1. Херсон Таврический (Византийский).

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. Любимец богини Иштар.

35. Ассирийский мушаркишу.

36. Ворота богини Иштар.

37. Карфагенский мореход.

38. Меня зовут Корокотта.

39. Убей крестоносца.

40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.

41. Боги войны.

42. Боги войны-2

43. Боги войны-3

44. Черная банда.

45. Черная банда-2.

46. ТАЙНОЕ ОСТРИЁ РАПИРЫ.

ПЕРВЫЙ ТОМ

6

Французский дворянин не имеет права заниматься торговлей и работать где-либо. Даже заморская пока под запретом для них. Только служить королю в армии или чиновником. За нарушение могут понизить социальный статус, лишить привилегий дворянства. Хотя не все однозначно. Чем дальше от столицы, тем слабее блюдут законы. В Бретани и Нормандии закрывают глаза на обнищавших дворян, которые не смогли или не захотели служить в армии, поэтому сами пашут свои скукожившиеся поля.

Одно из немногих разрешенных занятий — обучение владению оружием, как холодным, так и огнестрельным. Чтобы научить стрелять из мушкета, хватает нескольких уроков, а вот фехтованию на рапирах (шпагах) надо учиться несколько лет, чтобы достичь хотя бы среднего уровня. Поэтому в Париже множество фехтовальных залов на любой кошелек, в которых преподают мастера разного уровня. Одни берут три ливра в месяц при трех занятиях в неделю, другие столько же, а то и больше, за один урок. Занимались как индивидуально, так и группами. На вывесках фехтовальных залов была нарисована рука с рапирой. Это были помещения разного размера, часто с земляным полом. У стен устанавливали соломенные чучела, на которых отрабатывали точность уколов. Обычно занятие начиналось с разминки, затем отрабатывали финты, выпады, парады, нападения и защиты… Иногда ученики работали парами. На кончики затупленных рапир надеты деревянные колпачки, но на всякий случай сражаются в панцирях из толстой кожи и масках. В конце урока спарринг с мастером, который атаковал. Если ученик продержался дольше трех выпадов, обучение у данного учителя можно считать законченным и, если есть средства, переходить к более крутому и дорогому. Впрочем, богатых сразу обучали у них дома лучшие или более раскрученные мастера. Почти в каждом фехтовальном зале были лавки или скамьи для зрителей. Любой дворянин или состоятельный мещанин мог зайти и посмотреть, как проходят уроки, решить, стоит ли заниматься у этого мастера?

Я начал обход фехтовальных залов с заведения, в котором плата была пять ливров в месяц, и после первого сразу перебрался в те, что по десять и выше. Там уже был почти средний уровень, как учителей, так и учеников. Открывать собственный зал при такой жесткой конкуренции было неразумно. Играть в долгую на этом поле у меня не было желания. Я хотел временно устроиться, так сказать, подмастерьем, чтобы иметь деньги на текущие расходы, пока не найду более интересное занятие. Траты, как обычно, оказались выше, чем предполагал. Золотой запас таял стремительно, как кусок льда на мостовой в жаркий день.

В этом зале, расположенном на первом этаже четырехэтажного дома, был деревянный пол и хорошее освещение, благодаря высоким окнам. Обучение стоило двенадцать ливров в месяц при двух уроках в неделю, то есть примерно полтора за один. Мастер, имя которого Тео де Коло было указано на вывеске, был толковый, выше среднего уровня и, что немаловажно, имел учительскую жилку. Ему около сорока пяти лет, длинные черные волосы завиты по нынешней моде, на узком лице довольно таки длинный крючковатый нос, под которым черные усы вразлет, а на подбородке пучок коротких волос. Рост имел средний для нынешней Франции, то есть около метра шестидесяти пяти, поджар и подвижен, а бы даже сказал, немного суетлив. Разговаривал громко и эмоционально, часто подбадривал двух учеников, с которыми в тот момент занимался. У стены по обе стороны от входной двери стояло по деревянной скамье для зрителей. На той, что слева, лежали колеты занимавшихся в рубахах учеников, на той, что справа, сидел, выставив правую ногу вбок, ровесник моего нынешнего тела, то есть около семнадцати лет, но усы имел шикарные, на все семнадцать с половиной. Рядом с ногой была прислонена черная трость с набалдашником желтого цвета, благодаря чему издали должна казаться золотой. Широкополая черная фетровая шляпа с белым страусовым пером лежала на скамейке слева. Говорят, этот головной убор пользуется спросом в Париже потому, что из окна могут выплеснуть нечистоты прямо на голову. Наверное, где-нибудь на окраинах в бедных кварталах такое случается, но дворянам там делать нечего, а в центре за чистотой следят строго и штрафуют по прогрессирующей шкале. Особенно свирепствуют на улицах, по которым может проехать король Людовик Тринадцатый, потому что очень не любят грязь и вонь. Садиться рядом с чужими вещами, оставленными без присмотра, я не решился. Вдруг что-то пропадет?

— Не возражаешь, если присяду рядом? — спросил я и, не дожидаясь ответа, как научился у своего бывшего заместителя Георга Бирхалса, опустился на скамью рядом со шляпой.

— Да, пожалуйста! — улыбаясь, разрешил он и даже малость отодвинул головной убор, хотя места хватало. — Пришел на урок?

— Нет, подыскиваю хорошего учителя, — ответил я.

— Выбирай его, — кивнув на Тео де Коло, посоветовал сосед по скамейке. — Не зря потратишь деньги.

Сейчас считается неприличным рассказывать, сколько тратишь на обучение фехтованию. Наверное, потому, что цифры очень высокие, а не хочется выглядеть неумехой при таких расходах.

— Что с ногой? — полюбопытствовал я.

— Ранили на дуэли, — гордо ответил он.

Дуэли запрещены законом. Если со смертельным исходом, победитель может лишиться головы в прямом смысле слова, а секунданты оштрафованы и лишены дворянства. Впрочем, секунданты сейчас не следят за соблюдением правил, а сражаются между собой.

— Значит, этот учитель не так уж и хорош, — сделал я вывод.

Покраснев от смущения, мой сосед признался:

— Раньше я занимался у другого.

Значит, у более дешевого. Сделал выводы и решил не экономить.

— Александр фон Гофман, — представился я и, чтобы избежать дополнительных вопросов, сразу добавил: — Католик из Рима.

— Этьен де Плаке, — назвался и он и, улыбаясь, добавил: — Тоже католик, но из-под Орлеана!

— Младший сын? — спросил я.

— Да, — подтвердил он. — Брат помогает мне, присылает деньги. Наше имение Плаке дает четыре с половиной тысячи ливров в год. Брат пообещал помогать мне, пока не закреплюсь в Париже. Я приехал сюда, чтобы устроиться в Роту королевских жандармов или Роту легких всадников, но сказали, что надо не меньше года прослужить в других подразделениях, желательно во Французской гвардии, получить рекомендацию. Из-за раны пришлось отложить.

Французская гвардия, кроме охраны королевского дворца, выполняет еще и полицейские функции в столице, а к блюстителям порядка во все времена отношение, мягко выражаясь, двойственное.

— Это тебе бог подсказал, что не надо соваться туда, — предположил я.

— Может быть, — перекрестившись, согласился Этьен де Плаке.

Урок закончился спаррингами Тео де Коло с обоими учениками. Черно-белые деревянные маски у всех троих были, как у древнегреческих актеров, играющих трагедию. Работал учитель технично, не отнимешь. Скорость была не очень и одни шаблоны. Впрочем, мог действовать по уровню соперника, причем немного поддаваясь. Каждого ученика хватило на две атаки, причем первая была легенькая, так сказать, подбадривающая. Мэтр похвалил обоих, заверил, что есть прогресс. Типа до совершенства осталось всего чуть-чуть, платите дальше.

Ученики, поставив учебные рапиры во что-то типа деревянной пирамиды, в которой было еще шесть, начали переодеваться, а Тео де Коло в нагруднике, держа маску и учебную рапиру в левой руке, направился к нам.

— Хочешь стать моим учеником? — обратился он ко мне тоном, не предполагающим иной ответ, кроме утвердительного.

— Мне нечему учиться у тебя, — скромно ответил я.

— Хочешь сказать, что фехтуешь лучше меня⁈ — со смесью насмешки и презрения воскликнул он.

— Намного, — коротко и еще скромнее ответил я.

— Давай проверим, — предложил он, показав рукой на центр зала, где проводил спарринги с учениками.

Тут мне и пришел в голову способ подзаработать малость:

— Бесплатно не сражаюсь. Ставим по десять экю. Кто победит в трех поединках, тот заберет деньги.

Именно столько у меня было с собой венецианских дукатов, которые собирался обменять на мелкие серебряные монеты в меняльной конторе. Разыскивая приличную, я и наткнулся на эту школу.

— Вот это деловой подход! — радостно произнес Тео де Коло, уверенный, что сделает сопляка на раз-два. — Где твои десять экю?

Я достал из внутреннего кармашка в широком кожаном поясе десять золотых монет, которые здесь называют цехинами и ценят выше французских экю, потому что золото чище, и задал встречный вопрос:

— А где твои?

Видимо, мэтру даже в голову не приходило, что я могу выиграть, поэтому и позабыл, что столько денег с собой нет. Наскреб всего шесть ливров, заплаченных учениками с утра.

— Остальные буду должен, дам расписку, — предложил он.

— Тогда я тоже дам расписку, — сказал я и изобразил намерение спрятать монеты.

— Я помогу, — заявил один из учеников и полез в свой кожаный ремень.

— Я тоже, — поддержал второй.

Собирался и Этьен де Плаке подключиться, но я, повернувшись к нему, нахмурил брови. Он правильно понял и передумал, хотя по лицу видно, что точно знает, что победителем буду не я.

Втроем они набрали нужное количество монет разного номинала. Деньги сложили в кошель учителя и отдали незаинтересованному лицу — Этьену де Плаке. За это время я снял соломенную шляпу с черной лентой вокруг тульи и перевязь с рапирой, оставив их на скамейке. Простенькие, дешевые ножны и рукоять моего оружия вызвали улыбку у обоих учеников.

— Выбирай любую рапиру и надевай нагрудник и маску, — предложил Тео де Коло.

— Мне защита не нужна, — сказал я и, взяв ближнюю рапиру, направился к центру зала.

— Тогда и мне тоже, — произнес он за моей спиной, но оставил на второй скамье только маску, которая опытному фехтовальщику мешает.

Я отсалютовал рапирой и встал в обычную стойку, с которой начинают обучение: впереди на полторы ступни правая нога, направленная вперед и полусогнутая так, чтобы колено было над пальцами, а левая под прямым углом к ней и задняя ее часть на боевой линии с пяткой передней; туловище в полупрофильном положении по отношению к сопернику; вес тела распределен на обе ноги; передняя рука полусогнута, кисть на уровне середины бицепса и повернута вверх-влево; предплечье и клинок на одной прямой и направлены вперед-вверх; острие клинка на уровне и напротив левого глаза; невооруженная левая рука поднята вверх и свободно полусогнута, локоть немного выше плеча, и кисть расслабленно свисает в сторону головы. Если ты каждый день проверяешь учеников, заставляя их действовать от защиты, это откладывается в подсознании, ждешь такого же поведения и в других похожих ситуациях. Перед мэтром стоял, как он думает, зазнавшийся сопляк, десятки или даже сотни которых прошли через его зал. Поэтому он действовал, как с ними. Он собрался было атаковать, но я первым сделал шаг вперед, причем мягко, незаметно, почти без отрыва ступни от пола, и уколол в грудь, после чего, сделал два шага назад, уйдя от контратаки, и отсалютовал.

— Первая победа, — спокойно объявил я.

Надо отдать должное Тео де Коло, который не стал говорить, что был не готов и о прочих яйцах, которые ему помешали, а только кивнул, согласившись со мной. Второй раунд он начал от защиты. Фехтование на легких рапирах очень быстрое и поэтому интуитивное с добавлением информации от тактильных ощущений при соприкосновении клинков. Ты не столько видишь, сколько угадываешь по мизерной информации действия соперника. Я в двадцать первом веке месяцами оттачивал мастерство на электронном тренажере, включив болевые ощущения почти на максимум, чтобы быстрее учиться, и таки вышел на уровень, когда действуешь, не думая. Кстати, после рапиры шпага и сабля, особенно последняя, кажутся медленными и предсказуемыми. Вдобавок у меня была фора, потому что видел действия Тео де Коло в спаррингах с учениками, а он понятия не имел, с кем имеет дело, и все еще считал, что первый проигрыш был нелепой ошибкой. Второй раунд продлился чуть дольше, потому что защищаться легче, меньше подставляешься. Я поймал соперника на первой же контратаке и сделал укол переводом. Острие его рапиры было выше кисти, поэтому я опустил слабую часть клинка вниз под нее и уколол в живот. Моя рапира малость согнулась из-за того, что соперник двигался вперед.

Отскочив влево и назад, я отсалютовал и объявил:

— Две победы.

Приз уже мой.

— Давай еще раз, — упрямо потребовал Тео де Коло, который наверняка уже понял, что у меня класс намного выше.

— Пожалуйста, — согласился я и принял нетрадиционную стойку с опущенными вниз рапирой и левой рукой — признак профессионала высшего класса.

Третий раунд закончился быстрее, чем предыдущий. Я предугадал, что соперник уйдет в глухую защиту, и после первого его отскакивания сделал предельно длинный выпад со скольжением задней ноги, то есть она проехала по полу вперед сантиметров на двадцать-тридцать. Укол пришелся в район паха, после чего я сразу вернулся в начальную стойку и отсалютовал.

Тео де Коло покраснел от злости и молча швырнул свою рапиру на пол: «Всё пропало, ухожу в монастырь!». Его можно понять. Столько лет учил других, был уверен, что на голову выше большинства фехтовальщиков, а тут появляется семнадцатилетний сопляк и быстро делает его три раза подряд.

— Черт побери, мне говорили, что итальянцы — высококлассные фехтовальщики, но не думал, что настолько! — восхитился Этьен де Плаке, отдавая мне кожаный потертый кошель с деньгами.

— Надо было поставить на меня, тогда бы ты зауважал их еще больше, — подковырнул я, переложив золотые монеты в кармашек в поясе, а серебряную мелочь — в карман штанов, и предложил: — Пойдем выпьем вина, отпразднуем выигрыш.

Мне пришло в голову, что можно заработать неплохие деньги и в других фехтовальных залах, и надо было узнать их адреса.

— С удовольствием! — согласился он.

Через дом от фехтовального зала была таверна со столиками на улице под деревянным навесом. Заказ делаешь через открытое окно с железной решеткой, ведущее за стойку с большой дубовой бочкой, положенной на бок, за которой заправлял одноглазый хозяин заведения, и официант выносит на улицу вино в глиняном кувшине и стаканы из толстого зеленоватого стекла. Бутылки пока что большая и дорогая редкость и по форме напоминают луковицу — объемное приплюснутое тело с узким длинным горлышком, которое запечатывают деревянной пробкой и заливают воском. Через дорогу была овощная лавка, откуда нам принесли на деревянном подносе дыню, очищенную от семян и порезанную на дольки. Хорошо пошла под кисловатое белое вино.

— Слушай, а ты не мог бы давать мне уроки фехтования, только не очень дорого? — первым делом поинтересовался Этьен де Плаке.

— Нет, — отказался я и объяснил: — Иначе у нас будут деловые отношения, а мне хотелось бы поддерживать дружеские. Да и на данном этапе тебе нужен хороший средний мастер. Я могу помочь тебе подобрать такого. Заодно заработаем оба.

— Как именно? — спросил он.

— Я буду договариваться с учителем о поединке на деньги, а ты делать ставку на меня против его учеников, — объяснил я. — Только надо найти состоятельных, чтобы выигрыш был не меньше сегодняшнего.

— Знаю я таких! Можем прямо сейчас пойти! — с энтузиазмом предложил он и тут же поправился, смутившись: — Лучше завтра. У меня с собой мало денег. Не ожидал, что потребуются.

Договорились встретиться на следующее утро и отправиться потрошить хозяев фехтовальных залов. Я проводил Этьена де Плаке до дома чиновника, в котором он снимал комнату, и отправился к себе, передумав менять цехины. На ближайшие дни мне хватит выигрыша.

7

В каждом грандиозном плане есть слабое место. Обнаружилось оно и в придуманном мной. Я не учел, что Париж — это большая деревня. Весть о том, что какой-то юный итальянец разделал под орех опытного мастера-фехтовальщика, разлетелась по городу за день. Мы с Этьеном де Плаке заявились утром в большой фехтовальный зал, в котором он тренировался раньше и хозяину которого, мэтру Карвэлю дю Буа, видимо, хотел отомстить. В этот момент там занималось сразу двенадцать человек под присмотром хозяина и двух помощников. Урок стоил один ливр. Значит, можно было рассчитывать, как минимум, на выигрыш в двенадцать. Мы расположились на одной из трех лавок, стоявших вдоль стен.

— Понаблюдаем за ним. Так будет легче победить, — шепотом сказал я своему спутнику,

Тут к нам и подошел ровесник, довольно субтильный, которому никакой фехтовальный зал не поможет, но, как я понял, они занимались раньше в одной группе, и поинтересовался, кивнув на меня:

— Говорят ты знаком с каким-то молодым римлянином, гениальным фехтовальщиком. Это не он?

Ответ можно было прочитать на лице Этьена де Плаке, который не умел сдерживать эмоции и, как я теперь понял, скрывать тайны. Он представил нас друг другу. Приятеля звали Клод де Лоран.

— Все только и говорят о тебе. Уже появились желающие сразиться с тобой и даже вызвать на дуэль и убедиться, действительно ли ты настолько хорош, — сообщил он.

План быстрого и сравнительно легкого заработка провалился, не начавшись. Уверен, что со мной не будет сражаться ни один мэтр. И дело не в боязни проиграть десяток экю. В трубу может вылететь весь фехтовальный зал. Никто не будет тренироваться у того, кто проиграл заезжему молодому итальянцу.

— Я не конфликтный человек, не дерусь на дуэлях из-за всякой ерунды, не собираюсь ничего никому доказывать. Мне нужны были деньги, вот я и размялся с мэтром Тео де Коло, — произнес я.

Вот тут-то и появился второй способ заработать деньги, причем намного больше.

— А если бы тебе хорошо заплатили, мог бы убить на дуэли какого-нибудь человека? — спросил Клод де Лоран.

— Делал это несколько раз, — признался я. — О какой сумме идет речь?

— Триста ливров, — ответил он.

— Если это обычный дворянин, а не какая-нибудь важная птица, то не проблема, — согласился я.

— Это Франциск де Пиноше из Роты легких всадников лейтенанта Жана де Берара, — сообщил он.

— Не тот, что приставал к тебе в таверне у Нового моста? — задал вопрос Этьен де Плаке.

— Он самый, — подтвердил Клод де Лоран и скривил губы в злобной улыбке.

— Покажи его и оставь у Этьена триста ливров, который отдаст их мне, если выполню задание, или вернет тебе, — предложил я.

Жертву показал мне мой приятель, которому вручили гонорар серебряными экю и добавили монету в пол-экю, чтобы оплатить обед в трактире у Нового моста. Кухня, через которую мы зашли в заведение, была с тремя очагами, причем в каждом что-то варилось в котле, запекалось на решетке и доходило на полках в начале трубы. Возле них суетились пять человек, двое взрослых и три пацаненка, один из которых мыл посуду в деревянной бадье. Ароматы были завораживающие. Даже если сыт, пройдя через кухню, захочешь что-нибудь отведать. Зал был довольно большой, на тридцать столов, восьми- и шестиместных, застеленных скатертями из плотной грубой светлой ткани, свисающие края которых были в темных пятнах из-за привычки посетителей вытирать о них руки, а отстирать со временем становилось все труднее. К нашему приходу были заняты около половины столов. Обслуживали четыре немолодых официанта, которых называли гарсонами (мальчиками). Когда мы вдвоем заняли столик у дальней стены, откуда просматривалось все помещение, один из них, сутулый и прихрамывающий, подошел и по памяти перечислил шесть блюд, которые подавали в скоромный день. Мы заказали густой суп с телятиной, паштет из свиной печени, нижнюю, более дорогую, половину каплуна и сыр.

— Вино возьмем бордо? — спросил меня Этьен де Плаке.

— А гренаша у вас случайно нет? — задал я вопрос гарсону.

— Случайно есть, — без иронии произнес он. — У нас часто бывают шевалье из Прованса, которые предпочитают его другим винам.

— Принеси нам маленький кувшинчик, — распорядился я, а сотрапезнику сказал: — Если не понравится, возьмем еще и бордо для тебя.

Пока мы ждали заказ, в таверну ввалилась компания из семи человек. Впереди вышагивал довольно рослый и плечистый тип лет девятнадцати в широченной шляпе, не меньше тележного колеса, с тремя белыми страусовыми перьями и несколькими шелковыми лентами разных цветов, свисавших с боков и сзади. Такие же ленты, завязанные бантами, были и на алом шелковом колете, и на фиолетовых штанах, и на чулках в желто-синюю полоску, и на подъемах тупоносых черных туфель на высоком каблуке, и на перевязи с золотым шитьем, на которой висела рапира длиннее обычной сантиметров на десять. К широкому кожаному ремню привязан немалых размеров новый темно-коричневый кошель с вышитым желтыми нитками растительным узором. Из-под шляпы свисали длинные, ниже плеч, завитые, черные локоны. На бледных, может быть, набеленных щеках по черной мушке. Концы черных усов загнуты вверх острыми пиками, скорее всего, напомаженными. Бородка тоже заостренная и слипшаяся. В каждом ухе по две сережки: одна пара с жемчужинами в золотой оправе в виде лепестков цветка, вторая — с золотыми сердечками на цепочках. Два золотых перстня с красной яшмой на указательном и среднем пальцах правой руки и массивная золотая печатка на безымянном правой.

— Это он, — перехватив мой взгляд, сообщил Этьен де Плаке и добавил с нотками зависти: — Говорят, к нему благосклонна какая-то знатная и богатая дама.

Во Франции во все времена не считается зазорным жить на содержании у женщины. Это как бы указывает на превосходные сексуальные способности, маркер суперсамца.

Компания шумно расположилась за большим столом через два от нашего, и к ней метнулись сразу два гарсона. Так понимаю, чаевые будут очень щедрые. Чужие деньги тратить легко.

Заказ нам принесли двумя ходками сразу весь на большом деревянном подносе. Посуда была керамическая и оловянная. К ней прилагались два полотенчика из грубой желтоватой ткани на роль салфеток (видимо, отстирывать большие скатерти труднее), две деревянные ложки и два ножичка с деревянными рукоятками. Вилки уже есть, но считаются орудием дьявола. Впрочем, даже ложки использовали только тогда, когда не получалось брать руками. Собрать пальцами соус и слизать — в порядке вещей, не говоря уже об очистке тарелки с помощью куска хлеба. Дурным тоном во время еды считается набирать соль грязным ножом, сморкаться в салфетку или скатерть и долго ловить на себе вшей. Вино пили из керамических кружек. Гренаш зашел моему сотрапезнику, поэтому другое вино не стали заказывать.

— Двадцать шесть су, — объявил гарсон, закончив выставлять заказ на стол.

Как догадываюсь, посетители имели склонность пожрать и уйти, не расплатившись, поэтому их не вводили во искушение. Этьен де Плаке дал ему монету в пол-экю, а я махнул рукой: «Проваливай, сдачи не надо!». Чужие деньги тратятся легко. На лице гарсона впервые появилось подобие улыбки.

Готовили в этом трактире даже лучше, чем в «У дуба». Кстати, французские повара пока сильно уступают итальянским и, как утверждают некоторые, даже английским, но тут я мог бы поспорить, если брать средний уровень, а не отдельных мастеров своего дела.

Пока ел, наблюдал вполглаза за жертвой. Говорят, что люди предчувствуют свою кончину. На Франциска де Пиноше это явно не распространялось. Он громко, чтобы слышал весь трактир, и с азартом рассказывал, как провел ночь с проституткой. В общем, грозный мачо по кличке Неутомимый. Обычно хвастаются тем, чего не имеют. Ему верили или делали вид, что верят. Угощал ведь он.

Добравшись до десерта, я спросил сотрапезника:

— Отхожее место здесь есть?

— Да, во дворе. Выход напротив кухни, — ответил Этьен де Плаке.

Парижане-мужчины во все времена ссут, где припечет. В двадцать первом веке в центре города можно было увидеть подтеки на стенах зданий, включая правительственные. Женщины успевали донести до ближайшего бесплатного туалета или совмещали с чашкой кофе в каком-нибудь заведении. Сейчас оба пола не особо стесняются. Любые кусты в городе уж точно «заминированы». Лучше без нужды не соваться.

В этом трактире во дворе рядом с дровяным сараем была неширокая ниша, закрытая рваной занавеской. В деревянном полу была дырка в выгребную яму. Рядом отсек пошире, на двоих, и с деревянным навесом и каменным желобом, уходящим к дыре в стене ниши у земли. Судя по подтекам, между посетителями таверны был неофициальный конкурс, кто пометит выше. Один результат впечатлял, если это не выплеснули помои с кухни.

Вернувшись за столик, я сказал Этьену де Плаке:

— Не спеши, но будь готов в любой момент уйти.

— Ты собираешься прямо здесь?!. — удивленно воскликнул он.

— Как получится, — успокоил я.

Мы просидели еще с час, делая вид, что пьем вино. Этьен де Плаке делился со мной информацией о Париже и его обитателях, нынешних нравах и ценах. Любая тема, о которой заходила речь, в конце концов, скатывалась к деньгам и выводу, что их надо иметь много, очень много и даже больше. При этом, если протестантов, как иудеев, больше заводил процесс накопления богатства, то католиков — красивое расточительство.

Вдруг я услышал слова Франциска де Пиноше, сидевшего у стены, обращенные к соседу справа, что ему надо выйти.

— Уходим, быстро, — шепотом приказал я сотрапезнику. — Жди меня у входа.

Наш столик был ближе к кухне, поэтому мы первыми добрались до нее. Этьен де Плаке пошел на выход, а я повернул во двор. Там было пусто. Прошелся к отсеку и возле него остановился, дожидаясь жертву. Когда услышал шум открываемой двери, пошел навстречу, немного пошатываясь, словно пьяный. Соломенная шляпа была надвинута на глаза, поэтому видел Франциска де Пиноше от шеи и ниже. Поравнявшись с ним, пьяно качнулся и сильно толкнул левым плечевым суставом.

— Да ты обнаглел! — возмущенно воскликнул он, и я услышал звук доставаемой из ножен рапиры.

В отличие от него, у меня за плечами самурайская школа яй-дзюцу (один удар). Моя рука была уже на рукояти, поэтому выхватил рапиру быстрее и с разворота сделал выпад, уколов в район солнечного сплетения, немного ниже перевязи и выше широкого ремня. Клинок легко прошел сквозь тело. Я тут же выдернул его и отшагнул. Франциск де Пиноше прижал левую руку к ране и уставился на меня наполненными болью карими глазами, пытаясь, наверное, не поверить в то, что произошло. Его рапира выпала из ослабевших пальцев. Он медленно присел, а потом завалился на правый бок и лег на спину. Глаза закатились, рот открылся, показав просветы вместо зубов в нижней челюсти справа.

Я на всякий случай ногой откинул его рапиру, вытер свою об алый колет, на котором в районе живота вокруг маленького отверстия расширялось темное пятно. Кошель был привязан крепко, пришлось повозиться. Зато перстни слезли легко, а сережки просто выдернул, порвав мочки ушей. По нынешним правилам, точнее, отсутствию таковых, можно и рапиру забрать, но слишком длинная, под одежду не спрячешь.

Все так же с надвинутой на глаза соломенной шляпой я быстро прошел через кухню. Вроде бы повара и их помощники не обратили на меня внимания, но с этим головным убором придется расстаться. Я один из немногих дворян, кто ходит в такой шляпе. Остальные парятся в жару в фетровых с самыми разными перьями и султанами.

— Пошли быстро, — сказал я Этьену де Плаке, ждавшему на мостовой напротив входа в трактир.

— Не получилось⁈ — взволнованно спросил он, стараясь не отставать, хотя сильно прихрамывал.

Видимо, переживал за меня больше, чем я сам.

— С чего ты взял? — задал я встречный вопрос.

— Ты быстро вышел, — ответил он.

Мы повернули в переулок. Я на ходу протянул Этьену де Плаке золотой перстень-печатку, на котором был барельеф в виде петуха в профиль, повернутого влево, в прошлое. Клод де Лоран попросил, если будет возможность, принести этот трофей, пообещал заплатить еще пятьдесят ливров.

— Отдашь Клоду, — попросил я и добавил: — На этого петуха расфуфыренного не потребовалось много времени.

— Твою сестру! — восторженно воскликнул он.

Это французский аналог русского «Твою мать!». Не потому, что к матерям больше уважения, а потому, что к сестрам меньше.

— Отдам вечером. Клод пригласил меня на ужин, — пообещал он.

Наверное, хочет узнать, не испугался и не передумал ли я?

— Он богат? — поинтересовался я.

— Его родители были намного беднее моих, но он старший сын, — сообщил Этьен де Плаке. — Они умерли в один год с моими от чумы.

Мы дошли до его дома. Как и большая часть недорогих парижских, он был деревянный на каменном фундаменте, облицованный снаружи и внутри белой штукатуркой, не столько для красоты, сколько по предписанию городских властей для предотвращения пожаров. Скажем так, загорались они медленнее, чем неоштукатуренные, но пылали не менее ярко. Я поднялся на третий этаж, чтобы не гонять хромого туда-сюда. Скрипучая деревянная крутая лестница шла сбоку. По одному пролету между этажами. С площадок на каждом был вход в две комнаты анфиладой. На втором этаже жили хозяева. В первой темной на третьем спал на деревянном топчане одетый слуга лет двадцати семи.

Хозяин огрел его тростью, но не сильно, так сказать, по-отцовски, прикрикнул:

— Хватит дрыхнуть, бездельник! — и просветил меня: — Брат отдал мне самого ленивого слугу!

Вторая комната имела прямоугольное окно с грязными стеклами. Подозреваю, что его не мыли с момента установки. Впрочем, света пропускало достаточно, даже читать можно было. Этьен де Плаке открыл ключом замок сундука среднего размера, деревянного с бронзовыми углами. Внутри лежала скомканная одежда, а сверху пачка писем, перевязанных белой ленточкой, и кожаный мешочек с разными монетами на общую сумму триста ливров.

— Пересчитай, — предложил Этьен де Плаке.

— Доверяю тебе, — сказал я и, не считая, пересыпал монеты в объемный трофейный кошель, который держал форму, благодаря толстой коже, потому что хранились в нем всего два золотых и два серебряных экю и мелочи еще на полтора.

Франциск де Пиноше оказался не настолько богат, как старался показать и как хотелось бы мне. Впрочем, грех жаловаться. Он обеспечил меня на несколько месяцев. Профессия бретёра начинает мне нравиться.

10

Старший из братьев Монтегю не появился в Париже, как мы предполагали, чтобы похоронить брата. По письменному требованию отца, труп, хранившийся в частном платном лёднике, куда свозили убитых на дуэлях и не забранных родственниками, был засунут в бочку с дешевым вином и отправлен на телеге до Лауры, а потом на лодке до Орлеана и опять на телеге до сеньории, где и был помещен в семейный склеп. Занимался этим Клод де Лоран, как близкий родственник. Дядя возместил все расходы. Мне понравилось выражение скорби на лице заказчика убийства и черный, траурный бантик на его колете.

Пока он отсутствовал в Париже, нам с Этьеном де Плаке пришлось питаться за свои. Я по постным дням ловил рыбу на спиннинг. Тетеря относила улов в трактир «У дуба», где его готовили и часть оставляли себе в счет оплаты за это, а потом доставляла мне в судках. Сейчас в Париже очень распространено среди небогатого дворянства, не имеющего возможности держать собственного повара и не желающего шляться по заведениям, питание с доставкой на дом. Этьен де Плаке, отношения с которым у нас стали дружескими, разделял со мной трапезу. Часть приготовленного, а я ловил с большим запасом, перепадала и служанке. В скоромные дни обедали в тавернах, и друг угощал меня или платили по очереди.

До обеда каждый занимался своими делами. Я подобрал Этьену учителя фехтования, который не хватал звезд с неба, зато брал недорого и натаскивал именно тому, в чем был слаб мой друг. Остальному учил я во дворе своего дома, пока ждали возвращение Тетери из трактира. Когда он занимался, я бродил по городу, изучая его и подыскивая варианты быстро разбогатеть. Париж стремительно разрастается, но его все еще можно было бы обойти по периметру всего за час, если бы не река Сена. Иногда заходил на рынок Аль в центре города. Он самый большой. Сперва был промтоварным, а сейчас больше продуктовый. Говорят, что на нем самые низкие цены в городе. Я бы добавил, что и самые высокие. Языкатыми торговками напоминает одесский Привоз. Они говорят на собственном сленге, который я понимаю, потому что многие слова в будущем станут литературной нормой. Было интересно потусоваться между рядами и вдоль лавок в галереях, понаблюдать сценки, забавные и не очень.

Еще на рыночной площади казнят неблагородных преступников, собирая зевак со всего города: воров вешают, еретиков сжигают на костре, особо опасных разбойников и покушавшихся на короля колесуют, перебив ломом кости конечностей в двух местах и оставив умирать, привязанным вверх лицом к колесу. За мелкие преступления порют розгами, кнутами, батогами, как судья решит, выставляют на позорном столбе. На самом деле здесь это трехъярусная шестигранная башенка с высокой остроконечной крышей. На верхнем шесть — по одному на сторону — деревянных приспособлений, в которых зажимают голову и руки преступника между двумя досками с вырезами. Так и стоит приговоренный без еды и питья, испражняясь под себя, отмерянные судьей дни и ночи.

В один прекрасный день прогуливался я по рынку от скуки. Купив большую гроздь столового белого винограда, нес ее в левой руке, отрывая правой по одной и закидывая в рот крупные продолговатые ягоды с кисловато-сладкой плотной хрящеватой мякотью, а косточки выплевывал на землю. Тут-то на меня и налетела девушка лет пятнадцати с красивыми бирюзовыми глазами, наполненными детской беззащитностью и ожиданием чуда. Длинные густые каштановые волосы зачесаны на пробор посередине и заплетены в косу, уложенную короной, а на розовые щечки свисали завитые локоны. Одета, как благородная, в два длинных платья: нижнее белое нераспашное и верхнее светло-фиолетовое распашное с округлым декольте и большим белым отложным воротником с кружевами по краю, лифом на завязках, пышными рукавами с разрезами и высокими манжетами, тоже украшенными кружевами. На матерчатом красном поясе висело круглое зеркальце в черепаховой оправе с ручкой. Собственно говоря, сперва я увидел только пробор и корону на голове и почуял сексуальный запах самки, который стремительно завел меня так, что я прижал девушку к себе правой рукой и отпустил не сразу, несмотря на ее довольно энергичные попытки высвободиться.

— Извините, шевалье! — виновато произнесла она и тут же пошла дальше.

— Мадмуазель, можете повторить! — кинул я вдогонку, но девушка даже не оглянулась, быстро затерявшись в толпе.

Я пошел дальше, добивая виноградную кисть. Выкинул гребень в кучу ботвы возле торговца черной репой, который от скуки обрезал листья для удобства покупателей. Остановился перед горкой булочек, привлеченный сильным запахом корицы. Они были небольшие из белой пшеничной муки с темной красновато-коричневой корочкой, напоминали сдобные из моего детства.

Торговка лет сорока с рябым лицом заметила мою реакцию и, заулыбавшись, объявила:

— Очень вкусные булочки! Одна за три денье или полдюжины за су!

Я бы взял целую дюжину, но благородному человеку не положено носить что-либо в руках, кроме трости. Слуги у меня нет, а нанимать носильщика ради булочек глупо.

— Возьму парочку, — решил я и вдруг обнаружил, что исчез трофейный кошель, снятый в свое время с убитого во дворе трактира у Нового моста.

Тогда я повозился с ним, пока отвязал. Сейчас ремешки были перерезаны. Прямо таки классика: вор у вора украл дубинку.

— Обворовали? — то ли задала вопрос, то ли сделала вывод торговка.

— Получается, что так, — подтвердил я, не шибко огорчившись.

Как кошель пришел, так и ушел. Крупные монеты я хранил в кармашке ремня, а в него клал мелочь на такие вот покупки. Носил скорее для понтов, потому что кошель казался набитым туго. Представляю, как огорчится вор, обнаружив в нем всего горстку лиардов. Точнее, воровка. Больше ни с кем я не сталкивался после того, как купил виноград.

14

Скромное венчание прошло в церкви аббатства. Со стороны жениха были два человека. Со стороны невесты и вовсе одна знакомая, дочь лавочника, жившего возле рынка. Я посоветовал не приглашать родственников. Им сейчас не до чужих свадеб, потому что собственная сорвалась. Да и вопросы лишние задавать не будут. Для французов главное — брачный контракт, а не устаревшая церемония, хотя невеста очень волновалась. Наверное, до последнего не была уверена, что ее возьмут замуж, даже несмотря на то, что стала обладательницей дома, в котором мы жили.

— Четыре тысячи — это ерунда, но красива, не откажешь, — сделал вывод Клод де Лоран.

— Не так уж и мало, — возразил Этьен де Плаке, которого устроила бы жена с собственным домом в Париже, и попробовал, подпоив, совратить дочку лавочника.

Девица оказалась стойкой, а ее отец пообещал оторвать кое-что резвому ухажеру, если будет вертеться возле его дочери. Если намерения серьезные, пусть разговаривает с ним. Может быть, добавит что-нибудь к двум тысячам приданого. Этьен де Плаке, даже без подсказки Клода де Лорана, решил, что это слишком мало для женитьбы на некрасивой простолюдинке.

Через неделю после свадьбы, привыкнув к роли замужней женщины, Сюзанна фон Гофман навестила своих родственников на противоположном берегу Сены. Это были минуты ее торжества. Кузина Адель, свадьбу которой отложили до тех пор, пока не наберут десять тысяч ливров приданого, узнав, что родственница-бесприданница вышла замуж за дворянина, пусть и учителя фехтования, позеленела от зависти и злости. Именно так выразилась моя жена.

— Знаешь, что самое интересное? — загадочно улыбаясь, спросила она и сама ответила: — Ребекка и Адель уверены, что деньги и пистолеты украл Гаспар. Железный сундук не был взломан. Значит, его открыли ключом, который мог подделать только непутевый сын! Перед этим он просил у матери деньги, чтобы погасить долг. Он проигрался в пике.

Это карточная игра для двоих. В мою предыдущую эпоху в нее частенько резались испанцы. Колода в тридцать две карты без шестерок. Надо набрать или комбинацию без картинок, или три-четыре одинаковые, начиная с десятки, или три и более одной масти, или расположенные последовательно. За это начисляются очки. Плюс особые ситуации: пик, за который получают шестьдесят очков, и репик — тридцать. Кто первый набрал сто очков, тот и победил. Я играл в нее во время службы под британским флагом. Сойдет, чтобы убить время, но продуть большую сумму — это надо постараться, взвинтив ставки.

Еще через неделю ко мне заглянули на очередной «рыбный» обед Этьен де Плаке и Клод де Лоран. Начался Рождественский пост, поэтому друзья наведываются почти ежедневно. Мне обеды обходятся практически бесплатно, рыбалку люблю, так что принимаю их с радостью.

В конце трапезы Клод де Лоран сообщил как бы между прочим:

— Вчера приехал в Париж Луи де Монтегю, поселился там же, где жил его младший брат Теофиль. Оказывается, это он арендовал. Зимой скучно сидеть в сеньории.

— Он тоже любит играть в мяч? — поинтересовался я.

— Нет. Его больше интересуют женщины. Подыскивает жену-парижанку. Сейчас волочится за мадам де Карно. Пока, вроде бы, безуспешно, — ответил мой друг.

Это веселая вдова, довольно смазливая и в придачу богатая, известная легкостью поведения. Уверенная, что с таким-то приданым замуж выйдет, когда захочет, часто меняла партнеров, то ли отыскивая свой сексуальный идеал, то ли расширяя личные горизонты. Мероприятию придавался флёр таинственности: претенденту служанка вручала днем записку с приглашением, но без подписи. Все и так знали, что надо прийти вечером к калитке в высокой каменной стене, ограждавшей сад ее отеля, где росла группа деревьев и кустов. Когда стемнеет, выйдет слуга и проводит счастливчика в спальню своей госпожи.

— За мадам де Карно? — переспросила Сюзанна и поделилась: — Мой кузен Гаспар тоже увивался за ней и очень злился, что не обращает на него внимания.

Ее слова запали мне в голову, но план сложился не сразу, а только после того, как гости ушли, и жена поведала еще кое-что о своей родне, к которой заглядывает время от времени, чтобы насладиться своим триумфом:

— Ребекка заставила сына заложить имение ростовщику. Они получили ссуду в десять тысяч ливров. За это в течение пяти лет будут отдавать по две тысячи четыреста в год. Уже подписали брачный контракт. Венчание в воскресенье, несмотря на Рождественский пост. Ребекка спешит, пока еще что-нибудь не случилось.

У католиков можно венчаться и во время поста, но без праздничного обеда.

— Нас пригласили. Пойдем? — спросила жена.

— Давай сходим, — согласился я, потому что надо было увидеть Гаспара де Биноша, на которого у меня появились планы.

Венчание проходило в церкви святого Тома, рядом с которой я укокошил Теофиля де Монтегю и его дружка. Символично, если учесть план, который я задумал. Рядом с особняком родни была другая, но выбрали именно эту, потому что в ней изредка бывает король. Вдруг заглянет во время свадьбы⁈ Это будет, это будет… да все знакомые сдохнут от зависти! Видимо, на небесах пожалели знакомых, король не появился. Зато родни, друзей-приятелей и сослуживцев набилось полная церковь. Это, несмотря на то, что халявы — праздничного обеда — не будет. Большая часть мужчин служила чиновниками-интендантами. Для них приход на подобные мероприятия — это еще и неформальная деловая встреча, и демонстрация принадлежности к клану, и возможность завести полезное знакомство. Заодно посмотрели на меня, нового родственника, пусть и небогатого, но хорошо владеющего рапирой, судя по тому, что является учителем фехтования.

Пока ждали прибытия запаздывавшей невесты, что гостями воспринималось, как само собой разумеющееся, к нам подошел Тимоти де Муре, отец жениха, который знал мою жену и дружил с ее дядей. Ему сорок три года, невысок, упитан, подвижен. Густые длинные усы и бородка клинышком. Выражение лица простоватое, но из разряда себе на уме. Одежда тоже простоватая по фасону, но из самых дорогих тканей. Он поздравил Сюзанну с замужеством. Заодно познакомился со мной, членом теперь и его клана.

— У тебя фехтовальный зал? — поинтересовался он.

— Нет, даю уроки на дому, — ответил я.

То есть я не обучаю азам бестолковых недорослей, для чего особых талантов не надо, а шлифую навыки тех, кто желает подняться выше среднего уровня и имеет возможность заплатить за это.

— Хороший доход? — задал он следующий вопрос.

— От уроков — так себе, хватает только на скромную жизнь, — поведал я и намекнул: — Но время от времени ко мне обращаются богатые шевалье, когда задеты вопросы чести.

— И сколько стоит такая услуга? — полюбопытствовал он.

— От пятисот ливров. Зависит от знатности и мастерства соперника, — сообщил я.

На самом деле платят в среднем от одной до трех сотен, но бывают исключения. Типа я одно из них. Если взять, сколько мне пообещал Клод де Лоран, получится, что и вовсе недооценил себя.

Тимоти де Муре вскинул густые черные брови на морщинистый лоб и издал мычащий звук то ли восхищения, то ли удивления.

— Если мне вдруг понадобится, обращусь к тебе, — пообещал мой новый родственник.

Такие, как он, на дуэлях не дерутся. Если надо решить вопрос чести, нанимают бретёра. Порой так поступают обе стороны. Как мне подсказали, подобные дуэли обычно заканчиваются ранением одного из участников. И волки сыты, и овцы целы.

После церемонии венчания познакомился со мной и Гаспар де Бинош, хорошо сложенный, не красавец, но должен нравиться женщинам. Показался мне смышленым юношей. Понтов бы поменьше и бантов на одежде. Я уже сделал вывод, что и то, и другое — индикаторы комплекса неполноценности.

— Сюзанна сказала, что ты учитель фехтования, — произнес он таким тоном, словно обвинял меня в чем-то неприличном.

— Да, а что? — произнес я. — Хочешь брать у меня уроки? Три ливра за один.

— Дороговато, — с еле заметной иронией молвил он.

— Это при условии, что ты достиг определенного уровня мастерства, иначе четыре, а то и пять, — добавил я.

— Ты считаешь, что я плохо фехтую? — начал он нарываться.

У меня на этого придурка были другие планы, поэтому сказал:

— Откуда я могу знать⁈ Надо посмотреть. У кого ты занимаешься?

— У мэтра Юссона, — ответил он. — Знаешь такого?

Я не знал, но кивнул утвердительно, и спросил:

— Когда у тебя следующее занятие? Если будет возможность, приду, посмотрю.

— Завтра в десять, — сообщил он.

Тут его позвала из кареты мать — довольно строгая женщина с узким лицом с черными усиками под длинным носом, которое казалось усыхающим из-за впалых щек. Сюзанна представила меня на выходе из церкви, но у Ребекки де Бинош были дела поважнее, поэтому обозвала меня серьезным молодым человеком и пошла дальше. Видимо, это у нее единственный комплимент для мужчин.

20

По штату в полку должно быть десять рот по двести человек в каждой, из которых сто двадцать мушкетеры и восемьдесят пикинеры, и священник, аптекарь, хирург, кузнец, шорник, оружейник, казначей, три каптенармуса и шесть квартирмейстеров. По факту цифры сильно отличаются в нижнюю сторону, хотя по прихоти кампмейстера у нас два священника. Один ничего не делает, а второй ему помогает. В военное время в надежде на трофеи сбегаются добровольцы со всех сторон, в основном германцы, швейцарцы, шотландцы и ирландцы. Командует полком от имени короля сорокатрехлетний пэр и маршал Франции Оноре де Альбер, герцог де Шольн, исполнявший заодно обязанности генерал-лейтенанта Пикардии, соседнего региона, столица которого город Амьен. Большую часть времени он проводит там. Вместо кампмейстера делами в мирное время занимается майор Бартель ван дер Ихтегем, который попробовал просветить меня, что и как делать, но быстро убедился, что я знаю не меньше него, а то и больше, потому что лет через шестьдесят командовал французским драгунским полком. Лейтенант моей роты тоже с удивлением обнаружил, что парижский богач, несмотря на юный возраст, кое-что смыслит в службе. Зовут его Хлодвиг де Обри. Двадцать восемь лет, из которых одиннадцать служит в армии. Начал рядовым, потому что третий сын бедного нормандского дворянина. Как мне сказали, некоторые настолько обнищали, что сами пашут землю, и на это несоответствие привилегированному статусу здесь закрывают глаза.

— Как раньше добирали недостающих солдат для смотра? — спросил я.

— Человек двадцать скоро должны подойти, и с полсотни я приведу из своей и соседних деревень. Надо будет заплатить каждому по двадцать су, — ответил он.

Не сомневаюсь, что четверть, а то и половина этих денег осядет в его кармане. Я с помощью лейтенанта наварю намного больше. Осталось дождаться смотра, потому что деньги, полученные после предыдущего, ушли капитану Луи де Монтегю, царство ему небесное!

Этьен де Плаке постепенно втягивался в службу. Уже побывал в нарядах командиром караула. Ночует в комнате с другими анспесадами, что первое время было ему непривычно. Днем тусуется у меня. Едим мы тоже вместе. Я делюсь своими пайками с ним и нашими слугами, которые стоят на довольствии и получают жалованье от короля. Поскольку мы с другом не являемся большими любителями сидра, прикупаю вино. В Руане продается со всей Франции и соседних государств, в том числе испанские и неаполитанские. Я приучил Этьена пить сладкие, разбавленные водой.

По утрам, пока не жарко, занимаемся во дворе в тени фехтованием на шпагах, которые чуть длиннее, чем рапиры, тяжелее раза в полтора-два и клинок сейчас трехгранный. Можно сказать, что это утяжеленная и удлиненная, боевая рапира. Почти весь полк наблюдает за нами, кто из окон, кто выходит во двор, чтобы лучше было видно. Здесь мало развлечений. Начинаем с разминки, делая упражнения, которые кажутся далекими от фехтования. Затем отрабатываем какую-нибудь атаку или защиту, повторяя несколько раз. Дальше идут сложные защиты, комбинированные атаки и второго намерения, когда начинаешь с ложной. Заканчиваем спаррингом. Этьен де Плаке каждый раз проигрывал. У него идея фикс: если победит меня хотя бы раз, значит, достиг вершины фехтования.

Никто из других офицеров, включая майора Бартеля ван дер Ихтегема, не рискует сразиться со мной на учебных шпагах. Предполагаю, что боятся уронить авторитет в глазах подчиненных. Зато мой рейтинг подрос резко. Вдобавок Этьен Плаке проболтался, что я бретёр, что дважды сражался с двумя соперниками одновременно, причем в одном случае это были королевские мушкетеры, которых в обычных полках не любят, но страстно желают присоединиться к ним. Теперь мои советы по владению холодным оружием выслушивают внимательно, а некоторые отрабатывали то, что подглядели во время наших тренировок.

Оноре де Альбер, герцог де Шольн, прибыл в Нормандский полк в конце апреля, за два дня до прибытия комиссии из Парижа, которая проверит боеготовность вверенного ему подразделения, и выделит деньги на содержание в следующие полгода. Остановился у своих друзей в городе. В казармы приехал на карете утром в сопровождении конной свиты и охраны из шести кавалеристов, на содержание которых ему выделяются деньги. Офицеры полка были построены по порядку у входа в штабное крыло: впереди командир роты, за ним лейтенант и ансэнь. Капитан первой стоял у самого крыльца, десятой — дальше всех. Солдаты приняли лошадей у прибывших. Майор Бартель ван дер Ихтегем угодливо открыл дверцу кареты и, когда кампмейстер выбрался из нее, от лица воинов полка поприветствовал.

Проходя вдоль строя офицеров, Оноре де Альбер обратил внимание на меня. Говорят, он из тех, кто помнит в лицо всех своих подчиненных.

— Новый капитан восьмой роты Александр фон Гофман, — представил майор и добавил зачем-то: — Католик, лучший фехтовальщик полка.

— Похвально для такого юного возраста, — произнес герцог де Шольн, не уточнив, относятся его слова к обладанию патентом, вероисповеданию или фехтованию.

Пробыл в здании с полчаса, общаясь только со своим заместителем, после чего умотал вместе со свитой. Мне показалось, что ему по большому счету плевать, как пройдет смотр и вообще на полк — обузу, высасывавшую деньги.

В следующий раз появился вместе с интендантами, прибывшими из Парижа. Их, вместе с писарями, была чертова дюжина. Весь полк при оружии был построен на лугу рядом с казармами. Каждая рота стояла отдельно в четыре шеренги. Интенданты начали с ближней первой. Рядом с ней два слуги поставили складной столик и два табурета. На один за стол сел писарь, на второй — старший интендант, пожилой мужчина с багровым круглым лицом, покрытым по́том, которое он часто вытирал белым кружевным голландским платком стоимостью в полсотни пистолей. Кружевным был и широкий, белый воротник, посеревший от пота у красной шеи, который и вовсе тянул на пару сотен. Я видел старшего интенданта на свадьбе сына Тимоти де Муре, но не был уверен, что и он запомнил меня. Помощники пересчитали солдат в прямом смысле слова по головам, проверили оружие и доложили ему, а он сказал писарю, сколько зафиксировать в ведомости. Возраст, состояние здоровья, владение оружием значения не имели. Главное — количество людей и лошадей у офицеров, на которых будут выделены деньги. К тому времени в каждой роте был почти полный комплект. Большую часть составляли далекие от армии люди, решившие легко подзаработать. После подсчета и записи, первую роту отправили в казарму, причем проследили, чтобы никто не пристроился к соседней, к которой были перенесены стол и табуреты. До моей роты добрались уже порядком утомленные.

Старшего, видимо, предупредили, что встретит в полку меня, поэтому, узнав, не стал садиться, поинтересовался:

— Напомни, кем ты приходишься моему начальнику?

— Его старший сын женат на кузине моей жены, — ответил я.

— Скоро весь Париж будет заселен нашими родственниками и друзьями! — иронично молвил он и спросил: — Сколько у тебя людей?

— Сто шестьдесят восемь, — ответил я.

Лейтенант Хлодвиг де Обри привел меньше, чем обещал. Сказал, что сманили другие, предложившие полтора ливра. Думаю, соврал сукин сын. В следующий раз буду нанимать сам.

Старший интендант, вытерев красный лоб уже мокрым, серым, кружевным платочком, приказал писцу, севшему за столиком:

— Запиши… — он задумался, — … сто девяносто шесть, — и объяснил мне иронично: — Ровно в двести не поверят! — и пошел к девятой роте.

Следом за ним отправились остальные интенданты и писарь после того, как занес в ведомость результат осмотра моей роты, которая пошагала в казарму.

Сопровождавший их на отдалении Бартель ван дер Ихтегем, видимо, удивленный таким быстрым осмотром восьмой роты, остановил меня вопросом:

— Откуда он тебя знает?

— Служит у моего родственника по жене, — сообщил я.

Майор гмыкнул с таким видом, словно я в очередной раз подвел его.

После смотра интенданты убыли в город, где, как мне позже рассказал лейтенант Хлодвиг де Обри, плотно отобедали, а потом и отужинали у друзей кампмейстера Оноре де Альбера. На следующее утро они уплыли на военной галере в Париж, а герцог укатил в карете в Амьен. Наша служба и опасна, и трудна…

25

Утром я со слугой Бруно Шабролем поплыл на лодке вверх по течению на то место, где был ночью. На слуге трофейные серая кроличья шапка, светлый нагольный тулуп и темно-коричневые высокие сапоги Карфура. Ранее ходил, как положено голодранцу, одетым не по погоде. Теперь тянет на уровень среднего класса предместья Сен-Жермен. Не удивлюсь, если продавцы в лавках начнут ему кланяться.

Приткнувшись возле ивы, показал ему, где спрятаны трофеи, помог нагрузить лодку с горкой, наложив сверху узлов с одеждой, которые, если упадут за борт, утонут не сразу. Ночью боялся так делать, потому что мог и не увидеть, куда поплыли. Все равно многое не влезло. Потребуется еще одна ходка.

— Перенесешь в сарай и приплывешь за остальным, — приказал я, оттолкнул лодку от берега и пошел к дому.

Днем он казался другим, меньше и невзрачнее. Я опять зашел через кухню. Внутри было холоднее, чем ночью. Запах крови почти не слышен. Я тщательно осмотрел столовую, снял с трупов несколько перстней, сережек и цепочек из серебра и золота, пропущенных ночью. В камине обнаружил коптящийся окорок, а на кухне — каравай черствого пшеничного хлеба и старый, потертый бурдюк, заполненный наполовину кисловатым сухим белым вином.

В конюшне оседлал вороного и буланого жеребцов. На последнего погрузил найденные съестные припасы. С сеновала, который был над конюшней, накидал во двор деревянными двузубыми вилами стожок сена, пахнущего летом, после чего выпустил всех лошадей. На первое время еды им хватит, а дальше станут собственностью новых хозяев. Кому-то в ближайшие дни здорово повезет. Связываться с большим количеством лошадей я не решился. Как бы жадность не сгубила. Сев на вороного и ведя на поводу буланого, поскакал по дороге к Сен-Антуанским воротам. Так я похож на шевалье, приехавшего с запасной лошадью и небольшим запасом продовольствия в Париж по делам.

С утра малость потеплело, снег начал таять. Дороги превратились в месиво. Наверное, из-за этого встретил только одну пустую арбу, запряженную парой волов. Возница сидел с пустым мешком, положенным на голову и плечи поверх серого шерстяного плаща.

Стража на воротах не обратила на меня внимание. С благородного ничего не сдерешь. На городских улицах тоже было пустовато. Обычно заполнены торговцами с лотков, висевших спереди, или корзин за спиной, или кувшинов. Сейчас стояли на перекрестках, нахваливая свои товары. Месить грязь никому не хотелось

К моему возвращению домой Бруно не успел завершить вторую ходку. Прибудет минут через пятнадцать. Зато Сюзанна нашла в сарае привезенное ночью, перетащила с помощью Тетери в столовую и начала перебирать, оценивать, примерять, сортировать. Комната стала похожа на лавку старьевщика. Мою жену абсолютно не смущало, что эту одежду и обувь носил кто-то другой. Они будут постираны, помыты и станут, как новые.

— Ненужные тебе вещи отдай слугам, — распорядился я.

— Сама знаю, — отмахнулась она.

Оружие лежало в стороне. Сюзанну оно не интересовало. Я отобрал два пистолета с относительно короткими стволами. Оставлю ей для самообороны, когда уеду на службу. Стрелять и даже заряжать научил. С трех метров попадет. Еще два с длинными стволами отложил для Этьена де Плаке. Он как-то пожаловался, что возвращаться домой по ночам опасно. Рапирой можешь и не отбиться. Один палаш среднего качества и короткоствольную аркебузу Диона оставил для своего слуги. В бою могут быть разные ситуации. Остальное разложил по мешкам, огнестрельное отдельно от холодного.

Вскоре приплыл Бруно Шаброль и принес в столовую новую партию узлов и баулов со шмотками и кухонной и столовой посудой на радость Сюзанне и Тетере. Вместе с ним повезли на рынок оружие на трофейных лошадях. С покупателями холодного у меня уже был налажен деловой контакт. Клинки осмотрели, оценили. Рапира сейчас стоит от двадцати до ста ливров. Их было одиннадцать разного качества. Палаши оценивались не дороже тридцати, кинжалы максимум в двадцать. Я скидывал треть от цены, а кое на что и половину. Общую сумму округлили до семисот ливров.

С огнестрельным возни было больше. Продавал по частям. В первой лавке забрали все четыре мушкета и девять аркебуз со сравнительно длинными стволами, заплатив по пятьдесят и тридцать ливров соответственно. Во второй купили только пистолеты, но оценили каждый в сорок ливров. В третьей скинул по двадцать пять оставшиеся аркебузы с укороченными стволами, которые называют карабинами. Их используют кавалеристы-рейтары вместо или вместе с пистолетами. От обычных аркебуз отличаются еще и боковыми антабками (металлическими петлями для крепления ремня), чтобы носить за спиной, а не на плече, как пехотинцы.

Дольше всего продавал лошадей. Вороной тянул сотни на три, а я просил двести пятьдесят, а за буланого двести. Отдавать дешево не хотелось, а желающих заплатить дорого не находилось. Трижды подходил барышник-иудей и каждый раз предлагал цену еще ниже, а я в отместку повышал. Когда надоело ждать, решил отвести на следующий день на Центральный рынок, где чаще бывают состоятельные люди. На выходе меня перехватил мутный тип, предложил четыреста за обоих коней и согласился добавить еще двадцать пять. Расплатившись, я вдруг заметил, что за нами издали наблюдает барышник-иудей. Видимо, это его помощник. Увидел бы раньше, уперся бы из вредности на стартовой цене.

30

В Нормандский полк отправились через три дня после Пасхи, которая выпала на двенадцатое апреля. На этот раз бесплатно на военной галере. Прошлой осенью перед возвращением домой я узнал о такой возможности. Надо только заранее договориться с городской комендатурой, чтобы известили, когда будет попутная.

За время нашего отсутствия чрезвычайных ситуаций не случилось. Солдаты потихоньку подтягивались к смотру. Я решил не набирать подставных, не тратить деньги. Тимоти де Муре заверил, что осмотр полка будет делать тот же старший интендант, который всегда рад угодить своему начальству. Так и случилось. День выдался пасмурный и прохладный. Симон де Юше не потел и поэтому был в хорошем настроении.

— Сколько было в прошлом году? — спросил он, добравшись до восьмой роты.

— Сто девяносто шесть, — ответил я.

— Запиши, — приказал он писарю, хотя в строю было всего две трети от указанной цифры, и пошел дальше.

Кампмейстер Оноре де Альбер и майор Бартель ван дер Ихтегем ни разу не удивились и не возмутились. Для них главное, чтобы в полку числилось как можно больше солдат. В остальных ротах редко в какой более ста семидесяти, а в восьмой почти полный комплект. Капитан — молодец.

Сразу после смотра герцог умотал в Амьен. Я был уверен, что увидимся через полгода, которые проведу в праздности, пополняя карманы за счет мертвых душ, числившихся в роте. Война внесла свои коррективы. В апреле французская армия вместе с савойской осадила Геную и вместе со швейцарцами захватила регион Вальтеллина на севере Ломбардии у подножия Альп, перерезав путь, по которому в Центральную Европу попадало золото и серебро из Нового Света и подкрепления из Испании. В Южных Нидерландах, как сейчас называется Бельгия, начали накапливаться на границе с Пикардией испанские войска.

Наш полк был срочно вызван в Амьен для отражения возможного нападения. Все нападения на Париж с севера происходят через Пикардию. Вместе с этим приказом был и второй — максимально пополниться личным составом. Набирали их буквально по пути. Слух о грядущей войне разнесся по окрестностям, и с островов Британия и Ирландия хлынули добровольцы. По большей части это были католики — ирландцы и шотландцы. Самое забавное, что нанимались и во французскую армию, и в испанскую, потому что и там, и там были единоверцы. Если не брали в одну, отправлялись в другую. В восьмой роте была самая большая недостача личного состава, которая была восполнена быстрее всех, благодаря капитану, запросто болтавшему на гэльском языке — родном для ирландцев и шотландцев — и английском, который сейчас на гнилом острове типа лингва франка. Я в первую очередь набирал мушкетеров, считая таковыми и аркебузиров, потому что большая часть добровольцев была вооружена пиками — более дешевым оружием. В итоге к прибытию в Амьен, до которого мы добирались шесть дней, хотя могли бы и за четыре, в восьмой роте были все сто девяносто шесть солдат, на которых я получил жалованье из казны. Халява закончилась.

Город расположен на островах, образованных мелководной рекой Сомма. По крайней мере, летом ее можно было перейти вброд во многих местах, что и делали жители, заодно перегоняя коров и лошадей. У Амьена все еще целы крепостные стены, довольно ветхие. Есть свой готический собор Нотр-Дам, довольно красивый, и колокольня высотой пятьдесят два метра, тоже симпатичная. Нормандскому полку приказали встать лагерем за городом, и солдатам запретили заходить в него во избежание грабежей и стычек с аборигенами. Приехал Оноре де Альбер, герцог де Шольн, проверил, сколько реально воинов в ротах, похвалил меня, потому что восьмая оказалась единственной с полным списочным составом, хотя во время смотра в ней было меньше всего.

Старших офицеров Нормандского полка собрали в шатре майора Бартеля ван дер Ихтегема, где Оноре де Альбер проинформировал нас:

— Одна рота будет располагаться в городе Альбер, следить за границей. Служба там тяжелая. Если испанцы нападут внезапно, может оказаться в осаде.

Мне рассказали, что шесть лет назад город назывался Анкр по реке, на берегу которой находился, но был переименован королем в честь фаворита Шарля де Альбера, уже почившего, старшего брата нашего кампмейстера. Видимо, для последнего защита этого города — дело семейное.

— Меняться будете через неделю, — продолжил он и обратился к хозяину шатра: — Или лучше через две?

— Да, — согласился тот.

— Начнем с первой роты? — опять спросил Оноре де Альбер своего заместителя.

— Давайте начнем с моей, и сразу на месяц или два, — предложил я.

По мне лучше сидеть в осаде в городе, чем жить на лугу возле него. Пока что стоит жара, но зима всегда начинается внезапно. Да и старая солдатская заповедь рекомендует быть подальше от начальства и поближе к кухне. Одну роту легче прокормить, чем целый полк.

— Так даже лучше, — радостно согласился он. — У тебя и солдат больше всего. Я распоряжусь, чтобы горожане обеспечили вас всем необходимым.

35

По возвращении в Париж я первым делом заглянул к ростовщику Гансу Любке, закинул деньги на счет, оставив на расходы до весны тысячу ливров. Жена не должна знать, как много у меня денег, иначе быстро придумает, куда их расфинькать, и выест мне мозг, пока не добьется своего. Я хочу купить сеньорию неподалеку от столицы, чтобы наведываться в нее по делам, а все остальное время жить в экологически, духовно и морально чистом месте.

Сюзанна, повисла у меня на шее, когда вошел в дом. Прямо таки собачья радость. У меня сперва зародились нехорошие предположения, но ее физиология убедила в обратном. Жена не могла знать, когда я вернусь, так что ждала и терпела, по крайней мере, последние недели. Значит, действительно, заскучала, потому что замужней женщине все еще не пристало ходить в гости одной. Разве что к близким родственникам, а таковых у нее только кузина. С теткой и кузеном отношения не плохие, но и не хорошие. То есть, чем дальше, тем родней.

Примостив голову на моей груди, Сюзанна сообщила самую важную для нее новость:

— Заходил твой друг Клод де Лоран. Он купил отель на нашей улице рядом со своим тестем. Приглашал в гости. Зиму проведут всей семьей в Париже. У них дочка родилась, — и помечтала: — Хорошая пара для нашего Лео.

Жениху чуть больше года, а невесте несколько месяцев. При нынешней высокой детской смертности мечта подходящая.

— Даже если мы к тому времени станем намного богаче него? — задал я каверзный вопрос.

Жену перемкнуло ненадолго, после чего задала не менее мудреный:

— А мы станем?

— Если ты не будешь мешать, — ответил я.

— Ты много денег там получил? — тут же просекла она.

— Не так много, как хотелось бы, но за один раз толстым не станешь, если ты не женщина, — отшутился я.

Сюзанна поняла шутку по-своему:

— Хочу дочку.

— И сразу начнем копить приданое для нее, — подсказал я.

— Можно не сразу, а лет через десять! — хихикнув, разрешила жена.

На следующее утро я отправился к Клоду де Лорану вместе с Этьеном де Плаке, который зашел ко мне, чтобы сообщить, где снял жилье — там же, только на втором этаже, где комнаты больше и стоят дороже. Может себе позволить, благодаря трофейной доле в два раза большей, чем у солдата. В следующем году станет ансенем и будет получать три доли. Я договорился с Луи дю Жарденом, что весной перейдет в десятую роту, которой командует его земляк-бретонец.

Жил Клод де Лоран в трехэтажном доме с двумя крыльями, ограждавшими с боков большой двор, посередине которого была клумба для цветов, сейчас припорошенная снегом, выпавшим ночью. Вовремя мы умотали из Пикардии. Там еще холоднее. В свое время я как-то сказал другу, что в отелях место в центре двора пустует, хотя можно было бы разбить клумбу, как делают в Риме, ведь кареты разворачиваются по дуге. На самом деле римляне о таком не догадываются, но кто их спросит⁈ Он запомнил мой совет и претворил в жизнь. Теперь по всему Парижу разлетится, а потом, глядишь, и до Рима доберется. Внутри было много дорогой мебели на кривых ножках и гобеленов с библейскими сюжетами на стенах. Всё дорого и не сказать, что совсем уж безвкусно. За то время, что мы не виделись, наш друг начал округляться, что лицом, что телом, что характером. Можно сказать, что стал менее колючим, конфликтным, хотя и раньше умел ладить с людьми. Жена, довольно властная особа маленького роста, счесала его острые углы, точнее, большую их часть. Мы расположились в большом зале у горящего камина со стеклянными бокалами, наполненными красным вином: мой гренашем, их бургундским. Клоду де Лорану рассказывать было нечего, потому что жизнь в сельской местности скучная, однообразная. Болтал без умолку Этьен де Плаке, расписывая наши воинские подвиги. Получалось у него даже лучше, чем у меня в детстве.

— Не забудь рассказать, как ты отбивался от службы в моей роте, — иронично произнес я.

— Не отказывался, а не сразу согласился. Все-таки в гвардейской роте служить престижнее, — отмахнулся Этьен де Плаке и перешел на собственные подвиги — совращенных служанок в городе Альбер.

Этих он завалил еще больше. Меня удивляло, почему при таких талантах он абсолютно равнодушен к рыбалке. Вот где смог бы раскрыться в полной мере.

Приближался обед, и Клод де Лоран послал ко мне домой карету, чтобы привезла Сюзанну с сыном. Его жене Дафне захотелось посмотреть на нашего наследника и показать свою наследницу. Женщины с детьми ушли в спальню хозяев, где померялись детьми и до трапезы поболтали о вечной женской проблеме — бестолковых мужьях.

Повар у них был хороший, без фантазии, но и без заскоков. Особенно ему удался десерт — прозрачно-оранжевый орлеанский котиньяк. Это желе из перетертой айвы, белого вина и сахара.

— Его делают со времен Жанны д'Арк, — заверил нас хозяин дома.

Теперь понимаю, почему она бросилась вызволять осажденный англичанами Орлеан.

Во время десерта Дафна и подкинула мужу информацию:

— Сюзанна сказала, что свекор ее кузины крупный чин в интендантском ведомстве.

— Это так? — спросил он меня.

— Всё верно, — подтвердил я. — Благодаря ему, смотры проходят для моей роты безболезненно.

— А ты не мог бы замолвить ему словечко за меня? — попросил Клод де Лоран. — Хочу устроиться на службу. В сеньории скучно, особенно зимой. Мы решили обосноваться в Париже. Чтобы и здесь не скучать, подыскиваю какое-нибудь занятие. Армия не для меня. Вот думаю, может, в чиновниках себя попробовать?

— Из тебя получится, — заверил я. — Поговорю с ним, когда пригласит на обед.

41

В прошлом году Этьен де Плаке, связавшись с графом Шале, отдалился от нас, а в этом не пропускает ни одного постного обеда у меня и скоромного у Клода де Лорана. Во время очередного я и сказал ему, чтобы в ближайшие дни оделся скромно и наведался в канцелярию первого министра, нашел там его помощника отца Жозефа.

— Скажешь, что ты служишь в моей роте. Он поговорит с тобой, задаст несколько вопросов. Отвечай честно. Он знает о твоем… о твоей дружбе с Анри де Талейраном. Если понравишься ему, будешь зачислен конным мушкетером в охрану кардинал Ришельё и окажешься, как ты любишь, в кругу аристократов, — проинструктировал я.

— А меня не арестуют? — испуганно спросил он.

— Кому ты нужен⁈ Будь скромнее! — иронично молвил я и разъяснил серьезно: — Если бы хотели, давно бы арестовали в Руане и казнили. Иди спокойно. Веди себя достойно и помни, что ты враг Гастона и Мари, что жизнь отдашь за Армана дю Плесси.

— Если возьмет на службу, конечно, отдам! — подбодрившись, пообещал Этьен де Плаке.

Видимо, отец Жозеф быстро понял, что перед ним бедный и не шибко умный, но исполнительный и верный дворянин, для которого близость к кардиналу и королю, даже в роли охранника — цель жизни. Да, интриганка сбила с пути, но осознал, раскаялся, больше не повторится. Как говорят французы, за одного опытного двух неопытных дают.

Придя ко мне в очередной «рыбный» день, пока Сюзанна наверху наряжалась к обеду, Этьен де Плаке похвастался, захлебываясь от счастья:

— Я зачислен конным мушкетером в охрану первого министра! Занял последнее, двадцатое место! Буду получать десять су в день, как армейский ансэнь, ничего не потеряю в деньгах!

— Поздравляю! — произнес я.

— Мне выдали бесплатно вороного коня с черным седлом. У нас у всех будут одной масти. Еще облегченный мушкет и два пистолета с кремнёвым замком, палаш, дагу и верхнюю одежду: черную широкополую фетровую шляпу с белым страусовым пером, казак красного цвета с белым греческим (прямым равнопалым) крестом спереди и сзади и черные длинные ботфорты, — продолжил он.

Кардинал Ришельё оказался щедрым. Во всех остальных подразделениях, включая королевских гвардейцев, каждый сам покупает оружие и снаряжение. Кто что хочет, на что хватает денег. Единой формы тоже нет, в том числе голубых плащей-казаков, в которых будут показывать королевских мушкетеров в фильмах. Наверное, появятся позже, но для кино такие неточности — дело житейское. Судя по тому, что будут похожи на форму гвардейцев кардинала, у них и позаимствуют.

— Серый кардинал что-нибудь спрашивал обо мне? — задал я вопрос.

— Да, но ничего существенного: когда, где и как мы познакомились, с кем еще ты общаешься. Я, как ты сказал, ответил честно, — без запинки ответил он. — Еще о Сюзанне спросил, кто были ее родители? Я ответил, что она сирота, родственница де Биношей, а больше ничего не знаю, — и спросил неуверенно: — Я что-то не так сказал?

— Нет-нет, всё верно, не волнуйся, — успокоил я. — Просто мне надо было понять, что ему хочется узнать обо мне.

— А как ты на него вышел? — поинтересовался Этьен де Плаке.

— Через Тимоти де Муре, родственника Сюзанны, — сообщил я.

В это время на лестнице появилась легкая на помине жена, и я сам спросил, уходя от ненужной мне темы:

— Ты давно был у эшевена Пьеро Эспозито?

— Уже не помню, когда, — честно признался он.

— Если вдруг пригласит на обед, сходи, — посоветовал я. — Гвардейцу кардинала пристало быть женатым и обитать в своем доме, а не снимать комнаты. К таким больше доверия, чем к легкомысленным юнцам, которых сбивают с пути праведного опытные интриганки.

— Он, наверное, уже забыл обо мне, — отмахнулся мой друг.

Таки забыл, но я напомнил через ростовщика Ганса Любке, как бы между прочим сообщив, что мой друг будет служить гвардейцем у самого первого министра. Для буржуа кардинал Ришельё важнее короля.

— У тебя есть на примете другая девушка? — полюбопытствовал я.

— Нет, но… — начал друг, глянув на мою жену.

— Я подыскиваю ему невесту, — призналась она.

— С приданым в десять тысяч ливров? — задал я вопрос.

— Нет, с таким большим трудно найти… — начала она оправдываться.

— Тогда не мешай, — посоветовал я. — Этьен теперь гвардеец первого министра. Ему нужна жена с богатым приданым.

И твердым, расчетливым характером, а не избалованная пустышка, но об этом ему говорить не стоит.

— Ой, тебя взяли⁈ — радостно всплеснула руками Сюзанна.

— Да! — в тон ей выпалил он и зашел на второй круг хвастовства.

48

Весной я отправился на службу один, но лошадей взял обеих. Буду по очереди ездить на них на охоту. В роте без изменений, если не считать уход Этьена де Плаке и возвращение ансэня Луи дю Жардена. Не понравилось ему у земляка. Почему — не говорил. Да я и не спрашивал.

Смотр проводил старший интендант Симон де Юше. Помощником у него был Клод де Лоран. Я заранее знал, что будет именно так, поэтому не набирал «мертвые души». В роте было немногим более сотни солдат, но по ведомости оказалось сто девяносто шесть — больше, чем в других ротах. Кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, уже привык к тому, что у меня, небогатого капитана, есть влиятельные родственники в Париже, которые в меру сил помогают по службе мне и заодно ему. Непотизм (продвижение родни) сейчас считается правилом хорошего тона.

После смотра я нашел красильщика, который выкупил арестованный нами индиго. Как я узнал через сержанта Жака Дрю, звали его Квентин Юло. Имел две красильные мастерские: маленькую в городе и большую за крепостными стенами на берегу реки. Вторая огорожена каменным забором высотой метра три с половиной и с дубовыми воротами из толстых досок. Отдельно была калитка арочного типа с окошком в верхней части, чтобы посмотреть, кто приперся в гости. Когда я подошел, она как раз открылась, выпуская двух работяг, которые несли на плечах жердь с подвешенным к ней посередине дубовым бочонком литров на пятьдесят. Я пропустил их и не позволил закрыть калитку худому старику с многодневной седой щетиной на худом морщинистом лице.

— Сюда нельзя! — попытался он остановить меня.

— Мне надо поговорить с хозяином, — оттолкнув старика, сказал я.

Двор был просторный. В нем вкопано много деревянных столбов с перекладинами сверху, между которыми натянуто много веревок. На них сушились ткани разного цвета, в том числе ярко-голубого, так сказать, контрабандного. Рабочие, помешивавшие небольшими веслами что-то, наверное, ткани, в больших емкостях, похожих на вагонетки, в каких в годы моей юности вывозили породу и прочие отходы из шахт на терриконы, только колес не было. Кто-то из них, заметив меня, позвал хозяина, который вышел из помещения. На этот раз был одет скромненько, не намного лучше своих рабочих. Увидев меня, скривился, как от зубной боли, и что-то тихо сказал им, после чего красильщики прекратили работать, замерли с веслами в руках.

— Доброе утро, капитан! С чем пожаловали? — спросил он, стараясь скрыть раздражение.

— Для начала прикажи своим людям продолжить работу, иначе мои солдаты перестреляют здесь всех, начав с тебя, — порекомендовал я.

Потупив прищуренные глаза, он обернулся и крикнул, махнув рукой:

— Работайте!

— Есть место, где можно поговорить без посторонних ушей? — задал я вопрос.

— Пойдем, — показав в сторону двери в левом от входа крыле.

Помещение было небольшим. Солнечный свет попадал в него через окошко в стене, выходившей во двор, образуя на земляном, утрамбованном полу искривленный четырехугольник. В центре стоял грубый прямоугольный стол, по обе стороны от которого по добротной лавке. На дальней половине столешницы нарисован абак и лежал тряпичный черный мешочек с жетонами. Дешево и сердито для офиса богатого человека. Наверное, важные переговоры ведет в городской мастерской.

Сев за ближний край стола, я перешел к делу:

— Одному парижскому суконщику нужен индиго в товарных количествах. Заплатит хорошо. Договариваться с ним будешь сам. Он пришлет своего помощника.

— У этого суконщика есть имя? — спросил Квентин Юло.

— Пьер Эспозито, — ответил я.

Судя по уменьшению прищура, имя ему знакомо.

— Почему он сам не обратился? — задал красильщик следующий вопрос.

— Потому что не знал, к кому, — ответил я. — Он выдал дочь замуж за моего друга, который участвовал в операции. Тот похвастался тестю, который и попросил меня свести вас.

— Только свести? — продолжил он допрос.

— Нет. Мои солдаты будут охранять доставку груза в Париж. Не бесплатно, — объяснил я.

— Надо подумать, — произнес он.

— Что тут думать⁈ Тебе останется только перегрузить ночью индиго с корабля на галеру и получить свои деньги, немалые. Риск уменьшится в разы, никому не надо будет платить здесь. Будешь красить вайдой, как все, и никого не бояться, — сказал я.

— Я никого не боялся, пока не появился ты, — возразил он.

— Тогда наладь поставку индиго в разы больше, чтобы хватало и тебе, и ему, — посоветовал я.

— Это небыстрое дело, но можно будет, — сразу приободрившись, произнес Квентин Юло. — Сообщи ему, чтобы прислал своего человека, поговорим.

На следующий день я отправил в Париж послание Пьеру Эспозито. Через три дня оттуда прибыл его помощник с такими же хитро прищуренными глазами, как у красильщика. Они договорились, потому что недели через три с половиной ко мне пришел человек от Квентина Юло, который приглашал на ночную рыбалку.

Я вызвал сержанта Жака Дрю и предложил ему:

— Нужны шесть надежных и неболтливых солдат с командиром, чтобы сопроводить галеру в Париж. У вас будет бумага, что везете имущество Нормандского полка. Если она не поможет, что вряд ли случится, придется вступить в бой с таможенниками или городским ополчением. За три дня солдаты получат по десять ливров, ты — двадцать.

— Я согласен, и люди такие есть, — тут же произнес он, а потом спросил: — Это не такой же груз, как мы ночью захватывали?

— Наверное, он, — усмехнувшись, ответил я, — но ты ничего не знаешь. Тебе приказали сопроводить — ты выполнил.

Вечером отряд из семи человек с оружием и боеприпасами отправился в красильную мастерскую на берегу Сены. Вернулись через три дня очень довольные, привезли мне письмо от Пьера Эспозито, в котором сообщалось, что мой подарок он получил и вернул долг в пятьсот ливров, которые, как договаривались, будут храниться у Ганса Любке.

53

Я знал, что отец Жозеф находится в армии, осаждавшей Ла-Рошель. Члены его ордена капуцинов постоянно терлись в подразделениях, в том числе и в нашем полку. Исповедовали, подбодряли, агитировали. Заодно, наверное, и шпионили. С ним самим встречаться не приходилось, пока он не пожаловал в расположение Нормандского полка босой и в своей несносимой рясе с капюшоном. Одна так долго служить не могла, но, если бы менял, какое-то время выглядела бы новой, а на нем всегда старая. Может быть, донашивает за кем-то из братьев во Христе.

Зайдя ко мне в блиндаж, он после обмена приветствиями сел на кровать слуги и пожаловался:

— Как у тебя здесь жарко!

— Я бы сказал, что не очень холодно, — возразил ему.

Если собеседник начинает разговор с упрека, значит, настроен негативно.

— Услышал о тебе на совещании у короля. Решил навестить, — начал он издалека.

— Совещание было недели две назад, — уточнил я. — Не юли, говори, зачем пришел?

Он ко всем, включая короля, обращался на «ты» и требовал поступать так же по отношению к нему. Я начинаю привыкать.

— Люди скучны! Всегда предполагают двойное дно! — улыбаясь, произнес он.

— Ты это о себе, обо мне или о нас обоих⁈ — улыбаясь так же, задал я уточняющий вопрос.

— К сожалению, обо всех, — произнес он грустно и перешел к делу: — Я слышал, что твои солдаты пропускают ларошельцев, изгнанных из города. И даже офицеры грешат этим.

— Не просто так, а заставляя их перейти в истинную веру, — уточнил я, хотя точно знал, что моим подчиненным по большому счету плевать на веру, больше интересуются деньгами.

— Обещания, данные в тяжелой ситуации, быстро забываются, — напомнил он.

— Предавший раз, предаст и во второй и сгорит в аду, — не остался в долгу и я. — Или ты не желаешь им этого?

Серый кардинал вдруг засмеялся искренне, после чего спросил, лукаво прищурив глаза:

— Скажи честно, среди твоих учителей были иезуиты?

— И не один, — соврал я и процитировал на латыни девиз этого ордена: — Если цель — спасение души, то цель оправдывает средства.

— Спорное утверждение, — возразил он. — Нельзя спасти душу, погубив ее.

— Как ученик иезуитов, скажу тебе, что ты тоже прав, — произнес я, и мы оба засмеялись.

— Кардинал не любит их, но вынужден использовать, потому что никто не умеет делать пакости так хорошо, как иезуиты, — сообщил отец Жозеф. — Ты все-таки прикажи своим людям больше не помогать ларошельцам.

— Прикажу, конечно, но за всеми не уследишь, — согласился я. — Почему бы капуцинам не заняться изгнанными из города? Милосердие — основа христианства. Эти бедолаги, доведенные до отчаяния, преданные единоверцами, с легкостью перейдут в католицизм и спасут свои тела и души. Сделай так, чтобы об этом узнали в городе. Тогда те, кто не хочет страдать, включая воинов, начнут переходить на нашу сторону, ослабляя врага. Сейчас они не делают это потому, что боятся, что с ними разделаются. Как говорят на Востоке, загнанная в угол крыса превращается в дракона. Покажи ей узкую норку, через которую можно выскользнуть, и она так и останется трусливой крысой.

— Пожалуй, в твоих словах есть доля истины. Поговорю об этом с кардиналом, — молвил отец Жозеф и лукаво заметил: — Мне хочется свести вас и понаблюдать, как вы будете спорить.

— Только идиот будет спорить с таким влиятельным человеком, — сразу отказался я.

— Это ты зря! — не согласился со мной монах-капуцин. — Он человек очень образованный, доктор теологии, и любит беседовать с учеными людьми. Правда, случается это редко. В основном ему приходится иметь дело с проходимцами, жуликами и подлецами, поэтому порой бывает слишком суров.

— Я его не осуждаю. Просто стараюсь держаться в тени, подальше от власти. Не хочу зависеть от чьей-либо прихоти, настроения, и тратить жизнь на пустые церемонии, — изложил я свое кредо.

— Именно этим ты и привлек меня, отказавшегося от мирской суеты. Все что-то просят для себя, а ты всего раз попросил для друга. Поверь мне, это выглядит удивительным и даже странным, — произнес он. — Меня тоже все считают ненормальным.

— Потому что понятие нормы стало ненормальным, — пошутил я, хотя в данном случае разделял мнение большинства.

Серый кардинал прислушался к моему совету и сумел убедить кардинала Ришельё Монахи-капуцины перебрались в зону между нашими фортификационными сооружениями и городскими крепостными стенами, нашли нестойкие души и убедили принять решение, которое спасет слабые тела. Ритуал отречения устроили на нейтральной полосе так, чтобы осажденные могли видеть, но не помешать. Стрелять из пушек ларошельцы не стали. По слухам, у них большие проблемы с порохом, берегут на случай штурма. Они все еще уверены, что на помощь приплывут англичане, и католикам не останется ничего другого, как атаковать сильную крепость, понести потери и…

Перешедшие в католицизм были накормлены, выведены за кольцо осады и отпущены на все четыре стороны, чтобы рассказали всем, кто захочет слушать, как жестоко поступают гугеноты со своими единоверцами и как хороши в этом плане католики. Это была важная победа на идеологическом фронте. Начиная со следующей ночи, к нашим позициям все чаще выходили перебежчики, которых допрашивали, «перековывали» и отпускали. В Ла-Рошели оставались только самые упоротые. Им не жалко было самих себя, католикам не жалко было их.