разным городам с какими-нибудь гастролями. Но петь я не умею, играть на инструментах тоже. Разве что могу поработать ведущим.

И не только по российским городам поездить, но и по всему постсоветскому пространству, а лучше — миру, пусть от меня бегут круги по реальности. В Киев заглянуть, в Ереван и Тбилиси. Остался вопрос, кто будет вместо меня заниматься делами?

И жить…

Живу я сейчас. Реальность словно остановила меня этой травмой, типа тпр-р, родимый, а ну лениться!

Самочкин вылил в котел воду. Витек побежал собирать сухой тростник, чтобы развести костер.

Потягиваясь, вылезла из палатки Гаечка. Зевнула, осмотрела всех. Весь вечер я наблюдал за ней: как разговаривала, пела, что делала, но не обнаружил перемен. Рискнул, предложил всем читать красивые стихи, сказал, что Саша у нас поэт, но она отмахнулась, застеснялась.

То есть проверить, как ее тексты действуют на людей, пока не представлялось возможным.

Алекс умывался. Вытершись, отошел к костру, а не к ней, как обычно это делал. Наконец осознал, что не мил ей, и отстал? Он старался держаться с достоинством, но чувствовалась в его осанке, движениях, взглядах некая обреченность. Не жалобная — благородная.

Потом пришли Ветровы и Голодный, и Гаечка растворилась во флирте, окончательно расстроив Алекса и Димона Минаева, вон, надулся, как сыч.

Умывшись и проснувшись, ребята радостно побежали заниматься, потому что завтра утром тренировки не будет. Мы искупаемся, позавтракаем и начнем сворачивать лагерь. Обед пройдет уже в школе.

Вместо тренировки Любка осталась помогать накрывать на стол и резала хлеб на большой фанере, сдувая падающую на лицо отросшую черную челку.

Ощущалось некоторое напряжение перед боями, причем нервничали младшие, для которых доказать, что они стали мастерами — дело чести. Старшие воспринимали состязание как забаву для малышей.

Ко мне подошла Илона Анатольевна.

— Как твоя рука?

Я прислушался к ощущениям: ни жжения, ни боли, ни даже стянутости.

— Как и не было ничего, — ответил я и принялся разматывать бинт. — Видимо, хорошо промыл, когда крабов ловил.

Посмотрел на ладонь: ни припухлости, ни воспаления. Розовые гранулы в месте повреждений.

— Заживает, как на собаке, — улыбнулся я.

— Да, отличная динамика! — обрадовалась Илона Анатольевна, — честно, боялась, что придется тебя везти в травмпункт.

К нам подошла тетя Лора, тоже обрадовалась быстрому заживлению.

— Это потому, что ты вчера нырять пошел. Море лечит.

С берега донеслись команды Тимофея — тренировка началась. Троица деревенских парней опоздала, но они успели к середине разминки.

Потирая руки, подошел Валентин Николаевич, запрокинул голову, глядя в белесое небо, задумчивым взглядом проводил ласточку, скользящую над самой землей.

— Как бы дождя не было. Он ну совершенно нам не нужен. Не нравится мне марево на востоке.

Илона Анатольевна развеяла его опасения:

— Так то на востоке. Сюда такие тучи обычно не доходят, они и до Николаевки редко доползают, над городом выливаются. Вот те, что формируются на западе, те обязательно накрывают.

— Будем надеяться, — кивнул Поддубный. — Сейчас Геннадий Константинович приедет, новости привезет, включая прогноз погоды.

— Кстати о новостях, — вспомнил я. — Дадите мне радио послушать?

— Что там такого интересного, что ты следишь за событиями так, словно корову проигрываешь? — спросил Поддубный.

— Березовский в реанимации, — честно ответил я. — Говорят, не стабилизировали еще. И говорят, может инвалидом остаться. Мне интересно, насколько это правда.

Взрослые переглянулись с удивлением.

— Зачем это тебе?

И что им ответить?

— Березовский — один из самых влиятельных людей современности. Если он выйдет из игры, расстановка сил будет вообще непонятной.

Я не стал говорить, что война в Чечне может пойти вообще по другому сценарию. Ни Первой чеченской, ни Второй не будет, все ограничится одним марш-броском осенью. И — ни взрывов домов, ни тысяч жертв. И, если так случится, то у власти в начале нулевых вообще непонятно, кто окажется.

Поддубный вытащил радиоприемник из палатки, включил «Маяк», где играла «Хуторянка». Убавил звук, и завязался спор, насколько серьезно ранение Березовского. Оказалось, никто в него не верил. Поддубный вообще склонялся к тому, что это все инсценировка. Зачем? А кто их поймет — у богатых свои причуды. И причины.

Еще две песни и — утренний выпуск новостей, где мусолили вчерашний теракт в Лондоне, говорили о приказе, изданном в Санкт-Петербургском отделении ЦБ России, запрещающем использования пиратского программного обеспечения. Спрашивать у взрослых я не стал, но больше чем уверен, мало кто понял, о чем речь.

Потом речь велась о том, что чеченские оппозиционеры обратились за помощью к Ельцину и в ответ получили… ничего. Насколько знал я-взрослый, во всей этой истории важная роль принадлежит Березовскому, он — главный выгодополучатель этой бойни.

Если кто-то выпилил Березовского… что дальше? Кто-то ушлый займет его место, и все повторится? Или нас ждут большие перемены? Настолько большие, что ключевые события сдвинутся, и мои знания о будущем станут неактуальными?

Или пора подумать о том, чтобы самому занять это место? При мысли об этом я передернул плечами. Вот это жизнь наступит! Мечта просто. А какие милые, добрые, честные люди меня будут окружать, м-м-м! День прожил, не пристрелили — уже счастье.

Если бы мне было восемнадцать, ну, двадцать… Но пятнадцать…

Все, что могу — на месте суетиться, прикрываясь чужими спинами, оттачивать манипуляторское искусство, учиться прогибать и склонять к сотрудничеству, потому что, когда поднимутся ставки, иначе никак.

Сколько моих ровесников мечтают стать президентами? Наверное, по глупости — многие. Мне от такой перспективы хочется заорать: «За что⁈» Взрослый перестал бояться за свою жизнь, но я-то — не он. Мне жить нравится. И белый песок, и разноцветные ракушки, и блики на дне, и дельфины…

Интересно, они приплывут сегодня?

Погрузившись в мысли, я чуть не пропустил важное: состояние Березовского тяжелое нестабильное, он в медикаментозном сне. Сегодня третий день. Память взрослого подсказала, что если на пятый день не удается стабилизировать человека, прогноз ухудшается. Даже если он выздоровеет, полностью не восстановится.

Ну а врачи масштаб повреждений не разглашали.

Услышав, что хотел, я отправился понаблюдать за тренировкой, вдруг Гаечка стала творить чудеса. Но нет, она оставалась старательной ученицей, сверхъестественным тут и не пахло. Ну, ладно, солнце печет макушку, перемещусь-ка в тень.

Радостные возгласы и плеск известили о том, что тренировка окончена. Самочкин с тоской посмотрел на море. Любка передала нож Нине Игоревне и побежала купаться.

Илья вылез из воды первым, подбежал ко мне.

— Ну, что наша Саша?

Я пожал плечами.

— Непонятно.

— Им мне непонятно.

Поговорить не дали, вокруг нас стала собираться толпа и наших, и москвичей, которые горели желанием научиться нырять хотя бы перед отъездом.

— Идемте машину директора разгрузим, — предложил я, поглядывая на темнеющее на востоке небо. — Она сейчас должна приехать.

— Раньше сядешь, раньше выйдешь — потер руки Ден Памфилов и потрусил по берегу к поселку.

— А че, а нам помогать надо? — спросил смуглый Толян.

— Желательно, — кивнул я и спросил: — Ну что, разрешили пригласить гостей?

— Да, — просиял он.

— И кто придет к нам сегодня вечером?

— Девушка, — ответил он, чуть смутившись.

Вспомнились кобылицы, которые доводили Гаечку и остались в школе, он будто мысли мои прочел и сказал:

— Хорошая. Леной зовут.

Только мы пришли на точку сбора, как вдалеке появилось облако пыли — приближался «жигуленок» дрэка.

Только Геннадий Константинович вылез из машины, сразу же сказал:

— В городе льет, аж полощет, и громыхает, — он обернулся на восток. — А здесь и не слышно. Причем тучи ползут с гор.

— Это реально жуть, — подтвердил Нага, вылезающий из машины, однако, с огромным рюкзаком.

Позади водителя сидел Антон. Они явно собирались переночевать, невзирая на дождь.

— Так, может, не дойдет сюда? — спросил Илья с надеждой, словно дрэк мог силой мысли развернуть тучи назад.

— Что говорят синоптики? — поинтересовался я.

— Синоптики ошибаются раз в сутки, — проворчал дрэк. — Переменная облачность, местами осадки. Вот что они говорят. Считай, что и ничего. Надо решать, оставаться или спешно сворачиваться, потому что, если непогода доберется до нас, это будет катастрофа! Я видел три водяных смерча, а они иногда выходят на сушу.

— Не надо уезжать! — чуть ли не взмолился Памфилов. — Самое интересное началось. Мы на дельфинах катаемся, у нас будет дискотека…

— Я теперь даже не знаю, безопасно ли оставлять магнитофон.

Взрослый во мне был уверен, что рисковать не стоит, и надо уезжать. Мне же жутко не хотелось расставаться с беззаботной жизнью и с головой нырять в происходящее, отстегивать на закупку стройматериалов, вникать, все ли хорошо у Канальи, думать, где по дешевке найти оборудование для мастерской, которая два месяца — и появится, как наладить поставки запчастей из Москвы, потому что объемы заказов будут расти; как оптимизировать работу кондитерских, где взять денег на выкуп участков под гостиничный комплекс.

И главное, самое неприятно, в чем я мало соображал и что требовало чуткости, дипломатичности, лидерских качеств — скоро мы запускаем общественную организацию «Прогрессоры».

К его чести, Алекс-мажор согласился курировать организацию в Москве, но, глядя на него, сомневаюсь, что это хорошее решение. Однако поход повлиял на него благотворно, он стал меньше выпендриваться. Если от Тимофея огребет, вообще может нормальным стать. А что, если попробовать его подкорректировать? Нормальный ведь парень. Не буду ничего навязывать, например, что нельзя волочиться за всеми подряд, просто подскажу, что демонстрация собственного превосходства отталкивает, а не возвышает его в глазах остальных.

Ребята разлили воду по бидонам и утащили. Мы с Ильей поволокли ящик персиков. Такой же понесли Димоны. Мальчишки помладше покатили наперегонки арбузы. Алекс понес тяжелую тушенку.

Директор тоже что-то нес в рюкзаке, увязал в песке, ворчал, поглядывая на восток, где все отчетливей формировался грозовой фронт.

Проскользнула мысль, что было бы неплохо, если бы у Гаечки проснулись способности стихийного мага — пришлось бы очень кстати, но это вообще из области фантастики.

В лагере взрослые разобрали продукты, директор собрал детей и воспитателей и объявил:

— Ребята, у меня неприятные новости. На нас движется гроза.

Длинноногая Наташа издала протяжный стон, дети зашептались. Ия Киселева воскликнула голосом подстреленной чайки:

— Не надо, пожалуйста! Не увозите нас!

— Это точно? — вскинул бровь Валентин Николаевич, известие его не порадовало.

Ответил дрэк честно:

— Не точно. Тут погода крайне непредсказуемая, есть шанс, что обойдет. Но если не обойдет, это вода стеной, гроза, молнии и водяные смерчи, которые могут выйти на берег.

— Мы убежим, — уперся Чума. — Они далеко на сушу не ходят.

Леонид Эдуардович поддержал подопечных, поглядывая на расстроенного Илью:

— Я бы рискнул.

— Да конечно, — воскликнула Юлия, возрастная воспитательница. — А если их тут молнией поубивает? А если в море смерчем утащит и убьет? Мы видели, на что способна стихия. Достаточно поразвлекались, не стоит одна ночь такого риска.

— Это особенная ночь! — уперлась обычно осторожная и здравомыслящая Ия Киселева. — Ничего нам не будет! Дождь пересидим в палатках, а молния людей убивает крайне редко! Вот. Так что ничего опасного.

Дрэк переводил взгляд с одного лица на другое, раздувал ноздри, качал головой.

— Ну пожалуйста! — неожиданно взмолился Толян-селянин и брякнулся на песок перед дрэком. — Не увозите их, мы так клево поладили!

Геннадий Константинович от неожиданности отступил на шаг.

— Позвольте нам отпраздновать! — проговорила длинноногая Наташа. — Пусть кто боится, тот уезжает! Мы останемся! Не будет никакой грозы, вон, какое небо ясное.

— Да!

Дети загалдели, на разный манер умоляя дрэка не сворачивать лагерь на берегу. Поддубный и Каретниковы были на стороне детей, женщины-воспитатели, включая Илону Анатольевну, беспокоились о наших жизнях.

— А как же бои? — возмущался Саня-пловец. — Мы так хотели! И призы. И сюрпризы.

— Можно все это провести в школе, — стоял на своем дрэк.

— Это будет не то, совсем не то! — почти закричала Ия и посмотрела на насупившегося Яна.

Он с Ильей могли остаться с родителями, как и николаевские, но за москвичей отвечали дрэк и Поддубный, они не имели права рисковать детскими жизнями.

Самый разумный довод нашел Илья:

— Народ, а что, если дождь до нас не доберется? Вот обидно будет! Соберем мы все, он погромыхает и уйдет в море, а мы? А все собрано. Огромные палатки сворачивать-разворачивать адски тяжело!

— А если не уйдет? — проворчал дрэк. — Это сейчас вы смелые, а когда ветер будет трепать палатку, а вокруг — молнии бить, куда что подевается! Будете сидеть и дрожать, молиться и креститься.

Ия уселась рядом с Толяном, провозглашая:

— Объявляю сидячую забастовку. Я никуда отсюда не поеду.

— Ия, это шантаж, — мягко намекнул я. — Только чтобы не поддаваться шантажистам, нас отсюда увезут.

Она мгновенно вскочила, как и Толян. Так их жалко было. Они так ждали этого вечера, и ведь правда была большая вероятность, что непогода нас обойдет. Взрослых я тоже понимал. Не знаю, как поступил бы на их месте…

Хотя нет, знаю.

— Геннадий Константинович, — позвал его я. — У вас же есть знакомые на винзаводе, которые предоставляют автобус?

— Ну, есть, — буркнул он. — Они могут его предоставить с шестнадцати до двадцати. За это мы осенью будем отрабатывать на винограднике.

Я подошел к нему и шепнул:

— А если заплатить за аренду автобуса? Ну, и столько же — водителю, чтобы он подежурил и развез нас при необходимости?

Сейчас живые деньги нужны всем.

— Что я тебе, миллионер? — возмутился дрэк. — Где столько денег взять?

Я осмотрел лица ребят, столько страха на них, столько надежды…

— Это будут мои расходы, — сказал я. — Я понимаю, как вы устали с этим лагерем. Если бы мог, если бы это были мои знакомые, то сделал бы это вместо вас.

Вспомнилось, что директор винзавода был очень не рад тому, что я через маму скупал акции, и мне подумалось, что тут я не помощник, моя фамилия подействует скорее как красная тряпка.

Слышавший наш разговор Каретников предложил:

— Геннадий Константинович, вы просто договоритесь, остальное я беру на себя.

Лицо дрэка посветлело, он кивнул:

— Так — можно. Поехали договариваться, Леонид Эдуардович, заодно посмотрите на этот кошмар.

Все радостно запрыгали, девчонки начали обниматься, так никому не хотелось расставаться с дельфинами, светящимся морем, стрекозами и друг другом. Мне подумалось, что найденный выход и директора разгрузит, и нас обезопасит, и ребят обрадует.

Приехавший автобус просто будет дежурить допоздна. Не знаю, какой мне выкатят счет, это и неважно, важнее — вот такие моменты. Без моего спонсорства лагерю пришлось бы тяжко. И надеюсь, что автобус все-таки не понадобится, потому что он маленький, одной ходкой всего не вывезешь, и, пока он повезет детей в школу, взрослые останутся мокнуть на вещах.

И еще поступило неожиданное предложение от Сани-бычка:

— Можно ваш шмот в клуб отнести, моя мать там главная. Ну, и вам там переждать.

Все уставились на него, Валентин Николаевич даже заинтересовался:

— Точно она даст добро?

Саня радостно закивал:

— Конечно даст! Я прям щаз сгоняю, спрошу, шобы точно…

Пришлось всех разочаровать:

— Отсюда до клуба километра два, если не три. Представьте, как мы потащим промоченные дождем палатки.

— Отпадает, — вздохнул Валентин Николаевич и посмотрел на восток.

На фоне белесого неба проступила плотная белая туча в форме ядерного гриба, и я невольно передернул плечами. Вот мне напоминание, что нас ждет, чтобы не расслаблялся.

— Пошли нырять, что ли? — спросил Алекс. — Мы вроде все сделали, что нужно было.

У него стало получаться, вчера он поймал двух крабов, чему несказанно обрадовался. На Гаечку Алекс смотрел украдкой, с такой тоской, что самому завыть хотелось. Он себя уважал и считал недостойным волочиться за девушкой, которая не отвечает взаимностью. Я полностью разделял его точку зрения. Чем убиваться и впустую расходовать ресурс, лучше переключиться на что-то более достижимое. Или кого-то. Правда, когда место в душе занято, все будет не то, пока не переболит. Использовать человека, чтобы заткнуть им дыру в сердце, как минимум нечестно.

Неужели это он тоже осознал, потому и не ухаживал за другими девчонками? И вообще, видя, как переменились Наташа и Боря, почему я считаю, что с Алексом метаморфозы невозможны?

Москвичи разбились по группам, заняли очередь друг за другом, и начался учебный дайверский процесс. Я снова никого не тренировал из-за травмированных рук, и хорошо. Надо выдохнуть перед затяжным нырком во взрослую жизнь с ее заботами.

А ближайшая взрослая трудность, чувствую, появится, когда какая-то раскрученная организация попытается поглотить «Прогрессоров», и к этому нужно готовиться уже сейчас.

Алекс пошел учиться к Илье, он был первым в своей группе и нырял довольно профессионально, ласты погружались в воду плавно, без всплесков. Так же хорошо в воду заходил Саня-пловец. Любка занималась хозяйством, лишь изредка поглядывая на воду в ожидании дельфинов, чтобы с ними порезвиться, но они не спешили ее порадовать.

Ия организовала младших и возглавила поход за ракушками, к ним с удовольствием примкнул Ян.

Большинство было занято купанием. Пока ждали своей очереди, Оля с Наташей и Юленька занялись плетением юбок из тростника.

Белый гриб из грозовой тучи на востоке тем временем креп и распухал, и вроде даже приближался, но пока это ничего не значило.

Одна группа ныряльщиков сменила другую, и процесс пошел с начала. Гаечка тренировала подряд четверых. Я наблюдал в основном за ней, и снова — ничего странного. Может, дать ей сочинить какой-нибудь текст, чтобы она его всем прочитала?

Надо посоветоваться с Ильей, когда он выйдет из моря.

Двухчасовой заплыв закончился крабовым геноцидом. Двадцать две штуки! Девять самок. Неплохой улов. Гаечка выбралась на берег и распласталась на горячем песке, обвалявшись им, как рыба — панировкой. Илья показал мне посиневшие пальцы с белесыми бороздками.

— Смотри, как раскисли.

— Надо проверить Гаечку, заставить ее сочинить текст, — не стал тянуть я.

Илья щелкнул пальцами.

— Придумал! Нужно, чтобы каждый анонимно написал кому-то теплые слова в стихах или в прозе. И насесть на Гаечку, пусть побольше сочинит четверостиший или двустрочий. Потом будем возле костра читать и угадывать, о ком речь. Победитель получает почет и уважение.

— Отличная задумка. Одобряю. Осталось это развлечение предложить. Заодно проверим убойную силу Гаечкиных стихов в сравнении с тем, как воспримут творчество остальных.

Мы оба были уверены, что сила Гаечки — в слове, потому сразу же обратились к Валентину Николаевичу с таким предложением. Илоне Анатольевне оно очень понравилось, она внесла коррективы — пронумеровать листки с посланиями, в тетради авторы будут отдельно вписывать, кого они имели в виду, и передавать сведения воспитателям, чтобы сохранить анонимность. Ну и заодно такой подход убережет от хулиганства и дразнилок.

Поздравительную открытку ребята потом увезут с собой, ну и при желании автор может оставить автограф и написать пожелание.

Похожее развлечение уже было: я закупил тетрадей в клетку по количеству участников. Каждый получит такую тетрадь, куда ребята впишут от своего имени напутствия. Эдакий мини-выпускной. Лет в сорок забавно будет найти эту тетрадку и вспомнить давно ушедшие дни, поразмышлять о судьбах тех, кто писал, поискать их в интернете. Да, в будущем потеряться навсегда очень сложно, если тебя хотят найти.

Для украшательства тетрадей было куплено несколько наборов фломастеров и карандашей.

Илона Анатольевна как раз перебирала, пересчитывала тетради, чтобы раздать их ребятам, когда все вылезут из воды.

Дельфины сегодня так и не приплыли, зато грозовой гриб стал немного ближе.

На него косились, его старательно не замечали.

Получив тетради и узнав правила, ребята разошлись по палаткам — писать о себе, чтобы остальные дополнили. Девочки делали это куда более увлеченно, чем парни. Помнится, у Наташки, когда она училась классе в шестом, имелся песенник с картинками и секретами, там оставляли всякие пожелания ее подружки. Интересно, где та тетрадь сейчас? И сколько их доживает до времени, когда у хозяек появляются дети?

Надо у мамы спросить, не прятала ли Наткину тетрадь. Вряд ли, конечно, но вдруг? Тетя Лора такие вещи собирает. А еще вклеивает в альбом фотографии и подписывает, где, когда сделан снимок и — какой-нибудь эпизод этого времени. Например, Илья просил игрушечную собаку, но такой не нашлось в магазине, и ему купили зеленоглазую лису. Он смотрит на нее и рассуждает: «У собаки глаза карие, зеленые только у кошек. Значит, это какая-то некошачья кошка».

Наплескавшись, москвичи вылезли из воды. К этому моменту взрослые все подготовили для нашей забавы, раздали пронумерованные листки, написать можно как про кого-то одного, так и про нескольких человек, зафиксировали, у кого какой номер.

Девчонки сразу же задумались, зашептались. Младших занятие тоже увлекло, старшие отнеслись более халатно.

— Вот и посмотрим, — Илья потер руки.

Похоже, его Гаечкин талант волновал гораздо больше, чем меня.

До моего слуха донесся голос Валентина Николаевича:

— Геннадий не приедет на закрытие?

— Он очень устает, — ответила Илона Анатольевна, что-то добавила шепотом.

— Да, пусть отдохнет, — согласился Поддубный и продолжил спустя паузу: — Похоже, оно движется к нам, и дождя не миновать. Как жаль. Еще и автобус не едет. Помнится, раз гроза застала нас в палатках, это… очень неприятно.

Илона Анатольевна ответила как истинная оптимистка:

— Валентин, бросьте паниковать.

Закончив с дружескими текстовыми подначками, меня окружили ребята, которых я тренировал. Они выглядели мрачными и сосредоточенными, словно предстояло серьезное соревнование, а не потешные бои. Весело было только Наташе и Оле. Последняя говорила, стреляя глазами то в Самочкина, то в Алекса:

— Вот как хлынет дождь, будут у нас женские бои в грязи.

Алекс, надо отдать ему должное, не велся, страдал с достоинством. Он на Гаечку даже не смотрел, разве что украдкой. Гаечка тоже выглядела расстроенной, и причину я понять не мог. Ей открылась телепатия, и Саша обалдела, узнав, что люди думают друг о друге и какие у них грязные мысли? Или увидела будущее без людей? А может, и с людьми, просто огромные территории отравлены и миллиарды погибли…

О том, что это был локальный удар, я не думал. Ведь Ноо была смертельно больна и должна была погибнуть вместе с человечеством, теперь же удалось добиться стойкой ремиссии.

Я не выдержал, подошел к Гаечке и спросил прямо:

— Саша, что случилось? На тебе лица нет.

Девушка побледнела и вроде как даже испугалась, но надела на лицо улыбку и пошла в отказ:

— Просто грустно, что лагерь заканчивается. Так хорошо было!

Вот как выяснить, в чем причина, и не подставиться? Пришлось расспрашивать Лихолетову, но Рая была не в курсе, что неудивительно: Гаечка довольно скрытная, тем более они с Раей не особо близки.

Вдруг Сашин талант доставляет ей страдания, и она не может понять, что с ней творится?

— Давайте потренируемся, — предложил Саня-пловец, оглянулся на старших, которым было все равно — потеха и есть потеха.

Я помотал головой.

— Нет. Вы потратите все силы, видите, какая жара? Душно, нечем дышать. Вместо того, чтобы убиваться или нервничать, вы лучше отдохните, накопите силы. Оля с Наташей изобразили бой, причем довольно достоверно. Самочкин уставился на них с интересом, Алекс — просто скользнул взглядом.

— Все получится, — ободрил подопечных я. — Драться вы будете не в полную силу, так у вас не было бы шансов из-за большой разницы в весе. А техника у вас намного лучше. Оценивать будут именно технику. Опозорите старшаков по самое не хочу.

Я стукнул кулаком по кулаку Сани пловца, и все парни сделали так же и вроде как успокоились. Ия, Юля и Ян разложили бусы на покрывале. Где-то они раздобыли серебристый, золотой и оранжевый лак и покрыли некоторые раковины. А вообще смотрелось стильно, аутентично.

На другом покрывале лежали костюмы аборигенов. Двое парней зубной пастой и сажей нанесли себе боевую раскраску на щеки и лоб.

Я посмотрел на восток. Туча расползлась на половину неба, но была по-прежнему далеко. Облака заходили с юга и севера, будто бы брали нас в кольцо и постепенно его сужали. Прогудел заходящий на посадку самолет, и я сказал, указав на него.

— Не просто так тут аэропорт. Здесь наибольшее количество солнечных дней в году.

Вася-кузнечик погрозил небу и пропищал:

— Пошел вон, дождь, тебя тут не ждут!

Гаечка улыбнулась и сказала:

— Да, он испугался и теперь точно не пойдет. — Она запрокинула голову и проговорила: — Дождичек, миленький! Пожалуйста, дай нам нормально отпраздновать. Если тебе хочется — лейся где-то в другом месте, посмотри, какие просторы!

— Теперь точно не пойдет! — улыбнулся Саня-пловец. — Я знаю, как закрепить эффект! Народ! Эй, народ!

Он выбежал к костру и замахал руками.

— Давайте дождь отгонять! Я знаю как!

Он был в одних плавках. Побежал к приятелям, разрисовал лицо, как у них, надел юбку из листьев тростника, нацепил обруч с чаячьими перьями, что нашли тут на берегу. Смуглый, сбитый — ну точно индеец.

— Барабан нужен! — Саня замер, позволяя себя сфотографировать.

Усмехнувшись, Валентин Николаевич посоветовал:

— Возьми бидон.

Пустых бидонов оказалось три. Двое разрисованных парней присоединились к камланию. Они ходили гуськом друг за другом, будто ламбаду танцевали. Саня бил в бидон палкой, остальные — ладонями.

— Уходи, мерзкий дождь! Уходи, мерзкий дождь.

Дальше кричали хором:

— У-хо-ди! У-хо-ди!

К костру сбежался весь лагерь. Зеваки орали «Уходи» вместе с шаманами.

— Можно с вами! — пропищал Вася-кузнечик, но его порыв остался без ответа.

Желающие стали хватать юбки, на всех их не хватило, и обделенные убежали обдирать тростник, чтобы сплести себе такие же. Девушки начали плести венки из тростниковых листьев, а я, поулыбавшись, отправился ловить крабов. С самого утра у меня лирический настрой, очень хочется побыть одному.

Однако как бы ни так! Мне на хвост упал Алекс. Благо под водой не поразговариваешь, да и, отплыв подальше от берега, мы направились в разные стороны. Гаечка прошлась по берегу туда-сюда, с завистью глядя на нас, но она учила девчонок нырять и утомилась, потому не стала присоединяться.

Вернулись мы с уловом. Я поймал десять крабов — самок отпускал на месте. Алекс принес семь вместе с самками.

— Как они не заканчиваются? — удивилась Нина Игоревна. — Только поймали целую кучу.

— Они в песок закапываются, — сказал я. — Некоторые прячутся под камешками.

Алекс поймал огромного каменного краба, неповоротливого накануне линьки, всего в наростах. Этот краб пошел по рукам. Илья тотчас кинулся учить ребят брать краба так, чтобы он не дотянулся клешнями, потому что такой если ущипнет — будет гематома, может и кожу пробить.

Фотограф посчитал своим долгом запечатлеть монстра.

Все были так увлечены, что не заметили Нагу и Антона. Вместе с ними на автобусе приехал Рамиль — как он пропустит бои? Это его жизнь.

Рамиль поставил на песок мешок, говоря:

— Это кукуруза, отец передал. Надо сварить. Там еще один мешок есть.

— Круто! — воскликнула Оля.

Новость не порадовала только Самочкина, который перемешивал какое-то варево в котле огромной ложкой. Судя по налипшим крупинкам, это была гречка с тушенкой. Он помыл бы котел, потом сварили крабов и — ужин. А так еще и кукуруза — вообще бедолаге от котла не отойти.

Нага сказал:

— Геннадий Константинович велел разгрузить автобус. Там много вкусного. И пирог с абрикосовым вареньем. — И сделал приглашающий жест. — Налетай, разгребай! Водитель вам поможет. Вернетесь — будем устанавливать ринг и проводить жеребьевку.

Антон посмотрел на грозовой фронт и добавил:

— И желательно все провести побыстрее. Потому что там, — он кивнул на восток, в сторону нашего города, — хлещет и полощет.

— Не будет дождя! Мы против! — объявил Саня-пловец. — Колдуем! Присоединяйтесь.

Запрокинув голову, Гаечка шевелила губами, будто бы уговаривая непогоду обойти нас стороной.

Наступило время обеда. Я ошибся, сегодня был гороховый суп с копчеными ребрышками, а не гречка, и крабы с вареной кукурузой — пальчики оближешь, и ненадолго в лагере воцарилась тишина. Рядом со мной сидела Гаечка, черпающая суп, более напоминающий гороховую кашу, но не менее вкусный от этого.

Рядом лежала тетрадь грудастой Оли, куда Саша должна была написать что-то памятное.

— Дашь прочитать? — попросил я, но она мотнула головой, загадочно улыбнувшись и посмотрев на Самочкина, поедающего обед.

— Нет, это личное. Нечестно.

Подумалось, что, в отличие от моей семьи, в Гаечкиной уважают личное пространство.

Не давая обедающим закончить жевать, Валентин Николаевич поднес ко рту рупор и проговорил:

— Товарищи отдыхающие!

Он взял паузу, чтобы ребята обратили на него внимание, и тут на востоке, где ядерный гриб облака наливался чернотой, отчетливо загрохотало. Кто-то шепотом выругался. Поддубный продолжил:

— Минуточку внимания! Пока вы не разошлись, поговорим о том, что мы будем делать вечером, если погода позволит.

Не сговариваясь, все устремили взгляды на восток, где гроза рыкнула, будто зверь, не желающий отпускать добычу. Валентин Николаевич сказал:

— Будем надеяться, что гроза обойдет нас стороной…

Чума зааплодировал, и все подхватили. Пришлось Поддубному на минуту замолчать.

— На каком бы этапе ни было наше веселье, если поступит команда, будьте готовы быстро свернуться и бежать к автобусу. Сюда он не проедет, забуксует в песке. Пока вы будете ехать, взрослые с вещами останутся здесь. Надеюсь на понимание.

— Спасибо! — крикнула длинноногая Наташа. — Валентин Николаевич, вы лучший! Мы вас любим!

И опять аплодисменты.

Истории Саша начала сочинять раньше, чем научилась писать. Точнее, не так. Истории сочинялись в ее голове сами, жили там. Герои ссорились, мирились, любили друг друга, воевали, попадали в передряги. Там была целая вселенная и несколько не пересекающихся миров.

Пока не поделишься историей, не выплеснешь на бумагу, она там, в голове, и сидит, и ни о чем думать невозможно. Потому, не умея писать, Саша это все рисовала. Уже много позже она узнала, что такое комикс. Картинки получались кривыми, ничего не разобрать, не сложить в единое целое. Но главное, что Саша понимала и могла по ним рассказать историю.

Самой первой она изложила на бумагу историю про черного цыпленка, которого все клевали.

Потом придумала продолжение мультфильма про лисенка Вука. Когда она увлеклась индейцами, то уже умела писать, вот только ей не нравилось, что получалось, потому она продолжала рисовать, и подписывать, и прятать сокровенное от матери. Почему-то ей казалось, что показать свое творчество кому-то — что голой сплясать.

В восемь лет она подобрала щенка от крупной дворняги, назвала его Чернышом, стала воспитывать, и у нее появился самый близкий друг. Еще был старший брат Степан. Саша его обожала, но он был старше на четыре с половиной года и воспринимал ее как прилипалу, которая мешает жить. Совсем маленькой Саша преследовала его, плакала, когда он от нее сбегал с мальчишками, потом решила, что ее не любят, и отстала.

С подругами у нее не складывалось, она просто не понимала, что делать с детьми, о чем говорить, и пугалась их. Потому Черныш стал отдушиной, и ему она посвятила свой первый стих, точнее песню:

Не заблужусь в густом лесу,

Не страшен летний зной.

А почему? А потому,

Что верный друг со мной.

По лесу весело идем,

Не скучно нам вдвоем.

И ветер песенку поет:

«Вперед, вперед, вперед!»

Мама, когда услышала, чуть в обморок не упала: ребенок в восемь лет такую складную песенку сочинил! Это талант! Вторая Ника Турбина. Разослала стих по газетам, но нигде его не взяли, и только из «Пионерской правды» пришел ответ, что Саша молодец, но ее стихотворениям еще рано публиковаться. Мама на газету обиделась, Саша обиделась за компанию.

Черныш был вундеркиндом от собак — сказывалась… не дрессировка, нет, скорее воспитание. На речку, на море, за ежевикой — везде брала его Саша. Читала ему книги, а он слушал. Как ей казалось, особенно он любил сборник стихов с красной обложкой.

Прожил Черныш недолго. По соседству обитала дурковатая плешивая шавка, которая на всех кидалась — на людей, котов, детей, велосипеды, машины. И на Черныша. Так-то он был дружелюбным и почти не лаял, не гонял кошек и даже велосипедистов, но эту шавку прикусил насмерть — ну а чего она? И сосед-охотник по прозвищу Нафаня, такой же вредный, как его шавка, пристрелил Черныша на глазах у Саши из дробовика.

Она кричала так, что выбежали соседи. Кидалась на хохочущего соседа с палкой и как сейчас помнила истекающего кровью убитого друга, свои отчаяние и ярость и — рожи смеющихся соседей.

Лоснящиеся красные рожи.

Было лето. Мама в это время работала, но на крики сестры выбежал брат Степан, ему было четырнадцать. Впервые в жизни Саша ощутила, что они — вместе. Степан тоже попер на Нафаню с палкой, а потом, когда он закрылся в квартире, они, понося его последними словами, разбили окна камнями. Убежали, только когда он пальнул в воздух. Саша была уверена, что он и ее застрелит, и Степана — Черныша же убил.

Потому мстить ему надо грамотно.

Похоронили Черныша в тот же день. Степан поставил ему звезду — ту, которую цепляли на елку. Саша нарвала целую кучу цветов — люди думали, человека хоронят.

Саша весь день плакала, всю ночь слезы лила, а потом озаботилась планом мести и придумала супермегапакость. Степан здорово помог ей, принес бензин в бутылочке.

Саша подкараулила, когда Нафаня уйдет, облила его мотоцикл с коляской и подожгла.

О, как он горел! Радость одна! Как соседи носились, эти конченные твари! Уже повзрослев, Саша поняла, что огонь мог перекинуться на дом, и ужасалась своему безрассудству.

Нафаня вызвал милицию. Мама сказала взять вину на себя, потому что Степан был уже взрослым, и Саша взяла, рассказала милиционерам про Черныша. Они вроде даже прониклись.

Но маму заставили выплатить Нафане компенсацию. Он так и не понял, чем провинился, а Саша его не простила. Она ненавидела его так сильно, что, когда он появлялся, вместо «Здравствуйте» говорила: «Чтоб ты сдох», а с соседями, которые смеялись, когда ей было так больно, просто не здоровалась.

Через полгода у Нафани нашли рак, и он умер. «Туда ему и дорога», — подумала Саша.

Жирных бабку и деда, что жили за стеной справа и храпели так, что дрожала картина в рамочке, вскоре забрали родственники. Еще одних соседей, вечно дерущихся тетьки Ольки и дядьки Ваньки, тоже вскоре не стало: Ваньку за что-то посадили в тюрьму, а тетька Олька ушла жить к мужику с соседней улицы, и в квартире поселился их вернувшийся из армии сын-дурачок.

Гаечка подумала, что соседские несчастья — наказание за ее слезы.

Смерть Черныша стала самым страшным событием в ее жизни. Постепенно оно обесцветилось, память оградилась от него, оставив только черно-белые урывки. Саша продолжила жить, мрачные стихи полились из нее ручьем, она никому их не показывала; продолжила дружить с вымышленными персонажами, влюбляться в мультяшных и киногероев.

Каждое ее увлечение напоминало манию, когда ничего больше в жизни не нужно — только бы вырвать из библиотечного журнала постер с Патриком Суэйзи. Заканчивалось все тоже внезапно, появлением нового увлечения.

Из своих миров Саша вываливалась ненадолго в школе, потом снова уходила в фантазии. Так было, пока реальность не ворвалась, как группа террористов, разорвав ее тихий мирок в клочья. Одноклассник Пашка Мартынов, толстячок-дурачок, вдруг стал, как взрослый! Он расшвыривал, как шавок, тех, кто не давал Гаечке прохода. Он спас Алису Микову и стал по-настоящему крутым, прям как из кино. Саша сама не заметила, как Пашка стал необходимостью, как вода и воздух. Он наполнял собой все, без него жизнь лишалась смысла.

Саша стремилась быть рядом с ним, стать лучшей, самой умной, самой сильной. Она сама себе не признавалась, что влюбилась в мальчишку, а вовсе не в героя. Поняла, когда на нем повисла Инка, и чуть с ума не сошла. Успокоилась, только когда поняла, что Паша Инну отверг.

И осознала, что пропала, потому что не знала, что делать с настоящим парнем, и не могла допустить, чтобы кто-то к ней прикасался, это вызывало внутренний протест. И одновременно ее жутко тянуло к Пашке, а он, похоже, относился к ней, как к Инне. То есть никак.

И обидно до отчаянья, и облегчение какое-то, и тянет, и отталкивает. И как с этим быть? Ну не говорить же Пашке, как дура, что он ей нравится. Он всем девчонкам нравится — это очевидно. Но после Инны вряд ли кто-то решится к нему подойти.

Стихи хлынули водопадом. Саша отказывалась играть роль хвостика, мучилась рядом с Пашей и захотела даже перевестись в другую школу, но передумала, потому что у нее появились друзья и даже поклонник в лице Димона Минаева. Раньше ей льстило его неловкое внимание, но вскоре она поняла, что парень точно так же мучается, как она — из-за Пашки.

Ей думалось, что это увлечение навсегда, она смирилась и пообещала себе не вешаться на него — нет ничего более жалкого, а страдать молча. И страдала. Месяц, полгода, восемь месяцев…

Пока не появился он. И спасение, и проклятье, потому что любить такого парня — себя не уважать. Одно утешало Сашу: теперь она точно знала, что все проходит, и это пройдет, но главное — теперь она сможет нормально дружить с Пашкой. С ним ведь классно просто дружить!

Но что делать с новым нахлынувшим чувством?

К трем дня приехал автобус. Вернувшийся Леонид Эдуардович не выглядел радостным.

— Там катастрофа, — поделился увиденным он, с сожалением посмотрел на установленную арену, на моих разминающихся подопечных, на девчонок, пишущих друг другу послания в одинаковых тетрадках с розой.

Оля, Наташа, Ия и младшие мастерили костюмы папуасов из тростника. На суку высохшего деревца поблескивали бусы из ракушек, частично вскрытых лаком. Кажется, я знал, что сейчас скажет Каретников-старший. Но он молчал, вскидывая голову при каждом грозовом раскате и будто пытаясь вычислить, дойдет до нас гроза или нет.

Суховей сменился свежим ветерком, тревожно хлопающим палатками.

Чернело и громыхало уже и над морем, тучи смыкались вокруг нас кольцом. Удивительное зрелище, будто вокруг нас в смертельной битве сошлись силы добра и зла. Воины света столпились над нами и отражали натиск, будто триста спартанцев. Казалось, ливень — дело времени, но никто не решался дать команду сворачиваться.

Тем более пришли наши деревенские друзья, привели двух девочек-крепышек, из тех, что и коня, и слона остановят. Девчушки оказались общительными и сразу спелись с Лихолетовой. К ним прибился Памфилов — не чтобы отбить дам у деревенских, ему нравилось смешить народ, а девочки оказались хохотушками.

— Обложили меня, обложили! — пел Самочкин, ненадолго оторвавшийся от котла. — Гонят весело на номера!

Все — и взрослые, и ребята напоминали напуганных сурикатов, вытягивающихся после каждого громового раската, после каждой молнии. Гаечка косилась на тучи недобро и беззвучно шевелила губами, хмурилась. Алекс тоже разминался, в боксерских перчатках изображал бой с тенью, но это лето точно было не его. Как оказалось, волосатых гитаристов, поющих о любви, девчонки любили больше подкачанных атлетов, а свое мажорство он не мог проявить в полной мере. Да и поменял Алекс тактику, влюбился.

Отряхнув песок с шорт, ко мне подошла Гаечка, вернула тетрадь, улыбнувшись:

— Поздравление заказывали? Получите, распишитесь.

«Пашка! Огромное тебе спасибо за все. Вот представь: ты тонешь в мутной воде, опускаешься все глубже, барахтаешься, но ничего не получается, думаешь, так будет всегда… И вдруг кто-то хватает за загривок, как котенка, и вытаскивает на поверхность. Это твоя рука схватила за загривок. Ты — флагман, авианосец нашего маленького флота. Анализирую последний год: всё связано с тобой, все связаны с тобой. Благодаря тебе мы обрели уверенность, научились зарабатывать, верить в себя. Пусть в твоей жизни будет только попутный ветер! Просто знай, что можешь на нас рассчитывать».

Написано складно, профессионально, но что я чувствую, читая текст? Мне приятно, но не более того. Или повлиять на меня подопечные не могут? Но Наташа же могла. Или просто не могут причинить вред целенаправленно, подавить волю, навязать свое?

— А Илье напишешь? — решил проверить свою теорию я.

Гаечка удивилась, но вида старалась не показать.

— Хорошо. Напишу всем.

Сперва она направилась к Любке, потом — к Лихолетовой, собрала урожай тетрадей и уселась писать. Илья переместился ко мне.

— Ничего необычного, — отчитался я. — Сейчас тебе напишет, проверим.

— Девчонкам раньше напишет, вот и посмотрим на их реакцию.

Но Гаечка будто издевалась, писала и складывала тетради, чтобы раздать всем сразу. Ничего, будет шире выборка.

Грохотнуло — Илья аж вздрогнул. В черноте вспыхнула молния.

— Мы как в оке циклона, — задумчиво проговорил Леонид Эдуардович, поводя плечами. — Жутковато.

— Ага, — кивнул подбежавший Ян. — Как наколдовал кто-то.

«Стихийный маг», — подсунула правильную формулировку память взрослого, а взгляд невольно переместился на Гаечку, потому что вот так быть не должно. Кто-то словно держал грозовой фронт вдали от нас.

К Каретникову-старшему сместился Поддубный, проговорил:

— Ну что, начинаем бои? Или сворачиваемся? Пора решать.

Его лицо покраснело, уголок глаза дергался, пальцы непроизвольно шевелились. Видно, что хотелось провести завершение лагеря достойно, но было стремно, что хлынет или, чего доброго, молнией шарахнет. Потому он не делал ничего, выжидал.

Ребята же продолжали готовиться, и каждая минута не оправдавшихся ожиданий выльется недовольством, усиленным стократ.

— И палатки не свернешь, такие они огромные, — проговаривал проблему Поддубный. — Точнее, потом не развернешь…

Напряженное ожидание длилось еще около получаса, а потом восток посветлел, а запад, куда ушла непогода, потемнел, и из тучи в море вдалеке протянулся червь водяного смерча, который вызвал панику у москвичей, их вовремя утешил эрудированный Ян.

— Ничего опасного. Он слишком далеко, это раз, и два — смерч удаляется от берега на запад.

— То есть — миновало? — в голосе Валентина Николаевича прозвучала надежда.

Саня-пловец бросил тростниковое рукоделие, ударил по бидону палкой, тряхнул юбкой и воскликнул, поклонившись солнцу.

— О, духи огня и ветра, благодарим вас! — Он повернулся к Поддубному и указал на выглянувшее солнце. — Видите? Не зря камлали.

Девчонки взвизгнули и закружились в хороводе, в том числе деревенские. К ним присоединились парни, потом — взрослые, влились подошедшие Ветровы и Голодный, началось бесчинство.

Вскоре хоровод распался, и песок, взрыхленный ногами пляшущих, стал напоминать перерытую землю, где дикие кабаны искали желуди. Ко мне подбежал Илья и прошептал, кивнув на светлеющее небо:

— Может, не там ищем Гаечкин талант, и вот он?

— Как-то уж слишком фантастично.

— А если это он и есть? Ну а вдруг? Представляешь, что она сможет, если будет его развивать? Призывать дождь, убивать молнией, — размечтался Илья. — Вызывать осадки там, где давно не было дождя. Да хоть создать тучу и ливнем потушить лесной пожар. Смерчами корабли переворачивать и самолеты ронять… Вот бы мне так!

Я покачал головой.

— Вряд ли. Сто пудов, не там ищем. Это просто совпадение. Талант — в людях и для людей.

— Жеребьевка! — радостно объявил Нага Амзанович.

— Сперва список участников, — напомнил Антон Елисеевич. — Подходим, записываемся.

— Пойду поддержу мелких, — я подмигнул Илье. — Для них это важно, а ты на Гаечку поглядывай, вдруг что интересное заметишь.

Младшие отряды держались стайкой, старшие вообще не парились по поводу предстоящего боя, а зря. Им может быть сперва больно, потом стыдно.

Когда я подошел к ним, они оживились, обступили меня, Саня-пловец сжал кулак, чтобы ударить по моему, так мы делали, чтобы взбодрить друг друга, но мои руки были перебинтованы, и я просто ткнул в его кулак пальцами. Зато остальные с радостью его поддержали.

Больше всех волновался Алекс. Он отошел в сторону, перемещался прыжками, бил, уклонялся от невидимых ударов. Интересно, он это серьезно, или рисуется? Похоже, серьезно: на Гаечку ни разу не взглянул.

Подождав, пока окончательно станет ясно, что погода нормализовалась, Валентин Николаевич взял рупор и, изображая ринг-анонсера, комментатора боксерских боев, выделяя интонацией букву «р», прокричал в рупор:

— Дамы и господа! Ледиз энд джентльменз! Приветствую вас на наших жар-рких июльских боях!

Оля, Наташа и младшие девочки запищали, запрыгали, начали аплодировать. Вскоре в ладоши хлопали и орали уже все — кто пар выпускал, кто — за компанию.

Больше всех азартом был охвачен Поддубный, он сам бы с удовольствием подурачился с мальчишками, несмотря на то, что ему за сорок, у него одышка и, похоже, проблемы с сердцем, хотя выглядит он довольно бодро.

— Итак! — продолжил Поддубный. — Кто не знает, мы представляем открытую общероссийскую общественную организацию «Прогрессоры». Сегодня у нас глобальная битва район на район! Район 1–3 против района 4–6! Вам кажется, что разрыв между ними слишком велик? Но наши бои ОСОБЕННЫЕ, когда побеждает не сила, а техника. Потому бить в полную силу запрещено. Нужно лишь обозначать удары. Правила… Повторюсь: не бить в полную силу, тренеры видят ваши касания! Не бить в пах, затылок, шею, позвоночник, колени. Запрещено бить головой специально, а также в горло, глаза и — локтем. Ронять, душить, переводить поединок в партер — можно. Напоминаю: чтобы сдаться, надо похлопать рукой по песку. Ну и кульминация нашего вечера — бой суперпрофессионалов за титул чемпиона! Тимофей пр-ротив Алекса! Подойдите сюда, наши герои!

Тимофей застеснялся и робко помахал публике, Алекс эффектно заработал кулаками, сделал мах в стиле Ван Дамма. Его спортивное тело блестело от пота, под загорелой кожей перекатывались мышцы — он затмил Самочкина, девчонки осоловели, глядя на него. Но наступит ночь, Самочкин возьмет в руки гитару и как споет! Затмит и Мановара, и Голодного, и Ветровых.

Гости — студенты и деревенские — были счастливы потусоваться. Тут им не только хлеб, но и зрелища, и арбузом угощают, и кормят из котла.

Младшие захотели драться все и ломанулись записываться огромной толпой. Потому пришлось бежать за ними, отбирать самых сильных и рослых. Старшим было все равно, они воспринимали бои как мероприятие, чтобы развлечь мелкоту.

Чтобы хоть немного уравнять шансы, Нага отобрал самых мелких из старших. И все равно было видно, где старшие, где младшие. Но чем старше человек, тем меньше заметна разница в возрасте в два-три года.

Я мысленно посчитал. Планировалось три раунда по минуте плюс перерыв. То есть пять минут на бой. Допустим, еще пять-десять минут на всякие приколы между боями. Получается чуть больше часа на все шоу. Маловато будет, раньше мне оно виделось более грандиозным. Слышал, Илона Анатольевна и девчонки готовят сюрпризы. Значит, на два часа затянется, а дальше — ужин, поедание огромного торта, приехавшего на автобусе, обмен любезностями с угадыванием, о ком написано. Сюрприз от меня. Папуасская дискотека вокруг костра. Во времени никто не ограничен, будем скакать, пока ноги держат.

Началась жеребьевка. Мои подопечные напряглись, набычились, старшие посмеивались и толкались. Закончив, усмехающийся Валентин Николаевич объявил:

— Тр-репещите, участники. Зр-рители, внимание, поддерживаем чемпионов!

Я навострил уши. Рамиль захлопал в ладоши, у него сияли глаза. Поражение от Тимофея не сломало его, не отвернуло от бокса, он просто получил цель: стать быстрее, выше, сильнее.

Первыми биться выпало Сане-пловцу и невысокому белобрысому пареньку с фигурой краба: длинные руки, короткие ноги. Этот парень из отобранных выглядел самым сильным и опасным, потому мой Саня поутих. Я сказал ему, бинтуя его руки прежде, чем надеть перчатки:

— Убей не помню, как он занимался и что умеет. Проверь его выносливость и реакцию, потом найди взглядом меня. Если киваю — значит, скачи вокруг. Ударил — разорвал дистанцию, ударил — разорвал. В партер не переводи. Боретесь вы еще… никак. Пусть бегает за тобой. Чем больше и быстрее будет бегать-прыгать, тем скорее сдохнет.

Паренек кивнул.

— Встречайте наших смельчаков! В правом углу Александр Манежный…

Мой Саня вскинул руки, не сводя с меня затравленного взгляда. Бедолага дрожал.

— В левом — Александр Карманов!

Этот паренек был еще более скованным. Видно, впервые на ринге, а тут еще парни подбадривают, девчонки шлют воздушные поцелуи.

Судили поединок и Нага, и Антон, фиксировали очки на листке.

Нага напомнил:

— Напоминаю: не бить в полную силу. Оценивается техника. Кто нарушит правила, тому засчитаем поражение.

Взрослый я читал, что по внешности и физиологическим особенностям подростка видно, к какому виду спорта он расположен, кто спринтер, кто стайер. Противник Сани был типичным спринтером: невысокий, кряжистый, мускулистый. В молодости таким людям нужен минимум физнагрузки, чтобы иметь мышечный рельеф. Он может быть неповоротливым, а может быть и резким. Но одно точно: этот парень должен быстро устать. Если бы раунд был по три минуты, ему одного хватило бы, чтобы выдохнуться. Такому главное под удар в начале боя не попасть.

— Бо-ой! — проревел Поддубный.

Парни замерли друг напротив друга, не понимая, с чего начать, и можно ли, завертели головами в поисках поддержки. Я сымитировал удар кулака по ладони. Саня не попер буром, а скакнул вперед, мазнул перчаткой по руке соперника, отпрыгнул и пошел по кругу приставным шагом, делая обманные выпады.

Делал он это неуклюже, но стратегию выбрал верную. Только пропустив три удара, его соперник понял, что его может уделать малек, и попер на него, размахивая кулаками.

— Закройся, дебил! — орал ему Витек, которого вместе с Самочкиным освободили от кухонной повинности и разрешили смотреть бои. — А-а-а, дебил, куда ты прешь? Ну куда! Ай!

Витек аж подпрыгнул, словно сам получил в живот. Младшие заорали от радости, запрыгали.

— Так его, Ихтиандр! — поддержала одноклассника Оля.

В первом раунде Саня получил лишь дважды, и это были сильные удары, но не фатальные — весовая категория у ребят не та. Нарушитель получил предупреждение, но он ярился и переставал контролировать силу.

А еще было видно, как Наге стыдно за ученика, но он не подсуживал, все было честно.

Во втором раунде мой Санек дотянулся до второго Сани раз десять, осмелел, пренебрег защитой и получил пять раз.

Третий раунд удивил: мой Санек запыхался, а его соперник работал, как зомби. Но все равно два раунда были за младшим Саньком — это точно, я считал. Если Нага рассудил по-своему, уволю на фиг. Это нечестно. Не потому, что я так хочу, а и правда Санек был лучше.

И снова речь взял Поддубный:

— Эти парни занимались боксом месяц. Вы только вдумайтесь: за один несчастный месяц они многому научились! Причем Манежный занимался пять раз в неделю вместо трех, как и все младшие отряды. И вот результат!

Нага поднял руку Санька. К нему побежали Наташа и Оля, сплясали, как чирлидерши, повесили ему на шею медаль, поцеловали в обе щеки, позируя для фотографа.

Следующими сошлись мой воспитанник Самир и Чума. Чума и раньше боксировал, потому оказался лучше и не только нанес большее количество ударов, но и загонял Самира. Да и крупнее он был намного.

Зато как кричала, как радовалась Любка, когда Нага поднял руку ее парня. А потом краснела и злилась на Олю с Наташей — как они смеют к нему прикасаться⁈

Шесть боев растянулись на полтора часа. Эти бои напоминали драку медведей, лосей и моржей — кто во что горазд — и смотрелись скорее смешно, чем эффектно. Но ребятам нравилось, они орали, подбадривали своих. Особенно старался Витек. Комментировал, как старый дед — футбольный матч. Памфилов оценил. Они с Рамилем стояли рядом и складывались после каждой его реплики. К ним подошла Гаечка со стопкой тетрадей — чтобы тоже посмеяться. Пока она ничего никому не раздавала, понимала, что всем сейчас не до того.

В итоге победила дружба: три поединка были за нами, причем Поддубный отметил, что младшие более техничны, и похвалил их.

Настала пора главного поединка. Я подошел к Алексу и сказал, когда он надевал шлем, их у нас было всего три:

— Будь благоразумным, пожалуйста. Просто покажи красивый бой.

Алекс кивнул, но я почувствовал, что уложить Тимофея для него — дело чести. Он будет выкладываться и бить в полную силу

— Кульминация! — прокричал Валентин Николаевич. — Два профи! Два будущих чемпиона! Все по-взрослому, фулл-контакт! Два тайма по две минуты.

Нага правильно оценивал уровень обоих бойцов и был уверен, что они отыграют профессионально, не покалечатся, не перегнут палку — спортсмены ведь. Мне идея категорически не нравилась.

Парни, Тимофей и Алекс, спокойно вышли на ринг и подняли руку, когда их назвали. Алекс выглядел уверенным, Тимофей нервничал, он добрый парень, ему не хотелось унижать соперника, ломать его веру в себя. Наконец решился и сказал:

— Алекс, полный контакт? Ты уверен?

В ответ Алекс оскалился и прошипел:

— А ты уверен?

— Сколько страсти! — комментировал Поддубный. — Поддержим же бойцов! Алекс! И Тимофей!.. Бо-ой!

Алекс нападал, Тимофей уворачивался, уклонялся, блокировал удары Алекса, который не жалел сил, работал, как мельница, и пер напролом. В сравнении с предыдущими валяшками-обнимашками этот бой смотрелся красиво, профессионально. Витек, разинув рот, следил за ходом противостояния.

Гонял-гонял Алекс Тимофея, причем с такой ненавистью, что щадивший его самолюбие парень не сдержался, перестал уходить от схватки, пробил бедро соперника ногой и врезал по челюсти кулаком — без ненависти, хладнокровно, дозируя силу.

Голова Алекса дернулась. Мне показалось, или и правда хрустнули позвонки? На миг замерев, Алекс обмяк и повалился в ту сторону, куда его толкала инерция.

Пронзительно, на одной ноте закричала девушка — я не понял кто. От ее крика до костей пробрало. Тимофей застыл, утонув по лодыжку во взрыхленном песке и беспомощно раскинув руки.

— Твою мать, — прозвучал в абсолютной тишине комментарий Витька.

— А… а… алекс? — спросил Тимофей жалобно и посмотрел на безмолвствующих зрителей, а потом метнулся к поверженному противнику.

— Стоять! — заорал Нага. — Не трогать! Можешь навредить.

Тимофей замер на корточках с протянутой к Алексу рукой, сжал кулак, скинул шлем и схватился за лицо.

Алекс лежал лицом в пол и не шевелился, ребра его вздымались и опускались. Очень аккуратно Нага проверил пульс на его шее и сказал:

— Учащен, но это нормально после боя. Наполненность сосудов хорошая, пульс ритмичный.

— Надо было запретить им драться… — качала головой Илона Анатольевна. — Нужно срочно «скорую»!

Я оглядел ребят, все стояли без движения и молчали, словно их активность могла как-то навредить Тимофею. Расшвыривая загораживающих проход, к рингу прорывалась всхлипывающая Гаечка. Она протиснулась мимо Валентина Николаевича, красного, как рак, и вдруг остановилась возле него, что-то спросила, тот не отреагировал. Покачнулся, схватившись за грудь и рванув футболку на груди, резко побледнел. Глаза его закатились, он разинул рот и начал заваливаться.

Гаечка подхватила его, чтобы не упал. Удерживать взрослого мужчину было сложно, и она положила его на песок, забормотала что-то, одну руку положив на грудь, вторую — на лоб. По ее щекам бежали слезы, капали на его футболку. Зрители разделились. Часть следила за Алексом, часть — за Валентином Николаевичем. Там и там ситуация была крайне серьезной.

Директора лагеря закрыли спины зевак, народ расшумелся. Расталкивая встревоженных ребят, на Валентина Николаевича спикировала тетя Лора.

Мое сердце рвалось туда — помочь, поучаствовать, но разум меня тормозил, потому что я создам лишь столпотворение и панику. Я глянул на арену и выдохнул: Алекс пришел в себя и, лежа, что-то втолковывал Наге. Тренер кивал, вытирал мокрый лоб. Если бы не возраст, рисковал бы тоже получить сердечный приступ.

Так, Алекс руками двигает, порывается встать — значит, позвоночник цел и с ним ничего серьезного. Побывал парень в нокауте, отрастил самолюбие и получил по нему. А вот Поддубный…

— Что там? — спросил я у Леонида Эдуардовича — он выше, ем у виднее.

Он пожал плечами, не поворачиваясь. Я протиснулся в первый ряд. Валентин Эдуардович уже сидел, цвет лица его был нормальным. Тетя Лора накачивал тонометр, мерила ему давление. За его спиной толпились испуганные взрослые.

Закрыв глаза, он вдыхал-выдыхал, говоря:

— Уф, отпустило, думал, все, инфаркт.

— Сто тридцать пять на восемьдесят пять, — озвучила тетя Лора цифры артериального давления. — Это ваше нормальное?

— Да, мое рабочее, — кивнул он и спросил с надеждой: — Может, позвоночник защемило? Как и не было ничего.

Тетя Лора ответила:

— Не хочется вас расстраивать, но вряд ли. Вам обязательно… Слышите? Обязательно надо обследоваться! — Она посмотрела на Нину Игоревну, замершую со сжатыми у груди кулаками. — Знаю я вас, мужчин. Почему вы считаете зазорным обратиться к врачу? Вы проследите, чтобы он обследовался?

Альбиноска кивнула.

— Обязательно прослежу.

Тетя Лора переместилась к Алексу, а мне подумалось, что ребенок, привыкший отрывать крылышки мухам, рано или поздно накроет ладонью осу. Главное, чтобы выводы он сделал правильные, а не обозлился на Тимофея, ведь, кроме него самого, никто не виноват. Сам выпросил — сам получил. Предлагали же изменить условия поединка.

Скорее всего, выводы сделает Поддубный и больше подобного не допустит. Главное, чтобы лагерь был в августе, он здорово помогает сблизиться с ребятами.

Теперь я больше за Тимофея переживаю. У него может появиться страх, и он перестанет бить в полную силу, боясь покалечить противника. Как Рэй Манчини после смерти на ринге его соперника Кима. Рэй впал в депрессию и больше не мог драться так, как до трагедии. Его карьера вскоре закончилась.

Все боксеры, прошедшие через такое, теряли волю к победе.

— Ты понял, да, понял? — Вскрик Ильи возле уха заставил меня вздрогнуть.

— Что?

Илья от возбуждения захлебывался собственным дыханием.

— Гаечкин талант, — видно было, что ему стоило огромных усилий говорить шепотом. — Она не тучи разгоняет, она лечит! Поддубный упал на нее, она руку ему на грудь положила — и все прошло. Рукой сняло — в прямом смысле. Интересно, а рак она лечить умеет?

Происходящее так меня взволновало, что я не обратил внимание на очевидное. Да! Она осмотрела мои раны — и они начали быстро заживать. Сняла предынфарктное состояние…

Кстати, а где она? Я завертел головой и обнаружил ее возле Алекса. Саша гладила его по голове и что-то спрашивала, и видно было, что Алексу не плохо, а очень даже хорошо.

Интересно, этот порыв продиктован необходимостью вмешаться или личной симпатией?

Вот уж действительно дар от Бога! Ей надо идти на реаниматолога, голова кругом от мысли, скольких людей она может спасти! Или хирургом. Только не наблюдалось у нее тяги к медицине, она мечтает стать писателем. Вот уж правда, дороги, которые мы выбираем, не всегда выбирают нас.

Я подошел к рингу и спросил:

— Саша, ну как он?

Девушка посторонилась, пропуская тетю Лору, проводящую осмотр, и залилась краской.

— Вроде нормально.

Саша вылезла и поспешила уйти, но я остановил ее.

— Стой! Давай отойдем, поговорить надо.

Пока все приходили в себя, у нас был примерно час. Гаечка испуганно сжалась, стала будто бы меньше и младше и поплелась за нами с Ильей.

— Разговор серьезный, но ничего страшного или неприятного, — попытался ее утешить я, и она расправила плечи, а потом остановилась, напряглась.

— Тетрадки! Я их бросила там…

— Ничего, взрослые уже их подняли.

Мы втроем отошли к полосе прибоя, молча встали в воду, глядя, как набегающие волны закапывают наши ноги в песок.

Говорить ей о том, что я — гость из будущего, не стоит. Чем меньше людей знает, тем больше шансов, что мной не заинтересуются соответствующие службы. Но о том, что у нее проснулся дар, она должна знать, потому что может помогать людям прямо сейчас.

Солнце скатывалось к горизонту, небо пестрело тысячами стрекозок, а вдалеке белел парус яхты. Тишину нарушил я:

— Саша, когда Валентин Николаевич упал тебе на руки, что ты почувствовала и подумала? Самая первая мысль в твою голову какая пришла?

Гаечка нахмурилась, вспоминая. Ответила:

— Плохо с сердцем. Нужна моя помощь.

Кивнув, я задал следующий вопрос:

— А когда положила руку ему на грудь?

Гаечка снова покраснела, но ответила:

— Я просто знала, что так надо, так ему будет лучше, если немного надавить…

— Просто знала — это как? — уточнил я, Илья не вмешивался.

— Ну блин… Как… Как если отсидишь ногу — надо попрыгать, так скорее пройдет. Я не понимаю, с чего я взяла такую глупость. Сильно тупо выглядело? — спросила она жалобно. — Засмеют теперь. Нашлась врачиха…

Я повернулся к Гаечке, она напряглась.

— Ты все сделала совершенно правильно. Если бы не ты, у него случился бы инфаркт. У тебя… особый талант.

— Да ну, глупости, — не поверила она.

— После того, как осмотрела мои раны, они стали быстро заживать. Зачем ты их осматривала? Ты, помню. Говорила, что крови боишься.

Вот теперь Саша глубоко задумалась, пытаясь отыскать причину. Наконец сказала:

— Я чувствовала себя виноватой перед тобой, это ведь из-за меня ты поранился. Казалось, что, если посмотрю твои раны, станет легче. Мне, не тебе. Чувство вины мучить не будет.

— То есть тебя тянет войти в контакт с больным, так?

Она пожала плечами.

— Наверное.

И снова молчание и напряженная работа Гаечкиной мысли. Наконец она сказала:

— Когда у мамы болела голова, она просила меня или Степу поворошить ей волосы. Говорила, помогает. Но когда это делаю я, помогает больше. Господи… неужели ты прав?

— Он прав, — подтвердил Илья.

Я перехватил инициативу, чтобы он не сболтнул лишнего:

— В последнее время появляются люди, у которых просыпается дар. В основном это подростки. Тимофей получил выдающиеся физические качества…

Если Саша и сомневалась в моих словах, то теперь ее сомнения рассеялись, потому что метаморфоза, произошедшая с Тимофеем, необъяснима.

— Наташа — эмпатию…

— И ты? — догадалась Гаечка.

— И я.

— А что?

— Дар убеждения и предвидения, — почти не соврал я. — Добро пожаловать в семью!

Я распахнул объятия, мы обнялись.

О том, что это я выбираю, кто получит дар, пришлось умолчать. Не нужно им этого знать, остальные будут предъявлять претензии. До сих пор совесть мучает, что я выбрал сестру, а не лучшего друга, посчитав, что в данный момент дар нужнее ей. Логично, что, если Илья мелькнул в списках, появится там позже.

— А я, значит, — Саша хмыкнула, — целительница руками… Стоп! Водитель автобуса… я откуда-то знаю, что он скоро умрет! И ничего ему не поможет. Он… обугленный, что ли. Черный. Не по виду, по ощущениям.

Саша накрыла ладонью мою руку, сосредоточилась.

— Можно и так, но лучше размотать бинт, регенерация пойдет быстрее… Вот откуда я это знаю?

— Ты просто чувствуешь, как надо, — сказал я, пытаясь ослабить узел бинта.

Мне помог Илья, снял повязку, и я протянул руку Гаечке. Она сомкнула пальцы на моем запястье, накрыла ладонью ладонь, не касаясь раны, и закрыла глаза. Стало тепло. Ну, это понятно. А потом сделалась так щекотно, будто кто-то водил там перышком, что в ушах засвербело, я аж зубами скрипнул.

— Хм-м-м, — протянула Гаечка. — Сейчас попытаюсь описать свои ощущения. Во-первых, когда подходишь близко, чувствуешь, кому надо. Если касаешься человека, понимаешь, где беда. Прямо тянет потрогать его определенным образом. И вот я трогаю… Как бы сказать. Когда надо, то хочется, чтобы… — она со злостью махнула головой, не в силах подобрать правильные слова. — Короче, тебя тянет что-то сделать, касаешься человека — и тяга уходит. Надо — где-то внутри. Сейчас я понимаю, что раны твои не опасны, но заживить их с первого раза не получится. Это знание приходит ощущением откуда-то из-за грудины.

Гаечка убрала руку, открыла глаза.

— Вот так… И что теперь с этим делать? Бежать лечить людей? — Она зевнула, побледнев, села, скрестила ноги и задумалась, подперев голову кулаками.

— Как ты уже поняла, использование дара часто истощает. У Наташи, насколько знаю, он работает фоном, она хоть весь день может фонить. Если переусердствую, я в обмороки падаю, и кровь из носа идет.

— А-а-а, как на кэвээне тогда? Ясно. А что ты там делал?

— Говорил, что надо быть честными, — пожал плечами я.

— Ага, поняла. Не просто так тебе была нужна заключительная речь… Опа! И про акции «МММ» ты знал?

— Знал, — кивнул я. — И поделился знаниями с друзьями, но не все поверили. И что рубли менять будут, знал. Но не знал когда именно.

— Ух ты! Вот если бы у нас было, как в Америке, — оживилась она, — можно было бы делать ставки и зарабатывать.

— Я не помню… то есть не на все вопросы приходят ответы. Я просто вижу какой-то фрагмент будущего. Узнать то, что хочешь, не получается.

— Получается, мы — те самые дети индиго? Это все правда? Теперь понятно, почему ты так изменился, и у тебя здорово получается богатеть! — с завистью сказала Гаечка.

Я снисходительно улыбнулся.

— Часто во сне я вижу, как все кончится.

— В смысле, конец света? — удивилась Гаечка. — И когда он?

— В следующем веке, в начале тридцатых годов. Это ядерная война. Мы, те, у кого дар, можем влиять на будущее. Когда делаешь хорошие поступки, дата отодвигается. Так что для наживы дар использовать нельзя — он угаснет.

— Вон оно как… — Гаечка снова зевнула, глаза ее осоловели.

— Тебе надо поспать хотя бы час. Торжественная часть или сдвинулась, или ее вообще не будет. Так что спи. Если начнется, я тебя разбужу. Идем назад, посмотрим, что там. Кстати, как Алекс? Он не сильно травмирован?

— Нет. Сегодня голова поболит, и пройдет. Ему тоже поспать бы. Проследишь, чтобы не геройствовал?

— Прослежу.

Я взял еле плетущуюся Гаечку и повел к палатке, где она упала и мгновенно вырубилась. Валентина Николаевича тоже увели отдыхать, Алекс куда-то делся, надо будет его найти. Тимофей вместе с Леонидом Эдуардовичем демонтировали ринг. Атмосфера была тягостная.

Сперва я поинтересовался у Илоны, как Поддубный, оказалось, что он тоже спит.

Потом выпросил радиоприемник — надо было послушать, как наш пациент, Березовский то есть. И вместе с радио подошел к Тимофею, который уже закончил сматывать веревки ринга и сидел на песке с потерянным видом.

Похлопав его по спине, я сказал:

— Ты как?

— Я-то что, — проворчал он. — Нормально я. Перетрясло меня здорово, до сих пор трясет.

— Все обошлось. Не циклись на этом, хорошо? Пойдем с нами слушать, что в мире делается.

Энтузиазма Тимофей не испытал, но предложение принял, чтобы не оставаться наедине с собой. Мы снова переместились к воде, включили «Маяк» с его чуждым нам музыкальным репертуаром. Скоро восемь вечера и новости…

Но в лагере кто-то, подозреваю, что Самочкин, проговорил в рупор:

— Господа школьники! Кушать подано. Ну, в общем, вы поняли.

Я узнал голос Дена Памфилова:

— Торопимся! Количество порций ограничено!

Проговорил он это, как назло, ровно в восемь, когда начались новости.

Сегодня, двадцать седьмого июля, произошли крайне важные события типа российско-эстонского саммита, поездки Ельцина по Красноярскому краю на семи самолетах. В мире тоже было все относительно спокойно, кроме торнадо в США, унесшего несколько жизней. О Березовском сказали несколько фраз: состояние тяжелое нестабильное, в коме, прогнозы делать сложно.

На середине выпуска Тимофей заскучал и пошел на ужин, где уже вовсю шло пиршество. Илья спросил:

— Неужели смерть одного человека может так кардинально все… — Он посмотрел на меня и усмехнулся. — Понял. Может.

— Я подозреваю, что, если несу положительный заряд, Березовский — это супергнилушка. Да, может. Эта тварь сотрудничает с Дудаевым.

— А это кто? — удивился Илья.

— Если Березовский помрет, даст Бог, не обретет он такой славы.

Но Береза работает точно не один. Вдруг после его смерти гиены, пирующие на теле умирающего мира, вцепятся друг другу в глотки, и станет еще хуже? Посмотрим. Я буду делать то, что задумал, и тогда есть вероятность, что баланс сил изменится. К тому же в такие переломные моменты бывает, что на поверхность всплывает не только дерьмо. Правда, такой человек, если вовремя не сбежал, или погибает, или его сажают.

Как там, в будущем, я-взрослый видел. Долгое время было прям хорошо: мирно, на триста баксов (меньше, чем зарплата) можно было поехать в Египет, две машины в семье, маленький ипотечный процент, расцвет здравоохранения…

А потом раз — и все. Интересно посмотреть, как все сложится без Березовского. И ведь скоро покажут! Если он выкарабкается, то останется инвалидом, либо, пока будет восстанавливаться, шакалы все растащат.

— Теперь, возможно, ему будет не до Листьева, — сказал я и объяснил: — Влада Листьева должны убить то ли в следующем году, то ли через год… В следующем, точно. А когда именно — не помню. Помню только, что вся школа гудела, значит, не летом. Кто его заказал, так и не выяснили. Одна из версий — Березовский.

— Какая гнида, однако, — сделал вывод Илья. — Пойдем есть?

Мы направились к котлу, где орудовали Самочкин и Витек, накладывали всем плов.

— Интересно, что дальше? — спросил подбежавший к нам Ян, разрисованный под индейца, с бусами на шее и перьями в волосах. — Домой поедем?

— Автобус уже укатил, — успокоил его я. — Но как-то не до веселья теперь. Скорее всего, искупаемся, споем и спать ляжем. Валентину Николаевичу нужен покой.

— Жалко, — вздохнул Ян.

Кроме него, в папуасов вырядились шестеро младших ребят, включая Ию Киселеву. Они звенели ложками о миски, поедали плов своей компанией, куда включили Яна.

Я получил свою порцию еды, только поднес ложку ко рту, как к казану вышла Илона Анатольевна, свистнула в свисток, привлекая внимание.

— Ребята! Мы поговорили с Валентином Николаевичем и решили, что несправедливо будет лишать вас праздника. Мы проведем последний вечер достойно, но — без рупора, и переместим костер на середину пляжа.

Над побережьем разнеслось дружное «ура». Больше всех радовались гости, которые тоже хлебнули нашего праздника.

Валентина Николаевича отвели отлеживаться в палатку. На вылезшего из воды Алекса обрушились Илона и Нина Игоревна. Особенно лютовала альбиноска. Алекс сидел, скрестив ноги, и зевал, а она бомбардировала его информацией:

— Ты не понимаешь! Был один случай, когда я в школе училась. Одноклассник гонял на мотоцикле. Сзади сидела девушка, оба без шлема. Был туман, и они не заметили припаркованный автомобиль вовремя. Парень, его звали Саша, резко ударил по тормозам, вылетел из седла. Девушка тоже вылетела. Он впечатался головой в забор, она была пьяной и отделалась легким испугом и ссадинами. Парень полежал, постонал, поднялся и пошел домой спать. А во сне умер, потому что в голове лопнул сосуд, и кровь, которая скопилась в мозгу, его убила.

— Не переживайте, — попытался улыбнуться Алекс. — Со мной все будет в порядке.

Если бы не Сашина диагностика, я был бы на стороне воспитателя, и она не сдавалась, не отходила от него, пыталась вразумить. К ней присоединилась Илона Анатольевна, но он лишь улыбался и качал головой. Поскольку взрослого парня, который к лагерю относится опосредованно, никак в больницу не отправить (ну не волоком же его тащить!), женщины сдались. Наверное, будут за ним тайно приглядывать.

Илона Анатольевна взяла в руки рупор и возглавила лагерь.

— Ребята, надо переместить костер на середину пляжа, чтобы не мешать Валентину Николаевичу криками и музыкой. Давайте собирать выброшенные на берег деревяшки. У каждого должно быть что-то, что можно сжечь. Это важно. Ну и чем больше дерева, тем дольше будет гореть костер и длиться веселье.

Посовещавшись, к ней подошли селяне: Саня-бычок, смуглый Толян и вертлявый Гоша. Толян сказал, глядя на разбредшихся по берегу москвичей:

— Зачем так напрягаться? Давайте мы дрова принесем? Хорошие такие чурочки, сухие, гореть будет зашибись!

Два его приятеля кивнули. Илона Анатольевна одарила их улыбкой.

— Это было бы здорово!

Парни умчались чуть ли не вприпрыжку, но москвичей никто от сбора дерева не освободил. В этом смысл. Они сами должны хоть что-то добыть.

Вскоре на месте будущего костра выросла гора дров. Леонид Эдуардович обозначил границы кострища булыжниками — небольшое, меньше метра в диаметре, чтобы было легко перепрыгивать, выкопал ямку и принялся раскладывать хворост шалашом.

Мероприятия мы собрались проводить здесь же, чуть правее костра, в месте, где берег опускался в море под уклоном и можно расположиться амфитеатром. Нужно было дождаться, когда июльское солнце опустится за тучи, сместившиеся к горизонту и ворчавшие там, и перестанет припекать.

Июль, как и сегодняшний день, как и все лето, катился к горизонту, отчего делалось грустно. Но у нас есть еще целый вечер, полный развлечений!

Грустным был только Тимофей, он осознал, что его талант — сила разрушительная, хотя сам он парень добрый и открытый. Пришлось внушать ему, что не надо бояться, однако он злобно на меня зашипел — не подделся воздействию. Но быстро остыл и пообещал не бросать боксерскую карьеру.

Минута, пять, пятнадцать — и солнце спряталось, выстрелив в небо лучами, будто прожекторами. Илона Анатольевна вынесла две большие коробки и тетрадь-шпаргалку.

— Ребята, собираемся, рассаживаемся. Начинаем нашу культурную программу.

Еще десять минут — и все расположились полукругом на полотенцах. Илона Анатольевна, стоявшая в центре этого полумесяца, продолжила:

— Сегодня наш последний вечер здесь. Надеюсь, вы будете вспоминать это лето как светлое время вашей жизни. Мы подготовили для вас много интересного. Кое-что вы знаете, а что-то будет сюрпризом.

Пока она говорила, Илья раздал тетради с Гаечкиными поздравлениями адресатам, но их реакция меня не интересовала, я выясни, что Саша получила дар целительства.

— … каждый вытянет номерок, его вы должны сохранить до самого конца. Кто потеряет номерок, не получит сюрприз. Подходите, они здесь, в коробке.

Чтобы номерки не потерялись, они были на шнурках. Все налетели на коробку, отходя принялись вешать номерки на грудь. Памфилов прыгал в конце очереди, причитая:

— И меня! Меня посчитайте.

Мы с Ильей пошли последними, мне достался номер 22, Илье — 13. Два номерка Илона Анатольевна оставила, они достанутся отсутствующим Гаечке и Алексу.

Тимофей прибился к нам, ему была нужна поддержка как никогда. Уселся на горячий песок и начал пересыпать его из руки в руку, тяжело вздыхая. Чувствуя, что он может сбиться с пути, я чуть отодвинулся от Ильи и сказал:

— Тебе ведь нравится Наташа?

Он кивнул и посмотрел с надеждой, а я… я поступил нечестно, надавив на больное:

— Так борись. Стань лучшим, и у нее не останется выбора. Ну а если нет, ты можешь пойти в культуристы, стать чемпионом… Правда, культуристов так часто, как боксеров, по телику не показывают.

— А если футболистом? — спросил он.

— Ты уже староват, чтобы начинать с нуля. Да и гнилая там система, во второй лиге сплошные договорняки и алкоголизм. К тому же тебя, скорее всего, определят в защитники или полузащитники, а на слуху форварды.

— И в боксе гнилая система, — пожаловался Тим. — Те же договорняки. Встанешь на дыбы — получишь волчий билет. Так-то.

— Догадываюсь. Ничего, раскрутимся, сделаем тебя иконой спорта, и тогда никто не посмеет тебя прогибать… Хотя знаешь что? Если тебе поперек горла бокс, иди в футбол. Или баскетбол. У тебя получится. Потому что дело жизни должно приносить радость, иначе жизнь превратится в каторгу.

— Мудрые слова. Сам не знаю, чего хочу. Подумаю.

Тем временем Илона Анатольевна объявила в рупор, положив руку на вторую коробку.

— Сейчас у нас конкурс «Узнай соседа». Знаете, в чем его особенность? Делать ничего не надо, все уже сделано, осталось пожинать плоды. Вы все анонимно описали вашего друга или общего знакомого, выделив его самые яркие положительные черты. Сейчас я буду зачитывать ваши характеристики друзей, вы — угадывать, о ком это. — Она потрясла тетрадью. — У меня все законспектировано, если вы ошиблись, я вас поправлю. Начинаем.

Илона Анатольевна обвела взглядом притихших ребят, сунула руку в коробку. Кто сидел, кто полулежал на песке, и все вместе мы до боли напоминали лежбище морских котиков или птичий базар.

Было очень интересно, каким ребята видят меня. Скоро узнаю, если, конечно, обо мне напишут, ведь лагерь изобилует яркими персонажами, более достойными пера.

— Безвинно осужденный, к котлу приговоренный…

— Самочкин! — выкрикнул кто-то, и все захохотали, зная, как все закончится.

Андрюха вскочил, вытянул шею, силясь вычислить обидчика.

— Убью, — прорычал он, спровоцировав приступ хохота, снова опустился на полотенце.

Илона Анатольевна оттянула внимание на себя:

— Забыла сказать, тот, кого упомянут наибольшее количество раз, и есть победитель конкурса. Сейчас речь шла о Викторе.

Довольный Витек встал и ударил себя в грудь дважды. Кажется, я знал, кто сочинил это двустишье, и цель была единственная — подразнить Самочкина. Что ж, Гаечка своей цели добилась.

Донеслось недовольное гудение. Илона достала вторую записку.

— Самый быстрый, самый ловкий, самый сильный, — озвучила Илона Анатольевна.

— Тимофей! — крикнули хором, и потухший Тим расцвел.

— Вождь бронзовокожих и духовный лидер, — зачитала Илона Анатольевна.

В тишине, нарушаемой лишь шелестом прибоя, донесся звонкий голос Яна:

— Это же Павел! Павел Мартынов!

Вот, значит, каким меня видят — Лениным на броневичке. Ну а чего я ждал? Интересно, кто это написал? Наверное, этой же мыслью будет озадачен каждый — кто его подобным образом охарактеризовал.

Сознание взрослого отметило, что отличное развлечение: каждый вовлечен и ждет добрых слов о себе. Вот только вряд ли они достанутся каждому. Ребята, которые предпочитают быть в тени, испытают разочарование.

И снова Гаечкин вирш:

— Шутит он, и весь народ животы и глотки рвет.

— Денчик! — завопил Рамиль. — Это наш Ден!

Поднялся Памфилов, поклонился, снимая с головы воображаемую шляпу.

— У этого парня интеллект взрослого мужчины. Он самый умный, — прочла Илона Анатольевна.

Москвичи плохо знали Яна, потому молчали, а в моей голове будто бы прозвучал голос Ии Киселевой, которая это ему посвятила. Однако Лихолетова сообразила:

— Ян Каретников!

Засмущавшись, Ян остался сидеть. Илона Анатольевна прочла:

— Музыкален, мил и крут, девы пачками клюют.

Теперь все хором заорали, ввергая Андрюху в бешенство:

— Самочкин!

Убивать всех он не решился, просто злобно повернулся, показав средний палец сидящим позади.

— Сами ночью играйте, клоуны!

Пять следующих посланий адресовались ему же. Москвичи, да и наши тоже, орали: «Самочкин». Илона Анатольевна призывала к порядку, но ее никто не слушал — Самочкин смешон в гневе, а подростки готовы на все, чтобы его спровоцировать и повеселиться. В итоге не выдержала Ольга, встала и заорал:

— Да заткнитесь все! Задолбали. — Она обратилась к Илоне Анатольевне: — Извините, но они достали.

Мне адресовалось еще два посвящения. Тимофею — тоже два. Джек-пот посвящений сорвал Самочкин и оказался безусловным лидером. Я думал, интроверты останутся без внимания, но ошибся. Гаечка написала двустишья всем нашим, а также Самочину, Сане-пловцу и Киселевой. Особо выделялось посвящение Мановару: «Если вдруг тебе невмочь, Мы не просим дважды, Уходи скорее прочь — Здесь куют металл». А Ие она посвятила всего одну фразу, зато какую: «Не ту девушку назвали Премудрой». Об остальных, похоже, позаботились воспитатели и подкинули каждому замкнутому подростку по одному посвящению от себя — все равно не проследишь, кто писал, все ж анонимно. И не посчитаешь: каждый мог написать хоть десять посвящений.

В финале Илона Анатольевна вызвала Самочкина и вручила ему как победителю фотоальбом:

— Пусть он пополнится только яркими воспоминаниями.

Выигрыш расположил Самочкина на дружеский лад, он мгновенно простил обидчиков и развеселился.

Мне подумалось, что у Гаечки — талант. Это же надо так жонглировать словами, находить нужные образы. Одна фраза — и в яблочко. Когда Илона зачитывала ее двустишья, я прям кайфовал и влюблялся в свою боевую подругу. Ей же всего пятнадцать, а уже такое выдает! Она будет развиваться. Бывает, что человек в своей профессии, что говорится, достигает капа: то есть определенных вершин, а выше подняться не может, как ни старается, и начинает скатываться.

С одной стороны, конечно, жаль, что Саша стала целительницей, когда желала другого, с другой — ее дар уникален. Он реально может спасать жизни и здорово поможет моей команде. Да и самой Саше будет проще, она обезопасит близких.

Никто ведь не запрещает ей быть одновременно гениальным доктором и отличным писателем: Булгаков с Чеховым не дадут соврать… И Вересаев… и Дойль, и Буссенар. Да их целый список! А вот поэтов среди врачей не припомню. Не выдерживает натурализма тонкая поэтическая натура. Н-да. Гаечка-то в первую очередь поэт, она стихи пишет, а не прозу. Тонкая, чувствительная, пусть и ежик, который колючками наружу. Но это только потому, что у ежика очень мягкое брюшко.

Саше тоже имелись посвящения, целых три. Самая красива, талантливая, яркая, остроумная. Вероятно, их написали Димон, Алекс и еще какой-то внезапно образовавшийся тайный воздыхатель. Я очень пожалел, что осчастливил только Илью, прочувствовав, как важно быть интересным, важным для других. Ну и посвящения ей были неуклюжими, нескладными, не подчеркивавшими главного — того, что у нее яркий и искрометный ум.

Когда мы закончили, начинало смеркаться, зажглись первые звезды, посвежело, и сверчки с кузнечиками, что стрекотали наперебой, замедлились. Илона Анатольевна проговорила:

— Вот мы выяснили, что о нас думают, и теперь пришла пора зажечь костер.

Спичками она подожгла тот самый факел, что делал каждый мой ровесник: палку, обмотанную пленкой, которая, плавясь, роняет горящие капли: вжжжух! Вжжжух! Илона поднесла факел к хворосту, под которым белела газета, и он моментально занялся.

К этому моменту вернулись селяне, каждый принес килограммов по десять поленьев.

Мановар пропел песню Алисы:

— Дух, огня! Начни игру! Нам не начать без тебя!

Ия Киселева забрала рупор у Илоны Анатольевны и воскликнула:

— Друзья! Сейчас я вам раздам украшения на память. Мы их сделали своими руками, и они несовершенны. Так же несовершенны, как мы с вами, и так же прекрасны, как это лето, этот вечер… и память о нем. Пусть она получит вещественное воплощение!

Она задохнулась от чувств и побежала раздавать бусы из ракушек, над которыми трудилась все это время. Надо же, маленькая двенадцатилетняя девочка — и как сказала! Хорошая у Яна подруга. Они идеальная пара, правда, оба совсем малыши.

Костер взвился до небес, выплевывая снопы искр, танцуя отблесками на восторженных лицах. Илона Анатольевна проговорила:

— Помните, я говорила, чтобы вы оставили себе веточки или поленья — что-то, способное гореть? Я сказала вам это не просто так. Вот мы разожгли огонь… Здесь и сейчас собрались парни и девушки, которые умеют мечтать. И это совместное умение усиливает желание каждого. Представьте то, чего вы хотите больше всего на свете? Представили? Хорошо представили? Теперь подойдите ко мне. У меня есть листки бумаги и ручки. Напишите свои желания, привяжите листки к дереву и бросьте их в огонь одновременно — они обязательно исполнятся.

И москвичи, и наши потянулись к ней. Хотя что это я — теперь они все наши.

Никто не стал кривиться или в свойственной подросткам манере глумиться над странным развлечением. Ребята разобрали листки бумаги, поделились с ними самым сокровенным, окружили затухающий костер, а потом бросили туда привязанные к деревяшкам листки с желаниями. После этого Памфилов, дико заорав, прыгнул через костер. За ним последовали остальные. Разбегались, примерялись и прыгали. Я присоединился, думая, что есть в этом действии что-то первобытно-магическое, дремучее и оттого безумно притягательное.

Ну точно магический ритуал! Догадку укрепил танец шаманов в юбках из листьев тростника. Делали они то же, что и днем, отгоняя дождь, только в темноте, в отблесках огня все смотрелось и воспринималось по-другому.

Проснулась Гаечка. Зевая, подошла к нам с Ильей. Забавно, что все сбились в стайки: одноклассники — с одноклассниками, земляки — с земляками. Илья забрал номерок Саши и посвящения, адресованные ей, зачитал, но показывать почерк тех, кто писал, отказался. Гаечка оживилась и воспрянула. Хорошее развлечение придумал Илья! А ведь выросло оно из желания протестировать силу слова Гаечки на живых людях.

— У тебя получились крутые двустишья, — оценил я ее талант.

Гаечка приподняла уголок рта.

— Королева в восхищении! — пропищал Памфилов, но никто не стал смеяться, и он смутился. — Ну да, круто. Автограф дашь?

Илона Анатольевна подбросила дров в огонь, и он вспыхнул с новой силой. После этого она сказала:

— Сейчас у нас развлечение, требующее вашего личного участия. Вам придется выступать и импровизировать. Поэтому, если вы стесняете, участвовать не нужно, можно просто смотреть. Правила такие: я тяну два номерка, вызываю кого-то, и он говорит, что этим двоим людям надо сделать. Например, сказать друг другу комплимент.

Наша классная очень активная и пытается вовлечь в общественную деятельность всех. Не так давно я с ней говорил о том, что люди все разные, и что одному интересно и смешно, другому — пытка. Например, если заставить выступить на сцене Анечку Ниженко, она сляжет с температурой от стресса.

Илоночка, похоже, прислушалась. Можно сказать, я спас интровертов, и теперь остались только заинтересованные люди, готовые подурачиться. Интроверты же будут не страдать, а наблюдать из своих раковин и хихикать.

В итоге тридцать процентов отказалось участвовать, остальные были только за. Ведущая вызвала меня, я должен был придумать, что нужно сделать двум человекам.

— Признаться друг другу в любви, — сказал я.

Илона вытащила два номерка, назвала их, и на импровизированную сцену вышли Самочкин и Саня-пловец. Однополость участников спровоцировала взрыв хохота. Красные парни уставились друг на друга с ненавистью, и Саня выдал:

— Ненавижу тебя, лохматое ты чучело.

Самочкин подхватил:

— Я а тебя. Просверли три дырки тебе в башке — будет кегельный шар.

Обменявшись рукопожатиями, парни разошлись под хохот довольных зрителей. Первая сценка задала тональность, и остальные пытались обыграть свои задания максимально смешно. А они посыпались одно другого безумней: сыграть на баяне и сплясать, изобразить Машу и Медведя, Славу и КПСС.

Было весело, мы так развлекались, пока не стемнело. Только теперь я заметил, что из палатки вышел Валентин Николаевич, и Алекс восстал, а на раскладном табурете стоит его величество магнитофон, готовый устроить нам дискотеку. Наступает время музыки, танцев и признаний.

Я скосил глаза на Гаечку. Скоро станет ясно, для кого она все это время играет роковую женщину. Почему-то мысль о том, что — для меня, уже не отталкивала. Я увидел в ней равную и в чем-то даже превосходящую, и поймал себя на мысли, что меня это притягивает.

К костру подошел восставший из небытия Валентин Николаевич. Ребята смолкли, кто-то зааплодировал, издали донеслись хлопки, прокатились по толпе, полминуты — и вот все хлопают, улыбаются, приветствуют директора лагеря. Ден Памфилов воскликнул:

— Слава Валентину Николаевичу! Ура-а-а!

— Ура! — подхватили остальные.

Директор лагеря не ожидал такого приема и смутился. Когда все смолкли, забрал рупор у Илоны Анатольевны и проговорил:

— Спасибо, ребята! Очень приятно…

— Как вы? — крикнули из толпы.

— Как новенький, — улыбнулся он и сменил тему: — Как бы нам ни хотелось, чтобы лето и тепло длились вечно, все заканчивается. Сегодня наша последняя ночь здесь. Еще несколько дней — и вторая смена отправится домой. Потому, дорогие «прогрессоры», постараемся сделать так, чтобы сегодняшний день вам запомнился, и вы пронесли его через всю жизнь в копилке лучших воспоминаний. Надеюсь, вы получили новые впечатления, обрели полезные навыки, стали сильнее и быстрее, но главное — встретили новых друзей, а может, и свою любовь.

Я скосил глаза на Желткову и Чумакова, держащихся за руки. После этих слов они прильнули друг к другу боками.

— Потому веселимся до упада! Объявляю пространство свободы, равенства и братства!

На миг показалось, что и Валентин Николаевич умеет внушать, либо он эмпат — его воодушевление передалось мне, появилось щемящее чувство скорой утраты и желание отрываться, брать от жизни все.

Вряд ли я так же беззаботно проведу август — нужно делать дела, и этот недельный отпуск — и правда самое приятное, что случилось со мной за последнее время.

Илона Анатольевна поднесла рупор ко рту:

— А теперь — торжественное закрытие спортивного лагеря! Помните, я просила собрать хворост или что-то, что хорошо горит? Сейчас вы узнаете зачем. Возьмите свой хворост и подойдите к костру. Нам нужно накормить огонь. Делаем это по команде.

Кто-то отнесся к заданию дисциплинированно и держал ветки при себе — например, Ия Киселева, Ян и младшие девочки. Старшие все забыли и потеряли, потому засуетились в поисках чего-то горючего. Я приготовил пучок сухой травы и подсказал рыщущей рядом Гаечке:

— Этого будет достаточно.

Она кивнула благодарно, метнулась к полянке, нарвала травы и повернулась к кострищу. Точнее, к месту, где был костер, окруженному отдыхающими. Илону Анатольевну с рупором тоже закрыли. Однако ее голос разнесся над пляжем:

— У каждого из нас есть сокровенное желание. Какая-то вещь, или поступление в университет на бюджет, или неразделенное чувство. Давайте поможем им осуществиться. Глядя в огонь, представьте то, что хочется больше жизни. Представьте, что ваше желание — вот здесь, в хворосте. Бросьте его в костер, воображая, как желание становится правдой, и крикните: «Гори!»

За спинами я не видел, как десятки рук бросили в костер хворост, и пламя взвилось до небес, осветив силуэты и ненадолго погасив зажигающиеся звезды. Гаечка смотрела на ребят с восторгом. Отдав свою жертву огню, они отходили, уступая место следующим.

— Гори! Гори! Гори! — повторяли десятки голосов, и было в этом ритуале нечто магическое, завораживающее, пробирающее до костей, будоражащее инстинкты, как когда наши первобытные предки впервые добыли огонь и извивались в танце, воздавали ему хвалу.

Пламя взвилось до небес, огненные блики плясали на лицах, телах, палатках. Из-за игры теней казалось, что в кустах танцуют призраки.

Появилась группа «папуасов» с раскрашенными лицами, в юбках из тростника, я узнал среди них Яна, увешанного бусами из ракушек, которые делала Ия.

Чего больше всего на свете хочется мне? Вспомнился Монолит из «Сталкера», исполняющий самые сокровенные желания. Пожелаю мир во всем мире — а Монолит даст мешок золота или взаимность Веры.

Потому я вспомнил свою еще не рожденную дочь Марину, внуков, преобразившуюся Николаевку, уютный гостиничный комплекс…

Мне хочется, чтобы это не закончилось ни в тридцать пятом году, ни в пятидесятом. Пусть мое дело продолжается, а для этого… Пусть человечество утратит первобытный инстинкт, толкающий его к уничтожению себе подобных. Если выжечь это в головах, прекратятся войны.

Представив, как обращается дымом ненасытность и жажда крови всего человечества, я бросил пучок травы. Взмахнула рукой Гаечка, загадав свое желание, и меня накрыло непреодолимое желание обнять ее, прижать к себе. Не любовь, не страсть — совершенно дикая, ничем не объяснимая жажда обладания.

Я мотнул головой. Наваждение какое-то.

Алекс больше не преследовал ее. Получив то, что так долго выпрашивал, он все больше молчал и держался в тени. Поражение воспринималось не проигрышем более сильному сопернику, а унижением. Зато Тимофей отошел от стресса и хохотал в компании Лихолетовой, Оли и Наташи.

Я переместился к Алексу, на мое место пришел Валентин Николаевич, коснулся Гаечки, сжал пальцами ее плечо, что-то сказал, она мотнула головой. Илья покосился на него с недоверием, а я переместился к Алексу, спросил его:

— Ты как? Голова не болит?

— Вообще нет. И не звенит. Ясная, как никогда. И как это объяснить заботливым тетушкам, которые на меня все время смотрят и думают, как бы упечь в больницу?

Он старался держаться молодцом, но чувствовался какой-то надрыв, что ли. Наконец он сказал:

— Можно нескромный вопрос? Насчет Саши. Когда очнулся, она гладила меня по голове. Это что-то значит?

— Она тебя лечила, — сказал правду я. — Ну, она считает, что умеет лечить руками.

— Бред, но… У меня было странное ощущение, будто от мозга к ее рукам тянутся нити, и под черепом зудит, хочется почесать. Сейчас уже нет, так стало, когда она меня гладила…

Он перевел взгляд на Гаечку, которую держал Валентин Николаевич, сжал челюсти и прошипел:

— Что он делает? Зачем… Он ее трогает! — И ринулся к Саше, оттеснил ее от директора лагеря, на лице которого проступило глухое раздражение, он готов был Алекса удавить.

Возле меня появился Илья, ему тоже показалось странным поведение Валентина Николаевича. Потирая плечо, Саша прибежала к нам и пожаловалась:

— Блин, что это с ним? Я его боюсь, он смотрит, как маньяк!

— Алекс? — спросил я. — Надо с ним поговорить…

— И Алекс тоже, но больше Поддубный. Так схватил, чуть синяк не поставил. И смотрит… Видишь, как смотрит?

Я встретился взглядом с директором лагеря: и правда смотрит, как маньяк… Взрослый мужчина же! Что их всех на Гаечку потянуло…

И тут до меня дошло: меня ведь тоже потянуло! Чувство напоминало голод или жажду и, скорее всего, было осложнением ее дара. Алексу вдвойне сложно. Интересно, когда отпустит?

— Саша, он не виноват. Ты его лечила, и теперь он подсознательно чувствует потребность в тебе. И я чувствую. Это как голод.

— И что делать? — растерялась она. — Теперь все, кого я лечу, будут в меня влюбляться, в том числе тетки?

— По идее, со временем должно отпустить, — без особой уверенности предположил Илья. — Так что держись поближе к нам.

Гаечка кивнула и перевела взгляд на Алекса, потупилась.

— И его будет тянуть? Похоже, да…

У нее появился мощный инструмент воздействия, нечестный, я бы сказал: понравился парень, который не отвечает взаимностью, сделала ему массаж головы — получила бесконечно преданного, по уши влюбленного воздыхателя.

— Тебе нельзя это использовать во вред другим, — предостерег я. — С тебя теперь повышенный спрос.

Она кивнула, уселась на песок, с тоской глядя, как ребята прыгают через костер, закрепляя эффект желаний, материализованных через огонь. Наконец не выдержала, встала, отряхнула шорты.

— Пойдем прыгнем! — с азартом предложила она.

Мы взялись за руки, разбежались и сиганули друг за другом через кострище: я, Гаечка, Илья. Потом прыгнули Ян и Ия, переодетые в папуасов. Порыв ветра сдул с лица Яна длинную белую челку, закрывающую покрытую черными узорами половину лица, изуродованную ожогами.

— Саша, — проговорил я, — а ты можешь попробовать полечить Яна? Вдруг получится. Ну и скажешь заодно, можно ему вернуть зрение или нет.

Она кивнула, подошла к Яну, пристально на него глядя, сказала:

— Прикольный у тебя рисунок. Можно посмотреть? — И положила руку ему на затылок, а второй убрала волосы.

— Это я рисовала! — похвасталась Ия. — Хочешь такой же?

— Чуть позже, — ответила Гаечка напряженным голосом.

Ян вздрогнул, его аж перекосило, и Гаечка отдернула руку, попятилась, и мы уселись в сторонке, наблюдая за прыгающими через догоревший костер, где краснели лишь угли. Илья ни на метр от нас не отходил.

— Я ничего не смогу сделать. Повреждения слишком старые, там рубцы и все черное. Если раны свежие, я, наверное, могу запустить заживление правильно, но когда все уже срослось неправильно, ничего не могу. Вот если заново поранить — тогда да, ткани послушаются. Может, операция Яну и поможет, я — сто процентов нет.

— Очень жаль, — вздохнул Илья. — Вся надежда на августовскую поездку. Если зрение не вернут, может, хоть шрамы откорректируют.

— Отдадим тебе общак, повезете в Москву, — предложил я. — Денег понадобится много. Думаю, проголосуют единогласно. Там тысяч пятнадцать скопилось, немного, но хоть что-то.

— Спасибо, — кивнул Илья.

— Не за что. На то мы и клан, чтобы помогать друг другу. Ты не хочешь посмотреть Москву?

Илья усмехнулся.

— Мне нечего там делать, когда самое интересное здесь.

Я пропел песню из нового альбома «Крематория»:

— А нам нравится здесь, и мы хотели бы остаться здесь…

Меня услышал Самочкин, примостившийся неподалеку с гитарой и начал играть ту самую песню. Гаечка оживилась и переметнулась к нему, запела:

— Проходящие мимо, и мы, идущие следом…

Они еле успели допеть короткую песенку, как минута славы Самочкина закончилась, Валентин Николаевич объявил, держа в руках коробку, одну большую из-под пылесоса Илона и Нина Игоревна поставили к его ногам.

— Настала пора кульминации нашего вечера. — Он воздел над головой коробку. — К сожалению, мы не рассчитывали на гостей, потому участвуют только обитатели лагеря. У всех у вас есть номерки. Теперь мне нужен доброволец из гостей.

Вперед вышел смуглый Толян.

— Вот, отлично. Я достаю предмет, Анатолий — свернутый номерок из коробки. У кого совпадает номер, тот забирает приз.

— А-автомобиль! — сделав руки рупором, прокричал Памфилов.

— Суперприз — автомобиль, — улыбнулся Валентин Николаевич.

— Мне-мне-мне! — прокричала Лихолетова.

Обитатели лагеря столпились возле костра, кто сидел, кто стоял. Илона Анатольевна подбросила в костер поленьев из тех, что притащили местные — сразу же занялся огонь.

Наташа прислала из Москвы кучу вещей, среди которых были и приятные сюрпризы, и нужная мелочевка, и кепки, майки, носки, электронные часы, браслеты — то, что необходимо каждому. В основном это были ручки, тетради, альбомы куда Гаечка и Илона Анатольевна вписали пожелания-пророчества.

Подобный розыгрыш мы проводили на новый год, и при открытии магазина, он отлично себя зарекомендовал, потому что подарки нравятся всем, особенно — неожиданные подарки.

Валентин Николаевич сунул руку в большую коробку, вытащил оттуда блокнот с Томом и Джери. Толян достал свернутую бумажку, развернул ее и объявил:

— Выигрывает номер тринадцать!

Пискнув, маленькая Юленька побежала получать приз.

— Открой блокнот и читай, что написано, — подсказала Илона Анатольевна.

Юленька пропищала:

— Лето 1994. Обладателю сего магического предмета быть большим человеком!

Все рассмеялись, поскольку Юленька самая маленькая.

Следующим разыграли альбом для фотографий — вещь ценную и дорогую. Он достался Сане-пловцу. Пошла череда альбомов для рисования и тетрадей разной степени толщины. Поддубный вытащил электронные часы, достались они Тимофею, который жил совсем небогато, и часов у него не было никаких.

Гаечке достался кулон с раздвоенным сердцем. Половинку следовало кому-то вручить до рассвета, это принесет удачу одариваемому. К Кулону прилагалась вторая медная цепочка, чтобы половинка носилась возлюбленным на шее.

Покраснев, Гаечка унесла кулон и задумчиво на него уставилась. Наверняка решала, достоин ли тот, кто нравится, ее сердца или нет. Желткова косилась на нее с завистью, уж она-то знала, как кулоном распорядиться! Но успокоилась, когда ей досталась беленькая бейсболка, которую она тотчас надела, хотя была ночь и солнце голову не пекло.

Суперприз, конверт с пятью тысячами, Валентин Николаевич придержал до завершения розыгрыша. Сказал, держа его перед собой:

— Никто не знает, что здесь. Я тоже не знаю. Но мне очень интересно — вдруг что-то ценное. Потому я попытаюсь выкупить его. Итак, Толик…

— Тридцать четыре, — объявил Толян.

— Я! — радостно закричал Ян, выбежал к Валентину Николаевичу, но тот не спешил вручать конверт:

— Даю тысячу рублей, и не будем открывать.

— Нет! — решительно заявил Ян.

— Деньги бери, малой! — крикнул кто-то из старших ребят.

— Две тысячи! — прищурился директор лагеря, Ян мотнул головой.

— Две с половиной. Подумай, вдруг там сто рублей, — предупредил Поддубный.

— Бери бабло! — прокричал Памфилов.

Я понимал, что бесполезно, потому что Ян уперся, а если он упрется, с места его можно сдвинуть разве что бульдозером. Валентин Николаевич вручил ему конверт.

Я знал, что там, и ждал реакцию Яна.

— Пять тыщ! — воскликнул он, вскрыв конверт, и запрыгал по песку на манер «Эй-Си Ди-Си».

Очень кстати. Эти деньги нужны ему как никому; когда грядет операция, каждая копейка на счету.

Валентин Николаевич разыграл черную кепку и носки и объявил:

— А теперь — зажигаем! — он бросил в костер охапку хвороста, чтобы взметнулось пламя. — Прыгать через костер больше нельзя. Дискотеку объявляю открытой!

Нина Игоревна врубила магнитофон — заиграл «Кар-Мен», и папуасы выскочили плясать и корчить рожи. Они так заразительно танцевали, сверкая босыми стопами, что девчонки присоединились к ним без раскачки, следом вышли пятеро местных.

Илона Анатольевна смотрела на танцующих с умилением. Все веселились, и безудержный азарт перекидывался от одного к другому, словно огонь при пожаре. Невеселым выглядел только Самочкин, у которого двухкассетник забрал всю славу.

Алекс замкнулся в себе и держался особняком. Ему не праздновать хотелось — поскорее покинуть место своего позора, я отлично его понимал.

К нему подошел Тимофей, что-то сказал виновато. Запрокинув голову, Алекс напрягся, ему безумно хотелось реванша, но он встал, пожал протянутую руку, парни обнялись, примирились. Ай да Алекс! Молодец! Вот таким должен быть будущий дипломат, и Тимофей воспрянул, перестал себя винить.

К нам подошла Гаечка; переминаясь с ноги на ногу и отводя взгляд, пролепетала:

— Паш, можно тебя на пару минут? Нужен твой совет.

— Конечно.

Я кивнул Илье и следом за подругой направился к морю. Теперь мы были связаны одной тайной. Все было понятно, а внутренний голос все не унимался, велел хотя бы прикоснуться к девушке. И ведь ни за что не скажешь, что это желание навязано!

Ощутив чужой недобрый взгляд, я обернулся и увидел Поддубного, смотрящего на нас с неприязнью и тоской. Вот, даже взрослый мужчина поддался.

— И надолго это? — спросила Гаечка жалобно и повысила голос, чтобы перекричать магнитофон. — Он так смотрит, что под землю хочется провалиться! Если так, то, получается, что лечить мне можно только мужа?

— Думаю, процесс обратим. Поддубный взрослый мужчина и сможет себя контролировать, Алекс тоже сможет… У тебя есть кандидат на вручение кулона?

— Не знаю даже, стоит ли, — грустно проговорила она, изучая ногти, слишком белые на фоне загорелых рук. Такие белые, что казалось, они светились в темноте.

— Расскажешь? Может, посоветую чего…

Гаечка наградила меня задумчивым взглядом, где искушение сбросить груз сомнений граничило с желанием оставить все, как есть.

— Спасибо. Пожалуй, нет. Я сама должна принять решение. Еще и целительство это… Сложно. Теперь надо жить, помня о том, что с меня теперь другой спрос.

Мы синхронно повернули головы, когда вдруг заиграл медляк «Скорпов» — слишком рано для дискотеки, но народ начал охотно разбиваться по парам. Первыми стали перетаптываться у костра Чумаков и Любка, которая положила голову ему на плечо. Толян и Саня-бычок пригласили хохотушек, которых привели с собой. Длинноногая Наташа набралась смелости пригласить Тимофея, сидящего рядом с Алексом, тот перевел взгляд на Гаечку, и тут между мной и нею образовался Самочкин, протянул руку, опередив спешащего к Саше Голодного.

Удивленно вскинув брови и подумав пару секунд, Саша одарила его улыбкой и положила свою руку в его.

Я проводил взглядом Сашу и Самочкина и подумал, что они красивая пара: Андрюха — высокий брюнет, волосы волной, к тому же эрудированный и одаренный. Сашка подтянутая, длинноногая, талантливая. Им было бы нескучно вместе.

Голодный остановился, будто подстреленный, беззвучно выругался, собрался пригласить Олю, но его опередил Памфилов. Девчонок явно не хватало. Взрослые тоже не терялись. Леонид Эдуардович пригласил тетю Лору. Валентин Николаевич — Нину Игоревну, ее дочь кружилась с Ильей.

Ия Киселева и Ян под конец песни тоже образовали пару, перетаптывались на пионерском расстоянии. Что меня насторожило: Поддубный по-прежнему смотрел на Гаечку то с тоской, то со злостью.

Мне хотелось пригласить Сашу. Вообще, сегодня ее звездный час, да и вчера был. Так и не замечаешь, как боевая подруга расцветает, превращается в очаровательную женщину.

Играла музыка, далеко разносясь по побережью, народ веселился, а мне хотелось тишины и светящегося моря. Ну, неинтересно это мне! Потому я отошел к линии прибоя, глянул на костер, разгоревшийся до небес, на движущиеся силуэты, размотал бинты, оделся, отошел подальше и нырнул, открыл глаза в черноте, и росчерки светящегося планктона виделись мне кометами.

Останься со мной подольше, беззаботный вечер! Так не хотелось снова в суету, но это было необходимо. Пока все веселились, доносились басы, взрывы хохота, усиленный рупором голос Валентина Николаевича. Гаечкиными усилиями Поддубный был бодр и доволен жизнью.

Глядя на белесый Млечный путь, я наслаждался покоем.

Вылез из воды, только когда замерз.

Играл уже другой медляк, но пары остались теми же, кроме Гаечки, которая теперь осчастливила… Мановара, и он выглядел вполне довольным, потому что сработал стадный эффект: все побежали ухаживать за Сашей, и он побежал. Она предпочла его, значит, он я молодец и крутой.

— А теперь белый танец! — объявил Валентин Николаевич, и наконец пары изменились. Наташа пригласила Денчика, Оля побежала ко мне и протянула руку. Гаечка украдкой вытащила цепочку с сердцем, разделенным на половины, и посмотрела в толпу, расправила плечи, сделала шаг навстречу чему-то — решилась, но вскоре передумала, сникла и убрала цепочку в карман.

Только Любка осталась с Чумой, а Ия — с Яном. Гаечка танцевала без удовольствия, с задумчиво-скучающим выражением лица. Казалось, что ей хочется побыстрее сбежать, но она почему-то терпит.

Вдалеке начали вспыхивать зарницы, напоминая, как же нам повезло! Будто добрый волшебник разогнал над нами тучи. А ведь могли сейчас сидеть в палатке. Но и это лучше, чем возвращаться — романтика!

Я уселся возле кустарника на полотенце, чтобы видеть истоптанный десятками ног песчаный танцпол и действующих лиц. В голове крутилась песня из прошлой жизни: «Да, ты не такой, как все, ты не любишь дискотеки». Зазвучал следующий медляк, и ко мне спикировала Гаечка, протянула руку, приглашая на танец с таким видом, словно хотела поделиться чем-то важным. Отказываться я не стал, потому что мне хотелось с ней потанцевать. Не только хотелось — было интересно.

Руки легли на ее талию, и не я — мой встроенный ценитель прекрасного автоматически оценил, какая она подтянутая. Просто кожа, кости и упругие мышцы, ни жиринки. Но худой Гаечка все равно не смотрелась.

Тело отреагировало на ее близость. Вот же блин! Пришлось в красках представлять, как мы на пляже искали труп Инны. «Но ведь не факт, что Саша повторит ее судьбу», — шептал организм.

«Завтра все это пройдет», — говорил разум.

«Ты не обязан блюсти целибат. У тебя молодой растущий организм», — снова сказало тело свое веское слово.

— Паша, — прошептала Гаечка. — Мне очень неловко об этом просить…

Я превратился в слух, она закусила губу и мотнула головой.

— Извини. Не буду. Передумала.

Я помог ей:

— Ты хочешь поговорить о том, кто тебе нравится?

Она вспыхнула так, что, казалось, я чувствую жар ее тела под футболкой. Плечи девушки напряглись, дыхание стало тяжелым.

— Да, — наконец решилась она и проговорила жалобно: — Я не знаю, что мне делать!

В ее глазах заблестели слезы.

— Давай дотанцуем и отойдем подальше, — предложил я. — Поговорим.

Гаечка кивнула. Я отметил, что летом прошлого года мы были одного роста, а теперь я выше на полголовы.

Песня Криса де Бурга «Леди в красном» наконец закончилась, началась следующая, а мы зашагали к воде, увязая в песке, и я чувствовал, как спину прожигают завистливые взгляды, за нами наверняка пойдут Гаечкины поклонники. Засядут в засаде и будут наблюдать.

Мы переместились к линии прибоя — месту, которое стало переговорным, замолчали. В нашем возрасте сложно говорить о личном — я помнил это из взрослого прошлого. Да что уж — всегда сложно. Взять хотя бы мое отношение к Вере — даже Илья ни о чем не догадывается. Это настолько запретная тема, настолько несбыточная, что говорить бессмысленно.

Гаечка кусала губу и мяла в руках салфетку. Наконец решилась:

— Что делать, если кто-то тебе нравится, но ты понимаешь, что правильнее отступиться? А он все равно нравится, и кажется, что и мира больше нет, только один человек. Хочется смотреть на него всегда. Но за часы, может, месяцы счастья придется дорого заплатить.

О, какие взрослые слова! Как я ее понимал!

— А что с ним не так? — поинтересовался я. — Он не отвечает взаимностью?

— Отвечает еще как. Просто он… бабник. Все в нем хорошо, но это… Да, ты правильно понял, это Алекс. — Последнее она не сказала, бросила со злостью, как фотографию — в огонь. — Он ведь будет мне наставлять рога! А вдруг я не только могу лечить, но и насылать болезни? Я соседей как-то прокляла, и они кто помер, кто заболел. Я ж не смогу простить, если он мне изменит, и убью его. Или ты считаешь, что люди могут меняться ради любви?

О, сколько надежды было в ее голосе!

— Вот что мне делать? — спросила она обреченно.

И что на это ответить? Память прошлого подсказала, что такие разговоры человек заводит, когда все для себя решил и ищет одобрения. В противном случае, если мнения расходятся, начинает нервничать и злиться на советчика. В ее случае нет единственно верного решения.

— Одни люди меняются, другие нет, — ответил я. — Тут никто тебе ничего дельного не подскажет, как и никто не возьмет на себя ответственность за твою жизнь. Что бы ты ни сделала, велик риск раскаяться. Но, как мне кажется, лучше делать и каяться, чем наоборот.

Гаечка кивнула, обернулась к костру — видимо, поискала его взглядом.

— Он перестал на меня смотреть, — пожаловалась она.

— Потому что гордый, — объяснил я. — Решил, что неинтересен тебе, и не хочет навязываться, ведь навязчивый кавалер жалок.

— А может, и не надо мне этого, — пробормотала Гаечка. — Он меня даже на танец не пригласил! Зачем за ним бегать⁈

Наблюдая метания Гаечки, я понял, что сейчас мне девушка не нужна, у меня нет времени на разруливание их капризов. У них жуткое месиво в голове и постоянный мозговынос: не так посмотрел — обиделась, мало внимания — обиделась, много внимания — обиделась. Причем все это на грани и в первый раз, девушка понятие не имеет, что делать с ощущениями, когда ее штормит.

Вспомнилась Натка. Бедная, очень спорный дар ей достался, она ведь не только свои чувства транслирует, но и ловит чужие.

Гаечка поплелась к танцполу, видимо, решив пустить все на самотек. Сидевшие в засаде поклонники прыснули в стороны довольные.

Заиграл «И-Тайп», и девочки заскакали козочками, встряхивая головами, размахивая руками. Гаечка прыгала вместе с ними, изображая радость, но в середине песни остановилась и ушла, направилась к своей палатке, а ко мне подошел Алекс. Он и правда будто бы перестал ее замечать. Еще вчера он проводил бы Гаечку взглядом, сегодня будто не видел ее.

— Как твоя голова? — спросил я.

Алекс выглядел бодрым и свежим — и так было понятно, что хорошо.

— Башка моя гранитная, — сказал он. — Что ей сделается?

Помолчав немного и качнувшись с пятки на носок, он не выдержал:

— Что она тебе сказала? Саша?

Глаза его блеснули гневом, он сменился обидой.

— Я не могу тебе передать, это личное.

Он задышал неровно, я быстро исправился:

— Одно могу сказать с уверенностью: не отступайся от нее, если твои намерения искренни.

Алекс аж рот разинул — не это он ожидал услышать. Прищурившись, он спросил:

— То есть ты и она…

— Дружим. — Я повернулся к нему, заглянул в глаза, где танцевали отблески костра, и предупредил: — Если не уверен, что не обидишь ее, лучше не лезь, отболит, забудется. Хорошо подумай, таких, как она, обижать нельзя. Себе дороже выйдет. Сейчас тебе кажется, что увлечение навсегда, но завтра может появиться Карина с третьим размером, потом какая-нибудь Полина…

— Я подумал, хорошо все взвесил. А чего это ты вдруг о нас забеспокоился? То есть обо мне и ней. Не о чем волноваться: мне кажется, Саша избегает меня, как будто я какое-то чмо!

— Именно что кажется, — улыбнулся я.

— Думаешь? — приободрился Алекс и бросился на перехват Гаечки, которая задумчиво замерла возле палатки, словно ждала, что кто-то ее остановит. Алекс преградил ей путь.

Саша вытянулась в струнку. Не удивлюсь, если она оттолкнет человека, который ей сильно нравится.

Я ошибся: говорят, судя по жестам, между ними напряжение, но нет агрессии. Их спас бы медляк, но только началась танцевальная программа. Потому я рванул к магнитофону и, как только доиграла быстрая композиция, поставил рок баллады с картиной Вальехо на обложке и глянул на голубков. Точнее, ежиков, ощетинившихся друг на друга иголками.

Алекс протянул руку ладонью вверх, Гаечка положила ладонь на его ладонь, и они пошли танцевать под «Белладонну» группы «Юфо». Сперва топтались, как Ия с Яном, но вскоре Гаечка прильнула к кавалеру. Алекс смотрел в никуда, улыбался, и на его лице было такое блаженство, словно он познал нирвану.

Зато бедолага Минаев готов был расплакаться, а Голодный бесился, жестикулировал, что-то рассказывая Ветрову, наблюдающему, как его девушка Олеся танцует с Тимофеем.

В голове тасовались воспоминания этой и прошлой жизни, я анализировал, как менялось отношение к противоположному полу с возрастом. Юность: «У меня нет девушки, я отстой. Нужно завести отношения во что бы то ни стало!» Зрелый возраст: «В доме пусто без женского смеха». Сорок плюс: «Нет, ну и ладно». Но это актуально в промежутки спокойной жизни, когда нет отношений и влюбленностей.

Ну вот. Пусть Алекс и Гаечка хотя бы поговорят, а то шарахаются друг от друга. Решения принимать они будут потом.

После этого медляка я вернул танцевальный музон и уселся на свое полотенце. Юности точно не до великих дел, мои ровесники слишком озабочены парованием.

Если у Алекса и Гаечки все было относительно хорошо, то Нина Игоревна ходила как в воду опущенная — Поддубный ее в упор не замечал. Или игнорировал?

Самочкин танцевал со светловолосой дочерью Нины, но ему было все равно. Как и Тимофею, которого воспринимали как героя, ведь вокруг его достижений и образовались «Прогрессоры». Он по-прежнему любил Наташу.

Под надзором воспитателей желающие, попав под дурное влияние приглашенных местных, искупались в светящемся море. Кто-то танцевал, кто-то купался. Настоящая вольница для подростков — ведь уже час ночи, а никто не гонит спать — что еще нужно для счастья! В каком другом лагере такое возможно?

Только сейчас я вспомнил о располосованных руках, подошел к костру, чтобы их разглядеть: раны почти полностью затянулись! Гаечка получила бесценный талант.

Ну а мне оставалось только наблюдать, как Саша из сердцеедки превратилась в напуганную девочку, неловко двигающуюся, стесняющуюся саму себя. Алекс ни на шаг он нее не отходил, был ненавязчив и галантен, и она потихоньку оттаивала.

Обидит ее — голову откручу или то место, которым обидит.

Полчаса — и вот Саша непринужденно хохочет в его компании, а он не распускает рук, не позволяет себе лишнего и смотрит с такой нежностью, что у меня не осталось сомнений в чистоте его намерений. Вот только он уже взрослый и развращенный, давно познавший женщину, а Гаечке пятнадцать, она еще ребенок.

Через месяц Алексу уезжать. Длительная разлука послужит серьезным испытанием, или сблизит их, или отдалит друг от друга. И не факт, что инициатором разрыва будет Алекс — достаточно вспомнить Наташу Ростову.

Расходиться по палаткам начали в полвторого, и только тогда Поддубный выключил магнитофон. Наверное, этим лагерем Валентин Николаевич реализовал то, чего был лишен сам, даже на риск пошел ради этого. Никто никого не загонял в палатки, просто выключили музыку. Нина Игоревна оставалась на улице до последнего, приглядывала, чтобы какой-нибудь Самочкин снова не откопал бутылку водки и не упился.

Алекс и Гаечка сидели возле воды, притулившись друг к другу плечами, разговаривали, Алекс чертил что-то прутиком на песке.

Я был самым стойким бойцом и спать пошел одним из последних, но не дождался Гаечку. Они с Алексом не отлипали друг от друга. Под шелест ночного моря Саша декламировала ему стихи, а он восторженно слушал.

В палатке было душно, тихонько похрапывал Чабанов — у него, похоже, проблемы с носовой перегородкой, потому и голос, как у Удава из мультика «Тридцать восемь попугаев».

Поворочавшись, я вскоре заснул…

И открыл глаза в белой комнате. Как происходило в последнее время, увидел себя со стороны — мне было от силы тридцать пять лет, рядом шла моя дочь Марина, которая выглядела примерно так же, как я, вела за руку внуков, мальчика лет трех и девочку постарше и чуть повыше. Мы шагали по Красной Площади. Марина то и дело останавливалась, чтобы сделать фотографию.

До недавнего времени мне показывали вероятное будущее на экране, сейчас же я снова оказался на Красной Площади бесплотным духом.

Как и в прошлый раз, я метнулся к себе, мазнул рукой по своему плечу, но рука прошла насквозь. Крикнул, но никто не услышал меня.

Что за сюр? Верните все, как было! Или так происходит потому, что Ноо посчитала, что нужен эффект присутствия, чужие люди недостаточно меня мотивируют, и я начинаю скучать и уклоняться от своих обязанностями, а для близких должен стараться…

И следующая мысль: старшему ребенку Марины лет пять, значит, произошел солидный скачок времени на таймере! Как минимум на три года.

Но что я сделал такого судьбоносного? Подтолкнул Сашу к Алексу? Или впечатления от палаточного лагеря так важны для москвичей? А может, произошло что-то еще? Например, я открыл деревенским парням допуск к прекрасному?

Или…

Мир мигнул, я перенесся в привычную белую комнату.

Экран погас, проступили белые буквы: «Внимание! Количество накопленных изменений достигло критических значений!»

И что это значит? Я нашел взглядом таймер, где, замедляясь, сменяли друг друга цифры.

Продолжение сегодня днем

Предупреждение не настораживало, а вселяло надежду. Самым моим большим желанием было, чтобы таймер мотал, не останавливаясь. Это значило бы, что у человечества есть сто, двести, тысяча лет! Проблема решена, я могу жить беззаботно, без страха, что я где-то оступлюсь, сделаю то, что хочется мне, а не то, что правильно и полезно для человечества.

Прошла, наверное, минута, а цифры на таймере пока невозможно было разобрать. Сколько же нам прибавилось лет? Любое предположение вызывало улыбку. Что больше года, то уже много!

Но почему скачок произошел сейчас? Не случилось ведь ничего особенного. Я не совершил Поступка (именно так, с большой буквы), достойного героя. Мало того, я позволил себе расслабиться! Или дело именно в этом? Расслабляться надо чаще — идея мне нравится!

Однако размечтался я рано: цифры на таймере замедлились. Остановились на 04. 09. 2046. Небо перечеркнул инверсионный след. Не только небо — моего нестареющего двойника, дочь, внуков…

Открыл глаза я в душной палатке, где мирно сопели спящие и посвистывал на выдохе Чабанов.

Офигеть. Пять лет! Не делая ничего, я подарил миру целую жизнь! Или, может, мое влияние теперь минимально? Маховик запущен, от меня уже мало что зависит — именно об этом было предупреждение? Но смогу ли я теперь жить обычной жизнью, или все равно буду стремиться влиять на реальность?

В любом случае расслабляться рано. Я приподнялся на локте, поискал взглядом Гаечку, но было слишком темно. На улице бодренько стрекотали кузнечики и сверчки, ветер шелестел в тростнике, доносился едва различимый плеск волн. Неповторимые ночные звуки, к которым захочется вернуться снова и снова. Я буду греться воспоминаниями о них зимними вечерами.

Осторожно переступая через спящих, я открыл брезентовое окошко, зафиксировал шнурком, и сразу стали видны силуэты. Гаечка спала на своем месте. Ну, слава богу. Память взрослого подсказывала, что именно неопытные девушки попадали во всякие неприятности, достаточно вспомнить Аню Ниженко, которая повелась на педофила.

Хотелось сказать огромное спасибо Алексу. Все-таки он товарищ опытный, но не потащил подругу в кусты. Может, и получится у них что-то. Очень надеюсь, что Алекс многому научился за время, проведенное с нами.

Успокоившись, я снова заснул. И оказался в гостях у Ноо. Та же комната со старинным паркетом, та же андрогинная девушка сидит на кровати, покачивая ногой.

— Привет, — улыбнулся я. — Не скучала?

Она тряхнула головой.

— Нет, было хорошо и интересно, спасибо.

Я сразу перешел к делу:

— Что значит последнее сообщение про критические значения?

Думал, начнет темнить, юлить, но нет, Ноо ответила честно:

— Не на все события теперь ты влияешь непосредственно.

— А точнее?

— Появились другие. Те, что в ответе. С них тоже повышенный спрос, и ты молодец, что предупредил девочку. Ей будет проще принять свой дар.

Наташу я не предупреждал, Тимофея тоже. Любку — тем более, не хватало, чтобы по скудоумию начала всем рассказывать, что она теперь супервумен и имеет власть над животными. Выходит, нужно это сделать? Я спросил у Ноо, но получил расплывчатый ответ:

— Месяц-другой, и ты сам все поймешь. Но да, правильнее всего сразу говорить одаренным, кто они теперь.

— Ноо, ответь на один важный вопрос: что я сейчас сделал такого, что немного изменились условия, хм, взаимодействия меня и реальности? Мне нужно знать, чтобы работать более эффективно

— Вы все вместе сделали много, — ответила она. — Получился плюс.

— Выходит, может быть и минус?

— Может. Работай с новообращенными, — посоветовала Ноо.

Слово-то какое: новообращенные!

— А если они начнут косячить, я смогу забрать их дар и перераспределить? — поинтересовался я, потому что ну невозможно было не оставить лазейку, как все исправить, если вдруг я в ком-то ошибся.

— Ты правильно все понял, — улыбнулась она.

Только я собрался спросить, в каком направлении мне двигаться, правильно ли я все затеял с «Прогрессорами», как в голове прозвучал усиленный рупором зычный голос Валентина Николаевича:

— Р-рота, подъем!

Палатка наполнилась стонами. Больше всех завывала Гаечка, которая уснула, судя по всему, очень поздно. Я достал из рюкзака часы: восемь ноль-ноль. Поддубный сжалился и позволил нам поспать немного дольше обычного. Да и себя пожалел, как-никак вчера чуть инфаркт у него не случился.

Возле костра возились Антон и Нага. Вчера они куда-то растворились, и отряд не заметил потери бойцов. Видимо, детские игрища были тренерам неинтересны, и они переместили палатку подальше, чтобы им не мешали спать. На подстилке, чуть присыпанный песком, валялся обглоданный комарами Голодный, который, видимо, напился с горя и полег, не дошел до своей стоянки.

Проснувшиеся младшие тоже бродили, как зомби. Сегодня тренировок не было. В два часа дня придет автобус от винзавода и увезет нас в Николаевку двумя ходками. Нам предстояло сворачивать лагерь — дело неприятное и грустное. Хоть ставить огромные палатки было тяжело, на подвиги нас вдохновляла неделя предстоящих приключений. Сейчас ничего делать решительно не хотелось, меня одолевала печаль.

К умывальнику потянулась очередь помятых. Я наблюдал за Гаечкой и Поддубным, прислушивался к себе: ненормальное влечение к ней прошло, Валентин Николаевич тоже на нее больше не таращился, как голодный — на булку хлеба… Взгляд остановился на спящем Голодном. Ясно, что не этот Голодный, этот как раз-таки испытывал честные, ничем не навязанные чувства.

Подождав, пока большая часть ребят вылезет из палаток, Валентин Николаевич объявил в рупор:

— Товарищи! Минуточку внимания! Поговорим о том, как нам жить дальше. Сейчас вы умываетесь, купаетесь и до полдесятого делаете, что хотите. С полдесятого до половины одиннадцатого — поздний завтрак. Потом два часа на то, чтобы свернуть палатки и собрать вещи. После купаемся и сносим вещи к стоянке. Кто хочет — едет с вещами, кто готов ждать еще три часа, купается и прощается с местом. Потом перекус и — ужин уже в Николаевке.

— Грусть-печаль, — проговорил стоящий рядом Памфилов.

— Купаемся! Прощаемся! — закричал Саня-пловец. — А крабов ловить можно?

— Их будет не на чем готовить, — ответил Леонид Эдуардович.

И правда ведь грусть-печаль. Так хорошо здесь! Белый песочек, ветер, как прикосновение шелка, море… Эх, как же не хотелось уезжать! Так не хотелось, что казалось, сегодня все особенное: и море плещется по-особенному, и солнце светит пронзительно, и вода синее обычного.

Ко мне подошла Гаечка и проговорила:

— Так грустно. Так… я преисполнена стрекозиностью момента! — проговорила она, мечтательно улыбаясь, и рванула в палатку.

Никогда не видел ее такой счастливой. Наверное, уединится и будет писать стих. Я ковырнул песок ногой. Николаевка стоит у моря, но оно там как будто бы другое: плоские камни, горы, а тут — практически степь, лиманы, совершенно другое ощущение от отдыха.

Из своей палатки вылез Алекс, потянулся, пожал руку Тимофею, которого вчера загрызть хотел. Подошел ко мне, протянул руку. Он тоже был счастлив. Только сейчас я вспомнил о ранении, посмотрел на свои ладони: их перечеркивали нежно-розовые полоски молодой кожи. Раны полностью заросли, и я ответил на рукопожатие.

— Спасибо, дружище! Я твой должник!

— Свои люди, сочтемся, — улыбнулся я.

К нам подошел печальный Илья, сменил тему:

— Кажется, я начал понимать родителей с их походами и палатками.

— Я и раньше понимал, — поддержал беседу Алекс, а сам рыскал взглядом по берегу, искал Гаечку. — Крутая тема! Давайте искупнемся, что ли. Последний день, как-никак. Мне песок нравится больше камней. В августе, говоришь, повторим?

— Это от Поддубного зависит, — ответил я. — Я бы повторил. Хотя бы пару дней тут провел, так-то работы много.

Алекс разделся и нырнул, погреб кролем. Москвичи с гиканьем тоже побежали плескаться. Мужчины подошли к берегу — контролировать, чтобы никто не переусердствовал с заплывом и не утонул. Любка позвала дельфинов, приплыла малышка-азовка, позволила себя тискать, сея радость и позитив в рядах отдыхающих.

Потом мы позавтракали овсянкой и яйцом с маслом. Все это приготовили женщины-воспитатели и Люба, которая не хотела расставаться с ролью хозяюшки.

Гаечка просидела в палатке до самого завтрака, Алекс попросил ее порцию и понес ей. Я сидел на полотенце, ел овсянку и ловил себя на мысли, какая же она вкусная! Наверное, так потому, что она приготовлена на костре, и не из-за изменения вкусовых качеств — причиной всему романтика момента. Остальные тоже ели за обе щеки.

А потом пришла пора самого неприятного: демонтажа палаток. Как мы страдали, их устанавливая! Но сейчас страдали еще больше. Правда, для демонтажа хватало и четверых человек.

Час — и мы мокрые от пота, а палатки собраны, лежат тюками. Скоро потащим их на погрузку, как муравьи — гусеницу.

— Это арендованные палатки? — спросил я у Поддубного.

— Геннадию Константиновичу их подарили, — ответил он.

Я посоветовал:

— Неплохо бы нормально зашить прогрызенное мышами.

— Это да.

— Геннадий Константинович приедет? — поинтересовался я.

— Нет, — сказала услышавшая нас Илона Анатольевна. — Он сильно устал.

Я окинул взглядом разворошенный лагерь, по которому ходили скорбные ребята, будто выжившие — по разоренному городу.

Женщины расфасовывали мелочевку по мешкам.

— Освежиться! — скомандовал Поддубный и направился к воде, стягивая футболку.

За ним пошла Илона Анатольевна, рассказывая, что ему не нужно перенапрягаться и таскать вещи, ведь вокруг полно сильных молодых людей.

Освежились. Вышли на берег. Навьючились и поволокли вещи к пятачку, куда подъедет автобус. Действовали по предыдущему плану: оставили на вещах Поддубного и пару парней, остальные отправились за тем, что не принесли первой ходкой.

Алекс с Гаечкой уже воссоединились и ворковали в тени деревьев с названием лох серебристый.

Еще две ходки с промежутками на купание — и вот у дороги лежит куча вещей, ждет автобус.

Он приехал через полчаса, и началась погрузка, но возникла проблема: никто не хотел уезжать первым рейсом, но это было необходимо, потому что автобус следовало кому-то разгрузить, потому я сказал:

— Готов пожертвовать собой. Кто со мной на разгрузку? Нужны еще четыре человека. Кто будет этим героем?

Леонид Эдуардович посмотрел на Илью, тот понурился, но отказываться не стал. Тимофей поднял руку.

— Я поеду!

— Так уж и быть, — прогудел Чабанов и кивнул на Минаева. — Мы с вами. Только дайте пятнадцать минут с морем проститься.

— Время пошло, — сказал Валентин Николаевич, и мы ломанулись в море.

О, каких усилий стоило выгнать себя из воды!

Как жаль, что у меня нет машины. Каждый день сюда ездил бы, а на мопеде не накатаешься.

Нагруженный автобус завел мотор.

Добровольцы разместились на тюках, мы с Ильей разлеглись на заваленных вещами передних сиденьях, и я наконец рассказал ему о произошедшем ночью, уверенный, что из-за рокота мотора нас не услышат. О, как он возбудился! Мы начали перебирать варианты, что же произошло особенного. Никакое рядовое событие не способно так глобально повлиять на таймер.

У водителя играло радио, он тихонько подпевал исполнителю, и я вспомнил, что, по словам Гаечки, этот человек обречен. Надо будет сказать ему, чтобы проверился у врача.

Песня закончилась, и начались новости.

— Сделайте погромче, пожалуйста! — попросил я, водитель выполнил просьбу.

Рассказывали про Ельцина в Красноярске, эстонский саммит, который проходил вчера, и о том, что ночью в реанимации скончался Борис Березовский, и теперь две взрослые дочери, жена, которая в Лондоне, решают, где его хоронить.

— Вот оно что случилось! — воскликнул Илья.

Он был прав — вот оно, то самое событие. Непонятно только, как это связано со мной: из-за моей деятельности в октябре 1993 года выжил кто-то, сильно поспособствовавший смерти олигарха? Или его просто накрыло волной от брошенного в воду камня? Точнее, скалы.

Все, день пропал, буду думать, как изменятся чеченские войны со смертью Березовского, ведь там такой клубок интересов, что сам черт ногу сломит. Но, чтобы разобраться в последствиях, нужно поднять на свет воспоминания меня-взрослого.

К счастью, я не был непосредственным участником боевых действий. К сожалению, не имел доступа к секретной информации, а просто выполнял приказы. Кувшинка не ведала, куда течет река. А если бы ведал, что изменил бы?

Да все.

Итак, Березовский мертв, является ли он несущей конструкцией в схеме чеченских войн, или он легко заменяем, и его место с легкостью займет кто-то другой? Вспомнилась карточная игра, кажется, называлась она «мокрая курица». Когда на рассыпанных кучкой картах строился карточный домик, и надо один за другим вытаскивать карты, чтобы не завалить домик. Никогда не интересовался, был ли Березовский той картой, которая все развалит, если ее вынуть.

Я потер виски, пытаясь систематизировать поднятую муть воспоминаний. Из мыслей вывел Илья, шепнувший:

— Он помер! Прикинь — помер-таки! А в той остался жить?

— Да. Скоро в Чечне должна быть большая война. Страшная, несправедливая война, когда наших постоянно предавали свои же. Береза подыгрывал боевикам, есть мнение, что способствовал похищениям мирных граждан, захватам заложников и терактам, на том и наживался, отмывал деньги через боевиков, подыгрывал британцам и потом туда эмигрировал и вроде как самоубился.

— А на самом деле нет.

Ответ был очевиден даже подростку.

— Он слишком много знал и многих мог потянуть за собой. А теперь подох, его миллионы достанутся не слуге, который его кинул, а потом воцарился и разожрался, а детям и женам. Значит, не появится олигарх, который играл ту же роль в другой войне и, подозреваю, так же наживался на чужих смертях.

— Так что, теперь большой войны не будет? Все произойдет иначе?

— Увы, — вздохнул я, — есть еще Гусинский, Черный или как там его, которые крутят те же схемы. Березовский преставился, его место займет кто-то из них и будет так же грабить и предавать. Черный так вообще бандит, неудивительно, что он с террористами ведет дела.

— А если и их перебить? — размечтался Илья.

— Слишком много заинтересованных лиц, — ответил я. — И тут, и в Лондоне. Напрямую они не вмешивались, по крайней мере, данных о разведчиках у меня нет, но деньги отмывать помогали. Но если подохнут все российские мрази, кто на этом наживался, а потому не давал закончить войну на наших условиях, возможно, все закончится куда быстрее, и многих жертв удастся избежать.

— О чем вы там шепчетесь? — на весь автобус прокричала Лихолетова. — Такие увлеченные! Мы тоже хотим.

Я перевел взгляд на Гаечку и Алекса, они уселись рядом, Алекс всячески старался разорвать дистанцию, Саша цепенела и выпучивала глаза каждый раз, когда он задевал ее плечом или касался ногой. Он это видел и сразу же включал заднюю.

— Мы говорим о нашей мафии и о том, кто займет роль папы, когда Березовский умер.

— Он — главарь мафии? — округлила глаза Лихолетова.

— Я бы поостерегся такое болтать, — посоветовал Алекс, который знал поболее нашего.

— Чего нам бояться? Гласность ведь, то-се, — возразил Памфилов и крикнул: — Ельцин — кусок алкашеского дерьма! Березовский — свинорыл.

Я шепнул Илье:

— Есть мнение, что именно Гусинский заказал Листьева, который работал на Березу и прищемил ему яйцо. Вот и посмотрим.

— А когда убьют Листьева? — поинтересовался Илья едва слышно.

— В течение двух лет. Помню, это точно были старшие классы, к нам придет новенькая, девочка Влада, влюбленная в него, и она будет страдать. И еще помню, что было холодно, в том числе в школе. То есть это зима, конец осени или начало весны.

— Давай ему письмо напишем, предостережем? — предложил Илья. — Нормальный вроде мужик.

— Березы нет, теперь не факт, что убьют. Да и что ты напишешь? Знаешь, сколько таких умников? Шизики и пророки новоявленные. Никто их не слушает, никто внимания на них не обращает. Тем более, точную дату и даже год я не помню. Скорее всего, следующий.

— Жаль.

— Да, знал бы прикуп, жил бы в Сочи. И еще без Березовского Ельцин может проиграть на выборах, и вот это точно будет точкой бифуркации.

— Классно!

— Не знаю. Наверное. На его место приходить некому, все такие же гнилые твари.

— Давай тебя выдвинем? — предложил Илья.

— Мне будет семнадцать, маловато. И не хотелось бы. Я не умею командовать людьми.

— Да ну? — усмехнулся Илья.

— И не люблю, — добавил я.

Мои одноклассники политикой не интересовались, потому тема быстро заглохла.

Да и мои мысли переключились на насущные проблемы. Первое: заехать к Лялиным, забрать свои деньги, поинтересоваться, как дела. Второе: метнуться на стройку, поговорить с Сергеем и узнать, как скоро мы с Борей сможем переехать. Пока он живет в моей двухкомнатной квартире, а свою наверху делает. Как только доделает, так и переселимся.

Котельная пока не готова, но провести отопление не так уж сложно и дорого, к середине октября уже можно проложить трубы и сварить систему. Еще задача — две машины щебня, потому что, когда начнутся дожди, мы увязнем и будем выбираться, с головы до ног заляпанные грязью.

Третье: начать развивать общественную деятельность. Время на таймере благодаря этому стремительно откручивается вперед. Вот только на месте Листьева я оказаться не готов, и это здорово тормозит. К моменту, когда я смогу заявить о себе, все сферы будут поделены и переделены, а те, кто сейчас грабит Россию, эмигрируют, их собственность раздербанится, будет или национализирована, или за три копейки продана деятелям из других кланов. Так что куда ни сунься, везде кому-то помешаешь, кто-то захочет тебя поглотить. Мало бизнесменов из девяностых устояло в будущем.

Короче, буду делать, что должно, и будь что будет. Если не я, то кто?

Наверное, если бы остался взрослый, он шел бы к цели быстрее, меньше уставал, сосредоточенный на главном. Не отрывался бы так долго в лагере…

Хотя, возможно, в этом и суть: только меняясь, мы можем что-то глобально изменить.

На подъезде к городу на нас обрушился ливень с ветром. Видимость стала такой паршивой, что водитель съехал на обочину и включил аварийку, глотнул лимонада из бутылки. Гаечка, которая видела, что этот человек обречен, смотрела на него с ужасом. Наверное, поэтому она села в самом конце автобуса. Остальные ничего не подозревали, я всматривался в водителя и тоже не находил необычного.

Надо у Гаечки уточнить, можно ли что-то изменить, помочь человеку избежать смерти, или это как с глазом Яна? Поздно что-то менять. Наверное, пока она и сама не знает.

Минут двадцать нас полоскал ливень, потом автобус тронулся и ехал не по главной транспортной артерии, проходящей через город насквозь, а по дополнительной мимо автовокзала. В центре могут быть подтопления, а потому — пробки из-за машин, получивших гидроудар.

В школьном дворе нас встретил Геннадий Константинович, посвежевший и отоспавшийся. Полтора часа ушло на разгрузку машины, а когда автобус сделал вторую ходку — растаскивание вещей. После этого я простился с друзьями, принял душ на территории школы и поехал в квартиру к Боре, который предпочел пожить в одиночестве и так к нам и не присоединился.

Брат дома рисовал. В квартире было так грязно, что, казалось, открой дверь — и поднимется пылевая буря.

— Салют бирюкам! — поздоровался я.

Боря выбежал навстречу — красноглазый, встрепанный, нечесаный, в заляпанной пятнами футболке.

— Привет, брателло, — прогудел он. — Ты стал черным, как цыган.

— Присматриваю подходящий табор. Какие новости?

— Мать и Квазипуп дачу купили, — сморщил нос Боря. — Счастливы. Батя хочет половину квартиры, грозит опекунским советом или чем там. Хочет, чтобы кто-то из нас жил с ним. И что делать?

— Если до суда дойдет, просто откажемся, нам всем есть четырнадцать, и наше мнение должны учитывать. Так что не дрейфь. Мать психует?

— Да, по стенам бегает, ждет, что он придет жить в ее квартиру. Думаешь, придет?

— Нет, — мотнул головой я. — Просто пугает, ему самому жить охота, баб домой водить.

— Я так маме и сказал, — улыбнулся Боря.

— Еще какие новости? — продолжил допрос я, заглянул в холодильник, где обнаружил скисшее молоко в бутылке, заплесневелый хлеб — и все. А, нет, и кучу крошек, вонючих пятен непонятного происхождения.

— А! Бабушка в шоке. Тетька Ирка беременная! Говорят, в ноябре у нас будет двоюродный брат или сестра. Она от бабушки скрывала, и вот… Это от того дебила, да?

— Дебил у нее был до конца апреля, — я принялся загибать пальцы. — Да, по всему выходит, что от нее. Бабушка была против, потому Ирина и пряталась ото всех, а сейчас уже видно. Надеюсь, она не бухает.

Вот и появится еще один человечек, которого не должно быть в той реальности.

— Какая насыщенная неделя! — улыбнулся я. — Еще есть новости?

— Не-а. Часто вижу тетю Аню с Дианой, у них все хорошо. Коляска импортная, похожа на крутую карету, все оглядываются.

— Ну, раз больше нет новостей, перейдем к насущному. — Я обвел комнату широким жестом. — Когда в последний раз была уборка?

Боря покраснел, засопел, набычился.

— Самому не противно? Тут как будто стадо бомжей ночевало. Ладно, не буду тебя отчитывать, есть такие люди, которые тупо не видят срач вокруг. Сейчас я поеду по делам, приеду поздно. Пожалуйста, сделай тут чисто.

Боря тяжело вздохнул, но возражать не стал. Что тут возразишь?

Выпив воды из чайника, надеюсь, кипяченой, я поехал в Николаевку. Лялины знали, что я сегодня нагряну, и должны были подготовить мою долю. Надо отдать им должное, каждый раз они писали, каков был заработок, Вероника расписывала расходы. При всем желании у меня не было времени их проверять, если мимо кассы что-то и проходило, то сущие копейки, зарплата бухгалтера или кассовый аппарат обошлись бы мне дороже.

Может, со временем что-то изменится, сейчас я был счастлив, что не ошибся ни в Веронике, ни в Каналье. Леха уже отлил фундамент, подвел коммуникации. Еще немного, и начнет собирать ангары мастерской из бетонных плит. К весне откроемся. Как раз с землей возле моря все решится, и можно вкладывать деньги в развитие бизнеса.

Очень хотелось посмотреть, что у него и как, но я решил отложить это до завтра. Надо же, прошло пять дней, а кажется, будто целая жизнь.

Сегодня Вероника работала в пекарне, ей помогала Светлана, жена моего прораба — это я понял, по грохочущей дебильной музыке, которую слышал даже сквозь рев Карпа.

Я зашел внутрь. Гудел тестомес, выполняя свою функцию, жужжал миксер в Светиных руках.

— Добрый день! — крикнул я, перекрывая шум.

Пахло в цеху божественно, рот наполнился слюной.

— Чаю выпьешь? — спросила Вероника. — С пирожными?

— С удовольствием! — потер руки я. — Жутко по ним соскучился.

Мы уединились в отдельной комнате с кушеткой, и напарница поделилась:

— Новый магазин приносит на тридцать процентов меньше основного, что ожидаемо, но, в принципе, неплохо. Выходные я себе устраиваю стабильно, на море хожу, загорела, вот, — она подняла руку, демонстрируя предплечье.

— Это вы молодец, — улыбнулся я.

— Хорошо, что ты пришел. — Дальше Верника прошептала, воровато оглядевшись: — Я замучилась деньги прятать. В общежитии не оставишь, сам понимаешь. Их Аня все время с собой носит, как с Дианой выходит гулять.

— Вложите в квартиру, замаскируйте там сейф, я у себя дома так сделаю. Прям в бетон его закатаю.

— Да ничего пока не продается в Николаевке. А что есть, не приватизировано. Такое покупать боязно. В другом месте не вариант, долго ездить на работу. Так и будем носиться с деньгами. Авось обойдется. Спасибо тебе, Паша, за эту идею. — Она сложила на груди руки лодочкой и мечтательно зажмурилась. — Я и мечтать не смела когда-то купить… Купить!!! Квартиру!

Она отсчитала деньги, почти тысячу долларов, протянула бумаги с расходами и выручкой. Я сделал вид, что изучаю документ, понимая, что слишком доверяю своему окружению, и когда-нибудь это меня подведет. Но иначе я не могу.

Теперь — на участок, расплатиться с работниками, поговорить о будущем.

Уже завтра приглашу Илону Анатольевну на базу, и поговорим о том, чем мне заниматься не хотелось, но было нужно: об общественной организации. По сути, летний лагерь — это обкатка взаимодействия с подростками, мы узнали, что им интересно, что нет, как их мобилизовать и организовать и что сделать, чтобы расположить к себе.

Ну и стало ясно, что друзья мне не всегда помощники — взять, например, случай с Гаечкой и кобылицами. Пока будем справляться своими силами, набивать шишки. Можно, конечно, вступить в какую-нибудь молодежную организацию, посмотреть, как у них что устроено, что эффективно, что нет. В таких делах опыт и отлаженность механизма работает эффективнее голого энтузиазма. Ну и, конечно, надо подумать о партнерах, спонсорах, консолидирующих факторах. Раньше мне казалось, что спорт здорово объединяет, теперь я мнение пересмотрел. Спорт нужен, но важнее кружки по интересам: кто-то стихи пишет, кто-то фантастикой увлекается, играет, поет, шьет, танцует. Это и будет консолидирующим фактором.

Причем в каждом кружке нужно создать атмосферу равенства и братства, каждый должен чувствовать себя нужным и важным. То же самое делают в сектах, чтобы оторвать человека от семьи, друзей — тех, кто мог бы ему помочь. Но наша цель — чтобы талантливые юноши и девушки, отказывающие жить по волчьим законам, не чувствовали себя лишними на пиру хищников, а стали опорой и движущей силой мироздания.

Да, это сложно. Да, это может быть больно, но я все делаю правильно, раз такие люди, как Березовский, начали выпиливаться из реальности. Ну и появления одаренных намекает на то, что за нами — будущее.

15 августа 1994 г.

В начале августа передо мной встал вопрос, что делать: вкладываться в будущее без надежды на прибыль и заниматься общественной организацией «Прогрессоры» или отказаться от этой трудозатратной задачи и сосредоточиться на зарабатывании денег для закупки гектара возле моря.

Вернувшись из палаточного лагеря, я все не мог нырнуть в омут с головой и надеялся, что решение созреет, и принять его будет легко, но чем дольше тянул, тем сложнее приходилось.

Потому я встретил Егора-азиата, Олега-мента и Лекса-крепыша, заехавшего с первой сменой, провел с ними и Алексом день, обсудил план, как вовлечь новеньких в наше общественное движение, поделился глобальными планами, рассказал, что в августе нужно собрать откликнувшихся на мой призыв в одном месте и сделать так, чтобы им понравилось друг с другом и с нами.

Для этого необходимы интересные мероприятия, эффектная презентация, развлечения. Что очень усложняло дело: ребята, которые захотели к нам присоединиться, оказались из разных уголков нашего города, а значит, помещение, где пройдет первое знакомство, должно быть в центре города, чтобы всем было удобно туда добираться. Мы долго его искали и остановились на помещении недалеко от нашей поликлиники, где когда-то находился огромный магазин одежды и обуви, не переживший перестройку.

Здесь был огромный зал, который можно было приспособить под спортзал, еще один такой же просторный бывший склад без окон, две комнаты по двадцать квадратов, где раньше сидели бухгалтер, товаровед и кто там еще. За все хотели сто пятьдесят тысяч — выручку одного магазина. Плюс нужно было закупить мебель, спортивный инвентарь. Это выльется в еще более круглую сумму. Очень надеюсь, что когда-нибудь получится это приватизировать и использовать для нужд нашего движения.

Денежки утекали, как вода сквозь пальцы. Мой будущий гостиничный комплекс, построенный в греческом стиле, с живописным садом и песчаным пляжем все отдалялся, отдалялся, делался все более эфемерным. Но я вспоминал Наташу, как она изменилась и прокачалась благодаря вовремя оказанной помощи, обреченного на раннюю смерть Чуму, который теперь настоящий жених, наших ребят, у которых появилась уверенность в завтрашнем дне. Яна…

Жаль, что не удастся вернуть ему зрение в полном объеме, зато есть надежда привести лицо в порядок, свести рубцы, и он перестанет себя стесняться.

Сколько их придет — забитых одноклассниками, потерявших ориентиры, никому не нужных подростков, все они найдут единомышленников, почувствуют, что не одни, расправят плечи. Сколько судеб будет спасено! Можно ли это оценить деньгами? Я сейчас не здание строю — закладываю фундамент будущего всего человечества, как бы пафосно это ни звучало. Тем более автомастерские скоро перестанут жрать бюджет, еще полмесяца — и можно открывать СТО «Каналья» — Алексей сам предложил так назвать. В отличие от Самочкина, он своего прозвища не стеснялся.

Вчера я ездил смотреть, что там и как. Пока построили четыре ангара, пристройку под магазин и склад, под еще два ангара залили фундамент на будущее, когда автомойки станут актуальными. Гараж, в котором сейчас мастерская, пусть остается, пока хозяева не продадут дом. А за такую цену не продадут, так что мастерских пока будет две. О расширении можно будет думать в начале нулевых, когда автомобиль перестанет быть роскошью, и водителей на дорогах прибавится, а соответственно, увеличится число потенциальных клиентов.

Склад пока по назначению использовать нельзя — вскроют, потому пока Каналье придется возить запчасти туда-сюда: наличие магазина делает мастерскую куда более привлекательной. Вот только стоит совместить их — и сразу появятся те, кто идею украдет и растиражирует…

И столкнутся с недостатком квалифицированных рабочих, потому что щедро оплачивать труд автомехаников мало кто готов, пока наш народ не приучен беречь ценные кадры, и больше распространен тип взаимодействия: «Я начальник, ты дурак. За что я тебе деньги плачу?»

— Куплю «Москвич-пирожок», — сказал Каналья. — Уже присмотрел за триста баксов убитый в хлам, восстановлю потихоньку, тут одним мотоциклом не отделаться. К тому же «Пирожок» — это склад на колесах.

— Хорошая идея, — одобрил его задумку я.

— И на нем можно в Москву мотаться за запчастями. Толковых работников у меня два: Алишер и Серега, оба хорошо разбираются в вопросе, к тому же маляр приходит, Жека. Они вполне смогут работать втроем, пока меня нет.

— Толковое решение, — одобрил я. — Гайцы не выпотрошат по пути в Москву?

— Говорил с товарищем, который шмотки возит — мелочь не трогают почти, с фурами тоже все более-менее. Ну, может, раз тормознут груженую легковушку. Разбой процветает ближе к границе, где машины из-за бугра гоняют. На Украине так вообще Дикий Запад.

— А Каюк тебе помогает? — поинтересовался я.

— Раза два в неделю приходит, я ему плачу полтора доллара. Юрка молодец, чаще бы появлялся, но Эльзе Марковне очень нужна помощь. Год, и станет Юрка полноценным мастером, как раз, когда понадобятся рабочие руки и он окрепнет.

«Юрка тоже был обречен, — подумал я. — А Тимофей так вообще стал звездой благодаря моему внушению и распределению таланта».

— Ты не пробивал, где можно найти подъемник? — спросил я.

— В Германии, — вздохнул Каналья. — Надо думать, как оттуда привезти. Попробую через своих афганцев, которые гоняют тачки. Как будут гнать что-то грузовое, попрошу прихватить подъемник. Надо подумать, какие еще инструменты нужны.

— Мне — строительные. Если появится возможность — набросаю список. Кое-что уже есть, но этого мало.

Мы зашли в один ангар, куда въехал бы и тягач, потом — во второй, рассчитанные на легковушки. В ямах уже были лестницы, смонтировали кровлю, осталось устранить мелкие недочеты, и можно открывать два помещения сейчас, два потом.

Каналья погладил покрашенную белым фанеру.

— Хочу попросить, чтобы твой Борис, когда вернется из Москвы, сделал рекламную вывеску.

— А что нарисовать? — поинтересовался я.

Каналья махнул рукой.

— На ваше усмотрение. Уверен, Боря придумает, как надо. Хоть и мелкий, он талантливый.

Расстались мы, договорившись охотиться на подъемник, который необходим в работе. А лучше не один подъемник, а два.

В поликлинике у Гайде тоже было расширение: появились узкие специалисты на постоянной основе, пустующий кабинет сдали в аренду стоматологу с собственным оборудованием, и мама ему ассистировала.

В месяц поликлиника стала приносить сто баксов чистыми на двоих. Эти деньги мы с Гайде решили откладывать на оборудование. Например, где-то будет закрываться санаторий, и физиотерапевтический кабинет пойдет с молотка, еще лучше, если будут продавать велоэргометр или что-то похожее.

Мама выглядела самым счастливым человеком на земле: они с Квазипупом купили дачу! Вася мечтает о курочках и «свынне», а мама хочет работать. Отец пока не появлялся, нервы не портил, опека тоже забыла о нас, и казалось, что угроза отодвинулась или исчезла вовсе.

Что касается моей стройки, переезд в нашу квартиру мы запланировали на двадцать восьмое августа.

Еще один мой бизнес, кондитерская, работал стабильно. Вероника обучила Светлану своим секретам и допустила к производству пирожных. Два магазина приносили стабильно сто пятьдесят-двести долларов в день чистыми. Никто не надрывался, все шло своим чередом, будто бы само мироздание благословило меня на подвиги.

Ну и еще я очень радовался за вредную, противную, завистливую тетю Иру, у которой появился смысл жизни. Что касается бабушки, она на дочь обиделась, что та с ней не посоветовалась, когда решила заводить ребенка. Причем чуть не плакала, уверяла, что не была бы против еще одного внука, хотя весной говорила, что старшая дочь совсем старая, ей почти сорок — куда ей рожать, пора подумать о том, как с Толиком доживать.

Времени прошло всего ничего, а вон сколько всего случилось! И главное положительное событие — переезд в собственный дом! Как только переедем, Сергей поставит твердотопливный котел и займется отоплением гостевого дома. В большом доме будет свой котел, пока рано об этом думать.

В общем, все шло гладко. Я бы даже сказал, подозрительно гладко: мироздание дало мне отдохнуть этим летом.

Боря, поехавший в Москву вместе с Каретниковыми, зарабатывал искусством и был счастлив, Наташка пела в ресторане (кто бы мог подумать!) и торговала косметикой, ждала сентября и тоже была счастлива. Все мы нашли свои дороги, кроме, пожалуй, отца. Но и его, похоже, весной уже не будут убивать.

Говорят, «кривая вывела». Я сам вывел кривую туда, куда мне было нужно.

И вот четырнадцатое августа, десять утра, я стою под козырьком бывшего обувного магазина и жду, когда Геннадий Константинович по просьбе Илоны Анатольевны привезет оборудование для показа фильма. Мы долго, очень долго спорили, что это должен быть за фильм. Дрэк настаивал на «Тимуре и его команде», я — на ужастике «Кэрри», потому что подростки такое любят, и там виктимная героиня, не такая как все, ей они должны сопереживать, но Илоне Анатольевне удалось нас убедить, что лучше показать диснеевский мультик про Питера Пена.

Пришлось дрэку побегать, чтобы раздобыть оборудование и пленку, мультик-то старый, пятидесятых годов, зато добрый и правильный. Эту пленку ему чуть ли не из Питера выслали.

Сейчас повесят экран в большом зале без окон, который был складом, расстелют маты, потому что столько стульев неоткуда взять. Здесь же будет проходить презентация. Мне казалось, что, если гости расположатся на матах, будет даже лучше, получится непринужденная дружеская атмосфера.

В большом светлом зале планировался фуршет. Пока еще никто не знает, что такое канапе, и я назвал их минибутерами. Их нареза́ли Гаечка, Лихолетова и Алиса. Любку допустили к продуктам только после сдачи анализов, в том числе на глистов.

Фуршет тоже входил в демонстрацию. Дети должны почувствовать, что они причастны к чему-то крутому, модному, прогрессивному и даже немного запретному, потому я и настаивал на «Кэрри». Взрослые, которые организуют молодежные движения, горят именно на том, что недостаточно прогрессивны, молодежь с ними взаимодействует неохотно и, что говорится, за деньги, а не по любви. Я делал ставку на то, чтобы у нас было интересно.

Пока мало где есть такая практика. Мне хотелось, чтобы встреча с будущими прогрессорами проходила, как вечеринка в американских фильмах, и они потом взахлеб рассказывали друзьям, какое появилось крутое молодежное движение.

Знакомство тоже будет проходить нестандартно, без памяти взрослого я ни за что до такого не додумался бы. Ну и кульминация нашего вечера — поедание торта, как-никак вместе мы проведем пять часов, а если ребятам понравится, то и дольше, и все проголодаются. При самом благоприятном раскладе мы планировали распустить всех в восемь-полдевятого вечера.

Торт должен ближе к вечеру привезти бабушкин водитель. Вместо шампанского и кофе будет пакетированный чай — удалось раздобыть аж два электрочайника.

Парни разгрузили машину дрэка, который выполнял роль организатора всего, и за лето скинул килограммов семь, помолодел, подтянулся и утратил сходство с троллем. Пожелав нам удачи, он укатил восвояси; начало смены — самое ответственное время.

Все начнется в четырнадцать ноль-ноль, через четыре часа. Судя по тому, как топталась Илона Анатольевна, как поглядывала на часы и кусала губу, ей было не по себе, как и любому человеку, делающему что-то непривычное. Ну и нас всех беспокоило, что мы расстарались впустую, и никто не придет.

Наша классная настаивала на традиционном проведении встречи: мы торжественно презентуем организацию, рассказываем о своей деятельности, потом каждый гость рассказывает о себе, они разбиваются в группы по интересам, но я настоял на несколько ином формате и взаимодействии, более комфортном для неуверенных в себе подростков, большинство из которых интроверты. Заставь такого выступить перед толпой незнакомых людей — и все, он потерян для «Прогрессоров», тоньше работать надо.

В презентации согласились участвовать москвичи: Алекс — скорее всего из-за Гаечки, он даже торт проспонсировал, Олег, Егор, Лекс — из солидарности. Все они выпустились из школы и теперь студенты, у них была ответственная и очень нужная функция: узнавать, какие вузы есть в Москве, какие там условия поступления, вероятность поступить бесплатно и конкурс. Они согласились приезжать на зимних каникулах и рассказывать это все моим землякам.

Что касалось остальных ребят, они взяли на себя функцию кураторов ячеек. Учителями будут взрослые, посредниками — моя команда. Гаечка будет курировать литературную секцию, Мановар — музыкальную. Яна прокачать бы, учил бы ребят взаимодействовать с компами. Ничего, в Москве наберет литературы, освоит знания на моем компьютере, и все будет. Что касается компьютерного класса, уговорю директора, чтобы позволял учиться на школьных машинах, которые теперь у нас точно будут. Тимофей пока возглавит секцию бокса, потом его сменит Рамиль и кто-то еще.

Ну а самая ответственная миссия была на мне: в финале нашей встречи, когда станет ясно, кто свой, а кто чужой, предстоит дать толчок к развитию десяткам подростков. Нужно минимум слов. Я два дня думал над словами, нашел оптимальные, но все равно опасался, что мое выступление будет иметь тяжелые последствия и на день выбьет меня из жизни.

Как же мне не хватало Наташи, которая настроила бы гостей на нужный лад!

Еще другие мысли крутились: скоро придут потенциальные соратники, список тех, кто достоин получить дар, расширится — то только в одном городе, а мне нужен максимальный охват. Надо придумать, как это устроить.

Из помещения вышла Гаечка, качнулась на пороге с носка на носок и отчиталась:

— Минибутеры готовы. Получилось много. Идемте смотреть.

Мы с Илоной Анатольевной направились за ней. В большом светлом зале стояли четыре школьные парты — списанные, но реставрированные по мере сил и застеленные скатертями, на них красовалось по четыре блюда с разнообразными капапе. Девчонки вырезали кругляшки из кусочков хлеба рюмкой, они были белыми, серыми, черными. Шпажек было не достать, и сыр, колбасу, огурцы, помидоры, буженину к кругляшам пришпиливали большие спички, лишенные головок.

Вспомнилось, какое удивление у учителей вызвал шведский стол. Наверняка и наши гости удивятся таким вот странным бутербродам. Пока еще не проявился тот умник, который к любой более-менее приличной вещи или процессу прицепил дополнение «евро». А так — вполне себе евробутеры.

Их было недостаточно, чтобы наесться, и приемлемо, чтобы ненадолго утолить голод. Я рассчитывал, что большинство ребят пообедает дома.

— Тебе не стремно? — тоскливо спросила Гаечка. — Я жутко боюсь. Как вспомню кобыл московских, так сразу в дрожь.

— Тебе-то чего бояться? — удививлась Илона Анатольевна. — У тебя одна небольшая роль и стих.

— Всегда стремно, когда делаешь что-то новое, — поделился очевидным я. — Главное начать, потом страх пройдет.

Гаечка шумно вздохнула, обняла себя руками, словно она мерзла. Будто почувствовав это, вышел Алекс, встал рядом. Гаечка оставалась недотрогой, и он боялся лишний раз к ней прикасаться. Однако он был счастлив. За все время нашего знакомства таким окрыленным я его не видел никогда. Гаечка тоже радовалась, но в ее глазах — то страх, то радость. Ей бы к психологу хорошему, чтобы побороть эту проблему, да где ж его взять? Придется Алексу ее долго приручать.

Я взял канапе с бужениной, отправил в рот, чем спровоцировал возглас Лихолетовой:

— Паша! Не надо шакалить на кухне! Их и так мало.

Ближе к четырнадцати стали сходиться учителя: Эрик, который учил Борю, моя Верочка, одного взгляда на которую достаточно, чтобы вогнать меня в краску, Антон и Нага, Мановар привел волосатого байкера, который учил его играть на гитаре — тот учился на третьем курсе музыкального заочно. На кого, я так и не понял.

Взрослых тоже привлекли канапешки, потому пришлось немного отложить на маленькую тарелку — взрослым, как и детям, хотелось попробовать евробутеры.

В полвторого Илона Анатольевна распорядилась:

— Друзья! Скоро начнут собираться гости. Давайте пока скроемся с глаз в кабинетах. Мальчики, вас это тоже касается. Девочки, накрываем столы скатертями, это все-таки вторая часть нашего знакомства, сперва — презентация.

Девушки послушались и спрятали угощение, накрыли сверху скатертями. Лихолетова и Любка встали у входа с анкетами и ручками, которые планировалось раздать каждому гостю.

Я выбежал на улицу, перешел через дорогу и посмотрел на помещение издали. Никакой музыки, никаких надувных шаров и украшательств, все предельно просто: рекламная вывеска с нашей эмблемой — рукопожатием, и черные большие буквы: «Прогрессоры».

Ну а как еще выглядеть офису тайного ордена?

Интересно, на сколько сдвинется время на таймере, когда мы все провернем?

Или ни на сколько, потому что мы замыслили никому не нужную блажь? Придут три калеки, шарахнутся друг от друга, и останется с нами кто-то один, самый бестолковый.

Вот этого мы все боялись больше всего. Тогда выступим друг перед другом, съедим вкусное, и я помашу рукой уплывшим денежкам. И надеждам ускорить процесс спасения человечества.

До открытия презентации оставалось пять минут. Мы с Илоной Анатольевной стояли у порога, за дверью дежурили Гаечка и Лихолетова с ручками и рукописными анкетами в виде тонких тетрадей, потому что вопросов было много.

Чтобы не возникало неловких пауз, которых непонятно, чем заполнять, нужно ребят занять.

Анкеты писала Гаечка своим каллиграфическим почерком, под копирку, и ушел у нее на это целый день. Анкет было больше ста. Вот обидно будет, если мои опасения подтвердятся, и никто не придет!

Если в торговле я худо-бедно разбирался, и был живой пример перед глазами, который все рассказал, то от общественной деятельности я шарахался, как черт от ладана, и как все устроено изнутри, представлял себе смутно.

— Может, мы пугаем посетителей? — спросил я у англичанки, провожая взглядом проходящих мимо людей. — И лучшей уйти? Вон паренек стоит, сюда смотрит и боится сдвинуться с места.

Она лишь пожала плечами, а я спустился по ступеням, снова перешел на другую сторону широкого тротуара и только сейчас увидел застывших истуканами подростков. Пришли они в основном поодиночке и просто боялись заходить.

Загонять их было глупо, приглашать тоже, потому я решил проверить, сработает ли стадный инстинкт, прошелся туда-назад и бодрым шагом направился ко входу, где ждала Илона, жестами показывая ей, чтобы заходила внутрь. Она, слава богу, сообразила и исчезла.

Шагая к двери, я наблюдал в зеркальное стекло, как вслед за мной идут парни и девушки, мальчики и девочки, было их точно больше десяти человек, что уже не провал, хотя и триумфом не назовешь, все же мы надеялись, что придет человек пятьдесят.

Но теперь я был рад и тому, что есть.

Подходя к порогу, ребята косились друг на друга, видя братьев и сестер по несчастью.

За дверью Гаечка с Лихолетовой переговаривались и замерли, когда я сказал:

— Идут!

Илона Анатольевна скрылась с глаз, я переместился в пустой кабинет, окна которого выходили туда, где порог, чтобы считать гостей: не пятнадцать, больше!

К посетителям вышли Любка и Алиса, обе яркие, модные, они должны были проводить девочек в зал с матами, где уже расселись наши, показывая гостям пример, что делать дальше. Сопровождать парней вызвались Памфилов и Кабанов. Потому что девушкам комфортнее с девушками, а парням — с парнями.

Коридор наполнился голосами. Понеслась! Что говорится, в добрый путь! Толпа втягивалась в здание, голоса звучали все громче. Подростки появлялись будто бы из ниоткуда — все они сидели в засаде, ждали первого смелого.

Полная пожилая женщина с тростью, ведущая за руку высокого парнишку лет пятнадцати, в очках, неожиданно сменила направление и тоже направилась сюда, пристроилась в хвост очереди. Парень обреченно опустил голову, поправил очки.

Я побежал в кабинет напротив, где пряталась единственная взрослая — Илона Анатольевна. Она обернулась ко мне, я указал туда, где вход.

— Спасайте. Бабка привела за руку парня и рвется к нам.

Илона Анатольевна покачала головой, побежала и спасать всех нас от бабки, наверняка вредной, и пытаться отбить у нее парня хотя бы на несколько часов.

Таких ребят было жаль больше всего. Сразу вспомнилась повесть «Похороните меня за плинтусом». Но ничего, одного отбили от деспотичной бабки отбили, сделали из толстяка чемпиона, и этого постараемся отбить.

Голос тетки напоминал циркулярную пилу, которая взвизгивает, впиваясь в слишком твердую породу. Подростки все уже вошли — я видел через открытую дверь, бабку Илона Анатольевна не впускала, доносился ее спокойный голос:

— Вы поймите, мероприятие организовано детьми для детей. Они все сами делали, я просто слежу за порядком, в присутствии взрослого они не смогут чувствовать себя расслабленными и в кругу друзей.

— Что у вас тут за сборище, что мне видеть нельзя? Вдруг вы секта, и зомбируете Мишу? Он у меня знаете, какой телок? Куда ведут, туда и идет.

Я не видел спорящих взрослых, но видел парня. Он морщился от слов бабки, словно они причиняли ему физическую боль, сутулился, смотрел себе под ноги.

— Хотите, подождите на скамейке, Миша сам вам все расскажет.

— На скамейке? В такую жару? — взвизгнула старуха. — Вам точно есть, что скрывать! Хорошо, что я нашла то письмо! А то влип бы опять. Миша, домой!

Мне предстояло сделать внушение большому количеству людей, и расходовать силы было нежелательно. Но бабка растопырилась в проходе и не давала пройти двум девочкам, ее голос звенел все громче, истерики все прибавлялось. Долговязый Миша топтался рядом, красный, как рак, не смеющий поднять глаз. Он был точно бабочка, замотанная пауком в кокон, но еще не выпитая: дергается, пытается расправить крылья, а сил не хватает. Куда там, когда такая матерая паучиха бдит!

Мой отец — просто домашний тиран, он может сломать об коленку, но всегда есть шанс срастить кости. Паучиха выпьет досуха волю, жажду жизни, радость, и отпустит безликую тень, только когда ее силы иссякнут, и придет пора умирать. Парнишку нужно спасать, вот только получится ли? И не натравит ли паучиха на нас ментов? Найдет Корма, Петиного папашу, и будут вместе писать злостные кляузы.

— … А потом он меня прирежет и квартиру продаст!

Я выглянул из помещения и рявкнул:

— Отойдите с прохода! Мешаете!

Бабка захлопнула варежку и чуть сместилась. Девчонки юркнули в темноту и прохладу. Спор пошел на второй виток: бабка доказывала, что ей нужно видеть, чем будет заниматься ее маленький внучок, Илона Анатольевна терпеливо объясняла, что ребята ей не обрадуются.

Мимо спорящих проскользнули две девочки-двойняшки, чем-то напоминающие уехавшую в Москву Ию Киселеву. И я не выдержал, вышел на порог и проговорил:

— Уважаемая дама! Не мешайте, пожалуйста, нам работать. Взрослым на мероприятии находиться нельзя. Миша, будь мужиком! Соверши поступок наконец, а то тебя до сорока лет будут водить за ручку.

На бабку мгновенное внушение не подействовало (такую и пролонгированное не взяло бы), она побагровела, выпучила глаза и кинулась на меня с тростью. Парень вскинул голову, посмотрел на бабку (или мать?) обреченно и юркнул в помещение.

— Я буду жаловаться! — визжала бабка. — Верните мне моего внука! Жаловаться в милицию! Что это за секта такая, где детей разлучают с родителями!

Следом за ней пришли бледная худая мамочка и такая же дочь, вцепившаяся в нее. Они наблюдали сцену молча, и мамочка не выдержала:

— Уважаемая, прекратите! Вы же не водите хоровод вместе с детьми на новогодней елке! Они должны научиться общаться.

Илона Анатольевна посмотрела на нее с благодарностью. Девочка перевела на маму затравленный взгляд и потопала в коридор.

Как ни странно, именно ее слова утихомирили бабку, она поковыляла к скамейке, угнездила на нее толстый зад и принялась демонстративно хвататься за сердце, обмахиваться веером.

В чем-то она, конечно, права. У детей есть шанс угодить в секту, прикрывающуюся благими намерениями. Никак ей не доказать, что мы хорошие и хотим помочь подросткам, у которых проблемы с общением.

Удостоверившись, что бабка оставила попытки прорваться, я заглянул в главный зал. Ребята, было их около тридцати, расселись на матах и увлеченно заполняли анкеты. Это занятие на полчаса минимум. Они анонимные, там нужно было описать свои увлечения, видение будущего, поделиться тем, что они ждут от сегодняшней встречи. Анкеты они должны сдать перед фуршетом, после того, как выступит каждый из нас.

Потом мы рассортируем анкеты по увлечениям и сформируем предварительные группы. Я убедился, что ребята к нам пришли, начало положено. Скорее всего, слух, что у нас хорошо, поползет по городу, и они приведут тех, кто побоялся прийти сегодня.

Выглянув в дверной проем, я заметил четверых мамашек, которые привезли детей, но приняли правила и не стали нам мешать. К ним шла Илона Анатольевна, чтобы упокоить, объяснить, что и как у нас устроено. Потом можно и впустить их, показать презентацию…

Впрочем, что может быть убедительнее, чем живой пример, потому я побежал выручать классную руководительницу.

Мамашки окружили ее, к ним примкнула еще одна, приведшая мальчика лет двенадцати. Их понять можно, такие дети плохо ориентируются в городе, особенно, если они из дальних районов, сел и из дома самостоятельно не выезжали.

Бойкая мамашка, похожая на Лихолетову лет через двадцать, громогласно жаловалась Илоне:

— Не знаю, что и делать. Ничего ей не интересно, всего боится. Я ее и на танцы, и в театральный кружок — а ей неинтересно. Может, хоть тут ее что-то заинтересует.

Вместо Илоны Анатольевны речь взял я, представился и кратенько презентовал наш проект взрослым:

— «Прогрессоры» — не организация под руководством какой-то политической силы, не секта, а скорее клуб по интересам. Его придумал я. Все мы — друзья, каждый был стеснительным, несчастным, не знал, чего хочет. Мы объединились, чтобы помочь друг другу, и у нас получилось, и теперь среди нас поэты, спортсмены с достижениями, шахматисты. Наш девиз — жить по совести. Это сейчас не модно, но нас таких много, и мы решили помочь подросткам, которые чувствуют себя потерянными, ощутить, что они не одни.

— А за чей счет банкет? — крикнула бабка с лавки, которая нас внимательно слушала.

— За мой, — честно признался я.

Илона Анатольевна подтвердила:

— Паша у нас финансовый гений. В его пятнадцать у него несколько бизнесов.

Мамашки воззрились на меня, как на какое-то чудо.

— Кондитерская, авторемонтная мастерская, и еще торговые точки в Москве, — уточнил я. — Знаю, это звучит, как фантастика, но… Но раз уж мне так повезло, почему бы не поделиться удачей с остальными? Кстати, мне никто не помогал, я из бедной семьи и стартовый капитал заработал сам, торгуя ставридой, которую сам же ловил.

— Монблан? — удивилась та самая громогласная мамаша. — Твоя кондитерская — это Монблан?

— Именно, — ответил я. — А теперь извините, нам надо работать.

Когда я заглянул в основной зал, ребята расселись, где кому нравилось, и углубились в анкеты. У них были такие сосредоточенные лица, словно они сдавали экзамен по математике, однако глаза горели азартом. Потому что больше всего на свете человека интересует он сам, а теперь появилась возможность рассказать о себе, и не перед злыми критиками — поделиться с листком бумаги, не открываясь ни перед кем, а тем более — перед толпой. Нам бы психолога хорошего, но где его взять? Сейчас никто не понимает разницы между психологом и психиатром, хотя толковый специалист очень помог бы таким, как наши гости.

Чтобы те, кто сдаст анкеты первыми, не скучали, я принес из подвала старенькие зачитанные до дыр журналы. Анкеты сносили на единственный стул, их не будут трогать, пока не закончит последний опрашиваемый. Я пересчитал гостей: тридцать восемь человек. Вполне прилично. Эксперимент можно считать удачным. Осталось, чтобы им понравилось.

Когда на стол легла последняя анкета, я вышел в середину помещения босиком, сел, скрестив ноги.

— Привет. Меня зовут Павел, я основатель молодежного клуба «Прогрессоры». Кто знает, что за прогрессоры такие?

Все молчали, только двойняшки подняли руки одновременно и ответили правильно, укрепив впечатление, что они похожи на Ию Киселеву, а значит, все их проблемы — от ума.

— Все, кого вы здесь видите — люди, которые не находят понимания среди ровесников. Случилось это по разным причинам. Но, скорее всего, все мы носим протест и не согласны жить по тем правилам, что нам навязывают. Мне, например, не хочется пить, курить и отнимать чужие деньги. Я предпочитаю зарабатывать честным трудом. Гораздо больше радости мне доставляет, когда все вокруг счастливы. Потому что счастливый человек старается поделиться своим состоянием.

Говоря, я переводил взгляд с одного лица на другое, искал понимание, находил надежду. Эти подростки отчаялись найти единомышленников, «Прогрессоры» — их последний шанс, и слушали они внимательно, ловили каждое мое слово.

— Нашей организации год. Начинали мы как закрытый клуб друзей, готовых работать и развивать свои таланты, и у нас все получилось! Знаете, что я вам скажу? Честным быть выгодно. Потому что, когда люди поймут, что вы не обманываете и работаете честно, то придут к вам снова и снова. Кто мы? Начну я с себя. Полтора года назад я считал, что вокруг враги, будущее виделось мне черной бездной, я жил только потому, что умереть страшно…

Раз, два, три… На шести лицах понимание и бешеный интерес. Ничего себе! Совсем недавно мне казалось, что я один такой в целом мире!

— Теперь у меня много друзей, мопед и три бизнеса. Да-да, так бывает.

Если бы ребята были знакомы друг с другом, сейчас поднялся бы гул.

— Но я не один такой. Сейчас мои друзья, кто хочет, расскажет о себе.

Я уступил место следующему оратору, сместился к очкастому Мише, которого привела злобная бабка. Паренек оживился, расправил плечи, подвинулся, чтобы мне было просторнее.

На мое место уселся Тимофей, сплел пальцы, расплел их, улыбнулся.

— Привет. Я — Тимофей. Можно было бы долго рассказывать, каким я был год назад, я просто покажу фотографию.

Он пустил по рукам свое черно-белое фото, где изображен очень толстый парень с заплывшими глазами и щеками, которые висели чуть ли не до плеч. Я чуть развернулся, чтобы следить за реакцией гостей. Когда фотография оказывалась в чьих-то руках, на лице включалось… не удивление даже — ошеломление. Потом ошеломленный переводил взгляд на Тимофея, как на ожившее божество.

Дождавшись, когда фотография вернулась к нему, он продолжил:

— Меня воспитывала бабушка, как домашнего питомца, я ни на что не имел права! Я весил под сто килограммов, не умел общаться, и никто не хотел со мной общаться. Причем я не понимал почему! О, как же мне было обидно! И я постоянно жалел себя. Даже ребята не хотели меня брать в клуб, но все же взяли благодаря тренеру. Я стал заниматься боксом и худеть. Меня учили правильно реагировать на агрессию, правильно отвечать, и вот он я! — Тимофей развел руки и замолчал, стесняясь себя хвалить.

Зато я не стеснялся.

— Тимофей оказался очень талантливым. Прошел только год, а он уже выиграл сколько соревнований?

— Пять, — ответил он. — Теперь буду биться за город. Ну, чтобы первое место в городе занять в своей весовой категории.

— А еще Тимофей задержал грабителей и предотвратил преступление, — продолжил я, — его по телику показывали.

Миша вытянул шею, внимательно слушая брата по несчастью. Мне казалось, я слышу его мысли: «Я тоже так хочу! Неужели смогу? Но что делать с бабушкой?»

После Тимофея говорила Гаечка. Начала она просто:

— Привет, я Саша, и я социофоб. Это тот, кто боится людей и ничего с собой поделать не может. Соответственно, не может дать отпор, боится. И я боялась. Меня гоняли хулиганки, у меня не было ни единого друга! Помню, сентябрь, прихожу домой из школы, ложусь в кровать и не хочу вставать. Потому что школа только началась! Впереди девять месяцев ада! Жила я только ради того, чтобы съесть арбуз. И вот я тут, выступаю перед вами. Боюсь, конечно, но хоть говорить могу. А обидчиц своих я всех переловила и отму… побила, в общем. И похудела еще.

И она тоже постеснялась себя хвалить, и я представил ее как талантливого поэта, о котором наверняка узнает весь мир.

Однако закончила Гаечка сама:

— Ребята, которые со мной в клубе — мои одноклассники и соседи. Мы столько лет делили класс и не дружили, не любили друг друга, потому что каждый жил в своей раковине. Я счастлива, что благодаря «Прогрессорам» мне удалось оттуда выйти!

Потом вышел Ден, рассказал несколько анекдотов, и зал покатился со смеху, потом поведал, что мечтает стать юмористом и уверен, что у него все получится, как получилось у моей сестры Наташи поступить в ГИТИС. Как получилось у Бориса развиваться как художник и выигрывать конкурсы.

После него говорил Рамиль, хвалил бокс, гордился нашей дружбой.

Димон Минаев тоже признался в социофобии. Получился эдакий клуб анонимных социофобов.

Кабанов похвастался, как стал кормильцем в семье. Каюк — что завязал с прошлым и закончил без троек, за что получил мопед.

Лихолетовой особо нечем было похвастаться, она просто сказала, что с нами весело, и она стала понимать математику с физикой.

Итог подвела Илона Анатольевна, вышла в середину и сказала:

— Ребята вместе делают уроки, помогают друг другу, торгуют и зарабатывают сами. Занимаются спортом, вместе проводят все праздники. Недавно мы ездили на пять дней на море на косу, купались с дельфинами и в светящемся море. Я очень рада помогать им, рада видеть, как раскрываются их таланты. И рада, что вы пришли. — Она зааплодировала, говоря: — Эти аплодисменты — вам, вы молодцы, что наши смелость прийти. Хлопаем себе, хлопаем своему будущему!

Все яростно зааплодировали, кто-то от избытка чувств свистнул.

За дверью, я спиной чувствовал, столпились мамочки, приведшие своих чад и развесившие уши. Возможно, и вредная бабка тоже там. Все было слишком хорошо для того, чтобы быть правдой! Будь я родителем, радовался бы, что ребенок попал в компанию, где его могут научить не плохому, а хорошему.

Каждый подросток — это ходячий протест. Вот и мы протестовали против гопников, малолетних шлюх и клеенюхов. И главное — гости слушали нас с раскрытыми ртами, им было интересно, в наших историях они находили что-то свое, обретали веру, что и они смогут победить свои страхи. Пусть не так, как мы, но смогут жить нормальной жизнью, не бояться ровесников и общаться с ними на равных.

Самая ответственная часть нашей встречи завершилась позитивно. Осталось закрепить эффект, дождаться ночи и посмотреть, какой будет результат на таймере.

Пока шла презентация, Лихолетова собрала анкеты и принесла в свободный кабинет, где они с Гаечкой рассортировали их по районам и пометили разноцветными фломастерами по интересам: спорт — красный, музыка — синий, сочинительство — зеленый, рукоделие, авиамоделирование и всякое подобное — оранжевый.

Пока Илона Анатольевна рассказывала, какие наши гости молодцы, а мамочки слушали, мы с Ильей пересчитали, сколько в каком районе детей: Центр — восемь, Юг — девять, Заводской — десять, Север — восемь, двое из рабочего поселка, примыкающего к городу на севере, один из Николаевки.

Анкеты были анонимными, потому подросток из Николаевки меня очень удивил. Писал точно парень: «я хотел», «я был». Кто же это такой? Какой-то новенький к нам приехал? Потому что старенькие все знают о нашей банде.

Впервые я пожалел, что согласился сделать анкеты анонимными. Любопытство меня пожирало, потому я попросил Сашу пересчитать, кто чем интересуется и записать в отдельную тетрадь, а сам заглянул в зал, еще раз пересчитал гостей: семнадцать парней, двадцать одна девушка.

Некоторые ребята выглядят обычно, некоторые — обиженными природой: у кого прыщи, у кого нарушенные пропорции лица или тела, у кого виктимность зашкаливает, то есть большими буквами на лбу написано: «Дай мне пинка, я — жертва».

Парни от двенадцати лет до семнадцати лет, ни одного знакомого… Взгляд остановился на темноволосом печальном парнишке лет пятнадцати. Или я его мельком видел раньше, причем очень давно, или он на кого-то похож. Скорее всего, показалось, мы его увидим через месяц в школе, возможно, даже в нашем классе, и им пополнится наш клуб «Воля и разум». Или не пополнится, ведь быть изгоем — не означает быть хорошим человеком. Можно попасть в немилость коллектива, и сделав подлость.

С такими людьми тоже придется сталкиваться, потому поначалу, пока друзья привыкнут к лидерству, надо проводить отбор и отсеивать гнилушек и потенциальных подлецов. Но все-таки братьев по разуму должно быть больше.

Когда я вернулся в кабинет с анкетами, Гаечка удивленно потрясла той самой, что меня удивила.

— Парень из нашего села. Но я не видела среди гостей никого знакомого.

— Наверное, недавно приехал, друзьями не обзавелся.

— Может быть, — легко согласилась она. — Примерно десять человек из каждого района. Двое-трое с похожими интересами. Есть с кем работать, но все-таки маловато народа для формирования ячеек и групп по интересам на местах. Это ж надо снимать какое-то помещение, то есть вкладывать деньги.

Гаечка прониклась моей идеей и искренне сопереживала, как и Илья. Остальные игрались в заговорщиков.

— Людей будет больше, — сказал я, теперь сомнений не оставалось.

Если бы эти ребята родились лет через двадцать, с ними работали бы специалисты и наверняка кому-то помогли бы, сейчас им помочь некому. Придется брать эту функцию на себя, учить их делать самостоятельные шаги, а не прятаться от реальности.

Сам таким был, потому примерно знаю, что делать. Взрослея и стараясь найти свою дорогу, я набивал множество шишек и не видел очевидного. Теперь вижу.

После выступления Илоны Анатольевны была игра в номера: каждый получал тайный номер и анонимно писал о своих мечтах, потом Илона это зачитывала, и по тому, кто краснеет и мнется, было ясно, чьи это фантазии. Иногда автора идентифицировать не удавалось. Иногда кто-то просто писал: «Стесняюсь» или «Не могу», и это было важно. Потому что ни в школе, ни на кружках, куда ребята ходили, не считались с тем, что кто-то стесняется и предпочитает быть в тени.

Выяснилось, что таких «стесняюсь» и «не могу» — тринадцать человек. Наверное, им было приятно впервые в жизни не получить осуждение за отсутствие инициативы.

Удивительное для себя я тоже открыл: оказалось, двое мечтают о своей комнате, как мечтал когда-то я. Четверо мечтали стать знаменитыми: певцом, актером, ученым, пианисткой.

К амбициозным ребятам надо присмотреться пристальнее.

Двое хотели стать начальниками предприятий. Один из них написал, что его маму обижает начальник, и она часто плачет. Он хочет быть справедливым начальником. Какая-то несчастная девочка мечтала стать великим врачом, чтобы спасать людей, потому что ее сестричку спасти не удалось.

Были мечты о друзьях, которые понимают, о мопеде, магнитофоне и видике. Условие было — подробно объяснить, почему хочется именно этого. Мечтающая о видике любила Патрика Суэйзи и хотела видеть его каждый день.

Очень смело и очень откровенно. Анонимность раскрывала тайное в душах ребят, и оно было таким родным и знакомым! Наверняка многие, как и я сейчас, открывали, что они не такие уж чужие на празднике жизни — другие подростки чувствуют нечто похожее, и это очень объединяло.

Потому, когда листки с мечтами закончились, я вышел в середину зала и сказал:

— Два года назад я был очень одинок. Мне казалось, что у меня проблемы с головой, раз я не нахожу взаимопонимания с одноклассниками, у меня был единственный друг, и родителям я не знал, как открыться, да и они, люди другой эпохи, вряд ли помогли бы мне советом. Не сойти с ума помог журнал «Ровесник», где я прочитал статью про одиночество.

На самом деле не помню, что за журнал, это выцветшая память прошлой жизни, и если меня спросят, какая книга повлияла на мировоззрение, я отвечу, что вот эта статья в журнале.

— Там говорилось, что нужно ответить себе, в кайф одиночество или нет. Если нет, меняйся, друг. Научись любить попсу, полюби моду и тренды, и общество примет тебя как родного. Если нет, терпи. Постепенно ты притянешь таких же людей, обрастешь друзьями, станешь величиной: напишешь книгу, сделаешь открытие, сочинишь симфонию. Думаю, каждый из вас стоит перед таким же выбором.

Некоторые ребята невольно кивнули, и я улыбнулся, понимая, что не ошибся, начал качать похожую тему, девчачью, которую обсуждал накануне с Гаечкой и Алисой.

— Ну и когда тебе хочется странного, кажется, что остальные этого не оценят. Здесь собрались ребята, такие же, как вы, им тоже хочется странного. С кем-то вы не найдете общий язык, кто-то покажется своим вам сразу — это нормально. Я с удивлением для себя обнаружил среди вас парня из Николаевки — поселка, где я провел всю жизнь.

Темноволосый парнишка, показавшийся мне знакомым, встал и улыбнулся.

— Это я! Я учусь на физмате в городе. Но помню тебя. Ты пришел, когда отец умирал от сердечного приступа, чтобы помочь.

Меня как током поразило. Память воспроизвела события полугодичной или около того давности, когда мы только открыли кондитерскую: плачущая женщина, парнишка за ржавым забором. Кажется, его зовут…

— Артем? — спросил я.

Парень кивнул. Артем Мороз, сын гнилушки, которого мироздание сочло вредоносным и недостойным существования.

— Извини, не узнал сразу.

— Зато я узнал! — заговорил парень. — И очень благодарен за то, что попытался помочь.

Эх, знал бы он, как оно было на самом деле! Потому, чтобы не расшатывать нервную систему, я сменил тему, точнее, направил ее в правильное русло.

— Кстати, еще один парадокс. Самые близкие мои друзья — одноклассники. Те ровесники, которые меня не понимали. А теперь мы — команда и не можем друг без друга, и каждый готов подставить плечо. К чему это я? К тому, что, возможно, ваш сосед, которого вы не замечали — и есть ваш самый близкий друг. Просто множество вещей мешает нам раскрыться и увидеть мир вокруг таким, какой он есть. Рассмотреть соседа по лестничной клетке, одноклассника, который вас пугал или казался вам странным.

Дальше слово предоставлялось желающим высказаться по теме, это были мои друзья, которые говорили то же самое, но немного по-другому. Смельчаки нашлись и среди новеньких, Артем радовался, что наконец пересекся со мной, он учится в городе, потому никого из Николаевских не знает.

Девочка и мальчик лет двенадцати были из инициативных экстравертов, которым за их инициативу к месту и не к месту всегда влетало от ровесников. Девочка пересказала свою анкету: в классе ее непонятно почему не любят, а она мечтает о дне рождения, куда прийдет много друзей. И, вот беда, у вредного одноклассника день рождения тоже шестого июня, к нему ходят, а к ней — нет!

Я слушал, делал выводы, что проблемы у детей шире, чем мне думалось поначалу. Потому что подростки жестоки, любое отклонение от нормы — повод для травли. Это может быть не только замкнутость, но и чрезмерная общительность.

Есть с чем работать, но как? Я ведь не психолог, а, если можно так сказать, суггестор-недоучка. Ребята должны сами работать над собой, если я откорректирую их, это и будет то самое приведение личности к общему знаменателю. Потому не буду, пусть притираются друг к другу и набивают шишки, единственное, что сделаю: обозначу ориентиры.

После обмена впечатлениями Илона Анатольевна попросила гостей помочь ей оформить вывеску, которую мы сделать якобы не успели, потому что коллективная деятельность сближает. При этом надо было наклеить буквы, состоящие из множества перемешанных составных частей. Инициативные сразу впряглись в работу, попытались подрядить интровертов, те или подчинились, или абстрагировались, и Илона Анатольевна очень осторожно взяла власть в свои руки.

Раз — и бумажная вывеска готова. На ней — надпись: «Молодежный клуб „Прогрессоры“» и эмблема — рукопожатие.

Особенно внимательно я наблюдал за Мишей, которого привела бабка: он держался в стороне, его глаза горели азартом, но почему-то он ничего не делал. Не выдержав, я подошел к нему и спросил:

— Ты ведь хочешь помочь. Почему бездействуешь?

Ответил парень то, что, видимо, многократно слышал от бабки:

— Я все испорчу, у меня руки кривые.

О, сколько сожаления было в его голосе! Не до конца его выпила паучиха.

— Не бойся делать то, что хочется, — сделал внушение я, не выдержал. — Не бойся отстаивать то, что тебе дорого, это нормально. Все мы рождаемся с кривыми руками и, только тренируясь, делаем их ровными. Не бойся ошибаться. Пойдем, поможешь повесить вывеску.

Никого не смутило, что вывеска картонная и продержится до первого дождя. Главное, она выполнила свою функцию: вынудила незнакомых подростков взаимодействовать.

Потом Илона Анатольевна пригласила всех на фуршет. Гости вошли в помещение, где на столах пестрели канапешки, и растерялись, сбились в кучу, не зная, что делать дальше, ведь они никогда такого не видели. И снова пример подали мои друзья, взявшие у девчонок одноразовый стаканчик с компотом и принявшиеся закусывать канапе.

Гости сперва ели с опаской, потом распробовали и смели все не за отведенные полчаса, а за десять минут, и никого не смутило правило последнего блинчика на тарелке.

Расслабившись, ребята начали общаться. Пока это просто просьбы что-то подать и вопросы типа «Что это такое», но ведь главное начать!

— А стаканчик можно забрать? — спросил у меня Миша-очкарик, видимо, ему понравилось, что я в него поверил, он привык слышать о своей ущербности.

Но каким быть парню, которому все запрещают, ссылаясь на его криворукость? Где учиться, как прокачиваться?

Собрав с подносов даже крошки, гости вернулись в зал с матами, где Илона Анатольевна рассадила их кучками, жители одного района рядом друг с другом, и начался просмотр «Питера Пена».

После начался интенсив: «Что мне хотелось бы в себе изменить». Оказалось, почти все тяготятся своей стеснительностью и не знают, как это победить. Вела интенсив Гаечка, рассказывала о своем прошлом и делилась опытом, что она делала, когда социофобия мешала жить.

Она и сейчас мучилась, но преодолевала страх, переступала через себя и настолько преуспела, что продекламировала стихотворение собственного сочинения, «Путь на закат». После нее выступил Минаев. Он не готовился, потому постоянно сбивался, краснел, и я все время его поддерживал, видя мотивы парня: раз Гаечка, которую он любит, смогла преодолеть такой же страх, как у него, то и он сможет. Он же мужчина, должен быть сильнее

Алекс на мероприятии тоже присутствовал, ему было скучно, и он неподвижно сидел, прислонившись к стене.

Не знаю, что случилось, но моих друзей потянуло на душевный стриптиз, и в середину зала вышла Любка Желткова. Все замерли, никто не рассчитывал, что она выступит.

— Меня зовут Люба, — представилась она. — Мне пятнадцать лет, я живу в Николаевке. До девятого класса у меня не было ни одного друга, потому что… Потому что дело было во мне. Я вела себя, как… тупая курица, а одевалась, как свинья, и не понимала этого. Я очень плохо учусь, мне это тяжело, но друзья поддержали и помогли, и научили. Спасибо! — Она поклонилась, прямо как холоп в кино. Ее простые слова тронули, Илона Анатольевна чуть не прослезилась, она-то знала Любкину историю, видела, как над ней издевались, а та не понимала.

Программа завершилась в полдевятого. В финале я должен был сделать внушение и направить гостей на путь истинный, заставить уверовать в наши ценности, но я изменил решение. Вместо выверенных заученных слов сказал:

— Спасибо, что вы пришли. Вы большие молодцы, и раз решили работать над собой и совершенствоваться, все у вас получится! Не сразу, будет непросто, но вы все сможете. Просто верьте в себя, оставайтесь собой и не дайте вас сломать.

В носу защекотало, закружилась голова, и я нашел в себе силы закончить:

— Ждем вас двадцать пятого августа в то же время здесь же. Приходите с друзьями…

Перед глазами потемнело, я покачнулся, и меня под локоть взял Илья, продолжил мою мысль:

— Мы изучим ваши анкеты и вместе разработаем интересные для вас программы, а потом все это обсудим. До встречи!

Расходились гости в полдевятого, и, если пришли сюда поодиночке, уходили кучками. Мамаши дождали своих чад, разобрали их, и те, брызжа впечатлениями, начали ими делиться.

Голова раскалывалась. Гаечка погладила меня по волосам, и стало полегче, правда, навалилась усталость. Илья и Алекс отвели меня домой, где я упал на кровать и вырубился.

Только сомкнул глаза — оказался в белой комнате.

Теперь я был уверен на сто процентов, что мое дело правое. То, чего я боялся, в чем сомневался, дало неплохой результат. Должно дать.

На черном экране плескалось море. Песок был перемешан с обломками ракушек, перемолотых водой. Утреннее солнце бросало на них блики, и, перламутровые, они сияли ярче самых дорогих драгоценностей. Вспомнились бусы из ракушек, которые делала Ия Киселева — они так не блестели!

Это точно не наша коса, горы вдалеке незнакомые, а вода, как слеза — никаких тебе мелких противных водорослей, делающих ее мутно-зеленой.

Будто изменчивая золотая сеть, ползет по дну вязь солнечных бликов. Еле слышны ласковый шелест прибоя, больше похожий на череду всхлипов, отдаленные голоса немногочисленных пляжников; легкая музыка из воздушно-белого кафе создает эффект присутствия и атмосферу праздника. Казалось, что я стою там, на берегу, и кристально-прозрачный прибой ласкает мои ноги…

«И было лето курносым, и воздух пах абрикосом»…

С плеском, перекрывающим все звуки, подросток лет двенадцати выныривает, сдвигает маску и кричит, тянет перед собой что-то темное:

— Бабушка! Мама, смотрите, я рапана поймал! Огромного!

Рапан был так себе.

— И крабы! Тут их море! Я одного гонял-гонял, он под камень залез. Ма, а крабов можно есть?

Камера переместилась на мать мальчика… Это была Марина, моя дочь. Такая же юная, как в прошлый раз. Но мальчик-то вырос! А время на таймере сместилось на сколько? Лет на десять? Парень совсем большой.

Зря я так поздно занялся с общественной деятельностью и оттягивал встречу с будущими соклановцами, вон, какой классный результат! Но почему моя дочь не меняется? Ей должно быть за тридцать, а кажется, что максимум двадцать пять. Косметология так продвинулась вперед?

Я перевел взгляд на бабушку мальчика. На мою жену — откуда-то я точно это знал. Она сидела на коврике спиной ко мне: длинные волосы пшеничного цвета, узкие плечи… О, как хотелось приблизить изображение, и я безрезультатно подвигал мышкой! Но главное, при тридцатилетней дочери ей должно быть за пятьдесят, а выглядит она, пусть и со спины, на тридцать, а то и младше!

Еще я заметил, что береговая полоса пустынна, точнее, пустынен небольшой клочок земли, вдалеке виднеется забор, а по набережной прохаживаются крепкие мужчины в гражданском, но я уверен, что это охрана. Моих близких охраняют, как очень важных персон или бесценных свидетелей! Нетрудно догадаться почему. Выходит, в наиболее вероятной версии реальности я так поднимусь, что без охраны никуда.

На этом моменте личная жизнь закончится и превратится в общественную. Не хочу! Но куда деваться?

Жаль, нельзя подвигать камеру и рассмотреть окрестности.

Блин, понятно, что у важной персоны должна быть охрана, ведь у человека, который перекраивает реальность, врагов легион, но…

Говорят, власть и деньги портят людей. У меня взрослого ни того, ни другого не было в избытке, чтобы проверить справедливость этого высказывания. Потому на всякий случай надо попросить Илью, чтобы пристрелил меня, если я охренею настолько, что отожму у людей побережье и построю дворец с золотым унитазом, как мои предшественники.

И все-таки где это волшебное место с золотым песком? Хочу туда!

Крым? Скорее всего, окрестности Феодосии, потому что солнце восходит в море, сейчас точно утро, потому что только по утрам такая волшебная вода…

Все перечеркнул инверсионный след. Теперь он поставил точку конкретно на этом месте — били целенаправленно по мне, чтобы наверняка, попали по моим близким. В сердцах я пнул стену, зашипел, ушибив ногу, уставился на замедляющийся таймер.

Время остановилось на 26. 06. 2054.

Восемь лет! Целая маленькая жизнь!

Мне к тому моменту должно быть семьдесят пять лет! Я прожил интересную жизнь, сделал много полезного, наверное, и… Нет, умирать всегда рано. Но мой пока не рожденный внук только открывает для себя интересное и прекрасное, и его убили из-за меня.

Не позволю! С этой мыслью я… не проснулся, нет. Мир мигнул, его будто перезагрузили… или меня перезагрузили. И вот я опять в той же комнате, только экран черный. Я знал, что делать, шевельнул мышкой, оживляя монитор, навел курсор на иконку подарка и выбрал его.

Сразу вывалился список:

Михаил Андреевич Лапушкин;

Дмитрий Игоревич Кобец;

Артем Александрович Мороз;

Илья Леонидович Каретников…

Дальше можно было не читать, я столько ждал этого момента! Уже зная, каков буде мой выбор, я просмотрел имена тех, кто после Ильи: еще трое, две девушки и парень, все незнакомые. Они или из тех, кто пришел на встречу-знакомство, то ли третья московская смена.

С этими ребятами я не сближался. После прокачки фильмами поговорил пару раз, отдал их Рамилю, с которым Нага провернул такой же фокус, вызвав дух соперничества младших и старших.

Что-то подсказывало, что Михаил Андреевич Лапушкин и есть Миша-очкарик, которого привела бабка. Высокий рослый парень с низким, но будто бы извиняющимся голосом. Ему бы с его размерами дворовую шпану гонять и держать район в страхе, а он дрожит под плинтусом, пикнуть не смеет.

Вдруг его подарок — это храбрость, как у трусливого льва? Жизнь парнишки сразу кардинально изменится, он расправит плечи. Подарок для Ильи — не жизненная необходимость, ему и так неплохо живется в хорошей семье с любящими родителями, он гармонично сложен, хорошо развит, пользуется уважением у сверстников…

— Хватит! — рявкнул я совести, и она заткнулась, а я выбрал Илью.

Он заслужил. Да и неправильно это, когда первый советник президента, пусть и будущего — и обычный человек.

Правда, непонятно, какой ему достанется дар. Но с Ильей проще, ему можно сразу сказать, чтобы наблюдал за собой и подмечал странности. Вот радости будет у человека!

Мир мигнул, и опять я тут же, в белой комнате. Что мне предлагается сделать сейчас, было понятно: перераспределение.

Видимо, я так отличился, что мироздание расщедрилось и позволило в один день и время на таймере подвинуть, и выбрать, кого осчастливить подарком, и теперь, вот, перераспределение.

Этой возможностью я не воспользовался, потому что все распоряжались даром достойно: и Наташка, и Гаечка, и Тимофей с Любой. Нужно будет при случае рассказать им часть правды, умолчав о том, что подарки — моих рук дело. Только Любке рассказывать не стоит, ей эти знания только навредят.

Ну, теперь — встреча с Ноо? Мне дадут реализовать все четыре возможности?

Мир мигнул — и я обнаружил себя в той же белой комнате. Передо мной тот же экран, не черный, светящийся. Все свои возможности я исчерпал, значит, можно повторно вручить подарок? Или я научился делать что-то новенькое?

Это просто аттракцион неслыханной щедрости! С замирающим сердцем я двинул курсор по экрану. Кликнул на подарок — но во второй раз иконка была неактивна. Заметил значок дискеты, что светился особенно ярко, навел курсор, и вывалилось окошко:

«Впиши имя претендента, достойного принять подарок. Им может стать только человек старше двадцати пяти лет».

Что⁈ Я могу выбирать, кого одаривать? Улыбаясь, как безумный, я клацнул на букву «В». Конечно же, это Вера!

Но кнопка оказалась неактивной! Ругнувшись, я решил наградить Леонида Каретникова: он мудр, работает со студентами и наверняка будет использовать дар только во благо. Но буквы «Л» и «К» тоже не нажимались. Издевательство какое-то! Как собаку, поманили костью и ничего не дали! От злости я провел по нижнему рядку букв, и пропечаталась только «И».

Илона?

Во втором рядке напечатались «Г» и «В». Геннадий Константинович и Валентин Поддубный? Дрэк слишком импульсивный и предвзятый, и хулиганов непедагогично бьет чемоданом.

Валентина Николаевича, если под буквой «В» подразумевается он, я недостаточно хорошо знаю. пОтому буквы я удалил и вернулся к «и».

Ладно, если «Илона», то дальше как писать, когда «л» не нажимается? Я ткнул пальцем в «л», но клавиша поддалась. Затем пропечаталось «о», и вскоре я внес в список одариваемых взрослых нашу классную, нажал на ввод, и система приняла изменения.

Нас, заговорщиков, теперь шестеро. Вот только как сказать взрослой учительнице, что она теперь что-то типа экстрасенса? Наверное, стоит подождать, пока дар проявится, и только потом говорить, когда крыть ей будет нечем.

Илона Анатольевна сейчас мирно спала и не подозревала, как изменилась ее жизнь.

В комнату к Ноо я сегодня не попал, проснулся в своей кровати, покосился на соседнюю, где слишком тихо лежал Боря… нет, не лежал. Боря уехал в Москву, я один, а меня разрывает от эмоций, безумно хочется с кем-нибудь поделиться! Я глянул на настенные часы: полчетвертого ночи!

Или набрать Илью несмотря на то, что поздний час? Мы теперь точно закрытый орден: я, Натка, Тим, Саша и наконец — Илья! Он так мечтал об этом, что не вижу смысла тянуть.

Я набрал номер, который помнил всю жизнь, и приготовился ждать, ведь Илье надо проснуться, сообразить, что происходит, доковылять до телефона…

Илья остался на хозяйстве с котом Маклаудом, родители и Ян сейчас в Москве, так что я никого посреди ночи не подниму.

Однако долгие гудки длились, длились и длились, Илья спал беспробудным сном и не слышал, его комната находилась далеко от прихожей, где стоял телефон.

Не дождавшись ответа, я набрал Илью еще раз, и еще раз. Похоже, придется ждать утро. В семье Каретниковых принято придерживаться распорядка дня: отбой в 22.00, подъем в семь утра. Летом отбой в 23.00, подъем в 8.00. Раньше Илья не проснется.

Я прошлепал на кухню, уселся за стол и постарался систематизировать роящиеся мысли.

Первое: молодежная организация с правильными ориентирами — именно то, что надо, тему надо развивать.

Второе: у моей жены светлые волосы. На ум сразу пришла Вера, и я испытал разочарование: у Веры волосы вьются мелким бесом, у моей будущей жены они прямые. И не белые, а светло-соломенные, цвета молодого вина. Вот теперь я в полной мере испытал то же, что Илья, когда узнал, что Инна, которую он любил, не для него, его идеальная жена — пока еще маленькая девочка, и лучшей женщины ему не найти.

Третье: в будущем что-то странное творится с нашим возрастом. Мы то ли не стареем, то ли я не улавливаю смысла того, зачем нас показывают молодыми. Внук растет, а моя дочь по-прежнему молода, и жена молода. Как так?

Остатки сна мгновенно улетучились. Допустим, одаренные получают не только способности, но и долголетие… Клево! Столько тысячелетий человечество билось, создавая элексир бессмертия, и вот, пожалуйста!

Но, с другой стороны, вот есть мы, горстка одаренных, и все человечество — сколько сейчас миллиардов? Пять? Шесть? И не узнать никак, хоть в справочную звони.

Помню, что в 2025 было (будет) восемь миллиардов. Понравится ли людям, что появились маги-долгожители? Что с нами попытаются сделать? Уж вряд ли посадят на трон и будут чествовать, инстинкты работают на выживание вида, нас скорее сочтут опасными мутантами, чем полезными. А если мы будем долго молодыми, то как скрываться?

Или со временем нас будет много, очень много? Это попахивает войной новых людей со старыми. Надо превентивно раскручивать тему с детьми индиго, это основа будущей легализации.

Пока думать о неприятном рано. Мне нужно рассказать Илье о том, что он одаренный.

Хорошо, квартира большая, и можно ее мерить шагами. Походив по квартире, я улегся и все-таки уснул. Проснулся в полшестого. Позавтракал, позвонил деду, узнал, что там у Наташки. Поотжимался, принял душ…

Телефон зазвонил в шесть утра и прервал тревожное ожидание.

— Пашка? — донесся взволнованный голос Ильи.

— Только тебя набрать собрался…

— Выкладывай! — выпалил он. — Чего ты посреди ночи наяривал. Что стряслось?

— Ты слышал звонок? — удивился я. — Но почему не ответил?

— Не смог. Слышал звонок сквозь сон, он и вплелся в сон. Или все-таки это было во сне?

— Нет.

— Тогда не томи!

— Илья Леонидович, — официальным тоном произнес я. — Разрешите вас поздравить. Сегодня ночью вы пополнили наши ряды.

— В смысле⁈ — не понял Илья.

— В смысле, сегодня ночью время катастрофы сместилось на пятьдесят четвертый год, и я вручил тебе подарок.

— Охренеть! Нам по семьдесят пять лет. Мы деды. Ты там как, с клюкой или железной ногой?

— Давай я приеду и расскажу. По телефону не хочется.

— Да брось, кому мы нужны…

— Просто поверь, — поставил точку в диалоге я. — Выезжаю. Буду через двадцать минут.

— Пойдем к морю, — предложил Илья. — Что от того лета осталось? Обидно. Из интересного нас ждут только палатки на косе.

Через полчаса мы сидели на берегу, Илья кидал камешки в водную гладь, и солнечные блики на дне меняли очертания, а я говорил, и перед глазами были другие блики, и закрытый пляж, обнесенный забором.

С каждым годом забор между нами и остальным человечеством будет все выше. Но чем он надежнее, тем у нас больше шансов уцелеть.

Выслушав меня, Илья немного помолчал, бросая камешки и мысленно формулируя вопросы, и наконец радостно выдал:

— Если верить этим твоим снам, то мы — бессмертные?

— Скорее, долго живущие, — поправил его я. — Убить-то нас можно.

— Что я чувствовал сегодня ночью и что ощущаю сейчас? — задал мой вопрос Илья самому себе, задумался, швырнул очередной камешек.

Я не торопил его, думал над тем, какой глубинный инстинкт заставляет нас с таким наслаждением кидать камешки в воду. Наконец Илья пожал плечами.

— Вообще ничего. Все как было, так и есть. Я ж теперь спать не смогу, буду ждать, как проявится мой талант! Прям сейчас хочется проверить, с чем он связан. Давай подеремся, проверим?

— Мне кажется, он связан с мозгами, — сказал я, поднимаясь и становясь в стойку.

Вспомнилась Гаечка, которой бы получить талант писателя или поэта, а поди ж ты!

Перед тем, как подраться со мной, Илья поотжимался, порастягивался, прислушался к ощущениям.

— Ничего. Давай проверим, вдруг это связано с реакцией.

Однако особого таланта Илья не проявил, все было, как всегда. Искупавшись, мы переместились в квартиру, он взял сборник стихов Пушкина, чтобы заучить стихотворение. Очень быстро выяснилось, что талант Ильи — не абсолютная память. И не супер-логика, потому что щелкать задачки по физике, как орешки, он не мог.

То есть интеллектуальные способности друга остались на прежнем уровне.

— Вдруг ты стал телепатом? — предположил я.

— Не, я не могу читать твои мысли. Да и не хочу знать, что обо мне думают друзья. Гадости ведь тоже думают, в человеке много дерьма.

— Дар сперва слабенький, — объяснил я, — проявляется спонтанно. Потом ты научишься его контролировать, и он начнет крепнуть. Посмотри на меня, сконцентрируйся. Я буду думать громко.

Я представил его советником президента. «Илья — советник президента. Илья — советник президента», — думал я снова и снова.

Друг хмурился, морщился и наконец сдался.

— Нет. Не телепат я.

Эмпатом он тоже не оказался. Чтобы проверить дар целительства, нужен был больной, пришлось колоть себя иголкой. Ни остановить кровь, ни снять боль у Ильи не получилось.

Два часа мы потратили, искали телекинез, умение изменять материю, воспламенять взглядом, но так и не нашли у Ильи талант. Я предположил:

— Наверное, это что-то узкоспециализированное типа умения ладить с животными, как у Любки. Дар проявится в определенных условиях.

— Да, блин, понятно, но я свихнусь, пока дождусь этого момента! — расстроился Илья.

Я развел руками.

— Давай лучше понаблюдаем за Илоной Анатольевной, — предложил я. — Вдруг у нее проявится что-то более явное.

— Ты говорил, что надо всем одаренным все рассказать, — напомнил Илья. — Кто пока не в курсе?

— Тимофей и Наташа, — ответил я. — С Наташей нужно встретиться, такие разговоры — не телефонные. С чемпионом можно пересечься хоть сейчас.

Спустя час мы вызвали Тимофея на разговор на то же место к валунам возле моря. Он чувствовал: происходит что-то важное, нервничал, глядя на наши сосредоточенные лица. Я решил подыграть и менторским тоном проговорил:

— Тимофей, у меня для тебя важная новость.

Тим вытянул шею и стал еще выше. Я вспомнил «Матрицу» и продолжил:

— Это знание изменит твою жизнь навсегда. В любой момент ты сможешь отказаться.

— Да что вы темните, блин! — возмутился он.

— А теперь серьезно. Чуть меньше года назад у тебя проснулся дар. Ты сильнее и быстрее большинства людей не потому, что так генетически обусловлено. У тебя дар. Иными словами, сверхспособности. Он проснулся спонтанно, наверняка ты помнишь момент, когда тебе стало легко на тренировках…

— Блин! — радостно воскликнул Тим. — Я так и думал! Я с самого начала думал, что все именно так! А вы… вы знали? Но откуда?

— Потому что мы такие же, — сказал Илья холодно, а я продолжил:

— Нас таких теперь шестеро. Ты был вторым.

— Семеро, — поправил меня Илья.

Да, Илону-то я забыл.

— А ты — первый? — воззрился на меня Тимофей с благоговением.

Я кивнул.

— Да, как первопроходец, я знаю чуть больше. Нам нельзя использовать дар во зло.

— Но ведь битие морд — зло, — расстроился Тимофей. — Я прокачиваюсь как боксер. Как спортсмен… или не поздно? Но я хочу заниматься боксом, мне нравится!

— Это, скорее, жесткое искусство, — утешил его Илья. — Такая игра. Так что чемпионские пояса все твои. Как прославишься, организуешь свою школу, где упор будет на закаливании духа учеников. Если начнешь вести себя как мажор, бить людей только потому, что ты сильнее, этот дар заберут.

— Да фигня вопрос! Крутотень-то какая! Но, честно, я так и думал, что со мной что-то не то… А у вас что? Какие способности?

Мы с Ильей рассказали о себе, о других — не называя имен, Тим узнал только Любку.

Так стал зарождаться тайный орден внутри нашего клана, и мне предстояло хорошенько обдумать, как обезопасить себя наперед. Судя по тому, что показали во сне, я достигну таких высот, что не меня не пожалеют баллистическую ракету.

Тимофей очень любил свою бывшую дачу и пропадал в основном там, вот и сейчас убежал помогать копать картошку Лидии, которая взяла выходной. Не убежал — улетел, окрыленный осознанием своей избранности.

Сегодня я должен был принимать у Сергея свою квартиру. Она уже давно готова, осталось купить туда мебель. Просто там жил мой прораб, теперь он сделал себе квартирку наверху, прямо надо мной — чтобы проще было отапливать зимой. Сергей предложил кровати, стол, табуреты изготовить самостоятельно и вскрыть лаком, и мне его предложение нравилось. Шкафы он тоже мог сделать, но придется подождать.

Мебель я мог и купить, но память взрослого не позволяла, потому что косорылая мебель стоила, как крыло самолета, а не косорылая импортная — как машина. Через несколько лет начнут плодиться мебельные фабрики, выбор появится огромный, все подешевеет и приобретет приличный вид.

Наверняка, если поездить по России, где-нибудь в Пензе можно найти неплохого производителя, который не знает, как организовать точки сбыта…

Кстати, интересная тема: одним из первых договориться с мебельной фабрикой и брать товар под реализацию, сидеть на проценте. Начиная с нулевых все будут так делать, но пока многие даже не догадываются, что так можно.

Проблема все та же: я в единственном экземпляре, нужны люди, которые будут развивать мою идею. То же самое можно замутить с продуктами: брать под реализацию у производителя, арендовать ангары за городом и назвать это место оптово-розничным складом.

Где, блин, взять людей? Бабушку подрядить? Так у нее есть дело, от которого она не откажется. Каналья занят, Лидия не того склада… Человек с улицы может подставить и точно будет воровать, какую зарплату ему ни предложи. Квазипуп жадный, отожмет бизнес. Тетя Ира беременная. Кто-то из родителей друзей? Гаечкина мать почти без работы, мама Кабанова на шее несовершеннолетнего сына. Но это совсем не те люди, они просто не потянут. Делать кого-то своей марионеткой, программировать, чтобы не воровал, нельзя. Вот бы у Ильи проснулся талант супербизнесмена!

Пока мы повзрослеем, все лучшие места будут заняты, и склады откроет какой-нибудь проныра…

— О чем задумался? — поинтересовался Илья, который тоже долго молчал, погруженный в свои мысли.

Я поделился, друг грустно кивнул:

— Да, как-то поздно мы родились. Тебе бы быть на три года старше, таких дел можно было бы наворотить!

— Вот я и ищу способы, но пока не нахожу. Ладно, подумаю об этом позже. Давай к Илоне заскочим, посмотрим, как она. Может, заметим что-то необычное… Хотя, скорее всего, зря. Ни у кого дар не проявляет себя сразу.

Взяв пирожных к чаю, мы сперва позвонили Илоне, убедились, что она свободна, и только потом нагрянули в гости.

В прихожей была куча обуви — к Илоне нагрянули гости, видимо, она отправила их на море и приняла нас. Проводила на кухню и сказала:

— Сегодня десять утра, а мне уже позвонили трижды.

— Надеюсь, не та бешеная бабка? — спросил я.

— Нет, слава богу. Трое ребят, двое были у нас, один новенький, и мама мальчика, который далеко живет. Вопросы были разные, но главное — они есть.

Учительница засуетилась на кухне, достала фарфоровый заварник в форме слоника, с порыжевшим сколом на хоботке, разлила заварку по чашкам. Я выставил пирожные на стол, всматриваясь в Илону Анатольевну и стараясь найти необычное.

— Честно, не думала, что затея найдет такой отклик, до последнего были сомнения.

— Не поверите, я тоже, — признался я. — Внимание привлечь у нас получилось, заинтересовать ребят получилось, теперь предстоит самое сложное — не обмануть доверие и мотивировать быть лучше. Нужны интересные и полезные бесплатные секции.

— Кто ж пойдет работать бесплатно? — усмехнулась Илона Анатольевна.

— Никто, — сказал я. — Каждый труд должен быть оплачен. Специалист будет получать немного, две тысячи за занятие, но зато сразу на руки живыми деньгами.

— Я бы вела английский, — предложила Илона. — Вера Ивановна может вести основы стихосложения для творческих детей…

— А Саша может ей помогать, — дополнил Илья. — У нее взрослые стихи, очень хорошие.

— Знаю, — кивнула Илона. — Да! Взрослый ведет, кто-то талантливый замещает. Например ты, Паша. У тебя неплохой английский. Но вот в чем беда: все это осуществимо, пока ты можешь оплачивать все эти кружки. А когда будут филиалы в других городах? Кто будет оплачивать аренду помещений, тренеров, учителей?

И правда ведь — кто? В голове завертелись шестеренки, и я почти воочию увидел будущее, себя за рулем какой-то иномарки… Появилось ощущение, что мне нужно осознать что-то важное, от чего зависит будущее. Что⁈

— Я не буду стоять на месте, мои возможности вырастут, — попытался я ответить на ее вопрос: — Это будет наша и только наша организация. Никакой политики.

Сказал и не поверил. Не дадут нам спокойно жить. В голове будто что-то щелкнуло, и нашелся выход: действовать надо превентивно. Паниковать не стоит, нужно позаботиться о будущем заранее, минимизировать риски, обзавестись друзьями среди политиков. Среди внушаемых политиков, которые разинут роток на раскрученную молодежную организацию. Они же будут оплачивать весь банкет, а когда наступят выборы…

Тогда буду действовать по ситуации. Без моей суггестии надеяться было бы не на что. Выборы у нас в девяносто шестом, время есть, чтобы выбрать самого безопасного партнера.

Илона тоже не поверила, покачала головой и тяжело вздохнула.

Илья посмотрел на меня, в его взгляде читались знаки вопроса. У него слишком мало опыта, чтобы играть в политику. Признаться, что касается подковерной возни, интриг и многоходовок, у меня, даже если брать в расчет опыт взрослого, его тоже нет. В отличие от политиков, я предпочитал жить честно и всегда держал слово, даже если от этого терял.

Обсудив с Илоной Анатольевной планы на будущее, мы с Ильей удалились. Беседа вышла очень плодотворной, придумалось много чего интересного. Будет нам чем заняться и где развернуться!

— Пойдем Сашке расскажем, — предложил Илья. — Ну, про меня. Все равно это тут, рядом.

Звать Гаечку не пришлось, она скребла метлой дворик перед домом, напевая что-то под нос. Вот вроде частный дом и пара соток земли, а разделен на несколько хозяев, и слышно, как соседи за стенкой скандалят. Вон, какой-то мужик поет песню про коня пьяным голосом.

— Привет, сестра! — помахал ей Илья, улыбаясь от уха до уха.

Гаечка выпрямилась с самодельной метлой из полыни, удивленно на него уставилась. Мы подошли к невысокому, чуть выше колена, заборчику, огораживающему их огородик с помидорами, картошкой и смородиной, уже отдавшей плоды.

— Можешь меня поздравить, теперь я тоже одаренный, — похвастался Илья, и Гаечка улыбнулась, пожала его руку.

— А что у тебя?

Илья повел плечами.

— Пока не знаю. Скоро выяснится.

Саша обратилась ко мне, сложив руки на груди лодочкой.

— Паш, пожалуйста, вели соседу заткнуться, а то напьется и орет всю ночь. Спать невозможно! Брат его убьет, если он не заткнутся. И сядет.

Песня оборвалась.

— Заткнись сама, ведьма! — прохрипели в открытую форточку.

Или казалось, или оттуда и правда тянуло сивухой.

— Как его зовут? — спросил я у Гаечки.

— Толян Мухин.

В квартире Толяна что-то разбилось, донесся мат.

— Анатолий! — позвал я его менторским тоном и был тотчас послан, но не обратил на это внимания и продолжил: — Сейчас ты выйдешь на порог, извинишься и больше никогда не притронешься к алкоголю.

Гаечке я прошептал:

— Не все люди меня слушаются, большинство бросается с кулаками, подсознательно чувствуя, что их хотят прогнуть…

В квартире Мухина снова что-то грохнуло, опять выругался хозяин.

— Кажется, пора валить, — проговорил Илья.

В этот момент на пороге появился Мухин с дробовиком, переломил затвор, сунул патрон в ствол…

Ах ты придурок! Ты что же, стрелять собрался⁈

— Прекратить! — взревел я. — Бросить ружье!

В этот раз внушение, подстегнутое злостью, подействовало, и Мухин замер с переломленным стволом. Я подошел и забрал его, разрядил и повторил внушение:

— Тебе станет стыдно. Ты бросишь пить алкоголь навсегда и извинишься перед соседями, попросишь, чтобы простили засранца.

— Круто! — в один голос воскликнули Саша и Илья, выглядывающие из-за деревянной двери Гаечкиной квартиры.

— Отомри! — велел я, и Мухин отмер, попятился, непонимающе вертя головой и кашляя.

— Прос… простите засранца! — взмолился он и брякнулся на колени.

Гаечка смотрела широко распахнутыми глазами, где читался страх.

— У каждого дара есть темная сторона, — проговорил я.

— И у моего? — спросила Саша.

— Да. Например, паталогическая привязанность излеченных. Возможно, что-то еще…

Из-за моей спины донесся зычный мужской голос:

— Отойди от детей, мразь!

Это Мухину кричал вернувшийся с моря Гаечкин брат Степан, он устремился к алкоголику с явным намерением пересчитать ему ребра, но на его пути встал я, раскинул руки.

— Стой! Он, видишь, прощения просит.

Покачиваясь из стороны в сторону, как болванчик, пустоглазый Толян твердил, как заведенный:

— Не буду, не буду, не буду…

— Свободен, — скомандовал я ему. — Помни о том, что я сказал.

Мухин исчез в своей квартире, где скулил и завывал.

— Что это с ним? — удивился Толян.

Я пожал плечами.

— Белочка, наверное. А может, озарение и раскаяние.

— В белку я верю больше, — проворчал Степан, встал на цыпочки и плюнул в форточку Толяна. — Скотина, сколько нервов испортил! И не убьешь его, падлу.

— Больше вредить не будет, — пообещал я.

Я, Гаечка и Илья молча направились в сторону моего недостроенного дома. Демонстрация моих умений произвела на Сашу тягостное впечатление. Заговорила она спустя полминуты.

— Он реально завтра бросит пить?

— Сто процентов, — пообещал я.

И снова молчание. Возле забора мы остановились, и Гаечка спросила, набычившись:

— И меня ты можешь превратить в зомби? Заставить меня делать то, что я не хочу. Это же чудовищно! Я тебя боюсь.

— Тебя — не могу, — сказал я и кивнул на Илью. — И его не могу. Да и нельзя мне насиловать сознание людей, использовать дар себе во благо, я же говорил.

— Пообещай, — уперлась Гаечка.

Я приложил руку к груди.

— Обещаю, что не буду влиять на твое сознание, что бы ни случилось. Веришь?

Гаечка тяжело вздохнула.

— Опасный у тебя дар. Теперь я буду тебя бояться.

— Да, — кивнул я, — соблазнов много, но я не злоупотребляю даром, даже матери своей, которая делает глупость за глупостью, ничего не внушал. Нельзя мне.

— Ладно, верю, — наконец расслабилась Гаечка, посмотрела на двухэтажное здание, где будут гостевые квартиры. — Ты прям как помещик. Целое имение у тебя.

На втором этаже распахнулось окно, высунулся Сергей и помахал рукой.

— О, привет, начальник! Заходи, принимай работу.

— Парни где? — спросил я.

— Сделал им выходной, пусть отдохнут. Так они не хотят, представляешь? Грозились вечером прийти, сосиски на костре пожарить.

Рука потянулась к калитке, но Гаечка тронула меня за плечо, спросила одними губами:

— Алтанбаев — твое работа? И Каюк?

— И беспризорники, — не стал кривить душой я. — И Света, жена Сергея. Они смертники, спились бы и погибли в течение пяти лет, а так будут жить.

— Хорошо, — сказала Гаечка без особой радости, подумала и добавила уже увереннее: — Здорово, на самом деле. А Наташа, твоя сестра?

— Нет! Все, что с ней происходит — ее и только ее заслуга.

Гаечка выдохнула облегченно, но снова не дала мне войти.

— Слушай… а если я попрошу кое-что мне внушить? Ну, чтобы я перестала бояться людей. Поможешь? Реально сильно мешает, и с Алексом мешает, я каменею рядом с ним, а так хотелось бы стать нормальной…

— Давай я приму дом, и поговорим, — не стал обнадеживать ее я.

Ноо намекнула, что одаренные должны знать о своем даре и нести ответственность. Но вот какие возникают сложности!

В моей квартире меня уже ждал самодельный стол и табурет — как пример того, что может Сергей. Выглядели они простенько, но добротно.

— Ну, как? Делаем мебель? — спросил прораб.

— Мне нравится, — высказал свое мнение Илья.

— И мне нравится, — оценила Гаечка. — Я б себе в кухню хотела бы такие табуретки.

— Делаем, — кивнул я.

Сергей шагнул к столу, взял альбомный лист.

— Я эскизы набросал, как это будет выглядеть и какие иметь размеры. Вот, например, прихожая: тумба метр на метр. Наверху телефон, ниже полка для газет, записной книжки и всякой мелочевки, и еще две полки для обуви…

— Выдвижной ящик вверху можете сделать? — спросил я.

Сергей задумался где-то на минуту, кивнул.

— Без проблем. — И внес правки в эскиз.

— И ниже тоже выдвижные ящики, — попросил я. — Обувницу отдельно, вот тут. Одной полочки достаточно.

— Сделаю. Смотри, что еще. Вот тут тумба заканчивается и — ниша под зеркало. Дальше шкаф. Одну дверцу открываешь, а там штанга. Эту открываешь, тут полки.

— Отлично.

Мы переместились в одну спальню, во вторую. Сергей предлагал толковые решения, я соглашался. Тем более и цена его мебели оказалась приемлемой — раза в три ниже, чем в магазинах.

— Когда вы планируете заселяться? — спросил он.

— Тридцатого— тридцать первого августа. Мы учимся в Николаевке, ездить из города неудобно.

— Две недели… Успею! Еще надо будет приобрести газовую плитку и баллон. И ты говорил, что проведешь телефон…

Я хлопнул себе по лбу.

Все уже готово, мама написала заявление, меня поставили в очередь, осталось только деньги занести. Неделя — и будет готово.

— Завтра же займусь, все будет. Поставлю телефон в прихожую, чтобы все могли пользоваться.

Воцарилось молчание, его заполнила Гаечка, взяла меня под руку и заискивающе заглянула в глаза.

— Покажи большой дом, пожа-алуйста!

— Он еще не готов, — сказал Сергей.

— Мне хоть помечтать, — попросила Гаечка. — Никогда в таком большом доме не была. Он реально больше, чем у Райко.

Вспомнился героический Петр, сосланный злодеем-Кормом на все лето в крымские лагеря.

Сергей пошел вместе с нами, отчитался, что сделал разводку электрики, вот проект, и труб. Мы походили по комнатам, Гаечка, роняя слюну, спрашивала, где что будет, ахала, охала, выглядывала в застекленные окна. Казалось, она забыла, что просила себя закодировать, но нет, как только Сергей ушел, снова на меня насела:

— Избавишь меня от страха людей?

Я сел на ступеньку лестничного пролета, похлопал рядом, предлагая и ей сесть. Гаечка осталась на ногах, скрестила руки на груди.

— Я могу попытаться. Скорее всего, ничего не получится, но, если получится, будет только хуже. Потому что ты должна справиться с этим сама, тогда ты получишь какой-то очень важный навык, станешь сильнее и ценнее, а иначе я лишу тебя пути, понимаешь? Это будешь уже не ты, твой путь за тебя пройдет мой дар, и ничего хорошего ты не получишь. Решай, будешь идти сама, накачивать мышцы, или воспользуешься экзоскелетом, и непонятно, что станет с твоими навыками.

Гаечка глубоко задумалась, аж задышала неровно. Наконец вскинула подбородок, мотнула головой.

— Нет, я сама.

— Мужественно, — оценил ее выбор Илья и осторожно поинтересовался у меня: — Ты можешь заставить человека себя любить?

— Теоретически. Но никогда этого не проверну с той, которую люблю, потому что это насилие.

Покраснев, Гаечка спросила:

— Если Алекс мне изменит, ты сможешь наслать на него нестоячку?

Мы с Ильей засмеялись.

— Скорее это ты такое можешь, — предположил Илья. — Алекс играет с огнем.

Пофантазировав, что можно наворотить с помощью моего дара, мы разошлись. Гаечка отправилась домой, мы с Ильей пошли на базу.

Все это время я не сводил с него глаз, но так ничего особенного не обнаружил. А еще в голове вертелось понимание, что мне очень что-то нужно. Сделать или осознать, пока непонятно. Ощущение было, как если знаешь слово и вдруг забыл его, оно потерялось где-то в памяти, и никак его не достать.

Ночью у соседей наверху тарахтела стиральная машинка. Так тарахтела, что, уснув, я будто перенесся в будущее и снова стал взрослым. Где-то тарахтел крупнокалиберный пулемет, а я стоял на побитой осколками, будто оспой, дороге, сбегающей с холма, вдалеке виднелся истекающий дымом родной город. С одной стороны вместо горы раскинулось полыхающее пшеничное поле. Огонь шел стеной, не оставляя шанса налитым колосьям.

С другой стороны полыхал лес, тянуло дымом. На дорогу выбежало семейство косуль вместе с остромордыми шакалами, животные заметались. Кудахча, вылетел фазан, чуть не врезался в бегущего зайца.

Раз — и я в городе, заваленном обгорелыми трупами, посеченными осколками. Обугленные остовы пятиэтажек таращат черные глазницы окон, кое-где сочится дымок.

Вот набережная с разбросанными осколками. Вздыбившиеся плиты. Воронки, выстланные стеклянистой субстанцией с вплавленными в нее костями.

Здание театра с проваленной крышей опирается на колонны, будто раненный боец с перебитыми ногами, пытающийся встать.

Мне показывают последствия той войны, или это всего лишь сон? Слишком, мать его, реалистичный сон! И до чего же больно смотреть на разрушенный родной город! На город, где мальчишкой бегал по этим улицам, смотрел, как все строится, рос вместе с домами, с тополями, воровал ягоды с черешни под окном злой старухи. Потом спустя много лет вернулся взрослым, ходил по изменившимся улицам, перебирал детские мечты, рассматривал их и примерял на себя — сравнивал то, каким хотел стать, с тем, кем стал.

Когда все то, что ты любил, ровняют с землей, становится плевать, кто прав, кто виноват. Есть те, кого убивают в городе — свои, и те, кто наводит на него ракеты — враги.

И есть я, человек, способный это предотвратить. Для этого нужно найти точку невозврата, когда одни люди перестали для других быть людьми и превратились в цели. Вот, что мне нужно!

Потянулись дни, наполненные ожиданием, чем же нас порадует Илья.

Скрепленная одной тайной четверка: я, Илья, Гаечка, Тимофей пристально следили за ним, но никаких странностей не наблюдали. Илона тоже была под наблюдением и так же не демонстрировала ничего необычного. А ведь она — первый одаренный взрослый! Как я уже понял, таланты могут быть весьма специфичными и не проявляются, пока человек не попадет в необычные условия, вот мы запаслись терпением и ждали

В остальном все шло по накатанной: кондитерская работала, автомастерская росла, живот у тети Иры рос, она округлилась и похорошела, сестренка Диана тоже росла — кудрявая, серьезная, как мать, темноволосая и круглолицая, как отец. Лика Лялина помогала Веронике и так уработалась, что стала худой, как щепка.

Алтанбаевцы окрепли и раскачались. Рахитичный Зяма, получая витамины и все необходимые микроэлементы, попер вверх, как чахлый цветок, на который упал луч солнца. Дистрофичный Понч тоже отъелся и раскачался, а Заславский и Егор стали настоящими качками. На Егора по-прежнему с разгона заскакивали девки, но теперь им стали интересоваться не только замызганные Московчучки, но и вполне себе ухоженные девушки и женщины. Он шанса не упускал, но за юбками не волочился, они волочились за ним. Егор же продолжал вздыхать по Наташке, как и Крючок, как и Тимофей. Их активность приходилась на одно время. Не сговариваясь, отдельно друг от друга они начинали ею интересоваться.

Наташа же времени даром не теряла и обустраивалась в Москве: пела в ресторане, торговала косметикой. Так, глядишь, скоро станет зарабатывать больше меня.

Но, несмотря на загруженность, нас сестричка не забывала и раз в неделю присылала друзьям товар на продажу, который находила на Черкизоне в уценке. Больше всего я боялся, что Наташа в кого-нибудь влюбится, и тогда все пропало, она темпераментная, у нее это быстро происходит и бурно протекает. Вроде пока она никого не заприметила, и слава богу! Пусть подольше будет так.

На это я серьезно не рассчитывал, но надеяться-то можно!

Боря прикипел к Москве и решил поступать в художественное училище после девятого класса, а Наташа обещала узнать насчет общежития.

Мама работала в нашей поликлинике, жила с отчимом на даче, в квартире появлялась изредка. Суд по разделу имущества был назначен на конец сентября. Она жила своей жизнью, была счастлива и нами особо не интересовалась, словно нас и не было в ее жизни. С глаз долой, из сердца вон.

Лидия тоже была счастлива: хорошо оплачиваемая работа, дети. Света здорово выросла и стала настоящей красавицей, ей предстояло перейти в другой, более дружественный класс.

В домике Веры жили москвичи: Олег, сын мента, Алекс-мажор, Лекс-крепыш, сын Валентина Николаевича, и низкорослый Егор-азиат. Раньше у них случались стычки с Алексом, замешанные на классовой вражде, теперь же Алексу было не до понтов, он целиком растворился в Гаечке. Расслабиться она ему не давала: за каждым эпизодом сближения следовали несколько дней, когда девушка уходила в себя.

Зато можно быть уверенным, что хотя бы она не забеременеет в школе. Но радоваться тут было нечему, потому что жить ей с такими тараканами очень, очень тяжело. Мыслимо ли — сутки затворничества после поцелуя в щеку. Как будет себя вести Алиса после того, что с ней случилось в прошлом году, я старался не думать. Есть люди, которым запавшая в душу мелочь может сломать жизнь, а другие проходят через все круги ада, это не только не ломает их, но и не гнет.

У Яна дела обстояли не очень. Сказали, что поврежденный глаз не будет видеть никогда, но можно убрать рубцы и вставить протез, причем совершенно бесплатно, чтобы парнишка не комплексовал из-за внешности, ведь искусственный глаз будет выглядеть, как настоящий. Повезло, Ян понравился профессору, который им занимался — выиграл у него в шахматы, и он подключил своих знакомых.

Бабушка разрывалась между хозяйством и вокзалом, куда возила товары для деда, теперь уже каждый день, ей здорово помогал Юрка, который вырос, окреп, и не узнать в нем уже того заморыша, которого я когда-то случайно закодировал и не понял, что сделал.

Какое прекрасное время, когда все растет вместе с тобой! В полной мере это может оценить только зрелый человек. Люди забывают о безвозвратно уходящем, находят утешение, глядя на растущих детей, я нашел утешение в себе.

Что касается летнего лагеря, где догуливала третья, августовская смена, там все шло по схеме, которую мы обкатали в июле: фильмы, запреты, потом разрешение на вступление в тайную молодежную организацию — сейчас был как раз этот этап. Моего участия не требовалось, друзья и москвичи с удовольствием играли в секретных агентов, даже не подозревая, что это не игра.

Лекс-крепыш получил задание следить, чтобы отец-сердечник не перенапрягался, и парень неплохо справлялся. Посовещавшись, директора решили, что летнему палаточному лагерю возле моря — быть!

Артем Мороз прикипел к нам душой, мы взяли его на испытательный срок, и он присоединился к тренировкам со старшей группой, которую вел Нага.

А еще Миша-очкарик прикипел лично ко мне. Я дал ему телефонный номер, чтобы он мог поделиться успехами, ведь ему предстоял поединок со зловредной бабкой, которая его сжирала.

Вот опять восемь вечера — звонок. Наверняка Миша, он всегда звонит минута в минуту два дня подряд, сегодня третий. Вчераз я советовал ему поговорить с Тимофеем, который был в такой же ситуации, но Миша хотя бы рослый и вид имеет, а у Тима было ожирение третьей степени, он не мог трех слов связать и смотрелся жалким. Я поднял трубку своего ретро-телефона, подумав, что завтра должны прокладывать кабель ко мне домой, и вылилось это в круглую сумму. Но как мне без телефона? Никак.

Сперва донесся всхлип, потом Миша заговорил… точнее, затараторил вполголоса:

— Прости, Паша, я не смогу приходить, и вообще… Не смогу. Бабушка из-за меня чуть не умерла. Ей стало плохо с сердцем. Так страшно! Не хочу ее расстраивать.

Сперва накрыла злость на человека-амебу, которого едят, а он этого не понимает, меня захлестнуло желание рыкнуть на парня, но я сдержался. Вдохнул, выдохнул. Чего я хотел? Чтобы человек, которого много лет загоняли под плинтус, объясняя, что он неполноценный, сразу оттуда вылез?

— Так. Подожди, Миша. Рассказывай подробно, как что было. Вполне возможно, бабушка симулировала сердечный приступ, чтобы повлиять на тебя. Чтобы ты почувствовал себя виноватым и никогда не посмел ей перечить.

— Она запретила мне записываться на бокс. Я собрался уходить, и ей стало плохо, она так кричала, так кричала… А потом «скорая» приехала… Все, я не могу, она из туалета вышла.

— Так. Скажи, что побежал ей за сердечными каплями, а сам спрячься и посмотри, как она будет себя вести. Если вскочит и побежит, значит, это симуляция и нечестные приемы.

— Да нет же, плохо ей. Ты бы видел…

С трудом подавляя злость, я отчеканил:

— Сделай. Как. Я. Советую. И отчитайся. — И повесил трубку.

Ненадолго я сам поддался сомнениям: а вдруг тетка и правда сильно больная? Нет, вряд ли. Когда кончаются аргументы, у таких людей приемы стандартные: «Посмотри, до чего ты меня довел! Я из-за тебя умираю!» Некоторые жертвы ведутся и всю жизнь посвящают ублажению кровососа. «Он без меня умрет!» Ни семьи у них, ни детей, ни увлечений, единственная светлая миссия: быть пищевой базой для паразита.

— Паша, ты был прав! — обиженно воскликнул Миша. — Только хлопнула дверь, и она подумала, что я ушел, ломанулась к холодильнику. А до этого и пила с трудом. А тут я… и ей снова плохо, но я уже не поверил. Но ей и правда может стать плохо. Как быть? Если она умрет, я себе этого не прощу!

— Ты из дома звонишь?

— Убежал. Из телефона-автомата.

— Так… Возвращайся домой и серьезно поговори с ней. Без обид и обвинений. Скажи, что понимаешь ее страх за тебя и благодарен за заботу. Но ты взрослый парень и хочешь вырасти мужчиной, а не девчонкой, стать ей защитой и опорой. И прямо спроси: или ты не хочешь, чтобы я был мужчиной? Хочешь, чтобы я за тебя всегда прятался? Такие аргументы она побить не сможет и сдастся. Понял?

— Угу. А сработает? И вообще… она меня обманула! Обманывала все время.

Подумалось, что неплохо бы иметь психолога, который помогал бы детям справляться с такими ситуациями, я все-таки не психолог, и не хватит меня на всех.

— Она тебя любит так, как умеет. И считает, что делает тебе хорошо, оберегает. Не злись на нее, учить отстаивать свои интересы. И все будет хорошо, бабушка повоюет, немного испортит тебе нервы и смирится, примет твои правила игры.

— А если не примет? — засомневался Миша.

— Останется одна. Ты же не хочешь всю жизнь прожить с ней и ничему не научиться? Не хочешь.

— Я завтра расскажу, как все прошло! — вызвался он. — В это же время.

Миша не казался таким безнадежным, как Тимофей. Немного с ним поработать — и выправится.

Я повесил трубку и задумался совсем о другом — о далеком будущем и системе государственного устройства. Что было бы, если бы система работала так, как надо, а не как везде? Милиция не грабила, а защищала граждан. Правительство думало не о том, как бы обокрасть тех, кто им доверился, а как сделать их жизнь лучше.

Причем если так будет в одной стране, все равно жить не дадут, соседи будут соваться своими свиными и крысиными рылами и пытаться раскачать, распространить свое влияние, посадить на трон подконтрольного племенного вождя в обмен на плюшки…

Какая веселая жизнь меня ждет! Я не готов и вряд ли когда-то буду готов к массовым расстрелам, которые спасут Родину. Но тут или — или. Рано или поздно придется делать выбор. Пока у меня все спорится, буду утешать себя мыслью, что само мироздание мне помогает.

Еще надо встретиться с Гаечкой и как-то упросить ее поехать в Москву, оторваться от Алекса. Очень надеюсь, что ей интересно будет писать песни для рок-группы. К тому же она сможет помочь Наташкиному гитаристу, правильно срастить кости после перелома.

Надо будет к ней забежать.

Однако дома я ее не застал, она коротала время в подвале после тренировки, тут же крутился Алекс. Илья, развалившись на диване, читал книгу. Я присмотрелся к обложке: Джон Уиндем, «Куколки». Его так увлекло повествование, что он вздрогнул, когда я с ним поздоровался, посмотрел на меня с удивлением.

Видно было, что он хочет поделиться чем-то важным, но что-то мешает. Или кто-то. Скорее всего, Алекс. Мне тоже мешал Алекс, он мог повлиять на решение Гаечки, но темнить я не стал:

— Саша, я к тебе с предложением. Или с просьбой, тебе решать. Наташка с друзьями создает рок-группу, им нужен автор текстов. Гаечка заинтересовалась, встала с мата.

— Круто! Мне это интересно. А что надо сделать?

— Написать тексты на музыку. Кассету с записью они из Москвы передадут. Но там беда. Наташиному гитаристу любера битой раздробили пальцы. Так что пока он только вокалист.

Гаечка скривилась, как от боли, передернула плечами и жалобно посмотрела на Алекса, который сказал:

— Я уезжаю двадцать пятого. Мы можем поехать вместе.

— Да! — подпрыгнула на месте она. — Поедем вместе, ура! И Степан тоже двадцать пятого стартует! — Гаечка посмотрела на меня с благодарностью. — Я поняла про гитариста, ну, что надо сделать. — Она пошевелила пальцами. — Обидно, конечно, что на лагерь на попадаю, там так здорово!

— Зато не так быстро расстанемся.

Алекс сказать равнодушно, но чувствовалось, что он буквально фонтанирует эмоциями.

— А мать против не будет? — спросил Илья, закрывая книгу.

— Степан же тоже едет. Нет, не будет. Она мне все разрешает.

Гаечка засобиралась домой, будто ей уже завтра выезжать. Алекс, естественно, увязался за ней, а мы наконец остались с Ильей вдвоем. Мне вспомнилось, что год назад я больше всего любил время, когда все уходили из квартиры, и я оставался там один, наслаждался тишиной и свободой, даже на море не шел. Илья сейчас оставлен на хозяйстве, но проводит время с нами, скучает.

— Это почти про нас! — Он потряс книгой. — Там про мир после ядерной войны, когда убивали животных с отклонениями, а детей стерилизовали и выбрасывали в лес. Но стали рождаться телепаты, а этого отклонения не видно. Короче, книга про нас! Нас ведь тоже попытаются, — он чиркнул себе по горлу ребром ладони. — Когда узнают.

— Надо действовать на опережение. Мой дар развивается, подарки я могу вручать кому угодно, эта способность может развиваться. К тому же могу дар забрать. Надо подумать, как использовать это в качестве подкупа. Чтобы был максимум лояльных людей, не заинтересованных в моем уничтожении. Я много думаю, как нам выжить.

Илья кивнул, задумался.

— Я чую, так и не дождусь дар. Или он пока спит?

Я зевнул.

— Не могу нормально выспаться, война снится. Сегодня меня накрыло блиндажом, и я задыхался под завалом, пока не проснулся.

— Мне тоже хрень снилась, — признался Илья. — Очень реалистичная. Что я стою в озере нефти, ее капец как много! Причем это не танкер затонул, а она прям из земли сочится на поверхность. А я все глубже и глубже, и пошевелиться не могу. Вокруг люди с совковыми лопатами черпают нефть, а меня не видят. Как погружаюсь с головой — просыпаюсь. Вторую ночь подряд так, аж засыпать стремно. Подумал бы, что этот сон вещий и к чему-то, но ведь не бывает так, чтобы нефть из земли выдавило. А если символ, то непонятно, что значит.

— Иногда сон это просто сон, — сказал я.

Дома перед сном я включил радио, чтобы послушать новости. Вдруг Илье вещие сны снятся? Ключевым событием сегодняшнего дня стало событие, которое отлично помнил я-взрослый, но не помнил точной даты. Бой за высоту Тург в Таджикистане, когда пограничники сдерживали прорыв моджахедов. Пока поступали лишь обрывочные сведения. Однако память взрослого сохранила детали: погибло семь человек на двух пограничных постах, двое удостоены званий героев России посмертно.

Никаких крушений танкеров и разливов нефти в мире не произошло. Выводов напрашивалось два: я снова не там ищу талант Ильи, или, может, событие случится нескоро. Больше я склонялся к первому варианту.

25 августа 1994

За десять дней талант Ильи так себя и не проявил. Мне даже думалось, что он спящий и проснется, только когда Илья достигнет совершеннолетия. Либо же требовал определенных условий.

За Илоной мы тоже не замечали ничего паранормального, эта была все та же наша любимая учительница, добрая, мудрая, понимающая и всегда готовая прийти на помощь. Учитель с большой буквы, эдакая всеобщая мать.

В прошлый раз, пятнадцатого августа, пришло тридцать восемь человек, теперь же — восемьдесят два. Ребят было так много, что они забили все помещение, разместившись на матах, нашим пришлось встать у стен, чтобы не занимать пространство.

С нами были московские ребята, все, кроме Алекса, он собирал вещи, ведь завтра им с Гаечкой уезжать в Москву. Сашка хочет потусоваться с новорожденной рок-группой, накупить себе товара — Наташка таки убедила ее, что носить косметику по предприятиям выгоднее, чем стоять на рынке, заодно Сашка поборется с социофобией, общение с незнакомыми людьми должно пойти ей на пользу. Мне же было больше интересно, чтобы она подлечила Наташкиного напарника. Заодно посмотрим, получится ли у нее справиться со сложной задачей.

Узнав о планах подруги, Алекс сорвался с ней. Ему было не принципиально, отчаливать днем раньше или днем позже. Что касается остальных, большой исход москвичей планировался двадцать девятого августа, причем Валентин Николаевич уедет двадцать седьмого, сразу после палаточного лагеря, ему нужно готовить школу к учебному году.

Что касается московских школьников, все шло так, как задумывалось: я делегировал полномочия Лексу, Алексу, Олегу и Егору, и они с радостью выступили вождями краснокожих, а ребята их приняли как лидеров. Раньше эту роль играли пионервожатые. Теперь все организационные моменты лежали на них, я лишь контролировал, как движется процесс. Еще одно мое создание отпущено на волю и начинает жить своей жизнью, но тут поначалу контроль и вмешательство будут требоваться часто.

Сразу после встречи с местными ребятами мы с друзьями планировали рвануть на косу прощаться с летом. Потому что осенью наш отряд потеряет часть бойцов: Тимофей, который стал своим, уедет в Саранск, он ученик одиннадцатого класса, ему надо готовиться к поступлению, а куда, парень не определился. Его душа рвется на физвос, разум говорит, что образование должно быть серьезным. Я подсказал ему, что спортсменов с достижениями должны брать охотнее, чтобы они выступали за институт.

Московские друзья тоже разъедутся, в том числе Чумаков, который пообщался с нормальными людьми, пообтесался и стал прям завидным женихом. Видел бы он прошлый себя нынешнего!

Пара распадется, Любка тоже уедет, и непонятно, приживется ли в новом коллективе с ее характером. Сколько ей внушений ни делай, все упирается в ее умственные возможности. Будут ли они с Чумой вместе, тоже вопрос, ведь придется писать друг другу письма. Мотивированный Чума справится, а в Любке я очень сомневаюсь. Расстояние и интеллектуальная несостоятельность сделают свое дело. Смотреть на хорошенькую девочку, восхищенно хлопающую ресницами, и умиляться ее наивности это одно, другое — читать безграмотные письма, будто написанные первоклассницей.

Миша-очкарик из новеньких ко мне прилепился, как пломба к зубу. Звонил каждый вечер, отчитывался о проделанной работе над собой, о войне с бабушкой-симулянткой, которая то наседала на него, то, получив отпор, ослабляла вожжи.

И вот сегодня она снова пришла на встречу будущих «Прогрессоров», причем отдельно от внука, спикировала на Илону Анатольевну подбитым бомбардировщиком. Я побежал на выручку, потому что от таких зловредных бабок можно ждать чего угодно, например, кляузы в органы, что мы занимаемся торговлей детьми.

— … от рук отбился, — глотая слезы, жаловалась бабка на Мишу, заламывая руки. — Вы простите меня! Я думала, дело в вас, а он… он… он подросток! Они все такие. Протест, плохие компании, сигареты, наркотики. Господи, он такой у меня теленок!

Я сбавил шаг и навострил уши. Речь взяла Илона Анатольевна, приобняла за плечи бабку, повела за собой. Остановились они у порога помещения, куда набились наши гости.

— Посмотрите, какие у нас хорошие дети. Мы хотим им помочь, научить дружить и трудиться. У нас будут спортивные секции, кружок английского, гитара. Конечно же, мы присмотрим за Мишей и, если что-то не так, сообщим вам. Лучше пусть он будет у нас под присмотром, чем скитается по подвалам.

— А вы точно не секта? — спросила она жалобно.

— Нет, мы — команда единомышленников, спортсменов и отличников. Наши дети поступают в престижные вузы, вам не о чем переживать. Вот Паша, — Илона Анатольевна представила меня. — Это он все придумал, дети сами все тянут. Такие молодцы!

Она смолкла. Я не спешил продолжать, поглядывая на учительницу и подозревая, что у нее проснулся дар убеждения. В прошлый раз у меня не получилось повлиять на бабку, а Илона Анатольевна смогла… Нет, это не суггестия. Видимо, бабка оказалась умной и решила сохранить влияние на внука хотя бы через нас.

Помня, что внушению она не поддается, я сказал:

— Мы хотим создать организацию как противовес тому, что сейчас творится вокруг. У нас запрещены вредные привычки, мы стараемся приучить детей к труду… Не так. Мы хотим, чтобы наши ровесники ощутили радость от хорошо проделанной работы и поняли, что и так можно. Не только по подвалам скитаться приятно, но и вот так можно протестовать, без вреда для здоровья и учебы.

Ко мне подошел Илья и продолжил просветительскую работу:

— Успеваемость в школе у нас выросла в разы. Я отличник и спортсмен, он отличник и спортсмен.

Илона подхватила, видя, что бабка доведена до нужной кондиции:

— Вы видите, кто к нам пришел? Те, кто чувствует себя изгоем, кого обижают в классе. Дети ищут общения с единомышленниками. Теперь они не чувствуют себя одинокими, это же здорово!

Лицо бабки разгладилось, она тяжело вздохнула и мысленно отпустила натянутый поводок.

— Присмотрите за ним! Чтобы ничего себе не сломал, он такой у меня неудалый, такой рассеянный!

— Присмотрим, — пообещала Илона Анатольевна и доверительно положила ей руку на плечо. — Нам нужно начинать, извините.

— Конечно, — кивнула бабка и поплелась на улицу ждать внука на лавочке.

Илона Анатольевна улыбалась. Она переживала это как маленькую личную победу в войне за человеческую судьбу.

Из зала выглянул Миша, поправил очки, сползшие на нос, и поинтересовался у меня:

— Что она говорила? Наезжала? Угрожала? Два раза она притворялась больной, я не повелся, она перестала так делать, — поделился он. — Ты был прав.

— Мы победили, — улыбнулся я.

Как-то мы не рассчитывали, что придется бороться не только с детскими комплексами, но и с родительской гиперопекой. Куда проще с детьми, которые своим родителям не нужны. Здесь они найдут понимание и поддержку.

Новеньких Илона Анатольевна увела в пустующее помещение, где они заполнили анкеты, стареньким мы включили серию ниндзя-черепах, а потом всех опять соединили и попросили написать анонимное письмо, кто о чем мечтает, и как пример зачитали письмо, которое Миша написал заранее по моей просьбе.

«В декабре у меня день рождения. Мне исполняется пятнадцать лет. У меня нет друзей, ко мне на день рождения никто не приходит. Мне бы очень хотелось отпраздновать его весело, с друзьями. Еще мне хотелось бы велосипед. Раньше он у меня был, но потом я упал и разбил коленки. После этого мне запретили на нем кататься и велосипед продали, чтобы я не убился насмерть».

В оригинале было продолжение: «Еще очень хочу набить морду Мазуру, потому что задрал», но я решил заменить на «Дать отпор Мазуру, чтобы отстал». У каждого есть такой Мазур. У меня были Зяма и Руся. Русю я так напугал обрезом, что он обмочился. А Зяма теперь на меня работает, в рот заглядывает.

Ребята делились мечтами анонимно, так они могли не стесняясь рассказать о сокровенном.

Я подозревал, что желания будут, примерно как у Миши: стать смелым, наказать обидчиков, купить значимую вещь. Пока Лихолетова и Алиса отберут похожие желания и рассортируют, гости, и те, что приходили в прошлый раз, и новенькие посмотрят фильм. Потом мы проведем разбор желаний, и я сделаю ребятам правильные установки — Илья подстрахует, если переутомлюсь.

Ну и в завершении Миша вызвался провести психологический тест на темперамент, проверить, кто сангвиник, кто меланхолик — неделю готовился, умную книгу принес. Мне тоже было интересно, казалось, что меланхоликов среди наших гостей должно быть подавляющее большинство.

Следующая встреча пройдет в субботу, в Шуфутинов день, то есть третьего сентября, здесь же. Мы разобьем детей по секциям, назначим время занятий. Когда группы по интересам из одного района будут больше пяти человек, можно думать о переносе занятий туда, где дети живут. Это привлечет новеньких.

Осталось найти желающего, кто будет рулить организацией. Я посмотрел на Илью, ему нравилось, его глаза горели. Но справится ли он?

Время покажет. Может, все вообще развалится не начавшись.

Некоторые гости уже справились с заданием, сдали листки девчонкам, там было несколько предложений. Но большинство старательно заземляло свои мечты в текст.

Лихолетова и Алиса сдали собранные листки Илоне, она принялась их читать и раскладывать по стопкам. Потом девчонки принесли опросы новеньких: кто где живет, чем увлекается. Пока мы считали и сортировали анкеты, ребята смотрели «Звездные войны».

За полчаса до окончания сеанса Любка высунулась из пустого кабинета, отчиталась, что минибутеры готовы. Их было немного, по четыре вида каждого — чтобы не накормить до отвала, а утолить голод гостей.

Теперь на фуршете стоял гул, гости перезнакомились, начали общаться. Артем Мороз тянулся ко мне и не отходил, я его познакомил с Ильей, они разговорились — другу интересно было послушать о школе, куда меня звали, но я приглашение не принял.

Миша-очкарик с важным видом расхаживал между столов, подсказывал новеньким, где, что и зачем. Вскоре он собрал вокруг себя толпу младших и принялся что-то рассказывать, те слушали.

Я внимательно наблюдал за гостями. Какие они разные! Кто-то вполне общительный и уже расправил крылья, кто-то настороженно держался в стороне. Наверняка есть и такие нелюдимые персонажи, как наша Аня Ниженко. Таких социализировать крайне сложно.

Канапе смели очень быстро, кому-то не досталось, и девчонки вынесли дополнительные подносы, так что обиженным не ушел никто.

Пришла пора разбора полета мечтаний. Мы решили, что зачитывать анонимки будет Лекс, а не Илона Анатольевна — так, с участием старшего товарища, а не надзирающего взрослого, они быстрее расслабятся.

Я прислонился к стене. Сидящие на матах гости повернули лица к Лексу, который вышел в середину и сказал:

— Ну вот мы все и прочитали. И вот что я скажу. Есть те, кто мечтает о великом, и те, кто хочет осязаемого и материального. Не стесняйтесь, что хочется денег и славы, человек так устроен, в этом нет ничего зазорного. Главное, добиваясь цели, не идти по головам и оставаться человеком. Собственно, для этого мы тут и собрались. Нас здесь очень много, если читать и разбирать все, мы тут задержимся до ночи. Потому мы рассортировали желания по группам, их всего три. Великое, материальное, для души. Первая группа, с мечтами глобальными. Эти товарищи уже определились, кем они хотят стать, и стремятся к этому.

Он зачитал самую яркую записку:

— «Я мечтаю стать знаменитым ученым и изобрести лекарство от рака, получить Нобелевскую премию. Мне нравится химия и биология».

Я зааплодировал, все поддержали.

— Вот еще, — продолжил Лекс. — «Хочу быть знаменитым ди-джеем, чтобы нравиться девушкам. И мотоцикл. А еще — жить в восемнадцатом веке, иметь тысяч десять крепостных и управлять губернией».

— А ты не мелочишься, губернатор! — крикнул кто-то.

Все рассмеялись. Памфилов аж сложился.

— Ну что вы, хорошие же мечты! — защитила мечтателя Илона. — Так и надо, желать великого и править мудро. Вряд ли тот, кто это написал, хочет крепостных, чтобы их бить. Он хочет построить красивую и правильную модель общества.

Лекс зачитал:

— «Мечтаю о джинсовом костюме. Очень надоело бояться. Мечтаю стать сильной и перестать всего бояться». «Мечтаю научиться красиво петь и стать известной певицей. Еще мечтаю быть худенькой и красивой, чтобы нравиться. И сниматься в кино». «Мечтаю стать путешественником, поехать в Австралию, увидеть Огненную землю, пирамиды в Египте».

Для каждой анонимки у Лекса была своя интонация.

— «Мне бы очень хотелось слетать на другую планету на космическом корабле. Хотелось бы, чтобы люди летали в космос». «Машина времени. Хотелось бы поговорить с Иисусом и посмотреть, была ли Атлантида, и кто строил египетские пирамиды и Баальбек». «Дружная семья. Чтобы муж красивый и добрый, и понимать друг друга, жить в любви и умереть в один день. Детей-близнецов. И свой большой дом, куда будут приходить друзья». «Хочу быть пиратом. Но их уже нет. Что делать?» — Помолчав немного, Лекс продолжил, тряхнув стопкой исписанных листков: — Тут у нас знаменитые ученые, писатели, поэты, ди-джеи, космонавты, путешественники.

Он посмотрел на Илону Анатольевну, передавая ей эстафету взглядом.

— Ребята, это так замечательно, что ваши мечты такие… великие. У кого-то они летят высоко-высоко, у кого-то пониже. И вот те, у кого пониже, уже знают, чего хотят, что нравится: изобретать, открывать, путешествовать, лечить людей. Вы счастливые люди. Слушайте себя!

Я внимательно следил за ней, смотрел, как горят ее глаза, пытался прочувствовать учительницу, нащупать раскрывающийся талант — безрезультатно.

Похоже, пора оставить навязчивую идею и поглядывать на Илону Анатольевну издалека.

— У нас есть и те, у кого главная мечта черного цвета, — объявил Лекс и прочитал: — «Мечтаю собрать всех наркоманов, шлюх, бандитов, ментов, политиков на огромный космический корабль и отправить на Марс на рудники. Чтобы не загаживали Землю и приносили пользу».

Донеслись аплодисменты, хлопали двое или трое, и голос Памфилова:

— Великий диктатор подрастает.

И опять смешки, на что Ден ответил:

— Вы правильно поняли, я мечтаю стать известным юмористом и играть в КВН, чтобы по телику показывали. Вот.

— Браво, Денис, — сказал Лекс и сменил тему: — Вторая часть желаний. Итак… «Хочу, чтобы меня любили и уважали». «Мечтаю, чтобы моя любовь оказалась взаимной». «Мечтаю научиться понимать математику. А еще стать сильным и дать в рожу Смирнову, и чтобы все видели, как он упал». «Хочу много друзей». «Мечтаю о том, чтобы волшебство было на самом деле. И юбку-варенку в складочку». «Мечтаю научиться понимать людей и дружить. Хочу, чтобы меня уважали и родители перестали прессовать».

Лекс снова взял паузу перед третьим блоком мечтаний. Я же открылся миру и прошелся вдоль стены, силясь почувствовать характерный запах, исходящий от гнилушек, но его не было. Тут собрались нормальные подростки, некоторые просто озлоблены на одноклассников, которые им прохода не дают, сам таким был, сам о подобном мечтал.

— Ну а теперь — о материальном, — торжественно объявил Лекс. — «Хочу свою квартиру или дом. Большой дом. И немецкую овчарку. И чтобы жена красивая». «Хочу большую зарплату в долларах, и чтобы досыта наесться колбасой». «Велосипед. Нет, лучше мопед. Новую модную одежду». «Чтобы у моей жены были белые кудрявые волосы ниже пояса. Двухэтажный дом с павлинами и бассейном, как в сериалах у богатых, и свой вертолет». «Машину, видик, квартиру. Быть начальником».

Слушая Лекса, я поймал себя на мысли, что забыл, как это — мечтать. Мешала память взрослого. О Вере я себе мечтать запретил, а остальное превратилось в цель. Я получил мощный инструментарий для препарирования реальности, но утратил способность мечтать, и это огромная потеря, ведь, воплощаясь, мечты теряют крылья.

А раньше… О чем мечталось два года назад? Дать в морду Райко. Чтобы школа сгорела. Мопед, конечно же. Чтобы у меня была самая красивая девушка и все завидовали. Своя комната, закрывающаяся на замок. Чтобы у меня был дар, как у джедая…

Получите, распишитесь! Мало того, я могу пробуждать в людях спящие способности и делать так, чтобы мечты других стали реальностью. А Райко стал верным соратником, скоро вернется из ссылки, куда его отправил отец-гнилушка.

Настала пора говорить мне, и мы вышли вместе с Ильей на случай, если я упаду.

— Наверное, вы удивились, узнав, что многие мечтают о том же, что и вы, — начал я. — Два года назад я мечтал о мопеде и своей комнате. Год назад я его себе купил, послезавтра переезжаю в мой собственный дом. Потому что, если бороться за свою мечту, все обязательно получится. Боритесь за свою мечту, не бойтесь трудностей.

Ощутив головокружение, я смолк, и мы с Ильей ушли.

Еще я понял, что не знаю, о чем мечтают близкие, например, мои друзья. Может, как и я, о самой красивой девушке, а может, чтобы все враги издохли. Или — чтобы волшебство было на самом деле.

После сеанса анонимного ментального стриптиза Миша провел тот самый тест на темперамент, гости сами все посчитали и сдали листки с вариантами ответов. Результаты Миша пообещал объявить третьего сентября. Гости разорвали лист с ответами на две части. Одну сдали, вторую забрали с собой.

А ведь парень не способный! У него определенно талант психолога, вон какой клиффхенгер использовал! Чтобы узнать о себе правду, третьего сентября придут даже те, кто не планировал этого делать.

Взбудораженные ребята все не хотели расходиться. Образовались уже первые кружки по интересам, которые общались и не могли расстаться, и домой я попал в начале девятого.

Осталось шесть дней лета. Значимые события: последний день в лагере с москвичами, переезд в собственный дом и — новый виток спирали, сентябрь.

26 августа 1994 г

Третья смена москвичей оказалась самой спортивной, и на финальных боях некоторые ребята проявили себя как неплохо подготовленные бойцы, смотреть было приятно. Особенно выделялся Чума, который за лето подкачался, окреп, оброс волосами. А ведь всего год назад он был конченным токсикоманом, единственная дорога которого — в тюрьму.

Люди не меняются. Тем более не меняются так кардинально, но я перепрошил его мозги, как и мозги многих других ребят, потерянных для общества.

Отгремели эстафеты и спарринги, где участвовали и наши деревенские друзья. Дымил костер, доносились голоса, а мы, отцы-основатели движения плюс мои московские друзья, выстроились вдоль линии прибоя. Босые ноги утопали в песке, волны с легким всплеском ластились к берегу, песок щекотал кожу.

Солнце миг балансировало на линии горизонта, будто гимнаст на тросе, но не удержалось и начало медленно скатываться, меняясь и меняя краски с дымчато-желтого на сиренево-розовый. Все молчали, боясь нарушить словом торжественность момента. Только когда небо окрасилось оранжево-алым, и в морских испарениях на горизонте зажегся огненный отпечаток солнца, Памфилов потянулся и сказал:

— Эх, хор-рошо!

Рядом со мной стояла Алиса, задумчиво бросала в воду ракушки, камешков тут не было.

— Грустно, — вздохнула она. — Я живу от лета до лета. Когда оно начинается, столько надежд, столько радости!

Тему подхватил Илья:

— Особенно мне нравится, когда день прибывает. Как-то и на душе светло и радостно. А потом день начинает терять минуты, и кажется, будто кто-то отщипывает по кусочку пирога. Вот, начало восьмого, и уже сумерки. Тоска.

Лекс-крепыш грустно улыбнулся и сказал:

— Вам хорошо, вы не в Москве. У нас уже холодно, плюс семнадцать, и ливни. Вы живете в самом лучшем месте на земле и не понимаете этого! Вы остаетесь, и море остается с вами, а нам год ждать. Вы замутите что-то такое же? Хотелось бы вернуться.

— Что твой отец думает по этому поводу? — спросила Лихолетова.

— Хочет, — ответил Лекс. — В следующем году, как только сессию сдам, сразу к вам!

Как было бы здорово к тому моменту построить хоть маленький корпус своего гостиничного комплекса! Ничего, если не к следующему году, то к девяносто шестому точно будет готов мой большой дом, и я начну грандиозную стройку. Если, конечно, выйду на новый уровень доходов. А чтобы выйти, надо замутить что-то новое и денежное, у чего есть перспектива развития, и до чего еще никто не додумался.

Я напряг память, силясь вспомнить, что такое было в начале нулевых…

Оптово-розничные склады! Продукты длительного хранения, всякие «сникерсы», крупы, макароны, жвачки блоками, консервы, печенья пачками… Что есть в любом ларьке, должно быть там. Ну и, если раскрутимся, надо заключить договор с каким-нибудь колбасным цехом и молокозаводом, сыроварней… Короче, надо поездить, поискать поставщиков, пока они совсем не загнулись…

— Да-а, — протянул Егор азиат, — у вас и в сентябре купаться можно! И зима теплая.

— Это ты наших норд-остов не видел, — сказала Лихолетова так, словно ураганы — наша гордость, а не бедствие. — Когда мусорные контейнеры летают, как пакеты.

— Да ну, — не поверил он.

Тогда все наперебой начали рассказывать москвичам, как мы в ноябре чуть не околели, половину деревьев вырвало с корнем, бакланы вмерзли в лед, корабли перевернулись.

— Ну вас, — скривилась Алиса и отошла в сторонку, зажмурилась, раскинув руки навстречу вечернему бризу.

К ней подошел Рамиль, но не осмелился прервать ее единение с природой, просто стоял и смотрел. Бедолага, Алиса его в упор не замечает. Память взрослого вытащила мысли меня-прошлого о том, сколько вокруг девочек, которые меня не замечают, наложила поверх них опыт взрослого и знания, что девочки взрослеют раньше и интересуются парнями постарше, мы для них еще щеглы. Ничего с этим не поделать, в неказистости вина природы, а не наша.

Вот взять Алису. Ей четырнадцать лет, но она уже молоденькая женщина, пусть и худенькая. Тело ее пропорциональное и ладное, а возьми парней четырнадцати-пятнадцати лет — журавли или колобки, конечности длинные, плечи узкие, пушок на лице. Рамиль начал по-взрослому бриться и сильно вырос за лето. Точнее, выросли конечности, тело за ними не успевало, хоть он и качался.

Вся беда подростков в том, что мы кажемся себе взрослыми, но это далеко не так. Девчонки нас игнорируют, и мы убиваемся об их равнодушие, думаем, что так будет всегда, особо мнительные получают комплексы и травмы. На самом же деле нужно просто пару лет потерпеть, потому что девушки ищут мужчин, а не мальцов.

Я шагнул в воду и посмотрел на свое отражение. Нет, еще не мужчина. Три года до совершеннолетия, а великие дела ждут уже сейчас, да не просто ждут, а в дверь ломятся.

— Правильно, ну вас, зануд.

Олег, сын мента, стянул шорты и упал в воду, распластался звездой. За ним побежали Любка и Чума. Стадный эффект сработал безотказно, и вот уже наша команда визжит и плещется. Любка всматривается вдаль, силясь разглядеть и призвать дельфинов, но рыба ушла на глубину, и дельфины — за ней, никто ее не слышит.

Вслед за нами в воду побежала третья смена с визгом и хохотом, и купались все до посинения губ, пока взрослые не начали нас выгонять на берег, ведь пришла пора разжечь прощальный костер, разыграть сувениры и бросить в огонь желания.

Августовский спортивный лагерь прошел на удивление спокойно, без конфликтов с аборигенами, без ливней и пылевых вихрей, уносящих палатки в море, без напившихся Самочкиных. Андрюха уехал домой, обливаясь слезами — родители запретили ему оставаться еще на месяц, и нам его не хватало.

Зато Мановар был звездой. За август он выучил аж десять песен и теперь играл их каждую ночь у костра, у него появился фан-клуб из трех тринадцатилетних девчонок. Он выбрал самую скромную, Анечку, и на дискотеке пригласил ее на первый же медляк. Илья увлекся ровесницей Олей — яркой брюнеткой с короткой стрижкой, и танцевал с ней. Тимофей наконец пригласил Лихолетову, после чего она утащила его в ночь и спустя пять минут пробежала мимо меня в слезах, забилась в палатку и больше оттуда не выходила. Вот к чему приводит выяснение отношений с человеком, который к тебе равнодушен.

Лагерь не заметил разыгравшейся трагедии. Тимофей вышел из темноты с видом нашкодившего волкодава. Сел рядом со мной на песок, скрестив ноги по-турецки, кивнул на палатку, где скрылась Лихолетова.

— У меня ведь шансов, как у нее, да?

— С Наташей? — уточнил я. — Ничего не могу сказать, она слишком непредсказуемая.

— Как она там?

— Поет в ресторане, торгует, счастлива. У них своя рок-группа…

Тим кивнул.

— Да, Саша хвасталась, что поедет к ним. Хорошо. Скажи ей, что она необыкновенная. Хотя Наташа, наверное, сама это знает.

— Скажу.

К нам вернулся Илья, плюхнулся на песок, его глаза горели. Ну и славно, я боялся, что он так и будет чахнуть по Инне. Тимофей поднялся и пошел бродить вдоль линии прибоя. Илья придвинулся и шепнул:

— Ты говорил, что в будущем у меня все идеально с семейной жизнью. — И уставился с вызовом.

— Было так, — ответил я, понимая, куда он клонит. — Света тебя намного младше, сейчас она еще совсем карапуз. Оля классная, яркая… В той жизни у тебя тоже были романы до Светы. Просто лично я другой жены тебе не пожелал бы.

Илья вздохнул.

— Паршиво так жить. Ну, понимая, что твой порыв обречен, и это закончится ничем. Ведь Света… ее как бы и нет, а Оля — вот она, настоящая.

— Понимаю, — кивнул я, пересыпая песок из руки в руку. — Делай, что считаешь правильным. Не воздерживаться же тебе до тридцати лет.

Илья фыркнул и задумался. Спустя полминуты сказал:

— После наших утренних разговоров мне приснилось будущее. То самое будущее. Берег, похожий на этот, но другой. Коса. Вроде эта, но вроде и нет. Деревья такие же, а дальше — колючая проволока, укрепления-копанки, стоит вояка с РПГ… Присмотришься: муляж. И берег. Бесконечный песчаный берег, где только чайки. А потом — ба-бах! Ядерный взрыв. Никаких таймеров, никаких мониторов, просто сон.

От толпы танцующих отделилась женская фигурка. Оля прибежала к Илье, протянула руку.

— Белый танец!

Рука легла в руку, и девушка утащила Илью танцевать, надела на него юбку из тростника и головной убор с перьями. Пошли папуасьи танцы, только розовые пятки засверкали. Никто не решит за Илью, как ему строить жизнь, ждать ли Свету. В конце концов, этот Илья знать ничего не знает ни о своих личных трагедиях, ни о Свете. Если решит строить все по-другому, сам на ней женюсь.

Только я поднялся, как ко мне подошли Валентин Николаевич и Нина Игоревна. Директор сказал:

— Паша, мне определенно нравится твоя идея с «прогрессорами». Эти ребята гарантированно поедут сюда и будут мотивированы на развитие, а значит, проблем не доставят. Надо организовать что-то типа внеклассных мероприятий?

Я мотнул головой.

— Организация со школой не связана, в этом смысл. Нужно место встреч, общая идея, интересные мероприятия. Я сейчас все это обкатываю здесь. В октябре поговорим предметно, в начале учебного года вам не до того. Если что, старшие ребята готовы участвовать и помогать вам. Начинать всегда сложно, кажется, что топчешься на месте.

— Хорошо. Но все упирается в финансы. — Поддубный принялся загибать пальцы. — Аренда помещения, в Москве это совершенно другие деньги. Зарплата тренерам — тоже другие деньги. А так я могу использовать наш спортзал и выбить четвертушку тренерам. Кроме этого, можно заинтересовать директоров других школ.

— А Геннадий Константинович найдет желающих принять москвичей из этих школ. К нам-то все не влезут. Гениально!

Подключилась Нина Игоревна:

— Мотивация есть, идеология есть. Думаю, все получится.

Из меня попер креатив:

— Надо устроить соревнования, придумать какие. Победители бесплатно отдыхают в нашем лагере… Если не секрет, во сколько обошлась поездка детям?

— Пятьдесят долларов, включая переезд и экскурсии, — ответила Нина. — Билет на поезд в один конец стоит пятнадцать тысяч, хорошо, купили заранее.

Я присвистнул. Тридцать тысяч… надо посчитать, не дешевле ли арендовать автобус.

— И это со скидкой для учеников?

— Скидка отменяется на время каникул, — объяснил Валентин Николаевич. — Цена путевки вышла, как в лагерь от профсоюза, только там с питанием проблемы. Наши питались меньше, чем на доллар в сутки, а цены растут! У нас же еще взрослые, которых надо кормить, плюс зарплаты поварам. В общем, недешево. Я попытаюсь найти спонсоров, чтобы оплатить эти три места. Так-то прекрасная награда победителю. Третье место — июнь, второе — июль, третье — август, самый комфортный для отдыха.

— И я попытаюсь найти спонсора, — пообещал я, вспоминая, как боялся угодить в лагерь, когда совсем мелкий был, меня им пугали.

Недешевое удовольствие, однако. Ну а как иначе? Еще и дрэку нужно что-то заработать. Ничего предосудительного я в этом не видел, любой труд должен быть оплачен, а дрэк впахивал, как папа Карло. Выкручивался, договаривался, экономил. Если с каждого отдыхающего по пять тысяч, вот и пол-ляма со смены: зарплаты поварам и уборщице, деньги на развитие школы и немного себе.

Заиграли Роллинги, «Энджи». Нина закатила глаза, воскликнув:

— О-о, какая песня! — И утащила директора лагеря танцевать, ничуть не стесняясь того, что тут его сын.

Девчонок было втрое меньше, чем парней, и началась конкуренция. Чабанов спохватился, вспомнил о Лихолетовой, побежал ее искать. Пока Рамиль куда-то отлучался, видный блондин из третьей смены пригласил Алису. Рам вернулся и растащил их в стороны прямо во время танца. Парень, его звали Кирилл, толкнул Рамиля, тот полез с кулаками…

Только порадовался, что отстояли лагерем без происшествий!

— Прекратить! — неожиданно громким, непривычно командным голосом крикнула Алиса.

Парни на миг замерли, глядя на нее, мгновения хватило, чтобы их растащили в стороны. Девушка подошла к Рамилю и отчеканила:

— Я что, твоя собачка? Почему ты решаешь, что мне можно, чего нельзя, и позоришь меня? Я ничего особенного не сделала, чтобы ты вел себя, как… как дикарь.

Девчонки-москвички ей зааплодировали. Рамиль покраснел, плюнул под ноги и ушел в ночь. Для него недопустимо, чтобы женщина его отчитывала, тем более прилюдно. Димоны ломанулись за ним. Вполне возможно, его родители выходцы не из города, а из села, порядки там понятно какие. В его представлении, он поступил правильно. Надеюсь, Димоны объяснят, как принято у нас в обществе. Хочешь среди нас жить? Будь добр по-нашему выть и соблюдать законы. Не согласен? Ищи жену-мусульманку и надевай на нее никаб.

Отряд не заметил потери бойца. Музыка продолжала играть, подростки — танцевать медляк. Блондин подошел к Алисе и протянул руку, но она помотала головой, огляделась встревоженно — видимо, искала взглядом Рамиля, понимала, что перегнула палку и испытывала чувство вины. Что Рамиль ей не нравился, было очевидно всем. Ей никто не нравился, в том числе блондин Кирилл. Год прошел, а она по-прежнему сторонится парней и избегает прикосновений. Хотя, может, она такой всегда была, и с возрастом нелюдимость пройдет.

В конце концов Алиса обратилась за помощью ко мне. Говорила она, переступая через себя и будто бы испытывая боль.

— Я его сильно обидела, да? Надо было как-то помягче? Но он же кинулся на Кирилла! А нас всех Нина Игоревна попросила танцевать с парнями, потому что девушек мало. Ну что не так?

Психанув, она топнула и надулась.

— Что мне теперь, искать его? Извиняться за то, что он вел себя, как дебил? Мы же не встречаемся! Я ему ничего не обещала.

— Но ты понимаешь, что нравишься ему?

Алиса потупилась и покраснела, убрала прядь волос за ухо.

— Понимаю. А он мне — не очень. Из-за меня он совсем ушел, да?

Я похлопал по песку рядом с собой, она уселась и выслушала лекцию о мусульманских традициях. Ее глаза круглели, круглели и стали, как блюдца, она аж рот раскрыла и прошептала:

— Господи, какой ужас! До сих пор так! Всю жизнь ходить закутанной. Но зачем так жить женщинам, когда можно по-другому?

— Если все их законы соблюдены, ничего плохого нет в том, чтобы каждый выполнял функцию, заложенную природой. Женщина создает уют, мужчина обеспечивает и защищает.

Алисе предназначение женщины не пришлось по душе, и она скривилась. Я продолжил:

— Но люди изгаживают любое светлое начинание, любую идею, доводя ее до абсурда и превращая в карикатуру. В итоге имеем, что имеем. Счастливые мусульманские семьи — не редкость.

Алиса замотала головой, впечатленная и возмущенная моим рассказом. Похоже, я ей открыл Америку. Ну а откуда нам, советским детям, такое знать? И я не знал бы без памяти взрослого. Это в будущем в метро появятся женщины в платках и никабах, и любой школьник будет знать, почему они так одеты, сейчас же мы живем на развалинах советского менталитета, и нам кажется, что все люди более-менее одинаковые.

— Так что мне делать? — переспросила Алиса. — Гоняться я за ним не буду, а то еще подумает, что правильно себя повел. Но мне не хотелось бы, чтобы Рамиль из-за меня вообще ушел из компании. Одичает ведь!

— Когда встретитесь, просто извинись за излишнюю резкость, — посоветовал я. — Теперь от тебя мало что зависит. Если Рамиль достаточно гибок, чтобы вписаться в наше общество, он примет извинение. В идеале осознает, что вел себя некрасиво.

Алиса кивнула. Выглядела она по-прежнему возмущенной. Теперь точно за Рамиля замуж не пойдет. Я же был уверен, что обиженный Рам переночует где-нибудь под кустом, потом Чабанов принесет ему вещи, и он уедет домой, а вот потом…

По-хорошему, побеседовать бы с ним, когда он остынет. Ведь и в его представлении люди все одинаковые, как заведено в его семье, так и у всех. Вряд ли кто-то поговорит с ним об этом по-взрослому.

Вскоре нашлась Лихолетова, присоединилась к общему веселью. Рамиль так и не вернулся. Чабанов сказал, что он пошел домой пешком.

У Алисы не получилось повеселиться, она прогрустила весь вечер и спать легла последней, хоть я и говорил, что Рамиль не пропадет и бездомные собаки его не загрызут, потому что он прячется где-то рядом.

Утром вещи Рама пропали. Димон сделал лицо кирпичом, типа он не знает, куда они делись. Взрослые не заметили, что одного человека не хватает, а я окончательно успокоился: все именно так, как думал сначала.

В девять за Валентином Николаевичем приехал наш дрэк и увез его, а у нас было последнее походное утро, выдавшееся теплым и таким безветренным, что облака отражались в зеркале кристально прозрачной воды.

Гости не могли наплаваться и наныряться, оттягивали момент, когда надо складывать палатки, в итоге купились они только на обещание Илоны Анатольевны задержаться еще на полтора часа. Потом москвичи отказывались ехать первой партией, пришлось нам жертвовать собой, а москвичам — тянуть жребий. Двадцати несчастливцам достались короткие спички.

Я сидел на палатках, сложенных в проходе автобуса, и думал о Рамиле. О том, что мог бы попытаться ему внушить, как себя вести правильно. Но он мой друг, и мне хотелось, чтобы его выбор был осознанным.

Я стоял на балконе и смотрел в окно, ждал, когда во двор заедет белые «Жигули» Анатолия, бабушкиного водителя. Бабушку мы пригласим, когда из Москвы вернется Боря.

Переезд — почти что пожар, это я помнил из взрослой жизни. Как вспомнишь загрузку-разгрузку газели, забитой пожитками, так сразу переезжать расхочется. В свои пятнадцать вещами я обрасти не успел. Часть находилась у мамы — предъявить сотрудникам опеки, если они пожалуют, а те, что здесь, включая книги и тетради, поместились в рюкзак, небольшую дорожную сумку, с которой я путешествовал, и клетчатую торгашескую.

У Бори вещей было куда больше, в основном за счет холстов, картин и красок. Он еще не вернулся, и трогать их я не стал не потому, что лень, а потому, что это его личные вещи. Не люблю, когда без спроса трогают мое, и сам так не делаю. Квартира оплачена до сентября, время собраться у брата будет.

Толик на своих «Жигулях» все не ехал, а я ходил по квартире и вспоминал, как недавно мечтал о собственной комнате. Ладно, был согласен делить ее с Борей, лишь бы никто мимо кровати не шастал. И вот у меня собственный дом, спасибо взрослому за то, что появился! К лету перееду в двухэтажный, и, если нас выгонят из подвала, он станет точкой притяжения. Подвал все-таки удобней, туда хорошие подъездные пути, он рядом со школой. Буду надеяться, что он останется нашим надолго.

Выглянув в окно, я наконец увидел паркующуюся во дворе машину Толика, спустил клетчатую сумку, которую почти полностью занял сдутый матрас Навуходоносор, определил в багажник и побежал за оставшимися вещами. В рюкзаке у меня была часть накоплений, потому его я ненадолго оставил в квартире, а черную сумку спустил и поместил в салон «Жигулей», говоря:

— Еще мопед, он в машину не влезет, так что поезжайте по указанному адресу, Сергей вещи заберет. — Я расплатился двумя тысячными и поднялся за Карпом.

Но перед тем, как уехать, прошелся по квартире, прощаясь с раздолбанной кухней, колченогими табуретами, старыми шкафами, кривыми стенами. Да, не лакшери, но ведь было хорошо! Буду вспоминать это место вместе со светлым временем, когда все только начинало получаться. Да и вернусь я еще сюда за старинным телефоном.

В прошлой жизни, когда приехал на похороны матери, то, уже взрослый и многоопытный, не мог находиться в родительской квартире, где все еще жили мои страхи и гнездились обиды. Теперь нет ни одного, ни другого. Зато есть осознание, что, если бы не нужда и не негативный опыт, не было бы бешеного стремления к лучшему.

Август катился к закату, вечерами похолодало, над горами появилась белая борода из туч — предвестник скорой непогоды. Завтра-послезавтра из-за гор хлынет северный ветер, задождит, а потом тепло вернется на неделю в середине сентября.

Пройдет тридцать лет, и знакомые будут рассказывать, что погода изменилась, как по мне, в лучшую сторону: холодный май, дождливый с просветлениями июнь. Непогода, что начиналась в конце августа, сдвинется на пятое-седьмое сентября, а бабье лето вместе с пляжным сезоном будет длиться аж до ноября.

Па́рило. Небо было желтым, над морем курились испарения, и я взмок, пока доехал по жаре. Вечерело, солнце скатывалось по хребту горы, но перед дождем все время так душно.

Толик никуда не уехал, ждал возле дома уже пустой.

— Анатолий, как ваша жена? — поинтересовался я, пока Сергей не вышел меня встречать.

Скучающий пожилой мужчина будто бы помолодел, воспрянул и выпалил:

— Нам дали надежду! Хотя с момента перелома прошло много времени, можно ставить протез! Ей ведь только чуть за шестьдесят, не восемьдесят. Поедем в Москву, осталось четыреста долларов накопить. Ну и двести на лекарство и жилье для меня, ей ведь потребуется уход.

— А потом понадобится реабилитация, — сказал я. — Очень долгая, она ведь лежала, мышцы атрофировались, тело отвыкло от ходьбы.

— Мы делали зарядку, массаж. Справимся!

Бабушке, конечно, будет не хватать Анатолия, он ведь уедет не меньше, чем на месяц. Нужно искать ему замену уже сейчас. Возможно, бабушка сама решится сесть за руль. Если нет, наймет водителя хотя бы на свою машину. Надо через Каналью кого-то найти. Ему сейчас не до подработки извозом, у него стройка и автомастерская, плюс прием и хранение товара. Скоро надо будет клеить объявления на столбах, что нужны автослесари. За несколько месяцев должны найтись толковые парни, а через пару лет Каюк подрастет и войдет в семейный бизнес.

— Если нужны деньги, могу занять, — вызвался я. — Но — до нового года, они мне очень понадобятся к концу декабря.

Анатолий качнул головой.

— Не рискну. Боюсь не расплатиться, ведь мне придется долго не работать, машину продавать не буду, это кормилица. А если работать, то в середине октября деньги будут, я никого не подведу! Спасибо Эльзе, она нас спасла.

— Очень рад за вас, — улыбнулся я. — Пусть все получится!

Вышел Сергей, пожал мою руку, распрощался с Анатолием и торжественно объявил, открывая калитку:

— Павел Романович! Добро пожаловать домой! — И встал в проходе, перегородив его. — Прежде, чем войдешь, я хочу тебя поздравить от всей души и сказать, что ты счастливый человек! Мало того, уникальный человек, который смог обеспечить себя жильем в пятнадцать лет! Мы как жили, кто в общежитии, кто в вагончике. Мы с женой с ее родителями ютились, и я мечтал о своей квартире, о, как мечтал, но дали в Донецке, когда ребенок родился. Мне тридцать, жене двадцать пять… Однокомнатную. О, сколько счастья было! Но потом — сразу развод, и я опять бездомный. И так до сорока трех, а потом — Света, пенсия, и наконец свой дом. Так что я отлично понимаю, каково быть бездомным или ютиться, и радуюсь вместе с тобой.

Он сгреб меня в объятия, похлопал по спине.

— Этот дедов дом, — вспомнил о легенде я.

— Мой сын вдвое тебя старше, но жильем себя не обеспечил. Пашка, ты — просто феномен, — последнее он сказал, отстраняясь. — Я это понял. Дом твой, а не деда, и не надо мне врать.

— Ладно, не буду. Спасибо, Сергей, — поблагодарил его я и вошел во двор.

До порядка тут было далеко: лежали блоки керамзитобетона, доски, накрытые пленкой, дощечки поменьше, мешки из-под цемента, высилась гора песка. Валялась ржавая лоханка, остатки арматуры. Зато были зацементированы дорожки от калитки к большому и гостевому домам, а также площадка перед нашим временным жилищем. Бардак будет, пока не закончится стройка.

— Я бы собаку завел, — посоветовал Сергей. — Так-то мы со Светой тут все время вместо сторожей, но собака, особенно крупная — отличный способ защититься от жадного труса.

Забежав вперед, он открыл передо мной дверь, я вошел в маленький коридор, откуда шла лестница наверх, и сам распахнул дверь своей квартиры. Пахнуло свежим ремонтом и насыщенно — хвоей, как на новый год…

Переведя взгляд на мебель, я оторопел. Я не контролировал Сергея и рассчитывал увидеть простенькую мебель, как в саунах, на скорую руку сколоченную из досок, а не шедевры из дерева, черненого обжигом. Такая мебель в будущем будет стоить целое состояние!

Новое зеркало над деревянной тумбой, где будет стоять телефон. Деревянная прихожая с вешалкой и полкой для головных уборов…

— Ну, как тебе? — спросил Сергей с опаской. — Все обработано морилкой и лаком, но все равно пахнет хвоей.

— Прекрасно! У прихожей просто шикарный вид! У вас золотые руки! — не покривил душой я и озвучил недавние мысли. — Уверен, настанет время, когда такие вещи будут стоить очень… ОЧЕНЬ дорого.

Это ведь не фабричное производство! Все сделано руками на коленке, а обжигалось, скорее всего, паяльником.

— У вас дома, наверное, мебель вообще, как в музее…

— Да нет, обычная, — махнул рукой мастер. — Когда для себя, как-то нет вдохновения.

Кухня… Шикарная. Роскошная. Тоже из черненого дерева, с ажурными вставками и разноцветными стеклами в шкафах.

— Это я учил парней красить стекло, — поделился Сергей. — И они же осваивали резьбу по дереву. Егор и Серега собирали шкафы, я контролировал. А вот этот стол сделали ребята сами, как и стулья.

Что удивило — ножки не просто палки, а выточены в форме балясин, да с резьбой. Молодец Сергей! И алтанбаевцев столярному искусству учит, и наладил производственный процесс. Мне осталось только сказать:

— Гениально. И очень качественно. Единственное, что подкачало — резьба на ножках, но ее почти не было видно.

Я открыл-закрыл дверцы шкафов, а заодно проверил стыки — все идеально, как и дверцы, выставленные ровно по уровню. Стало жаль, что такой талантище Сергей хоронит бетонными работами. Ему бы произведения столярного искусства создавать.

— Вы этому учились? — спросил я.

Он задумался и пожал плечами.

— И да, и нет. Дед был краснодеревщиком, очень любил дерево, много о нем знал и охотно делился опытом, я пропадал у него в мастерской до тринадцати лет. А потом… не стало деда, мастерская осталась. Когда мальчишки гоняли в футбол, я трудился там, нравилось мне.

— А пошли в шахтеры? — уточнил я.

— Кому нужна красота? Изыски, все эти узоры. В хрущовках не живут Людовики Вторые. Народу надо все попроще, попонятнее, как у всех, но чуть дороже. Шахтерам квартиры дают, большую зарплату платят, и на пенсию можно раньше. Как мать говорила, зато пальцы целые. А еще я не любил учиться, школу еле на тройки закончил, прогуливал безбожно. Так что так.

— Сюда нужна хорошая посуда, — проснулась память взрослого. — Поставить кособокую чашку с поросенком — осквернить произведение искусства.

— Ой, да брось ты…

— Не брошу. Это правда. Вы просто не знаете цену своего труда.

Я посидел на стуле, выглянул в окно и увидел вдалеке меж двумя холмами кусочек моря. Отсюда до пляжа километр ходьбы вдоль речки, мимо кладбища, мимо дома Мороза и Карасей. И Вериного, стоящего напротив.

Наверное, она сейчас сгорает от нетерпения, желая переехать в свой новый домик. Вспомнилась история, рассказанная Виталей-спекулянтом, который рассказывал, как торговал овощами в Москве и какие бабки поднимал. В пятнадцать лет у него были платонические отношения с двадцатипятилетней учительницей. Они не целовались, просто общались, и он чувствовал интерес к себе. Потом он поступил в техникум, и роман закончился, оставив приятные воспоминания, тепло в душе и тетрадь стихов.

Я отогнал воспоминания и прошел в одну спальню, потом во вторую и почувствовал себя богатым квартировладельцем. Все было более чем шикарно. Осталось купить матрасы, постельное белье, красивую посуду, потому что обычная будет смотреться, как колхозница на приеме у князя. Занавески. Половики. Бойлер…

Нет, его пока не достать, и мыться придется, топя титан дровами…

— Котел я уже присмотрел, трубы развел, накопительный бак вварил, так что будет горячая вода, но только зимой.

— Прекрасно, — сказал я, открывая дверь в туалет. — Я прям чувствую себя богатым.

Ванны не было, была душевая, выложенная самой красивой бежевой плиткой, которую удалось найти в нашем городе. Все смотрелось новым, Светлана отдраила квартиру, как только они отсюда съехали.

— Спасибо огромное, Сергей! — проговорил я. — Однозначно, мебель в большой дом буду заказывать у вас.

— Очень рад, что тебе понравилось, — просиял он.

— Научитесь ценить свой труд, — посоветовал я. — Эти вещи бесценны.

Сергей удалился, оставив меня наедине с чувством глубокого удовлетворения, как-никак это первое мое приобретение и достижение в мине простых материй.

Я прошелся по квартире, в которой был сотни раз и видел, как строились эти стены, появлялся второй этаж, окна и двери, потом — внутренняя отделка. Но и представить не мог, что меня ждет такой сюрприз. Я не мечтал о мебели, как у богатых из будущего. И вообще, моя квартира будто из будущего, сейчас даже у новых русских ремонт не такой качественный, стены кривые.

Надо будет конкретно проставиться прорабу и алтанбаевцам, закатить пир на весь мир, пусть празднуют, она заслужили! И премию заслужили.

В кухне над столом будет натюрморт, в спальнях на картинах — что-нибудь легкое и воздушное. И тюль. Обязательно невесомый тюль. Его, наверное, придется везти из Москвы.

Жаль, что Наташа и Боря в Москве и не могут вместе со мной оценить прекрасное! Так хотелось поделиться радостью! Они бы ахали, охали и падали в обморок от счастья. Правда, Борьку придется гонять, чтобы не зарастал мусором, и я заранее чуял конфликт. Ну а Наташа должна позвонить вечером, если, конечно, у нее будет время. А если нет, сам ее буду набирать в течение дня, когда-нибудь да застану.

Как это ни грустно, она погрузилась в свои заботы и начала отдаляться. Сегодня у них встреча с Гаечкой, Саша должна рассказать про дар, и сестра поймет, что нам надо держаться вместе, мы связаны одной тайной.

Тридцать первого все возвращаются — и Каретниковы, и Гаечка, и Борис. А сегодня мне придется радоваться одному.

Я ходил по квартире, лежал на пока еще твердой кровати, любовался видами из окна, мечтал. Тешил тщеславие тем, что я — феномен, Сергей прав. Подросток во мне жаждал славы финансового гения и рвался на первые страницы газет, взрослый укоризненно качал головой.

Взгляд упал на склон холма с глубокими следами шин. Надо обязательно купить пару грузовиков щебня, отсыпать дорогу, а то, когда пойдут дожди, мы отсюда не выберемся. Правда, все быстренько смоет, но бетонку убьют грузовики, которые поедут, когда район начнет обживаться.

— Поз-драв-ля-ем! — донесся нестройный хор голосов, и я выглянул в окно.

Ден Памфилов крикнул:

— Пашка, выходи гулять, свинья ты капиталистическая!

Пришли Димоны, Алиса, Лихолетова, Кабанов, Илья держал торт производства моей же кондитерской, у Алисы в руках были две бутылки лимонада. Рамиля с ними не было, но на другое я и не рассчитывал.

Я побежал открывать калитку. Друзья набились во двор, ломанулись в дом, открыли дверь в мою квартиру, и семь разных возгласов слились в один.

— Очень красиво! — оценила Алиса, рассматривая деревянную с завитушками раму зеркала.

Из спальни Ден крикнул:

— Да ты буржуй! И че, ты тут будешь жить один?

— Почему один, с Борисом.

— В смысле, без родителей? — уточнил Ден. — Так можно? Я тоже хочу, ибо задолбали.

Илья ответил вместо меня, ставя торт на тумбу:

— Если он сам построил этот дом для себя, как думаешь, ему можно жить без родителей?

Алиса показала «класс». Лихолетова вручила огромный розовый гладиолус, отвечая на мое недоумение:

— Гладиолус можно дарить парням. Бери!

Я взял и открыл дверь в кухню.

— Добро пожаловать к столу! Только посуды тут еще нет. Попрошу у Сергея, он с женой надо мной живет.

Девчонки ворвались, охая и вздыхая, как только женщина может охать и вздыхать, видя красивую кухню.

Я взбежал по лестнице, думая, что еще не въехал, а уже прошу о помощи соседа, взял на время чашку и пару тарелок, нож у меня был свой. Что примечательно, о маме я подумал только сейчас. Вспомнил, что нужно было бы ее пригласить на новоселье, но совершенно не хотелось, и вовсе не потому, что она не позвала меня оценить купленную дачу. Дело в другом: друзьям было не все равно, и вот они здесь, а мама за все время не соизволила посмотреть, что же творится на участке ее сына. Она думает, что дед строит дом, но занимаюсь-то этим я! Ну и ладно. Чего я ожидал? Она и Наташкиным поступлением не интересовалась. Не понимала, как это важно для ее дочери. Нас для нее как будто бы не было. Впрочем, как и ее для нас. Боря поначалу грустил, но вскоре привык к свободе, и она ему понравилась.

Что я собираюсь сделать — забрать из маминой квартиры лишнюю посуду, ее там много, чайник, пару кастрюль и покрывало — на первое время, пока не обзаведусь всем этим.

— Берите торт! — крикнула Алиса. — Только осторожно: крошится! Стакан один, пьем из него, как в старину — из кубка. За новоселье Паши! Ура!

Разошлись друзья в девять вечера. Как хорошо все-таки жить в Николаевке! Все рядом. Дальше всех жил Илья, и я вызвался подвезти его на Карпе — мне нужно было к маме за бельем и мелочами, хотелось уже начать обживаться и не терпелось переночевать в своем доме.

Метров сто от дома до асфальта мопед пришлось катить, освещая путь фарами. Угукнув, с дерева слетела огромная сова и растворилась в темноте.

— Ни фига себе, — восхищенно проговорил Илья. — Настоящая сова! Огромная. Это значит, кошек заводить нельзя, она их задирает, особенно котят.

— Честно, в планах только собака, — признался я. — Может, Боря захочет кота.

Мы уселись на мопед, и он покатился с горки, а я думал, что к маме совершенно не хочется. Хотя я все понимал благодаря памяти взрослого — что нельзя требовать от человека того, чего у него нет, детская обида на мамино равнодушие увеличивалась с каждым преодоленным метром к дому.

Виталя-спекулянт посоветовал бы забыть и забить, лучшая подруга бывшей супруги — заботиться о маме несмотря на все, давать денег и причинять добро. Я-взрослый был больше согласен с Виталей: руки-ноги есть, голова работает — живите, как хотите, я в ваши дела не лезу. Если случится беда — помогу, просто так денег давать не буду, это развращает людей и убивает инициативу. Казалось бы, мое отношение понятно, мамино тоже, а все равно неприятно. Хотелось бы, чтобы в моей семье было, как у Ильи. Вопрос, стал бы я тогда тем, кем стал. Может, несогласие с ситуацией и создало меня таким, какой я угоден Ноо.

Высадив Илью, я договорился с ним встретиться на вокзале в пять вечера, чтобы проводить москвичей на дополнительный поезд, который не идет через Украину.

Завтрашний день я планировал посвятить визитам: заглянуть к Лидии и детям, узнать, всего ли хватает перед школой, привезти подарки. Основная их часть приедет вместе с Сашей тридцать первого. Потом — пекарня, один магазин и второй, после этого — мастерская Канальи, и поедем смотреть новое здание. Надо ему сказать, что через два месяца Толик уезжает, может, у него есть на примете хороший водитель. Ну и обсудим, как заработать денег, чтобы я выкупил участки под будущий отель. Если не получится, или возьму в долю Леху, или займу у него пару тысяч баксов. Просто нужно попросить, чтобы он их придержал для меня, так-то отдам в течение трех месяцев точно.

Или на время остановлю стройку в декабре, а может, осенью, тысяча долларов останется на руках, надо же парням когда-то отдыхать. Посмотрим.

Проезжая свой… точнее, родительский дом, я притормозил, чтобы увидеть, светятся ли окна на втором этаже. В кухне темно, в спальне бликует телевизор. Возможно, отчим уже готовился ко сну в кровати, у него отбой в десять.

Поднимаясь по лестнице, я шел как будто бы не в свою квартиру, а в неприятные госорганы типа налоговой или пенсионного фонда. Или — прописываться.

Звонок под пальцем провалился. Донеслась трель. Я припал ухом к двери, услышал бормотание телевизора, хлопок двери в спальне. За глазком мелькнула тень, и дверь мне открыла мама в халате.

— Что случилось? — испуганно воскликнула она, становясь в дверном проеме.

— Кто там? — донеслось из спальни.

— Паша пришел, — ответила она Квазипупу и снова обратилась ко мне: — Пашка! Что стряслось, не пугай меня!

— Все нормально, — уверил ее я. — Можно войти?

Она испуганно обернулась и посторонилась.

— Конечно можно.

Квартиру я не узнал. В ней воцарился педантизм: обувь строит шеренгой по росту, пахнет хлоркой, нет бумаг, ручек, прочей мелочи на тумбе возле телефона, никакие сумки не громоздятся в прихожей. Кухня сияла: и линолеум, и шкафы, и стол со стульями. За компанию стены тоже сияли, и стекла. Я открыл шкаф, уже подозревая, что увижу: выстроившиеся по росту чашки, тарелки и кастрюли. Когда в кухню зашел сонный Квазипуп, казалось, они дернулись, чтобы козырнуть и начать маршировать.

— Какая чистота! — проговорил я.

Квазипуп воспрянул и назидательным тоном произнес:

— Отак должно быть! Порядок во усем! Паша, ты шо пришев так поздно?

Стало неловко, словно побеспокоил хороших людей, напряг своим присутствием.

— Я переехал в дедов дом. Мне нужно белье на первое время и посуда. Есть матрас, вообще хорошо. Помню, у мамы были лишние комплекты, а матрас валялся на антресолях. Борин еще, который он называл ссыкучим, мы его потом в хлорке замачивали.

Вместо мамы ответил Квазипуп:

— Нема ничего. Мы на дачу забрали все, шо було лишним.

— Да, все на даче. А тебе одного матраса хватит? — удивилась мама. — Ты сказал «я переезжаю», а Боря?

И тут меня порвало. Недовольство ситуацией, которое копилось месяц за месяцем, ощущение неправильности происходящего слепились в огромный ком и понеслись с горы. Захотелось встать и врезать Квазипупу в рожу. Кулаки сжались, но я сдержался, уперся в стол, нависая над усевшейся мамой, которая почувствовала неладное и заерзала.

Меня понесло:

— Мама, а Боря сейчас в Москве, уже две недели как, с Наташей. Ты не знала или забыла? У тебя трое несовершеннолетних детей, за которых ты несешь ответственность, это ты тоже не знала или забыла? Эти дети живут отдельно, тебе плевать где, как и на какие средства. Твой средний сын строит дом и собирается переезжать туда, и ты не удосужилась поинтересоваться, где это и безопасно ли там. Вдруг там халабуда без света и воды?

— Как ты с матерью… — встал на мамину защиту Квазипуп, но я зыркнул на него и рявкнул: — Заткнись и слушай.

Приказ подействовал буквально, Квазипуп захлопнул рот, выпучил глаза, не понимая, что происходит. Попытался встать, но не смог.

— Продолжаем разбор полетов, — осклабился я, наблюдая, как отчим испуганно таращится и сучит лапками, будто пришпиленный к месту таракан. — Пока дети несовершеннолетние, родители несут за них ответственность и платят штрафы, если чада набедокурят. Родители обязаны обеспечивать детям хотя бы минимальные потребности — в еде, в крыше над головой. Ма, тебе повезло, что я самостоятельный и кручусь, что Наташка самостоятельная и крутится. Но Боря к тебе эмоционально привязан, и ты нужна ему. Пожалуйста, хотя бы иногда, хотя бы ради приличия интересуйся его жизнью. — Я не удержался и добавил: — Если на нас наплевать, подумай, что люди скажут. Люди-то все видят.

Это не было внушением. Во всяком случае, я очень на это надеялся, потому что так есть надежда, пусть и призрачная, что у нее в голове что-то щелкнет, и дойдет, кто такие дети и что с ними делать, в противном случае это будет на фиг не нужная навязанная моя воля. Исполняющая ее квохчущая родительница мне будет только мешать и путаться под ногами.

Я продолжил:

— Твой ребенок, который не обременяет тебя своим присутствием и не мешает строить личную жизнь, не требует содержания и даже порой подсказывает тебе и ему, — я уставился на Квазипупа, — например, как можно торговать мукой и крупами, разъезжая по селам, когда и почему надо сливать акции «МММ»…

Квазипуп клацнул челюстями, но не смог преодолеть приказ заткнуться.

— Так вот, твой несовершеннолетний ребенок единственный раз за год что-то попросил… Не новый рюкзак, который стоит денег, не брюки к школе, не куртку — старый обоссанный матрас и чашки с вилками, которые стоят в шкафу без дела, ведь вы тут вдвоем. И что? У тебя нет для нас даже этого? Получается, что мы сироты при живых родителях?

Мама задрожала всем телом, глаза увлажнились, еще немного — и хлынут слезы. Ее извечное манипулятивное оружие: «Если что не по душе — реви. Пожалеют и отстанут».

— Короче, мама, я все понял. Я давно все понял, а сейчас уверился окончательно и пошел. До свидания. Больше я у тебя ничего не попрошу.

— Паша! — воскликнула она, вскакивая. — Ты неправильно все понял!

— Щенок! — взревел Квазипуп, вскакивая из-за стола и переворачивая табурет. — А ну иди сюда, тварь неблагодарная.

Он рассчитывал, что я побегу, но ошибся — я развернулся, подавил желание встать в боевую стойку, уставился ему в глаза, давая Квазипупу шанс ретироваться и не получить в морду. Он, конечно, мужик крепкий, на кирке и лопате стоявший, тяжести таскавший, но в армии он служил давно и боевого опыта не имеет.

— Не советую, — холодно проговорил я.

— Как ты смеешь так разговаривать с матерью! — взревел Квазипуп. — Родители — это святое! Она жизнь тебе дала! Тварь ты неблагодарная!

— Не советую, — повторил я с нажимом. — Вы проиграете и огребете.

— Ты мне угрожаешь, щенок? Ты — мне⁈ А ну пошел вон!

Я смотрел на покрасневшего Квазипупа, вращающего глазами, брызжущего слюной, и понимал, что в силу ограниченности он не способен оценить ситуацию здраво. Что бы я ни сказал, в его голове правда будет вывернута на изнанку, выпотрошена и натянута на удобную форму.

— Я не советую быковать, — сказал я. — Если вы получите в глаз, это не прибавит вам… понимания.

Между нами встала зареванная мама, раскинула руки.

— Мальчики! Пожалуйста, не надо! Вася! — Она повисла на руке шагнувшего ко мне Квазипупа.

Отчим отшвырнул ее, она упала на стол, переворачивая его.

— А ну иди сюда, ноги тебе повы…

Два шага вперед. Наклон — уклониться от растопыренных граблей. «Двоечка» по корпусу. Пресс я пробил легко, и Квазипуп сложился. Пинок под зад — полетел красавец в прихожую и распластался там.

Мама закричала, закрыв лицо руками. Я сказал пытающемуся встать Квазипупу:

— Это и моя квартира тоже, я тут прописан, а ты — нет. Это ты живешь тут, пока я позволяю, усвоил? Я не на твоем иждивении. У тебя нет никакого права меня отсюда выгонять и ставить свои условия.

Он встал на четвереньки, уставился на меня, как поверженный, но не сдавшийся бык, который прикидывает, как поддеть тореадора рогом. Наверняка он решил, что это его падение случайно. Если встанет, то сможет отыграться. Меня потряхивало от адреналина, я еле сдерживал желание придушить его и долго возить мордой по полу, припоминая, как он отжимал у меня бизнес.

— Ты сидишь на шее у моей матери и еще на бабки ее разводишь! — цедил я, тайно желая, чтобы он на меня бросился и снова получил, теперь — по роже, он ведь попытается мать запереть на даче и заставить растить свиней вместо того, чтобы она работала. — Ты отжал мой бизнес и даже не понял, что не прав…

Мама повисла теперь на мне.

— Паша, хватит, умоляю! Я отдам тебе матрас, два матраса! И белье, и лучшую кастрюлю «Цептер!»

— Так ты ничего и не поняла, — вздохнул я.

Желание возить Квазипупа по полу пропало. Чтобы с ним снова не сцепиться, я подождал, пока он поднимется и бросится на меня, скрутил его и швырнул в кухню, где он, дико матерясь, налетел на перевернутый стол.

Я выскользнул на лестничную клетку и столкнулся с бабкой Тонькой, которая вылезла посмотреть на драку. Ойкнув, она юркнула в квартиру и спросила из-за приоткрытой двери:

— Рома пришел, да? Милицию вызвать?

Из маминой квартиры донесся женский визг.

— Вася, не ходи! Пожалуйста, не надо! Положи, брось!

— Порубаю суку! — взревел Квазипуп, и я понял, что у него топор или что-то подобное, потому рванул прочь.

Холодняк — это серьезно. Холодняк — это обычно два трупа. Совсем слетел с катушек Квазипуп. Чтобы не испытывать судьбу, я сел на мопед и типа уехал, а сам закатил его на гору, туда, где ДОТ, который неоднократно нас спасал.

В тишине раздавались крики — и мамин, и, наверное, бабки Тоньки, рев Квазипупа. Заревел мотор его «Волги», но стих. Со второго раза машина завелась и, визжа, выскочила на дорогу. Он меня догонять поехал, что ли? С топором? Похоже на то. Он из тех, кто считает, что последнее слово должно быть за ним любой ценой.

Ну и дебила мать выбрала! Злобный голосок прогнусил: «Два деби-ила, это си-ила».

Рыдая в голос, по дороге бежала мама — я ее не видел в темноте и из убежища, зато отлично слышал. Мотор «Волги» стих вдалеке, но вскоре снова появился — Квазипуп решил вернуться. Наверное, войдя в режим медоеда, когда мозги отрубаются напрочь, он решил, что изгнал чужака со своей территории и утешился — я напуган и посрамлен. Машина остановилась неподалеку, снова послышались голоса — видимо, Квазипуп забрал маму и отвез домой, туда, откуда доносились голоса.

Если кто-то вызвал милицию, весело будет всем. Хорошо, что рожу Квазипупа я не разукрасил, и можно оформить ложный вызов. Так что уезжать рановато, надо полчаса подождать, приедут ли менты.

Вот папаша обрадуется новости, если она до него дойдет! И как в квартире появляться, если снова нагрянет опека, когда там припадочный Квазипуп, и мать видеть неприятно?

Мои худшие подозрения оправдались: минут через пятнадцать на дороге замигали проблесковые маячки. Надеюсь, у Квазипупа хватит ума пойти в отказ, и мама не напортачит.

Черт, так родители должны переживать о своих бестолковых детях, а не наоборот!

Понимая, но ночевать в своем доме сегодня не получится, и придется озаботиться покупкой всякой мелочевки, потому что маме этот хлам оказался нужен, я поехал в квартиру. Как прошел разговор с ментами, узнаю завтра у Гайде, потому что мать начнет меня упрекать и обливаться слезами. Ну, или не начнет, может, прощения попросит. Но все равно приятного будет мало.

Утром следующего дня, как и планировал, я заглянул к Лидии, убедился, что все счастливы и ни в чем не нуждаются. Потом, уже ближе к обеду, заскочил к Илье и попросил его набрать поликлинику и попросить к телефону Гайде Синаверовну.

Пока он звонил, я подумал, что поступаю малодушно, взрослый должен был прийти лично и разобраться во всем, но, как говорится, поздняк метаться, подросток во мне победил, и вспомнилась веселая мудрость из будущего: у моих проблем две причины. Первая, ну зачем я промолчал? И вторая, ну зачем я не сдержался. Вчера победила вторая причина, но закрывать глаза на зреющий нарыв дальше было просто опасно.

Наконец Илья дозвонился, дождался Гайде и сказал:

— Здравствуйте, с вами хочет поговорить Павел. — И отдал мне трубку.

По молчанию на том конце провода я заподозрил неладное, проговорил осторожно:

— Добрый день…

— Паша, так не делается, — с упреком сказала Гайде. — Ну нет у тебя уважения к матери, но совесть-то есть? Зачем ей жизнь ломать?

— Э-э-э, — это и все, что я смог выдавить.

— И теперь звонишь, чтобы узнать подробности через третьих лиц? Приехать и посмотреть Оле в глаза мужества не хватает? Как же это на тебя не похоже, Паша!

Все оказалось хуже, чем я думал. Мать на меня всем жалуется, причем делает меня злодеем. Интересно, что рассказывает, как сильно привирает? Ее правда может очень сильно отличаться от реальности.

— Крайне удивлен, — честно ответил я. — Можно даже сказать, фраппирован. Что же, по ее мнению, я сделал? Все может быть немного не так, как она рассказывает.

— Ну-у… давай ты приедешь, и поговорите, а я выступлю арбитром, — предложила Гайде, и в ее голосе читалось облегчение.

— Что она хоть говорит?

— А как все было на самом деле? Драка была? Хочу твою версию услышать.

— Все-таки я приеду. Спасибо за предложение быть миротворцем, — поблагодарил я.

Мириться с матерью я собирался чисто номинально. Чтобы в дальнейшем избежать проблем и сохранить психику, собирался максимально (хотя куда уж больше?) дистанцироваться.

Гайде все-таки не выдержала и выдала маму:

— Она говорит, что ты пришел на ночь глядя и стал выгонять Василия из квартиры под предлогом, что он там не хозяин и нечего права качать.

Я шумно выдохнул и злобно оскалился.

— Вообще прелестно. Хоть трезвым я приходил, или будто наколотый?

— Ну-у…

Еще и наркоманом меня выставляет. Зажравшимся малолетним долбоящером, который от нечего делать третирует бедных новобрачных.

— Просто зашибись! — воскликнул я. — А милицию тоже я вызвал? А мертвое море убил — я? Когда у вас «окно»?

— Через полчаса, в тринадцать…

— Я еду.

Она еще что-то сказала, но я повесил трубку и посмотрел на Илью.

— Я теперь наркоман, зажравшийся мажор и тварь неблагодарная.

— Я все слышал, — сказал Илья. — Это какой-то сюр! Не представляю, чтобы мои родители…

Хлопнув его по плечу, я сказал:

— Молись на своих родителей. Я погнал.

Если бы мне было двадцать лет, и я заявился к маме с просьбой чем-то поделиться, было бы спорно. Но мне пятнадцать! Да, я, можно сказать, взрослый, но она этого не знает! Я ведь просил не жизненно важное, а хлам, который жалко выкинуть, время хотел сэкономить. Знал бы, что так обернется, новое бы купил.

Весь день наперекосяк! Вместо встречи с Лялиными, которых сто лет не видел, я вынужден лететь на разборки с матерью, которая начала выносить сор из избы и подсыпать его соседям, говоря, что это сделал я.

На место я прибыл ровно через полчаса после звонка. Гайде стояла возле стойки — ждала меня. А мама не ждала, что-то писала в журнале, шевеля губами. Потянулась к телефону — видимо, чтобы кому-то напомнить о записи, увидела меня да так и замерла.

— Привет, — сказал я. — Ма, давай пройдем с свободный кабинет, надо поговорить.

Мамина рука задрожала, и она сжала кулак, опустила ее.

— О чем? Вещи я тебе собрала.

— Не об этом, — мотнул головой я. — О морально-этической стороне конфликта.

— Я пойду с вами, — проговорила Гайде. — Оля, если ты не против, буду третейским судьей.

— Каким судьей? Кого судить будем? — неожиданно бодро спросила мама. — Паша, и у тебя хватает наглости вовлекать посторонних?

Абсолютная незамутненность! Она полностью уверена в своей правоте. Или не уверена, а так Вася сказал? Не сдержавшись, я процитировал Оруэла, как помнил:

— Война — это мир. Свобода — это рабство. Незнание — сила. Идем разбираться.

И мама пошла, гордо вздернув подбородок. Гайде наблюдала за нами с нескрываемым любопытством.

Мама уселась на стул для больных, закинула ногу за ногу и впилась в меня взглядом. Чтобы быть с ней вровень, я занял кушетку. Гайде не стала садиться, прислонилась к стене, скрестив руки.

Мама собралась вещать, но я перебил ее раньше.

— Начнем издалека. Мама, у тебя есть трое несовершеннолетних детей семнадцати, пятнадцати и четырнадцати лет, так?

Мама часто заморгала и кивнула.

— У тебя есть муж Василий, вы живете в двухкомнатной квартире в Николаевке. А дети живут отдельно. Если точнее, пятнадцатилетний я и четырнадцатилетний Боря. Мы сами захотели переехать и жить самостоятельно, потому что в квартире тесно. — Я обернулся к Гайде. — Скажите, как бы вы поступили, если бы ваши дети захотели от вас съехать, пусть даже они хорошо зарабатывали бы?

— Я была бы против, — без раздумий ответила Гайде. — Потому что подростки — самый дурно, прости, Паша, возраст. Их тянет на всякие гадости и в дурные компании. Если бы не могла повлиять на их решение, поселилась бы рядом, чтобы они куда-нибудь не влипли.

— Мама не в курсе, что Боря уехал в Москву к старшей сестре.

— Я в курсе. Просто забыла! — попыталась оправдаться она.

Я ничего не сказал, просто посмотрел на Гайде. Она по-прежнему ничего не понимала. Пришлось продолжить:

— Мама, на каком этапе моя стройка? В каком состоянии дом, куда мы собрались переехать, какой он площади? — Она потупилась, догадываясь, куда я клоню, но крыть было нечем. — Боря сильно вытянулся за лето, есть ли у него одежда к школе? Что мы едим, полноценно ли питаемся? Достаточно ли спим? Не попали ли под влияние секты, а то всякое говаривают.

Воцарилось молчание. Мама, побледнев, изучала ногти. У Гайде, которая сама мать, услышанное не укладывалось в голове, и она спросила:

— Оля, ты правда ничего этого не знаешь?

— Знаю! — Мама, как школьница, получившая «двойку», доказывала, что она учила урок.

— И на каком этапе? — задал я резонный вопрос.

— На последнем!

— Какой площади дом? — продолжил я допрос.

— Большой… огромной. Ты строишь двухэтажный дом.

— Как же я его за полгода отгрохал? Мама, ты не знаешь, потому что не интересуешься нами и ни разу там не была. Мы переехали в двухкомнатную квартиру в гостевом доме, во дворе еще во всю идет стройка. Строитель Сергей сделал мне мебель, но у меня не было вилок, ложек, тарелок, белья и матраса. Зная, что у тебя есть лишние матрас, белье, и посуды с избытком, я приехал поздно вечером просить это взять. Вышел твой муж и отказал мне. Ты была с ним солидарна. Я не сдержался и высказал то же самое, что здесь. Спокойно и без оскорблений. Так?

— Мне было больно это слышать! — вскрикнула мама и разревелась. — Больно, что я такая никчема и ничем не могу вам помочь!

Она рыдала вполне искренне, уронив голову на сложенные на столе руки. Что творится в ее голове? Мозговые слизни, которых запустил Василий, борются с правдой?

— Даже обоссанным матрасом? — усмехнулся я. — Ладно это, у всех своя правда, но зачем оговаривать меня? Я не выгонял Ква… Василия. Это он попытался меня выгнать и бросился с кулаками, я дал сдачи и объяснил ему, что имею больше прав находиться в той квартире. Он схватил топор и погнался за мной. Так все было?

— Ты его избил! — не сдавалась мама, защищала избранника из последних сил. Она защищала бы его, даже если бы узнала, что он режет детей в подворотнях.

В будущем есть такое слово — фалломорфировать, может, оно и сейчас в употреблении, но я не слышал. Звучно, литературно и отлично передает суть явления. Так вот, Гайде Синаверовна сейчас фалломорфировала по полной.

— Он кинулся на меня с кулаками и получил сдачи, — все так же спокойно объяснил я Гайде. — Он мне не родитель, на которого нельзя поднимать руку. Важный момент, он был предупрежден. И вишенкой на торте — известие, что это, оказывается, я злодей! Наркоман, деспот, кто еще, мама? Ты правда не понимаешь, какую мерзость творишь? И еще важный момент. Это ты Борина мать, а не я! Я тоже подросток, и не мне надо его в школу собирать. Ты же палец о палец не ударила, не поинтересовалась, все ли у нас есть. Скорее всего, не потому что совсем сбросила нас с парохода современности, а просто переложила ответственность на меня. Что не мешает поливать меня грязью, чтобы обелить Василия! Все, я закончил.

С каждым моим словом мама опускала плечи все ниже, ниже, поникла, побледнела и кажется, уже готова была залезть под стол, сгореть от стыда.

— Оля… — Гайде сказала это таким тоном, словно перед ней сидела убийца младенцев. — Это все правда?

— Нет! — воскликнула мама.

— А что неправда? — спросила Гайде.

— Что я не люблю детей. Я люблю их. Просто что я сделаю, когда они такие взрослые? Я только мешать буду. Чувствовать себя никчемой. Они справляются лучше меня! Я правда виновата… Но думала, что дом — дедов, и Паша там просто помогает.

— Ты знала, что стройкой рулю я, а дедов он чисто номинально. Короче, мама, я не держу зла и не ссорюсь с тобой. Просто не надо выносить сор из избы и тем более — наговаривать на меня.

Мама вроде успокоилась. А вот Гайде смотрела на нее, как на мерзкое насекомое.

— Что решили с ментами? — спросил я.

— Мы сказали, что все в порядке, просто стол упал, — ответила мама, воспрянув, и спросила робко: — Можно сегодня к тебе в гости?

Мне не были нужны ее одолжения, я злился на нее и думал, что ноги ее в моем доме не будет, потому сказал:

— Я буду очень поздно. Как-нибудь потом. Тем более, мне не на чем спать. Если успею купить белье и матрас, заночую дома, нет — в квартире. Все, мир, дружба, жвачка, мне пора лететь.

— Я тебя провожу, — вызвалась Гайде.

Возле самого выхода обняла меня, как Лидия — сироток, стиснула в объятиях.

— Извини. Кто бы мог подумать, что она… Уму непостижимо!

Я поделился наблюдениями:

— Такая, да, без собственного мнения. Что скажет значимый человек, то и правда…

Распахнулась дверь, в коридор, едва не сбив пожилую посетительницу, вылетела мама, обняла меня. Прилипла ко мне, в голос рыдая.

— Прости меня, Пашка-а-а, пожа-алуйста! Ну какая же я дрянь. Дрянь! Дрянь! Как я этого не увидела? Я больше никогда… Что вам нужно? Хочешь, буду приходить готовить, а то вон, какой худой. Хочешь курочку? Васин друг продает.

— Мама, раньше надо было думать, — сказал я, отстраняясь, и мать брякнулась на колени, вцепившись в мои штаны. — Паша, сыночек, прости-и!

— У нас посетители, — сказала Гайде, затаскивая нас с мамой в пустующий кабинет невролога. — Тут устраивайте сцены.

Я посадил мать на кушетку. Рыдая, она хваталась за сердце, билась затылком о стену. Я поднес ей воды. Все-таки есть в рыдающей женщине что-то обезоруживающее, и понимаешь, что прав, а чувствуешь себя сволочью. Пусть даже мама все осознала и раскаивается, завтра ветер подует в другую сторону, и она изменит мнение.

И что с ней делать? В прежнем формате отношения невозможны, как невозможны совместные семейные посиделки, где будет присутствовать Квазипуп.

Сговориться с отцом и закрыть его? Это подлость. Внушить матери, что она его не любит? Тоже подлость и глупость, она найдет себе другого такого же квазипупа. Нормальные мужчины ей не нравятся — Каналья, вон, не подошел.

В коридоре я увидел бабушку у стойки регистратора, где маму заменяла Гайде. Нашу бабушку, которая слушала Гайде и кивала, все больше и больше поджимая губы. Интересно, ее кто-то вызвал, например, Гайде, или она планово пришла на прием? Вспомнилось, что Гайде недоговорила по телефону. Может, и планово.

Бабушка повернула голову и жестом подозвала меня. Я подошел, отмечая, что в прошлом году мы были вровень, а теперь она стала такой маленькой, такой хрупкой!

— Бабушка! — улыбнулся я. — Ты на прием, или…

— Или, — припечатала она. Посмотрела на меня как-то странно. — Оля вчера звонила в слезах…

— Жаловалась, какой я плохой? — уточнил я. — Гайде Синаверовна рассказала, как все было на самом деле?

— Только начала, откликнулась Гайде. — Я пока тут подежурю, а вы идите в мой кабинет. Там двадцать минут никого не будет, поговорите спокойно.

— Где Оля? — Бабушка огляделась.

— В другом кабинете, — ответила Гайде. — Ей лучше пока побыть одной. А вы поговорите.

— Хорошо, — кивнула бабушка.

Мы прошли в кабинет, уселись на кушетку рядом друг с другом, и бабушка качнул головой, сжала виски и зажмурилась.

— Господи, кого я вырастила! Какую дуру! А ведь я ей поверила! А это вранье. Как все было?

Пришлось рассказывать еще раз. Слушая, бабушка все больше и больше мрачнела. Когда я закончил, убежала курить на улицу, я последовал за ней.

— Как с ней теперь общаться? — бормотала бабушка. — Собственных детей — на улицу, какой ужас! Чуяло мое сердце, что вы не просто так ушли.

— Мы ушли, потому что стало сильно тесно, — честно ответил я. — Тогда конфликтов не было, только у Василия с Борей из-за чистоты, но тут все неоднозначно, Боря жуткая свинья. Чую, придется с ним повоевать, обид будет, у-у-у!

— И как нам теперь? — бабушка сплела пальцы и принялась рассуждать вслух, делясь своим материнским горем: — Я не хочу видеть этого… этого невоспитанного хряка. Я б его сама топором приласкала. Если скажу, чтобы Оля его не приводила на семейные праздники, она сама перестанет приходить, и я потеряю ее, как тогда с Ромой, и не смогу защитить, когда это будет нужно. Слушай, может, заманить его в лес и пристрелить? Олька от него сама не уйдет. Ей надо помочь.

Снова проскользнула мысль внушить маме, чтобы гнала Квазипупа. О, какой соблазн сделать это!

Но удалось посмотреть на ситуацию со стороны. И что, мне жить за маму, при себе ее держать и, как только пойдет не туда, принуждать к правильным действиям? Но разве это не противоречит теории, что человеку не просто так дана свобода воли. Одно дело Алтанбаева пнуть на правильную дорогу, дать направление, и пусть живет. Маме направление не дашь, она не асоциальна, ей ничего не угрожает. Внушать ей — не творить добро ради ее блага, а ломать человека, делать удобным и беспроблемным. Это как крылья курице подрезать, чтобы не летала на беседку виноград клевать.

Квазипупу, на которого мне плевать, я ничего внушить не могу. Он подчиняется коротким приказам, действующим здесь и сейчас, но резистентен к внушению.

— Ты в своем уме? — воскликнул я. — Зачем тебе за решетку? Ты нам нужна, и Юрке. Как он без тебя? И Ирине, ей понадобится твоя помощь, она-то уже немолодая, а ей скоро рожать.

— Шанс его посадить упущен, — вздохнула бабушка, вскинула голову. — А если Ромке нажаловаться? Он же ваш отец!

— Да не за что отчима сажать. Ну что ты такое говоришь! Сговор с отцом это все равно, что сделка с дьяволом. Ну представь, начнет батя его прессовать, и Квазипуп уйдет. Мама уйдет с ним. А если не с ним, то найдет она точно такого же красавца, ей нравятся такие, и будет считать нас врагами. Да и представь, сколько это тягомотины, а результат будет нулевым.

— Невыносимо смотреть, как ребенок ломает свою судьбу, и ничего не делать! — Бабушка то ли застонала, то ли зарычала.

Я обнял ее.

— Иногда бездействие — единственно верное решение.

Воцарилась тишина. Слышна была только бормашинка стоматолога и тихие завывания — видимо, мама занималась самобичеванием.

Бабушка сжала кулак и процедила:

— Так хочется выпороть ее! Аж руки чешутся. Но ведь она взрослая. У нее уже дети взрослые. Что ж она такая у меня бестолочь⁈

— Не переживай. Брать у мамы нечего, квартира-то совместная, зарплата у нее средняя. Авось Квазипуп сам отвалится. Он брачный рецидивист, у него пять жен было до нее.

Будто не слыша меня, бабушка продолжала жаловаться на жизнь:

— И Наташка вся в нее! То с наркоманом спуталась, то со стариком…

— Бабушка, прекрати! У Наташи все хорошо с морально-волевыми качествами, — встал я на защиту сестры. — Она молодец, работает, поступила в лучший театральный страны. Ну, один из лучших. Все у нее будет хорошо.

— Будем надеяться, — вздохнула бабушка и попросила совета: — Мне сейчас домой ехать? С Олей говорить не стоит?

— Пороть ее не стоит, отчитывать тоже — сейчас до нее ничего не дойдет, она в истерике, — посоветовал я. — Просто зайди к ней, словно правды не знаешь, послушай, что скажет, но не ругай. Это бесполезно. Может, она поняла, что неправа.

— Понять-то поняла, но мозгов у нее своих нет! — воскликнула бабушка. — Сейчас-то поняла, а в Николаевке-то нас нет, там муж в уши начирикает, и все по новой. У нее мозги, как у рыбы. Вообще видеть ее не хочу, дуру. Господи, что у меня родилось! Кого я воспитала! Это какой-то позор.

Поднявшись, она направилась к выходу.

Отошла от порога, раскурила трубку, пристально меня разглядывая.

— Дочь бестолковая, зато внуки у меня — просто золото.

Я процитировал то ли цитату, то ли устойчивое выражение из будущего, когда оно станет особенно актуальным:

— Трудные времена рождают сильных людей. Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей. Слабые люди создают трудные времена.

Бабушка задумалась, кивнула.

— Так и есть. Получается, мои правнуки будут слабыми?

— Посмотрим, — усмехнулся я. — Скорее всего, нет, я создам им искусственные трудности.

— Поняла, в чем моя ошибка, — задумчиво проговорила бабушка. — У девочек было все. Я из кожи вон лезла, чтобы они не нуждались так, как нуждалась я. Чехословацкая обувь, немецкая одежда — все покупалось у перекупщиков втридорога.

— Именно, — кивнул я. — Ты слишком их баловала и все делала за них.

Бабушка резко переменила тему:

— Знала бы, и матрасы вам привезла бы, и белье, у меня столько его лежит без дела… Поехали ко мне? Потом привезу тебя назад вместе со всем необходимым.

— Спасибо, выручишь, — улыбнулся я, испытывая благодарность, огромную, как небо. Только сперва мне надо в мастерскую, часа на полтора. Оттуда меня и заберешь, а мопед тут оставлю, закачу в подсобку.

Мы подошли к ее «Победе», припаркованной к тени платанов. Августовское солнце слепило, в горах течи наливались чернотой, погромыхивало.

Как я не догадался сразу обратиться к бабушке? Она далеко, мама близко. И мысли не возникло, что она может мне отказать. Впрочем, что случилось, то случилось. Кошка бросила котят, котята выросли немножко и есть блевунчик не хотят.

Пусть живут, как умеют, свои мозги не вставишь.

Когда мы проехали полпути, бабушка сказала:

— Нет, я не верю, что можно искалечить ребенка, если создать ему идеальные условия. — Она посмотрела на молчаливого меня.

— Хорошие времена рождают слабых, — повторил я.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.