Хаджи стоял у дувала и смотрел на дорогу. Солнце уже поднялось над горами, и тени от домов, казалось бы, почти исчезли. Где-то за его спиной переговаривались его люди, но он не слушал. Он думал о пленном.

Фокс стоял рядом и молчал. Он вообще был молчаливым, этот русский снайпер. Говорил редко, по делу, и никогда не тратил слов зря. Хаджи это уважал.

— Он заговорит, — сказал Фокс, не поворачивая головы.

— Кто?

— Пленный. Товарищ прапорщик умеет развязывать языки.

Хаджи хмыкнул. Он знал, что и правда, Селихов это умеет. Знал и то, что прапорщик сейчас там, в доме лекаря, допрашивает захваченного душмана.

И знал ещё кое-что. То, что его, Хаджи Абдуллу, человека, который привёл людей, который дал слово сражаться рядом с шурави, стоять с ними плечом к плечу, — туда не позвали.

Хаджи сложно было себе в этом признаться, но такое, казалось бы, незначительное обстоятельство его задевало. Да, его задевало решение Селихова.

Хаджи был воином. Когда-то был солдатом. Всякий раз, когда кишлаку нужна была сила, он эту силу возглавлял. Поссорились с другим племенем? Разбойники напали на пастухов? Торговца ограбили по дороге? Хаджи всегда был тем человеком, который собирал вокруг себя людей и вёл их вперёд, чтобы справиться с бедой.

Он привык к такой ответственности. И даже, в глубине души, получал удовольствие от того, что лишь он способен взять на себя такую ответственность. Он был защитником, его уважали и относились к нему с почтением.

Но сейчас было иначе — Селихов отгородил его от действительно важного дела — от допроса пленного. Прапорщик взял эту ответственность на себя, а Хаджи сказал, что кто-то должен командовать людьми на переднем краю.

Умом Хаджи понимал, что прапорщик прав. Но душа его привыкла к другому положению дел. Хаджи желал быть спасителем кишлака. Быть тем, кто станет участвовать во всех важных событиях этой битвы. Тем, кто придёт к Мулле и скажет ему, что старик зря сомневался в том, что Хаджи по силам спасти всех.

Но Абдулла был опытен. И давно научился унимать свои душевные порывы. А потому он остался здесь, у дувала.

— Он хороший командир, — проговорил Хаджи тихо, и голос его прозвучал ровно. — Но иногда он забывает, что один человек не может вынести всё на своих плечах.

— Он не один, — ответил Фокс спокойно.

Хаджи устало засопел. Потом отвернулся и посмотрел на лес. Там было тихо. После утренней атаки прошло уже больше часа, и душманы пока не показывались. Это было плохо. Тишина перед боем — самая опасная тишина.

Он уже хотел сказать Фоксу, чтобы тот забрался на крышу чайханы, чтобы понаблюдать сверху, как вдруг заметил движение. Из-за деревьев, медленно, шагом, выехали трое всадников. Они держали оружие высоко над головой — стволами вверх, и один из них, тот, что ехал посередине, сжимал в поднятой руке белую тряпку. Она хлопала на ветру, словно подбитая птица крыльями.

Фокс мгновенно вскинул автомат. Его палец лёг на спусковой крючок.

— Опа-на… Парламентёры, — проговорил он сквозь зубы.

Афганцы зашевелились. Рашид припал к дувалу, целясь из своей старой винтовки. Ещё двое взяли всадников на мушку.

— Не стрелять, — приказал Хаджи.

Фокс обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах стоял холод.

— Это уловка, Хаджи. Они проверяют наши позиции. Или хотят выманить нас.

— Они пришли говорить.

— Или убить тех, кто выйдет к ним.

— Убить того, кто пришёл на разговор — грех. — Хаджи говорил жёстко. — Коран запрещает это. Пророк, мир ему, сказал: «Не убивайте посланника». Даже если он от врага.

Фокс помолчал. Потом медленно опустил автомат.

— Хорошо. Я позову товарища прапорщика.

Он уже развернулся, чтобы идти, но Хаджи остановил его.

— Дагдар занят. Он допрашивает пленного. Я поговорю с ними сам.

Фокс замер. Медленно повернулся.

— Сам?

— Да.

— Надо, чтобы товарищ прапорщик пошёл с вами.

— А если это ловушка? — Хаджи посмотрел снайперу прямо в глаза. — Если в лесу стрелки, которые застрелят нас на подходе? Ты готов рисковать? Готов рисковать жизнью своего командира?

Фокс сжал челюсть. Его глаза сузились. Он думал.

— Доложить всё равно надо, — сказал он наконец.

— Докладывай, — кивнул Хаджи. — Но я поговорю с ними сам.

Хаджи обернулся и посмотрел на всадников. Те стояли неподвижно, метрах в семидесяти от позиций. Ждали. Белая тряпка всё так же хлопала на ветру.

Хаджи поправил кинжал за кушаком и шагнул вперёд.

Я стоял посреди комнаты в доме лекаря и смотрел на пленного.

Душман, назвавшийся Захиром, сидел на стуле, привалившись спиной к стене. Рана в боку была перевязана, но кровь ещё сочилась сквозь повязку. Он был бледен, дышал тяжело, но сознания не потерял.

Абдул-Хаким хлопотал вокруг него: срезал остатки рубахи, прилепившейся к спине душмана.

Лекарь работал быстро и уверенно — сейчас, когда речь шла о спасении жизни, в нём не было и тени обычной робости.

Я стоял рядом, скрестив руки на груди. Горохов кривовато стоял у стены, опираясь на здоровую ногу. Стоун стоял у двери и смотрел на всё происходящее с выражением холодного, почти ленивого любопытства.

Внезапно лекарь замер. Его пальцы зависли над спиной пленного. Я проследил за его взглядом.

— Аллах всемогущий… — проговорил лекарь.

— Что такое? — нахмурился я.

Я обошёл пленного, глянул под руки Абдул-Хакима, который старался аккуратно отодрать очередной лоскут от кровоточащей спины.

Там были рубцы. Свежие, ещё не зажившие. Некоторые уже затянулись, другие же сочились сукровицей.

— Двадцать ударов, — тихо проговорил Абдул-Хаким. — Я видел такое. Это наказание.

Захир скривился, услышав его слова. Что-то пробормотал на дари. Стоун перевёл:

— Говорит, что это не наше дело. И я, если честно, с ним полностью согласен.

— Всевышний воистину наделил этого человека сильным здоровьем, — лекарь отделил от тела душмана очередной лоскут, отрезал его в три движения и отбросил в сторону. — Такие раны, а он даже в горячке не бьётся.

Я присел на корточки перед пленным. Захир посмотрел на меня. Его глаза были злыми, но одновременно в них стоял и страх. Он понимал, в каком положении оказался.

— Сколько у вас людей? — спросил я.

Стоун перевёл. Захир молчал.

— Оружие? Техника?

Молчание. Захир отвернулся и уставился в стену. Я подождал ещё немного. Потом повторил вопрос. Он не ответил сразу. А потом пробормотал что-то на дари.

Стоун хмыкнул и покачал головой.

— Что он сказал? — обернулся я.

Стоун пожал плечами.

— Он говорит, что лучше умрёт, чем скажет.

Я вздохнул. Поднялся. Посмотрел на лекаря.

— Абдул-Хаким, отойди.

Лекарь удивлённо уставился на меня. Потом быстро-быстро закивал и отошёл к стене. Я повернулся к Стоуну.

— Переводи каждое моё слово. Дословно. Понял?

— Да, кэп, — Стоун лениво сделал вид, что отдал честь.

Я достал нож. Захир увидел это и напрягся. Его глаза расширились. Горохов за моей спиной ухмыльнулся.

— Дима, если наш пленный дёрнется, сделает хоть одно лишнее движение или попытается на кого-нибудь напасть, — сказал я Горохову, — застрели его.

— Так точно, товарищ прапорщик, — сказал Горохов и передёрнул затвор.

Захир уставился на Горохова волком.

Стоун тем временем перевёл. Захир побледнел. Его взгляд метался между мной, ножом и Гороховым. Я выдержал паузу. Потом бросил нож на пол, прямо у его ног.

— У тебя три варианта, — сказал я. — Можешь перерезать себе горло, если не боишься ада. Ну или мы просто свяжем тебя и бросим в хлеву умирать от потери крови. Или же ты можешь ответить на наши вопросы и остаться в живых.

Стоун перевёл.

Захир замер. Он смотрел на нож, и его лицо было серым от страха. Рука дрогнула. Вдруг он решился и медленно, очень медленно наклонился и поднял клинок.

Я слышал, как лекарь за моей спиной затаил дыхание.

Захир держал нож трясущейся рукой и смотрел на лезвие, как заворожённый. Прошло несколько долгих секунд.

Внезапно душман резко дёрнулся, да так, что Горохов аж наставил на него автомат. Но пленный лишь приставил лезвие к собственному горлу. Нажал так, что я заметил, как по шее у него побежала тонкая змейка крови.

Он весь напрягся, зажмурился, силясь сделать последнее и главное движение. И не смог. Расслабился одним махом, пальцы его разжались. Нож упал на пол. Захир опустил голову, тяжело дыша.

Я подошёл. Подобрал нож. Убрал в ножны. Снова присел перед Захиром.

— Сколько вас? — спросил я тихо.

Стоун снова перевёл мой вопрос.

Захир поднял голову. В его глазах не было злобы. Только усталость. И страх.

— Около двух десятков конных, — перевёл Стоун его слова. — И тридцать человек пехоты. Две грузовые машины. Один пикап.

Потом Стоун вдруг осёкся, хотя душман продолжал говорить. Я обернулся и вопросительно глянул на него:

— Ну?

Стоун нахмурился. Помедлил ещё немного и закончил:

— Он говорит, с ними двое американцев. Один огромный, со шрамом на лице. Второй — в очках. Он главный.

Я переглянулся с Гороховым. Стоун, казалось, помрачнел, услышав слова духа.

— Ваш основной приказ? — спросил я и поторопил Стоуна, чтобы он перевёл.

Захир сглотнул. Молчал долго. Потом пробормотал что-то на выдохе.

Стоун не перевёл.

Я обернулся, глянул на бывшего црушника.

— Он сказал, — медленно и угрюмо проговорил Стоун. Казалось, он впал в какую-то тяжёлую задумчивость. — Их главный приказ — зачистить весь кишлак.

В этот момент дверь распахнулась. Вошёл Фокс. Лицо у него было напряжённое.

— Саша, у нас проблемы, — торопливо заговорил снайпер, — помощь твоя нужна.

Хаджи вышел из-за дувала и зашагал через поле.

Солнце пекло спину, ветер гнал пыль, заставляя щурить глаза. Он шёл не один. За его спиной следовали два его человека с винтовками наготове.

Трое конников ждали его посреди поля. Они не двигались.

Тот, что был в центре, складывал белую тряпку и засовывал её за кушак.

Хаджи приблизился и остановился в десяти шагах. Теперь он мог разглядеть их лица. Тот, что держал тряпку, был одет в простой чапан, его автомат висел за спиной. Лицо было скрыто клетчатой куфией, но глаза смотрели цепко и спокойно.

Двое других держались чуть позади. У одного, лысого и безбородого, Хаджи заметил какой-то нервный тик — он то и дело облизывал губы и косился в сторону леса. Другой, наоборот, сидел в седле неподвижно, как каменное изваяние.

Хаджи остановился. Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Потом тот, что был в центре, заговорил. Голос у него был мягкий и высоковатый, но в нём чувствовалась сталь.

— Ты смелый человек, — сказал он. — Не каждый решится выйти к врагам.

— Вы пришли говорить, — ответил Хаджи. — Я слушаю.

Человек чуть склонил голову набок. Его глаза будто бы изучали Хаджи. Изучали с интересом, но без страха.

— Меня зовут Азиз, — сказал он. — Я один из командиров Карим-Паши. А ты, должно быть, Хаджи Абдулла.

Хаджи нахмурился. Он не называл своего имени.

— Ты знаешь меня?

— Я знаю многих в этих горах. — Человек пожал плечами. — Ты бывший солдат. Служил при старом короле. Учился у русских. Теперь воюешь на их стороне. Забавно, как меняются времена.

— Ты пришёл сюда только ради того, чтобы обсуждать мою жизнь?

— Нет. Я пришёл, чтобы остановить кровопролитие. — Он помолчал. — Что такого сделали или пообещали вам шурави, что вы готовы умирать за них?

Хаджи не ответил сразу. Он ожидал угроз. Ожидал требований. Но этот человек говорил спокойно, даже почти дружелюбно.

— Шурави здесь нет, — сказал Хаджи. — Мы защищаем свой кишлак.

Человек улыбнулся. Хаджи не видел его губ, но заметил, как дрогнули уголки глаз.

— Ты хороший воин, Хаджи Абдулла, — заговорил человек, назвавшийся Азизом. — Ты смелый. Я вижу — ты готов умереть за своё селение. Карим-Паша это уважает. Он сам такой же. Сам готов умирать за своих людей.

Он замолчал. Потом наклонился вперёд, опираясь на луку седла. Его голос стал тише.

— Но Карим-Паша знает, как сделать так, чтобы никому больше не пришлось умирать сегодня.

Хаджи молчал. Хмурился. Взгляд его оставался тяжёлым и мрачным.

Человек, не дождавшись ответа Хаджи, выпрямился в седле и продолжил:

— Выдайте нам двух человек, — неожиданно властным тоном проговорил он. — Американца и командира советских солдат. Того, кого вы называете Дагдаром. И тогда всё кончится. Без лишней крови.

— Выдайте нам двух человек, — неожиданно властным тоном проговорил Азиз. — Американца и командира советских солдат. Того, кого вы называете Дагдаром. И тогда всё кончится. Без лишней крови.

Хаджи молчал. Слова, сказанные только что этим незнакомцем, заставили что-то в душе Хаджи Абдуллы содрогнуться. Он почувствовал, как это неприятное ощущение плавно перетекает в другое — мерзкое чувство беспокойства, которое, словно склизкий мягкий слизень, лазит где-то внутри живота.

Он не оборачивался назад, но слышал, как пошевелились воины, стоявшие у него за спиной. Они переглядывались в немом ожидании. Ждали, видимо, что предпримет их лидер. Ждали, что скажет незнакомцу Хаджи Абдулла.

— Здесь нет шурави, — повторил Хаджи, но слова эти дались ему с огромным трудом. — Только мирные, простые жители: пастухи, торговцы, земледельцы. И больше никто. Если вы не хотите кровопролития, то просто уходите отсюда. Зачем вам воевать?

Азиз сидел в седле совершенно неподвижно. В какой-то момент Хаджи показалось, что это и не живой человек вовсе. Что он даже не дышит. Будто джинн с гор натянул на себя личину моджахеда и пришел сюда. Пришел, чтобы испытать Хаджи. Или чтобы дать ему шанс на искупление.

Однако Азиз сидел неподвижно недолго. Он медленно поднял взгляд и глянул куда-то вперед и вдаль, за спину Хаджи.

Абдулла не выдержал и, повинуясь какому-то странному, необъяснимому порыву, обернулся.

У дувалов, совершенно не таясь, как это делали остальные воины и шурави, стояли трое. Три небольшие фигурки замерли у выхода из кишлака. Простая, мешковатая одежда делала их серыми и невзрачными. Однако на фоне молчаливого, пустого на первый взгляд кишлака эти трое казались его единственными жителями. Призраками, у которых нет ни прошлого, ни будущего. Существами совершенно незначительными, тогда как за их спиной высятся дома и пролегают улочки, которые Хаджи знал с самого детства.

И все же вокруг этих существ, казалось, вращается теперь весь мир Хаджи.

Эта мысль показалась Абдулле горькой и неправильной.

— Нам и правда незачем воевать, — проговорил Азиз, и его слова вырвали Хаджи из собственных мыслей. Заставили его обернуться и вновь посмотреть на всадника.

Всадник уже не смотрел вдаль. Теперь взгляд его мягких, но холодных глаз снова уперся в Хаджи.

— И ты знаешь это не хуже меня, Хаджи, — продолжил Азиз. — У тебя есть время до рассвета. До тех пор Карим-Паша не будет атаковать. Приведи Уильяма Стоуна и прапорщика Александра Селихова в лес, к старому дорожному камню.

Хаджи молчал. Безотрывно смотрел в глаза этому странному, таинственному человеку. Этому Азизу.

— И тогда Карим-Паша заберет своих людей и уйдет, — закончил Азиз.

— Если я попытаюсь захватить Селихова, — Хаджи нахмурил брови, — в кишлаке начнется бой. Его люди просто так его не отдадут.

Азиз хмыкнул. Поправил куфию, закрывающую ему низ лица.

— Ты умный человек, Хаджи Абдулла. И сможешь придумать, как защитить свой кишлак от шурави. Ведь так?

Абдулла немного помедлил, отведя взгляд.

— Какие у вас гарантии, что это не ловушка? — сказал он наконец и решительно глянул на Азиза. — Что, если я отдам вам русского, а вы все равно…

— Карим-Паша лично придет на передачу, — перебил его Азиз. — Его жизнь будет гарантией того, что вам ничего не угрожает. А что касается безопасности твоего кишлака, Хаджи…

Хаджи Абдулла продолжал молчать, не сводя взгляда с Азиза.

— Видит Аллах, — продолжил всадник, — я не хочу тебя обидеть, Хаджи, но скажу, что Дараи-Шифо — это лишь песчинка на ветру. Он мал, в нем нет никакой стратегической ценности, — Азиз поднял голову и с высоты своего седла обвел кишлак взглядом. — Ценен он лишь для тех славных людей, кто в нем живет. — Всадник снова глянул на Хаджи. — И ты, как никто другой, это понимаешь. Ведь верно?

Хаджи промолчал, мрачно глядя на Азиза.

— Тратить людей, силы и средства на то, чтобы воевать здесь, — пустое расточительство для Карима-Паши, — продолжал Азиз, — ибо у него есть другой, несравнимо более опасный враг — Советский Союз. И это ты тоже должен бы понимать.

— Значит, у меня есть только твое слово. Верно? — мрачно спросил Хаджи.

— У тебя есть слово Карима-Паши, — покачал Азиз головой. — Разве этого мало?

Хаджи тихо выдохнул. Засопел.

— Мой друг, — вздохнул Азиз, — в наше время беззакония и войны лишь способность человека исполнить обещанное отличает его от животного. Карим-Паша дорожит своей репутацией. Да, он бывает жесток, но его слово нерушимо. Иначе как бы он собрал вокруг себя столько верных людей?

Хаджи не ответил. Лишь лицо его сделалось чернее тучи.

Азиз вдруг взглянул на солнце. Потом натянул удила. Заворачивая коня, тронул шпорами его гладкий бок.

— Мне пора, Хаджи Абдулла, — проговорил он громко. — Увидимся у дорожного камня. Я надеюсь на твое благоразумие, друг мой. До скорого.

Кони плясали под седоками, пока те разворачивали их мордами к лесу. А потом все трое пошли рысью к деревьям. Спустя несколько мгновений Азиз пустил своего жеребца в галоп, и остальные моджахеды почти сразу припустили следом.

Хаджи еще долго наблюдал за тем, как всадники удаляются. Как въезжают они в тени деревьев, укрывающих дорогу. Как превращаются в три пестрые точки в глубине леса.

Потом Хаджи, не сказав ни слова, обернулся и направился обратно к дувалам. Его люди, явно озадаченные произошедшим, пытались задавать Хаджи вопросы по пути. Он не отвечал. Лишь строго-настрого приказал им не распускать язык лишний раз.

Селихов, Горохов и Стоун ждали Хаджи у дувалов.

Не успел Абдулла переступить границы кишлака, как Селихов спросил его:

— Что они хотели?

Хаджи на мгновение замер. Лишь на одну-единственную секунду замедлил шаг, но почти сразу возобновил его темп.

Селихов казался спокойным. Высокий, широкоплечий, стройный, он стоял неподвижно, словно молодой ясень. Молодое, грязноватое лицо его оставалось спокойным, словно каменная маска. Глаза были все так же холодны, а взгляд свинцово тяжел.

— Они хотят обменять пленного, — солгал Хаджи, не моргнув и глазом. — Оказывается, Карим-Паша убил не всех. Сабир, брат Джаведа, еще жив.

Селихов не задумался. Внешне будто бы даже не засомневался в словах Хаджи. Не изменил выражения своего лица. Казалось, он просто принял его слова к сведению и отвернулся. Зашагал прочь.

Горохов же с подозрением глянул на Хаджи. Стоун и вовсе выглядел так, будто все происходящее совершенно его не трогало. Американец явно пребывал в глубокой и тяжелой задумчивости.

— А что с пленным? — громко спросил Хаджи, когда Селихов пошел вдоль дувала, словно бы осматривая позиции затаившихся там людей Хаджи. — Он что-нибудь сказал?

— Сказал, — обернулся Селихов.

— Да? И что же?

Селихов не ответил сразу. Он лишь повернулся к следующему за ним Хаджи, выпрямился, низко опустив руку с флягой.

— Пойдем, где не так жарко, — проговорил Селихов. — Надо все обсудить.

— Это похоже на ловушку, не находишь? — спросил я, когда мы с Хаджи отошли в тень сгоревшей чайханы, подальше от чужих ушей.

— Я знаю, — Хаджи выдохнул. — Но мне пообещали, что Карим-Паша сам будет на передаче. А все знают, что Паша никогда не рискует своей жизнью понапрасну.

Я задумался. Хаджи казался мне… странным. Внешне он держался как обычно невозмутимо. Лицо его, напоминавшее древнюю маску, изготовленную из обожженной глины, совершенно ничего не выражало.

Однако его голос… Голос, как мне показалось, звучал иначе, чем обычно. Он странно подрагивал, слова Хаджи произносил быстрей, чем обычно. Словно бы торопился донести до меня свою мысль.

Это меня насторожило.

— Ты зря пошел туда один, Хаджи, — покачал я головой.

— Дагдар, — он выдохнул. — Разве ты не понимаешь, что идти туда вместе с тобой, вместе с шурави, было бы опасно? Непонятно, как они повели бы себя, если бы мы пошли к ним вместе.

Я про себя отметил характер его ответа. В первую ловушку Хаджи попал очень даже охотно.

Тогда я сделал вид, что задумался, и глянул на почти белое, раскаленное солнцем небо. Потер покрытую нежесткой щетиной щеку.

— Да, возможно, ты прав.

— Карим-Паша не будет рисковать, — покачал головой Хаджи, — если ты говоришь, что он привел всего лишь пятьдесят человек, то это значит, что штурм Дараи-Шифо все равно дастся ему тяжелой ценой. Он это знает, а потому — передача это повод потянуть время и подготовиться, разве ты не понимаешь?

— Понимаю, — все так же задумчиво кивнул я.

Когда мы отошли, Хаджи первым делом спросил о том, что мне сказал пленный. Я рассказал ему о том, сколько сил у Карима-Паши, но информацию о его намерениях решил пока что приберечь в качестве козыря.

Пусть Хаджи и старался держаться как обычно, но я чувствовал, что он чем-то обеспокоен. Даже больше того, он колебался. Колебался так, будто стоял перед выбором, который все еще не сделал до конца.

Тем подозрительней казалась та убежденность, с которой он рассказывал мне о намерении обменять пленных.

— Вот, — Хаджи кивнул. — Одновременно это значит и то, что у нас тоже появится время. Время лучше оборудовать позиции. Углубить окопы. Но знаешь, что самое главное?

— Что?

— У нас появится возможность, — заглянул мне Хаджи в глаза, — привлечь на свою сторону Джаведа. А вместе с ним — и еще десяток человек. Если мы вернем его брата, я смогу убедить Джаведа помочь нам. Мы уравняем силы, Дагдар. Если все получится, у нас будет ненамного меньше людей, чем у Карима-Паши.

Я снова сделал вид, что задумался.

— Или же нас просто убьют там, — снова закинул я удочку. — Обезглавят одним движением.

— Карим-Паша…

— Карим-Паша приведет с собой стольких людей, — качнул я головой, — что будет чувствовать себя в полнейшей безопасности. А скольких возьмем с собой мы? Потащим всех и оставим кишлак без прикрытия?

Теперь задумался уже Хаджи.

— Всех тащить не придется, — решительно ответил Хаджи. — Малого маневренного отряда с винтовками хватит. К тому же у нас есть снайпер. Мы хорошо знаем эти места. Они — нет. Достаточно будет просто дать Кариму-Паше понять, что он под прицелом. Он не решится нападать. И не станет рисковать.

— Или не придет вообще. Пошлет вместо себя шестерку.

— Что? — Хаджи нахмурился.

— Какого-нибудь подручного. Младшего командира, — пожал я плечами.

— Не придет он — не будет и передачи. Таковы условия.

— Условия, — я вздохнул, — которые ты обсуждал не с Пашой и к тому же без меня. Так? Скажи, Хаджи, ты веришь Кариму-Паше? Веришь его словам?

Хаджи поджал губы.

— Ты не хуже меня знаешь, что стоит нам дать слабину в этом бою, и Джавед направит свое оружие против вас. Против шурави. Появился шанс этого избежать. И я считаю, что нам надо рискнуть. Надо им воспользоваться, — он замолчал на мгновение. Вздохнул. — Карим-Паша — полевой командир. Он вынужден заботиться о своих людях, ведь сама его власть стоит на их личной преданности. Если они увидят, что Карим-Паша разбрасывается своими людьми, как стреляными гильзами, за ним никто не пойдет. Он такой же заложник обстоятельств, как и мы.

«Нет, Хаджи, — подумал я в этот момент, — его власть зиждется на американских деньгах, которые ему дает коллега нашего Стоуна. Ни о какой личной преданности здесь речи не идет. Но… Но об этом тебе тоже, пожалуй, сейчас лучше не знать. Раз уж ты решил играть в недосказанности, я присоединюсь к твоей игре».

— Ну, может, ты и прав, — проговорил я, сделав вид, что задумался. А потом расставил Хаджи новую ловушку: — Хорошо. Займись этим делом сам. Я останусь в кишлаке на случай непредвиденной ситуации.

Хаджи нахмурился. А потом быстро и совершенно необдуманно проговорил:

— Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

А потом, как бы сам удивившись своим словам, осекся, поджав губы. Небольшие его глаза на миг округлились.

— Зачем? — глянул я на него с подозрением.

Хаджи чуть-чуть помолчал, а потом выдохнул.

— Я уже не молод, Дагдар, — проговорил он негромко. — Глаз мой не так зорок, рука не так крепка, как раньше. Но умирать просто так я не хочу. Пока еще не сейчас. Если что-то пойдет не так… — Он сглотнул. — Если что-то пойдет не так, мне потребуется помощь. Твоя помощь.

Теперь мне все было ясно.

Я вздохнул.

— Значит, ты уверен, что можно верить Паше?

— Я уверен, что у него тоже нет выбора, — Хаджи тряхнул бородой. — И если мы можем использовать это для нашей выгоды в бою, воспользоваться шансом нужно.

— Ну хорошо, — выдержав паузу, кивнул я. — Если ты так считаешь, я согласен. И пойду с тобой.

Хаджи как-то странно глянул на меня. Возможно, он считал, что смотрит на меня с благодарностью. Вернее, что изображает благодарность. Но во взгляде его мелькнуло кое-что другое — это была вина.

— Спасибо, Дагдар, — бросил он и даже улыбнулся.

Я кивнул снова.

— Ладно, — я выпрямился. — Не будем терять время. Нужно углубить окопы на правом фланге. И раз уж такое дело, заминировать гранатами проход, что идет на рынок. Ведь нам бы не хотелось, чтоб люди Карима-Паши пролезли в кишлак ночью, да еще и не замеченными. Ведь так?

— Так. Хорошо, иди.

Я пошел было прочь, но Хаджи окликнул меня:

— Дагдар, еще кое-что.

Я обернулся.

— Я бы хотел поговорить с пленным. Сам задать ему пару вопросов.

— Хорошо, — на моем лице не дрогнула ни единая мышца. — Но чуть позже.

— Почему не сейчас? — нахмурился Хаджи Абдулла.

— Он, понимаешь ли, в отключке после нашей с ним последней встречи.

— Что? — не понял Хаджи.

— Сознание потерял, — я пожал плечами. — Он не хотел говорить. Пришлось спрашивать по-другому.

Хаджи поджал губы и кивнул.

Я пошел прочь. Первым ко мне подступил Фокс. Все мои, судя по лицам, были напряжены и не совсем понимали, что происходит. И выразить общее настроение решил именно Фокс:

— Что там такое, Саша? — спросил он быстро, — о чем вы с ним битый час разговаривали?

— Потом объясню, Артем, — покачал я головой. — А сейчас у меня для тебя есть важное партийное задание.

— Чего? — Фокс нахмурился.

— Сходи к лекарю, — понизил я голос, — передай ему все ровно так, как я тебе скажу. Но только аккуратно. Никто, кроме нас троих, пока знать об этом не должен.

Фокс посерьезнел. Кивнул.

— И… Что передать?

— Мне надо, — продолжил я, — чтобы кое-кто в кишлаке узнал о пленном. Вернее, даже не так. Он и так, наверняка, уже знает. Мне нужно, чтобы он решил нашего пленного навестить.

Фокс нахмурился, опуская голову ближе ко мне, чтобы лучше уловить мой тихий голос.

Я обернулся, глянул на Хаджи, который разговаривал с одним из афганцев.

— Отойдем, — бросил я Фоксу. — Я расскажу тебе все во всех подробностях.

— И ты думаешь, он поверил? — спросил старый Абдуллахад, пристраивая свой мушкет поудобнее.

Старец не сидел у дувалов, на жаре. Он ждал в тени одной из саклей. Развел там маленький костерок и приготовил пулелейку, чтобы намастерить себе новых снарядов.

— Не знаю, — вздохнул Хаджи, — я не уверен. Дагдар — не по годам умный человек. И он согласился слишком уж быстро.

Хаджи глянул на Абдуллахада. Старик поправил занявшийся сучок, потом принялся брать из небольшого мешка куски свинца и засыпать их в котелок. В дело шло все: детали старых аккумуляторов, которые старик достал неизвестно где, мятые пули и просто свинцовый лом.

— Что мне делать, Абдуллахад? — спросил Хаджи. — Я… Я не знаю, правильно ли поступаю…

Старик вздохнул. Быстро заглянул в котелок.

— Ты хочешь защитить кишлак, Абдулла. Я знаю. Но я бы не стал верить Кариму-Паше. Он видится мне злым, вероломным человеком.

— А если ему действительно нужны лишь шурави?

— Я не знаю, — пожал плечами старец, — может, и нужны. А может, он задумал что-то еще. Но видит Аллах, делами своими ты уже выбрал себе путь. Пусть даже разум твой еще сомневается.

— И что же мне делать?

— Ты можешь пойти и признаться во всем молодому шурави. Но станет ли он доверять тебе после этого?

— Я бы не доверял, — горько сказал Хаджи.

Старик лишь кивнул.

— Или ты можешь пойти к Кариму-Паше. Но тогда тебе придется присматривать за Дагдаром, если он так умен. И надеяться, что Карим-Паша не солгал. Это сложный путь. Но он может оказаться правильным.

Хаджи глянул на Абдуллахада.

— Или неправильным, — продолжил старик жевать слова.

— А я уже и забыл, — вздохнул Хаджи, — какой ты хороший советчик.

— Каждое решение — это обоюдоострый нож, — старик прищурил все еще на удивление зоркие глаза и снял котелок с огня. Принялся заливать расплавленный металл в пулелейку, лежащую рядом, на земле. — Им можно заколоть козла, но и порезаться самому. Вопрос лишь в том — кто быстрее истечет кровью.

— Сейчас у меня ощущение, что я истеку кровью в любом случае, — Хаджи утер лоб рукавом рубахи.

— Мы все истечем кровью в любом случае, — старик закрыл пулелейку, — так ли важно, когда это произойдет: завтра или через неделю?

Хаджи задумался.

— А ты? Почему ты решил взять в руки оружие? Ты мог уйти с остальными в лес. Но не сделал этого.

— Я прожил здесь всю свою жизнь, уважаемый Хаджи, — старик улыбнулся, показав Абдулле единственный зуб, — и я знаю одно: я скорее всего умру в этом бою. Но я умру и в том случае, если увижу, как враги жгут мой дом. Так разве не лучше умереть как воин? С оружием в руках? А потому, если есть хоть маленький шанс, что я окажусь полезным, я стану за него держаться.

Хаджи приподнял бровь.

— Лишь маленький шанс, — прошептал он тихо, опустив глаза. Потом резко встал. Снова глянул на старца: — Спасибо тебе, Абдуллахад. Ты мне очень помог.

— Правда? — Абдуллахад хитровато прищурился. — Это чем же?

— Советом, — уже решительнее сказал Хаджи. — Ты помог мне советом. Шанс есть.

С этими словами он пошел прочь.

Дел было еще много. Нужно было поставить растяжки. А такую опасную работу он не мог доверить никому, кроме себя самого.

Ведь так было всегда.

— Э, ты куда прешь? — зло сказал Саша, закрывая Джаведу дорогу, — не знаешь, что ли? Там пленного держат! Иди давай своей дорогой!

Джавед пришел не один. За его спиной, у порога дома лекаря, стояли два афганца. Они молчали и сверлили советских бойцов-конвоиров холодными взглядами. Однако они были безоружны, и это многое меняло.

Джавед что-то зло бросил Саше, указал на дверь, потом приложил руку к груди.

Горохов, сидевший на пне под стеной сакли, мрачно положил автомат на колени.

— Чего он там буровит?

— Да бог его знает, — поморщился Саша, — мож, у него понос. Вот и рвется к лекарю. Слышь, занят лекарь твой! Лопух тебе в помощь!

Джавед не унимался. Он принялся еще сильнее жестикулировать и говорить громче. Потом даже сделал шаг к двери.

— Ну-ну! — Горохов даже встал, — давай, не балуй!

Саша не пошевелился. Так и застыл лицом к лицу с Джаведом. Несколько мгновений они сверлили друг друга взглядами. Потом парень отвел свой и отступил. Заговорил снова, но уже тише и даже вежливее. Снова указал на дверь.

— Проваливай отсюда, блин, — Горохов подхромал ближе, — не действуй на нервы! Без тебя, сука, тошно…

Джавед не унимался. Он все так же болтал что-то на дари. И так же указывал то на дверь, то на себя, то разводил руками.

Саша, немного выучивший язык в плену, замечал некоторые знакомые слова, пусть смысл всей речи из-за странного диалекта и того, насколько быстро Джавед говорил, ускользал от него.

И тем не менее он распознал знакомые слова: брат, спросить, смерть.

Саша нахмурился.

— Дим, кликни лекаря, а? Черт знает, что ему надо. А уходить он, видать, не собирается.

Горохов сплюнул.

— Ладно. Мож, лекарь даст ему, че ему надо, да он уберется? — Горохов обернулся, громко застучал по двери, — Хаким! Слышь⁈ Тут этот ненормальный пришел! Че-то от тебя хочет!

Открыли не сразу. Чуть погодя дверь открылась. Наружу выглянул Абдул-Хаким. Лицо у него было блестящим от пота. Когда он увидел Джаведа, то нахмурился. Потом вышел на ступеньки и бросил парню несколько слов.

Когда тот ответил, лекарь приподнял бровь.

— Ну? И чего ему надо? — спросил Горохов.

— Он хочет поговорить с пленным, — пробормотал Абдул-Хаким, глянув сначала на Горохова, потом на Сашу.

— Чего? — зло удивился Горохов. — А… не завернуть ему?

— Зачем? — Саша даже рассмеялся. — Че он у нас, в особисты заделался?

— Он… — Абдул-Хаким снова посмотрел на смиренно ждавшего Джаведа, — он хочет знать, почему убили его брата.

Улыбку как ветром сдуло с лица Саши. Он посерьезнел, глянул на афганца. В этот раз парень взгляда не отвел.

— Еще чего, — Горохов качнул головой. — Прапор распорядился: никого не пускать. Вот и не будем.

— Пусть пройдет, — резко ответил Саша.

Горохов и Абдул-Хаким аж переглянулись.

— Слышь, Пашка, да ты с дубу рухнул? — набычился Горохов. — Или тебе в твоей десантуре всю голову отбили?

— Он хочет узнать, кто убил его брата, — качнул головой Саша. — Это что, преступление?

— Он пуштун! Не ровен час, за нож возьмется!

— Не возьмется.

— Это еще почему?

— Потому что нет у него ножа, — Саша наградил Горохова холодным взглядом. — И мы будем рядом. С автоматами.

— Селихов такое не одобрит, — покачал головой Горохов.

— Я тоже Селихов, — Саша поправил армейский ремень. — И че?

— О как. Так мож тебя и в прапорщики повысили? Или как?

— Пусть пройдет. Под мою ответственность.

— Ну уж нет…

— Да не очкуй ты, Дима, — Саша поморщился. — Или че? Безоружного пацана испугался?

— Да иди ты к чертовой бабушке, — сплюнул Горохов и отвернулся. Потом поморщился от боли от слишком быстрого и резкого движения.

— Ну так че? — спросил Саша.

— Ну пускай-пускай. Только под твою, сука, ответственность.

— Договорились!

Джавед прошел внутрь дома лекаря. В мужской комнате, где Абдул-Хаким работал, царил беспорядок. Пахло какими-то лечебными травами и спиртом.

Шурави — хромой и тот, второй, брат Дагдара, похожий на него как две капли воды, — вошли следом. Вошел и лекарь.

— Он в другой комнате, — подсказал Абдул-Хаким.

— В женской? — поморщился Джавед.

— Много ли ты тут женщин видишь? — растерянно рассмеялся лекарь.

Джавед вздохнул.

Потом лекарь провел его во вторую, дальнюю комнату, которую лекарь использовал как кладовку. Шурави шли следом.

Когда Абдул-Хаким отодвинул пыльное одеяло, которым занавесили вход, Джавед увидел его.

Душман сидел на табурете, широко расставив ноги. Он был голым по пояс, и весь торс ему перемотали бинтами. На боку, где рану закрыли ватной подушкой, проступали красно-коричневые, грязные пятна.

Душман медленно поднял голову.

— Ты человек Карима-Паши? — спросил почему-то Джавед.

Он не сразу понял, что вопрос получился дурацким. Просто Джавед растерялся и брякнул первое, что пришло на ум.

— Нет, — хриплым, мрачным голосом ответил душман. — Я Пророк Иса.

Джавед почувствовал, что злится.

— Кончай злословить, смутьян, — шагнул он вперед, — я пришел поговорить.

Шурави почти разом нервно шагнули следом.

Абдул-Хаким быстро остановил их, принялся что-то объяснять им на их варварском языке.

— Ну так разговаривай, — душман пожал плечами. Было видно, что это движение дается ему через боль.

— Несколько дней назад, — немного повременив, проговорил Джавед, — из Дараи-Шифо к вам пошли три человека. Их звали Сабир, Азиз и Тарик. Они искали защиты у твоего командира. Так скажи: зачем Карим-Паша приказал их убить?

Душман хмыкнул. Зло улыбнулся.

— Поди прочь, подстилка шурави, — бросил он мрачно.

— Заткни пасть, пес! — крикнул Джавед.

Шурави за его спиной тут же зашевелились. Тот, что был похож на Дагдара, схватил его за локоть.

— Все! Все! Я не буду! Я больше не буду! — примирительно закричал Джавед, когда его стали тянуть прочь.

Абдул-Хаким начал быстро что-то объяснять шурави. Те принялись ругаться, спорить, но все же отпустили Джаведа.

Джавед одернул руку. Зло посмотрел на брата Дагдара. Потом снова повернулся к душману. Выдохнул, взяв себя в руки. Душман просто сидел и гаденько улыбался.

— Ты скоро здесь умрешь, — Джавед попытался придать своему голосу спокойный тон, — твой труп сгниёт на пустыре. Так сделай же хоть одно доброе дело, прежде чем отправиться в ад. Скажи: зачем Карим-Паша убил людей, которые искали у него защиты?

Душман хмыкнул. Сквозь боль подался немного вперед, опустив связанные запястья между ног.

— Зачем тебе это знать?

— Один из тех людей, Сабир, — мой брат. Я желаю знать, зачем вы убили моего брата.

— Ах, вот как, — душман откинулся назад, попытался опереться спиной о стену, но вздрогнул, будто его ошпарило кипятком. Быстро выругался. Потом глянул на Джаведа. — Карим-Паша не приказывал убивать тех троих трусов.

Джавед нахмурился. Сжал зубы так, что скрипнуло.

— Их приказал убить я, — сказал душман, злобно улыбаясь. — Потому что…

Договорить он не успел. В следующее мгновение Джавед просто взял и бросился на душмана, норовя вцепиться ему в глотку голыми руками.

Когда Джавед вцепился душману в горло, оба они упали на пол. Захир хрипел, как только пальцы принялись сжиматься у него на горле. Его связанные руки беспомощно дёргались где-то внизу. Он пытался оттолкнуться, вывернуться, но Джавед был сверху и давил всем телом.

Джавед чувствовал, как под его пальцами бьётся жилка на шее врага. Чувствовал, как хрип становится тише. Он хотел, чтобы этот хрип замолчал навсегда.

Кто-то закричал. Лекарь, кажется. Или, может быть, шурави. Джавед этого не понял. Да и не разбирал слов, потому ему было всё равно.

Сейчас Джавед слышал только одно — голос своего брата Сабира — тот смеялся где-то очень далеко, как смеялся в детстве, когда они бегали играть в лес.

Сабир всегда смеялся громче всех.

Чьи-то руки схватили Джаведа за плечи. Рванули назад. Джавед зарычал, попытался вырваться, но его держали крепко. Один шурави — тот, что хромал, — обхватил его сзади, отрывая от душмана. Второй — молодой, похожий на Дагдара как отражение в воде, — перехватил его руки и быстрым, на удивление сильным движением заломил за спину.

Джавед рванулся. Ноги заскребли по глиняному полу. Он кричал на дари — сам не понимая, какие именно слова вырываются у него изо рта. Может, то были проклятия. А может — имя брата.

Его оттащили в другую комнату, прижали лицом к полу. Холодная глина принялась неприятно царапать щёку. Он дёрнулся ещё раз, но шурави держали крепко. Один навалился коленом на спину. Второй сжал запястья так, что хрустнуло.

Один из шурави принялся на него кричать.

Джавед не понимал слов, но смысл уловил. Он перестал вырываться. Стал просто лежать, прижатый к полу. Дышал он тяжело, с усилием стараясь втянуть воздух в сжатые лёгкие. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту был вкус пыли и соли. Он смотрел в стену перед собой и видел там лицо брата. Сабир улыбался. Сабир всегда улыбался.

Душман за его спиной кашлял и хрипел. Лекарь что-то быстро бормотал — кажется, ругал Джаведа. Или Захира. Или обоих сразу.

Джавед не слушал.

Он смотрел в стену и думал о том, что только что был в полуминуте от мести. Один удар сердца — и он убил бы этого пса. Но ему не дали. И теперь он лежал на полу, как животное, а его брат был мёртв, и ничего уже нельзя было изменить.

Джавед закрыл глаза. Он больше не хотел никого убивать. Он просто хотел, чтобы Сабир был жив. Но Сабира не было. И уже никогда не будет.

Мы с Хаджи быстро шли к дому лекаря, и чем ближе мы подходили, тем громче становились голоса.

Со двора доносились возбуждённые крики на дари. Кто-то зло спорил, кто-то пытался перекричать остальных. Хаджи шагал рядом и мрачнел с каждым шагом.

Пять минут назад, когда мы были у дувала, к нам прибежал лекарь.

Абдул-Хаким был бледен, его лоб блестел от пота, а руки нервно теребили край чапана. Он заговорил быстро, сбивчиво, глотая слова. Тогда я остановил его жестом и попросил говорить спокойнее. Он перевёл дыхание и рассказал, что Джавед напал на пленного. Бросился на него с голыми руками, пытался задушить. Горохов и Саша едва успели оттащить его. Сейчас Джаведа держат во дворе, а его люди скандалят с охраной.

Тогда я заглянул в глаза лекарю. В них стояли замешательство и вина. Он не понимал, что происходит. Не понимал, потому что сам сегодня утром, по моей просьбе пошёл к Джаведу под предлогом необходимой помощи и ненароком обмолвился с ним о том, кого именно держат в его доме.

Как я и ожидал — его слова стали последней каплей для Джаведа. Вынудили порывистого юнца действовать.

Хаджи слушал лекаря молча. Его лицо стало каменным. И когда Абдул-Хаким закончил, мы немедленно отправились к его дому.

Когда мы вошли во двор, картина была именно такой, какую я ожидал. Горохов и Саша стояли по бокам от Джаведа, держа его за руки. Джавед не сопротивлялся, но вид у него был дикий: волосы растрёпаны, глаза красные, на скуле наливалась ссадина — видимо, приложился о пол, когда его скручивали. Двое его афганцев стояли у забора и что-то громко кричали, размахивая руками. На них наседали Ковалёв и Седых — без оружия, но с таким видом, что лучше не лезть.

— Товарищ прапорщик, — выдохнул Горохов, заметив меня. — Этот придурок на пленного кинулся! Чуть не задушил, гад. Мы его еле оттащили!

— Вижу. Пленный жив?

— Жив. Хаким его осмотрел, — сказал Саша напряжённо. — Горло цело, только хрипит. Но придушил он его знатно.

— Хорошо.

Я обвёл взглядом двор. Джавед стоял, опустив голову, и тяжело дышал. Его люди продолжали спорить, но уже тише. Хаджи молчал.

— Что с ним делать? — спросил Горохов. — Связать? Посадить куда-нибудь?

Я посмотрел на Джаведа. Он поднял голову и встретил мой взгляд. В его глазах была не злость, но пустота. Такая глубокая, будто он только что потерял что-то очень важное и теперь не знает, куда ему идти.

— Отпустите его, — приказал я.

Горохов нахмурился. Саша удивлённо глянул на меня. Даже лекарь, стоявший рядом, открыл рот, чтобы возразить.

— Товарищ прапорщик…

— Отпустить, — строже приказал я.

Горохов помедлил, потом отпустил плечо Джаведа. Саша разжал пальцы. Джавед расправил плечи, но не сделал ни шага. Он стоял и смотрел на меня.

Я повернулся к лекарю.

— Переведи ему. Я хочу поговорить. С глазу на глаз.

Абдул-Хаким нервно сглотнул и перевёл. Джавед нахмурился. Одарил сначала лекаря, потом меня непонимающим взглядом. Но уходить он, по всей видимости, не спешил. Оно и понятно — парень пребывал в полнейшей растерянности.

И тут вмешался Хаджи.

— Я сам с ним поговорю, — сказал он, шагнув вперёд. — Я знаю его. Я смогу…

— Нет, — перебил я.

Хаджи замер. Его глаза сузились.

— Ты не понимаешь, Дагдар. Он пуштун. Он не станет слушать чужака. Его отец — мой старый друг. Я знаю, что ему сказать.

— И обязательно скажешь, — я слегка обернулся и глянул на Хаджи. — Но позже. Сперва с ним поговорю я.

Хаджи сжал зубы. Желваки заходили под скулами.

— Ты не можешь… Ты сделаешь только хуже…

— Всё будет нормально, Хаджи, — улыбнулся я. — Просто доверься.

Хаджи мрачно нахмурился. Глянул на меня, поджав губы. А потом просто отвернулся.

Хаджи стоял во дворе и смотрел на дверь. Солнце медленно опускалось к горам, и главная дневная жара мало-помалу шла на спад.

А из дома лекаря, тем временем, не доносилось ни звука. Это заставляло Хаджи нервничать. Если бы там кричали, если бы Джавед снова сорвался, Хаджи хотя бы понимал, что делать. Но тишина означала, что разговор идёт как надо. И Хаджи не понимал, о чём Дагдар может говорить с молодым порывистым пуштуном.

Они говорили долго. С момента, как Селихов и Джавед зашли внутрь, прошло не менее двадцати минут. Один раз Хаджи не выдержал и зашёл внутрь. Он нашёл там Селихова, напуганного лекаря и совершенно разбитого Джаведа.

В тот раз Селихов вежливо попросил Хаджи выйти. Пришлось подчиниться.

Рядом с Хаджи переминались с ноги на ногу его люди. Фарука среди них не было — старик всё ещё сидел в лесу с Надиром, и это было к лучшему. Фарук умел задавать вопросы, на которые Хаджи не хотел отвечать. Остальные молчали. Ждали.

Прошло ещё минут десять. Может, пятнадцать. Хаджи уже начал подумывать о том, чтобы снова войти внутрь, когда дверь наконец открылась.

Джавед вышел на порог. Он был мрачен, как грозовая туча. Его лицо, ещё недавно искажённое яростью, теперь казалось вырезанным из камня — ни одной эмоции, только холод. Он не смотрел по сторонам. Просто шагнул во двор и направился к калитке.

Хаджи двинулся ему наперерез.

— Джавед! — окликнул он. — Подожди!

Парень не остановился.

— Джавед, я сказал — подожди!

Хаджи схватил его за плечо. Джавед резко обернулся и сбросил его руку. Взгляд у него был злой, но не такой, как раньше. Светился он не горячей, а холодной злостью. Злостью человека, который что-то для себя решил.

— Что он тебе сказал? — спросил Хаджи.

Джавед не ответил. Он смотрел куда-то мимо Хаджи, в сторону дороги, ведущей прочь из кишлака.

— Что сказал тебе Дагдар? — повторил Хаджи, уже громче.

— Не важно.

— Это очень важно, — Хаджи покачал головой. — О чём вы говорили. Я должен…

— Я ухожу, — перебил его Джавед.

Хаджи замер.

— Что?

— Я ухожу из кишлака. И все, кто захочет, уйдут со мной.

— Куда? — Хаджи нахмурился. — К Карим-Паше?

— Не твоё дело.

— Да как ты смеешь… — зло качнул бородой Хаджи, — как ты смеешь говорить со мной таким тоном, мальчишка. Ты…

— Время разговоров прошло, — решительно ответил Джавед. — Как и моё терпение.

Хаджи почувствовал, как внутри у него всё похолодело. Он знал Джаведа с детства. Знал его брата Сабира. Знал их отца. Этот парень был горячим, порывистым, но никогда не был трусом. А теперь он говорил об уходе — и в его голосе не было ни колебаний, ни сомнений.

— Ты не можешь уйти, — сказал Хаджи. — Твой отец здесь. Твой дом здесь. Ты бросаешь всё?

Джавед усмехнулся. Криво и очень горько.

— Мой дом? Мой дом был там, где был мой брат. Теперь его нет. И дома нет.

— Твой отец…

— Мой отец — старик, — перебил его Джавед. — Он всё равно не воин. Ему будет лучше, если я уйду. По крайней мере, он не увидит, как я умираю за шурави.

— Ты не умрёшь за шурави! Ты будешь защищать кишлак! Свой кишлак!

— Это больше не мой кишлак, — отрезал Джавед. — Это кишлак, который ты продал чужакам. Который ты отдал им, как отдают старую козу на базаре. Ты выбрал сторону, Хаджи. А я выбираю свою.

— Джавед…

— Всё, — парень поднял руку. — Я сказал. Я ухожу.

Он обернулся к своим людям — те двое, что пришли с ним, уже стояли у калитки и ждали. Он кивнул им. Потом снова глянул на Хаджи.

— Передай отцу, что я ушёл. Если захочешь.

И зашагал прочь.

Хаджи стоял и смотрел ему вслед. Его люди молчали. Солнце уже наполовину скрылось за горами, и длинные тени тянулись через двор, как чёрные пальцы. Где-то далеко, на другом конце кишлака, залаял бездомный пёс.

Джавед и двое его людей скрылись за поворотом. Хаджи знал, что за ними уйдут и другие. Джавед имел влияние среди молодых. Он был дерзким, горячим и умел говорить так, что его слушали. Теперь он уходил. И вместе с ним уходили ещё десять человек, которые могли бы держать оружие.

Хаджи опустил голову. Он думал о том, что скажет мулла, когда узнает. Думал о том, что скажет отец Джаведа. Думал о том, что теперь у них осталось меньше тридцати бойцов против пятидесяти человек Карим-Паши. И решающий момент, в который Джавед мог встать на их сторону, больше не наступит.

И ещё он думал о том, что Дагдар, этот русский прапорщик с холодными глазами, только что говорил с Джаведом. И Джавед после этого разговора ушёл. Что он ему сказал? Что пообещал? Или, наоборот, что отнял?

Хаджи не знал. Но он чувствовал, что всё идёт не так, как он задумал.

И пусть раньше в душе его теплились сомнения — а правильно ли он делает, что предаёт шурави? Теперь сомнения эти развеялись. И не потому, что Хаджи возненавидел Дагдара, нет. Дело было совсем в другом — договор с Каримом-Пашой виделся теперь последним и единственным средством спасти Дараи-Шифо.

И теперь Хаджи ещё и своим умом окончательно укрепился в правильности своего решения.

Мы вышли из кишлака незадолго до рассвета. Солнце ещё не показалось из-за гор, но небо на востоке уже порозовело, а воздух был прохладным и влажным. Дорога, уходившая в лес, была пуста. В кронах деревьев свистели и отправляли свои мелодичные трели певчие птицы.

Со мной шли Стоун, Фокс, Хаджи, трое афганцев-стрелков и двое конвоиров, которые вели Захира.

Пленный шагал, опустив голову. После вчерашнего он стал тихим. То ли понял что-то, то ли просто устал. Фокс со своими людьми ушёл в лес — должен был прикрывать нас с фланга. Хаджи шагал рядом со мной и молчал. Он был мрачен, и я знал почему.

Джавед ушёл. Вместе с ним ушли ещё больше десятка человек. Хаджи воспринял это как личное поражение. Он весь вчерашний вечер пытался переубедить Джаведа, но так и не смог этого сделать. В конце концов, каждый видит то, что хочет видеть.

Со мной же со вчерашнего дня Хаджи почти не разговаривал. Лишь иногда и лишь по делу мог бросить мне несколько слов.

Скорее всего, он злился, но с этим ничего не поделать.

Мы долго шли почти в полном молчании. И только когда проделали примерно треть пути, Хаджи вдруг решил спросить:

— Что ты сказал ему, Дагдар?

Я не ответил сразу. Переглянулся с Фоксом, несшим за спиной свой автомат с оптическим прицелом. Фокс был напряжён. Знал, что сегодня предстоит тяжёлый день. И далеко не факт, что мы сможем вернуться обратно в кишлак. Слишком много было переменных. Слишком много было неизвестности.

Однако и он, и я одинаково хорошо знали — мы должны сделать всё как надо.

— С ним ушло десять человек, — продолжил Хаджи, не дождавшись моего ответа. — Десять человек — это много.

— Мы всё равно не знали, как они себя поведут, — солгал я.

Хаджи нахмурился. Опустил взгляд. Принялся мрачно глядеть перед собой.

— Знаешь, о чём я думаю, Дагдар? — Хаджи снова холодно посмотрел на меня. Посмотрел волком. — Я говорил ему о том, что мы можем спасти его брата этим обменом. Он не слушал и всё равно ушёл. Это не похоже на Джаведа. Джавед, которого я знаю, так не поступил бы.

— В голову ты ему не залезешь, как бы ты ни старался, — ответил я.

— Или ты сказал ему что-то такое, что заставило его уйти, — покачал головой Хаджи. — И я ума не приложу, что именно.

— Разве теперь это так важно? — ответил я спокойно.

Хаджи поджал губы. Я заметил, как на его смуглом, широком лице заиграли желваки.

Он хотел было сказать ещё что-то, но я его опередил. Заговорил первым:

— Достаточно отошли. Пора отправлять прикрытие.

Хаджи помедлил немного. Потом отдал приказ стрелкам — они должны были уйти в лес и сопровождать нас, прикрывая с флангов. Я отправил с ними Фокса — он лучше всех знал, как выбрать позицию. Когда Фокс проходил мимо меня, он чуть замедлил шаг. Я тоже.

— Ты уверен в своём плане? — спросил он тихо, чтобы Хаджи не услышал.

— Да.

— На все сто?

— Всё будет хорошо, Артем. Просто делай своё дело.

Фокс вздохнул. Потом кивнул и сошёл с дороги. Исчез между деревьями вместе с остальными стрелками-афганцами.

Я догнал Хаджи, ушедшего немного вперёд. Мы шли к старому дорожному камню.

— Ты сегодня какой-то на удивление молчаливый, Стоун, — проговорил я, поравнявшись с американцем, шедшим по правую руку от Хаджи.

— А что? — Стоун нахмурился, — Мы идём в западню, и мне, по этому поводу нужно спеть и сплясать?

— Я бы на это посмотрел, — улыбнулся я.

Стоун вздохнул.

— Чёрта с два тебе доведётся такое увидеть.

— Не зарекайся, — хмыкнул я.

Спустя ещё какое-то время мы достигли камня. Он стоял на перекрёстке, где лесная тропа выходила на старую караванную дорогу. Огромный, поросший мхом валун, врытый в землю. Когда-то здесь шли караваны, державшие путь из Дараи-Шифо в долину реки. Но эти времена теперь далеко позади.

Место это было относительно открытое и широкое, хорошо просматривающееся и с одного, и с другого конца дороги. По бокам же, стоял лес. Идеальное для засады.

Там уже ждали.

Карим-Паша стоял впереди, на коне. Я узнал его сразу — офицерский китель и галифе без знаков различия. Небольшое лицо с невыраженными, мягкими чертами и тёмными глазами. Ухоженные усы. Но самое главное — осанка, офицерская выправка, с которой он держался в седле.

Это был именно тот человек, которого я видел, когда пробирался под Тишаком.

За его спиной стояли душманы. Их было не меньше пятнадцати человек, и все конные. Большинство сидело в сёдлах. Другие спешились, держа оружие наготове. Их кони паслись у обочины дороги, мирно пощипывая травку.

Карим-Паша спешился. Один из духов тут же принял у него поводья, отвёл вороного, в белых пятнах коня в сторону.

— Ты глянь на него, — шепнул мне Стоун тихо, — у меня от его рожи мурашки по коже…

Я ему не ответил. Лишь глянул на Хаджи. Он весь был напряжён как струна. Лицо его ничего, ну совершенно ничего не выражало. Взгляд был направлен на Карима-Пашу.

Явно занервничали и афганцы-конвоиры. Стоя по обе стороны от пленного, они принялись переглядываться.

Сам же пленный стоял опустив глаза, и кажется, боялся даже взгляд бросить на своего командира.

— Здравствуйте, — сказал вдруг Карим-Паша по-русски, выходя вперёд. — Я рад, что вы пришли, Хаджи. Я знал, что вы человек слова.

Я глянул на Хаджи. Тот побледнел. На виске его пульсировала жилка. И несмотря ни на что, он всё же нашёл в себе силы глянуть на меня.

— Извини, Дагдар. Я должен был…

— Должен был доставить меня Кариму-Паше? — Мой голос похолодел. — Я знаю. Ты и правда хозяин своего слова, Хаджи. Сам выбираешь, перед кем его держать, а перед кем это совсем необязательно.

Хаджи Абдулла округлил на миг глаза, потом стиснул зубы. Отвернулся.

— Капитан Уильям Стоун, — продолжал Карим-Паша, подходя к нам.

Его сопровождали несколько вооружённых душманов. Большинство же осталось стоять на своих местах. Они продолжали контролировать территорию.

— Признаюсь, я думал, вы выше, — продолжал Паша.

— У вас мерзкие усы, — невозмутимо ответил Стоун, но и по голосу, и по виду бывшего спецагента я видел, что он чуть ли не умирает от страха.

Карим-Паша не ответил ему. Лишь очень любезно улыбнулся. Потом глянул на меня. Глянул с нескрываемым интересом.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он. — Рад увидеть вас лично. Я много слышал о вас, и признаюсь, впечатлён вашими достижениями. Поместье Махди, бой в лесу и переправа моста. Видимо, в советской армии ещё остались достойные командиры.

— Уверяю вас, да. Остались, — проговорил я спокойно. — Недостойные тут, в афгане, долго не держатся. А иногда — даже дезертируют к врагу. Не так ли?

Карим-Паша на мгновение застыл без движения. Взгляд его мягких на первый взгляд глаз буквально оледенел.

Он ничего больше не сказал мне.

Вместо этого глянул на Хаджи. Потом на пленного душмана. И только тогда сказал:

— Я был уверен, Хаджи Абдулла, что вы найдёте способ привести ко мне этих людей. И снова я в вас не ошибся.

Теперь пришло время молчать Хаджи. Абдулла смутился, опустив взгляд в землю.

— Ну что ж, ладно, — проговорил Карим-Паша, — времени у нас не так много. И терять его я не намерен. — Он глянул на меня. Потом обвёл взглядом всю нашу группу. — Прошу вас сбросить оружие.

Я глянул на Хаджи. Тот невозмутимо стоял и ждал. Я совершенно беззаботно пожал плечами, а потом снял автомат с плеча и бросил его себе под ноги. То же самое проделал и Стоун, немного поколебавшись.

Хаджи и двое его людей продолжали стоять. Стволы винтовок красовались у них за плечами.

— Я прошу вас сдать оружие, — повторил Карим-Паша с нажимом, но теперь смотрел он на Хаджи.

Хаджи нахмурился.

— Что?

— Сдайте оружие, Хаджи Абдулла. Будьте добры, не усугубляйте своё положение.

Лицо Хаджи Абдуллы делалось диким. Он уставился дурным взглядом сначала на Карима-Пашу, потом на меня и Стоуна. Стал растерянно крутить головой, будто не веря, что перед ним стоит больше десятка вооружённых людей.

— Но вы говорили…

— Сдайте. Для вашего же блага, — мягко перебил его Карим-Паша.

Хаджи растерянно снял винтовку с плеча. Душманы тут же взяли его на прицел. Защёлкали флажки предохранителей и затворы.

Хаджи Абдулла, будто сам не понимая, что же случилось, никак не мог решиться — бросить ли оружие или остаться стоять.

— Вы говорили, что уйдёте… Что ваша цель шурави, а не кишлак…

— Я считаю до трёх, — холодно глянул на него Карим-Паша. — А потом вас застрелят. Раз.

— Я… — Хаджи Абдулла принялся топтаться на месте. Глянул на меня с такой мольбой во взгляде, что казалось, он сейчас просто бухнется передо мной на колени.

— Два.

— Дагдар… — пробормотал Хаджи, — я… извини…

— Человек, — начал я холодно, — выбравший позор вместо войны, всегда получает и позор, и войну, Хаджи.

Хаджи горько зажмурился. И бросил винтовку себе под ноги. Афганцы, что стояли за ним, тоже побросали оружие.

— Очень хорошо, — кивнул Карим-Паша. Потом бросил своим людям несколько слов.

Они тут же приблизились и стали хватать нас под руки. По приказу Карима-Паши, Стоуна немедленно поволокли к обочине.

— Надеюсь… Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Селихов! — испуганно прокричал он, дёргаясь в крепких душманских руках.

Американца почти сразу поставили на колени. Один из душманов, что волок его, достал из-за кушака ТТ. Щёлкнул курком и кивнул Паше.

— Я сожалею, — проговорил Карим-Паша, обращаясь к нам, — что вам придётся это видеть, но дела не терпят отлагательств.

Он обернулся и кивнул душману. Тот поднял пистолет и наставил его на Стоуна.

— Селихов… — бросил тот испуганно.

— Всё будет хорошо, Уильям, — ответил я невозмутимо.

— Я… Я хотел спасти моих людей, — бормотал Хаджи, взгляд его остекленел, — я хотел спасти Дараи-Шифо… Я…

Душман положил палец на спуск.

— С-саша… — хриплым, полным ужаса голосом проговорил Стоун и зажмурился.

— Не волнуйтесь, — глянул на меня Карим-Паша, — скоро всё закон…

Договорить он не успел.

Всё потому, что одежду на груди душмана, державшего на прицеле Стоуна, рвануло пулей. Я увидел, как в спине у него появилась выходная дыра.

Мгновение спустя в лесу раздался сухой хлопок винтовочного выстрела. За ним ещё один, и ещё один, и ещё…

Карим-Паша вздрогнул, обернулся. На его глазах всадники падали из сёдел один за другим, выбитые пулями афганских стрелков.

Это люди Джаведа били их из своих берданок.

Я дёрнулся в руках духов, быстро врезал тому, что был слева, головой в висок. Тот, сбитый с толку внезапно начавшимся боем, пошатнулся, отпустил меня, схватившись за голову. Я одним движением рванул наган у него из-за кушака. И выстрелил в него. Душман, не успев отойти от удара, упал на землю, принялся корчиться в пыли.

Я не терял времени даром, обернулся на второго, который всё ещё продолжал держать меня, пребывая в полнейшем шоке, и нажал на спуск. Пуля, выпущенная в упор, угодила ему в лицо.

Дух задрожал, осел на землю, всё ещё цепляясь за мою одежду.

Карим-Паша, тем временем, обернулся.

— Стоять на месте, сука, — зашипел я, держа его на мушке.

Карим-Паша застыл без движения, но рук не поднял.

Краем глаза я видел, как те духи, что держали Хаджи и его людей, побросали своих пленников и схватились за оружие. Тотчас же пуля пронзила грудь одному из них, да так, что, пройдя навылет, чуть не зацепила Хаджи.

Почти все, кто там был: и духи, и Хаджи с его людьми, инстинктивно присели, оберегая головы.

Тут подоспел Стоун. Бледный как смерть, он подскочил к Кариму-Паше, быстро вытянул пистолет у него из кобуры и схватил его за шкирку.

— Попался, док, — прошипел он сквозь зубы, а потом добавил какое-то грязное ругательство на английском.

— Уходим, — бросил я Стоуну, подбирая свой автомат, — скорее.

Пули свистели тут и там. Хлопали в сухую, белую землю дороги, выхватывая из неё белые фонтанчики пыли.

Душманы паниковали. Джавед и его люди уже умудрились застрелить пятерых или шестерых человек. Видать, затаились где-то близко и били довольно прицельно.

Бойцы Карима-Паши же метались в полнейшей неразберихе: кто-то залёг на землю и бил по кустам из автомата; кто-то пытался унять под собой взбесившуюся лошадь; другие просто хотели выжить, судорожно норовя занять хоть какое-то укрытие и не оставаться на открытом месте.

Мы со Стоуном и Каримом-Пашой просто бросились в лес, норовя уйти как можно дальше от перестрелки.

Пошли напрямик, прямо через чащу. Мы просто бежали и бежали, не разбирая дороги и не глядя под ноги. Ветки хлестали по лицу, по щекам, по плечам и рукам.

Карим-Паша, которого мы тащили, бежал молча и дышал на удивление ровно, однако он то и дело спотыкался и норовил упасть. Тогда мы со Стоуном вздёргивали его на ноги и тумаками гнали вперёд, чтобы заново набрать темп.

Стоун бежал рядом. Дыхание его сделалось хриплым и тяжёлым. Он то и дело бормотал что-то на английском: беспрерывно «факал» и, похоже, поносил всё на свете почём зря.

— Молчи! — бросил я ему, — береги дыхание!

Головокружительный бег не прекращался. Позади сухо трещали автоматы и гавкали винтовки. Бой всё ещё продолжался.

В какой-то момент я почувствовал, что сердце заколотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Виски сдавило, сильно закружилась голова.

Разогнанное оманом сердце будто бы работало на износ.

Но я бежал. Бежал и не позволял себе передышки.

Тело моё было молодым, и раз уж всё равно тратить здоровье в этой войне, то делать это хотя бы с толком.

Чаща кончилась быстрее, чем мы смогли это осознать. Впереди ждал крутой котлован от мёртвого, вывороченного временем дерева.

Первым об этом дал нам понять именно Карим-Паша. Как? Он споткнулся. Споткнулся и покатился вниз, теряя свой армейский берет и увлекая за собой нас.

Стоун, не ожидая этого, чуть не носом нырнул вниз. Я успел выпустить одежду главаря бандитов из рук и упал на задницу, заскользив вниз по сырой земле.

Спустя мгновение все втроём мы оказались на дне ямы, в листве и рыхлой земле.

Стоун, тяжело дыша, перевалился на спину. Карим-Паша принялся брезгливо отползать, уставившись на увязшие в грязь чуть не по голенище сапоги.

Я медленно принял сидячее положение. Указал на Пашу наганом.

— Лежать, не двигаться, — отрывисто, переводя дыхание, приказал я.

Карим-Паша уставился на меня, потом медленно, опираясь на локти, лёг на спину.

Какое-то время слышалось лишь наше тяжёлое дыхание. А ещё — далёкие и уже редкие выстрелы, звучавшие где-то на дороге.

Вдруг Стоун рассмеялся. Рассмеялся истерично, отчаянно, переваливаясь при этом на бок.

— Вышло… У нас вышло, чёрт возьми! Выгорел твой план!

— Расслабляться ещё рано, — проговорил я, глядя в открывающееся между густых крон деревьев небо, — мы ещё не в безопасности.

— Снимаю… Снимаю перед вами шляпу, прапорщик Селихов, — выдохнул Карим-Паша, без сил лежащий на спине. — Это была дерзкая засада.

— Ой, да заткни ты пасть, сукин сын, — Стоун бросил в Карима-Пашу горсть листьев, — и без тебя тошнит…

Паша, казалось, не обратил на это никакого внимания. Он так и лежал, уставившись в небо, ровно как и я. Командир душманов не казался напуганным. Держался он настолько спокойно, будто бы с самого начала шёл на эту авантюру вместе с нами, желая захватить вражеского командира.

Выдержки ему было не занимать. Это придётся признать. А может быть, Карим-Паша был уверен, что надолго не останется у нас в руках.

Это меня настораживало.

— Ну вот, вы захватили вражеского командира, — выдохнул он, всё ещё борясь с собственным дыханием. — И что же теперь вы намерены делать?

— Молчать, — проговорил я, стараясь успокоить дыхание. — Нито пулю в лоб пущу.

— Не пустите, прапорщик Селихов, — покачал головой Карим-Паша бессильно. — Иначе уже бы давно пустили.

— Зато пальцы могу переломать.

— Это, — Карим-Паша даже прыснул, — этого мне бы не хотелось.

— В таком случае, — ответил я, — помалкивай. И восстанавливай дыхание.

Стрелковый бой закончился минут пять назад.

Я внимательно слушал окружение, отхлёбывая очередной горький глоток отвара.

— Что будем делать? — тихо спросил Стоун, всё ещё сидя на дне ямы и держа Карима-Пашу на мушке.

— Может, уберёте это, — поморщился Карим-Паша, указывая на стечкин в руках американца. — Угрожать мне оружием нет смысла. Сбежать я всё равно не смогу.

— Да тебя забыл спросить, — мрачно зыркнул на него Стоун.

Карим-Паша рассмеялся.

— Вы неплохо выучили русский язык, агент Стоун! Уже владеете фразеологизмами и устойчивыми оборотами речи! Ваш коллега такими успехами похвастаться не может.

— Oh, God, — Стоун обречённо закатил глаза, — да заткнись ты уже! Чего ты такой болтливый⁈

— Ну хоть на своей шкуре почувствуешь, каково нам в твоей компании, — тихо проговорил я, не оборачиваясь.

— Ой! Да иди ты к чёрту!

— Тихо, — я пригнулся. Снова прислушался.

Стало так тихо, что казалось, вот-вот разразится какая-то буря. Даже густой, влажный воздух леса, будто бы, дрожал от напряжения.

— Так что делаем? — снова спросил Стоун.

— Действуем согласно плану, — ответил я. — Судя по тому, что бой закончился, Джаведа не преследуют, а это значит, погони за ними нет. Вероятно, они отступили.

— Мы разминулись, — покачал головой Стоун, — они не знают, где мы. Да и сидеть тут мы не можем. Нужно двигаться. Весь лагерь душманов, видать, уже на ушах стоит.

— Джавед должен был встретиться с Надиром ещё до рассвета, — покачал я головой и обернулся. — А у Надира волки. Они будут искать нас по следу. Потому — пока что просто прорываемся к кишлаку. Если повезёт, встретим их.

— А Хаджи? — Стоун нахмурился.

— Если он выжил, вернётся в кишлак. Больше идти ему некуда, — ответил я.

— И что ты тогда сделаешь? — холодно спросил Стоун.

Я обернулся. Глянул на него.

Стоун всё так же сидел на месте. И пистолет, что он держал пяткой рукояти на бедре, всё так же смотрел на Карима-Пашу.

— Идём, — проговорил я. — Нужно двигаться быстро. Душманы нас уже ищут.

Я стоял напротив Джаведа и смотрел, как он сжимает рукоять ножа.

Костяшки его пальцев побелели. Побелели так, что казалось, он сжимает рукоять с такой силой, что она вот-вот затрещит у него в руке. Лезвие, длинное и кривое, хищно поблескивало в рассеянном лесном свете. Он тяжело дышал. Грудь его вздымалась и опускалась часто и глубоко.

Вокруг нас замерли люди. Я слышал за спиной дыхание Фокса, слышал, как переминается с ноги на ногу Стоун. Надир стоял чуть поодаль и что-то тихо, почти шепотом, говорил своим афганцам. Те молчали. Ждали.

Карим-Паша по-прежнему стоял у дерева. Стоял и наблюдал. Я знал это, хоть и не оборачивался. Знал по тому, что видел, — Джавед смотрит не на меня, а куда-то над моим плечом.

Я чувствовал запах леса.

Влажный, густой запах прелой листвы и сырой земли. Чувствовал, как пот после активного перехода по лесу стекает по вискам, смешиваясь с дорожной пылью.

Во рту пересохло. Сердце все еще колотилось после бега и омана, но мысли были ясными и холодными.

Джавед сделал шаг вперед. Его люди зашевелились за его спиной. Молодые, горячие. Они были злы и напуганы одновременно. Я отчетливо видел это. И понимал, что они хотят крови. Понимал, что их жажда мести — это единственное, что сейчас заставляет их держать оружие.

Джавед что-то прорычал на дари. Я не понял слов, но тон их был резким и требовательным.

Он говорил быстро, проглатывал окончания. Теперь он смотрел на меня. Вернее, даже не на меня, а сквозь меня. Туда, где стоял Карим-Паша.

— Он говорит, чтобы ты отошел, — обеспокоенно перевел Стоун. Голос его звучал ровно, но я чувствовал, что ему страшно. — Болтает какую-то бредятину о праве и чести. И считает, что ты не можешь ему помешать.

— М-да… — протянул я, не сводя взгляда с Джаведа. — Я примерно так и понял.

И все же я не двинулся с места.

Я заметил, как нервно принялся Джавед мять рукоять своего ножа. Его глаза сузились. Он был похож на волка, которого загнали в угол. Нет, не так. На волка, который сам загнал себя в угол своей яростью и теперь не знал, как из него выйти, не потеряв лица.

Я шагал по тропе и чувствовал, как слова Каримова повисают в воздухе. Они были легкими, почти невесомыми, но цеплялись за сознание, как репей цепляется за одежду. «Со мной всегда можно просто и легко договориться». Он сказал это мягко, почти дружелюбно, и теперь ждал.

Я ничего не ответил. Просто продолжал идти, перешагивая через корни и слушая, как за спиной тяжело дышит Стоун.

Тишина затягивалась, и я чувствовал, как Каримову становится неуютно. Он привык, что люди реагируют на его слова. Что они клюют на приманку, которую он так умело забрасывает.

— Разве ты не хочешь узнать правду, Саша? — проговорил он тихо. Почти по-дружески. Так, чтобы слышал только я и, может быть, Стоун, шагавший справа. — Настоящую правду. Не ту, что пишут в рапортах, а ту, что похоронена в архивах с грифом «Особой важности».

Я молчал. Он выдержал паузу и продолжил. Голос его звучал ровно и вкрадчиво.

— Ты и твой брат. Ваша роль в операции «Зеркало». Почему именно вы? Случайность? Совпадение? — Он покачал головой. — Я могу рассказать. В обмен на небольшую услугу. Сущий пустяк. В масштабах всего, что происходит, разумеется.

Он улыбнулся. Я знал это, хоть и не смотрел на него. Знал по тому, как изменился тон его голоса, как появилась в нем та особая, располагающая теплота, которой умелые манипуляторы усыпляют бдительность.

Я остановился.

Стоун тут же замер рядом, настороженно глядя то на меня, то на Каримова. Фокс, шедший замыкающим, тоже притормозил. Надир и афганцы ушли немного вперед. Его Волкособы рыскали по флангам. Джавед же со своими людьми шагал в голове отряда, и до них наш разговор не долетал.

Я обернулся.

Каримов тоже остановился на тропе тропе, опустив руки. Вид у него был спокойный и даже расслабленный. Но глаза смотрели цепко. Они изучали меня, ждали реакции. Он был уверен, что я заглотну наживку. Что любопытство возьмет верх. Что я захочу узнать правду о себе и о брате.

Я смотрел на него и думал о том, сколько раз он проделывал этот трюк. Скольких людей он поймал на этот крючок. Скольких купил обещанием правды, которую они так жаждали услышать.

— Ты у меня в руках, Тимур Ахмедович, — проговорил я спокойно и даже почти лениво. — И я узнаю все, что мне нужно. Когда придет время. Без всяких услуг.

Я сделал шаг к нему. Теперь мы стояли почти вплотную. Я был чуть ниже его, но смотрел так, будто это я возвышаюсь над ним.

— Твоя информация — не разменная монета, — покачал я головой. — Это то, что ты расскажешь сам. Потому что у тебя просто не останется другого выхода.

Я развернулся и пошел дальше. Стоун, помедлив секунду, двинулся следом. Я слышал его шаги, слышал, как он негромко хмыкнул себе под нос. Кажется, он был доволен.

А потом я услышал тишину.

Каримов не шел.

Я обернулся через плечо и глянул на него. Он стоял на том же месте, где я его оставил. Стоял и смотрел мне в спину.

Улыбка исчезла с его лица. Мягкие, почти добродушные черты заострились, сделались жесткими. Рот сжался в тонкую линию. Ноздри слегка раздувались. Желваки играли под скулами. Он не кричал. Не ругался. Не угрожал. Просто стоял и смотрел. Но взгляд его изменился. Из теплого и насмешливого он стал холодным. Таким холодным, что, встреться я с ним в бою, у меня бы не осталось сомнений — этот человек убьет не задумываясь.

Я впервые за сегодня увидел его таким. Раньше он всегда держал лицо. Всегда контролировал каждую эмоцию, каждое движение, каждое слово. А теперь контроль дал трещину. Совсем небольшую, почти незаметную. Но я заметил.

Его пальцы сжались в кулак. Медленно разжались. Он провел языком по губам, коротко и как-то нервно. Потом вскинул подбородок и зашагал следом.

Фокс, ждавший за его спиной, чтобы подогнать пленного, расслабился.

Карим-Паша поравнялся со мной. Ничего не сказал. Просто пошел рядом, глядя вперед.

Я тоже ничего не сказал. Но про себя отметил: враг, который злится, всегда совершает ошибки. И Каримов только что показал, что и у него тоже есть слабое место.

Грейвз стоял у распахнутой дверцы пикапа и смотрел на карту.

Старую, советскую, с пометками, сделанными еще рукой Каримова. Карта лежала на капоте, придавленная флягой с водой, и Грейвз буравил ее взглядом, будто надеялся, что линии дорог и отметки высот сами собой сложатся в какой-то новый, утешительный узор.

Не складывались.

Он снял солнцезащитные очки. Сунул их в нагрудный карман. Потом потер переносицу короткими, сильными пальцами.

Огромный Мэддокс стоял чуть поодаль, у колеса пикапа. Он молчал. Грейвз не знал этого человека, но многое о нем слышал. Мэддокса, бывшего морского котика все характеризовали как забияку и никто не говорил, что он молчун. Но теперь он почему-то стал молчаливым и от этого казался еще более опасным. Грейвз ценил это качество. Опасные люди ему сейчас требовались.

А еще, ему было интересно, что заставило майора Мэддокса так измениться.

Хехад стоял напротив, у капота. Его лысый череп блестел от пота. Он только что закончил доклад и теперь ждал. Облизывал губы — быстро и нервно. Грейвз заметил этот тик еще в первую их встречу, и с тех пор он его раздражал. Но он сдерживался. Хехад был полезен.

— Значит, не удалось, — проговорил Грейвз. Голос его звучал спокойно, но пальцы, лежавшие на карте, сжались, смяв край бумаги. — Карим-Паша у них. И ты не смог даже его отыскать.

Хехад снова облизнулся. Кивнул.

— Шурави ушли в кишлак. Их прикрывали люди из местных. Мы не ожидали…

— Я не спрашивал, чего вы не ожидали, — перебил Грейвз. Он говорил по-прежнему спокойно, но в голосе прорезался металл. — Я спрашивал, почему мой приказ не выполнен.

Хехад промолчал. Его глаза, маленькие и темные, смотрели на Грейвза без страха, но с напряжением. Он знал, что американец зол. Знал и то, что злость эта может быть опасной.

Грейвз отвернулся. Сделал несколько шагов в сторону, заложив руки за спину. Остановился. Посмотрел на лес, на деревья, на пыльную дорогу, уходящую в сторону кишлака. Там, за этой дорогой, какой-то прапорщик, какой-то мальчишка, переиграл его. Переиграл Каримова. Переиграл всю операцию, которая готовилась неделями.

Грейвз понял, почему досье именно этого русского вытащили на свет, чтобы использовать в рамках «Зеркала».

Он снова потер переносицу. Почувствовал, как внутри закипает раздражение. Грейвз ненавидел, когда что-то шло не по плану. А сейчас план трещал по швам.

Вдруг из-за деревьев показались еще двое. Грейвз знал их. Это были полевые командиры, самые приближенные соратники и подчиненные Карима-Паши. Грейвз ждал, когда они придут.

Шир-хан шел первым. Крупный, грузный, он двигался медленно, но в каждом его шаге чувствовалась сила. Широкая борода, тронутая сединой, закрывала пол-лица. Руки, покрытые шрамами, были скрещены на груди. Он подошел к пикапу и остановился, глядя на Грейвза исподлобья.

Следом семенил Мансур. Тощий, вертлявый, с бегающими глазами и редкой, клочковатой бородкой. Его лицо, покрытое оспинами, выражало смесь любопытства и тревоги. Он постоянно теребил свисающий на грудь край чалмы длинными, тонкими пальцами и озирался, будто ожидал нападения. Мансур устроился на корточках у колеса пикапа и принялся нервно разглаживать полу своего чапана.

Грейвз обвел всех троих взглядом. Шир-хан — скала. Хехад — змея. Мансур — шакал. С каждым из них нужно было говорить по-своему. Но времени на долгие уговоры у него не оставалось.

— Карим-Паша в плену, — заговорил Грейвз. Он старался, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Это проблема. Но не катастрофа. Группировка должна оставаться в регионе. И она останется. ЦРУ продолжит финансирование.

Он сделал паузу. Посмотрел на Шир-хана. Тот молчал. Его лицо ничего не выражало.

— Мне не важно, кто станет новым лидером, — продолжил Грейвз. — Будет ли он единоличным. Или в лице нескольких полевых командиров. Деньги. Власть. Оружие. Все это по-прежнему доступно. — Он обвел рукой лагерь, будто предлагал все это прямо сейчас. — Нужно лишь немедленно атаковать кишлак. Зачистить его. Уничтожить всех.

Шир-хан поднял голову. Его глаза, глубоко посаженные под кустистыми бровями, смотрели на Грейвза тяжело и мрачно.

— Ты предлагаешь бросить командира, — проговорил он. Голос у него был низкий, и очень рокочущий, словно негромкий тигриный рык. — Того, кто вел нас все эти годы. Без него мы станем просто бандой. Ты, американец, не понимаешь этого.

Грейвз сжал челюсть. Шир-хан был проблемой. Он был предан Каримову. И эту преданность нельзя было купить деньгами. Но с ней можно было справиться иначе.

Он перевел взгляд на Мансура. Тот все еще теребил чалму и смотрел то на Шир-хана, то на Хехада, то на Грейвза. Его глаза блестели. Он просчитывал варианты.

— Ты хочешь быть вечно вторым, Мансур? — спросил Грейвз тихо и почти дружески. — Или ты хочешь сам решать? Сейчас твой шанс.

Мансур замер. Его пальцы перестали теребить чалму. Он сглотнул. Посмотрел на Хехада.

Хехад кивнул.

— Я с тобой, — сказал Хехад. Голос у него был высоковатый и даже тонкий. — Карим-Паша сам виноват. Он проиграл. Все мы считали его лучшим командиром, которого только можно было найти. А он проиграл мальчишке. Разве нет?

С этими словами Хехад принялся озираться, глядя то на Шир-хана, то на Мансура.

Мансур еще мгновение колебался. Грейвз видел, как подергивается его веко, как капля пота скатывается по виску. Потом он выдохнул и кивнул.

— Я с тобой.

Шир-хан дернулся. Сделал шаг вперед. Его рука легла на кобуру.

И в этот момент Мэддокс, стоявший у колеса, оказался прямо за его спиной. Движение было быстрым и бесшумным. Ствол пистолета уперся Шир-хану в затылок. Хехад тоже вытащил оружие. Мансур замер на корточках, глядя на все это округлившимися глазами.

Грейвз подошел ближе. Остановился в шаге от Шир-хана. Тот стоял неподвижно. Его лицо налилось кровью. Он смотрел на Грейвза с неприкрытой ненавистью.

— Ты пойдешь в атаку, Шир-хан, — проговорил Грейвз тихо. — Потому что твои люди пойдут за тобой. Ты привел их сюда. И теперь они ждут когда их кошельки наполнятся деньгами, после успешного выполнения миссии. — Он сделал паузу. — Хочешь уйти? Уходит. Но потом сам будешь отвечать на их не очень-то удобные вопросы об оплате.

Шир-хан молчал. Его ноздри раздувались. Пальцы, лежавшие на кобуре, медленно разжались. Он опустил руку.

Грейвз кивнул американцу. Тот убрал пистолет. Хехад спрятал свой.

— Вот и хорошо, — сказал Грейвз. Он снова надел очки и повернулся к карте. — Штурм начнется немедленно. Конница ударит с флангов. Пехота пойдет в лоб. Главная задача: зачистить кишлак. Полностью. Никаких пленных. Никаких свидетелей. Игры в дипломатию закончатся.

Шир-хан молча развернулся, когда Мэддокс отступил, и пошел к своим людям. Его спина была прямой, но Грейвз заметил, как тяжело он дышит. Мансур поднялся с корточек и, суетясь, засеменил следом, на ходу отдавая приказы. Хехад задержался на мгновение.

— А Карим-Паша? — спросил он.

Грейвз посмотрел на него поверх очков.

— Я же сказал. Он списан.

Хехад облизнул губы. Кивнул. И пошел прочь.

Мы вышли из леса, когда солнце стояло в зените. Тени от дувалов и домов почти исчезли, и в этом свете кишлак казался плоским и каким-то безжизненным. Вымершим. Не было тут ни движения, ни звука. Только редкий дымок над дальней саклей говорил о том, что там еще теплится жизнь.

Первыми нас заметили часовые.

Я увидел, как зашевелились фигуры у дувалов, как блеснули стволы винтовок. Кто-то тревожно и резко выкрикнул что-то на дари. И почти сразу из-за укрытий стали подниматься люди. Афганцы выбирались из-за дувалов, отряхивали пыль с одежды, вглядывались в нашу сторону.

Я шел впереди. Справа шагал Стоун, слева — Надир с волками. Фокс замыкал, контролируя Каримова. Джавед со своими людьми двигался чуть позади.

Когда мы подошли ближе, я разглядел лица афганцев. Фарук стоял у крайнего дувала, сжимая свою старую винтовку. Рядом с ним топтался Рашид. Оба смотрели на меня с недоумением. Они искали глазами Хаджи. И не находили.

Из-за дувала вышел Громила. Пулемет висел у него на шее, китель был расстегнут, под ним виднелись бинты. Он двигался осторожно, берег раненый бок и спину, но когда заметил меня, его лицо расплылось в ухмылке.

— Товарищ прапорщик! — крикнул он еще издалека. — Ну вы даете! Мы уж думали, все, хана!

Горохов вышел следом. Он хромал, но автомат держал наготове. Его лицо было мрачным. Он глянул сначала на меня, потом на Каримова, на Стоуна. И ничего не сказал. Только сплюнул в пыль.

Саша появился из-за сгоревшей чайханы. На лице его читалась усталость, под глазами залегли тени. Увидел меня и остановился. Мы встретились взглядами. Я едва заметно кивнул. Он кивнул в ответ. Этого было достаточно.

Афганцы тем временем собирались вокруг. Они выходили из-за дувал, выглядывали с крыш и из тени чайханы. Молодые и старые, с винтовками и без. Все смотрели на нашу группу. Точнее, на то, кого мы привели.

Фарук шагнул вперед. Остановился в нескольких метрах от меня. Я видел, как дрожит его рука, сжимающая винтовку. Он что-то спросил на дари. Голос его звучал глухо и напряженно.

Стоун перевел:

— Он спрашивает, — устало проговорил Стоун, — Где Хаджи. И где брат Джаведа.

Я обернулся к Каримову. Он стоял под конвоем Фокса, опустив руки. Вид у него был по-прежнему спокойный, но я знал, что это спокойствие дается ему с трудом. Та трещина в его броне, которую я увидел в лесу, никуда не делась.

Я кивнул на него.

— Это Карим-Паша, — проговорил я громко. Так, чтобы слышали все. — И он сейчас вам все расскажет.

Толпа замерла. Имя Карима-Паши пронеслось по ней шепотом. Люди вытягивали шеи, чтобы разглядеть пленного. Кто-то недоверчиво качал головой. Кто-то сжимал оружие.

Фарук перевел взгляд на Каримова. Его лицо побелело.

Каримов молчал. Я дал ему несколько секунд. Потом повернулся к нему.

— Говори.

Каримов поднял голову. Обвел взглядом собравшихся. Я видел, как он просчитывает ситуацию. Понимает, что выбора нет. И все равно медлит.

— Говори, — повторил я жестче.

И он заговорил. На дари. Спокойно, четко, будто докладывал обстановку.

— На русском, — прервал я Каримова строго.

Тот равнодушно глянул на меня. И принялся излагать заново.

Я договорился с Хаджи Абдуллой, — проговорил он. — Он должен был выдать мне советского командира и американца. Взамен я обещал увести своих людей.

— Стоун, переводи, — скомандовал я.

Стоун вслушался в речь Каримова. Принялся переводить. Голос его стал монотонным, будто он сделался автоматоном, чья главная задача была лишь переводить чужие слова.

Кажется, Стоуна тоже обуяла тяжелая задумчивость. И началось это, когда он услышал о своем «коллеге», присутствующим среди духов.

Когда он закончил, по толпе прошел гул. Фарук замер, будто его ударили. Кто-то из молодых афганцев выругался сквозь зубы.

— Но этот человек, — Каримов кивнул на меня, — переиграл нас. Он знал о предательстве. И использовал это, чтобы захватить меня.

Он замолчал. Я сделал шаг вперед.

— Скажи им, зачем ты пришел. Какая твоя главная задача?

Каримов посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Зачистка кишлака, — проговорил он тихо. — Мы должны были уничтожить Дараи-Шифо. Полностью. Никаких пленных.

Тишина, повисшая над толпой, была страшной. Такой тишины я не слышал уже давно. Она звенела в ушах и давила на грудь.

Фарук опустил голову. Его пальцы, сжимавшие винтовку, побелели. Рашид стоял рядом, и на его лице застыло выражение ужаса и отвращения одновременно. Старик Абдуллахад, который вышел из тени сакли, тяжело оперся на свой мушкет и закрыл глаза.

Я обернулся к толпе.

— Теперь вы все слышали, — заговорил я. — Хаджи хотел спасти кишлак. Думал, что если выдаст меня, война закончится. Но Карим-Паша не ушел бы. Даже если бы получил то, что хотел. Так?

Я повернулся к Каримову. Тот молчал. Я ждал. Он выдержал паузу, потом кивнул.

— Так.

— Хаджи предал меня, — продолжил я, снова глядя на афганцев. — Но он сделал это, чтобы защитить вас. Другое дело, что его обманули. И вас бы убили всех. Независимо от того, что пообещал Карим-Паша.

Я замолчал. Толпа молчала тоже. Я видел, как Фарук, старый друг Хаджи, сгорбился, будто на плечи ему положили невидимый груз. Видел, как Джавед, стоявший в стороне, смотрит на все это с каким-то холодным, мрачным удовлетворением.

— Увести его, — приказал я, кивнув на Каримова. — Определить в хлев к лекарю и выставить конвой.

Фокс и Саша взяли пленного под руки и повели к дому лекаря.

И в этот момент раздался крик.

Я обернулся. Это кричал один из афганцев, сидевших на крыше чайханы. Он стоял во весь рост и указывал рукой в сторону леса. Ветер донес его слова, и Надир, стоявший рядом со мной, напрягся.

— Что там? — спросил я быстро.

— Люди, — ответил Надир глухо. — Много людей. Едут сюда.

Мы почти разом направились к дувалам. Засели за укрытиями.

Я посмотрел на опушку леса. Солнце висело прямо над головой, тени от домов почти исчезли, и воздух был густым и горячим, как в печи. Он дрожал над дорогой, пересекающей пустынные, холмистые окрестности кишлака.

На дороге показались машины. Это были две советские «Шишиги» и пикап. Они шли медленно, осторожно, будто хищники, которые еще не решили, стоит ли бросаться на добычу.

Я видел, как они остановились на дороге, за несколько десятков метров до опушки леса. Видел, как из кузовов начали выпрыгивать люди. Это была пехота. Я насчитал около трех десятков, прежде чем они начали рассредотачиваться и уходить за стволы.

— Ого, — проговорил Громила, поправляя сошки пулемета. — Ни хрена себе у них подкрепление.

— Прикатили, блин, — бросил Горохов. Он засел справа от меня, держа автомат наготове, и тоже смотрел на лес. Лицо у него было мрачным и сосредоточенным.

Я продолжал наблюдать.

Пехота не спешила. Душманы уходили за деревья, не суетясь и не сильно спеша, занимали позиции. Двигались они на удивление сноровисто, экономно, без лишней беготни. Опытные. Не первый раз в бою.

Но меня настораживало другое. Конников среди них не было. Я вглядывался в тень под кронами, пытаясь разглядеть лошадей или хотя бы признаки того, что кавалерия прячется где-то в глубине леса. Ничего. Только пехота и машины.

— Конников нет, — сказал я негромко.

— Чего? — Горохов обернулся.

— Нет конных.

Он тоже прищурился, всмотрелся в опушку. Помолчал.

— Может, спешились? Будут на своих двоих атаковать?

— Может, — ответил я. — А может, готовят фланговый удар.

Громила уложил пулемет поудобнее и глянул на меня:

— Товарищ прапорщик, мож, шмальнуть по машинам? Пока они там копаются? Сколько здесь?

— Метров двести, — тут же оценил Фокс.

Горохов кивнул:

— Дистанция позволяет. Хай местные бахнут. Нервишки им пощекочат.

— Нет, — сказал я. — Патронов и так немного. Ждем.

Горохов нахмурился, но ничего не ответил. Только сплюнул в пыль и перехватил автомат поудобнее.

Громила вздохнул и пробормотал что-то про «экономию патронов» и «лучшую оборону». Я не вслушивался. Я продолжал смотреть на лес.

Тишина затягивалась. Она висела над кишлаком, густая и вязкая, как патока. Даже птицы замолкли, будто почувствовали, что здесь вот-вот начнется бой. Солнце пекло спину. Я чувствовал, как пот стекает по вискам и капает за воротник. Рубашка прилипла к телу.

Саша стоял у соседнего дувала. Он был напряжен, явно нервничал. Я поймал его взгляд и коротко качнул головой — жди, мол. Он никак мне не ответил. Просто снова обратил свой свинцово-тяжелый взгляд к лесу.

— Окапываются, — сказал Фокс негромко. — Но не наступают. Чего они ждут?

— Не знаю, — ответил я. — Действуем согласно первоначальному плану. Если что, будем думать на ходу. Уловили?

— Так точно, — кивнул Фокс.

— Так точно, командир, — выдохнул Громила.

Горохов промолчал.

Надир со своими волками ушел проверять тылы. Кара-Тар и Ак-Тар бесшумно скользили между саклями, вынюхивали, высматривали возможного врага. Пока тихо. А это значит — с фланга еще не заходят. Может, духи и ждут, пока группы, призванные охватить нас с боков, займут свои позиции.

Фланги мы прикрыли чем смогли. Но если завертится, придется перебрасывать бойцов на левую или правую сторону. Благо, сделать это можно быстро, а если в пределах поселения завертится бой, у нас будет преимущество — кишлак маленький, и мы уже неплохо его изучили. А вот враг тут может и потеряться. Особенно под вражеским огнем.

Ковалёв и остальные саперы лежали, стояли и сидели за дувалом справа от меня. Целились в бойницы. Ковалёв нервничал — я видел, как он то и дело поправлял ремень автомата и вытирал ладони о штаны. Седых сидел рядом, спокойный и молчаливый, как всегда. Рябов, самый пугливый из всей группы, глядел на лес расширенными глазами и шептал что-то себе под нос.

Афганцы Джаведа и Фарука рассредоточились вдоль дувалов. Они тоже ждали. Я видел, как Фарук сжимал свою старую винтовку, как Рашид поправлял кушак, за которым торчал длинный кинжал.

Ну что ж. Похоже, сегодня мы и проверим, какие из них воины.

Время тянулось медленно. Солнце ползло по небу, и казалось, что весь мир замер в ожидании. Только тени мало-помалу нарастали.

И вдруг я услышал топот.

Сначала — далекий, едва различимый. Потом — ближе. Он нарастал, как гром, как горный обвал. Я обернулся влево. Из леса вылетали всадники. Полтора десятка, не меньше. Они шли галопом, пригибаясь к гривам, и разворачивались широкой дугой, заходя во фланг нашим позициям у русла и пустыря. Пыль под копытами поднималась стеной. Солнце блестело на стволах автоматов.

Кто-то из афганцев закричал.

— Громила! — рявкнул я. — Левый фланг! Огонь по готовности!

Он кивнул, поднялся и быстро рванул на заготовленную на такой случай стрелковую позицию. Я слышал, как Фокс выдохнул сквозь зубы. Слышал, как Горохов передернул затвор. Слышал, как какой-то афганец, оказавшийся рядом, тихо молился вслух.

Всадники приближались. Земля дрожала под копытами.

Началось.

Лес. До боя за Дараи-Шифо семь минут

Мэддокс стоял у пикапа и смотрел на карту. Он видел эти пометки и раньше — рука Каримова была ему знакома, — но сейчас они казались чужими.

Словно карта уже принадлежала другому человеку. Грейвз стоял напротив и говорил. Его голос звучал спокойно и деловито, как у лектора, объясняющего схему на семинаре.

Мэддокс слушал, не перебивая.

Он смотрел на Грейвза и думал о том, что, наверное, этот человек никогда не лежал под огнем. Никогда не вжимался в землю, когда пули крошат камни над головой. Никогда не чувствовал, как кровь товарища пропитывает рукав и становится липкой на пальцах.

Грейвз носил дорогие часы и чистую одежду. Его ботинки были начищены, хотя Мэддоксу казалось, что вокруг на многие мили была лишь пыль.

Думал, что Грейвз сидел в Лэнгли, пока такие, как Мэддокс, делали грязную работу. Но теперь этот человек стоял здесь и указывал, как им воевать. И что делать.

Мэддокс ничего этого не сказал. Он просто стоял и слушал. Его лицо оставалось неподвижным.

— Я не хочу увязать в затяжных уличных боях, — говорил Грейвз, постукивая пальцем по карте. — Кишлак — это лабиринт. Каждая сакля может стать огневой точкой. Если мы втянемся, потери будут большими. Вместо этого мы обезглавим их.

— Задача была… — проворчал Стоун, но Грейвз его перебил.

— Я помню задачу, майор. По возможности, Селихова — захватить. Если не выйдет — уничтожить. А Стоуна пристрелить в любом случае.

Он поднял глаза на Мэддокса. За стеклами очков они казались рыбьими — холодными и пустыми.

— Ты возьмешь лучших людей Хехада. Зайдешь с фланга, пока основные силы отвлекают их с фронта. Твоя цель — только Селихов и Стоун. Остальное не имеет значения.

Мэддокс кивнул. Он понимал тактику. Более того, она была разумной. Но слушать ее от этого человека было все равно что получать урок бокса от профессора математики.

Грейвз обернулся и подозвал группу.

Они вышли из-за деревьев бесшумно, как тени.

Их было пятеро. Мэддокс оглядел каждого.

Первый — высокий, жилистый, с длинным шрамом через все предплечье, оставленным, судя по виду, осколком или ножом. Шрам был старым и белым, как выцветшая ткань. В руках он держал автомат с самодельным глушителем — кустарная работа, но добротная.

Второй — пониже, коренастый, с британской винтовкой «Ли-Энфилд» за спиной. На прикладе были вырезаны зарубки. Много зарубок.

Третий носил разгрузку, сшитую из советского брезента, и двигался с ленивой грацией человека, который привык ждать. У четвертого был пулемет Калашникова с укороченным стволом и запасной короб на поясе.

Пятый, самый старший, с седой щетиной и выцветшими глазами, стоял чуть позади и смотрел на Мэддокса оценивающим взглядом.

Все они были немолоды. От тридцати, до пятидесяти лет. У всех — спокойные, пустые лица людей, которые видели смерть так часто, что перестали ее замечать. Мэддокс знал этот тип. Это были волки. Кровожадные и готовые резать глотки.

И все равно Мэддокс смотрел на них сверху вниз. Они были афганцами. Унтерменшами. Расходным материалом. Он не доверял им, как не доверял никому после Тишака. Но сейчас они были нужны. И он смирился с этим.

Грейвз закончил инструктаж и повернулся к Мэддоксу.

— Ну и как они тебе? — хмыкнул Грейвз. — Я слышал, этих тренировали в Пакистане наши люди.

— Сойдет, — буркнул Мэддокс.

Грейвз тут же потемнел лицом. Холодно глянул на Мэддокса.

— Выдвигайся, — суховато бросил он. — Как только начнется атака с фронта, у тебя будет окно. Используй его как полагается. И не наделай больше в штаны.

Всадники вылетели из леса, как выпущенные из целой батареи пращей камни.

Я видел, как они разворачивались широкой дугой, заходя слева, туда, где позиции у старого русла прикрывал Фарук со своими людьми. Пыль под копытами поднималась стеной, и сквозь нее поблескивали стволы автоматов.

— Оружие к бою! — приказал я.

Потом обернулся к Стоуну, сидевшему от меня через Горохова. Он держал автомат наготове и ждал.

— Сейчас прикажешь афганцам с фронта огня не открывать! Понял?

— Да, — подтвердил он жестко.

— Пулемет! — крикнул я тогда. — Левый фланг! Огонь!

Громила открыл огонь из-за дальнего дувала. Очередь вышла длинной, захлебывающейся. Первый всадник дернулся в седле и стал заваливаться на бок. Лошадь под ним споткнулась, протащила его несколько метров по земле и рухнула сама, подняв облако пыли.

Несколько афганцев, видя, что Громила открыл огонь, тоже приготовились стрелять, но Стоун быстро успокоил их, выкрикивая приказания.

Громила продолжал поливать врага огнем, и еще один душман вылетел из седла, взмахнув руками, как неуклюжая птица.

А потом Фарук и его афганцы поддержали Громилу огнем из винтовок.

Отсюда я их не видел. Стрелковая группа была предоставлена сама себе, но позиции у русла были очень уж хорошие.

Мда… Гораздо проще, конечно, было накрыть противника огнем нескольких отделений, чьи сектора пересекаются. Но я не хотел истратить весь БК раньше времени. Приходилось действовать осторожно.

А тем временем, гавкающие, сухие винтовочные выстрелы афганцев вторили резкой трескотне пулеметного огня.

Громила, наверное, весь рожок решил разрядить в несколько очередей.

Уцелевшие всадники разворачивали коней и уходили обратно в лес. Последний, пригнувшись к гриве, получил пулю от кого-то из афганцев и сполз с седла уже под деревьями.

Наступила тишина. Наступила так же внезапно, как и завязавшийся стрелковый бой.

Ковалёв вскинул автомат над головой и заорал:

— Ну че⁈ Съели, суки!

Громила уже поднимался, меняя позицию. Седых, молчаливый и спокойный, только вытер лоб рукавом. Афганцы переглядывались, на их лицах появлялось мрачное удовлетворение. Первый натиск отбили.

Я не радовался. Я смотрел на лес.

— Прощупывают, — пробормотал Фокс, — хотят глянуть, где у нас огневые позиции.

— Я знаю, — тихо проговорил я и кивнул вперед. — Смотри.

Пехота духов, рассредоточенная по опушке, не двинулась с места. Они сидели за деревьями и кустами, за складками местности и поваленными стволами деревьев. И ждали.

Конница отошла, но не была разбита. Они потеряли человек пять, не больше. Для них это была разведка боем. Проба на прочность.

— Скоро, видать, пойдут, — проговорил Горохов.

— Им будет хуже, — напряженно добавил Стоун. — Им не меньше двухсот метров миновать, пока не подойдут хотя бы на бросок гранаты.

— Может решат штурмовать на машинах, — пробурчал Горохов.

— Не уверен, — Фокс качнул головой. — Побоятся. Прилетит шальная пуля в водителя, весь строй им поломает. Цепью пойдут.

— Ну хоть минометов у них нет, — Горохов ладонью стер пот с щетины на лице. — Иначе бы нам…

Слева, со стороны рынка, грохнул взрыв. Глухой, короткий.

— С-сука… — пригнул голову Горохов машинально.

— Накаркал! — стиснул зубы Фокс, опуская голову ниже бойницы, — мля…

Я обернулся.

Это был не миномет. Скорее всего граната, заложенная в растяжку.

Над крышами дальних саклей поднимался сизый дым и пыль. Секунду спустя ударили выстрелы — автоматные очереди и сухие хлопки винтовок. Там шел бой. Кто-то прорвался через проход к рынку. Кто-то обошел нас с правого фланга.

— Что там? — крикнул Горохов.

Я не успел ответить.

— Идут! — крикнул Стоун. — Гляньте, идут!

Я глянул вперед.

На опушке леса пехота поднялась и пошла вперед стрелковой цепью. Без криков, без суеты. Они двигались на полусогнутых, пригибая головы, но шли размеренно, как на учениях.

На нас пошла вторая волна.

Среди афганцев прокатился ропот. Тот мужчина, что молился минуту назад, смотрел теперь то на лес, то на меня. Его лицо побелело. Другой, Рашид, сжимал винтовку и что-то быстро говорил на дари, обращаясь к своим. Ковалёв перестал улыбаться.

— Саша… Какой приказ? Огонь? — тихо прошептал Фокс. Его голос стал стальным и холодным.

— Щас же подойдут. Жать начнут, — пробормотал Горохов, которому явно не терпелось нажать на спуск.

Я думал. Думал быстро, словно холодный механизм, призванный производить вычисления.

А потом набрал воздух в легкие и выкрикнул. Громко, чтобы слышали все:

— Внимание! Слушай мою команду!

Где-то на опушке

Горохов посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Уверен? — спросил он. Голос его прозвучал глухо, с такой интонацией, будто он уже смирился с моим решением, но еще до конца не понял, окончательно ли я его принял.

— Да, — ответил я.

Он выдохнул. Шумно, с каким-то облегчением, будто скинул со спины тяжелый груз. Потом кивнул и перевел взгляд на Стоуна. Тот уже стоял наготове, пригнувшись за дувалом, и ждал. Когда наши взгляды встретились, он едва заметно усмехнулся. Усмешка вышла кривой и совсем не веселой.

— Давай, — бросил я ему.

Стоун набрал воздух в легкие и закричал. Его голос разнесся над дувалами, резкий и отрывистый. Он выкрикивал приказы на дари, и я не понимал слов, но видел, как афганцы зашевелились. Фарук подобрался, перехватил винтовку. Рашид что-то быстро ответил Стоуну и побежал вдоль позиций, передавая команду. Джавед, стоявший у крайнего дувала, коротко кивнул и скрылся за укрытием.

Я отвернулся. Фокс уже ждал меня. Автомат он держал на изготовку, лицо у него было спокойное и холодное.

Рядом с ним стоял Саша. Бледный, напряженный и какой-то злой. Он смотрел на меня и ждал. Еще двое афганцев — Рашид и молчаливый мужчина с обожженным лицом, которого я видел среди людей Фарука, — присоединились к нам.

Это и была моя группа, задачей которой станет отразить фланговую атаку душманов, пока остальные станут принимать основную волну в лоб.

— За мной, — скомандовал я.

Мы побежали через переулок.

Пыль клубилась под ногами, горячий воздух лез в нос, ветер нес запах пороховой гари со стороны рынка.

Где-то позади Громила открыл огонь из пулемета, и его очередь заглушила все остальные звуки. Мы бежали, пригибаясь, огибая сакли и перепрыгивая через кучи мусора и влажные арыки. Узкие улочки кишлака петляли, как змеи, и каждый поворот мог скрывать врага.

Небольшая базарная площадь открылась перед нами внезапно. Точнее, то, что от нее осталось. Разбитые голые прилавки, перевернутые пустые телеги. И выстрелы. Много выстрелов.

Надир сидел за перевернутой телегой, которую превратили в баррикаду, наполнив кузов мешками с песком, и вел огонь короткими очередями. Рядом с ним — трое афганцев. Один лежал за грудой мешков и зажимал плечо. Кровь пропитала его рубаху и капала на землю. Двое других стреляли, меняя позиции.

Я упал рядом с Надиром. Приклад автомата уперся в плечо.

— Как обстановка? — спросил я, перекрикивая стрельбу.

— Странно, — стиснул зубы отшельник.

— Конкретнее, — приказал я.

— Не давят, — ответил Надир. Он даже не обернулся. Его глаза сканировали развалины на той стороне. — Отходят и снова бьют. Как волки. Кружат.

Он сделал короткую очередь из автомата, который раздобыл неведомо где, и сменил магазин. Движения были скупыми и точными.

— Пытаются обойти справа, — продолжил он, — я послал туда Саида с тремя людьми.

— Где они сейчас?

Надир помолчал. Потом глянул на меня. В его темных, ореховых глазах стоял холод.

— Уничтожены. Все. На той стороне дороги. Мы думали взять прорвавшихся в кишлак душманов в клещи, но они быстро уничтожили вторую группу.

— Много их? — спросил я.

— Не знаю, — покачал Надир головой. — Не смог посчитать. Но знаю, что группа маленькая. И бойцы там очень опытные.

Я принял это. Принял как есть. Мысленно отметил: враг умеет работать быстро и чисто. Саид и его люди не успели даже отступить.

Фокс занял позицию у разбитого прилавка, который тоже усилили мешками и сделали частью большой баррикады. Саша — залег за кучей битого кирпича. Рашид и обожженный афганец рассредоточились по флангам. Я вгляделся в развалины на той стороне.

Стрельба продолжалась. Духи били короткими очередями и тут же меняли позиции. Я заметил одного — он мелькнул в проломе стены и исчез. Второй — на крыше, но Фокс уже засек его и дал одиночный. Дух скатился вниз.

И все же что-то было не так. Я чувствовал это нутром. Они отходили. Постоянно отходили. Будто тянули время. Будто ждали.

— Странно все это, — проговорил я вслух. — Кружат так, будто у них нет четкой цели. Четкого приказа.

Надир не ответил. Он тоже это заметил. Мы оба смотрели, как духи перебегают от укрытия к укрытию, не пытаясь сблизиться с нами. Они не атаковали, просто время от времени отстреливались, будто бы стараясь отвлечь нас огнем. Заставляли нас тратить патроны и не давали поднять головы.

— Фокс, — приказал я, — смени позицию. Попробуй зайти где повыше.

Он кивнул и исчез за грудой мешков. Я продолжал наблюдать.

И тогда это случилось.

Из переулка между саклями, на той стороне вылетела реактивная граната.

Я узнал этот звук. Характерный шипящий свист реактивного снаряда. Она ударила в стену сакли где-то позади нас.

Взрыв.

Камни брызнули во все стороны. Дым и пыль заволокли площадь.

Меня прижало к земле. В ушах зазвенело. Я чувствовал, как крошка сыплется на спину, на голову, за воротник. Прошло несколько секунд, прежде чем я снова начал слышать.

— Саша! — крикнул я.

— Цел! — донесся его голос сквозь звон.

— Фокс!

— Здесь!

Надир уже поднялся. Принялся проверять, жив ли афганец, что лежал рядом с ним. Тот стонал, но был жив. Остальные — Рашид и обожженный — тоже поднялись. Отряхивались, кашляли от пыли.

Я выглянул из-за телеги. На той стороне было тихо. Духи прекратили огонь. Они снова отступили. Использовали гранатомет и ушли.

Я перезарядил автомат. Руки действовали сами. В голове крутилась одна мысль: они не пытаются нас уничтожить. Они делают что-то другое. Что-то, чего я пока не понимал.

Дым медленно рассеивался. Солнце снова заливало площадь. Где-то у дувалов трещал стрелковый бой. Я смотрел на развалины и ждал. Ждал, что будет дальше.

Шир-хан сидел на камне у ручья и смотрел на воду.

Вода была холодной и чистой, она бежала по камням, журчала, и этот звук был единственным, что перекрывало далекий шум боя. Его люди расположились вокруг, в тени деревьев. Они ждали. Ждали приказа, который всё не поступал.

Грейвз бросил их в резерв. Шир-хан понимал, что это значит. Ему не доверяют. Его держат в стороне, словно старого пса, который уже не может взять след. И когда бой закончится, его отряд останется ни с чем. Ни денег, ни добычи, ни славы. Только унижение.

Он потер руки.

Узловатые пальцы, покрытые шрамами, двигались медленно и неспешно.

Он думал о Карим-Паше. О том, как тот вытащил его из-под обстрела несколько лет назад. Как они вместе воевали еще в начале войны. О том, как этот офицер шурави отказался от своих безбожных идеалов и принял сторону своих предков.

О том, как Каримов доверял ему то, чего не доверял больше никому. И вот теперь он сидит здесь, у ручья, пока его командир в плену у шурави. Пока американец, чистенький и холеный, распоряжается его людьми как своими.

Дауд подошел и сел рядом. Он был молод и горяч. Его глаза блестели от возбуждения, но он молчал и ждал. Он знал: Шир-хан заговорит, когда будет готов.

— Мы так и будем сидеть? — спросил Дауд наконец.

Шир-хан не ответил сразу. Он поднял камень, повертел в пальцах и бросил в ручей. Камень ушел под воду с тихим всплеском.

— Грейвз списал Карим-Пашу, — проговорил Шир-хан тихо. Голос его звучал как далекий гром. — Ты это знаешь.

— Знаю.

— Если мы будем ждать, он умрет. Шурави убьют его. Или люди Грейвза доберутся до него раньше. Какая разница.

Дауд нахмурился. Он не понимал, к чему ведет Шир-хан. Или понимал, но боялся в это поверить.

— Ты хочешь уйти? — решился спросить Дауд. — Да? О… Аллах-Аллах, я вижу это по твоим глазам.

— Мы не просто уйдем, — сказал Шир-хан и поднял голову. Его глаза, глубоко посаженные под кустистыми бровями, смотрели на Дауда тяжело и мрачно. — Мы пойдем в кишлак. И спасем его.

Дауд замер. Его лицо вытянулось.

— Как? Там бой. А если нас заметят люди Хехада? Нас же прикончат за такое. Мы в меньшинстве.

Подошел еще один командир. Его звали Массуд. Был он постарше Дауда, с седой щетиной на подбородке и выцветшим шрамом над левой бровью. Он слышал последние слова Шир-хана и теперь смотрел на него с тем же недоумением, что и молодой.

— Кто нам заплатит? — спросил он спокойно. — Если мы предадим американца и не сумеем спасти Пашу. Что тогда?

Шир-хан встал. Он был выше обоих. Шире. Тяжелее. Его борода, тронутая сединой, закрывала пол-лица, а руки, сложенные на груди, были толстыми, словно две ветви старого дуба.

— Мы спасем его, — проговорил он. Голос его окреп. — И тогда он заплатит. Карим-Паша никогда не бросает тех, кто верен ему. Он помнит добро. А если не спасем…

Он сделал паузу. Посмотрел сначала на Дауда, потом на старшего.

— Грейвз использует нас и выбросит. Мы для него — пыль под ногами. Он даже не запомнит наших имен.

Массуд молчал. Он думал. Дауд переводил взгляд с Шир-хана на Массуда. Вокруг собирались остальные. Люди Шир-хана, услышав его голос, подходили ближе. Они вставали из тени, оставляли оружие у деревьев и приближались, чтобы услышать каждое слово.

— Я был с Карим-Пашой, когда мы начинали, — продолжал Шир-хан. Он говорил уже громче. — Я был с ним, когда у нас не было ничего. Когда мы спали на голой земле и ели то, что могли найти. Он никогда не предавал меня. Никогда. И я не предам его сейчас.

Он обвел взглядом своих людей. Всего лишь полтора десятка. И Шир-хан знал — большая часть из них — проверенные, верные. Они пошли за ним не ради денег Грейвза, а потому что верили.

— Кто со мной?

Дауд шагнул вперед первым. Его глаза горели.

— Я с тобой.

Массуд помедлил. Потом кивнул. Поднял автомат и встал рядом.

Остальные зашевелились. Один за другим они поднимались, брали оружие и становились в круг. Никто не остался в стороне. Шир-хан смотрел на них и чувствовал, как внутри разгорается что-то давно забытое. Гордость. А может быть, надежда.

— Хорошо, — сказал он. Голос его стал тише, но в нем появилась сталь. — Выдвигаемся скрытно. Обходим позиции с востока, через старое русло. В бой не вступаем. Войдем в кишлак и выясним, где держат Карима-Пашу. А потом заберем его и уйдем из этого проклятого места.

Он взял свой автомат. Старый, потертый, с выцветшим ложем. Проверил магазин. Запасной сунул за кушак.

— Если нас заметят, огонь открывать только в крайнем случае. Мы должны дойти тихо. Готовьтесь. У вас пять минут.

Моджахеды принялись тихо расходиться. Никто не хотел привлекать к себе лишнее внимание любопытных глаз. Тем более таких, которые служат, например, Хехаду.

Шир-хан постоял еще мгновение, глядя на ручей. Вода все так же бежала по камням, журчала, и звук этот теперь казался ему прощальным. Он развернулся и пошел к машинам.

Нужно было подготовиться.

Стоун услышал взрыв.

Глухой, тяжелый, он докатился со стороны базара и на мгновение перекрыл даже треск пулемета.

Стоун узнал этот звук. Ручной гранатомет. Он нахмурился и глянул в ту сторону, но не двинулся с места. Увидел облако пыли, взметнувшееся над плоскими крышами афганских домов.

Он не испугался. Не испугался, потому что Селихов вел там своих людей. И уж кто, как ни он, сможет выкрутиться даже из такой задницы.

— Чего там? — крикнул Громила, не оборачиваясь. Он прекратил огонь лишь на мгновение, а до этого сидел с пулеметом, вдавив приклад в плечо, и поливал короткими очередями наступающую пехоту.

— Не наше дело, — бросил Стоун. — Держим фронт.

«Мда, как интересно поворачивается жизнь», — подумал Стоун.

Раньше он бы подумал, какого черта он вообще здесь, в этом забытом богом кишлаке, среди чужих людей, под командой русского прапорщика. Но это было раньше. Теперь он стоял у дувала, сжимал автомат и чувствовал себя частью чего-то, чего не ожидал почувствовать больше никогда. Частью общей судьбы. Или общей беды. Какая разница.

Стоун поймал себя на мысли, что от осознания этого простого факта… странно.

Бой шел уже не первый десяток минут.

Душманы подходили, откатывались, снова подходили.

Их было много. Слишком много для горстки пограничников и местных ополченцев. Стоун видел, как афганцы Фарука и Джаведа отбиваются, напрягая все силы.

Старик Абдуллахад, вооруженный настоящим музейным экспонатом, методично перезаряжал свой мушкет и стрелял, приговаривая что-то на дари. Фарук, в которого, казалось, невозможно попасть, сменил уже третью позицию. Рашид бегал от одного стрелка к другому, подтаскивал патроны, перевязывал раненых.

Но огня не хватало. Стоун видел это. Плотность огня падала с каждой минутой. То тут, то там душманы находили бреши и просачивались ближе.

Одного врага снял Громила, длинной очередью разрезав его почти пополам. Второго застрелил Ковалёв, когда тот замешкался с выбором очередного укрытия. Но сколько еще прорвется?

Душманы продвигались метр за метром. Пусть теперь они подходили медленнее, чем в начале, но все равно умело прикрывали друг друга в бою. И умудрились быстро преодолеть три четверти пути до кишлака.

Теперь плотный огневой бой велся уже на расстоянии меньше шестидесяти метров.

Еще чуть-чуть, и подойдут на уверенный бросок гранаты.

И тут Стоун выкрикнул приказ. Голос его сорвался на хрип. Он повторял одно и то же, снова и снова, и афганцы слушались. Они верили ему. А кому еще им было верить? Ведь кто-то же должен говорить им, что делать в пылу драки.

Это было странно. Стоун привык, что люди боятся его, ненавидят, не доверяют или пытаются использовать. Здесь было иначе. Здесь в этот самый момент американец почему-то чувствовал себя своим.

Душманы приближались. Стоун сам не понял в горячке боя, как так вышло, что до их позиций осталось метров сорок.

Стоун уже видел их лица. Грязные, заросшие, перекошенные криком. Он слышал, как клацают затворы, как звенят гильзы, как кто-то из них выкрикивает имя Аллаха. Еще немного, и они начнут закидывать позиции гранатами. И тогда все. Конец.

Стоун хмыкнул. Селихов предвидел это. Еще перед тем, как уйти защищать фланг, прапорщик приказал: «Если попрут — не держись до последнего. Отходи. Заманивай в кишлак. Там мы их и встретим. Пускай увязнут в уличных боях».

Тогда Стоун подумал, что это похоже на самоубийство. Теперь он понимал. Селихов был хитрым малым. Очень хитрым.

— Отходим! — заорал Стоун на дари. Голос сорвался окончательно, но его услышали. — Вторая линия!

Афганцы начали отступать. Организованно, без паники. Они прикрывали друг друга, перебегали от укрытия к укрытию, и это было похоже на танец. Смертельный танец под пулями.

Громила подхватил пулемет, дал последнюю, самую длинную очередь и побежал, пригибаясь. Горохов, хромая, двигался следом, стреляя на ходу. Саперы — Ковалёв, Седых, Рябов, Садыков, Зуев — отходили перебежками, как учили.

Стоун отступал последним. Он видел, как душманы, воодушевленные отступлением, рванулись вперед. Они решили, что сломили сопротивление. Они клюнули.

Стоун добежал до второй линии и рухнул за мешки с песком. Рядом уже занимали позиции Громила и Горохов. Афганцы рассредоточились по прилегающим саклям, готовые встретить врага.

Стоун перевел дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту пересохло. Но руки были спокойны. Даже не дрожали.

Он выглянул из-за мешков. Душманы втягивались в проходы между дувалами. Они шли осторожно, но уже не сомневались в победе.

Они думали, что загнали защитников в угол. Они ошибались.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла совсем нехорошей. Теперь начнется настоящий бой. Теперь они на нашей территории. В нашем лабиринте. И пусть только попробуют выбраться.

— К бою готовсь! — выкрикнул Стоун, приподнимаясь за укрытием.

Почему-то ему показалось, что команда прозвучала слишком по-русски. Почти так, как отдавал бы ее сам Селихов. Это показалось американцу забавным.

— Давай их, парни! — заорал он и повторил команду на дари. Потом закончил: — Бей, пока они в узкие места лезут!

И тогда винтовки и автоматы защитников заговорили в унисон.

Дым рассеивался медленно.

Он висел над базарной площадью, смешиваясь с пылью, и в этом мареве все казалось нереальным.

Разбитые прилавки, перевернутые телеги, камни, рассыпанные по земле. Я поднялся, опираясь на автомат. В ушах еще звенело, но слабее. Тело еще слушалось.

Первым делом я пересчитал своих.

Фокс уже был на ногах. Он стоял, пригнувшись, и вглядывался в переулки на той стороне площади. Винтовка его была вскинута, палец на спусковом крючке.

Саша поднимался рядом, отряхивая с головы каменную крошку. Он тоже был цел. Рашид помогал подняться обожженному афганцу. Тот держался за голову, но, кажется, был в порядке. Только контужен.

Хуже всего пришлось тому афганцу, что лежал за грудой мешков. Он был жив, но осколком задело плечо. Надир уже сидел рядом с ним, разрывая зубами край бинта. На его собственной рубахе я заметил растущее пятно крови, но он, похоже, не придавал этому значения.

— Ты ранен, — сказал я ему.

— Царапина, — ответил Надир, не поднимая головы. — Позже перевяжу.

Я хотел возразить, но Фокс окликнул меня.

Он указывал стволом на ту сторону дороги. Туда, где за разломанными прилавками, в переулках, скрылись духи. Точнее, сделали вид, что скрылись.

Я не знал, чего ждать. Может, они отошли и готовят новую засаду. Может, ушли совсем. Проверять нужно было немедленно.

— За мной, — скомандовал я. — Аккуратно. Не высовываться.

Мы перешли дорогу.

Двигались быстро, прикрывая друг друга. Фокс шел первым, я прикрывал его со спины. Саша и Рашид контролировали фланги.

Надир, оставив раненого, присоединился к нам. Пятно на рубахе увеличилось еще сильнее, но он держал автомат ровно. Я еще раз глянул на него. Он перехватил мой взгляд и мотнул головой: не сейчас.

На той стороне было пусто. Развалины, битый кирпич, рассыпанное зерно. Никакого движения. Духи ушли. Но кое-что они после себя все же оставили.

Фокс остановился и поднял руку.

Я подошел ближе. За грудой камней, у стены сакли, лежал человек. Он был в одежде афганского ополченца. Лицо серое, на губах запеклась кровь. Грудь его тяжело вздымалась. Человек был жив.

Надир присел рядом с ним. Я видел, как он узнал этого человека. Как изменилось его лицо. Оно стало еще мрачнее, еще жестче.

Надир заговорил с ним на дари. Тихо, спокойно, почти ласково. Раненый открыл глаза. Узнал Надира. Попытался что-то сказать.

Я стоял и ждал. Саша за моей спиной тяжело дышал. Фокс не сводил глаз с переулка. Рашид и обожженный афганец прикрывали нас с флангов.

На главной улице кишлака кипел бой, и мне показалось, что его шум откатился в нашу сторону.

По всей видимости, защитники выполнили мой приказ. Что ж, они отступили быстрее, чем я рассчитывал. Но это пока еще не было проблемой.

Сейчас бой перейдет в позиционные перестрелки малых групп, и, скорее всего, затянется.

Раненый говорил с трудом. Слова прерывались кашлем и хрипом. Надир слушал, склонившись над ним, и его лицо каменело с каждой секундой. Я видел, как он сжал челюсть. Как побелели костяшки пальцев, сжимавших автомат.

Прошло несколько минут. Раненый затих. Надир закрыл ему глаза и поднялся. Он посмотрел на меня.

— Это были не простые душманы, — сказал он. — Матерые головорезы. Профессионалы. Пока мы вели с ними бой, они допрашивали его. Пытали. Прямо здесь. Выпытывали, где Карим-Паша.

Я нахмурился.

— А остальные? На этом краю улицы должны были быть еще три человека.

Надир молча покачал головой. Я понял, что прорвавшаяся группа духов всех уничтожила. Причем, скорее всего, еще до моего подхода.

Надир еще чуть-чуть помолчал. Вытер рукавом лоб.

— Враги спрашивали про тебя, Саша. И про американца. Я думаю, про Стоуна. Выпытывали, где вы. Где вас найти. И где держат Карима-Пашу.

Я молчал, глядя на Надира. Тот опустил глаза.

— И он им рассказал, — закончил отшельник.

Я промолчал. Значит, группа прорыва не просто пытается обойти нас с фланга. У них конкретная цель. Каримов. Или я. Или Стоун. Или все сразу.

— Командует ими иностранец, — продолжил Надир. — Огромный. Со шрамом на лице. Говорит по-английски. Дари не знает. Местные называют его Беш-Катта. Большой Белый. А иногда… Иногда Дагдаром.

Значит, тот американец, которого я видел в лесу, командир отряда ЦРУ, всё ещё жив… И спелся с духами. Ну что ж, это не удивительно, учитывая, кто заправляет тут всеми.

Однако это обстоятельство придавало делу еще более опасный поворот.

Я помнил того гиганта. Помнил, потому что уже когда-то встречался с ним. Тогда, на дороге, когда их отряд увел Стоуна в первый раз.

Ну что ж. Земля круглая.

— Они узнали все, что хотели, — закончил Надир. — И теперь движутся к дому лекаря.

Он посмотрел мне в глаза:

— Они пришли вытащить своего командира.

— Не думаю, что только за этим, — покачал я головой.

— Почему? — помедлив, спросил Надир. Я заметил, что он побледнел. Начала сказываться потеря крови.

— Останови кровь, — сказал я ему, вытягивая из подсумка марлевую повязку. — Иначе скоро с ног свалишься. А нам нужна твоя помощь.

Надир, чье лицо было совершенно каменным, стиснул зубы. Принял повязку.

— Что у тебя на уме, Саша? — проговорил он при этом. — Зачем они пришли?

— Вся эта заварушка, — покачал я головой, — заварилась из-за Стоуна. Он тут главный трофей. А Карим-Паша говорил что-то обо мне и брате.

— И? — нахмурился Надир. Казалось, он и не думал заняться раной.

— Нужно спешить, — я забросил автомат на плечо, — кажется, я знаю, что у них на уме.

От автора:

Артист из 90-х очутился в нашем времени в теле молодого парня-неудачника. Вместо красных дорожек утренники, гонорар — шаурма. Но он вернет себе славу и популярность! https://author.today/reader/623501

Мы двинулись к дому лекаря быстро и без лишних слов.

Узкая улочка петляла между глухих дувалов, солнце висело прямо над головой, немилосердно пекло, обжигая плечи даже сквозь одежду.

Пахло пылью и сухим деревом. Где-то позади, на главной позиции, трещал стрелковый бой.

Надир шел справа от меня. Его рубаха промокла от крови. Он сделал перевязку, но, кажется, это помогало не сильно. Да и остаться он наотрез отказался. Уговаривать его я не стал. На это просто не было времени.

И тем не менее, я видел, как он сжимает челюсть после каждого шага. Он старался держаться прямо, но тело его не слушалось. Рана давала о себе знать, и он замедлялся. Рядом держались Фокс и Саша. Рашид и обожженный афганец прикрывали тыл.

Я поднял руку. Группа замерла.

— Что там? — прошептал Фокс.

Я всмотрелся вперед. Улица метров через пятьдесят расширялась в небольшой перекресток.

Слева стояла покосившаяся сакля с плоской крышей, справа — глухая стена дувала. Дальше, за перекрестком, уходила в тень развилка. И на крыше той дальней сакли лежал человек.

Я разглядел, как там что-то поблескивало. И, скорее всего, это был снайпер. Может, бликовал окуляр винтовки. Может, он второпях забыл спрятать часы от солнца. И выдал себя.

Я всмотрелся повнимательнее.

Забавно, я давно привык к тому, какой контрастный становился мир под оманом. Иногда это раздражало, например, когда приходилось читать мелкий текст где-нибудь. Или работать с мелкими предметами. Но сейчас эта особенность сослужила хорошую службу.

Все потому, что я различил пулеметчика.

Его фигура угадывалась ниже, у основания дувала, за грудой камней. Он сидел, привалившись спиной к стене, и ждал.

— Засада, — проговорил я. — Кажется, они нас ждали.

— Может, оставили прикрывать тылы, а сами пошли к дому Абдул-Хакима? — спросил Фокс, тоже выглядывая из-за укрытия и всматриваясь вперед.

— Может. А может, им нужен совсем не дом Абдул-Хакима, — задумался я.

Я быстро оценил обстановку. Пулеметчик простреливает всю улицу. Снайпер контролирует крыши и фланги. Неплохо закрылись. Отрезали проход. Пойдем обходить — потеряем много времени. Но если у них есть еще люди, они могут попытаться обойти нас справа, через соседний переулок. Там как раз была брешь между саклями.

— Фокс, Саша — левее, за арбу, — приказал я. — Надир, Рашид — правее, за выступ. Огонь открывать только по моей команде. Надир, скажи тому парню, с ожогом, пускай тыл прикрывает.

Они зашевелились. Надир двинулся медленнее остальных. Он занял позицию за выступом дувала и вскинул автомат. Я уже давно заметил, как подрагивают его руки после ранения, но оружие он держал на удивление крепко.

Я не успел отдать следующую команду.

Снайпер выстрелил. Пуля вжикнула над моим плечом и врезалась в стену рядом с Надиром. Каменная крошка брызнула ему в лицо. И почти сразу ударил пулеметчик.

Длинная, захлебывающаяся очередь прошила улицу. Пули застучали по дувалам, по арбе, по земле. Я рухнул за выступ и почувствовал, как осколки камня сыплются за шиворот. Пыль лезла в нос и горло.

— Фокс! Подави пулеметчика!

Фокс дал несколько одиночных. Пулеметчик на мгновение замолк, ушел за камни. Снайпер снова выстрелил — и на этот раз попал. Я услышал, как вскрикнул Рашид. Я обернулся. Афганец лежал на земле и зажимал плечо, автомат валялся рядом.

Фокс тут же вытянул к раненому руки, схватил и принялся оттягивать его за укрытие.

Надир попытался сменить позицию. Видимо, хотел помочь Рашиду. Он рванулся вправо, чтобы уйти с линии огня, но двигался слишком медленно. Рана отняла у него скорость.

Пуля снайпера ударила его в грудь.

Он качнулся, сделал еще шаг и рухнул на спину. Автомат вылетел из рук.

Я зло выматерился себе под нос.

Он лежал на открытом месте. Из раны на груди толчками выходила кровь. Глаза были открыты. Он пока еще дышал.

Пулеметчик снова открыл огонь. Теперь он бил по позиции Фокса, не давая ему высунуться.

Снайпер переключился на меня. Я слышал, как пули крошат край укрытия, и понимал: нужно что-то решать. Надир истекал кровью в считаных метрах от меня. Я видел его лицо. Видел, как он смотрит в небо и пытается что-то сказать.

— Прикройте! — рявкнул я и бросился к нему.

— Пашка! — крикнул вдруг Саша за моей спиной. — А, млять!

А потом я услышал, как брат принялся разряжать свой автомат куда-то в сторону противника, пытаясь меня прикрыть.

Время снова будто бы замедлило свой бег. Я буквально почувствовал, как одна из пуль рассекла воздух над головой, другая выбила пыль у самых ног.

Я упал рядом с Надиром, схватил его за ворот и потащил. Он был тяжелым. Я рвал жилы, но тащил. Метр. Еще метр. Еще полметра.

И тут Саша снова закричал:

— Обходят! Справа!

Я глянул через плечо. Из соседнего переулка, метрах в тридцати, выдвигались трое. Их вел здоровенный мужик в грязной полевой форме защитного цвета. Видимо, это и был тот самый американец. За ним — двое душманов. Они двигались быстро, пригибаясь, прикрывая друг друга.

У одного в руке я заметил гранату.

Саша открыл по ним огонь. Фокс поддержал его. Один из духов упал — я не видел, кто именно и куда его ранил. Второй залег и принялся отстреливаться.

Здоровяк не остановился. Он пер вперед, стреляя короткими очередями, и пули ложились все ближе к Саше.

Пулеметчик снова ожил. Его очередь прижала Фокса к земле. Снайпер выстрелил — и обожженный афганец вскрикнул. Видимо, тоже получил ранение. Он упал на колено, но удержался от того, чтобы рухнуть на землю.

Я тащил Надира. Еще метр. Еще.

Руки мои были вымазаны его кровью. Горячей и липкой. Слышал его дыхание. Оно становилось все тише. Все реже.

Американец приближался. Оставшийся душман швырнул гранату. Она упала метрах в десяти от нас. Тогда я просто упал, чтобы спастись от взрыва. Надир оказался сверху. Застонал.

Спустя мгновение граната рванула. Она хлопнула, подняв пыль. Видимо, была наступательной.

Я поднял голову. Американец был уже совсем близко. Еще несколько секунд, и он зайдет нам во фланг. Я вскинул автомат, но стрелять было неудобно. Я лежал, придавленный телом Надира, и не мог прицелиться.

И тогда сверху раздался выстрел.

Снайпер на крыше дёрнулся и затих. Его винтовка соскользнула вниз и упала на землю.

Пулеметчик замолчал. Он пригнулся и спрятался за камнями, не понимая, что происходит.

Второй выстрел — и второй, еще стоявший на ногах душман, упал лицом в пыль.

Американец остановился. Он обернулся, посмотрел на крышу и выругался по-английски. Потом дал короткую очередь вверх и побежал прочь. Пулеметчик, оставшись без прикрытия, подхватил свое оружие и скрылся следом.

Я втащил Надира за стену сакли. Опустил его на землю. Он был бледен. Губы посинели. — Надир, — позвал я.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. Попытался что-то сказать. Голос его был хриплым и тихим. Я наклонился ближе.

— Брат, — прошептал он. — Брат…

— Надир… — стиснул я зубы.

Он вдруг скривился от боли, зажмурился.

— Тихо-тихо, — проговорил я, — все нормально. Сейчас все будет нормально…

Он сглотнул. Воздух выходил из его легких со странным присвистом.

— Кара-Тар… Ак-Тар… позаботься о них. Они теперь твои.

Я сжал его руку. Холодную, липкую от крови.

— Ты показал мне… — он замолчал, собираясь с силами. — … как можно отказаться от мести. Я думал, что умру, убивая. А умираю, защищая. Это лучше.

Он выдохнул. Его глаза застыли. Я держал его руку еще несколько секунд. Потом отпустил. Закрыл ему веки. Поднялся.

Фокс и Саша уже были рядом. Они молчали. Вместе мы отнесли тело Надира в укромное место — за старую саклю, где его не найдут. Уложил на землю. Укрыл его его же чапаном. Постоял еще мгновение.

— Он был хороший воин, — тихо проговорил Фокс. — Честный.

Саша ничего не сказал. Только напряг челюсть.

— Да. — ответил я. — Был. Ладно, идем. Задерживаться нельзя.

Саша и Фокс молчали, глядя на его тело.

— И что теперь? — спросил Саша тихо.

— Теперь выиграем этот бой, — ответил я холодно. — И вернемся, чтобы его похоронить как следует.

Хаджи стоял посреди улицы и смотрел на меня.

Он уже сказал все, что хотел. По крайней мере сейчас. Когда он говорил, голос его дрожал, но сам он держался прямо. И стал ждать, когда закончил.

Я молчал. Думал.

Передо мной стоял человек, который предал меня. Который привел меня в засаду и хотел отдать Карим-Паше в обмен на призрачное обещание мира. Но он же только что спас нас всех. Снял снайпера с крыши. Заставил душманов и американца отступить.

Я по-прежнему думал. И молчал. А Саша вот не выдержал.

Он шагнул вперед и встал между мной и Хаджи. Плечи его были напряжены. Лицо потемнело от гнева. Я видел его таким редко.

— И че ты приперся? — спросил он грубо.

— Саня, — шепнул я ему. Потом добавил громче. — Не надо.

— Что не надо? Ты забыл…

— Не надо, — с нажимом сказал я.

Саша зло сплюнул себе под сапоги. Глянул на Хаджи.

— Ты предал моего брата, — проговорил он. Голос его дрожал от злости. — Ты хотел отдать его врагам. Ты заманил его в ловушку. И после всего этого у тебя совести хватило припереться обратно?

— Прекрати, — мрачно сказал я.

— Нет, я скажу, — покачал головой Саша, обернулся к Хаджи.

Хаджи молчал. Он смотрел на Сашу просто молчал.

— Ты совершил ошибку, — продолжал Саша быстро, стараясь не дать мне вставить слова. Он говорил громче, чем обычно, и слова его звучали резко. — Ты предатель.

— Хватит, — спокойно сказал я.

Саша не послушал.

— И за предательство нужно платить! — Саня, будто не слушая, что я говорю, снова глянул на меня. — Его нужно арестовать! Связать. Посадить вместе с Каримовым! Пусть ответит за все! И…

Я не дал ему договорить. Схватил Сашу за плечо, грубо оттолкнул в сторону.

— Э ты че⁈

Он попытался высвободить руку, но я не дал.

Фокс, наблюдавший за всем этим, стоял чуть поодаль и молчал. Его палец лежал на спусковом крючке. Он смотрел то на Хаджи, то на нас с Сашей. Ждал. Афганцы — Рашид и обожженный — замерли. Они не понимали слов, но явно чувствовали напряжение.

— Ты че делаешь? — не унимался Саша.

— Ты не о том думаешь, — покачал я головой, глядя брату в глаза.

— Что? А о чем мне еще думать⁈ — Саша указал на Хаджи. — Он приперся сюда, к нам, хотя еще утром чуть не продал тебя душманам! Ну и что, что он вписался за нас? Он…

— Он уже поплатился, — перебил я Сашу. Голос мой звучал спокойно, но холодно. — Он потерял все, что у него было. Все, чем он гордился. И что теперь? Пристрелишь его как собаку? Ну давай. Стреляй.

Саша замер на месте. Обиженно надулся и зыркнул на Хаджи волком.

— Стреляй, чего ты?

Он не ответил. Отвернулся. Я вздохнул. Заговорил уже без прежнего холода в голосе:

— Пойми, Саша. Он отстрелянный патрон. Все. И он все потерял.

Я глянул на Хаджи.

— Наше доверие тоже, — продолжил я. — И обратно его не вернешь.

Хаджи поджал губы. Сглотнул.

— У нас есть дела поважнее него, — тихо добавил я.

Саша вздохнул тоже. Тоже наградил Хаджи тяжелым взглядом.

— Ты… Наверное, ты прав. Извини… Просто… Просто я…

— Нормально все, — я хлопнул Сашу по плечу. — Нормально.

— Ты прав, Дагдар, — внезапно встрял Хаджи. Он пытался говорить уверенно, но голос его подрагивал.

Мы с Сашей почти синхронно обернулись.

— Я совершил ошибку, — продолжал Хаджи. — Большую ошибку. Но вернулся я не для того, чтобы вымаливать прощение.

С этими словами Хаджи Абдулла приосанился и даже приподнял подбородок.

— Я пришел сюда, чтобы погибнуть в бою. Погибнуть, защищая свой дом. И единственное, чего я прошу у тебя — позволить мне это сделать. Больше ничего.

Я промолчал. Вместо ответа глянул сначала на Сашу. Потом на Фокса, ждавшего неподалеку. Снова на Хаджи.

— Так иди. И погибни, — пожал я плечами.

Хаджи нахмурился. Но кивнул.

— Но драться среди моих людей ты не будешь, — добавил я.

Повисла тишина. Хаджи смотрел на меня. Я смотрел на него.

— Инша Аллах, — тихо бросил Хаджи.

Потом он наклонился. Наклонился медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Поднял винтовку. Закинул ее на плечо. Потом глянул на меня. Хотел что-то сказать, но не нашел слов. Просто сжал челюсть. Просто развернулся. И пошел.

Он уходил по переулку, туда, откуда до сих пор доносились отголоски далекого боя. Спина его оставалась прямой. Шаг стал тяжелым. Винтовка застыла на плече. Он не оглядывался. Он знал, что, скорее всего, больше никогда не увидит нас. Что его дом — больше не его дом. Что его имя — больше не его имя.

Мы смотрели ему вслед. Саша стоял рядом. Смотрел на Хаджи так, будто бы не мог оторвать от него взгляда. Словно бы образ этого человека зачаровал его. Фокс опустил автомат. Афганцы переглянулись. Рашид что-то тихо сказал на дари, но никто ему не ответил.

— Идем, — сказал я, прерывая всеобщее молчание. — У нас еще есть дела.

Мэддокс сидел, привалившись спиной к дувалу и тяжело дышал.

Воздух был горячим и пыльным, он обдирал горло и не приносил облегчения. Плечо ныло тупой, изматывающей болью. Он прижимал к нему ладонь и почувствовал, как повязка под одеждой снова промокла.

Открылась старая рана.

Рядом, на корточках, сидел пулеметчик.

Единственный, кто остался в живых, он был немолод, с седой щетиной на подбородке и глубокими морщинами у глаз. Его пулемет лежал на земле. Моджахед глубоко дышал и что-то бормотал себе под нос. Мэддокс не понимал слов. Он и не пытался. Ему было плевать, что говорит этот человек.

Он думал о том, что все пошло к чертям.

Засада, которую он так тщательно готовил, провалилась. Его люди мертвы. Снайпер — отличный стрелок, которого тренировали в Пакистане, — валяется на крыше с дыркой в голове.

Штурмовики остались лежать в пыли. А он сам, майор Мэддокс, сидит в каком-то вонючем переулке с последним выжившим душманом и не знает, что делать дальше.

Пулеметчик вдруг заговорил громче.

Он указывал рукой куда-то в сторону, откуда они пришли, и его голос прозвучал настойчиво. Даже слишком.

Мэддокс поднял голову и посмотрел на него. Дух говорил быстро, проглатывал слова, и Мэддокс не понимал ничего.

— Заткнись ты, — сказал он тихо.

Пулеметчик не замолчал. Он продолжал говорить, и теперь в его голосе появились требовательные нотки. Он указывал то на пулемет, то на переулок, то на Мэддокса. Казалось, он предлагал что-то. Может, вернуться. Может, прорываться с боем. Или высказывал еще какую-нибудь «гениальную» идею.

— Заткнись! — повторил Мэддокс громче.

Дух не слушал. Он встал.

Теперь он стоял над Мэддоксом и говорил сверху вниз. Его лицо было злым. Он тоже был на пределе. Он тоже потерял своих. И теперь перед ним сидел чужак, который не понимал ни слова и не хотел слушать.

Мэддокс смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как внутри закипает ярость. Глухая, темная и неуправляемая.

Этот человек спорил с ним. Этот унтерменш, этот расходный материал, которого он с самого начала считал пушечным мясом, смел указывать ему, что делать. Смел требовать. Смел говорить на своем собачьем языке, которого Мэддокс не понимал и не хотел понимать.

Мэддокс резко встал.

Пулеметчик не отступил. Он стоял на месте и продолжал говорить. Его голос стал громче, он почти кричал.

Мэддокс смотрел на него и видел только открывающийся и закрывающийся рот. Слышал только этот бессмысленный, раздражающий поток звуков.

— Да заткнись ты нахер! — рявкнул он.

Пулеметчик вдруг тоже закричал.

Теперь они оба кричали друг на друга на двух разных языках, и никто никого не слышал. Мэддокс видел, как блестят глаза духа, как дергается его кадык, как брызжет слюна с губ. Он видел его лицо, перекошенное злостью.

И что-то внутри него щелкнуло.

Пулеметчик потянулся к оружию. Может, он просто хотел поднять пулемет и уйти. Может, хотел показать, что Мэддокс ошибся. Может, в нем просто взыграла гордость. Мэддокс этого не знал. Он увидел движение — резкое и угрожающее. И ударил.

Приклад автомата врезался пулеметчику в лицо. Тот отшатнулся, споткнулся о камень и упал на спину. Мэддокс бросился на него сверху, едва не споткнувшись о пулемет, лежащий на земле.

Он навалился на моджахеда всем своим весом, придавил его к земле и схватил его за горло.

Пулеметчик захрипел. Его руки забили по плечам Мэддокса, по лицу, по голове. Ногти царапали кожу, оставляя кровавые полосы.

Мэддокс не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Только ярость. Только эту глухую, слепую ярость, которая душила его самого.

Он сжимал пальцы все сильнее. Хрип становился тише. Руки духа слабели. Глаза выпучились, лицо посинело. Мэддокс смотрел в эти глаза и не видел в них ничего. Только пустоту.

Прошло много времени. Или несколько секунд. Мэддокс не знал. Он отпустил горло и отшатнулся. Пулеметчик лежал неподвижно. Его голова была запрокинута, рот приоткрыт. Глаза смотрели в небо и ничего не видели.

Он был мертв.

Мэддокс поднялся. Руки его дрожали. Дыхание было хриплым и частым. Он посмотрел на труп и вдруг понял, что наделал. Единственный союзник. Последний человек, который мог ему помочь. Мертв. И убил его он сам.

Он попятился.

Уперся спиной в дувал. Провел ладонью по лицу, стирая пот и кровь. Взгляд его метался по переулку, выискивая опасность. Ему казалось, что кто-то все это видел. Что кто-то идет. Что сейчас из-за угла выйдут люди Хехада или солдаты русских, и тогда ему конец. Точно конец.

Он упал на колени перед трупом и принялся его обирать. Движения были лихорадочными, дергаными. Он сорвал с пояса мертвеца запасной короб с патронами. Вытащил из разгрузки две гранаты. Подхватил пулемет. Он забирал у мертвого все, что могло пригодиться. Все, что могло помочь ему спастись.

Потом он встал. Постоял еще мгновение, глядя на тело. Ему хотелось сказать что-то. Какие-то слова. Может, оправдание. Может, проклятие. Но слов не было. Только страх. Только пустота. Он развернулся и побежал.

Переулок петлял. Мэддокс бежал, не разбирая дороги.

Спотыкался о камни, налетал на стены, но не останавливался. Он должен был уйти. Убраться из этого проклятого кишлака, из этой проклятой страны, от этих проклятых людей, которые говорили на непонятном языке и умирали молча.

Он бежал и знал только одно: все кончено. Миссия провалена. Грейвз будет в ярости. Все будут в ярости. Но это уже не имело значения. Главное — выжить. Выжить любой ценой. Выжить и убраться отсюда. Остальное — потом. Если будет это «потом». Если он вообще выберется из этого ада.

Мы подошли к дому лекаря быстро и без лишнего шума. Улица перед входом была пуста, дверь цела, окна не выбиты.

Здесь было тихо. Так тихо, что это казалось неправильным после всего, что мы только что пережили.

Абдул-Хаким выскочил навстречу. Он был бледен, его руки дрожали, но он улыбался.

— Вы живы! — закричал он. — Аллах всемогущий, вы живы!

— Тихо, — сказал я. — Не кричи. Что здесь было?

Лекарь удивился. Помедлил немного.

— Ничего! — он развел руками. — Совсем ничего! Я слышал выстрелы. Они звучали очень близко. Думал, сейчас придут враги. Но никто… Никто не пришел.

Я прошел внутрь. Карим-Паша сидел в дальней комнате, связанный, под охраной Харриса. Тот держал автомат и выглядел так, будто сам не верил, что еще жив.

Каримов, напротив, был спокоен. Он сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел на меня с легкой, едва заметной усмешкой.

— Я слышал стрельбу, — проговорил он. — У вас, кажется, были гости?

Я не ответил. Просто глянул на него и отвернулся. Фокс и Саша уже рассредоточились по дому, проверяли углы. Рашид и обожженный афганец остались во дворе. Все было спокойно. Даже как-то слишком.

Я вышел во двор. Солнце все так же висело над головой. Где-то вдалеке еще слышались отголоски боя. Но казалось, перестрелка почти потеряла интенсивность. И тут во двор вбежал Громила.

Он запыхался. Бежал неловко, видимо, раны все еще тревожили его. Да и пришел налегке, без оружия. Он тяжело дышал, но глаза его блестели.

— Товарищ прапорщик!

— Докладывай, — нахмурился я.

— Отбились, — выдохнул он. — Стоун говорит — отбились. Душманы не стали втягиваться в уличные бои. Как только поняли, что их заманивают, сразу отошли. Пытались закрепиться у окраины, но мы их выбили. Сейчас они у опушки. Перегруппировываются.

Я кивнул. Значит, план сработал. Духи клюнули, но спохватились раньше, чем мы успели их перемолоть.

— Потери? — спросил я.

— У нас убитых… вроде нет, — Громила вытер лоб рукавом. — Раненые есть. Ковалёву досталось, но легко. Афганцы… — он замялся. — У них хуже. Человек пять убитых, несколько раненых. Но держатся.

Фокс повернулся ко мне.

— Надо сформировать поисковую группу, — сказал он. — Пройтись по переулкам. Найти этих двоих, что уцелели. Или убедиться, что они ушли.

Я покачал головой.

— Искать их сейчас — это распылять силы. Все равно мы не знаем, где они. Кишлак — это лабиринт. Они могут сидеть в любой сакле. Потому тратить время на двоих недобитков — себе дороже. Будем ждать здесь. Дом лекаря — наша главная точка. Пока мы ее держим, мы контролируем ситуацию.

— Но если они…

— Если они еще здесь, они себя проявят, — перебил я. — А пока — мы займем тут круговую оборону. Громила, возвращайся на главные позиции. Остальные — выполняйте.

Фокс кивнул и пошел раздавать приказы. Саша занял позицию у входа. Афганцы рассредоточились вдоль дувала. Харрис остался с Каримовым. И только Громила не двинулся с места.

Я посмотрел на него. Он стоял и мялся, переминаясь с ноги на ногу. Он смотрел на меня и явно хотел что-то сказать.

— Что еще? — спросил я.

Он отвел взгляд. Потом снова посмотрел на меня. Потом шагнул ближе и заговорил тихо, почти шепотом.

— Товарищ прапорщик… Там это… Стоун просил тебя позвать. Сказал, у него к тебе личное дело.

Я нахмурился.

— Какое дело?

— Он не сказал. Просто просил передать, чтоб ты пришел. Срочно. Сказал, это важно.

Я посмотрел на Громилу. Его лицо выражало только одно — тревогу.

— Он сказал, много времени это не займет, — пожал Громила плечами.

Я молчал.

Если Стоун зовет меня лично, значит, случилось что-то, чего он не мог доверить посыльному. Я вздохнул. Я глянул на Сашу. Он стоял у входа в дом, сжимая автомат, и смотрел на меня.

— Хорошо, — сказал я. — Идем. Только быстро.

Я подозвал Фокса.

— Остаешься за старшего. Держите оборону. Если что — немедленно посылай за мной.

— Понял, — кивнул он. — А ты куда?

— К Стоуну. Скоро вернусь.

Фокс ничего больше не спросил. Просто кивнул и пошел проверять посты. Я поправил автомат и зашагал за Громилой.

Мы шли по переулкам. Кишлак был тих. Только ветер гнал пыль по улицам да где-то вдалеке лаяла собака.

Следы боя были повсюду. Изрешеченные пулями дувалы. Кровь на камнях. Брошенное оружие. Где-то лежало тело душмана, присыпанное пылью. Но живых вокруг не было. Только мы вдвоем.

Громила шел впереди, широко шагая. Я шел следом, держа автомат наготове. Мы не разговаривали.

Я даже не пытался догадываться, чего хотел Стоун. Решил, что скорее будет просто его выслушать.

И вдруг — выстрел. Одиночный. Сухой. Где-то совсем близко.

Мы оба замерли. Громила обернулся. Его глаза округлились.

— Слышал?

— Да.

— Это где-то там, — он указал в переулок слева. — Близко совсем.

Я прислушался. Тишина. Ни криков. Ни стонов. Только этот одинокий выстрел.

— Фокс сказал, недобитки…

— Идем, — перебил я Громилу.

Мы свернули в переулок. Он был узким, стиснутым с обеих сторон глухими дувалами. Пыль была под ногами. Всюду валялся какой-то мусор.

Где-то впереди слышались звуки. Сначала глухие, неясные. Потом они проявились громче. Тяжелое дыхание. Хрипы. Стук тел о землю. Стоны.

— Слышишь? — удивился Громила.

— Оружие есть? — нахмурился я.

— Я пулемет на позициях бросил. С ним тяжеловато…

— На, — я сунул Громиле пистолет, что добыл утром, у душмана.

Громила взял его. Сжал покрепче.

Мы пробежали еще метров десять. Переулок свернул вправо.

— От мля… — выдохнул Громила.

Все потому, что там, между дувалом и задней стеной какого-то дома, дрались и боролись в пыли два человека.

В одном из них я безошибочно узнал Хаджи Абдуллу. В другом же — американца. Американец сидел верхом на Хаджи. Огромный, потный, в грязной полевой форме защитного цвета, он занес нож и пытался достать афганца в горло. Хаджи держал его за запястье обеими руками. Он хрипел, лицо его было залито кровью. Пальцы скользили, и нож опускался все ниже.

Громила вскинул пистолет, но не выстрелил. Боялся попасть не в того. Я не боялся. Я вскинул автомат и нажал на спуск. Выстрел грохнул в тишине переулка, пули взбили фонтанчики пыли в метре от дерущихся.

Американец замер. Его рука с ножом зависла в воздухе. Хаджи под ним судорожно вдохнул.

— Брось нож, — приказал я. — Медленно. Руки за голову.

Американец обернулся. Он посмотрел на меня, на ствол автомата, направленный ему в грудь. Его глаза, налитые кровью, сузились. Я видел, как в них борются ярость и инстинкт самосохранения. Инстинкт победил. Он разжал пальцы, нож упал в пыль. Поднял руки и медленно встал с Хаджи.

Я передал автомат Громиле.

— Держи его. Если шевельнется — стреляй без предупреждения.

— Понял, товарищ прапорщик, — сказал Громила.

Он взял автомат, упер приклад в плечо. В его голосе не было обычной веселости. Только жесткая, холодная решимость.

Американец стоял, тяжело дыша. Он смотрел на меня и молчал. Я знал этот взгляд. Так смотрит загнанный зверь, который еще не решил, броситься на охотника или бежать.

Я отвернулся от него и поспешил к Хаджи.

Тот отполз к стене сакли и теперь полулежал, прижимая руку к груди и животу. Под ним уже натекла темная лужа. Я опустился рядом, быстро осмотрел ранения. Ножевые, множественные, в груди и животе.

Я стянул с себя афганскую жилетку, скомкал и дал ему.

— На. Прижми.

Хаджи взял жилетку, прижал к ранам. Руки у него дрожали, он кривился от боли и глотал ртом воздух.

— Я наткнулся на него… — проговорил он хрипло. — Когда шел на передовую. Этот пес попался мне. Один. С пулеметом.

Он закашлялся. Кровь выступила на губах.

— Кто он? — спросил Хаджи.

Я глянул на американца. Тот стоял под прицелом Громилы и не шевелился. Но глаза его бегали. Он будто бы оценивал расстояние до меня и до Громилы.

— Командир отряда спецназа ЦРУ, — сказал я. — Несколько месяцев они охотились за Стоуном. А потом почти все погибли.

— Этот, — Хаджи кивнул на Мэддокса. — Этот еще живой.

Я обернулся. Глянул на американца.

Я помнил его. Пусть лица я не видел в темноте, при первой нашей встрече, но шрам узнал. На грубой харе американца, прямо на щеке, краснел недавний уродливый рубец. Рубец, оставленный моим ножом в ту ночь, когда мы транспортировали Стоуна к Рубиновой и подверглись совместной атаке американцев, пакистанцев и духов.

— Пока да, — сказал я.

Хаджи помолчал. Дыхание его становилось все более поверхностным. Он смотрел на меня.

— Я желал умереть в бою, — прокашлялся он. — Но не думал, что этот момент наступит так скоро. — Он улыбнулся, показав мне свои окровавленные зубы.

Он был прав, что умирает. Хаджи быстро терял кровь. Американец ранил его, в том числе и в сердце. Мне думалось, что внутреннее кровотечение у Хаджи было еще сильнее, чем внешнее. Я даже не уверен был, что он вообще переживет дорогу к дому лекаря. Хотя идти-то тут было всего ничего.

— Я хотел помочь, — продолжил он с трудом. — Думал, встану плечом к плечу с моими людьми. В последний раз.

Вдруг Хаджи скривился от боли. Выгнулся, переживая болезненный приступ. Потом расслабился, словно бы лишившись большей части сил, что у него еще остались.

— Скажи, Дагдар, — с трудом начал он. — Я… Я помог? Помог тем, что остановил его?

Я повременил немного с ответом. Он ждал. И я наконец сказал:

— Да.

— Хорошо, — выдохнул он.

Он закрыл глаза, но через мгновение снова открыл их. Собрался с силами.

— Дагдар, — позвал он.

— Я здесь.

— Прости меня. За все.

Я молчал. Он продолжил:

— Я злился на тебя. С первого дня. С того самого, как ты пришел в кишлак. Ты был чужаком. Шурави. А я должен был драться бок о бок с тобой. Я понимал, что другого пути нет. Но все равно держал эту злость в себе. Держал и злился. А теперь… — он сглотнул. — Теперь я больше не злюсь. И прошу тебя, не злись тоже.

Я посмотрел на него. На его седую бороду, испачканную кровью. На его руки, прижимающие к животу мою жилетку. Заглянул в его глаза, в которых уже не было ни гордости, ни гнева. Только усталость и странное, почти детское ожидание.

— Я никогда не злился на тебя, Хаджи, — сказал я. — Я лишь пытался понять твои мотивы. И оценивал их. Иногда был согласен с твоими действиями. Иногда нет. И поступал соответственно. В том, чтобы злиться, нет смысла. Я понял это уже давно.

Он слушал меня спокойно. Очень спокойно. Потом уголки его губ дрогнули.

— А я, кажется, понял это только сейчас.

Он снова закашлялся. Кашель был мокрым и тяжелым. Я видел, как жизнь уходит из него с каждым вдохом. Но он вдруг улыбнулся. Слабо, едва заметно.

— Ты удивительный человек, Дагдар, — проговорил он. — Ты не намного старше моего сына. Но мудр не по годам. У тебя глаза старика. Ты будто бы и правда Дагдар, которому больше ста лет.

Он замолчал. Потом спросил:

— Можно вопрос?

— Спрашивай.

— Что такое ты пережил? К своим годам. Что ты видел такого, что заставило тебя носить на лице глаза старца?

Я вздохнул. Поджал губы. Громила стоял в нескольких метрах и не слышал нас. Мэддокс не понимал по-русски. Хаджи умирал. Я наклонился к нему ближе и сказал тихо, чтобы слышал только он:

— Мне шестьдесят пять лет, Хаджи.

Хаджи нахмурился. Кровь на его губах пузырилась при дыхании.

— Я не понимаю, — покачал он головой слабо.

— Я и сам не понимаю, — признался я.

Он долго смотрел на меня. Очень долго. Его глаза изучали мое лицо, будто видели его впервые. Потом он прошептал:

— Аллах знает истину. Все в этом мире ведомо только Ему одному.

— Да, — сказал я. — Наверное.

Я хотел подняться, но он вдруг схватил меня за руку. Хватка была слабой, но настойчивой.

— Дагдар. Не отдавай меня лекарю. Я жил, как воин. И хочу умереть, как воин. Прошу тебя, расскажи моему сыну, что я погиб достойно.

Я посмотрел на него. На его раны. На кровь, которую уже ничем нельзя было остановить. И кивнул.

— Спасибо, Дагдар, — проговорил он и обратил взгляд к небу. Тихо, отрывисто зашептал молитву.

Я встал и повернулся к Громиле.

— Уводим его, — сказал я, кивая на Мэддокса.

Громила глянул на Хаджи.

— А он?

Я молча покачал головой. Громила понял. Он посмотрел на Хаджи, на его залитую кровью одежду, на спокойное лицо. И сказал негромко:

— Хорошая смерть. Пуштунская.

Мы пошли прочь.

Громила вел Мэддокса, держа его под прицелом. Я шел рядом. На выходе из переулка я обернулся. Хаджи сидел у стены сакли, голова его упала на грудь. Жилетка, которую я ему дал, пропиталась кровью и потемнела.

Он больше не дышал.

Мэддокс шел, подгоняемый стволом автомата.

Руки его были свободны, но толку от этого не было. Стоило дернуться, и пуля вошла бы в спину раньше, чем он успел бы сделать шаг. Он знал это. Знал и шел, тяжело переставляя ноги.

Пыль скрипела на зубах. Солнце пекло затылок. Плечо ныло, и боль отдавала в шею. Но все это было где-то далеко. Все это было неважно.

Внешне Мэддокс выглядел спокойным, но внутри у него бушевала буря. Он был напуган. Это чувство жгло его изнутри, как кислота. Мэддокс не привык бояться. Он привык, чтобы боялись его. Так было всегда. Так было правильно. А теперь он шел, как побитая собака, и не мог ничего сделать.

Он злился. Злился на Грейвза, который послал его в этот проклятый кишлак с горсткой дикарей. Злился на снайпера, который погиб слишком рано. Злился на пулеметчика, которого пришлось убить. Злился на старого афганца, который вцепился в него, как бешеный пес, и не дал уйти. Но больше всего он злился на себя. За то, что попался. За то, что проиграл. За то, что боится.

И еще он злился на этого русского. На прапорщика. Тот шел чуть позади, и Мэддокс обернулся, сверля его взглядом. Худощавый, молодой. Мальчишка — даже борода не растет. Лишь мягкая щетина покрывала его щеки. Но двигался он не как мальчишка. Двигался как человек, который привык убивать. И этот шрам на лице. Мэддокс не мог отвести от него глаз.

Хотя пришлось, когда на него зло прикрикнул второй русский — здоровяк с автоматом.

Мэддокс думал о том, что задание еще можно выполнить.

Если убить прапорщика, это не будет полным провалом. Грейвз сказал ясно: Селихов или его брат. Хотя бы один. Если Мэддокс вернется с головой прапорщика, он сможет оправдаться. Сможет потребовать восстановления. Сможет вернуть себе имя. Это была единственная мысль, которая держала его на плаву. Единственная соломинка в этом море унижения.

Он начал просчитывать варианты. Конвоир справа — здоровый, но двигается скованно, видно, что ранен. Неуклюжий. С ним можно справиться. Прапорщик — опасен, но если напасть внезапно, если ударить первым, если не дать ему опомниться…

Мэддокс знал, что он сильнее. Он был вдвое тяжелее этого русского. Один хороший удар, и все будет кончено.

Здоровый русский чуть сместился, перехватывая автомат поудобнее. Его внимание на секунду рассеялось. Мэддокс увидел этот момент и использовал его.

Он резко развернулся и ударил локтем назад. Целил в лицо. Попал в висок. Здоровяк охнул, автомат задрался стволом вверх.

Мэддокс рванулся к нему, схватил за ремень и выдернул нож из ножен на поясе. Тяжелый, явно самодельный, с широким лезвием. Он ударил рукоятью в висок. Громила рухнул на землю, автомат отлетел в сторону.

Все это заняло меньше трех секунд.

Мэддокс развернулся к прапорщику, тоже вооружившемуся тем единственным оружием, что у него было, — ножом. Мэддокса это не остановило. Он отчаянно бросился на него, сокращая дистанцию, чтобы не дать русскому сделать первый ход.

Он попытался достать русского первым же выпадом. Целился в шею, туда, где проходит артерия. Но прапорщик ушел. Просто ушел вбок, как вода уходит от камня.

Нож рассек воздух. Мэддокс не остановился. Он продолжал давить, пытаясь смять противника массой. Он бил и бил, но каждый раз лезвие встречало пустоту.

Русский двигался экономно, расчетливо, ни одного лишнего движения. Блокировал удары предплечьями, перенаправлял, уходил с линии атаки.

Мэддокс начал задыхаться. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью от пыли. Он не понимал, как этот мальчишка, который наверняка был легче его килограммов на сорок, может так драться. Он не понимал, и это бесило его еще больше.

Он сделал выпад. Широкий, сильный, призванный закончить бой одним ударом. Нож пошел по дуге, целясь в горло. И в этот момент русский ушел вниз и вбок, перехватил его руку и ударил сам.

Боль была острой и неожиданной. Лезвие рассекло Мэддоксу лицо. По той же щеке, где уже был шрам. Почти параллельно ему. Кровь хлынула, заливая глаз. Мэддокс отшатнулся. Прижал ладонь к лицу. Ладонь стала красной.

Они замерли друг против друга.

Мэддокс тяжело дышал, держась за щеку. Прапорщик стоял напротив, держа нож в опущенной руке. Кровь Мэддокса капала с лезвия. И тогда Мэддокс посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. На этот шрам через бровь, глаз и щеку. На этот холодный, тяжелый взгляд. На эту стойку.

И вспомнил.

Вспышка. Дорога. Ночь. Пыль и грязь пустыни. Человек в одежде Стоуна, который шел впереди, уводя его группу от основного боя. Драка в пыли, когда Мэддокс точно так же пытался задавить его массой. И удар ножом в лицо. Почти такой же. Почти в то же место.

Это был он. Тот самый русский. Тогда, у дороги. С трудом, но он запомнил его фамилию. Пусть ее было страшно сложно выговорить — Селихов.

Мэддокс почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Холодок пробежал по спине. Он смотрел на прапорщика и видел не мальчишку. Он видел человека, который дважды переиграл его. Дважды ранил. Дважды оставил в дураках.

И он понял, что боится. По-настоящему боится этого человека. Этого взгляда. Этого шрама.

Ноги сами сделали шаг назад. Мэддокс отступил. Заметил это и замер. Он не верил себе. Он — майор Мэддокс, морской котик, командир спецотряда — отступает перед каким-то прапорщиком. Перед каким-то мальчишкой. Это было невыносимо. Это было хуже плена. Хуже смерти.

Ярость накрыла его с головой. Слепая, животная ярость, которая не оставляет места ни для страха, ни для разума. Он взревел и бросился на русского. Забыв про нож, забыв про оружие, забыв про боль. Только убить. Разорвать. Уничтожить.

Прапорщик не отступил. Он ждал. И Мэддокс летел на него, не видя ничего, кроме этого холодного, спокойного взгляда, который, сквозь красную пелену крови и злобы, казался взглядом какого-то чудовища.

Но в действительности был взглядом человека, который знал, чем все закончится.

От автора:

Я очнулся в теле Петра Великого. Империя трещит по швам, но я проведу работу над ошибками. https://author.today/work/625062

Большие скидки на другие тома.

Американец бросился на меня, ревя, как раненый бык.

Его лицо, залитое кровью, перекосилось от ярости, глаза покраснели от крови и злобы, но он все равно пер вперед, выставив нож.

Он хотел убить меня.

И потому вложил в этот бросок всю свою массу. Всю свою злость. Всю свою отчаянную, животную жажду выжить.

Я стоял и ждал. Время будто бы замедлило свой бег.

Он приближался. Пыль вздымалась под его ногами. Кровь заливала лицо. Мне показалось, что я заметил, как бьется жилка у него на шее. Он был уже не человеком. Он был зверем. Но зверь предсказуем. Зверь действует инстинктами. А инстинкты можно обмануть.

В последний момент я сделал шаг вбок и чуть присел. Нож прошел над плечом. Мэддокс пролетел мимо, не успев затормозить, и его собственная инерция потащила его дальше. Я перехватил его руку. Использовал его вес. Его силу. И бросил через бедро.

Он рухнул на спину. Даже земля будто бы вздрогнула.

Воздух вылетел из его легких с глухим хрипом. Нож выпал из его пальцев и отлетел в сторону.

Я не дал ему опомниться.

Опустился сверху и ударил. Лезвие вошло в грудь, туда, где сердце. Я ударил еще раз. И еще. Без ярости. Просто как учили. Не нужно было думать или вспоминать. И бросок, и удар тело воспроизвело само, рефлекторно.

Он замер. Его тело обмякло. Но он еще дышал.

Я поднялся на колено. Вытер нож о его штанину и встал. Убрал оружие в ножны.

И посмотрел на него.

Он лежал на спине, раскинув руки. Глаза его все еще были открыты. Грудь вздымалась — редко и судорожно. На лице застыло выражение удивления. Он будто бы не мог поверить в то, что только что произошло.

Американец еще долго цеплялся за жизнь, но тело уже не слушалось его. Пальцы скребли по пыли. Губы шевелились, пытаясь что-то сказать. Получались только хрипы и стоны.

Я отвернулся.

Громила лежал у стены. Он стонал, пытаясь подняться. Я подошел и опустился рядом, положил руку ему на плечо.

— Живой?

— А? — он мотнул головой. — А, товарищ прапорщик…

Он попытался встать. Я удержал его.

— Сиди. Не дергайся.

Его вдруг скрутило. Он отвернулся, и его вырвало прямо в пыль. Я придерживал его за плечо и ждал. Вероятно, Громила получил сотрясение.

Громила сплюнул, вытер рот рукавом и хрипло выругался.

— Сука… Простите, товарищ прапорщик. Лоханулся я, как школьник.

— Ничего, — сказал я. — Живой. Это главное.

Он поднял на меня мутные глаза.

— А этот? — он кивнул куда-то за мое плечо.

Я обернулся. Мэддокс лежал неподвижно. Его глаза застыли, открытые и пустые. На лице осталось все то же удивление. Он как будто бы так и не понял, что произошло. А может быть, понял, но было уже поздно.

— Готовый, — ответил я.

Громила помолчал. Потом сплюнул еще раз.

— Ну и хрен с ним.

Он попытался встать. Я помог ему подняться. Его шатало. Я закинул его руку себе на плечо.

— Идти можешь?

— Куда я денусь, — проворчал он.

Я отпустил занавеску. Повернулся к нему лицом. Выдержал паузу и сказал:

— Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия, Тимур Ахмедович.

Он чуть склонил голову набок. Усмешка не исчезла с его лица. Она стала другой — снисходительной, почти отеческой.

— Вот тут ты ошибаешься, Саша, — проговорил он мягко. — Я именно в том положении. Я могу диктовать условия. И буду. Если ты хочешь выжить, тебе придется их принять.

Я промолчал. Он истолковал мое молчание как разрешение продолжать.

— Мы здесь одни, — сказал он. — Советская армия далеко. Мне все равно, отбился ты от своих или дезертировал. Никто не придет тебе на помощь. Никто не будет тебя искать.

Он говорил спокойно, почти буднично. Его голос звучал ровно, и в нем не было никакой угрозы.

— Я знаю, как здесь, в Афганистане, пропадают советские солдаты, — продолжал он. — Горы умеют хранить тайны. Сегодня ты герой, завтра — никто. Еще вчера я командовал людьми, а сегодня сижу со связанными руками. Но завтра все может измениться. А ты… ты можешь не дожить до завтра.

Он помолчал.

— Если ты не согласишься сейчас, ты обречен, — продолжил Каримов. — Рано или поздно. Потому что ты один. А Грейвз не отступит. С каждым разом вас будет меньше. И однажды удача отвернется. Ты это понимаешь?

Я смотрел на него. Заглянул в его темные глаза, которые изучали меня с тем же вниманием, что и в начале разговора. Он был прав в одном — мы здесь одни. И помощи ждать неоткуда. Но это была не вся правда.

— Может быть, — сказал я.

Он приподнял бровь.

— Может быть, — повторил я. — Но сейчас ты сидишь со связанными руками. А я стою перед тобой с оружием. И мне этого достаточно.

Уголки его губ, приподнятые в едва заметной ухмылке, дрогнули. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но я это заметил.

Я развернулся, отодвинул занавеску и вышел. Он не окликнул меня снова. Только тишина осталась за спиной.

Мне подумалось, что Карим-Паша был так спокоен, когда попал в плен, именно потому, что был уверен — здесь у него есть шанс получить себе Стоуна. Он считал себя кукловодом. Думал, что у него все под контролем и использовать меня в своих целях ему не составит труда.

Ну что ж. Придется немного спустить его с небес на землю. И я уже думал о том, как это сделать.

Вертолёт приближался. Его гул нарастал, отражался от горных склонов и давил на уши. Я стоял у мечети и смотрел, как он выходит из-за скалы. Ми-восьмой, казался серым от пыли. Лопасти его тяжело и ритмично рубили воздух.

Громила вскинул руки.

— Наши! Наши, мать вашу!

Он начал тихо, с придыханием, но на последних словах заорал чуть не во весь голос. Даже про тряпку забыл, которую прижимал к голове. Тряпка упала в пыль, он даже не заметил этого.

Горохов, превозмогая боль в ноге, подскочил на месте и замахал обеими руками. Он кричал что-то неразборчивое, но радостное. Явно пытался привлечь внимание пилота. Лицо его, обычно мрачное, раскраснелось.

Афганцы — Джавед, Фарук и ещё несколько человек — смотрели с опаской. Они не понимали, что происходит. Кто-то взялся за оружие. На всякий случай.

Саша стоял рядом со мной. Он переводил взгляд с вертолёта на меня и обратно. Ждал моей реакции. Я молчал.

Вертолёт, тем временем, прошёл высоко над кишлаком и принялся кружить над нами, словно бы исследуя местность.

Фокс, привалившись плечом к стене мечети, произнёс негромко:

— Как-то рановато радоваться.

— Слышь? — Горохов, помахав руками, обернулся. — Да иди ты в баню со своей кислой рожей. Видишь? Вон, наши летают! Может скоро…

— Вообще-то, мы дезертиры, — добавил он угрюмо.

Громила перестал махать. Горохов замер, опустил руки. Повисла тишина, и в ней гул вертолёта показался мне ещё громче.

— Если в бою не погибнем, — продолжил Фокс, — дома нас ждёт трибунал. Так что, я бы на вашем месте не подпрыгивал.

Все переглянулись. Громила помрачнел на глазах. Горохов сел обратно на камень, потёр ногу и выругался.

Я нарушил молчание.

— Отчаиваться тоже рано.

Фокс повернул голову. Глянул на меня.

— Почему?

Я кивнул в сторону Стоуна.

— Потому что у нас есть он.

Все посмотрели на Стоуна. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на вертолёт. Когда он понял, что стал центром внимания, то вздохнул. Потом улыбнулся. Улыбка вышла на удивление искренней.

— Забавно осознавать, что все местные разведки хотят тебя заполучить, — проговорил он. — Даже чувствуешь себя немножко важным.

Он помолчал и добавил:

— Ну что ж. КГБ хотя бы не собираются меня прикончить. В отличие от душманов.

— Об этом можешь не переживать, — ответил я. — Уж духов мы как-нибудь от тебя отвадим.

Я опустил автомат.

Душман на той стороне пустыря тоже опустил свой. Несколько мгновений мы стояли неподвижно, разделенные открытым пространством, пылью и ветром. Его люди за валунами не стреляли. Мои люди за дувалами и на крышах саклей тоже. Тишина висела над кишлаком.

— Они хотят переговоров, — сказал Стоун. Он стоял справа от меня, сжимая автомат. В его голосе не было вопроса.

— Похоже на то.

— Ты уверен, что с ними нужно разговаривать? — глянул он на меня.

Я не ответил сразу.

— Мы не знаем, кто они и чего хотят, — проговорил я. — Но они, по крайней мере, по нам не палят. Это уже хороший знак.

— Я бы не стал им доверять, — поморщился Стоун.

— Я тоже, — ответил я. — Но хочу знать, зачем они пришли.

Я обернулся. Фокс лежал за дувалом, его автомат с оптическим прицелом был направлен на пустырь. Снайпер ждал, если что-то пойдет не так. Я перевел взгляд на Стоуна.

— На всякий случай будем держать их на мушке.

— Уверен, они делают то же самое, — отозвался американец.

— Пойдем. Будешь переводить, — бросил ему я.

Мы медленно двинулись вперед.

Пустырь был открытым и голым. Ветер гнал мелкую пыль по неглубокому дну высохшего русла, и она скрипела на зубах.

Я держал автомат низко, стволом в землю. Стоун держал так же. И те двое, что вышли из-за валунов на той стороне, тоже не поднимали оружия. Никто не собирался стрелять. По крайней мере пока.

Расстояние между нами сокращалось.

Я разглядел того, кто шел первым. Это был крепкий моджахед под пятьдесят. Коренастый, с широкими плечами. Он носил широкую бороду с проседью и тяжелый взгляд. Двигался как человек, привыкший командовать. За ним, чуть позади, шагал второй — лет сорока пяти, с седой щетиной и шрамом над бровью. У обоих на поясах висели ножи, в руках — автоматы.

Мы остановились в нескольких метрах друг от друга. Коренастый долго изучал меня взглядом. Его взгляд ощупывал мое лицо, одежду, оружие в руках. Он смотрел так, будто пытался понять, кто перед ним. Потом он заговорил. Голос у него был низкий и с хрипотцой.

Стоун перевел:

— Он говорит, что думал, что ты старше.

Я пропустил это мимо ушей.

— Спроси, кто он и чего хочет.

Стоун перевел. Душман выслушал и ответил.

— Он спрашивает, жив ли Карим-Паша, — нахмурился Стоун.

— Скажи, что да. Жив.

Стоун перевел. Дух кивнул. Я уловил едва заметное облегчение в его глазах.

— Он говорит, что пришел сюда вместе с Каримом-Пашой и американцем, — продолжил Стоун переводить, когда душман вновь заговорил. — Он один из полевых командиров. Его имя Шир-хан.

— В таком случае, мы с ним враги, — ответил я.

Стоун перевел. Шир-хан усмехнулся. Усмешка вышла кривой и совсем не веселой.

— Он говорит: так и есть, — задумчиво перевел Стоун его слова. Потом немного помолчал. Добавил: — Но иногда союзы приходится заключать даже с врагами.

— Спроси, чего он хочет.

Шир-хан заговорил на вопрос Стоуна. Он говорил долго, Стоун переводил частями. Душман сказал, что он устал от того, что моджахедами командует безбожник-американец. Он откололся от него, забрал своих людей и пришел сюда, чтобы освободить Карима-Пашу.

— Если так, — сказал я, — ему нужно было стрелять, а не болтать языком. И он должен понимать, что я не отдам ему Карима-Пашу.

Шир-хан выслушал перевод и кивнул. Его лицо оставалось спокойным. Он заговорил снова, и на этот раз в его голосе появилось что-то похожее на уважение. Стоун переводил:

— Он говорит, что захват Карима-Паши был блестящим ходом. Это внесло раскол и сумятицу в их ряды. Он хвалит тебя.

Я молчал. Шир-хан продолжил, и Стоун перевел:

— Он говорит, что его люди называют тебя Дагдаром. Сначала они делали это с насмешкой. Теперь все чаще — с опаской.

— Скажи, перейдем ближе к делу.

Прежде чем говорить, Стоун помолчал. Потом холодно глянул на меня.

— Не нравится мне этот сукин сын. Он чего-то задумал.

— Мне тоже не нравится, Стоун.

— Но тогда…

— Но мне кажется, — перебил я американца, — что он слишком прямолинеен, чтобы крутить что-то у нас за спиной.

Стоун задумался.

Шир-хан что-то у него спросил. Стоун ответил. И душман хмыкнул.

— Что такое? — спросил я.

— Спросил, что мы обсуждаем.

— И что ты ответил?

— Что он нам не нравится.

— Ближе к делу, Стоун, — напомнил я.

Шир-хан, не дожидаясь перевода. Видимо, понял мой тон. Он заговорил быстрее. Стоун едва успевал переводить.

Дух говорил о том, что Карим-Паша — славный командир. Он сложит голову за своих людей. Но не все его воины готовы на то же самое для своего командира. Однако Шир-хан и его отряд готовы. Потому он предлагает сделку: Шир-хан и его люди будут сражаться на стороне Дагдара и помогут победить американца. Взамен, когда все закончится, Дагдар отдаст им Карима-Пашу, и они просто уйдут отсюда, не причиняя никому вреда.

Я не ответил сразу. Долго смотрел на Шир-хана. Он стоял прямо и не отводил от меня взгляда. Он был серьезен.

— Спроси, сколько у него людей.

— Двенадцать, включая его самого, — ответил Стоун, когда спросил.

— Спроси, сколько полевых командиров остались с американцем.

Шир-хан нахмурился, когда услышал вопрос.

— Он спрашивает, какое это имеет значение? — передал Стоун.

— Пусть ответит.

— Двое.

— В трудный час они отреклись от своего командира и ради наживы служат неверному. Ведь так?

Теперь нахмурился Стоун.

— Саша, ты зря его провоцируешь, — проговорил Стоун. — Если ему что-то не понравится, он прямо тут придушит нас голыми руками.

— Переводи.

— Он…

— Не хочешь переводить, кликни лекаря. Пусть переводит он.

Стоун вздохнул. Нехотя перевел.

Шир-хан помрачнел.

— Так, — перевел Стоун. — Но он не понимает, к чему ты клонишь.

— Если бы эти командиры попали к нему в руки и он был бы волен делать с ними все, что посчитает нужным, как бы он поступил? — спросил я.

Стоун помедлил немного. Глянул на меня несколько рассеянно, но все же перевел.

Шир-хан долго молчал. Его лицо будто бы окаменело. Потом он коротко ответил:

— Наказал бы.

Я кивнул.

— Карим-Паша был советским офицером, — заговорил я. — Он предал свою Родину. Убивал и убивает своих бывших товарищей. Заслуживает ли он наказания?

— Ты перегибаешь, — всерьез обеспокоился Стоун.

— Переводи, Уильям.

Американец вздохнул.

— Говорил мне дядя — напиши завещание перед тем, как ехать в командировку, — забормотал Стоун. — Зря я его не послушал. Теперь дом точно бывшей жене отойдет…

— Стоун, — зыркнул на него я.

Стоун чуть-чуть помедлил и перевел.

Глаза Шир-хана сузились. Он заговорил, и голос его стал жестким. Стоун перевел его слова:

— Он говорит, что ходят слухи, будто Дагдар тоже ушел из советской армии, чтобы спасти своего брата, — голос Стоуна похолодел. — Он спрашивает, правда ли это?

— Да, — ответил я. — Но я по-прежнему готов умереть за Родину и товарищей, если потребуется. А Карим-Паша — нет. Потому что у него больше нет Родины. И когда придет время, мы с Каримом-Пашой оба понесем заслуженные наказания.

Шир-хан замолчал. Его челюсть сжалась.

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись гнев и что-то еще. Может быть, понимание. Массуд за его спиной переступил с ноги на ногу. Пальцы его сжались на ремне автомата. Я видел, как напрягся Стоун. Мгновение растянулось. Я чувствовал, как воздух стал густым и почти задрожал от напряжения. Где-то за моей спиной, за дувалом, Фокс, наверное, уже держал Шир-хана в перекрестье прицела.

Но Шир-хан не дернулся. Он смотрел на меня, я смотрел на него. Потом Шир-хан что-то спросил. Стоун, услышав его слова, сглотнул. Я вопросительно глянул на американца.

— Он спрашивает, — медленно проговорил Стоун, — наш ответ — нет?

С этими словами он глянул на меня так, будто ждал моего ответа сильнее, чем душман.

— Наш ответ — нет, — согласился я.

Стоун перевел ему мои слова. Лицо Шир-хана почти сразу потемнело.

— Он говорит, — принялся переводить Стоун, когда душман бросил несколько слов, — что ты совершаешь ошибку.

— Может быть, — ответил я. — А может, это он совершил ошибку, когда ушел от американца?

Шир-хан ничего не ответил. Он развернулся и пошел прочь. Массуд, помедлив, двинулся следом. Мы стояли и смотрели им вслед. Их фигуры удалялись, становились меньше, пока не скрылись за валунами.

— Вдруг начнут стрелять? — спросил Стоун негромко.

— Не начнут.

— Почему ты так думаешь?

Я смотрел на склон, где только что исчезли люди Шир-хана. Там, между холмами, мелькнули тени — они снимались с места и уходили вниз по склону, к реке и дальше от кишлака.

— Думаешь, они пришли за Каримом-Пашой? — спросил я у Стоуна. — Нет. Этот человек пришел договариваться, потому что хочет жить. И знает, что на стороне американца у него больше шансов погибнуть, чем на нашей. Умирать сейчас он точно не хочет.

Стоун смолчал и мрачно посмотрел на удаляющиеся силуэты людей. Они исчезали между камнями, растворялись в складках местности.

Ветер гнал пыль им вслед. Где-то вдалеке, со стороны леса, доносился гул двигателя автомашины. Время еще было. Но его оставалось все меньше.

Группа спускалась по склону молча.

Никто не произнес ни слова с тех пор, как Шир-хан развернулся и пошел прочь от пустыря.

Его люди шагали за ним. Они уходили вниз, в складки местности, туда, где холмы смыкались и образовывали небольшую ложбину, скрытую от глаз.

Шир-хан остановился у большого валуна. Положил автомат на камень. Потер лицо ладонями. Он чувствовал, как внутри у него что-то сжалось и не отпускало. Усталость. Горечь. Гнев. Все смешалось в тугой комок, который не давал дышать.

Он проиграл. Он пошел на переговоры, унизился перед шурави, а шурави отказал ему. Карим-Паша остался в плену. И теперь Шир-хан должен был сказать своим людям, что все это было зря.

Но самое главное… Главное — он не решился ответить им силой оружия. Не решился, потому что не хотел умирать.

Он обернулся. Его бойцы рассредоточились по ложбине. Кто-то сел на землю. Кто-то пил воду из фляги.

Массуд стоял у кустарника и молча смотрел на Шир-хана. Его лицо, пересеченное шрамом, было спокойным. Он ждал.

Дауд, молчавший почти всю дорогу, не стал больше ждать. Он вышел вперед, бросил автомат на землю и остановился в трех шагах от Шир-хана. Его глаза горели.

— Ты совершил ошибку, — сказал он громко. Так, чтобы слышали все.

Шир-хан поднял голову. Посмотрел на Дауда. Его лицо раскраснелось, ноздри раздувались. Он был зол. Очень зол.

— Ты молод и глуп, — ответил Шир-хан спокойно. — А молодые и глупые часто умирают по своей глупости. Сегодня я хотел этого избежать.

— Молод⁈ — выкрикнул Дауд. — Да, я молод! Но я не ходил на поклон к шурави Я бы лучше умер, чем терпеть унижение от неверных! Знаешь что⁈ Мы должны были прорываться с боем! И отбить Карима-Пашу!

Шир-хан выпрямился. Его глаза сузились.

— Прорываться с боем? Ты видел, сколько их там? Ты видел пулеметные позиции? — Его голос стал жестче. — Ты видел, как они укрепились? Мы бы полегли все до единого.

— Ты просто испугался! — выпалил Дауд. — Ты старый трус! Ты опозорил нас! Опозорил себя перед всеми этими людьми! Сегодня… Сегодня ты вел себя как баба, Шир-хан!

Все замерли. Массуд напрягся, обеспокоенно глянув на Шир-хана. Остальные бойцы подняли головы и посмотрели на Дауда с изумлением. Никто не смел говорить так с Шир-ханом. Никогда.

Шир-хан шагнул вперед. Его рука взлетела так быстро, что мало кто заметил это движение. Командир моджахедов ударил Дауда по лицу. Удар получился тяжелым. Дауд пошатнулся, споткнулся о камень и упал в пыль. Из разбитой губы потекла кровь.

— Мы уходим, — сказал Шир-хан громко. Он будто бы сразу же забыл о Дауде и обвел взглядом своих людей. — Для нас драка закончена. Отныне мы больше не будем умирать ни за Карима-Пашу, ни тем более за иноземцев. Лишь за Аллаха.

Никто из моджахедов не проронил ни слова в ответ. Не издал ни единого звука.

Шир-хан повернулся к Дауду спиной и пошел к Массуду, чтобы отдать приказ о выдвижении. Он сделал три шага. Может быть, четыре…

И тогда Дауд поднялся. Никто не заметил, как его рука скользнула к поясу. Никто не увидел, как блеснуло лезвие. Шир-хан не успел обернуться.

Нож вошел ему в спину. Один раз. Второй. Третий. Дауд бил быстро, яростно и без слов.

Шир-хан пошатнулся. Его рот открылся, но крика не вышло. Только хрип. Он упал на колени. Дауд продолжал бить. Нож поднимался и опускался. Кровь залила Шир-хану всю спину.

Массуд закричал. Он вскинул автомат и бросился вперед. Дауд обернулся. В его глазах было безумие. Он выдернул нож из спины Шир-хана и попытался выхватить его автомат. Не успел.

Массуд нажал на спуск. Короткая очередь прошила Дауда. Его отбросило назад. Он упал на спину, раскинув руки.

Двое бойцов, стоявших рядом с Даудом, схватились за оружие. Они были из его людей. Из тех, кто пришел вместе с ним в отряд Шир-хана. Один из них закричал и поднял автомат.

Массуд развернулся и выстрелил снова. Боец упал. Второй открыл огонь. Пули засвистели над головой Массуда, застучали по камням. Кто-то из людей Массуда дал ответную очередь.

Пули защелкали по камням, по земле. Кто-то из близстоящих моджахедов вскрикнул, схватившись за ногу. Упал. Его достала случайная пуля. Другие принялись разбегаться, боясь случайно оказаться под близким огнем.

Перестрелка длилась несколько секунд. Потом все стихло.

Три тела лежали на земле. Это были Дауд и двое его людей.

Шир-хан еще дышал. Он лежал лицом вниз. Чувствовал, как у него горит вся спина, как болит и жжет в груди и животе.

Массуд опустился рядом. Перевернул его на бок. Лицо Шир-хана было серым. Губы посинели. Он смотрел на Массуда и пытался что-то сказать. Слова давались с трудом. Каждое из них выходило с пузырями крови.

— Ты был прав, — прошептал он. — Это была скверная идея.

Массуд ничего не ответил. Он сжал руку Шир-хана. Тяжелую, холодную, липкую от крови.

— Позаботься о людях, — выдохнул Шир-хан. Его глаза закрылись. Дыхание остановилось.

Массуд держал его руку еще несколько секунд. Потом отпустил. Поднялся. Посмотрел на тела. На Дауда. На его людей. На Шир-хана.

Потом он обвел взглядом оставшихся в живых. Их было восемь человек. Раненому уже оказывали первую помощь.

Остальные стояли вокруг, сжимая оружие, и смотрели на Массуда. Они были напуганы.

— Забирайте тела, — сказал Массуд. Голос его прозвучал тихо, но твердо. — Шир-хана. Дауда. Всех. Мы уходим отсюда. Наш бой закончен. Инша Аллах.

Мы вернулись к дувалам минут пятнадцать назад.

Я стоял у крайнего дувала и смотрел на лес. Там, на опушке, что-то происходило. Двигались тени. Слышался отдаленный гул моторов.

— Готовятся, — сказал Стоун.

— Да, — ответил я скупо.

Я обернулся. Мои люди уже занимали позиции.

Громила укладывал трофейный пулемет на сошки, проверял ленту. Фокс устроился за грудой камней, положив автомат с оптикой на край дувала. Саша был рядом с ним, перезаряжал магазины. Горохов, превозмогая боль в ноге, расставлял саперов вдоль линии обороны.

Ковалёв, Седых, Рябов, Садыков, Зуев — все были на местах. Лица у них были мрачные, но спокойные. Они уже видели бой. Они знали, что их ждет. Лейтенант Астафьев стоял чуть поодаль, у стены сакли. Он не отдавал приказов, не проверял позиции. Просто стоял и смотрел в землю. После того, что случилось у моста, после разоблачения его лжи, он превратился в тень. Саперы не обращались к нему. Он не обращался к ним.

Афганцы Джаведа и Фарука рассредоточились вдоль дувалов. Их было меньше, чем утром. Кого-то убили во время первой атаки. Кого-то ранили. Но те, кто остался, держали оружие крепко. Они смотрели на лес и ждали. Я подошел к Громиле.

— Как голова?

— Нормально, Саня, — он хмыкнул. — Только гудит, как трансформатор. Но стрелять не мешает. А вот спина… Болит сил нет… Мне Абдул-Хаким дал какой-то дряни. Сказал, поможет от боли. Но ничерта не помогает.

— Продержишься?

— Обижаешь, — разулыбался Громила.

— Хорошо.

Первый снаряд пришел с воем. Я узнал его сразу. Это был советский РПГ-7. Может, его китайский клон. Снаряд разорвался чуть впереди и метрах в двадцати над нами. Его осколки ударили по стенам и крышам некоторых саклей, но основной удар пришелся по дувалам и земле перед нами.

Второй разрыв произошел ближе к их позициям. Граната тоже разорвалась в воздухе. Третий ударил в крайнюю саклю немного за нашими спинами. Возможно, ее самоликвидатор не сработал. Послышались крики. Кто-то из афганцев закричал на дари. Я пригнулся за дувалом.

Духи явно пытались бить по нам навесом. Стреляли из РПГ так, чтобы ракета взорвалась в воздухе, поразив осколками всех, кто прятался в укрытии.

Правда, выходило у них не очень.

Эффективная прицельная дальность РПГ-7 по живой силе метров 150. Однако нас с противником разделяли все двести. Потому гранаты, вовремя не найдя цели, рвались слишком рано, растрачивая основную огневую мощь.

Однако это не значило, что обстрел совсем не опасен.

— Всем в укрытия! — крикнул я. — Приготовиться!

Впрочем, обстрел закончился так же быстро, как и начался. Видимо, с гранатами у них было не густо.

И тогда из леса выдвинулась пехота. Душманы шли цепью, пригибаясь, используя складки местности. Их было много. Казалось, больше, чем в первой атаке. Возможно, сейчас противник бросил в бой все имеющиеся у него силы.

Это значило одно — Грейвз в отчаянии. Видать, созерцание советского вертолета совсем не пошло на пользу его нервишкам.

— Громила! — скомандовал я. — Огонь по готовности!

Он дал длинную очередь почти сразу. Пулемет забился в его руках, выплевывая гильзы. Первая цепь залегла. Кто-то упал и больше не поднялся. Но вторая цепь продолжала двигаться.

— Слушай мою команду! — закричал я. — Открыть огонь! Всем открыть огонь!

Наши позиции разразились огнем и дымом. Затрещали автоматы, сухо защелкали винтовки афганцев. Где-то справа заработал второй пулемет, который Громила отдал Горохову.

— Саня! — пробиваясь через шум, закричал Фокс. — У них еще РПГ! Они еще гранаты несут!

Я схватил бинокль, висевший на груди. Всмотрелся вперед.

И правда, среди приближавшихся врагов можно было заметить некоторых из них, кто нес на себе РПГ. Другие следовали рядом, таща на себе дополнительные выстрелы. Остроносые головы реактивных гранат торчали у них из-за спин.

— Уничтожай гранатометчиков! — крикнул я Фоксу и обернулся к Громиле. — Громила! Гранатометчики!

Стоило душманам подобраться еще чуть ближе, как некоторые из них тут же хватались за гранатомет стали бить в воздух навесом, потом тут же падали на землю, стараясь скрыться от ответных выстрелов из стрелкового оружия.

Я видел, как двух или трех из них скосили наши пули.

Снаряды же продолжали рваться. Один разорвался совсем близко, за дувалом. Я услышал крик. Обернулся. Ковалёв был на земле, зажимая плечо. Седых уже тащил его в укрытие.

— Раненый! — крикнул кто-то. — У нас раненый!

Душманы приближались.

Громила сменил позицию и снова открыл огонь. Фокс стрелял одиночными, экономя патроны. После каждого его выстрела кто-то из врагов падал. Но остальные продолжали идти.

Саша, припав на колено, бил короткими очередями. Его лицо было спокойным, почти застывшим. Горохов экономно работал из пулемета Громилы.

Духи приближались. Подходили все ближе. То и дело с их позиций в воздух взлетали гранаты, некоторые рвались уже далеко за нашими позициями, где-то над рынком или площадью мечети. Другие уходили в сторону — стрелки торопились выстрелить, чтобы самим не оказаться под огнем.

Но некоторые гранаты… Некоторые рвались очень близко. И тогда защитники кишлака начинали умирать.

Я слышал, как афганцы кричали, когда кого-нибудь из них ранили осколки. Видел, как они падали на землю, и тогда другой афганец вставал на место убитого.

Я сам взялся за автомат. Стал выцеливать и подавлять гранатометчиков. Как я понял, РПГ у врага было немного. Может, штук пять. Однако они старались подбирать их с раненых и погибших товарищей.

Вот я поймал в прицел одного из них. Заметил, как дух ползет по земле, постоянно поправляя гранаты, болтавшиеся на спине. Но вот он поднялся, вскинул гранатомет, и я открыл огонь.

Автомат привычно пнул меня в плечо, посылая во врага короткую очередь. Душман выгнулся дугой. Выстрелил. Граната ушла высоко вверх, оставляя за собой едва заметный сизый след дыма. А потом рванула где-то в небе.

Фоксу повезло больше. Дух, которого достал он, не удержал РПГ и выстрелил прямо перед собой. Рвануло так, что в воздух поднялся столб пыли, земли и камней. Душман исчез в этом взрыве, а двое или трое его соседей упали, пораженные осколками.

А потом вдруг рвануло. Граната ударила в дувал, за которым сидели саперы. Камни брызнули во все стороны. Пыль и дым заволокли позицию.

Духи больше не пытались целиться. Били как придется и куда попадет, лишь бы выстрелить.

Я услышал крик. Кто-то упал. Когда пыль рассеялась, я увидел, как Седых оттаскивает раненого Рябова. А лейтенант Астафьев лежит неподвижно.

— Астафьев убит! — крикнул кто-то.

Я не ответил.

Некогда было. Еще одна граната попала в крышу сакли за моей спиной. Раздался взрыв. Горящие обломки посыпались вниз. Афганцы пригнулись, кто-то закричал. Джавед, стиснув зубы, продолжал стрелять.

— Держать позиции! — закричал я. — Громила, левый фланг! Они обходят!

Громила развернул пулемет. Дал очередь. Духи, которые умудрились оказаться поближе, залегли. Но и основные их силы уже подходили к дувалам. И у них все еще оставались гранатометы.

Я понимал, что если мы останемся здесь, подберутся ближе, подавят нас РПГ, а потом просто закидают ручными гранатами. Просто сомнут. Потери росли. Еще один афганец упал, зажимая рану на животе. Фарук бросился к нему.

— Отходим! — скомандовал я. — Организованно! Прикрывайте друг друга!

Начался отход.

Мы двигались через переулки, пригибаясь, отстреливаясь. Громила отходил одним из последних, все еще поливая преследователей короткими очередями.

Горохов, хромая, тащил запасной короб с патронами. Один зз саперов помогал ему тащить пулемет. Саша и Фокс прикрывали фланги. Афганцы отступали вместе с нами.

Душманы втягивались в кишлак. Они думали, что мы бежим, ведь из-за языкового барьера и низкой выучки и боевого слаживания афганцев организовать совсем уж грамотное отступление не получалось.

И все же духи ошибались.

На короткое время нам удалось занять оборону на второй линии, за баррикадами из телег, всякого барахла и мешков с песком. Там, где парни остановили врага в прошлый раз.

Но оставаться здесь надолго нельзя. Удар прямой наводкой из РПГ слишком дорого бы нам обошелся.

Потому мы быстро отошли и заняли позиции вокруг мечети.

Это было самое крепкое здание в кишлаке. Толстые глиняные стены, высокий минарет, узкие окна. Фокс забрался на крышу. Громила установил пулемет у баррикады, стоявшей на входе во двор. Саперы рассредоточились вдоль, в окопе, которым им послужил не очень глубокий пересохший арык.

Афганцы заняли позиции в прилегающих саклях. Я стоял у входа в мечеть и смотрел, как духи накапливаются в переулках. Они были близко. Слышны были их крики. Они праздновали победу. Однако это было преждевременно.

— Подпустите ближе, — приказал я. — Без команды не стрелять.

И они подошли.

Первая группа выбежала из переулка, оказалась на площади и почти сразу попала под перекрестный огонь.

Громила срезал их одной длинной очередью. Фокс снял двоих с крыши. Афганцы добавили врага из винтовок.

Но духи не остановились. Они лезли со всех сторон. Их было не так много, чтобы задавить нас полностью, но достаточно, чтобы держать в напряжении. Огневые точки были разрозненны. А это значило — у них не было больше общего мощного кулака.

И тогда они снова ударили из гранатометов.

Одна граната попала в стену мечети. Взрыв. Камни и пыль. Вторая влетела во двор, разорвалась у минарета.

Я машинально пригнулся за баррикаду из мешков с песком, где мы со Стоуном встречали врагов автоматным огнем на площади. Когда я поднялся, увидел, как двое афганцев, не выдержав того, что их святое место хотят разрушить, с криками «Аллаху акбар!» бросились на врага.

Они бежали прямо на стволы ближайших к ним духов, прятавшихся под навесом чайханы. Их срезали за секунду. Они упали, так и не добежав.

— Стоять! — заорал я. — Всем стоять! Держать позиции!

Мой голос едва пробивался сквозь шум боя.

Саша поднялся из-за укрытия. Его лицо было в пыли. Фокс спрыгнул с крыши, сменил позицию. Громила дал еще одну очередь. Горохов, привалившись к стене, стрелял из РПК с колена. Его нога была в крови, но он не обращал на это внимания. Я обвел взглядом двор. Мы держались. Пока еще держались.

Душманы малыми группами кусали наши позиции то там, то здесь. Они мелькали в улочках между саклями, отстреливались по нам и тут же исчезали. Другие появлялись на крышах. Иногда некоторые духи пытались подступить ближе, неся оставшиеся РПГ. Но таких подавляли быстро. Не давали выйти на выстрел.

— Я… Я пустой! — крикнул Громила, потом выматерился и выбросил свой пулемет куда-то в сторону врага. — Автомат, винтовку! Что-нибудь!! Дайте что-нибудь!!!

— Аллаху акбар! — крикнул один из афганцев, выскочил из арыка и бросился к ближайшему переулку с гранатами в руках. Его тут же застрелили, и он упал, взорвавшись прямо на площади.

— Жри! Жри, падла! — орал и матерился Горохов, отправляя очередь за очередью по ближайшей крыше, где засел гранатометчик.

Саша закричал и разразился огнем, когда справа, очень близко к его позициям, где он сидел с еще двумя стрелками-афганцами, появилась группа из нескольких духов. Да так разразился, что разом выпустил весь магазин в их сторону, заставляя врагов отступать и падать, застав их врасплох.

— Сзади! Сзади обходят! — кричал кто-то.

— Справа! Противник справа!

— Патроны! Кто-нибудь, патроны!

— Держаться! — кричал я, стреляя вслепую из-за мешка. — Держаться всем!

— Саня, — стиснул зубы Стоун, когда нагнулся от случайной пули. — Дело плохо! Окружают! Что делать⁈

Я вынырнул, поставил автомат на мешок и дал короткую очередь в духов, пытавшихся перебежать площадь и занять более удобную позицию. Те испугались огня и спрятались в той сакле, у которой засели.

— Отходим внутрь мечети, — прошипел я, — командуй афганцам! Поймаем их в бутылочном горлышке, когда внутрь попрут и…

И тогда я услышал гул.

Он нарастал откуда-то из-за гор. Низкий, тяжелый, ритмичный. Я поднял голову. Из-за скалы, со стороны ущелья, вылетел вертолет. Это был Ми-восьмой. Его брюхо было серым от пыли, но сейчас, в лучах заходящего солнца, оно казалось золотым. Он шел низко, прямо на кишлак. И я успел заметить, что у него открыт левый передний проем двери.

А потом вертолет дал крен в сторону кишлака, и я услышал короткие резкие щелчки. А потом одна из довольно широких улиц, ведущих к мечети, по сторонам которой, под саклями, к нам двигались духи, наполнилась хлопками и пылью.

Я сразу догадался — это работал АГС-17 «Пламя». Автоматический гранатомет.

Вертолет кружил. Кружил и вел огонь. Раз за разом гранатомет сухо щелкал, отправляя вниз тяжелые, медленно летящие ВОГи.

Они с хлопками рвались где-то внизу, на широких и узких улочках, разбрасывая смертоносные осколки.

Очередная серия гранат накрыла позиции духов за ближайшими дувалами, во дворах. Разрывы слились в сплошной треск, взметнули пыль.

Другая очередь ударила по переулку, где накапливались духи. Когда перестало хлопать, там раздались крики. Началась паника.

Пограничники буквально затихли, глядя на то, как кружит и разит врагов советский вертолет. Стоун даже рот открыл.

Я понимал их чувства. Происходящее сейчас на наших глазах некоторым могло показаться чудом.

Внезапно с одной из крыш, что была повыше и стояла где-то в районе рынка, по вертолету запустили гранату. Она прошла мимо — отклонилась слишком вправо. Ми-8 же повернул борт, и с него по крыше запустили целую очередь гранат. Они ударили в саклю, захлопали, поднимая пыль, разрываясь в ее клубах и накрывая засевших там духов осколками.

А потом они побежали. Я видел, как душманы, задрав головы к небу, принялись бросать оружие, а потом мчаться прочь, чтобы спасти собственные шкуры.

Вертолет развернулся, зашел снова. Новая очередь накрыла троих убегающих врагов. А потом Ми-8 ушел к окраине кишлака. Его гранатомет заработал и там, провожая душманов.

Тогда я поднялся. Отряхнул пыль. Посмотрел на своих.

Они смотрели на меня и ждали. Усталые, грязные и израненные. Но живые. Я видел их лица. Громила, припавший сидевший за баррикадой. Фокс, спустившийся с крыши. Саша, сидевший в арыке немного справа. Горохов, сидевший возле стены, за мешками. На афганцев, смотревших на вертолет так, будто это прилетел огнедышащий змей из легенд. Змей, против которого нет никакого оружия.

— Противник дрогнул! — крикнул я, и мой голос разорвал тишину, нависшую было над нашими позициями. — В атаку! Всем в атаку! — махнул я рукой. — Стрелковой цепью — вперед! Уничтожить врага!

— Вперёд! Стрелковой цепью! Уничтожить врага!

Громила подхватился первым. Он схватил чей-то автомат и рванул вперёд, широко расставляя ноги при беге. Лицо его было перемазано пылью и копотью, но глаза горели. Фокс поднялся из-за укрытия и занял левый фланг. Горохов, хромая, выдвинулся правее. Саша выскочил из арыка, махая афганцам рукой. Стоун поднялся чуть позади меня, переводя афганцам мои команды.

— В атаку! Вперёд!

Поднялись и афганцы. Они с криками «Аллаху акбар!» бросились вперёд, на ходу стреляя из винтовок.

— В атаку! — кричал я. — Ура!

— У-у-р-а-а-а! — подхватил вдруг Громила, подбирая чей-то автомат на ходу.

— У-р-р-а-а-а! — кричал Горохов, перекрикивая афганцев.

— У-у-р-а-а! — внезапно заорал Стоун за моей спиной.

«Ура» закричали и сапёры.

Так советские бойцы поднялись в бой вместе с афганцами, перекрикивая боевые кличи друг друга.

Духи, тем временем, ещё отстреливались.

Отдельные выстрелы и редкие очереди ещё раздавались где-то впереди. Они не были сломлены до конца, старались выжить, не зная, за что им браться. Не зная, бежать или защищаться от нас.

Но напор наш был страшен. Они видели, как их товарищи бежали. Видели, как вертолёт накрыл их позиции гранатами где-то на краю кишлака. Видели, как падали убитые. И теперь на них шли мы, те, кого они ещё час назад считали обречёнными.

Первая группа попыталась закрепиться в переулке у чайханы. Громила срезал двоих одной длинной очередью, третий побежал. Фокс снял его одиночным.

Слева, у рынка, ещё шёл бой. Афганцы Джаведа зачищали проходы между саклями. Слышны были выстрелы, крики на дари.

Мы двигались быстро, но организованно. Мои люди продолжали сохранять строй, двигались решительно, но осторожно. Шли единой цепью. Афганцы почти сразу рассеялись.

И всё же мы не давали духам опомниться.

Переулок за переулком, сакля за саклей, мы выбивали пытавшегося отступить врага.

Громила заглядывал в каждый двор, что попадался ему на пути. Горохов и сапёры прикрывали тылы. Стоун координировал афганцев. Саша держался справа от меня. Он шёл молча, лицо его было каменным. Я заметил, как он добил раненого духа, лежащего на земле и просившего пощады, короткой очередью в грудь. Добил без колебаний, без эмоций. Просто сделал шаг, нажал на спуск и пошёл дальше.

Я ничего не сказал ему. Времени не было.

У крайней сакли, на окраине кишлака, мы наткнулись на группу из трёх душманов. Они не стреляли. Один из них, тощий, с трясущимися руками, бросил автомат на землю и закричал на дари, поднимая руки. Те двое, что были рядом с ним, тоже побросали оружие. Взмолились о чём-то.

Стоун перевёл, хотя особой нужды в этом не было:

— Просят пощады. Говорят, что сдаются.

Я остановился. Посмотрел на них. Первый душман, на которого я обратил внимание, дрожал. Его лицо, покрытое оспинами, было серым от страха. М-да. Уверен, что ещё полчаса назад все они наперегонки бежали, чтобы убивать шурави. Но сейчас они были безоружны. И не представляли угрозы. Теперь они были пленными.

— Разоружить, — приказал я. — Отвести к лекарю. Пусть сидят вместе с Каримовым.

Саша глянул на меня. В его взгляде мелькнуло что-то тёмное.

— Может, сразу здесь? — спросил он тихо.

— Побереги патроны, — холодно бросил ему я.

Саша ничего не сказал. Только сжал автомат крепче. Громила и Седых подняли духов с земли и повели прочь. Один из духов, проходя мимо меня, что-то забормотал на дари. Стоун перевёл:

— Говорит, Аллах вознаградит тебя за милосердие.

— Передай этому духу, — бросил я, — пусть лучше помалкивает.

Через полчаса всё было кончено.

Кишлак зачищен. Если кто-то из духов и спрятался где-то в домах, то было лишь вопросом времени, когда их найдут. Отдельные выстрелы ещё доносились на окраине, но это афганцы провожали тех, кто успел сбежать. А таких было совсем немного.

Мы собрались у мечети. Все были вымотаны до предела. Громила сидел на земле, привалившись плечом к стене, и жадно пил воду из фляги.

Фокс сидел на груде кирпичей и тупо смотрел в одну точку. Горохов перевязывал ногу, ругаясь сквозь зубы. Стоун стоял, скрестив руки, и смотрел куда-то вдаль.

Я обвёл взглядом своих.

Они были усталые. Грязные. Израненные. Но живые. Казалось, устали они настолько, что даже позабыли о советском вертолёте, появившемся в небе над нами и так же быстро ушедшем за лес, когда бой кончился.

Все были живы. Все, кроме одного. Надир остался там, за старой саклей. Я помнил это. Помнил его глаза. Помнил его слова: «Ты показал мне, как можно отказаться от мести».

Я хотел верить, что это правда. Хотел верить, что смог показать это не только ему.

Но когда я глянул на Сашу, который сидел в стороне и поливал голову водой из фляги, какое-то неприятное чувство появилось у меня в груди.

Он не смотрел на меня. Встряхнув головой и проведя рукой по мокрым, отросшим волосам, он уставился в землю.

И взгляд его был сейчас ровно таким же, каким в тот раз, в горящем доме работорговца Махди. В нём были холод и пустота.

Он изменился за время плена у Махди. Изменился, и исправить этого было уже нельзя. Я подумал, что мне горько. Ведь Саша перестал быть тем человеком, которого я знал всю жизнь.

Да, люди меняются. Но иногда не так, как ты этого от них ожидаешь.

Я отвёл взгляд.

Бой был выигран. Но самое трудное оставалось ещё впереди.

Грейвз стоял у пикапа и смотрел, как рушится всё.

Советский вертолёт зашёл снова, и гранаты захлопали где-то у восточных дувалов. Взрывы сливались в сплошной гул.

Он видел маленькие фигурки моджахедов, бежавших в леса, бросая оружие.

Очень скоро моджахеды достигли и их позиций. Они бежали, не разбирая дороги. Хехад кричал на них, стараясь восстановить дисциплину, но всем было плевать.

Грейвз, казалось, не видел и не слышал ничего. Он почувствовал, как закружилась голова, как кровь ударила в виски.

Вокруг стало тихо. Все звуки будто бы доносились из-под воды.

Он просто застыл без движения, бессильно наблюдая крах всего.

Лишь лица бегущих мелькали у него перед глазами. И все они были перекошены страхом.

Один, безбородый моджахед, с разбитым в кровь лицом, налетел на Грейвза и тут же отпрянул. Грейвз будто бы даже этого не заметил, и дух побежал дальше, даже не обернувшись.

И тут Алан почувствовал вдруг, что всеобъемлющее, глубокое чувство абсолютного шока и пустоты сменяется другим. Сменяется гневом.

Он выхватил пистолет. Рука дрожала. Он смотрел на спины бегущих и чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость. Он хотел выстрелить. Хотел закричать. Но Хехад, стоявший рядом, положил ладонь на ствол и опустил его вниз.

— Не трать патроны, американец, — сказал он тихо. — Они тебе ещё пригодятся.

Грейвз перевёл дыхание. Посмотрел на Хехада. Лысый череп блестел от пота. Губы дёргались, как всегда. Но глаза смотрели спокойно. Хехад не бежал. Он был здесь. Единственный из всех.

— Мансур? — спросил Грейвз.

— Сбежал. Ещё когда появился вертолёт. Его охрана — вместе с ним.

Грейвз выругался.

Сжал пистолет так, что побелели костяшки.

Вдруг с фланга, из леса, донеслись выстрелы и крики на русском.

Грейвз и Хехад почти разом обернулись.

Среди деревьев и кустов замелькали силуэты. Грейвз сразу понял, что это не убегавшие моджахеды. В движениях этих людей не было хаотичной паники.

Пусть Грейвз заметил лишь нескольких, но сразу понял — они соблюдали боевое построение.

Это были комми. Должно быть, русский десант спускался с гор и теперь отрезал путь на юг и запад. К кишлаку тоже было не пробиться. Оставалась только дорога к реке, через открытый участок поля боя.

— Уходим, — бросил Хехад. — Там кони. Если поторопимся, успеем.

Грейвз не стал спорить. Он заткнул пистолет за пояс и побежал следом. Они продрались через кустарник к лошадям, привязанным у дальних деревьев. Им повезло. Пусть большинства лошадей уже не было на месте — часть увели бегущие, часть сбежали сами, когда страх людей передался им, — но несколько лошадей ещё остались.

Хехад вскочил в седло первым. Грейвз — за ним. Конь под ним был тощий, с выпирающими рёбрами, но другого не было. Хехад ударил его каблуками по бокам, и они понеслись.

Ветер хлестал в лицо. Ветки царапали плечи и голову. Грейвз пригнулся за плечом Хехада. Он не думал. Лишь весь сжался и напрягся, стараясь не слететь с костлявой спины коня.

Они выбрались из леса. Пошли по пустоши. Пыль поднималась из-под копыт.

Где-то позади оставался пикап с картами и документами. Где-то впереди маячил склон, где-то далеко внизу за многие мили отсюда протекала река.

Грейвзу показалось, что они всё же смогут уйти. Всё же успеют выжить в этой мясорубке. Мясорубке, которой не должно было быть.

Хехад направил коня по самой ровной дороге, что была в округе, — высохшему руслу реки. Они прошли в считаных десятках метров от границы кишлака.

— Доберёмся до леса, — обернулся и закричал Хехад, пересиливая ветер, — того, что за кишлаком, где мельница! Там была старая тропа! Если нам повезёт…

А потом откуда-то из леса ударили автоматы.

Пули засвистели над головой. Одна взбила фонтанчик пыли у самых копыт. Грейвз обернулся на скаку и увидел их. Фигуры в советской форме, человек пять или шесть, залегли на самой опушке. Они стреляли короткими, прицельными очередями.

Хехад крикнул что-то на дари. Его лошадь вдруг споткнулась и сильно кивнула всей передней частью корпуса.

Хехад вылетел из седла, перевернулся в воздухе и ударился о землю. Он прокатился несколько метров и замер, раскинув руки. Его лысый череп был расколот пулей. Кровь растекалась по пыли.

Грейвз полетел на землю следом. Удар вышиб воздух из лёгких. Он попытался подняться. Пули засвистели рядом, выбивая пыль. Единственным укрытием были крайние сакли кишлака.

И тогда Грейвз побежал.

Пригибаясь, петляя, спотыкаясь о камни, он, совершенно не думая, мчался к ближайшему дому, с одной только мыслью — спастись.

Одна пуля обожгла плечо. Боль была острой, но терпимой. Он добежал до ближайшей сакли и ввалился внутрь через пролом в стене. Упал на земляной пол, тяжело дыша. Прижал ладонь к плечу. Крови, к счастью, было немного.

Он был жив.

Снаружи ещё некоторое время слышались выстрелы. Потом всё стихло. Грейвз забился в угол, сжимая пистолет.

Он понимал, что это конец. Русские где-то рядом. Они прочёсывают окраину. И скоро найдут его. Он закрыл глаза и замер, стараясь выцепить из всех окружающих его звуков звуки шагов. Звуки приближающегося конца.

— Потери? — спросил я.

Горохов поднял голову.

— Афганцев положили много. Точных цифр пока нет. Джавед говорит, человек восемь убитых, ещё с десяток раненых. Из наших — Астафьев двухсотый. Ковалёву плечо перевязали, жить будет. Рябову осколком бок задело. Остальные целы.

Бой кончился совсем недавно. Джавед всё ещё руководил ополченцами и прочёсывал кишлак, выискивая недобитков. Саша и сапёры охраняли немногочисленных пленных.

Мы же собрались у мечети, чтобы понять, в какой ситуации оказались и что делать дальше.

— Трофеи?

— Оружия набрали, патронов тоже, — Горохов усмехнулся. — Два РПГ, правда, выстрелов к ним почти нет.

— Надо б ещё в лес сходить, — пробурчал Громила, сидящий рядом, — глянуть, чё они там. Духи разбежались, но мож бросили чё-нибудь. Мож технику, машины. Ещё что-то.

— А вертолёт? — спросил Фокс.

— А что вертолёт? — глянул на него Горохов. — Улетел.

— Ну… — Фокса ответ старшего лейтенанта явно поставил в тупик, — это же были наши… Никого не волнует, что нужно что-то делать? Подать… Сигнал?

— Судя по тому, — ответил я, — что они накрывали только духов, там были в курсе, что мы здесь. Не переживай, Артём. Просто займём оборону в кишлаке и будем ждать наших.

— Но мы же… Как бы… Дезертировали… — обеспокоился Фокс.

— Об этом потом, — ответил я. Потом обвёл всех взглядом. — Обещаю, всё будет нормально. По крайней мере с вами.

— А с тобой? — теперь напрягся Громила.

Я глянул на него. Потом на остальных. Пограничники молчали, явно ждали, что я им скажу.

— Не отвлекайтесь, — только ответил я. — Димон, что там с пленными?

— Около десятка, — помедлил Горохов. — Сидят тихо. Ждут.

В этот момент со стороны леса вдруг донеслись звуки выстрелов. Все замерли. Громила опустил флягу. Горохов нахмурился. Я поднялся.

— Фокс, Горохов — выясните, в чём дело.

— Моя помощь нужна? — спросил Громила, поднимаясь.

— Нет, — догадался я. — Давай с ними.

Громила, даже несмотря на ранения, всегда стремился показать, что он в норме и может быть полноценным солдатом. Я не стал его останавливать, и он ушёл.

Я остался со Стоуном, который всё это время, задумчивый и хмурый, сидел в сторонке. Некоторое время мы сидели молча. Я поднялся, чтобы пойти и проверить, как там лекарь и Каримов. Вдруг Стоун кашлянул. Я обернулся. Он уже встал, но мялся, переступая с ноги на ногу. Обычная ленивая полуулыбка исчезла с его лица. Он смотрел куда-то в сторону и явно собирался с мыслями.

— Саша, — начал он и осёкся. Потом снова заговорил: — Я хотел сказать…

Он замолчал. Вздохнул. Потёр переносицу.

— Ты чего? — спросил я.

— Я хотел извиниться, — выговорил он наконец. — За ту атаку. На твою заставу. Когда духи и… Когда всё это началось.

Я не показал своего удивления и смолчал. Он продолжил:

— Это была служба. Просто служба. — Он запнулся. Кашлянул. — Просто…

— Это лишнее, Уильям, — покачал я головой.

— Просто ты относился ко мне честнее, чем любой из моих коллег в ЦРУ, — поднял он взгляд. — Я не встречал такого за всю свою карьеру.

— Стоун? — спросил я, когда он замолчал.

— Я понимаю… — продолжил он, — мы… Мы не друзья. Но… Но всё, что произошло с нами за последнее время… Это помогло мне почувствовать то, что я давно забыл. Ощущение товарищества. Боевого братства. Как во Вьетнаме.

Он снова замолчал. Отвёл взгляд, словно бы сам стесняясь своих слов.

— Стоун? — позвал я.

— Прости. Я… Я не очень хорошо разговариваю на русском, когда волнуюсь. Просто…

— Всё нормально. Забыли, — улыбнулся я. — Ты тот ещё гавнюк, Стоун.

Он прыснул.

— Понимаю…

— Но ты помог нам выжить. И я это ценю.

Стоун глупо улыбнулся. Потом вдруг посерьёзнел.

— Пойми. Я не прошу забыть. И не прошу простить. Просто хочу, чтобы ты знал: я благодарен. За всё.

Я смотрел на него. На его какое-то мятое, усталое лицо. На его глаза, в которых не было обычной иронии. Он говорил искренне. Может быть, впервые за всё время.

— Я не злюсь на тебя, Уильям, — сказал я. — По крайней мере сейчас.

Он выдохнул. Помедлил чуть-чуть. И вдруг протянул мне руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухая и твёрдая.

— Значит, больше не будешь связывать мне руки и бросать в грязные законы для чертовых коз? — рассмеялся он.

— Если только ты сам на это не напросишься, — улыбнулся я.

Стоун снова рассмеялся.

— Нет уж, товарищ. Уволь. Я больше…

В этот момент тишину разорвал залп.

Стреляли несколько стволов одновременно. Это были сухие, злые хлопки афганских «Ли-Энфилдов». Но самое главное — звучали они где-то в глубине кишлака. Стоун вздрогнул. Я напрягся.

— Что за чёрт? — выдохнул Стоун. — Что это было?

Я нахмурился и спросил:

— Где держат пленных?

— У лекаря…

— За мной.

Мы побежали. Переулки мелькали мимо.

Двор перед домом лекаря был залит закатным светом. У стены хлева лежали тела. Это были пленные духи. Их было четверо или пятеро.

Рядом стояли афганцы Джаведа с дымящимися винтовками. Лица у всех были спокойные, даже удовлетворённые.

Джавед смотрел на тела и молчал.

А рядом с ними, спиной ко мне, стоял, скрестив руки на груди, мой брат Саша.

Я остановился в нескольких шагах от афганцев и Саши. Стоун за моей спиной тоже замер. Я слышал его дыхание. Он ждал.

— Что ты делаешь, Саша? — спросил я.

Он обернулся. Лицо его было спокойным. И даже каменным.

— Ты что, не видишь? — бросил Саша раздраженно.

— Я не отдавал приказа расстреливать пленных.

Саша усмехнулся.

— Это не пленные. Это нелюди. Если ты не понял, братик, они собирались убить всех нас подчистую. Всех до единого.

Я смолчал, глядя на него. На его сжатые челюсти. На побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулаки на скрещенных на груди руках. Но самое главное — Саша считал, что поступил правильно.

— Пойдем, отойдем, — сказал я.

— Зачем?

— Надо поговорить.

— А что? — он вскинул голову. — Говори здесь! Чем ты недоволен? Или что, добреньким решил стать, когда не надо?

— Пойдем, отойдем, — повторил я. На этот раз жестче.

И тут вперед выступил Джавед. Он заговорил на дари. Голос его был злым и резким. Он смотрел прямо на меня. Стоун переводил, стараясь успевать за его словами:

— Он говорит, что эти люди убили сегодня многих в Дараи-Шифо. А значит, теперь они тоже должны заплатить собственной жизнью. В конце концов, они убили его брата.

Я повернулся к Джаведу. Посмотрел ему в глаза.

— Спроси, кто конкретно убил его брата, — сказал я Стоуну. — Может, вот этот человек? — я указал на труп у стены. — Или вот тот?

Стоун перевел. Джавед молчал. Его челюсть сжалась.

— Жестокость полезна в рукопашной рубке, — продолжал я. — Полезна, когда перед тобой вооруженный противник. Но жестокость ради жестокости бессмысленна. И делает тебя слабым.

Саша вдруг вздрогнул. Видимо, слово «слабым» задело его сильнее, чем я ожидал.

— Слабым⁈ — он шагнул вперед. — Если ничего не сделать, твои пленные завтра же вернутся в горы, а послезавтра будут убивать советских солдат!

— Как и мы завтра вернемся в армию и будем убивать их, если прикажут, — ответил я. — Это война.

— Ты не видел, что они делают с нашими солдатами! А я видел! — его голос сорвался. — Я видел, как душманы минировали раненых, чтобы убить тех, кто захочет им помочь! Я видел, как они делали из пленных ходячие мины! Я…

— Я знал проповедника, который отправлял афганских детей на войну, — перебил я. — Видел, как душманы привязывали заминированных и раненых советских солдат на баррикадах, пересекающих дороги, чтобы остановить наши колонны.

Саша замолчал. Я продолжал:

— Но видел и другое. Видел, как некоторые наши офицеры приказывали расстреливать мирных жителей без суда и следствия, считая их духами. Видел, как идиоты-командиры бомбардировали кишлаки вместе с людьми, чтобы выбить оттуда горстку душманов. Видел, как пытали пленных. Это война, Саша. Тут есть место и героизму, и самой грязной низости.

Я замолчал. Выдохнул и продолжил:

— Ты думаешь, на войне сложнее всего убить врага? Сложнее всего победить в бою или выжить?

Я покачал головой.

— Нет. Сложнее всего здесь остаться человеком. Сложнее всего отказаться от дел, за которые тебе будет стыдно всю оставшуюся жизнь.

Он смотрел на меня. Глаза его были красными. Может быть, они покраснели от усталости, а может быть, от чего-то еще.

— Я не хочу, чтобы тебе было стыдно, — сказал я тише. — Не желаю, чтобы мой младший брат до конца дней мучился совестью за то, что когда-то совершил. Хватит. Пусть хоть один из нас избежит этого.

Я замолчал. Почувствовал, как эмоции переполняют меня. Как что-то поднимается из груди и сжимает горло. Я знал, что они это видят. Все они. Стоун, Джавед, лекарь на ступенях. Знал, что сейчас я не в силах скрыть то, что обычно прятал глубоко и далеко. Но мне было уже все равно.

— Паш? — тихо прошептал Саша.

— Отойдем, — ответил я резче, чем нужно. И злее, чем хотел.

Он опустил голову. Затоптался на месте, как провинившийся школьник.

Я видел, что он растерян. Что он не ожидал от меня таких слов.

Таких эмоций.

Я перевел дыхание и обернулся к Стоуну. Джавед уже раздавал указания своим людям. Они оттаскивали тела, переговаривались вполголоса. Лекарь Абдул-Хаким стоял на ступенях дома, прикрыв рот руками. В его глазах застыл ужас.

— Защищай дом лекаря, — приказал я Стоуну. — Застрели любого, кто попытается подойти ближе пяти шагов. И пошли Абдул-Хакима за помощью. Пусть приведет кого-нибудь из наших.

— Понял, — кивнул Стоун серьезно.

Я повернулся к Саше.

— Пойдем. Нужно поговорить.

Он не ответил. Просто стоял и смотрел в землю.

Я пошел прочь со двора, не оборачиваясь. Через несколько секунд услышал его шаги за спиной. Шаги тяжелые и неуверенные. Он шел за мной.

И это было уже что-то.

Грейвз сидел в углу разрушенной сакли, привалившись спиной к холодной глиняной стене.

Плечо, после того как их с Хехадом обстреляли русские, ныло тупой, непрекращающейся болью.

Он прижимал к нему ладонь и чувствовал, как повязка под одеждой, которую он только что наложил, стала влажной.

Крови было немного, но боль не давала сосредоточиться. Наган он держал в правой руке, стволом вверх, прижав его к груди.

Палец лежал на спусковом крючке. Грейвз ждал.

Снаружи послышались шаги. Он быстро распознал, что пришедших было двое.

Грейвз замер.

Перестал дышать. Шаги приближались, и вместе с ними до него доносились голоса. Это была русская речь.

Один голос — спокойный, низковатый, но явно принадлежащий молодому человеку. Второй — резкий, дерганый, злой.

Грейвз почти не понимал слов. Он кое-что знал на русском, но по уровню этого знания не дотягивал даже до того, чтобы более-менее свободно на нем изъясняться.

Лишь отдельные обрывки фраз, которые доносились сквозь глиняную стену и были ему понятны: «Хаджи», «пленные», «ты ошибаешься». Он не пытался разобрать смысл. Ему было плевать, о чем они говорят. Важно было только одно: они здесь. Совсем рядом. В нескольких метрах.

И они могут его найти.

Грейвз прикрыл глаза. Сердце колотилось так громко, что, казалось, оно выдаст его. Казалось, комми вот-вот услышат этот ритмичный, громкий звук и отыщут его.

А потом застрелят. Грейвз очень боялся, что его застрелят.

Он ненавидел этот страх. Ненавидел себя за то, что сидит здесь, как крыса в норе, и молится, чтобы эти двое прошли мимо.

Он, Алан Грейвз, оперативник ЦРУ, будущий конгрессмен, сын своего отца, сидит в вонючей сакле с простреленным плечом и трясется от каждого звука. Это было унизительно. Даже невыносимо. Но он терпел. Потому что хотел жить. Потому что не для того он прошел весь этот путь.

Он не должен был сдохнуть в этой дыре. О, нет, сэр. Только не Алан Грейвз.

Голоса то стихали, то вспыхивали снова. Один из русских что-то рассказывал — долго, с такой интонацией, будто что-то вспоминал. До Грейвза донеслось странное сочетание: «Колька Лосев». Он нахмурился, но тут же отбросил эту мысль. Неважно. Пусть болтают. Лишь бы ушли.

Время, казалось, тянулось бесконечно.

Плечо ныло, во рту пересохло. Грейвз облизал губы и почувствовал вкус пыли. Он думал о том, как дошел до этого. Как все рухнуло.

Каримов в плену. Мэддокс мертв или пропал. Шир-хан убежал, как трусливая крыса. Мансур — тоже. Хехад с простреленной головой остался лежать в пыли.

А он, Грейвз, последний, кто еще держался, сидит здесь и ждет, когда двое русских закончат свой чертов разговор.

Идеальный план, который он выстраивал месяцами, рассыпался в прах за один день. Из-за одного человека. Из-за этого прапорщика Селихова.

Грейвз вдруг подумал о нем. Подумал, что Селихова и его брата не зря внесли в списки «Зеркала». Если бы удалось его завербовать, возможно, он принес бы ЦРУ много пользы. Несомненно, этот человек для своих двадцати лет был довольно талантливым парнем.

Почему-то Грейвз почувствовал, что эта мысль раздражает его. В своей голове он использовал именно это слово — «раздражает». Он предпочел не замечать того, что тело его отреагировало иначе. Пульс ускорился еще сильнее, а дыхание стало совсем сбивчивым. На лбу выступила неприятная, липкая испарина.

Мысль о странном советском прапорщике заставила его бояться еще сильнее. Пусть даже умом Грейвз не связывал одно с другим.

Наконец голоса стихли.

Один из русских ушел. Шаги удалились и растворились в тишине.

Грейвз выждал еще несколько минут. Ни звука. Только ветер шуршал пылью снаружи, задувал в пролом в стене.

Он осторожно, превозмогая боль в плече, поднялся на ноги и выглянул в этот пролом. Переулок был пуст.

Грейвз выскользнул наружу.

Он хотел пройти тихо, просочиться сквозь эту улицу и исчезнуть где-нибудь в переулках.

И только когда Грейвз вышел, он заметил, что не один на улице. Алан Грейвз не смог осознать в тот момент, что его собственный страх подгонял его скорее покинуть укрытие и затеряться где-нибудь, чтобы улизнуть из этой дыры с наступлением ночи.

А еще — он не смог заметить двух комми, которые, как ему казалось, уже ушли отсюда.

Один стоял дальше по улице, а другой шел почти что в его сторону, но смотрел куда-то влево и вверх, над крышами этих уродливых домишек.

А потом — он начал оборачиваться.

Грейвз увидел его лицо — молодое, изможденное и грязное, с широкими скулами и светло-голубыми глазами. Он носил афганскую одежду. Грейвз почему-то подумал, что он мог быть местным. Но мог и русским. В конце концов — какая разница?

В голове у Грейвза что-то щелкнуло. Паника захлестнула его в мгновение ока. Он вскинул руку, взвел курок и наставил ствол револьвера прямо в лицо солдату.

Рука его дрожала. Солдат замер.

Грейвз выдохнул хрипло и сдавленно. Удержался от того, чтобы выругаться. Ведь только что он выдал себя. Только что превратился из невидимки в мишень.

Теперь оставалось только одно — действовать. Делать хотя бы что-то. Но что? Что дальше? Куда идти? Где укрытие?

Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Он не знал, что делать. Просто стоял, указывая наганом на чужое лицо, и ждал.

А чего именно — он сам не понимал.

Я обернулся на звук. Характерный металлический щелчок взводимого курка — его ни с чем не спутаешь.

Саша стоял посреди переулка, замерев как вкопанный. Его глаза расширились, рот приоткрылся. Рядом с ним, в проломе стены полуразрушенной сакли, темнела фигура.

Я рассмотрел грязную одежду, короткие темные волосы и… его дикий взгляд. Человек направил наган на Сашу. Его рука дрожала, но ствол смотрел ровно прямо моему брату в лицо.

Грейвз.

Я узнал его сразу. Тот самый американец, который пришел сюда вместе с душманами. Тот, о котором говорили Стоун и Каримов. Тот, кто дергал за ниточки, пока другие умирали.

Пусть я никогда раньше его не видел, но не узнать его было сложно. Слишком он отличался от остальных, кого мне доводилось видеть за последнее время — добротная полевая форма, гладко выбритое, хоть и грязноватое лицо, ухоженные, по-солдатски остриженные короткие волосы.

Его лицо с правильными чертами выглядело бы благородно, если бы не грязь и тот ужас, который отражался на нем.

Казалось, американец просто завис, наставив оружие на моего брата. Завис и сам не знал, что с этим делать.

А еще — он был ранен.

Левый рукав куртки пропитался кровью, руку он прижал к телу. Дышал Грейвз тяжело и с хрипом. Да так, словно он загнанный в ловушку зверь. Но зверь раненый, напуганный и оттого опасный вдвойне.

В голове пронеслось сразу несколько мыслей. Первая: он один. Вторая: у него наган. Третья: патронов мало, стрелять он не хочет, иначе уже выстрелил бы. Четвертая: он в панике. Паника делает его непредсказуемым, но и уязвимым. Паникующий человек совершает ошибки. Нужно только дать ему время.

Саша не шевелился. Он стоял, глядя прямо перед собой, и только желваки играли на его скулах.

Я видел, как он сжимает и разжимает кулаки. Как холодно смотрит в дуло нагана и на внезапно появившегося перед ним врага. Он хотел броситься. Хотел ударить. Но наган не оставлял ему выбора.

Я быстро понял — Саша уже прикидывал, успеет ли перехватить руку, отвести ствол, ударить в горло.

Не успеет. Грейвз стоял слишком далеко. Был слишком напуган и оттого — особенно опасен.

Если Саша дернется, пуля войдет в голову моему брату раньше, чем он сделает первое движение.

— Тихо, — сказал я. Сказал медленно, спокойно. На русском, но простыми словами, чтобы Грейвз понял по интонации. — Спокойно. Никто ни в кого не стреляет.

Грейвз вздрогнул. Его глаза метнулись ко мне. Он что-то забормотал на английском, сбивчиво и быстро, потом перешел на ломаный русский:

— Руки! За голова! Оба!

Я видел, как трясется его рука. Как бегают зрачки. Как капли пота стекают по вискам. Он был на пределе. Еще немного, и он сорвется.

— Хорошо, — ответил я. — Хорошо. Мы тебя поняли. Только тихо.

Я не поднял руки. Просто стоял, глядя ему в глаза. Саша тоже не двигался. Грейвз заметил это. Его паника усилилась.

— Hands up! — заорал он, срываясь на английский. — Now! Или стрелять! (пер. Руки вверх, быстро)

— Ты не хочешь стрелять, — сказал я все так же спокойно. — Если выстрелишь, сбежится весь кишлак. Тебя убьют через минуту. Но ты же не хочешь умирать?

Он замолчал. Его глаза бегали. Я понял, что до него не доходит, что я имею в виду.

Тогда я покачал головой — мол, не нужно стрелять.

— Hands up! — повторил он.

— Окей-окей, — тихо проговорил я, медленно кивая. Потом завел руки за голову.

Я продолжал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, убедительно:

— Тебе нужно уйти отсюда живым. И нам с братом тоже нужно уйти живыми. Давай поможем друг другу.

— What⁈ (пер. Что?)

— Живым, — повторил я, — ты — живым, — я указал на него, — мы живыми, — указал на Сашу и себя мизинцем не до конца заведенной за голову руки, — я помогу.

— Живой? Помогу? — повторил он, коверкая слова.

— Да. Yes, — ответил я.

Саша зыркнул на меня. Потом на Грейвза. Нервно сглотнул, но не произнес ни слова.

Грейвз издал короткий, нервный смешок.

— Ты ложь. Ловушка. You're lying!

— Здесь есть тропа, — сказал я, указывая назад. — Вниз по склону. Незаметная. Я покажу. Ты уйдешь. Мы останемся. Никто не пострадает.

— What the fuck are you saying? I don't understand! — разозлился Грейвз. (пер. Что, черт возьми, ты говоришь? Я не понимаю!)

Я заметил, что рукав его левой руки намок от крови еще сильнее.

— Road. Over there. I show you, — проговорил я, с трудом подбирая слова. (пер. Дорога. Вон там. Я покажу.)

Грейвз задумался. Он колебался.

Его рука с наганом дрожала все сильнее. Он понимал, что без помощи ему не выбраться. Понимал, что один не найдет дорогу. Понимал, что я прав — он не хочет умирать. И от этого согласился.

— Я подойду? — тихо спросил я, держа руки на весу, — у меня нет оружия. Я…

— Стоять на место, — приказал он и на миг указал на меня стволом револьвера, впрочем, быстро вернул его на Сашу. — Ты, — кивок на Сашу, — вперед. Медленно.

Саша бросил на меня быстрый взгляд. Я едва заметно кивнул. Он двинулся вперед, и Грейвз пристроился чуть позади, держа наган у его затылка. Когда мы с Сашей поравнялись, я пошел рядом, стараясь не делать резких движений.

Мы медленно двинулись вперед.

— Покажи. Дорога, — отрывисто сказал Грейвз, кивнув наганом куда-то вперед.

— Окей, — глянул я на него, чуть обернувшись, — туда.

— Ah?

— Вон туда, — я кивнул головой вперед и налево.

Конечно, никакой тропы не было. Я указал наобум. Мне нужно было потянуть время. Подождать, когда он ошибется.

А он ошибется. И я ждал этого. Мне нужно было, чтобы он проявил себя — закричал, сорвался, показал, где у него предел. Я уже видел этот предел. Еще немного, и он начнет делать глупости.

Вопрос был только в том — чем нам с Сашей его глупость обойдется. Мне нужно было сделать так, чтобы обошлась она максимально малой кровью.

Саша вдруг скосил глаза на Грейвза и процедил сквозь зубы по-русски:

— Тебе не жить, сученышь.

Грейвз услышал это. Он не понял слов, но уловил тон. Уловил, что в нем была угроза.

— What did you say⁈ — заорал он. — What the fuck did you just say⁈ Shut your mouth! Я тебя стрелять! I'll blow your fucking head off! (пер. Что ты сказал? Что, черт возьми, ты сейчас сказал? Заткни рот! Или я разнесу твою чертову голову!)

Он приставил наган вплотную к затылку Саши. Его палец лег на спуск. Я видел, как побелела костяшка. Одно движение — и все. Конец.

— Тихо, тихо, дружище, — протянул я успокаивающе, — тише.

— What did you say⁈ (пер. Что ты сказал?)

— Тихо. Peace, my friend. Не стреляй. (пер. Мир, мой друг.)

— Then shut up and fucking go! (пер. Тогда заткнись и иди.)

— Окей-окей, — покивал я почти дружелюбно.

Грейвз чуть убрал оружие от головы Саши, и мы продолжили двигаться вперед.

Саша зло глянул на меня.

— И мы это так оставим? — прошептал он. — Я могу…

Грейвз снова услышал его слова, снова раскричался и ткнул Сашу пистолетом в затылок. Саша замер.

— Молчи, — резко сказал я Саше. Потом перевел взгляд на Грейвза и снова заговорил спокойно, мягко, как с испуганным животным: — Тихо. Он просто нервничает. Как и ты. Мы все нервничаем. Давай просто дойдем до тропы, и ты уйдешь. Хорошо?

Грейвз тяжело дышал. Его глаза налились кровью. Пот струился по вискам.

Американец вряд ли понял хоть слово. Но уловил настроение, а потому — сдержался. Опустил наган чуть ниже, к плечу Саши.

— Идти, — бросил он.

Мы двинулись по переулку. Я шел чуть впереди, Грейвз держался сзади, прикрываясь Сашей. Саша бросал на меня короткие взгляды. В его глазах был вопрос: что дальше? Я молчал. Думал. Ждал подходящего момента. Нужно было, чтобы Грейвз отвлекся. Хотя бы на секунду. Хотя бы на долю секунды.

И этот момент настал.

Мы вышли на перекресток. Я заметил движение в соседнем переулке еще до того, как Грейвз их увидел.

Это был Фарук. Он шел первым, его рука лежала на ремне автомата. За ним еще трое.

Я скрыл свое удивление, когда увидел их. Все потому, что троица носила советскую форму.

Следующий взрыв удивления, который мне пришлось удержать в себе, пришел почти сразу вслед за первым.

Это были майор Искандаров, еще какой-то офицер и солдат-десантник.

Они прочесывали кишлак. Двигались методично и спокойно. Фарук что-то говорил Искандарову, показывая рукой вдоль улицы, и тот кивал в ответ.

Грейвз увидел их на мгновение позже меня. Он дернулся, как от удара током. Я заметил, как его глаза расширились, как рот приоткрылся в беззвучном крике. Он запаниковал. Причем окончательно.

— Fuck! — выдохнул он.

А потом — выстрелил в них.

Пуля прошла над моим плечом, в нескольких миллиметрах от уха. Звук выстрела ударил по перепонкам, и в то же мгновение я уже двигался.

Тело сработало само, быстрее мысли. Разворот, перехват — моя левая рука сомкнулась на его запястье, выворачивая кисть наружу. Наган выпал из разжавшихся пальцев. Я довернул корпус, используя инерцию его собственного тела, и бросил через бедро. Грейвз перекувырнулся в воздухе и рухнул спиной на землю.

Земля дрогнула от удара.

Я оказался сверху, прижал его коленом к груди, не давая вдохнуть, и подхватил наган с земли.

— Не стрелять! — крикнул я приближающейся группе, поднимая пистолет над головой. — Он обезврежен!

Вся группа замерла с вскинутыми автоматами и винтовкой. Они были в паре десятков метров, и я видел их лица — удивленные, напряженные, с расширенными от неожиданности глазами.

Грейвз глухо ругался подо мной. Шевелился, как прижатый лопатой червяк, но почти не сопротивлялся.

Фарук, присевший было за угол, отошел от удивления первым. Он выпрямился и ухмыльнулся. Его губы разошлись в довольной улыбке.

— Дагдар, — проговорил он с уважением.

Искандаров тоже улыбался. Он приосанился, опустил оружие. Даже заложив руку за спину. Посмотрел на меня с каким-то странным, почти отеческим удовлетворением.

Он даже не дернулся во время выстрела. Только чуть сместился в сторону, чтобы дать себе обзор. Профессионал. Он знал, что я справлюсь.

А вот второй офицер — мужчина под сорок с суровым, грубым лицом, мрачно смотрел то на меня, то на Грейвза.

Американец подо мной все еще кряхтел и пытался пошевелиться. Я чуть ослабил давление, давая ему дышать.

— Рад видеть вас, прапорщик Селихов! — произнес Искандаров. — Выглядите ужасно, но, вижу, навык не потеряли!

Я поднял взгляд на майора.

— И вам не хворать, товарищ майор, — ответил я, вытирая пот со лба. — Рад, что вы нас нашли.

Я сидел у мечети, в тени старой чинары. Солнце уже село за горы, и небо на западе окрасилось в густой оранжевый цвет.

Здесь было тихо.

В остальном же кишлаке царила суматоха. После боя местные возвращались в свои дома.

Я слышал где-то вдали, как плачет какая-то женщина. Как громко, отчаянно кричит старик.

Люди приходили домой и находили здесь погибших родственников. Или видели, что в их дом попала реактивная граната, разрушив его до основания.

Из-за стен мечети доносились голоса десантников, осматривавших трофеи. Какой-то сержант ругал рядовых матом.

Жизнь медленно возвращалась в Дараи-Шифо. Старики, женщины и дети выбирались из укрытий в лесу, несмело проходили через дувалы, оглядываясь. Они еще не верили, что все кончилось. Что бой закончился и они выжили. И я понимал их. Понимал и их облегчение, и их горе.

Искандаров, сидевший рядом, протянул мне флягу. Я покачал головой. Он пожал плечами, отвинтил крышку и сделал глоток. Потом вытер губы рукавом и заговорил.

— Вышли мы на вас через Шера-Агу, — сказал он. — Помните такого?

— Помню, — ответил я и машинально потер шрам на щеке. — Его забудешь.

— Он попал к нам после госпиталя. Несколько недель назад. Долго молчал, но потом разговорился. Рассказал о Дагдаре. О том, как ты резал его людей в лесу. Как дрался с ним врукопашную. — Искандаров усмехнулся. — Он назвал тебя Дагдаром. «Человек со шрамом». Я слыхал, духи теперь часто тебя так называют.

Я промолчал. Искандаров продолжил:

— Второй след — информатор среди душманов. Служил Кариму-Паше, но мы завербовали его давненько. Мы встретились с ним на Тишаке. Он сообщил, что Карим-Паша ушел со своими людьми к Дараи-Шифо. Сказал, что у них охота на Дагдара. В тот момент для меня все стало очевидно.

Он сделал еще глоток.

— Мы отправили вертолет на разведку. Пилоты доложили: в кишлаке замечены духи, идет бой. Но что их озадачило — они не увидели ни одного советского солдата среди тех, кто оборонялся. — Он глянул на меня с легкой усмешкой. — Я сразу понял, что это твоя работа. Ты переодел своих людей в афганскую одежду. И не прогадал. Пилоты приняли вас за местных.

— Нужно было, чтобы духи не знали, с кем имеют дело, — сказал я. — И не охотились на советских солдат специально.

— И это, по всей видимости, сработало, — кивнул Искандаров. — Среди советских бойцов очень мало потерь.

Я ничего не ответил. Он помолчал, потом заговорил снова. На этот раз серьезнее.

— Теперь тебе интересно, что будет с тобой и пограничниками?

Я глянул в проем ворот мечети. В них стояли Громила и какой-то парень-десантник. Последний не уступал размерами Громиле, но лицо у него было почти мальчишеское. Видать, парень только до девятнадцати добрался.

Оба они смеялись, и улыбчивый Громила болтал с ним так, будто знал парня уже много лет.

— Мне интересно, что будет с моими людьми, — ответил я. — И с братом.

— Брат твой тут ни при чем, — вздохнул Искандаров. — Он изначально числился пропавшим без вести. Вернется, поговорит немного с особистами. И все будет нормально.

Я молчал. Искандаров тоже. Вдруг майор, сидевший на камне нога на ногу, уселся ровнее. Выпрямился и достал сигарету. Закурил. Продолжил:

— Майор спецназа КГБ Веденин написал рапорт, — проговорил он. — Он указал, что ты и твои люди отстали от группы в ходе боя и потерялись без вести. Он вас прикрыл, Саша. Если бы не этот рапорт, вас бы уже искали как дезертиров. Формально вы не нарушили приказ. Вы просто пропали. А пропавших без вести не судят.

Я слушал. Искандаров смотрел на меня, ожидая реакции. Я кивнул. Он продолжил:

— Но есть одна проблема. — Он вздохнул. — С нами прибыл майор Савельев. Оперуполномоченный Особого отдела. Военная контрразведка. Ты его видел.

— Да, — ответил я. — Тот, что смотрел на меня, как на прокаженного.

— Он самый, — Искандаров усмехнулся, но без всякого веселья. — Савельев — дотошный служака. Педантичный, принципиальный. Для него существуют только устав и приказ. Ничего больше. Он не злой, не садист. Но и не гибкий. Он как топор — рубит прямо, не сворачивая.

Он помолчал, подбирая слова.

— Официально он присоединился к нашей группе, потому что прознал, что во всем этом деле замешан Карим-Паша. Подробностей он мне не рассказывал, но, судя по тому, что первым делом он пошел к нему, — Искандаров кивнул куда-то в сторону дома лекаря, — дело тут нечистое.

— Карим-Паша, — пожал я плечами, — беглый советский офицер.

Искандаров нахмурился.

— Ну что ж. Это многое объясняет. Могу сказать, что Савельев должен быть тебе благодарен, что ты умудрился его захватить. Ума не приложу, как у тебя вышло?

— Долгая история, — я ухмыльнулся. — Расскажу как-нибудь. В соответствующей обстановке.

— С радостью послушаю, — разулыбался Искандаров.

— Однако, вам, товарищ майор, наверное, будет интересно услышать о Кариме-Паше кое-какую другую информацию.

— Да? — Искандаров заинтересовался. — Более важную, чем то, что у нас теперь есть не только Стоун, собственной персоной, но еще и действующий вражеский спецагент ЦРУ?

— Не более. Но тоже важную.

— Я слушаю, — посерьезнел Искандаров.

Тогда я рассказал ему о том, что Каримов перебежал не просто так. Что он, по его собственным словам, стал продуктом того самого «Зеркала». И сделался орудием в руках вражеской разведки.

После этого Искандаров молчал очень долго.

— Это проблема, — проговорил он.

— Я догадываюсь. Савельев захочет его забрать.

— Кажется, — Искандаров вздохнул, — придется с ним пободаться за такой важный экземпляр. Если он сможет дать показания по «Зеркалу»…

— С другой стороны, — теперь плечами пожал я. — У вас есть Грейвз. А он имеет к «Зеркалу» прямое отношение.

— Это дело государственной важности, — качнул головой Искандаров. — Если есть два человека, которые смогут дать показания по делу, я обязан допросить обоих.

— Понимаю. Тогда бодайтесь.

Искандаров снова помолчал.

— Я думаю, Саша, тебе тоже не стоит расслабляться.

— Намекаете, что мне все-таки стоит держать с Савельевым ухо востро?

— Однозначно. Мне кажется, что Каримов — не единственная его цель. — Искандаров понизил голос. — Он слишком много спрашивал о тебе. Слишком внимательно слушал доклады. Он здесь не просто за Каримом-Пашой. По правде сказать, я думаю, что вообще не за ним. Ведь каков был бы шанс поймать его, если бы не ты? А, Саша? Я пока не знаю, что у него есть, но он что-то ищет. И мне кажется, он ищет повод…

Я молчал. Он глянул на меня.

— Я не знаю, что именно он знает, — продолжил Искандаров. — Но я знаю его методы. Он не будет действовать открыто, пока не соберет достаточно сведений. А когда соберет — ударит. Будь с ним внимателен. Но самое главное — не давай ему повода.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я.

Он кивнул. Потом вдруг улыбнулся.

— Ты сделал большое дело, Саша. Захватил Каримова, захватил Грейвза, сохранил Стоуна. Это три живых свидетеля по операциям «Зеркало» и «Пересмешник». Если мы довезем их до Москвы, это будет громкое дело. Очень громкое. И у тебя есть все шансы выйти из этой передряги с наградой на груди, а не в зал военного трибунала. Потому, Саша, прошу тебя. Будь внимателен с майором. И действуй, как умеешь, — не давай себя в обиду.

Я вздохнул. А потом улыбнулся.

— Все будет хорошо, товарищ майор. Все будет хорошо.

Каримов сидел у стены, привалившись спиной к холодной глине. Руки его были теперь связаны за спиной, веревка натерла запястья.

Он почти не чувствовал боли. Только глухую, давящую тишину, которая поселилась в груди после того, как стихли последние выстрелы.

Тишина была страшнее боя. Бой — это надежда. Шанс. В бою можно выжить, сбежать, переломить ситуацию. В тишине — остается только ожидание.

Он перебирал в уме варианты.

Селихов не убьет его. Он уже понял это. Прапорщик слишком принципиален. Слишком упрям в своей морали. Но Селихов не один. Снаружи, во дворе, ходят еще люди. К нему уже заходили советские солдаты.

Возможно, где-то рядом крутятся и офицеры КГБ.

Каримов слышал голоса вновь прибывших, слышал обрывки фраз.

Он узнал, что Грейвз захвачен. Что бой кончился. Что прибыли какие-то офицеры. Эта новость заставила его нервничать. Он не знал, что это за офицеры. Не знал, чего от них ждать.

И неизвестность была хуже всего.

Пальцы его подрагивали. Он сжал их в кулак и заставил себя успокоиться.

Вдох. Выдох. Он — Карим-Паша. Он держал в страхе целый регион. Он вел переговоры с американцами и пакистанцами. Он пережил десятки боев.

И он не позволит страху взять верх.

Занавеска вдруг одернулась.

Каримов поднял голову. На пороге стоял незнакомый офицер. Сухощавый, подтянутый, с глубокими залысинами и серыми, холодными глазами. Полевая форма его застегнута на все пуговицы. Ни одной лишней складки на брюках.

Движения этого человека были скупы, точны. Он закрыл за собой занавеску и остановился, глядя на Каримова.

Молчал он долго.

Каримов почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ну здравствуй, товарищ подполковник, — проговорил офицер. Голос у него был сухой, без эмоций. — А я ведь тебя искал. Три года.

Каримов вдруг узнал его.

Это был Савельев.

В рамках «Зеркала» Каримова информировали о том, как идут дела после его бегства из советской армии. Он даже фотографии видел.

Сейчас перед ним стоял тот самый особист, который вел расследование его гибели.

Каримову почти не пришлось рыться в памяти, чтобы вспомнить, что Савельев — единственный из группы, кто не поверил в официальную версию. Единственный, кто рыл землю, когда все остальные уже подписали бумаги и закрыли дело.

Каримов помнил его фамилию. Помнил, как нервничал тогда, читая донесения о ходе расследования. Как вздохнул с облегчением, когда узнал, что дело закрыли, а рапорт особиста положили под сукно.

— Нашли, — ответил Каримов с усмешкой, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И что теперь?

Савельев не ответил сразу. Он прошел в комнату, остановился в двух шагах от него. Посмотрел на Каримова сверху вниз.

— Теперь ты ответишь за измену, — сказал он. — За тех, кого предал. За тех, кого убил. За моего друга, который помогал мне в том расследовании и погиб через месяц после того, как дело закрыли. Его машина подорвалась на фугасе. В «безопасном» районе. Странное совпадение, не находишь?

Каримов сжал челюсть. Он помнил эту историю. Помнил, как ему доложили, что проблемный особист потерял своего помощника. Тогда он посчитал это удачей. Теперь эта удача встала перед ним в образе сероглазого человека с залысинами.

— Я не отдавал приказа убить твоего друга, — сказал он. — Мои люди даже не действовали в том районе. Но ты все равно мне не поверишь.

— Нет, — ответил Савельев. — Не поверю.

Каримов вдруг почувствовал, как страх отступает, уступая место злости. Чистой, холодной злости. Этот человек пришел сюда не для допроса. Он пришел отыграться. Получить свое.

Три года он ждал этого момента. Три года мечтал увидеть Каримова связанным и беспомощным. И вот он здесь. Стоит и смотрит сверху вниз. И ждет. Ждет, что Каримов начнет оправдываться. Или молить о пощаде. Или каяться.

— Ты пришел сюда, чтобы отыграться за старые обиды, — проговорил Каримов. Его голос стал жестче. — Но у тебя ничего не выйдет. Если ты изучал мое дело, то знаешь, что я был вынужден… Покинуть Советскую армию. И я…

— Выйдет, — спокойно перебил его Савельев. — Ты предстанешь перед судом. И тебя расстреляют.

Каримов усмехнулся. Страх ушел совсем. Осталась только холодная, хорошо сдерживаемая и контролируемая ярость. Ярость, которая придала Каримову сил.

— Ты плохо понимаешь ситуацию, майор, — сказал он. — Я знаю слишком много. Знаю о планах врага, о действиях иностранных разведок, об операции «Зеркало». Я нужен КГБ живым. Меня будут допрашивать в Москве, а не расстреливать в пыльном кишлаке по прихоти какого-то особиста.

Савельев молчал. Его лицо не изменило выражения. Это разозлило Каримова еще сильнее.

— Ты — никто, — вновь заговорил он. — Ты мелкий чиновник, который три года не мог доказать очевидного. А теперь ты просто пришел поквитаться. Но тебе не дадут. Меня увезут отсюда, а ты останешься здесь, в своей пыли, со своей обидой. И ты так и будешь ждать у моря погоды. Понял?

Он говорил зло, язвительно. Он хотел задеть Савельева. Хотел, чтобы тот сорвался. Лучше всего — ударил его. Тогда Каримов получил бы козырь — жалобу на жестокое обращение, повод тянуть время, мутить воду.

Он видел, как побелели костяшки пальцев Савельева, сжатые в кулак. Видел, как дернулся наконец мускул на его скуле.

«Давай, — думал Каримов. — Ударь. Дай мне повод смешать тебя с грязью…»

Савельев смотрел на него долго. Очень долго. Его глаза были холодны, как лед.

Каримов ждал. Он уже почти чувствовал вкус победы. Но Савельев вдруг выдохнул. Медленно, спокойно. А потом разжал кулаки. И сказал:

— Ты пытаешься меня спровоцировать. Не выйдет.

Он развернулся и пошел к занавешенной двери. Одернул полог.

Каримов смотрел ему в спину. Его собственные пальцы дрожали. Он не добился своего. Савельев уходил. Уходил, не ударив, не сорвавшись, не дав ему ни единого шанса. И от этого было еще страшнее. Потому что этот человек не сломался. А значит — он вернется. И в следующий раз у Каримова не будет возможности спрятаться за слова.

Савельев подошел ко мне через несколько минут после того, как закончился мой разговор с Искандаровым.

Солнце уже село, и сумерки быстро сгущались над кишлаком.

Десантники из тех, кого не поставили охранять периметр, развели костер за забором мечети, у дороги, и оранжевые отблески плясали на стенах саклей.

Искандаров ушел почти сразу, когда увидел, как во двор мечети вошел мулла. Майор приблизился к старцу и о чем-то с ним заговорил. Я же вышел со двора.

Я стал у ворот, глядя на огонь, и подумал о том, что рассказал мне Искандаров. О Шер-Аге, о вертолете, о рапорте Веденина. О Савельеве.

И вот Савельев появился передо мной.

— Прапорщик Селихов, — проговорил он сухо. — Уделите мне несколько минут.

Я поднял взгляд. Заглянул ему прямо в глаза, но смолчал.

— Это не допрос. Просто разговор, — проговорил Савельев.

У Савельева было узкое лицо с острым подбородком. Серые, холодные глаза с прищуром и крупный, длинноватый, но ровный нос. Высокий лоб с залысинами над висками. В левой руке он держал планшет с бумагами. Пальцы у него были длинные и сухие. Он смотрел на меня и ждал.

— Хорошо, — ответил я.

Искандаров предупредил меня держать с ним ухо востро. Я понимал, что Савельев вряд ли желает мне добра. Но чтобы понять, как ему противостоять, надо было хотя бы точно убедиться в том, чего он хочет. И посмотреть, что для этого предпримет.

Я поднялся.

Мы отошли в сторону, подальше от костра, туда, где тени от саклей смыкались в сплошную темноту. Искандаров, тоже вышедший из мечети, проводил нас взглядом, но ничего не сказал. Только чуть нахмурился.

Савельев остановился у дувала. Достал из планшета лист бумаги, пробежал по нему глазами, щурясь в полумраке. Потом убрал обратно и посмотрел на меня.

— Я хочу прояснить несколько деталей, — начал он. — Вы не против?

— Спрашивайте.

Савельев поджал губы.

— Как вышло, что вы и ваши люди отстали от группы майора Веденина?

— Бой, — ответил я. — Потерялись.

Что ж… Пришлось отбрыкиваться. Я не боялся трибунала, нет. Но я не хотел тянуть за собой бойцов, которые рискнули всем, чтобы мне помочь.

— Потерялись, — повторил он. — Вчетвером. Вы и пограничники под вашим началом. Все опытные бойцы. Как вы могли потеряться вчетвером?

— В бою всякое бывает.

Он чуть склонил голову набок. Его глаза изучали меня.

— Вы не пытались вернуться в часть?

— Мне кажется, товарищ майор, — проговорил я спокойно, — это все-таки допрос.

— Разве? — Майор зачем-то оглянулся. Пожал плечами. — Вы же видите, что я не веду протокол.

— Я вижу, что он вам и не нужен.

— То есть отвечать на вопросы вы не хотите? — нахмурился он.

— Товарищ майор, — я покачал головой. — Кончайте ломать комедию. Вы — офицер особого отдела. Контрразведчик. Полагаю, вы уже поняли, кто такой этот Карим-Паша, когда поговорили с ним, но не могли знать ни то, кто он, ни то, что он будет здесь, пока не прибыли сами. Так что давайте с вами перестанем ходить вокруг да около, и вы скажете прямо, зачем прилетели.

Майор Савельев уставился на меня. Смотрел долго и, казалось, почти не моргал. Потом засопел.

— Майор Веденин, который был вашим командиром в операции, призванной найти Стоуна, написал в своем рапорте, что вы и ваши люди «пропали без вести».

Я не ответил, просто продолжал молча смотреть на майора.

— Но знаете что? — продолжил он. — Несколько недель назад мне поступило тайное сообщение. В нем информатор докладывал, что четверо военнослужащих, пограничников, приданных группе Веденина, отнюдь не пропали. Они ушли, — он сузил глаза. — Вы дезертировали, Селихов. Дезертировали, чтобы спасти своего брата. И, стоит отдать вам должное, у вас это получилось.

Он помолчал немного. Скривил губы.

— А позже к вам присоединились и еще трое пограничников, шедших в группе Веденина. Так?

— Если вы хотите арестовать меня, — покачал я головой, — можете сделать это прямо сейчас. Но парней не трогайте. Они тут ни при чем.

— Так? — холодно, с нажимом, переспросил Савельев. — Или не так?

— Так, или не так? — с нажимом переспросил Савельев, сверля меня взглядом.

Майор КГБ застыл передо мною. Высокий, темный в густеющих сумерках, он походил на каменную статую. Статую, готовую вечно ждать ответа на свой вопрос.

Он казался терпеливым и совершенно спокойным. И в то же время сосредоточенным и готовым к любому моему ответу.

Легкое его нетерпение можно было определить лишь по тому, как майор едва заметно похлопывал планшетом, сжатым в низко опущенной руке, по своему бедру.

— Товарищ майор, — вздохнул я совершенно спокойно, — прежде чем я отвечу, можно встречный вопрос?

Савельев вдруг едва заметно нахмурился. Он, видимо, ожидал, что я занервничаю, ведь он прижал меня к стенке. И офицер КГБ явно немало удивился, когда не заметил ни в моем голосе, ни во взгляде нервозности, которая непременно должна была последовать за его вопросом.

Это насторожило майора.

— Я задал вам вопрос, — напомнил он, и в голосе его прозвучала какая-то неприятная язвительность. — И хочу получить однозначный ответ.

— Я никуда не тороплюсь, — пожал я плечами, — ночь наступает. Вы и без меня знаете, что мы тут застряли, как минимум до утра. И раз уж вы вызвали меня на разговор, чтобы кое-что «прояснить», я бы хотел сделать то же самое для себя.

— Да? — он сузил глаза. — И что же вы хотите прояснить, товарищ прапорщик?

Я немного повременил. Приглаживая заметную, но мягкую щетину, отросшую на лице, украдкой глянул над плечом майора.

Там, метрах в десяти, стоял Искандаров. Отсюда он казался едва заметной темной тенью. Казалось, он следит за нами. Слушает. Однако я понимал, что с такого расстояния разведчик не мог уловить нашей с Савельевым речи. И все же создавалось впечатление, что он рядом. Что он смотрит и уже все знает. И ждет.

— Зачем вы спрашиваете меня об этом? — спросил я негромко, но предельно спокойно. — Вы хотите установить истину? Или же найти виновного?

Савельев засопел.

— Я офицер особого отдела, Селихов, — кратко ответил он. — И не должен перед вами отчитываться.

— А я не должен был вести с вами этот разговор. И все же веду, — я едва заметно ухмыльнулся. — Ведь он не официальный, правильно я понимаю? А раз уж так, будьте добры и вы прояснить это дело.

В следующий момент Савельев сделал ровно то, чего я и ожидал. Он смолчал. Просто снова застыл передо мной, словно бы это не я, а он задал сейчас важный вопрос. И теперь ждал ответа на него.

Тогда я, не дожидаясь его ответа, продолжил:

— Если вы хотите установить истину, то давайте поговорим о том, что сделала моя группа за это время: мы нашли и вытащили Стоуна. Мы захватили Карима-Пашу и действующего агента ЦРУ. Мы вытащили из-под огня инженерно-саперное отделение, в конце концов. Вот что мы сделали.

Савельев продолжал молчать. В темноте его лицо тонуло в тени. Казалось серо-черным. И все же я заметил, как он напряг челюсть. Показалось, даже услышал, как скрипнули его зубы.

— Но если же вы хотите найти виноватого, то скажите это прямо, без экивоков, — продолжил я. — Тогда я буду знать, что передо мной не следователь, а обвинитель, и буду действовать соответственно.

— Вы говорите так, — Савельев медленно покачал головой, — будто вам есть что скрывать.

— Я говорю так, потому что не раз и не два сталкивался с офицерами особого отдела. И некоторые из них, не все, конечно, тяготеют к тому, чтобы быть именно обвинителями, — я пожал плечами, — видимо, выбирают более простой путь.

— Если я инициирую допрос, — Савельев похолодел голосом, — вы уже не отвертитесь, товарищ прапорщик.

— Если вы инициируете допрос, я отвечу на все ваши вопросы. Как полагается, под протокол, — невозмутимо проговорил я.

— Рад это слышать, — сказал Савельев, повременив, и в голосе его я не услышал ну совершенно никакой радости. — Надеюсь, остальные ваши подчиненные пограничники будут столь же сговорчивыми на допросе, как и вы.

— Непременно, — столь же холодно ответил я.

Савельев промолчал. Приосанился и прижал планшет к груди. Поправил кепи.

— В таком случае, как только мы вернемся на точку, — заговорил он, — я подвергну вас и ваших пограничников допросу, товарищ Селихов. И надеюсь, у вас хватит духу, чтобы остаться этой ночью в кишлаке.

— Даже не сомневайтесь, — отрезал я.

Савельев невесело хмыкнул. Приподнял подбородок, а потом обернулся и ушел. Энергично зашагал прочь. Сначала на его защитного цвета форме заплясали красные отсветы костра, а потом он исчез в тени, как будто его и не было.

Я остался стоять на месте. Заметил, что ко мне спешит Искандаров.

— Дело плохо? — угрюмо спросил он сходу.

— Так себе, — бросил я.

Искандаров вздохнул. Обернулся так, будто хотел выудить взглядом фигуру Савельева в этой подступившей темноте. Майор-особист исчез, будто его тут и не было.

— Значит, — снова глянул на меня Искандаров, — мои догадки были верны. Он тут за тобой.

— Именно так.

Искандаров засопел.

— М-да… Если особый отдел, а потом и военная прокуратура возьмут вас в оборот… — Искандаров осекся. Задумался.

— А вам бы этого не хотелось? — спросил я.

Вопрос мой, кажется, вырвал Искандарова из задумчивости.

— Саша, ты шутишь? — удивился он. — Я и моя дочка обязаны тебе жизнью. Твой отряд, не скованный всей этой… бумажной волокитой, за две недели сделал больше, чем наша разведка за полгода.

Я молчал.

— Я понимаю, — он вздохнул. — Ты хотел спасти брата. Но если бы тебе нужно было только это… Встретились бы мы сегодня? Сидели ли там, вон в той сакле, три важнейших для нас языка? Я думаю, нет. И считаю, что тебя и твоих людей следует наградить, а не судить.

— Спасибо, — тихо проговорил я.

— Мы что-нибудь придумаем, Саша.

Я глянул на Искандарова. Улыбнулся.

— Есть кое-какая идея. На окраине кишлака есть сгоревшая двухэтажная чайхана. Приходите туда через час.

Искандаров посерьёзнел.

— Ты что-то задумал?

— И позаботьтесь, чтобы за вами не было хвоста. На всякий случай.

Я обвел всех взглядом.

Пограничники все так же сидели вокруг костра, усталые, грязные, но, по крайней мере, живые.

Громила поглаживал Кара-Тара, который с каждым движением будто бы сильнее жался к пограничнику. Теперь он лежал рядом с ним, положив тяжелую голову на колено пулеметчику.

Ак-Тар пристроился рядом с Фоксом и тихо посапывал, время от времени дергая ухом. Искандаров, сидевший напротив меня, ждал продолжения. Его лицо в красноватых отсветах углей выглядело сосредоточенным и мрачным.

— Ты сказал — договориться с Савельевым, — проговорил он. — Уточни, что ты имеешь в виду.

— Каримов нужен Савельеву, — ответил я. — Я в этом убежден. Но формально, — я глянул на Искандарова, — он нужен и вам. И вот что интересно: если вы решите забрать Каримова, как поведет себя товарищ майор?

— Думаешь, он обменяет Каримова на нас? — спросил Горохов.

— Да. Если все правильно подать.

Искандаров вдруг поморщился. Я это заметил.

— В чем дело, товарищ майор? — спросил я.

— В конфликте интересов, Селихов, — признался он сразу. — Причем в таком, которого мне бы хотелось избежать.

— Если все сделаем правильно — избежите.

Искандаров не ответил. Вокруг костра снова поселилось тяжелое молчание.

— А может, просто припугнуть этого Каримова? — предложил вдруг Громила. — Чтоб он сам на себя все повесил, а нас выгородил. Пускай скажет, что по его приказу егошние духи нас от Веденина и откололи. А?

Громила замотал головой, глядя то на меня, то на Фокса, то на майора Искандарова.

Искандаров покачал головой.

— Не выйдет. Каримов — подследственный. Методы должны быть законными. Если Савельев узнает, что мы давили на его главного свидетеля, он нас самих под статью подведет. Нам это не нужно.

— Тогда как? — Горохов потер ногу, поморщился. — Как мы поступим?

— Мы его обменяем, — сказал я. — Каримова, я имею в виду. Савельев явно хочет справедливости, раз он такой идейный. Он хочет, чтобы Каримов ответил за измену. Чтобы его дело, которое наверняка несколько лет пылилось в архиве, наконец пересмотрели. Мы можем ему это дать.

— Пока что он уверен, — с сомнением в голосе начал Искандаров, — что Карим-Паша и так у него в кармане.

— Так развейте эту уверенность, — глянул я на Искандарова. — У вас есть все основания.

Искандаров засопел.

— Межведомственные конфликты очень плохо влияют на работу, — негромко проговорил он. — Я не раз и не два сталкивался с тем, что отделы ставят палки в колеса друг другу из-за пустяковых разногласий. Скажем: один болеет за Спартак, другой за Динамо.

Горохов глуповато хохотнул.

— Я не шутил, — серьезно глянул на него Искандаров.

Старший сержант тут же переменился в лице, да так, что едва не поперхнулся.

— И в результате, — продолжил Искандаров, вздохнув, — если нужно содействие, то его не будет.

Майор мрачно помолчал и закончил:

— Если с Савельевым не получится договориться, я рискую получить серьезный скандал. И проблемы с работой. Мне этого не хотелось бы.

Все молчали. Я глядел, как пламя лижет новое поленце, которое Фокс только что подкинул в костер.

— Я понимаю, товарищ майор, — сказал я.

Искандаров будто вздрогнул и глянул на меня.

— У вас ваша работа — у нас своя. Если не хотите рисковать, не рискуйте. Никто здесь вас не хочет и не собирается вас заставлять помогать нам. Но спасибо, что попытались.

Пограничники помрачнели еще сильнее. Горохов отпил воды из фляжки и покривился, будто бы сожалея, что в ней нет ничего покрепче. Громила замер, поглаживая волкособа. Фокс смотрел в огонь, и его глаза блестели, отражая пламя.

Искандаров вздохнул. Он сделал такое движение, будто собирался встать из-за костра, но застыл.

— Ай, к черту… — выдохнул он и снова устроился на земле. — Нет, ребята, я вас под трибунал не пущу. Это будет просто несправедливо, — покачал он головой. — Если Савельев упрется — значит упрется. Значит, мы с ним повоюем.

Пограничники переглянулись. Я заметил, что на лице Громилы расцвела улыбка.

— Спасибо, товарищ майор, — проговорил он.

— Ай… — Искандаров махнул рукой.

— Так значит, попробуем поменять Каримова на нас? — подытожил Фокс.

— Именно, — я кивнул, с улыбкой глянул на Искандарова.

Громила задумался. Его широкая ладонь замерла на голове Кара-Тара.

— А он точно клюнет? — спросил он. — Может, ему и Каримов нужен, и нас за решетку упечь хочет — для полного счастья.

— Он не дурак, — ответил я. — Он понимает, что если упрется, то получит войну на два фронта. Искандаров будет бодаться с ним за Каримова через свое начальство. А мы будем молчать на допросах. Дело затянется. Каримов может уйти к другому следователю. И тогда Савельев потеряет все.

— А если он все равно не согласится? — спросил Фокс.

— Тогда будем действовать иначе, — вмешался Искандаров. — У меня есть рычаги. Я не хотел бы их использовать, но если Савельев заупрямится, придется.

— Хорошо, — я кивнул, глянул на Искандарова. — Спасибо вам, товарищ майор.

Он поморщился, замахал рукой — не надо, мол.

— Значит, план такой, — подвел я итог. — Сначала вы, товарищ майор, идете к нему. Предлагаете сделку официально. Как офицер офицеру. Говорите, что Каримов — ваш. Что мы действовали в рамках операции, которую вы санкционировали.

— Ему это очень не понравится, — хмыкнул Искандаров.

— Именно.

— А потом я скажу, что могу уступить его ему. Без бюрократических задержек и юридического крючкотворства, которое точно будет, если он решит за него бороться официально.

— Да, — я кивнул. — Если он соглашается — вопрос закрыт.

— А если все-таки нет? — спросил Горохов. — Товарищ майор говорил, что Савельев принципиальный человек. Что может, — он глянул на Искандарова, — извините, упереться рогом. Что тогда?

— Тогда зайду я. И поговорю с ним по-другому.

Искандаров поднял на меня взгляд и приподнял бровь.

— По-другому? Это ж как же?

— Не волнуйтесь, мирно, — разулыбался я.

— Да уж изволь, — Искандаров выдохнул. — От тебя можно что угодно ожидать.

— Только не сейчас.

— Так ладно, — Искандаров с сомнением глянул на меня. — И что ты ему скажешь? Ты вообще уверен, что он станет тебя слушать?

— Он меня выслушает, — ответил я. — Просто доверьтесь мне.

— И… И что ты хочешь ему сказать? — проговорил Искандаров, нахмурившись и сверля меня внимательным взглядом.

— Еще не знаю, — солгал я.

— Что? Как это не знаешь? — удивился Горохов. — Прапор, ты чего? Того? Это как лезть к псу, который может бешеный, а может и нет!

— Просто доверьтесь мне, — покачал я головой.

— План выглядит ненадежным, — заметил Фокс скептически.

— Саня, — даже Громила напрягся. — Ты только не говори, что решил выдать какую-нибудь глупость. Уж лучше…

— Просто доверьтесь, — прервал его я.

Все замерли. Затихли.

— Скажите, — тихо прервал я всеобщее молчание. — Почему вы пошли за мной, когда я дезертировал?

Пограничники забеспокоились. Стали неловко, суетливо переглядываться. Но все до одного смолчали. Даже майор Искандаров молчал, ожидая развязки.

— Потому что вы мне доверились, — продолжил я. — Доверились и пошли следом, — я опустил взгляд. — И я вам за это благодарен, братцы. Благодарен так, что никогда в жизни не смогу подобрать слов, чтобы выразить эту благодарность.

Все молчали. Костерок мирно трещал. Приятно грел ноги.

— И единственное, о чем я прошу вас сейчас — это довериться мне, — я снова глянул на пограничников. — Сможете?

Они молчали. Взгляды их были опущены. На лицах плясали тени вперемешку с красными отсветами от костра.

— Да. Я смогу, — вдруг сказал Горохов.

Все, даже Искандаров, уставились на него.

— И я, — тихо ответил Фокс.

— Э-э-э-э-х, — Громила разулыбался. — Вы ж знаете, товарищ прапор — куда вы, туда и я. Вы в пекло — и я в пекло. И если уж идти под трибунал, то лучше всей веселой компанией!

Пограничники сдержанно рассмеялись.

— О-о-о-й, да иди ты в баню, — сказал при этом Горохов.

— Так, ясно, — вклинился Искандаров. — План у нас, худо-бедно, есть. И когда идем?

— Сейчас. Вы готовы, товарищ майор?

— Готов. А ты?

— Да.

— Ну так пошли.

Мы медленно, устало поднялись от костра. Погранцы с деланным задором пожелали нам удачи. А потом мы с Искандаровым отправились прочь, оставляя свет где-то позади.

— Вот ночка-то будет, — вздохнул Искандаров, глядя куда-то вперед.

— Товарищ майор, — позвал его я.

— М-м-м?

— Вопрос хочу задать.

— Ну давай.

— Так за кого ж вы тогда болели: за Спартак или за Динамо?

Оставив Селихова немного позади, Искандаров остановился у дома, где квартировал Савельев. Искандаров задержался на мгновение, поправил кепи и, набравшись решимости, постучал в дверь и шагнул внутрь.

Савельев сидел за невысоким, даже совсем крохотным чайным столом.

Керосиновая лампа отбрасывала на его лицо дрожащий желтоватый свет. Перед ним лежали бумаги — рапорты и протоколы, исписанные убористым почерком.

Он просматривал их, делал пометки карандашом. Когда Искандаров вошел, он поднял голову и отложил карандаш в сторону.

— Виктор Петрович, — проговорил Искандаров, закрывая за собой дверь. — Давайте начистоту.

Савельев указал на подушки, лежавшие прямо на укрытом ковром полу. Искандаров сел, положил руки на колени. Огонек в лампе беспокойно плясал, тени на стенах вздрагивали. Искандаров чувствовал, как ноет спина после долгого дня. Как чешутся старые шрамы от ожогов на руках.

Он выпрямился и заговорил.

— Я много думал, товарищ майор. Думал над вашими словами.

— Какими? — Савельев нахмурился.

— О Каримове.

— И что?

— Он мне нужен. А потому я вынужден сообщить, что забираю его. Соответствующие документы будут готовы к утру.

Савельев засопел. Потер переносицу.

— Так-т-а-а-к, — протянул он. — Интересно девки пляшут. Давайте проясним: мы с вами допрашивали Каримова по делу. Так?

Искандаров смолчал.

— Так, — кивнул сам себе Савельев. — Когда вы закончили разговаривать с ним, я приблизился и задал вам прямой вопрос. Помните?

— Да.

— Я все равно напомню, — продолжал Савельев. — Я спросил вас о том, станете ли вы привлекать Каримова к своему делу. И получил ответ, явно свидетельствующий о том, что вам он не интересен.

— Я не дал однозначного ответа, потому что имел недостаточно информации, — возразил Искандаров. — Теперь все изменилось.

Савельев усмехнулся. Усмешка вышла сухой.

— Вы же знаете, что это неправда, — сказал он. — Никакой новой информации вы не получали. Вы пришли сюда из-за Селихова, так? Пришли торговаться.

Савельев сузил глаза.

— Я знаю, что у вас с ним товарищеские, если не сказать, дружеские отношения. Знаю, что вы предвзяты в этом деле. Верно?

— Селихов и его люди принесли результат, — спокойно ответил Искандаров.

— Селихов и его люди — дезертиры! — Савельев даже привстал из-за стола, но сразу же опустился обратно. — И знают это. Майор Веденин их прикрывает. Всем это понятно! — Он подался вперед. — Они нарушили закон. Нарушили присягу, которую давали Родине. И что теперь? Вы встаете на их сторону?

— А вы не такой принципиальный, как о вас говорят, — холодновато заметил Искандаров.

— Что? — не понял Савельев.

— Вы охотно пользуетесь плодами дел преступников, товарищ майор. Вам не кажется, что это несколько… неправильно?

Савельев промолчал. Его пальцы забарабанили по столу. Искандаров заметил это движение и понял, что попал в точку. Савельев явно не любил, когда его обвиняли в непоследовательности. Но сейчас это было нужно, пусть Искандарову и не хотелось прибегать к такому приему.

— Каримов — вот он, — продолжил Искандаров. — Живой. Готовый давать показания. Уж не знаю, какие у вас личные с ним счеты, но вы сможете их свести.

— Из-за него погиб мой друг, — быстро бросил Савельев.

Искандаров поджал губы.

— Я вам соболезную.

— Да уж как-нибудь обойдусь.

Оба помолчали.

— И чего же вы хотите? Чтобы я отказался преследовать этих пограничников? — наконец спросил Савельев.

— Именно. Взамен получите Каримова, — сказал Искандаров. — Я не стану вам мешать ни в чем.

— А если я откажусь, стало быть, станете.

— Я имею право допросить его по моей линии, товарищ майор. И не знаю, сколько времени займет расследование. И не могу обещать, что именно вы получите Каримова, когда я с ним закончу.

Савельев снова засопел.

— Это низко. Вы покрываете дезертиров и…

— А вы мстите Каримову, прикрываясь законом. Это не низко? — резко прервал майора Искандаров.

Савельев ссутулился. Потер глаза, провел рукой по волосам.

— Кроме того, — продолжил Искандаров, — пограничники не могут считаться дезертирами, пока нет соответствующего судебного решения.

Савельев не ответил. Он долго смотрел на бумаги, разложенные на столике. Но Искандаров понимал — майор смотрит не на них, а сквозь них. Его взгляд был задумчивым и мрачным.

— Каримов — это только часть дела, — проговорил вдруг Савельев. — Дезертирство Селихова и его людей — другая часть. Если я закрою глаза на самовольное оставление части, что я скажу другим? Что можно нарушать присягу, пусть даже во имя благого дела? Что последующие заслуги нивелируют совершенное преступление?

— Вы ничего не скажете, — покачал головой Искандаров. — Майор Веденин, с которым вы не знакомы, недаром написал в своем рапорте то, что написал. Но…

— Но? — Савельев поднял на Искандарова потемневшее лицо.

— Но вы можете удовлетвориться тем обстоятельством, что они действовали в исключительных условиях, — ответил Искандаров. — Что их действия привели к захвату трех особо важных объектов. Что они рисковали жизнью и победили. Что они помогли вам добиться пересмотра дела Каримова. Так ваша совесть останется чиста.

Савельев молчал долго. Он просто сидел за столиком, опустив плечи, и смотрел на документы, сжимая и разжимая губы.

— Закон есть закон, — отрезал он наконец. — Если я начну делать исключения, завтра любой солдат решит, что он может уйти с поста, лишь бы у него была веская причина.

— Сложилось так, товарищ майор, — серьезно сказал Искандаров, — что Селихов — не любой солдат. И вы это знаете. Потому что слышали о «Пересмешнике».

— По уставу, по инструкциям, по закону, в конце концов — он обычный солдат, — покачал головой Савельев. — Обычный прапорщик.

— По закону дело Каримова, наверняка давно закрыто, — ответил Искандаров. — Но вы продолжаете бороться, товарищ майор. Потому что для вас это важно. Селихов — тоже боролся.

— Но я не нарушал закона, — Савельев заглянул Искандарову в глаза.

Искандаров опустил взгляд. Сглотнул. Потом вдруг подался вперед и оперся о столик. Сам глянул на майора Савельева.

— Давай на чистоту, Витя. Если бы ты мог, если бы закон не сдерживал тебя, ты бы хотел взять сейчас пистолет, пойти к Каримову и прямо там застрелить его на месте?

Савельев, не сводя взгляда с Искандарова, тоже подался вперед.

— Я бы хотел этого больше всего на свете.

— Знаю, — Искандаров выпрямился. — Знаешь, а ведь вы с Селиховым во многом похожи. Вы оба принципиальны и не отступаете, пусть даже задача кажется невыполнимой. Но знаешь, что вас различает?

Савельев не ответил.

— Ты ограничен законом, — покачал головой Искандаров, — а Селихов — лишь своей совестью.

Савельев долго молчал. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из камня. Искандаров ждал. Он понимал, что давить дальше нельзя. Нужно дать Савельеву время переварить услышанное.

— Я понимаю, почему он это сделал, — сказал наконец Савельев. — Я даже уважаю его за это. Но закон не знает исключений. И я не могу закрыть глаза только потому, что этот человек мне симпатичен.

— Тогда подумай о другом, — сказал Искандаров. — О Каримове. Ты ждал этого долгие годы. Если ты сейчас упрешься, я буду вынужден бороться за Каримова через свое начальство. Дело затянется. Каримов может уйти к другому следователю. И ты потеряешь все.

Савельев поднял на него взгляд. В его глазах что-то мелькнуло. Искандаров понял, что этот довод оказался самым весомым. Особист боялся потерять Каримова. Он слишком долго ждал этого момента, чтобы теперь рисковать.

Но Савельев все равно покачал головой.

— Я не могу, — сказал он. — Просто не могу.

Искандаров вздохнул. Он сделал все, что мог. Аргументы исчерпались. Он поднялся, одернул китель.

— Жаль, — сказал он. — Я надеялся, что мы договоримся как офицеры.

Он пошел к двери, открыл ее. За дверью стоял Селихов. Он ждал, прислонившись плечом к стене. В темноте его лицо казалось бледным, но глаза смотрели спокойно. Искандаров встретился с ним взглядом и кивнул.

— Теперь ты, Саша, — сказал он.

Селихов вошел. Искандаров закрыл за ним дверь и остался снаружи. Он не уходил. Прислонился к стене и стал ждать.

Ночь была тихой. Где-то далеко плакал ребенок, и женщина успокаивала его тихим, монотонным голосом.

Искандаров слушал эти звуки и думал о том, что сейчас решается судьба хорошего человека. И что он, Искандаров, сделал для этого все, что мог. Остальное зависело от Селихова.

Я стоял за дверью и ждал.

Голоса внутри то звучали громче, то стихали. Я не пытался разобрать слов. Мне хватало тона. Искандаров говорил спокойно, ровно. Савельев отвечал сухо и отрывисто. Они не договорились. Я понял это по тому, что услышал, как поднялся Искандаров. Как не попрощавшись, зашагал к двери.

Дверь открылась. Искандаров вышел и остановился рядом со мной. В полумраке его лицо казалось осунувшимся.

— Теперь ты, Саша, — сказал он негромко.

Я кивнул и вошел.

Савельев сидел за столиком. Керосиновая лампа освещала его лицо снизу, делая черты резкими и жесткими. Он не перебирал бумаги, не делал пометок. Просто сидел и смотрел на меня. Его руки были спокойно сложены на коленях.

— Вы слышали наш разговор? — спросил он.

— Слышал.

— И что вы хотите добавить?

Я прошел к столу, но садиться не стал. Остановился напротив. Лампа мигала, тени на стенах вздрагивали. Где-то за стеной тихо плакал ребенок, и женский голос успокаивал его.

— Вы хотите справедливости, товарищ майор, — сказал я. — Вот она. Каримов в ваших руках. Грейвз даст показания. Стоун сотрудничает. Все, чего мы добились, мы сделали сами. Если вам нужно наказание, накажите меня. Я был командиром. Я принял решение уйти. Но оставьте парней в покое. Они выполняли мой приказ.

Савельев чуть склонил голову набок.

— Значит, вы признаете, что ушли без приказа?

— Да. Я ушел без приказа, чтобы спасти брата. Мои люди ушли за мной. Я не прошу прощения, ведь понимал, на что иду. Но их я действительно прошу оставить в покое.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Его серые глаза изучали мое лицо, будто искали там что-то. Я не отводил взгляда. Я знал, что этот разговор — последний шанс. Если я сейчас ошибусь, если дам слабину, если скажу не то, он захлопнет ловушку, и тогда уже никто не поможет.

— Вы понимаете, — проговорил он наконец, — что ваше признание я могу использовать против вас?

— Понимаю.

— И все равно признаетесь?

— Да. Потому что это правда.

— А Каримов?

— Если откажетесь допрашивать парней, майор Искандаров отдаст его вам.

Он замолчал. Его пальцы забарабанили по столу. Я ждал. Он думал. Я видел, как он колеблется. Его челюсть сжалась, на скулах заиграли желваки. Он хотел справедливости. Он хотел наказать виновных. Но он также хотел закрыть дело Каримова. И теперь он должен был выбрать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я не стану допрашивать ваших подчиненных, товарищ прапорщик. Они пропали без вести. А теперь нашлись. Каримова же — я забираю себе.

Он сделал паузу. Я ждал продолжения.

— Но вы, прапорщик… — он поднял на меня взгляд. — Вы остаетесь под следствием. И вот что это означает: вы пока не арестованы, но ограничены в передвижении. Вы находитесь в расположении части или там, где вам укажет командование. Вас могут вызывать для допросов и очных ставок. Вы не имеете права покидать зону ответственности без разрешения. Ваше дело не будет закрыто. Если следствие найдет смягчающие обстоятельства, вы отделаетесь дисциплинарным взысканием. Если нет, вас ждет трибунал. Но ваши люди свободны. Это мой предел. Дальше я не пойду.

Я выдохнул. Не шумно, едва заметно, но с облегчением.

— Я согласен.

Савельев поднялся.

— Бумаги я оформлю к утру. А пока вы свободны, прапорщик. В тех пределах, что я обозначил.

— Хорошо, товарищ майор.

Он не ответил. Я развернулся и пошел к двери.

Искандаров стоял снаружи, прислонившись к стене. Когда я вышел, он выпрямился и посмотрел на меня.

— Все? — спросил он.

— Все. Парни свободны. Я остаюсь под следствием.

Искандаров кивнул. Он не стал ничего говорить. Просто хлопнул меня по плечу и пошел прочь. Но во взгляде майора я заметил какую-то едва уловимую горечь.

Я же постоял еще мгновение, глядя в темноту. Ночь была тихой. Где-то далеко перекликались часовые. Я развернулся и зашагал к чайхане, где меня ждали мои люди. Теперь они были свободны. И ради этого стоило пройти через все.

Повисла тишина. Громила замер, его ладонь застыла на голове Кара-Тара. Горохов, массировавший было раненую ногу, застыл без движения. Фокс тоже не шевелился, только глаза его потемнели.

— Как это — под следствием? — первым нарушил молчание Громила. — Ты же сказал, что вы договорились.

— Договорились о вас. Обо мне — нет. Я был командиром. Я принял решение. Я отвечаю.

Горохов зло засопел и сплюнул в сторону. Фокс тронул висок. Громила быстро заморгал от удивления.

— Вот сука… Выходит, ты один за всех отдуваешься, — мрачно проговорил Горохов.

— Ну… Так же нельзя, да? — Громила принялся растерянно водить взглядом между мной и остальными пограничниками. — Ведь это… Не честно как-то…

— Как посмотреть… — выдохнул Фокс. — Ведь мы и правда дезертировали…

— Дезертировали все! А, выходит, отдуваться будет только Саня? — сказал ему Громила.

Фокс смолчал. Горохов сухо сплюнул от какой-то накатившей на него досады.

Я пожал плечами. Фокс поднял голову и посмотрел на меня.

— Братцы, я понимал, — ответил я, — чем все это может обернуться. И…

— Мы тоже понимали, — перебил меня Горохов, — мы сами решили идти за тобой!

— И с самого начала знал, что придется отвечать, — закончил я. Потом обвел всех взглядом: — Но идти был обязан. А вы — нет. Потому я благодарен вам за то, что вы решили мне помочь. Но не позволю вам платить за мои личные мотивы.

Снова стало тихо. Пограничники уставились кто в землю, кто куда-то в сторону.

— И все равно. Это не честно, — отрывисто сказал Горохов.

Вдруг на меня глянул Фокс:

— А Искандаров? Он говорил, что может взять тебя как свидетеля по какой-то своей линии. Вот пусть так и сделает.

— Ну да! Точно! — хлопнул себя по лбу Громила. — Он же сказал, что поможет! Пусть помогает!

Горохов ничего не добавил. Только глянул на меня с какой-то странной надеждой во взгляде.

— Нет. Это исключено, — покачал я головой.

— Почему? — наконец отозвался Горохов.

— Потому что теперь у нас с Савельевым есть договор, — сказал я. — Если Искандаров сейчас попытается забрать меня под свою юрисдикцию, Савельев воспримет это как нарушение сделки. И тогда все рухнет. Вы снова окажетесь под ударом.

— Это несправедливо, — сказал Фокс.

— В мире не так много справедливости, — ответил я.

Я подошел и сел рядом с ними. Угли в костре потрескивали, выбрасывая редкие искры. Ак-Тар поднял голову, посмотрел на меня и снова опустил, положив морду на лапы. Тишина висела над нами, густая и тяжелая, как вонючий дым от кострища.

И вдруг Горохов заговорил. Он смотрел в огонь, и слова его выходили медленно, с трудом. Я знал, что ему непросто. Он не привык к откровенностям. Он ворчал, ругался, отпускал колкости, но никогда не говорил о том, что чувствует.

— Значит, так, — произнес он. — Мы с тобой, Саня, с первого дня знакомства друг друга не переваривали. Я тогда думал: ну все, сейчас выскочка, получит свое. А потом… потом мы столько прошли, что уже и не сосчитать.

Он замолчал, подбирая слова. Никто его не торопил.

— Теперь мы братья навек, — сказал он наконец. — И я тебя не оставлю. Что бы ни случилось.

Он поднял взгляд на остальных.

— И они не оставят. Правда?

Громила кивнул. Фокс кивнул. Я молча смотрел на них.

Горохов с трудом поднялся, опираясь на стену. Его нога подогнулась, но он удержался. Протянул руку ладонью вниз.

— Один за всех, — сказал он.

Громила и Фокс переглянулись в недоумении. Фокс не выдержал:

— Ты чего, Дима, мушкетеров в детстве начитался?

Но Горохов не убирал руку. Он стоял, протягивая ее, и ждал.

— Один за всех, — повторил он.

Громила вдруг закряхтел. Встал. Поморщился от боли в спине, но выпрямился. Протянул руку и положил поверх ладони Горохова.

— Один за всех, — сказал он.

Фокс вздохнул. Покачал головой.

— Кто бы мог подумать, что ты такой сентиментальный парень, Дима.

Но тоже встал. Протянул руку и положил сверху.

— Один за всех.

Все трое посмотрели на меня. Я всмотрелся в их лица. В глазах у них было что-то, чего я не видел раньше. Что-то, что появилось там за эти дни, проведенные вместе. Вера. Преданность. И еще — надежда.

Я улыбнулся. Встал. Протянул руку и положил поверх остальных.

— И все за одного, — сказал я.

Саша сидел у костра и смотрел, как пламя лижет сухие ветки. Рядом, скрестив ноги, устроился Стоун. В руках у него была фляга. Он отхлебнул, поморщился, прикрыл нос рукавом. Потом протянул фляжку Саше. Тот взял, сделал глоток. Водка обожгла горло, но внутри стало теплее. Он вернул флягу.

— Хорошая штука, — сказал Стоун. — У русских всегда была хорошая водка. Не то что та дрянь, что у нас в забегаловках разливают.

— Это десантники поделились, — ответил Саша. — У них НЗ.

— НЗ — это святое, — Стоун кивнул с видом знатока. — Нарушать нельзя, но если очень хочется, то можно. Мне так Горохов говорил.

Саша усмехнулся. Американец снова отхлебнул, вытер губы рукавом и вдруг оживился.

— Чего ты нос повесил? А? Все ж хорошо кончилось. Ты, вон. Живой. Брат твой тоже. Все окей. Нет?

Саша промолчал.

— Или как? — приподнял бровь Стоун.

— Да не. Нормально все, — пробурчал Саша.

Теперь пришел черед Стоуну молчать.

В кишлаке было тихо. Где-то вдали лаял пес. За дувалом разливался своей трелью ночной сверчок.

— А хочешь историю? — спросил вдруг Стоун.

— Это какую же? — хмыкнул Саша, принимая фляжку от Стоуна.

— Ну слушай, — размечтался Стоун. — Со мной во Вьетнаме случай был. Я тогда молодой был, глупый. Только попал в страну, ничего не знал. И вот сидим мы в деревне, местные самогон предлагают. Ну, я, чтобы не обидеть, выпил. А потом еще. И еще. Вкусно, зараза. А наутро просыпаюсь в какой-то канаве. Без ботинок. Без оружия. И главное — без понятия, где я.

Саша засмеялся.

— И что?

— Что-что. Оказалось, я за ночь подружился с местным старостой, он мне подарил циновку и курицу. Курица была живая. Я ее потом неделю с собой таскал, пока не съел.

Саша засмеялся. Стоун улыбанулся, глядя на него. Его обычная ленивая ирония куда-то исчезла, уступив место почти дружеской теплоте.

Саша вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится сидеть здесь, у костра, с этим странным американцем, который когда-то был врагом, а теперь делится с ним пусть и глупыми, но все же историями из своей жизни.

Саше подумалось, что на войне, видимо, больше ничего и не оставалось, кроме как вспоминать о прошлом.

— Ты хороший парень, Паша, — сказал вдруг Стоун. — И брат у тебя хороший.

Саша перестал улыбаться. Стоун заметил это, но продолжил.

— Я много повидал людей. В ЦРУ, в армии, в джунглях. Разных. Но таких, как твой брат, почти не встречал. Он шел за тобой через все. Через бои, через предательства, через ранение. Он не мог тебя оставить. Ничто не могло его остановить.

Стоун замолчал, глядя в огонь.

— Я немного завидую тебе, — заговорил он снова. — У меня никогда не было брата. И я никогда не видел, чтобы один человек так рвался спасти другого. Это… — он запнулся, подбирая слово, — это достойно восхищения.

Саша опустил голову.

— Последний наш с ним разговор был не самым приятным, — проговорил он. — Я много лишнего наговорил. Я… перегнул.

Стоун кивнул.

— Расстреливать пленных все же не стоило.

Саша промолчал. Он не спорил. Просто сидел и смотрел в огонь. Ему было стыдно. За крик, за злость, за этих людей, которых он убил не в бою, а уже после. За то, что он сказал брату там, в переулке. И за то, что не смог сдержаться, когда Грейвз приставил наган к его голове. Он чувствовал, как все это копится внутри, как сжимается в тугой комок.

Из темноты вдруг появился Громила. Он был запыхавшийся и потный. Остановился у костра, тяжело дыша.

— Ах, вот ты где сидишь, — выдохнул он. — А я тебя ищу по всему кишлаку.

Саша поднял голову и улыбнулся.

— Садись с нами. Третьим будешь? Десантники поделились водкой.

Он показал флягу. Громила помялся, переступил с ноги на ногу.

— Может, потом, — сказал он. — Паша, тебя там Санек зовет. Хочет поговорить.

Саша нахмурился. Улыбка исчезла с его лица.

— Что-то случилось?

В его голосе прозвучала тревога. Громила замялся, отвел взгляд.

— Пойдем, — сказал он. — Он сам все расскажет.

Саша посмотрел на Стоуна. Тот кивнул.

— Иди.

Саша встал. Стоун вдруг усмехнулся и позвал его:

— Пашь… Только это… фляжку оставь, а?

Саша улыбнулся краем губ и оставил флягу. Они с Громилой пошли прочь от костра. Ночь была темной и тихой. Саша шагал быстро, Громила едва поспевал, кривясь от боли в спине.

— Что случилось? — снова спросил Саша.

— Ну… — Громила запнулся. — Ты это… ты только не волнуйся. Более-менее все нормально.

— Когда нормально, брат меня так не вызывает, — пробурчал Саша.

— Ну… Ну я ж тебе сказал, что он сам… Сам тебя, скажем так… обо всем уведомит.

— О чем, обо всем? — замедлил шаг Саша.

— Ой, — Громила поморщился. — Да кончай ты лезть со своими вопросами, нетерпячка. Его ж не арестовали? Не арестовали. Так чего пока переживать-то?

Громила понял, что сморозил глупость, а потому даже застыл на месте. Саша тоже остановился на полушаге. Обернулся.

— Что?

— Да… Да ничего… Эт я так…

— Громила… — Саша нахмурился, вернулся к пулеметчику. — Что с моим братом?

— Я… — Громила замялся. — Да нормально все с ним… Живой…

— Громила… — Саша посмотрел на него так холодно, что, сам того не понимая, на миг стал похожим на Пашу.

Громила аж сглотнул. Потом выдохнул, потер глаза. Саша заметил, что он занервничал.

— Ой дурак… Ой дур-а-а-а-к… — бормотал при этом Громила.

— Выкладывай, давай… — нахмурился Саша.

Громила еще чуть-чуть помялся. Потом вздохнул, решив, видимо, что отнекиваться уже поздно.

— Ну, в общем… — замямлил Громила. — Твой брат… Это… он теперь под следствием. Ему грозит трибунал.

Саша окоченел от шока. Его глаза расширились.

— А вы? — спросил он хрипловато.

— Ну, нас-то оправдали. А его… — Громила развел руками, и по его лицу было видно, что он сам не рад тому, что говорит. Потом он глуповато улыбнулся: — Ну… Ну, я не мастак серьезные разговоры вести. Я больше по неприличным анекдотам… Санек тебе лучше объяснит…

Саша не дослушал. Он резко развернулся и пошел вперед, быстрым, почти бешеным шагом. Громила, кряхтя, заспешил за ним.

— Э, друг, ты куда? Погоди!

Саша не отвечал. Он шел и чувствовал, как внутри закипает ярость. Не на Громилу. Не на пограничников. На себя. На то, что он не был рядом. На то, что он спорил и кричал, пока его брат решал, как спасти их всех. На то, что он, Саша, был свободен, а Паша — нет. И на то, что он ничего не мог с этим сделать.

Саша ворвался на террасу чайханы так стремительно, что волкособы вскинули головы. За ним, запыхавшись, спешил Громила. Его лицо было виноватым, он разводил руками, будто извиняясь заранее.

Я поднялся.

— Я все знаю, — выпалил Саша с порога. Его голос дрожал, но не от слабости. От ярости. Он обвел взглядом пограничников и задержался на каждом. — Вы ничего не сделали! Вы не защитили его! Вы все свободны, а он под следствием! Как вы могли⁈

Громила опустил голову. Горохов отвёл взгляд. Фокс смотрел на Сашу и молчал. Никто не оправдывался. Никто не пытался возразить. Саша тяжело дышал и ждал. Его плечи вздрагивали.

— Тише, — сказал я.

Он резко повернулся ко мне.

— Тише⁈ Тебя скоро в тюрьму заберут, а ты предлагаешь мне быть тише⁈

— Я сказал — тише.

Я говорил строго и холодно. Саша, увидев мое лицо, замолчал. Он знал этот тон. Я редко его использовал, но когда использовал, он действовал. Я кивнул в сторону, подальше от костра.

— Пойдём, отойдём.

Он пошел за мной.

— Я… Я это… Он сам догадался! — крикнул мне вслед Громила.

— Ничего, — обернулся я на мгновение. — Все нормально.

Мы отошли за угол, где свет костра уже не достигал наших лиц, и нас окутала темнота. Я остановился у стены и повернулся к нему.

— Я расскажу, как все было. Только слушай и не перебивай.

Я рассказал о договоре с Савельевым. О том, что пограничники свободны, а я остаюсь под следствием. О том, что я сам согласился на это. Что это был мой выбор, и я сделал его осознанно. Саша слушал молча. Его лицо мрачнело с каждым словом.

— Это несправедливо, — сказал он, когда я закончил. — Ты не должен расплачиваться один за всех.

— Я был командиром. Я несу ответственность.

— Ты совершил столько всего! — он снова начал распаляться. — Ты спас меня! Ты захватил Каримова! Ты захватил Грейвза! Ты защитил кишлак! И за это тебя хотят бросить в каталашку⁈

— Саша…

— Нет! — он почти кричал. — Ты столько сделал! Ты рисковал жизнью! Ты дрался, как зверь! А теперь что? Тебя в клетку, как этого самого зверя, и посадят⁈

— Успокойся.

— Я не успокоюсь! — его голос сорвался. — Я не могу снова потерять брата!

Мы замолчали. Оба.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Его глаза блестели. Не от слез. От ярости и боли. Я видел, как он сжимает кулаки. Как желваки играют на его скулах. Он был похож на меня. На того меня, каким я был когда-то. Горячий, упрямый, готовый броситься в драку за того, кто дорог.

Но Саша еще не понимал одной простой вещи. Той, которую я понял уже давно.

— Я знал, на что иду, Саша, — сказал я тихо. — Знал, что все может так закончиться. Кто-то должен взять на себя ответственность за все это.

— Этот кто-то снова ты?

Я молчал.

— Если потребуется, — ответил я.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом вдруг сказал:

— Ты снова все за всех решил сам.

Дальше Саша просто развернулся и пошел прочь. Его шаги звучали глухо.

Я провожал его взглядом. Он удалялся в темноту, и его фигура становилась все меньше. Я не окликнул его. Не пошел следом. Просто стоял и смотрел, пока он не исчез совсем.

Не пошел, потому что знал — он скоро остынет. Скоро все поймет. Не сейчас, нет. Но скоро — обязательно.

— Главное, — прошептал я, — не сделай глупость, Саня. Не сделай глупость.

Савельев сидел за столиком, придвинув к себе последний лист бумаги. Керосиновая лампа почти догорела, и фитиль коптил, отбрасывая на стены рваные тени.

Сильно ныла спина. Он не привык так подолгу сидеть на полу.

И все же, майор аккуратно сложил рапорты, выровнял их по краю и отложил в сторону. Китель был уже снят и повешен на гвоздь в стене.

Майор потер переносицу, устало прикрыл глаза. День был долгим. Очень долгим. Но он сделал то, что должен был сделать. Каримов теперь в его руках. Дело трехлетней давности наконец сдвинется. А завтра — эвакуация, вертолет, возвращение на базу. Допросы, протоколы, следствие. Все, как он любил. Четко, по порядку, по закону.

Он уже предвкушал, как вернется в часть, как сядет за свой стол, как разложит перед собой папки. Как напишет первый рапорт о том, что подполковник Каримов, считавшийся погибшим при исполнении, жив и задержан. Как вызовет свидетелей. Как начнет методично, шаг за шагом, распутывать это дело. Он ждал этого три года. И вот теперь ждать осталось совсем немного.

Внезапно раздался стук. Стук резкий и даже требовательный. Савельев открыл глаза и нахмурился. Он никого не ждал. Искандаров уже получил свое. Селихов — тоже. Кто еще мог прийти в такой час?

— Кого там еще принесло? — ворчал он, поднимаясь.

Дверь распахнули, не дожидаясь ответа.

На пороге стоял Селихов? Лицо его было мрачным, глаза горели. Он тяжело дышал, будто бежал сюда через весь кишлак.

Савельев бы точно решил, что это именно прапорщик, если бы не заметил различия во взгляде этих двух молодых людей. У этого Селихова в глазах горел огонь. Этот Селихов был младшим из братьев.

— Разрешите, товарищ майор? — спросил он. И слова его прозвучали резко. Даже излишне резко.

— Разрешите, товарищ майор?

Голос младшего Селихова прозвучал излишне резко. Савельев счел, что даже слишком.

— Что вы хотели, старший сержант Селихов? — раздраженно бросил Савельев. — Вы время видели?

— Товарищ майор, — Павел сделал шаг вперед, — прошу, выслушайте, это много времени не займет.

— Идите спать, Селихов.

— Пожалуйста… — Селихов вошел еще глубже в комнату.

Пусть напористый тон старшего сержанта-десантника поначалу немало раздражал Савельева, но он все же услышал в последнем его слове небольшое смягчение.

Но главным было даже не это — во взгляде парня на миг мелькнула какая-то странная надежда. Даже не так — мольба.

Пусть особист не показал этого, но такой взгляд старшего сержанта его даже смутил.

Савельев застыл без движения. Прямой, ровный как стержень, он просто стоял и смотрел на младшего Селихова.

— Ладно, только быстро.

Савельев жестом указал на табурет.

Саша сел, но не расслабился. Он сидел, подавшись вперёд, сжимая колени ладонями. Помолчал, собираясь с мыслями, и вдруг заговорил — быстро и сбивчиво. Слова его были явно подготовлены заранее, но от волнения он путался, перескакивал с одного на другое.

— Я… Я знаю, что у вас на моего брата дело, — проговорил он быстро. — И что он под… под следствием.

Селихов вдруг замолчал, опустил взгляд. Быстро-быстро заморгал. Савельев терпеливо ждал.

Вдруг Павел быстро поднял взгляд на майора. Столь же быстро бросил:

— Я пришёл предложить сделку.

Немало усилий пришлось приложить майору Савельеву, чтобы не выкинуть отсюда этого зазнайку прямо сейчас. Однако Савельев прекрасно владел собой. Потому он даже не показал своего раздражения. Лишь спокойно промолчал.

Младший Селихов продолжил, выкладывая слова, как заранее приготовленные аргументы.

— Я… Я хочу признаться, — сказал он. — Я совершил военное преступление.

— Что? — Савельев нахмурился. — Что вы несете?

— Я приказал местным расстрелять пятерых пленных душманов после боя, — решительнее сказал старший сержант. — Их убили по моему приказу.

Савельев молчал и хмурился. А еще медленно понимал, что вообще теряет нить всего происходящего.

— И… И я напишу вам чистосердечное признание, — продолжал солдат. — Я приведу вам все доказательства. Покажу, где тела. Мои слова подтвердят местные. У вас на руках будет готовое дело.

Савельев продолжал молчать.

— Но взамен, — младший Селихов уперся в него своим упрямым взглядом, — вы оставите в покое Сашу.

— Ты что несешь, сынок? — удивился Савельев, даже не пытаясь скрыть этого.

— Я знаю, что вам нужно какое-то дело, — невозмутимо продолжил Саша. — Привлечь моего брата будет сложно и муторно. А меня — расплюнуть. Даже расследовать ничего не придется. Все доказательства будут у вас на руках.

Он опустил взгляд. Добавил:

— Если вам нужно закрыть такое дело, чтобы продвинуться по службе, вы…

— Ты считаешь, — перебил его Савельев, — что я занимаюсь делом Александра Селихова, чтобы выслужиться.

Это был не вопрос, а настоящее утверждение.

Селихов осёкся.

Савельев смотрел на него, и в его груди медленно, как ледяная вода, поднималась ярость. Да что этот пацан себе позволяет? Этот мальчишка, этот сопляк, просто сидит сейчас перед ним и пытается торговать своей виной, что ли? Да к тому же, думает, что Савельевым движет карьеризм? Что он, майор Савельев, три года искал Каримова не для того, чтобы справедливость восторжествовала, а чтобы получить погоны? Что он готов обменять одного подследственного на другого, как мешок муки меняют на мешок сахара?

Эти мысли, вмиг пронесшиеся в голове майора, его просто взбесили.

— Вы полагаете, — проговорил он тихо, и от этого тихого голоса младший Селихов невольно отпрянул, — что правосудие — это товар? Что его можно обменять, продать и купить? Что им можно торговать как на базаре?

— Товарищ…

— Вы считаете, — продолжил Савельев, сам того не ведая, перешедший на «вы», такое характерное для его допросного тона, — что если вы предложите себя, я забуду о законе и отпущу вашего брата?

— Я не…

— Молчать.

Савельев не кричал. Он говорил ещё тише, чем раньше, но каждое слово падало, как тяжелый камень в воду.

— Вы пришли сюда и предлагаете мне сделку, — продолжал он. — Вы, мальчишка, который утверждает, что расстрелял пленных, теперь пытается торговать своей виной, как будто это что-то стоит.

Савельев замолчал. Потер глаза.

— Вы думаете, я занимаюсь именно этим? Коллекционирую дела? Выслуживаюсь?

Савельев сделал шаг вперед. Селихов отшатнулся, но остался сидеть.

— Я офицер, — продолжал особист. — Я служу закону. А закон не продаётся и не покупается. Ваш брат — дезертир. Вы, если ваши слова правдивы, — военный преступник. И если вы продолжите в том же духе, я лично прослежу, чтобы вы оба сели. Понятно?

Младший Селихов сначала буквально остолбенел от ужаса. Впрочем, быстро взял себя в руки и открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент в дверь снова постучали.

Стук был другим — Савельеву он показался коротким и даже властным.

— Кто там еще? — крикнул Савельев.

Дверь открылась, и вошёл старший Селихов. Александр. Он обвёл комнату быстрым, цепким взглядом, задержался на своем брате.

— Выйди, — сказал он брату.

Младший заколебался. Он мешкал секунду. Две. Потом, без слов встал и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Селихов повернулся к Савельеву. Они смотрели друг на друга, и в комнате повисла мерзкая, напряженная тишина.

— Наш договор в силе? — спросил Селихов.

Савельев выдохнул. Он всё ещё был зол, но злость уже уходила, сменяясь усталостью.

— В силе, — ответил он. — Только оставьте меня в покое. И идите спать.

— Есть, — бросил Селихов.

Не проронив больше ни слова, он вышел.

Савельев остался один. Он опустился на табурет, на котором только что сидел Селихов, и долго смотрел в пол.

Потом он встал, подошёл к двери и выглянул наружу. Братья уходили по переулку. Один — прямой и спокойный. Другой — ссутуленный, подавленный.

Савельев неосознанно хмыкнул. Хмыкнул беззлобно. Даже с каким-то спокойным удовлетворением.

— Вот уж нарисовались на мою голову, — проговорил он. — Братья-акробатья…

Савельев проводил их взглядом и закрыл дверь. Нужно было выспаться. Завтра ему предстоял новый, тяжелый день.

Мы вышли от Савельева в темноту.

Саша шагал впереди, глядя под ноги и сжимая кулаки. Я молчал, давая ему время переварить всё, что случилось.

Ночь сделалась холодной, ветер пробирал до костей, но я почти не чувствовал холода. Я чувствовал мерзкую злость, царапавшую нутро, что появилась, когда я увидел его там, в кабинете особиста.

Я был уверен, что она не вспыхнула бы, если бы я ненароком не услышал их разговор сквозь тонкую деревянную дверь.

Саша предлагал себя взамен на меня, словно мы были не людьми, а какими-то мешками с картошкой.

Это меня и разозлило.

Мы отошли достаточно далеко, чтобы нас никто не услышал. Я остановился. Саша тоже. Я провёл ладонью по лицу, беря себя в руки. Потом посмотрел на него — на его взъерошенные волосы, на красные глаза, на то, как он кусает губу, чтобы не сорваться.

— Ты сделал глупость, — сказал я.

Я даже не повысил голоса. Просто констатировал факт. Мой голос звучал ровно, но внутри, где-то глубоко внутри, злость все еще точила свои когти. Я злился не на Сашу, а на его безрассудство. На то, что он пытался жертвовать собой, не понимая последствий. Но кричать было нельзя. Крик только оттолкнул бы его.

Саша вздрогнул, как от пощёчины. Открыл рот, но я не дал ему заговорить. Я понимал, что первое, что он попытается сделать — оправдаться. Но оправдания были не нужны. Я знал, почему он это сделал.

— Я понимаю, зачем ты пошёл к нему, — продолжил я. — Ты хотел защитить меня. Хотел, чтобы всё было по справедливости. Чтобы я не отвечал один за всех. Это хороший мотив. Но мотив ничего не значит, если исполнение подкачало.

Он всё-таки вскинул голову, и я увидел в его глазах обиду пополам с гневом.

— А что мне было делать⁈ — выпалил он. — Сидеть и смотреть, как тебя забирают⁈

— Тебе надо было не лезть к особисту с предложениями, от которых он только сильнее разозлится, — я говорил всё так же ровно, держа свою злость на поводке. — Ты понимаешь, что чуть не сорвал всё? Мы с ним договорились. С трудом, но договорились. А ты пришёл и предложил ему сделку, как на базаре. Он теперь думает, что мы оба считаем его продажным карьеристом.

— Но он же…

— Он офицер, который давно искал Каримова. Причем искал не ради погон, а ради справедливости. И ты своим предложением оскорбил его. Понимаешь?

Саша опустил голову. Я видел, как он сжимает и разжимает кулаки. Ему было стыдно. Но ещё больше ему было страшно. Страшно за меня. И именно этот страх толкал его на самые глупые поступки.

Я подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Саша, — сказал я тише. — Я знаю, что ты хочешь помочь. И я ценю это. Но помогать нужно с умом. А ты действовал на эмоциях. А эмоции — плохой советчик.

— Но я не могу сидеть сложа руки! — повторил он упрямо.

— Хорошо, — кивнул я. — Не сиди. Я найду тебе дело.

Он поднял голову, и в его глазах мелькнула надежда. Но я знал, что ему не понравится то, что я скажу.

— С этого момента ты будешь под присмотром. Будешь помогать конвоирам с пленными. Готовить и носить им еду, выносить вёдра, если потребуется. И никакого оружия.

— Чего? — нахмурился он.

— Займешь руки делом, чтобы голова не болела от всяких глупостей.

Он вспыхнул:

— Ты с дубу рухнул? Это унизительно!

— Это работа, — ответил я спокойно. — Ты хотел быть полезным — вот способ. И это не обсуждается.

Он открыл рот, но не нашёл, что ответить. Я отпустил его плечо и сделал шаг назад.

— Это приказ, — добавил я, чтобы он не спорил. — Выполняй.

— Ты мне не командир, — зашипел Саша.

— Но я старший по званию. И твой старший брат. И ты будешь выполнять, что я скажу. Понял?

Саша постоял ещё мгновение, глядя на меня. Потом резко развернулся и пошёл прочь. Не в ярости, как в прошлый раз, а тяжело, будто на плечи ему положили невидимый груз.

Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в темноте. Потом прикрыл глаза и позволил себе один короткий, усталый вздох.

Ему не спалось.

Каримов сидел у стены, вытянув ноги и прислонившись затылком к холодной глине.

Руки его были связаны спереди, на этот раз слабее обычного. Он уже не пытался освободиться. Зачем? Кругом десантники, часовые, а за дувалами — леса и горы, в которых одному выжить почти невозможно. Если, конечно, не ходить там всю жизнь.

Бежать Каримову было некуда.

Он слышал, как снаружи перекликаются люди. Слышал обрывки разговоров. Погода нелётная. С гор спустился туман. Конвоиры обсуждали, что если к рассвету не разъяснится, им точно придется торчать тут еще сутки.

Эта новость наполняла Каримова спокойной, холодной радостью. Время — единственное, чего ему не хватало. И теперь, возможно, оно у него появилось.

Когда за дверью дома послышались шаги, Каримов выпрямился и принял своё обычное выражение — лёгкая усмешка и расслабленная поза.

Он ждал увидеть кого-то из десантников или того угрюмого сапёра, что приносил еду вечером. Но дверь открылась, и вошёл к нему вдруг младший Селихов.

Каримов сразу узнал его — не по лицу, которое было точной копией лица прапорщика, а по тому, как он двигался. Дёргано, резко, будто каждое движение давалось ему с трудом. Он нёс миску с какой-то едой и старался не смотреть на пленного.

Каримов наблюдал за ним с интересом. Парень поставил миску на пол, разогнулся и уже повернулся, чтобы уйти. Он явно не хотел здесь находиться. Но Каримов его остановил.

— Твой брат тебя наказал? — спросил Каримов негромко.

Младший Селихов замер. Его спина напряглась. Он обернулся, и в его глазах Каримов увидел ту самую смесь злости и растерянности, которую и ожидал увидеть.

Значит, угадал.

— Не твоё дело, — бросил младший Селихов. Голос его прозвучал грубо, но недостаточно уверенно.

— Конечно, не моё, — согласился Каримов. — Просто я слышал, как саперы говорили о том, что вы в ссоре. И вот теперь ты приносишь пленникам еду. Это все несложно было сложить.

Селихов молчал. Каримов не торопил. Он знал, что тишина действует сильнее слов. Парень стоял у двери, не решаясь уйти. Что-то держало его здесь. Может быть, любопытство. Может быть, потребность выговориться. А может быть, то самое чувство, которое Каримов хорошо знал, — одиночество среди своих.

— Знаешь, дружище, — сказал Каримов. — Мне почему-то кажется, что мы с тобой похожи гораздо больше, чем нам самим кажется.

Саша дёрнулся, как от удара. Его глаза сузились.

— Что ты несёшь? Я на тебя не похож.

— Я не пытаюсь тебя оскорбить, — Каримов говорил спокойно, почти устало. — Просто констатирую факт. Ты предан своему брату. Готов защищать его любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Я когда-то тоже был предан своей семье.

— Ты предатель, — отрезал младший Селихов. — Ты продался американцам.

— Да, — кивнул Каримов. — Я предал Родину, чтобы спасти жену. Твой брат нарушил присягу, чтобы спасти тебя. И мне кажется… Ты бы сделал то же самое, если бы помощь нужна была уже ему.

Каримов выдержал паузу. Селихов стоял перед ним, словно бы не решаясь отдернуть занавеску, чтобы уйти.

— Скажи, — вновь начал Каримов, — ты бы нарушил присягу, чтобы спасти брата?

Саша открыл рот, но осёкся. Каримов видел, как в его глазах мелькнуло сомнение. Парень хотел сказать «нет», но не мог. Потому что оба знали правду. Он бы нарушил.

— Я — это не ты, — сказал Селихов, но голос его прозвучал глухо и неуверенно.

— Несомненно, — согласился Каримов. — Но ты мог бы мной стать. Если бы обстоятельства сложились иначе. Если бы твоему брату угрожала смерть. Если бы тебе предложили выбор — его жизнь или твоя честь. И тогда… И тогда что бы ты выбрал?

Саша молчал. Каримов не давил. Он смотрел на парня и думал, что мальчишка действительно не так прост, как кажется. Он уже сделал свой выбор. Просто ещё не осознал этого. И когда осознает, ему станет страшно.

— Твой брат, — заговорил Каримов снова, — он сильный человек. Я редко встречал таких. Он идёт до конца, не сворачивая, и при этом умудряется сохранять человечность. Это редкий дар. Но у него есть слабость. И эта слабость — ты. Он ради тебя на всё готов. А ты ради него?

Он замолчал, давая словам осесть. Саша стоял, опустив голову. Потом вдруг спросил глухо:

— Зачем ты мне это говоришь?

Каримов пожал плечами, насколько позволяли верёвки:

— Мне скучно. Я сижу здесь второй день. Со мной никто не разговаривает, кроме майора, который приходит, чтобы молча смотреть на меня, а потом начинает задавать дурацкие вопросы. А ты — живой человек. Мне показалось, тебе тоже нужно с кем-то поговорить.

— Мне не нужно.

— Как знаешь.

Селихов постоял ещё несколько секунд.

Потом резко развернулся и вышел, задернув за собой полог занавески.

Каримов остался один.

Он подтянул к себе миску, понюхал еду. Рис с чем-то мясным. Взял ложку и принялся неловко есть связанными руками.

Вкуса пищи он почти не чувствовал.

Утро выдалось серым и холодным.

Я проснулся до рассвета, хотя мог бы поспать еще час или два — будить было некому, бой давно кончился, и десантники взяли охрану периметра на себя.

Но сон не шел.

Я сидел под навесом чайханы, завернувшись в плащ-палатку, и смотрел, как медленно светлеет небо над горами.

Светлеет — и затягивается низкими, тяжелыми облаками.

Туман сползал со склонов, как живое существо, обволакивал дувалы, глотал крыши саклей, глушил звуки. В такую погоду не то что вертолет — птица не полетит.

Я поднялся, размял затекшие плечи и пошел проверить посты. Не то чтобы я был должен это делать, просто так было проще расходиться и прогнать из головы утреннюю сонливость.

Десантники у костра грели руки и переговаривались вполголоса. Увидев меня, кивнули. Я ответил тем же и двинулся дальше, вдоль дувалов, туда, где на краю кишлака стоял наш пулемет.

Громила, сменившийся с дежурства, спал прямо на земле, подложив под голову вещмешок. Рядом лежали волкособы — Ак-Тар приоткрыл глаз, узнал меня и снова задремал. Кара-Тар даже не пошевелился. Я постоял над ними, усмехнулся и пошел проверять дальше.

Через час меня вызвали во двор мечети. Офицеры решили провести там какое-то собрание.

Искандаров пришел первым, за ним — Савельев, хмурый и невыспавшийся.

Потом подтянулся старший лейтенант Кравченко, командир десантников. Первый раз я видел его, когда советские бойцы зашли в кишлак, но только теперь рассмотрел как следует.

Это был коренастый, крепко сбитый парень лет двадцати трех, с простым, обветренным лицом и короткими, солдатскими усами.

Форма на нем сидела мешковато, но оружие было вычищено до блеска. Он говорил мало, по делу, и в интриги не лез. Мне это нравилось. Для него я был не дезертир и не подследственный, а просто прапорщик, который участвовал в обороне кишлака.

— Значит так, — начал Кравченко, когда все собрались. — Утром с точки передали, что сегодня транспорта не будет.

Искандаров и Савельев мрачно переглянулись.

— Ну что ж. Этого следовало ожидать, — сказал Искандаров.

— Угу, — Кравченко кивнул, — погода подкачала. Видимость — метров пятьдесят, не больше. Вертолет поднять можно, спору нет. Но лететь через перевал в таком тумане — самоубийство. Скалы, ветер, облака до самой земли. Они не отправят нам борт, и я, если честно, их понимаю.

Кравченко потер уже усталые глаза.

— Это еще хорошо, что мы сигнал умудрились поймать. Связь здесь тоже не к черту. Мои все утро лазали по горам, чтобы нащупать волну. Так что, с уверенностью можно сказать, что постоянной связи тоже не будет.

— Сколько нам здесь торчать? — мрачно спросил Савельев. Голос у него был хриплый от недосыпа.

Кравченко пожал плечами:

— По прогнозу — непонятно. В горах всё меняется быстро. Может, к вечеру развеется. Может, завтра. Может, послезавтра.

— Послезавтра меня не устраивает, — отрезал Савельев. — У меня пленный и бумаги. Каждый лишний час — риск.

— У меня тоже пленный, — заметил Искандаров. — Но я предпочту довезти его живым и позже, чем разбиться в тумане.

Раздраженный Савельев засопел, но возражать не стал. Кравченко перевел взгляд на меня:

— Прапорщик, как ваши люди? Я слыхал, у вас раненные?

— Держатся, — кивнул я. — Горячая пища спасает.

— Хорошо, — Савельев обернулся к Кравченко, — а как посты? Не заметили никакой активности вокруг кишлака?

— Разведка ничего не заметила, — ответил командир десантного взвода.

— Но это не значит, что врагов тут нет, — добавил я. — Я бы усилил посты на восточной окраине. Там мертвая зона, склон. Местность за пустырем плохо просматривается из кишлака.

— Сделаем, — кивнул Кравченко. — Я распоряжусь.

Искандаров вдруг оживился:

— Кстати, о духах. Наши трофеи — оружие, боеприпасы, документы из пикапа Грейвза. Нужно все это подготовить к эвакуации. И еще тела. Наши, советские — обязательно забрать с собой. Афганцев, наверное, здесь похоронят.

— Большинство захоронили еще вчера, — сказал я. — Джавед и Фарук с муллой уже готовят остальных.

Искандаров посмотрел на меня и понимающе кивнул. Савельев промолчал. Он смотрел куда-то в сторону, и я не мог понять, о чем он думает. То ли о Каримове, то ли о вчерашнем визите Саши, то ли о чем-то еще.

Кравченко подвел итог:

— Значит, у меня план такой, товарищи офицеры: остаемся здесь до прояснения погоды. Усиливаем посты, готовим трофеи к эвакуации, хороним погибших. Контакты с местными, по мере возможности, сократить до минимума. Я вижу, что они до сих пор на взводе после всего, что тут случилось. Надо организовать все так, чтобы никто ни в чьи дела не лез — ни мы в их, ни, тем более, они в наши.

— Согласен, — сказал Искандаров.

— Согласен, — выдавил Савельев, — выполняйте, товарищ старший лейтенант.

Я просто промолчал.

Кравченко же кивнул Савельеву.

Командир десантников ушел первым — ему нужно было раздать распоряжения. Искандаров, помедлив, двинулся следом, бросив на меня короткий взгляд. Я понял: он хотел что-то сказать, но решил это отложить. Может быть, потому что рядом был Савельев.

Я уже собирался уходить, когда особист вдруг проговорил:

— Товарищ прапорщик, задержись. Есть разговор.

Особист стоял передо мной, заложив руки за спину, и не сводил с меня взгляда. Лицо его было всё таким же сухим и строгим, но что-то в нём изменилось. Пропала холодная, оценивающая отстранённость, что была на нем вчера. Майор выглядел усталым. Таким же усталым, как все мы.

— Ваш брат поступил неосмотрительно, — сказал он, — когда пришёл ко мне вчера ночью.

— Я знаю, товарищ майор, — ответил я суховато.

— Полагаю, вы уже добились от него признания о том, зачем именно он приходил.

Я промолчал, заглядывая особисту в глаза.

— И знаете, что я отказал ему, — продолжил он, — резко, даже грубо.

Особист помолчал. Достал из нагрудного кармана пачку сигарет, постукал ею о ладонь, чтобы выудить оттуда сигарету.

— Если он действительно сделал то, о чем говорил, то это военное преступление.

Я продолжал молчать.

— Однако парень точно был не в себе, — Савельев закурил. — И мог взять эти глупости с потолка. Ведь так?

— Чего вы хотите от меня, товарищ майор? Говорите прямо, — я нахмурился.

Савельев затянулся. Выпустил носом густой дым. И вдруг улыбнулся.

— Не волнуйтесь, товарищ прапорщик.

— Я спокоен.

Он хмыкнул.

— Вижу, — Савельев повременил, затянулся вновь. — Я знаю, что вы считаете меня предельно принципиальным офицером. И думаете, что я немедленно побегу хвататься за это дело, основываясь на одних только словах вашего брата. Ведь так?

— Я пока ничего не думаю, товарищ майор, — мотнул я головой.

— Хорошо, — он едва заметно улыбнулся. — Я ценю в людях привычку не делать поспешных выводов.

— Я бы хотел перейти ближе к делу, — суховато напомнил я.

Савельев, не снимая улыбки с лица, бросил недокуренную сигарету под сапоги. Растоптал ее.

— Я лишь хотел сказать, — продолжил он, — что редко встречал такую преданность. Обычно люди думают только о себе. О своей шкуре, о своей выгоде. А вы с братом — нет. Вы готовы жертвовать собой друг за друга. Это вызывает уважение.

Он говорил спокойно, без обычной сухости, и его слова даже казались искренними. Я слушал и пытался понять, куда он клонит. Савельев никогда не был так откровенен. Ни вчера, ни раньше. Что изменилось? Что он хочет получить взамен?

— Я три года шёл за Каримовым, — продолжил он. — Три года искал зацепки, писал рапорты, убеждал начальство, что его дело нужно пересмотреть. А вы взяли Каримова за две недели. И не только его — Грейвза, Стоуна. Если бы не ваше дезертирство, этих троих у нас бы не было. Это факт.

Он помолчал, глядя куда-то поверх моего плеча.

— Я не говорю, что вы невиновны, — продолжил он. — Закон есть закон. Вы ушли без приказа, и за это придётся ответить. Но я хочу, чтобы вы знали: я вас уважаю. И сделаю всё, чтобы ваше дело рассмотрели с учётом всех смягчающих обстоятельств.

Я молча смотрел на него. Его слова звучали все так же искренне. Но Савельев был опытным контрразведчиком. Он умел говорить то, что нужно. И я не знал, что именно сейчас нужно ему.

— Спасибо, товарищ майор, — сказал я. — Я это ценю.

Он кивнул. Потом вдруг добавил:

— Ваш брат — горячая голова. Он думает, что жертва всё исправит. Но одной жертвы мало. Нужна дисциплина. Присмотрите за ним.

— Обязательно.

— Спасибо, что уделили мне время, — сказал он уже суше, — это всё, что я хотел сказать.

Савельев попрощался, развернулся и зашагал прочь. Его спина была прямой, шаг — чётким. Я смотрел ему вслед и думал. Что это было? Попытка наладить контакт? Искреннее признание? Или тонкая игра, с целью втереться мне в доверие.

Ветер гнал по двору мелкую пыль. Туман всё так же висел над кишлаком, глушил звуки.

Я думал о том, что Савельев мог говорить искренне, но с тем же успехом мог вести и какую-то свою игру. Признаюсь, правдоподобным мне казался именно второй вариант. Но в любом случае, он был прав в одном. За Сашей нужен был глаз да глаз. Особенно теперь.

Саша закончил разносить завтрак раньше обычного. Сначала он ходил к душманам, потом — к Каримову и Грейвзу.

Утро казалось хмурым и мрачным, в кишлаке стоял холодный туман. Всё это давило на него. Работа была неприятной, но он выполнял её молча и без пререканий. Спорить с братом после вчерашнего у него просто не было сил.

Он вышел из сакли, где держали Грейвза, и направился к дальней стене дувала, чтобы побыть одному. Американца он обслуживал молча, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Тот что-то говорил на своём языке, кажется, требовал воды. Саша не реагировал на это. Поставил миску и ушёл. Ему не было дела до Грейвза. Ему вообще ни до чего не было дела.

У стены он остановился, привалился плечом к холодной глине и закрыл глаза.

Туман смягчал звуки, и кишлак казался вымершим. Лишь конвоиры тихо, вполголоса, переговаривались у сакли, где держали американца.

Саша думал о вчерашнем разговоре с братом. «Ты сделал глупость». Эти слова до сих пор жгли его изнутри. Нет, он не думал, что брат ошибался. Даже напротив, сейчас Саша считал, что Паша оказался прав в тот раз. И от этого было ещё хуже.

— Старший сержант Селихов.

Голос раздался неожиданно. Саша открыл глаза. Перед ним стоял Савельев. Особист появился бесшумно, словно вырос из тумана. Его лицо было спокойным, руки заложены за спину.

— Как служба, боец? — спросил он с едва заметной улыбкой.

— Идет, товарищ майор, — приосанился Саша.

— И правильно. Куда ж ей деваться, да? — пошутил Савельев, но почти сразу посерьезнел, безошибочно уловив, что Саша шутки не оценил.

Савельев немного повременил. Саша помялся на месте, не зная, следует ли ему что-то говорить сейчас особисту. Майор развеял его сомнения, заговорив первым.

— Я думал о вашем предложении, — сказал он. — О том, что вы изложили мне вчера.

Саша напрягся. Он ожидал продолжения вчерашней выволочки, но Савельев не кричал. Он говорил тихо, почти устало.

— И я считаю, что это глупость. Вы хороший солдат. И разбазаривать таких бойцов — не дело.

Саша украдкой выдохнул.

— Я… Я просто устал, товарищ майор, — потер он шею.

— Но я понимаю, почему вы это сделали, — продолжил особист, пропустив слова Саши мимо ушей. — Вы любите брата. Это видно. И вы хотите ему помочь.

— Так точно, товарищ майор, — сказал Саша, удивляясь тому, насколько откровенен с ним особист. — Все же… Все же он единственная моя родная кровь на этой войне…

— Я могу дать вам такую возможность, — снова проговорил особист, и Саше опять показалось, будто он не обращает внимания на его слова.

От этого Саша насторожился.

— Вы носите еду пленным, — сказал Савельев. — Бываете у Каримова, у Грейвза. Вы слышите, о чём они говорят. Вернее, могли бы слышать, если бы слушали внимательно.

Саша молчал. Особист продолжал:

— Мне нужно знать, не пытаются ли они что-то замыслить. Особенно Каримов. Он хитёр. Он будет говорить с вами, возможно, даже пытаться наладить контакт. Если вы заметите что-то подозрительное — просто скажите мне. Это будет ваша маленькая помощь следствию.

— Вы хотите, чтобы я доносил на них, — медленно проговорил Саша.

— Я хочу, чтобы вы помогли следствию. Речь о доносительстве не идет. Они — пленные враги, — поправил Савельев. — А вот ваш брат под следствием. Если вы поможете мне, я смогу замолвить за него слово. Это в ваших интересах.

Саша смотрел на него. Лицо особиста было непроницаемым. Ни намёка на вчерашнюю ярость. Только спокойная, деловая уверенность человека, который знает, что предлагает разумную сделку. И от этого было ещё противнее.

— Я не доносчик, — сказал Саша.

— Я не требую ответа сейчас, — Савельев чуть склонил голову. — Подумайте. Ваш брат рискует всем. А вы можете ему помочь. Просто будьте внимательны. На этом все.

Он развернулся и зашагал прочь, растворившись в тумане так же бесшумно, как появился.

Саша остался один. Он стоял у стены и чувствовал, как внутри поднимается горячая, тошнотворная волна.

Он не мог понять, что именно его так задело. То, что Савельев предложил ему стать доносчиком? Или то, что особист был прав — брату действительно нужна помощь.

Саша понимал, что если согласится сейчас играть по правилам особиста, позже Савельев не остановится только на этом.

И это злило Сашу.

Он выдохнул. Попытался взять себя в руки.

«Эмоции — плохой советчик», — вспомнились ему слова брата вдруг.

Но они не помогли. Не помогли, потому что злость не отступала.

Саша вошел в саклю, не глядя на Каримова.

Пришло время обеда, и он поставил миску с едой на пол. Пленных кормили хорошо. Саше казалось, что даже слишком. С другой стороны, и Каримов, и Грейвз были важными шишками. И оба майора КГБ явно очень старались, чтобы они добрались до кабинета следователя в целости и сохранности.

Саша выпрямился и уже повернулся, чтобы уйти. Каримов, сидевший теперь на единственном табурете, проводил его взглядом и негромко спросил:

— Что случилось?

Саша замер у двери. Не обернулся. Его спина напряглась.

— Не твоё дело.

— Конечно, не моё, — согласился Каримов. — Просто ты выглядишь так, будто тебя только что ударили. А я слышал, что здесь, кроме брата, тебя бить некому. Но брат бы не стал. Значит, тебе снова насолил кто-то другой.

Саша молчал. Каримов не торопил. Он ждал, и тишина в сакле становилась всё тяжелее. Наконец парень резко обернулся. Его глаза горели.

— Слушай, крыса, — разозлился Саша, — тебе не надоело ко мне лезть, а?

— Но… Но я не лезу, — Каримов изобразил удивление, — я просто хочу поговорить. Я ведь говорил, что тут совсем нечем заняться.

— Так найди себе занятие. Я не знаю… Крыс посчитай, или рис в своей каше. Но от меня отвянь.

— Мд-а-а-а… — повременив, протянул Каримов, — вижу, дело совсем плохо. Может… Может, я могу чем-то помочь? Не бойся, расскажи. Никто не узнает, что мы говорим и…

— Если ты не заткнешься, — выпалил Саша, — Савельев первым узнает, что ты больно языкатый! И уж тогда кляп будет тебе обеспечен, а я…

Саша осекся. Под взглядом Каримова.

— Вот значит как, — Каримов вздохнул. — Значит, ты шпионишь для нашего офицера особого отдела. Мда… Жаль.

— Че ты несешь⁈ Ничего я не шпионю!

— Нет? — Каримов снова якобы удивился. — А что? На месте майора Савельева я бы завербовал кого-нибудь в информаторы, чтобы знать, что на душе у пленных.

— Я не крыса! — выдохнул Саша, — и никому ничего не докладываю! Я солдат! Я десантник и я…

— В этом нет ничего страшного, — пожал плечами Каримов. — Я понимаю, что у тебя не было выбора. Таким, как Савельев, не отказывают.

— Я не крыса! — крикнул Саша и пнул миску Каримова.

Та отлетела в угол, расплескав жидковатую кашу. Глухо хлопнула о стену и перевернулась.

Саша застыл на месте. Каримов угрюмо наблюдал за тем, как его обед стынет на полу.

Саша выдохнул, приложил руку ко лбу и оперся спиной о стену. Медленно сполз под нее, обреченно схватившись за голову.

В комнате стало тихо.

— Ничего страшного, парень, — нарушил эту тишину Каримов. — Я думаю, мне наложат еще.

Саша не ответил.

Каримов смотрел на Сашу так, будто ему самому было неловко за внезапный порыв парня.

— Эй, ну что ты? Всем сейчас тяжело. Хватит раскисать.

— Я… Я, кажется, вконец запутался, — выдохнул Саша.

— Ну… Ну это война, — пожал плечами Каримов. — Тут, как я сказал, всем тяжело.

— Сначала Махди, потом брат… Потом эти офицеры… — Саша пригладил отросшие волосы, — уж лучше в окопе с автоматом духов стрелять… Чем все это…

Каримов молчал, глядя на Сашу. Саша же совсем повесил голову. Тихо проговорил:

— А теперь еще этот особист ко мне прокопался…

— Что-то случилось? — спокойным, даже бархатным голосом спросил Каримов.

— Савельев, — бросил Саша. — Этот… этот особист. Он предложил мне шпионить за вами. За пленными. Чтобы я доносил ему, о чём вы говорите. Я что ему, крыса какая? Или как?..

Каримов не улыбнулся и не стал насмехаться. Он просто кивнул, будто ожидал чего-то подобного.

— Этого следовало ожидать, — сказал он. — Так уж получилось, друг мой, что ты важный человек. И потому все хотят тебя использовать. Савельев — чтобы следить за нами. Твой брат — чтобы таскать еду и выносить вёдра. Ты для них инструмент. А инструмент не спрашивают, чего он хочет.

— Брат не использует меня, — отрезал Саша. — Он меня защищает.

— Да, — согласился Каримов. — Он единственный, кто о тебе заботится. Именно поэтому ты должен защитить его в ответ.

Саша хотел возразить, но осёкся. Каримов смотрел на него спокойно, почти сочувственно. Потом Каримов вдруг вздохнул и заговорил, глядя куда-то в сторону:

— Твой брат понимает, что вы в большой ловушке. А потому и хочет оградить тебя от опасности хотя бы сейчас.

— Что? В какой ловушке? О чем ты говоришь?

Каримов ответил не сразу. Он долго смотрел на миску, лежащую в углу.

— Пока Грейвз молчит, у вас есть шанс, — посерьезнел Каримов вдруг. — Но это ненадолго. Рано или поздно появится переводчик. И тогда Грейвз заговорит. И знаешь, о чём он расскажет в первую очередь?

— О чём? — спросил Саша хрипло.

— О том, что ты и твой брат — в списках «Зеркала». Твой брат — слишком ценный кадр, чтобы оставлять его без присмотра. А ты — его слабость. Идеальный рычаг давления. Когда Грейвз расскажет об этом КГБ, вас начнут крутить. Сначала — как свидетелей. Потом — как соучастников. И тогда твоему брату будет грозить уже не трибунал за дезертирство. А статья за измену Родине. И тебе тоже.

Саша сидел, будто громом поражённый. Его лицо побелело. Он открыл рот, но не мог выдавить ни слова. Каримов теперь просто смотрел на него и ждал. Он знал, что парень не поверит сразу. Так и вышло.

— Ты лжёшь, — выдохнул Саша. — Этого не может быть.

— Может, — ответил Каримов ровно. — Почему, как ты думаешь, Грейвз прислал сюда этого здоровенного американца, Мэддокса?

— Чтобы спасти тебя!

— О, нет-нет, — Каримов покачал головой. — Я Грейвзу был больше не нужен. Свою роль я уже сыграл. А вот ты и твой брат — да. Я сам видел ваши личные дела у Грейвза. Даже с фотографиями. Он сам показал их мне. И главнейшей моей задачей в кишлаке Дараи-Шифо было захватить именно вас.

— Ложь… — не сразу ответил Саша хриплым, тихим голосом.

— Нет. Это правда. И ты, в глубине души, это понимаешь. Твой брат — тем более. А скоро поймёт и КГБ. И тогда будет поздно.

Он замолчал. Саша сидел под стеной, сложив руки на бедрах. В его глазах метались страх и ярость. Он хотел ударить Каримова, закричать, сделать хоть что-то. Но не мог. Потому что Каримов говорил правду. По крайней мере Саше так казалось, пусть он и пытался гнать прочь эту мысль.

Каримов вдруг добавил, почти безразлично:

— Я не говорю, что ты должен что-то сделать. Просто предупреждаю. Пока Грейвз молчит, у тебя есть время. Но когда он заговорит…

Он не закончил. Саша резко встал, развернулся и вышел, задернув за собой занавеску.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.