Переулок упирался в кирпичную стену.

Девушка затормозила слишком поздно — кроссовки скользнули по мокрому асфальту, и она едва не упала, выставив руки вперёд. Стена была глухой, метра три в высоту, с ржавыми потёками и обрывками колючей проволоки поверху. Старая текстильная фабрика, заброшенная ещё в девяностых. Она упёрлась ладонями в холодный кирпич, тяжело дыша, и на секунду замерла. Сердце колотилось как ненормальное. В кроссовках хлюпала вода.

Сзади хлопнули дверцы. Три. Одна за другой.

Шаги. Не быстрые — медленные, уверенные. Шаги людей, которым некуда спешить, потому что они уже загнали добычу в угол. Девушка медленно обернулась, всё ещё прижимаясь спиной к кирпичам.

Их было трое.

Тот, что спрашивал дорогу, стоял посередине, чуть впереди. Без улыбки его лицо казалось совсем другим. Узкое, с острыми скулами и тонкими губами, плотно сжатыми в ровную линию. Очки в тонкой металлической оправе намокли под дождём, но он их не поправлял — просто смотрел сквозь залитые каплями стёкла. Его волосы, тёмные, аккуратно подстриженные, завивались на концах от влаги. Одет он был в тёмно-серое пальто, явно дорогое, но сейчас насквозь мокрое. В правой руке он держал незажжённую сигарету, которую так и не прикурил.

Слева от него стоял второй — тот, что сидел за рулём. Он был самым высоким из троих, широкоплечим, с тяжёлыми руками, которые сейчас свободно висели вдоль тела. Его куртка, чёрная кожаная, блестела от дождя. Лицо — резкое, словно высеченное из камня: тяжёлая челюсть, крупный нос, шрам над левой бровью, уходящий к виску. Волосы тёмные, коротко стриженные, почти ёжик. Он не щурился от дождя. Казалось, он вообще не замечал непогоды. Его глаза — тёмные, почти чёрные — были устремлены на девушку с выражением спокойного, холодного любопытства. Так смотрят на вещь, которую ещё не решили — сломать или оставить.

Справа стоял третий. Он был чуть ниже остальных, более худой, но не слабый — поджарый, с жилистыми руками и быстрыми движениями. Его волосы, русые, растрёпанные дождём, прилипли ко лбу. Он не смотрел на девушку. Он смотрел на нож в своих пальцах. Складной, с наборной рукояткой из тёмного дерева. Щелчок — лезвие выскакивало. Щелчок — пряталось обратно. Его лицо, самое молодое из трёх, хранило выражение скучающего нетерпения — как у человека, который ждёт, когда же начнётся интересное.

Она разглядывала их, а они — её.

Свет от уличного фонаря падал прямо на неё, и братья наконец разглядели её как следует. Мокрая, прижавшаяся спиной к кирпичной стене, она казалась ещё меньше, чем была на самом деле — худенькая, миниатюрная, с узкими плечами и тонкими пальцами, которые дрожали на мокрой ткани куртки. Светлые волосы, почти белые в жёлтом свете, облепили её лицо — маленькое, с острым подбородком и мягкими, почти детскими чертами. Глаза оказались голубыми — яркими, неестественно яркими для такой тёмной ночи. Контраст с грязным кирпичом, ржавыми потёками и мраком переулка был таким резким, что на секунду все трое замерли. Она смотрела на них по очереди, и в её взгляде читалось что-то, чего они никак не ожидали. Не страх. Не паника. Лёгкая настороженность — да. Но под ней, глубже, пряталось что-то ещё. Какая-то странная, неуместная искра.

— Бля-я-я, — протянул Эян, перестав щёлкать ножом. — Вы посмотрите на неё. Она же...

— Ангел, — закончил Саймон. В его голосе прозвучало что-то новое — не холодное любопытство, а странная, почти коллекционерская заинтересованность. — Маленькая, светленькая, с голубыми глазами. Точно ангел.

— Ангелы в такую погоду дома сидят, — глухо отозвался Хасан. — Эта гуляет. Значит, не ангел.

— Или ангел-самоубийца, — хмыкнул Эян. — Или просто дура?

— Заткнись, — бросил Саймон, не отрывая взгляда от девушки. — Ты её пугаешь.

— Я?! — возмутился Эян. — Я стою молча. Это Хасан её пугает. У него лицо как у серийного убийцы.

— Я и есть серийный убийца, — мрачно произнёс Хасан.

— Ты не серийный. Ты просто страшный. Разницу чувствуешь?

— Заткнитесь оба, — повторил Саймон. — Вы реально обсуждаете это сейчас? При ней?

Девушка переводила взгляд с одного на другого, следя за их перепалкой, и что-то в её выражении лица изменилось. Уголок губ едва заметно дрогнул. Она что, смеялась? Нет, не могло быть.

Эян хотел было что-то добавить, но осёкся, встретившись с ней глазами. Эти голубые глаза смотрели прямо на него, и в них больше не было ни тени страха. Скорее, какое-то странное, почти неуместное любопытство.

— Смотри, какая миниатюрная. Ей вообще восемнадцать есть? — с сомнением спросил Хасан.

— Есть, — коротко ответил Саймон. — Присмотрись. Она не подросток. Просто мелкая.

Девушка действительно была миниатюрной — едва доставала Саймону до плеча, а он не был самым высоким. Мокрая куртка облепила худенькую фигуру: узкие плечи, тонкая талия, ноги, которые казались ещё длиннее в обтягивающих джинсах. Она часто дышала, прижимаясь спиной к кирпичам, но не кричала. Не плакала. Только смотрела на них по очереди своими огромными, невозможными глазами.

— Ну и чего ты побежала? — спросил Хасан, делая шаг вперёд. Его голос звучал низко, с хрипотцой, как у человека, который много курит и редко разговаривает. — Мы же просто спросили дорогу.

— Хасан, не дави, — Саймон поднял руку, останавливая брата. — Она просто испугалась. Это нормально. Мы — трое незнакомых мужчин в тёмном переулке. Кто бы не испугался?

— Я бы не испугался, — хмыкнул Эян, снова принимаясь щёлкать ножом. — Но я вообще пуганый.

— Ты не пуганый, ты сам кого хочешь напугаешь, — бросил Хасан.

— А вот это комплимент, брат. Спасибо.

— Заткнитесь оба, — спокойно сказал Саймон.

Они заткнулись. Сразу. Без возражений. Было видно, кто здесь принимает решения.

Саймон сделал ещё один шаг к девушке. Теперь их разделяло не больше метра. Он смотрел на неё сверху вниз — она действительно была очень маленькой по сравнению с ним, — и его серые глаза изучали её лицо с тем самым выражением, которое появляется у учёного, обнаружившего необычный образец.

— Меня зовут Саймон, — сказал он. Его голос звучал почти вежливо, как у человека, который привык вести переговоры. — Тот, что с ножом — Эян. Он нервный, но не опасный. Пока. Тот, что задаёт грубые вопросы — Хасан. Он опасный всегда. А ты кто?

Девушка молчала. Капли дождя стекали по её щекам, и со стороны могло показаться, что она плачет. Но Саймон видел: её глаза сухие. Она просто смотрела на него.

— Немая, что ли? — Эян заглянул ей в лицо сбоку. — Эй, ангел, ты говорить умеешь?

Молчание.

— Может, реально немая? — предположил он, поворачиваясь к Саймону. — Было бы обидно. Такой голос был. Ангельский.

— Она не немая, — сказал Хасан, не двигаясь с места. — Она говорила. «Трасса там. Поедете прямо, упрётесь в развилку». Я запомнил.

— Ты запомнил, что она сказала? — Эян удивлённо приподнял бровь. — Ты вообще обычно не слушаешь, что говорят женщины.

— Эту я слушал.

Эян переглянулся с Саймоном. Что-то в голосе Хасана изменилось — едва уловимо, но они оба это заметили.

— Ладно, — Саймон перевёл взгляд обратно на девушку. — Не хочешь называть имя — не надо. Придумаем сами. Но в машину ты сядешь. Вопрос только в том, как именно.

Он выдержал паузу. Девушка не отвела взгляд.

— Мы можем сделать это по-хорошему, — продолжил Саймон. — Ты спокойно идёшь с нами. В машине тепло. Дождь скоро кончится. Может, даже довезём тебя до дома, если будешь хорошо себя вести. А можем...

Он кивнул Эяну. Тот усмехнулся и провёл лезвием по кирпичной стене — медленно, с отвратительным скрежетом. Крошки посыпались девушке на плечо. Она дёрнулась, но не закричала. Только часто задышала.

— Эян любит играть с ножом, — прокомментировал Саймон. — А Хасан... Хасан любит, когда ему сопротивляются. Так что выбор за тобой.

Девушка перевела взгляд на Хасана. Тот стоял неподвижно, засунув руки в карманы куртки. Его лицо не выражало ничего. Но что-то в его позе — в том, как он чуть наклонил голову, как смотрел на неё исподлобья — заставило её кожу покрыться мурашками.

— Я... — начала она.

Трое замерли. Даже Эян перестал щёлкать ножом.

— Я пойду с вами, — тихо сказала она. Её голос дрожал, но она справлялась. — Только... не трогайте меня. Пожалуйста.

Саймон улыбнулся — всё той же вежливой, почти тёплой улыбкой.

— Умница. Пойдём.

Он протянул ей руку. Девушка посмотрела на его ладонь — узкую, с длинными пальцами, с аккуратно подстриженными ногтями, — потом на него, потом на стену за его спиной. На секунду в её глазах мелькнуло что-то странное. Не страх. Что-то другое. Саймон не успел это расшифровать.

А потом она медленно отлепилась от стены и, не принимая его руки, пошла к машине.

Эян присвистнул.

— С характером. Не ожидал.

— Посмотрим, надолго ли хватит, — бросил Хасан.

— А мне нравится, — сказал Эян, убирая нож в карман. — Она молчит. Красиво молчит. Не то что другие — сразу в крик, в слёзы, «отпустите, у меня дети». У этой детей, кажется, нет.

— Дети — не единственное, что может быть у человека, — заметил Саймон. — Запри двери.

Они проводили её до машины и усадили на заднее сиденье. Эян сел справа, Саймон — слева. Хасан — за руль. Двери заблокировали. Девушка оказалась зажатой между ними — маленькая, мокрая, с прилипшими к щекам волосами. Она не сопротивлялась. Села, сложила руки на коленях и уставилась прямо перед собой. Её мокрый рюкзак она сняла и пристроила у ног, и никто из троих не обратил на это внимания.

В салоне пахло сигаретами, кожей и мокрой одеждой. Хасан завёл мотор. Дворники заскрипели по стеклу.

— Куда? — спросил он, не оборачиваясь.

— Домой, — ответил Саймон. — Там тепло. И тихо. И никто не помешает.

Машина выехала из переулка и, набирая скорость, понеслась сквозь дождь. Городские огни постепенно таяли в зеркале заднего вида. Впереди был лес.

Эян покосился на девушку. Она сидела всё так же неподвижно, сложив руки на коленях. С её мокрых волос капало на сиденье. Он заметил, что у неё дрожат пальцы, но лицо оставалось спокойным. Странно спокойным.

— Эй, — негромко позвал он. — Как звать-то тебя? Имя есть?

Она не ответила.

— Может, реально немая? — он повернулся к Саймону. — Или шок. Бывает же шок. Помнишь ту, рыжую, которая два часа рыдала, а потом уснула?

— Эта не рыдает, — отозвался Саймон, глядя в окно. — И не спит. Просто молчит.

— Вот и я о чём. Странная она.

— Сам ты странный, — внезапно произнёс Хасан с переднего сиденья. — Не трогай её пока. Пусть привыкнет.

Эян удивлённо уставился на затылок брата. Потом перевёл взгляд на Саймона. Тот едва заметно пожал плечами.

— Ладно, — сказал Эян, откидываясь на спинку. — Молчи пока, ангел. Скоро заговоришь. Все всегда заговаривают. Или кричат.

Машина мчалась сквозь дождь, унося их всё дальше от города. Девушка сидела молча, и только её пальцы, сжимавшие край мокрой куртки, выдавали, что она вообще живая.

Городские огни окончательно исчезли. Машина свернула на грунтовую дорогу, ведущую в лес. Ветки деревьев царапали бока седана, фары выхватывали из темноты покосившийся забор и старый двухэтажный дом где-то в глубине участка. Ни соседей. Ни фонарей. Только лес, дождь и эта громадина, похожая на заброшенную усадьбу.

Машина остановилась у старого двухэтажного дома, спрятанного в лесу так надёжно, что случайный путник никогда бы его не нашёл. Фары выхватили из темноты облупившуюся краску на деревянных стенах, покосившееся крыльцо и тёмные окна, похожие на пустые глазницы. Дождь здесь, под кронами деревьев, звучал иначе — глуше, мягче, как будто лес приглушал всё вокруг, укутывая дом в ватное одеяло тишины.

Хасан заглушил мотор. В салоне повисла тишина.

— Приехали, — объявил он, не оборачиваясь.

Эян выбрался первым — с готовностью человека, который слишком долго сидел на одном месте. Он потянулся, хрустнув шеей, и тут же поморщился, подставив лицо дождю.

— Бля, всё ещё льёт. Домой хочу. В душ. И пожрать.

— Успеешь, — Саймон открыл свою дверь и повернулся к девушке. — Выходи.

Она не шелохнулась. Сидела всё так же — руки на коленях, взгляд прямо перед собой. Саймон нахмурился.

— Ты слышала? Выходи. Мы приехали.

Никакой реакции. Он переглянулся с Эяном.

— Шок, — негромко сказал Эян. — Классический. Помнишь рыжую? Та тоже сначала застыла. Потом отмерзла и два часа рыдала.

— Эта не рыдает, — заметил Саймон. — Вообще звуков не издаёт.

— Ну, все разные. Кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то в комок сворачивается. А эта... замерла. Может, её так шок берёт.

Саймон кивнул. Звучало разумно. Он достаточно читал о реакциях на острый стресс, чтобы знать: спектр широк. Кто-то борется, кто-то бежит, а кто-то замирает, как кролик перед удавом. Эта, очевидно, относилась к последним.

— Ладно, — сказал он. — Давай помогу.

Он протянул руку, но девушка вдруг сама отстегнула ремень безопасности и потянулась к рюкзаку у своих ног. Медленно, заторможенно — но сама. Саймон убрал руку.

— Рюкзак можешь оставить, — сказал он. — Никуда не денется.

Она не послушалась. Закинула рюкзак на плечо и выбралась из машины. Движения были медленными, как у сомнамбулы.

Дом внутри оказался неожиданно обжитым. Никакого хлама, никакой грязи — деревянные полы, тёплый свет от нескольких ламп, кожаный диван, большой стол у окна. На стенах — книжные полки, на полу — старый, но чистый ковёр. Где-то тихо гудел холодильник. Пахло кофе, деревом и сигаретами. Трое мужчин, живших здесь, явно заботились о своём логове.

Эян тут же плюхнулся на диван, закинув ноги на подлокотник.

— Дом, милый дом. Ангел, добро пожаловать в наше скромное логово. Ванная наверху, кухня там. Если хочешь есть — холодильник полный. Если хочешь пить — там виски, там вода. Всё включено.

Девушка стояла посреди гостиной, не двигаясь. Вода капала с её куртки на пол. Она смотрела прямо перед собой — не на диван, не на книжные полки, не на кого-то из братьев. Просто в пространство. Её руки, всё ещё сжимавшие лямку рюкзака, чуть дрожали. Но лицо — бледное, с застывшими чертами — не выражало ничего.

Саймон, вешавший ключи на крючок, обернулся.

— Эй. Ты как? Сними куртку. Ты мокрая насквозь.

Она не пошевелилась. Даже не моргнула.

— Она вообще нас слышит? — спросил Эян, приподнимаясь на локте.

— Слышит, — сказал Саймон. — Просто в шоке. Глубокий стресс. Её мозг сейчас обрабатывает произошедшее и отключил внешние реакции. Это защитный механизм.

— Ты сейчас как учебник говоришь, — заметил Эян.

— Я много читал.

— Я знаю. Поэтому ты у нас главный. Но что нам с ней делать? Она как статуя. Мокрая статуя. В моём любимом свитере она бы лучше смотрелась. Кстати, может, дать ей сухую одежду?

— Позже. Сначала пусть освоится.

Хасан, всё это время молча стоявший у двери, вдруг заговорил:

— Освоится? Она не собака, Саймон. Она человек, которого мы похитили. Может, хватит с ней как с домашним питомцем?

— А что ты предлагаешь? — спросил Саймон. — Связать? Запереть в подвале?

— Хотя бы в подвале.

— В подвале холодно, — вмешался Эян. — И крысы. Там реально крысы. Я видел одну в прошлый вторник. Здоровенная такая.

— Это была мышь, — поправил Саймон.

— Это была крыса! У неё был хвост!

— У мышей тоже есть хвосты.

— Не такие! Слушай, я знаю, как выглядит крыса. У нас в детстве...

— Заткнитесь, — оборвал Хасан. — Оба. Вы реально обсуждаете грызунов?

Эян и Саймон переглянулись.

— Вообще-то, — заметил Саймон, — мы просто решаем, где разместить нашу гостью.

— Гостью? — переспросил Хасан. — Мы её похитили. Она не гостья.

— Она гостья, которая пока об этом не знает.

Хасан посмотрел на девушку, которая всё ещё стояла посреди гостиной — мокрая, неподвижная, с рюкзаком на плече. Она действительно выглядела как сломанная кукла. Ни страха в глазах, ни мольбы, ни попытки сбежать. Просто пустота.

— Ладно, — сказал он. — Шок так шок. Делай что хочешь. Я спать.

— Подожди, — остановил его Саймон. — Сначала надо решить, что с ней делать. Хотя бы на ночь.

— Я уже решил. Отведи её в гостевую. Пусть сидит там. Дверь заперта, окна не открываются. Что она сделает? Повесится на простыне?

— Хасан, — укоризненно произнёс Эян.

— Что? Это логичный вопрос.

— Даже если и так, такие вещи не произносят вслух при жертве.

— Она в шоке. Ты сам сказал. Она всё равно не слышит.

Девушка, казалось, действительно не слышала. Или не подавала виду. Она стояла всё в той же позе — руки на лямке рюкзака, взгляд в никуда.

Саймон вздохнул и подошёл к ней.

— Послушай. Ты в безопасности. Мы не причиним тебе вреда. Понимаешь? Просто кивни, если понимаешь.

Она стояла неподвижно. Секунда. Другая. А потом — медленно, едва заметно — кивнула.

— О! — Эян сел на диване. — Кивает! Прогресс! Она нас слышит!

— Я же говорил, — сказал Саймон. — Шок. Не глухота.

Он сделал шаг к ней, стараясь не делать резких движений.

— Хорошо. Ты меня слышишь. Это уже что-то. Теперь слушай внимательно. Я сейчас покажу тебе комнату. Ты сможешь там побыть одна. Запереться, если хочешь. Никто к тебе не зайдёт без стука. Утром мы поговорим. Договорились?

Она снова кивнула — так же медленно, заторможенно.

— Вот и славно. Пойдём.

Он направился к лестнице, ожидая, что она последует за ним. Девушка помедлила секунду, потом пошла. Её кроссовки оставляли мокрые следы на деревянных ступенях. Эян проводил её взглядом.

— Бедная, — сказал он, когда они скрылись наверху. — Реально бедная. Ты посмотри, как она идёт. Как зомби.

— Шок, — повторил Хасан без выражения. — Саймон сказал.

— Я слышал. Но всё равно. Жалко её.

— Ты похититель, Эян. Тебе не положено жалеть.

— Я похититель с эмпатией. Это новый вид. Редкий. Я вообще уникальный.

Хасан ничего не ответил. Он подошёл к окну и уставился в темноту. Что-то в этой девушке не давало ему покоя. Что-то в её молчании. Он не был так уверен, как Саймон, что это просто шок. Но формулировать свои подозрения он не умел — это была не мысль, а интуиция. Старая добрая паранойя, которая не раз спасала ему жизнь.

Впрочем, какая разница? Шок — значит шок. Завтра будет видно.

Наверху Саймон открыл последнюю дверь в коридоре и отступил, пропуская девушку вперёд.

— Это твоя комната. Кровать чистая. Ванная направо по коридору. Полотенца на полке. Если голодна — спустись вниз, холодильник полный. Дверь запирается изнутри — если хочешь, запрись. Только без глупостей. Окна не открываются, снаружи лес на три километра. Кричать бесполезно — соседей нет.

Она вошла в комнату, огляделась — без особого интереса, скорее автоматически. Кровать, застеленная серым пледом. Старый деревянный стол с лампой и стопкой книг. Окно с плотными шторами. Девушка остановилась посреди комнаты и замерла, как будто не знала, что делать дальше.

Саймон помедлил в дверях.

— Ты в порядке? Ну, насколько это возможно? — он хотел добавить что-то ещё, но осёкся. Она всё равно не ответит. — Ладно. Спокойной ночи.

Он закрыл дверь и услышал, как изнутри щёлкнул старый крючок. Заперлась. Это хорошо. Может, выспится и утром начнёт разговаривать. А может, всё ещё будет в шоке — тогда придётся думать, что делать дальше.

Спустившись вниз, он обнаружил братьев на кухне. Эян, наплевав на все планы, разжёг камин в гостиной и теперь рылся в холодильнике. Хасан стоял у окна и смотрел в темноту.

— Ну? — спросил он, не оборачиваясь.

— Заперлась. Вроде спокойная. Я думаю, это действительно шок. Острый стрессовый синдром. Она заторможена, реакции замедлены, вербальный контакт отсутствует. Классика.

— У тебя всегда всё классика, — пробормотал Хасан.

— Потому что я читал учебники.

— А учебники говорят, что делать с такими?

— Дать время. Не давить. Обеспечить базовые потребности — тепло, еду, безопасность. Утром она, скорее всего, начнёт говорить. Если нет — будем думать.

Эян вынырнул из холодильника с пакетом сыра и пачкой бекона.

— А может, она реально немая? — предположил он. — Бывают же немые люди. Или, там, обет молчания. Как у монахов.

— Ты когда-нибудь видел монахиню в джинсах и с рюкзаком? — спросил Саймон.

— Ну, мало ли. Может, она современная монахиня.

— Она говорила в переулке, — напомнил Хасан. — «Трасса там. Поедете прямо». Ты сам слышал.

— Точно. Забыл. Значит, не немая. А жаль. Немая девушка — это экзотика. У нас таких ещё не было.

— У нас и такой, как эта, не было, — заметил Саймон. — Так что не жалуйся.

Хасан наконец отвернулся от окна.

— Ладно. Шок так шок. Утро вечера мудренее. Я спать. Кто первый на дежурстве?

— Я, — сказал Эян. — Я всё равно не усну после такого. Посижу, поем, послушаю тишину. Если ангел решит спуститься — я её встречу. С беконом. И сыром. И, может быть, с тостом.

— Ты её похитил, а не в гостиницу заселил, — напомнил Хасан.

— А я и то и другое могу. Я многозадачный.

Хасан махнул рукой и ушёл наверх. Саймон задержался на кухне, налил себе виски и сел за стол.

— Что думаешь? — спросил он Эяна. — Без шуток.

Эян отложил бекон и задумался.

— Думаю, она странная, — сказал он наконец. — Но не в плохом смысле. Просто... другая. Все наши предыдущие — они сразу начинали паниковать. Кричали, плакали, пытались договориться. А эта как будто... не знаю. Как будто она не боится.

— Шок, — сказал Саймон.

— Ты говорил. Но шок — это когда боится и замирает. А она не выглядит испуганной. Она выглядит... — Эян помедлил, подбирая слово. — Отсутствующей. Как будто её тело здесь, а мысли где-то далеко.

— Диссоциация, — кивнул Саймон. — Тоже симптом шока.

— Ну вот, опять ты со своими терминами. Скажи проще: ей пофиг.

— Не думаю, что ей пофиг. Просто она справляется по-своему.

— Ну, посмотрим, — Эян щёлкнул ножом, открывая упаковку бекона. — Утро покажет.

Саймон допил виски и поднялся из-за стола.

— Я тоже спать. Если что — буди.

— Не буду. Ты злой, когда тебя будят.

Саймон не ответил. Он поднялся в свою комнату, разделся и лёг в кровать. За стеной, в соседней комнате, было тихо. Ни шагов, ни шороха, ни звука голоса. Девушка, которую они похитили, вела себя тише воды. Может, и правда шок. Может, завтра она заговорит.

Внизу Эян сидел на диване, жевал бутерброд и смотрел на огонь в камине. Где-то наверху, в запертой комнате, странная девушка с ангельским лицом сидела на кровати и смотрела в стену.

Никто не знал, о чём она думает.

Никто не знал, что она вообще думает.

Только дождь за окном.

Только тишина в доме.

Только ночь.

За стеной было тихо. Только дождь — бесконечный, монотонный, как метроном, отмеряющий время в старом доме. Где-то внизу скрипнула лестница под шагами Хасана — он всё ещё не лёг, бродил по гостиной, как зверь, которого заперли не в той клетке. Холодильник урчал. Часы тикали.

Я сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, и переваривала.

— И это я странная?! — вырвалось у меня вслух. Негромко, даже тихо — но в мёртвой тишине коридора это прозвучало как выстрел.

Я замерла. Прикусила язык. Бля. Бля-бля-бля. Молчи, дура. Ты же решила молчать. Ты же стратегически молчишь. А тут — на тебе, первые слова за четыре часа. И кому? Пустой комнате.

Тишина. Я уже выдохнула, решив, что пронесло.

А потом — из-за стены, из соседней комнаты, донёсся короткий, лающий смешок. Приглушённый, явно в подушку. Следом — ещё один. И тихий, почти неслышный голос Саймона, обращённый то ли к самому себе, то ли ко мне через стену:

— А она ещё и с юмором. Пиздец.

Я закусила губу. Ну вот. Уже спалилась. Хотя... может, и нет. Пусть думают, что я разговариваю сама с собой. Шок, диссоциация, всё такое. Саймон же у нас начитанный — пусть подводит научную базу.

Скрипнула кровать за стеной — он, кажется, перевернулся на спину и теперь смотрел в потолок. В коридоре раздались шаги — кто-то поднимался по лестнице. Лёгкие, быстрые. Эян. Он задержался у моей двери, и я услышала, как костяшки пальцев коснулись дерева. Не стук — так, лёгкое касание.

— Эй, ангел, — его голос звучал приглушённо, но в нём уже не было той напряжённой резкости, что в переулке. Скорее — сонное любопытство. — Я тут подумал. Ты молчишь уже четыре часа. Это рекорд. Саймон у себя? А, похуй. Короче, я завтра с утра готовлю завтрак. Яйца, бекон, тосты. Кофе. Если ты не скажешь, как тебя зовут, я насыплю тебе в кофе соль вместо сахара. Это не угроза. Это обещание.

Он хмыкнул и ушёл дальше по коридору. Хлопнула дверь его комнаты.

Я продолжала сидеть. Мокрая одежда липла к телу, волосы холодными прядями падали на лицо. Полотенце, которое дал Саймон, всё ещё лежало на коленях. В комнате было тепло — старый дом хорошо держал тепло от камина, — но меня била мелкая дрожь. Не от холода. Адреналин, который держал меня на плаву последние несколько часов, начал отступать, и тело пробивало запоздалой реакцией.

Оглядела комнату. Кровать, стол, лампа, книги. На стопке — потрёпанный томик Стивена Кинга, какой-то детектив в мягкой обложке и старая книга по психологии с загнутыми уголками. «Психология девиантного поведения». Серьёзно? Кто-то из них читает учебники по психиатрии? Я подавила смешок. Саймон. Конечно, Саймон. Мозг. Об этом я уже догадалась. Он, наверное, и жертв по учебнику допрашивает.

Пора было решать, что делать дальше. Я здесь, в доме посреди леса, с тремя опасными мужчинами, которые похитили меня четыре часа назад. У меня есть комната с крючком на двери, чистая постель и обещание безопасности до утра. И я до сих пор не произнесла ни слова. Ну, почти. «И это я странная?!» не считается. Это была реплика в пустоту.

Взяла полотенце и выскользнула в коридор.

Половицы скрипели, но негромко — дом был старый и привыкший к шагам. Ванная комната оказалась в конце коридора. Внутри — чисто, но аскетично: белый кафель, старое зеркало с потёртой амальгамой, душевая кабина вместо ванны. На полке — стопка полотенец, мыло, шампунь. Даже новая зубная щётка в упаковке. Как в отеле. Только я не в отеле.

Я закрыла дверь на щеколду и включила воду.

Горячие струи ударили по плечам, и я едва не застонала от облегчения. Вода смывала холод, грязь, дождь, напряжение. Пар заполнил кабинку, и я стояла, упершись ладонями в кафель, чувствуя, как отпускает — медленно, слой за слоем. Мысли становились яснее.

Ситуация: меня похитили трое. Они опасны, но не тупы. Они явно делали это раньше. Они ждали страха, мольбы, сопротивления. А получили молчаливую куклу с ангельским лицом. Я спутала им карты. Пока это работает.

Моё молчание — оружие. Мой голос... ну, я знаю, что бывает, когда я открываю рот. Родители не зря шутят. Или не шутят. Мама говорила: «Таня, когда ты начинаешь говорить, люди устают». Папа выражался проще: «Дочь, у тебя словесный понос, честное слово. Прибить охота». Я не обижалась. Они были правы. Мои монологи могли утомить кого угодно — я перескакивала с темы на тему, сыпала ассоциациями, перебивала саму себя, и остановиться могла только тогда, когда замечала, что собеседник уже мысленно сбежал. А замечала я это поздно.

Поэтому — молчи. Молчи, Таня. Твоё молчание сейчас — единственное, что держит этих троих в растерянности. Если ты откроешь рот, ты их либо напугаешь, либо утомишь, либо разозлишь. В любом случае — это плохо кончится.

Я выключила воду и потянулась за полотенцем. Вытерлась, завернула волосы. Моя одежда — мокрая, холодная, противная — лежала на полу. Надевать это обратно? Ну уж нет. На крючке висел халат — тёмно-синий, мужской, явно чей-то из них. Я прикинула: на Хасана, наверное, в самый раз. На меня — до колена, если не ниже. Ну и отлично. Не голой же идти.

Я надела халат, затянула пояс. Пахло стиральным порошком — чем-то простым, без изысков. Рукава пришлось закатать в три слоя. Я глянула в зеркало: бледное лицо, огромные глаза, мокрые волосы, чужой халат на худых плечах. Вид — «жертва всея Руси». Самое то.

Я открыла дверь.

И тут же замерла.

В коридоре стоял Хасан.

Он явно поднимался наверх и остановился на полпути, увидев меня. В руке — пустой стакан. Виски пил, наверное. Или воду. Его глаза медленно прошли по мне — халат, мокрые волосы, босые ноги на деревянном полу. Он задержался взглядом на моих ключицах (халат сполз с плеча, а я и не заметила), потом на лице, потом снова на халате. Его кадык дёрнулся.

Он молчал. Я молчала. Воздух между нами стал плотным, как вода.

— Намылась? — его голос прозвучал ниже обычного, с хрипотцой. — Или просто грелась?

Ни злости, ни угрозы. Только усталость и что-то ещё. Любопытство, может быть. Или голод — не физический.

Я посмотрела на него непонимающе и мило похлопала ресницами. Этот приём работал безотказно — я знала это с детства. Пока я молчу, я капец какая милая и очаровательная. Ангел во плоти. Особенно в чужом халате, который висит на мне мешком.

Хасан смотрел на меня — на невинное личико, на хлопающие ресницы, на мокрые волосы, прилипшие к щекам. Он потёр лицо ладонью — широкой, грубой, с костяшками, которые явно помнили чужие челюсти. Выдохнул. То ли смех, то ли стон.

— Ты это специально, да?

Он сделал шаг вперёд. Не угрожающий — скорее, заворожённый. Его пальцы сжались на пустом стакане.

— Стоишь тут... в моём халате... смотришь как ангел, которого выгнали из рая за то, что он слишком хорошо выглядел. И молчишь. И хлопаешь глазами. Знаешь, что с такими, как ты, делают?

Он не ждал ответа. Просто смотрел. Его взгляд тяжелел с каждой секундой. В тишине коридора было слышно только дыхание — его, глубокое и медленное, и моё, лёгкое.

А потом его как прорвало.

Он двинулся на меня — не быстро, но неумолимо, как надвигающаяся гроза. Я отступала, пока спина не упёрлась в холодную стену коридора. Он упёрся ладонями в обои по обе стороны от моей головы. Ловушка. Его лицо оказалось близко — слишком близко. Я чувствовала запах виски в его дыхании, терпкий запах его кожи, видела, как бьётся жилка на его шее.

— Ты смотришь на меня своими ангельскими глазами, — его голос опустился до шёпота, низкого, вибрирующего где-то в груди. — Ты молчишь. Ты хлопаешь ресницами. И я... блять... я не знаю, хочу я тебя придушить или поцеловать. И это сводит меня с ума.

Он отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть в мои глаза. Его зрачки расширены, дыхание неровное. Грудь вздымается. Под тёмной футболкой перекатываются мышцы — он напряжён до предела, как натянутая струна.

А я просто смотрела. Растерянно. Невинно. С чёртовым очарованием, от которого у него, кажется, сейчас пар из ушей пойдёт.

— Окно, — вдруг сказал он сдавленно. — Ты посмотрела в окно. Что ты там увидела? Дождь? Лес? Луну? Или ты просто искала повод не смотреть на меня, пока я тут распадаюсь на атомы?

Из-за двери Эяна донёсся сонный голос:

— Хасан, если ты её там пугаешь, я тебя утром убью. Иди спать. И ей дай поспать.

Хасан даже не обернулся. Он всё ещё держал меня в плену своих рук, своего взгляда, своего дыхания. Ждал. Ждал хоть чего-то.

А я еле сдерживалась. Словесный понос — тот самый, которым я бешу даже родителей, — клокотал в горле, рвался наружу. Я хотела сказать ему: «Вообще-то, я смотрела в окно, потому что там дождь, а я люблю дождь, особенно когда он стучит по стеклу, это напоминает мне о доме, ну, не об этом доме, о нормальном доме, где нет трёх похитителей, которые прижимают меня к стене, — кстати, а ты знаешь, что у тебя очень красивые глаза? Тёмные, почти чёрные, как кофе без молока, — я люблю кофе с молоком, но без сахара, сахар портит вкус...»

Я закусила губу. Молчи. Молчи, Таня. Ради всего святого, молчи.

И тогда я сделала единственное, что могла. Я резко присела, вынырнула у него под рукой — ловко, как мышь из мышеловки — и побежала к своей комнате. Босые ноги зашлёпали по деревянному полу. Дверь. Крючок. Всё.

Хасан застыл, упершись руками в пустую стену. В коридоре повисла тишина. Только звук захлопнувшейся двери и щелчок крючка эхом разнеслись по дому.

Три секунды.

А потом из-за стены донёсся смех Эяна — уже не сонный, а откровенно ржущий:

— Она тебя сделала! Сделала, брат! Ты там весь такой — «я тебя придушу или поцелую» — а она раз! — и поднырнула! Боже, я спать не могу, я сейчас описаюсь!

Дверь Саймона приоткрылась.

— Хасан, — его голос был усталым, но в нём слышалась улыбка. — Иди в душ. Холодный. Я серьёзно.

Хасан медленно выпрямился. Посмотрел на стену, в которую только что упирался. Потом на дверь моей комнаты. Потом на свои руки.

— Блять, — сказал он тихо, почти неслышно. И в этом «блять» было что-то среднее между злостью и восхищением.

Он ушёл в ванную. Через минуту оттуда донёсся шум воды и его резкий выдох — ледяная, судя по звуку.

Эян всё ещё похихикивал. Саймон, кажется, вернулся в кровать. Вода в ванной стихла.

Шаги в коридоре. Тяжёлые. Они остановились у моей двери. Пауза.

— Ангел, — голос Хасана, очень тихий, с той стороны. — Я знаю, что ты не спишь. Завтра. Завтра ты от меня так просто не сбежишь. Сладких снов.

Шаги удалились. Хлопнула дверь его комнаты.

Я всё ещё стояла, прижавшись спиной к двери. Сердце трепыхалось как крылья у колибри. В горле клокотал словесный понос, который я давила изо всех сил. Если бы я сейчас открыла рот, эти трое узнали бы о себе всё. И обо мне. И о мире. И о том, почему небо голубое. И ещё триста вещей, которые им даже в голову не приходили.

Но я сдержалась. Молчание — моё оружие. Пока что единственное.

Я забралась в кровать. Подушка пахла лавандой — совсем не в духе трёх похитителей. Плед мягкий, тёплый. За окном дождь. Где-то внизу тикают часы. Дом дышит.

Надо поспать. Когда я выспавшаяся, словесный понос контролировать легче.

Я закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон.

Я проснулась от голода.

Не от лёгкого «надо бы перекусить», а от самого настоящего, звериного голода. Такого, когда желудок прилипает к позвоночнику и начинает пожирать сам себя. Последний раз я ела... когда? В обед? Нет, завтракала. Часов шестнадцать назад. А потом меня похитили, и стало как-то не до еды.

Я села на кровати. За окном всё ещё темно. Дождь прекратился — теперь только ветер шумел в кронах деревьев. Тишина в доме стояла такая глубокая, что я слышала собственное дыхание.

Жрать. Хочу жрать. Не есть — именно жрать. Стресс надо заесть, это медицинский факт.

Я спустила ноги на пол. Халат Хасана задрался до бёдер — я одёрнула его и снова затянула пояс. Волосы почти высохли, пушились в разные стороны. Тапок мне не выдали — ну и ладно. Полы в доме тёплые, деревянные, приятные на ощупь.

Крючок на двери поддался с тихим скрипом. Я выглянула в коридор. Темно. Тихо. Только из комнаты Эяна доносилось мерное сопение — он спал, судя по звуку, без задних ног.

Я спустилась по лестнице. Ступени скрипели, но я ступала легко, почти неслышно — босиком это проще. Гостиная встретила меня запахом погасшего камина и едва уловимым шлейфом сигаретного дыма. На кухне горел ночник — слабая лампочка над плитой, — и его света хватило, чтобы сориентироваться.

Холодильник урчал, как сытый кот.

Я открыла его и замерла.

Полки ломились. Серьёзно, это был не холодильник, а гастрономический рай. Стейки — три штуки, замаринованные, в вакуумной упаковке. Сыр трёх видов: чеддер, бри и какой-то с плесенью. Ветчина, прошутто, оливки, маринованные корнишоны. Яйца — два десятка. Бекон — целая пачка, явно приготовленная для завтрака. Свежие овощи: помидоры черри, руккола, огурцы. И в углу, на верхней полке, — три стеклянные баночки шоколадного мусса. Домашнего, судя по виду. С шоколадной крошкой сверху.

Эти парни явно не голодали. И явно любили поесть.

Я достала всё, что приглянулось. Хлеб — в тостер. Сыр — нарезать, не жалея. Ветчину — толстыми ломтями. Помидоры черри разрезала пополам, рукколу бросила в тарелку горстью. Яйцо — на сковородку. Масло зашипело, и по кухне поплыл запах — тёплый, домашний, умопомрачительный.

Я так увлеклась, что не услышала шагов.

— Ты издеваешься.

Я обернулась. В дверях кухни стоял Эян. В одних спортивных штанах, взлохмаченный, щурится на свет. Он смотрел на меня, потом на гору еды, которую я выкладывала на тарелку, потом снова на меня. И медленно, как рассвет, на его лице расплывалась улыбка — не злая, не хищная, а почти восхищённая.

Следом за ним появился Хасан. Он, кажется, так и не лёг — всё та же тёмная футболка, всё тот же тяжёлый взгляд. Он встал в дверях, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его взгляд метался между моим сосредоточенным лицом и бутербродом размером с кирпич, который я сооружала на тарелке.

Саймон спустился последним. Волосы растрёпаны, глаза припухшие, но внимательные. Он остановился на нижней ступеньке, оценил сцену: я, в халате Хасана, за их плитой, готовлю себе ужин в два часа ночи.

— Мы похитили человека, — сказал он после долгой паузы. В его голосе было что-то среднее между смехом и отчаянием. — Человек молча помылся, надел наш халат и теперь готовит себе ужин. В два часа ночи. Это вообще законно?

— Бекон забыла, — Эян подошёл ближе и заглянул через моё плечо в тарелку. — С беконом вкуснее. Давай добавлю?

Он потянулся к сковородке. Я подняла на него глаза, мило похлопала ресницами и коротко кивнула — очаровательно, беззащитно, так, как умела только я.

Эян застыл с лопаткой в руке. Этот взгляд. Эти глаза. Этот короткий кивок. Он открыл рот, закрыл, потом провёл ладонью по лицу, будто пытаясь проснуться.

— Бля-я-я... — выдохнул он тихо, почти жалобно.

И отвернулся к плите. Но я успела заметить, как у него покраснели уши. Реальные, мать их, уши. Хасан, стоящий в дверях, это тоже заметил и хмыкнул. Редкое зрелище — Эян, который не нашёлся с шуткой.

— Садись давай, — сказал Эян уже увереннее, но всё ещё не в своей тарелке. — Я сделаю. С беконом и сыром. И яйцо глазуньей, желток чтоб жидкий. Ты как любишь?

Я не ответила. Просто продолжала смотреть. Ресницы хлоп-хлоп.

— Понял, — сказал он сам себе. — Желток жидкий. Классика.

Саймон спустился с лестницы и сел за стол напротив меня. Подпёр голову рукой. Смотрел — не угрожающе, а изучающе, как на диковинного зверька.

— Она за четыре часа не сказала ни слова, — произнёс он задумчиво. — Но зато она заняла ванную, надела халат Хасана, заставила Эяна готовить ей ужин в два часа ночи и собирается съесть наш шоколадный мусс. По-моему, это лучшая жертва в истории похищений. Или худшая — я ещё не решил.

— Лучшая, — глухо сказал Хасан от дверей. Он не отрывал от меня глаз. Это прозвучало как приговор. Или комплимент. Или и то, и другое сразу.

Он отлип от косяка и подошёл к столу. Сел не напротив, а рядом со мной. Близко. Так, что я чувствовала тепло его плеча.

Эян поставил передо мной тарелку. Бутерброд размером с небольшую страну: хлеб, прожаренный до золотистой корочки, бекон, сыр, который уже начал плавиться, яйцо глазунья с идеальным жёлтым глазом, руккола, помидоры. И рядом — баночка того самого шоколадного мусса.

— Ешь, ангел, — он сел с другой стороны от меня и пододвинул свой стул поближе. — А то смотреть на тебя страшно — дунешь, улетишь. Надо откармливать.

И вот мы сидели вчетвером за кухонным столом. Ночь. Тишина. Ветер за окном вместо дождя. Трое мужчин смотрели, как я ем.

Я откусила от бутерброда. Вкусно. Очень вкусно. Желток растёкся по тарелке, я макала в него хлеб. Сыр тянулся нитями. Бекон хрустел. Я не стала жеманиться — ела с аппетитом, откусывая большие куски и запивая апельсиновым соком, который Эян заботливо поставил передо мной.

Они смотрели. Все трое. Заворожённо.

— Она ещё и чавкает мило, — сказал Эян, подперев щёку. — Как котёнок. Только молчит.

— Аппетит хороший — это признак здоровья, — отозвался Саймон. — Или сильного стресса. Может, она так справляется?

Хасан ничего не говорил. Просто сидел рядом. Я чувствовала его взгляд кожей — он смотрел на меня, и от этого взгляда по спине бежали мурашки.

Я доела бутерброд и потянулась к шоколадному муссу. Открыла баночку, зачерпнула ложкой. И заметила, что все трое замерли.

— Смотрите, — прошептал Эян, как будто в церкви. — Она ест мой мусс. Я его неделю берёг. И мне ни капли не жалко. Я вообще себя не узнаю.

— Ты влюбился, — так же тихо ответил Саймон. — В молчаливую женщину, которая съела твой бутерброд и смотрит на тебя глазами ангела. Это приговор, брат.

Хасан вдруг потянулся и вытер большим пальцем каплю шоколада с уголка моих губ. Медленно. Аккуратно. Его палец задержался на долю секунды дольше, чем нужно.

— Вкусно? — спросил он низко.

Я кивнула — всё так же молча, всё так же мило. Его ноздри чуть раздулись. Он убрал руку, но остался сидеть так же близко.

Я доела мусс, облизала ложку — медленно, тщательно, собирая остатки шоколада. Эян следил за ложкой как загипнотизированный. Саймон усмехнулся в кулак. Хасан просто смотрел — и в его глазах темнело.

Я отодвинула пустую тарелку, сыто вздохнула и потянулась. Халат сполз с плеча, открывая ключицу. Я поправила его, но недостаточно быстро.

— Так. Всё, — Эян резко отвёл взгляд. — Она доела. Давайте расходиться. А то я сейчас начну делать глупости.

— Какие, например? — Саймон поднялся и начал собирать посуду. — Предложишь ей руку и сердце? Или просто ещё один мусс?

— Отвали, — буркнул Эян, помогая ему с тарелками. — Я просто... она гостья. Гостья должна быть сыта. Это базовое гостеприимство. Даже если гостья — похищенная.

Саймон хмыкнул и включил воду в раковине.

Хасан встал последним. Он навис надо мной — высокий, широкий, в тёмной футболке, которая обтягивала плечи. Протянул руку — не угрожая, а предлагая помощь.

— Пойдём. Провожу до комнаты. Тут лестница крутая, а ты босая.

Это не было вопросом. Но и приказом — тоже. Что-то среднее. Его ладонь — большая, грубая, с мозолями — ждала мою.

Саймон и Эян переглянулись за его спиной. Эян поднял бровь. Саймон пожал плечами — мол, пусть. Ночь длинная, а Хасан большой мальчик.

Я помедлила секунду. А потом вложила свою ладонь в его.

Разница в размерах была почти комичной — моя рука утонула в его, как в тёплой грубой перчатке. Его пальцы сомкнулись — осторожно, почти нежно, несмотря на их грубость. Он повёл меня к лестнице. Его рука была тёплой и сухой. Пульс — я чувствовала его через кончики пальцев — спокойный, глубокий. Не частил, как у Эяна. Не был отстранённым, как у Саймона. Просто — спокойный.

На лестнице он пропустил меня вперёд и пошёл следом. Но руку не отпустил. Я чувствовала его взгляд на своих голых ногах, на подоле халата, который прикрывал чуть ниже колен. Халат был длинным, всё приличным, но что-то в том, как он смотрел, заставляло меня чувствовать себя более раздетой, чем я была. Он молчал. Но его молчание было красноречивее слов.

Мы поднялись наверх. Лестница скрипела под нашими шагами — моими, лёгкими, босыми, и его, тяжёлыми, размеренными. Его рука всё ещё держала мою, хотя мы уже были наверху. Он не отпускал.

В коридоре было темно. Только лунный свет пробивался сквозь щели в шторах — дождь кончился, небо очистилось, и бледный серебристый свет рисовал на полу узоры теней. Моя дверь — последняя слева. Его — вторая справа. Но он не повёл меня ни к той, ни к другой. Он остановился посреди коридора.

Я тоже остановилась и обернулась.

Он стоял близко. Очень близко. Его грудь почти касалась моего лица — я доставала ему до плеча, не выше. В полутьме его глаза казались совсем чёрными.

— Ты меня бесишь, — сказал он тихо.

Пауза. Он не двигался. Просто смотрел сверху вниз.

— Ты молчишь. Ты улыбаешься. Ты ешь наш мусс и ходишь в моём халате. Ты не боишься. Ты вообще ничего не боишься, да? И это бесит меня больше всего. Потому что я не понимаю — ты смелая? Или просто сумасшедшая? Или ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

Он поднял руку — ту, что не держала мою — и коснулся моих волос. Они уже почти высохли, были мягкими, пушистыми. Он пропустил прядь сквозь пальцы, и это было почти нежно. Почти.

— Саймон говорит — не дави. Эян говорит — она ангел. А я... я не умею не давить. Это не в моей природе. Поэтому либо скажи мне сейчас хоть слово, либо иди к себе. Потому что если ты ещё раз похлопаешь ресницами, я могу сделать что-то, о чём ты пожалеешь. Или не пожалеешь. Я пока не понял.

Он отпустил мою руку. Медленно. Его пальцы соскользнули, и я вдруг почувствовала холод там, где только что было его тепло.

Я растерянно посмотрела на свою руку, потом на него, потом снова на руку. Потом — в окно. Лунный свет. Деревья. Ночное небо. Очарование так и пёрло из меня, я это чувствовала.

Хасан проследил за моим взглядом — рука, его лицо, снова рука, окно. Его челюсть сжалась. Желваки заиграли под кожей.

— Ты... ты снова это делаешь, — прорычал он.

Он двинулся вперёд. Я отступила — и спина снова упёрлась в стену. Прохладные обои коснулись шеи. Он упёрся ладонями в стену по обе стороны от моей головы. Снова ловушка. Снова его лицо — близко, слишком близко. Дыхание — горячее, с примесью виски — обжигало мою щёку.

— Ты смотришь на меня своими ангельскими глазами. Ты молчишь. Ты хлопаешь ресницами. И я... блять...

Он осёкся. Его рука скользнула по стене и вдруг легла мне на талию — тяжело, горячо, сквозь тонкую ткань халата. Он прижал меня к стене всем телом, и я почувствовала, насколько он напряжён. Каждый мускул. Каждая клетка. Он был как сжатая пружина, готовая вот-вот распрямиться.

— Я не знаю, что с тобой делать, — его голос сорвался на шёпот. — Ты мелкая. Ты молчаливая. Ты смотришь на меня так, будто я не похититель, а... не знаю. Будто я кто-то, кого можно приручить. И я... я не...

Он наклонился ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха. Я чувствовала его дыхание — частое, неровное.

— Если бы ты сказала хоть слово, — прошептал он. — Хоть одно слово. Я бы понял. Я бы знал, что делать. Но ты молчишь. И я схожу с ума.

Его рука на моей талии сжалась сильнее. Он весь дрожал — от сдерживаемого желания, от голода, который не имел ничего общего с едой.

А потом снизу, из гостиной, донёсся голос Эяна — он, видимо, подошёл к лестнице:

— Хасан, бля, отвали от неё. Дай ангелу поспать. Завтра будешь сверлить её взглядом. Всё, баю-бай, идите оба.

И следом — голос Саймона, поднимавшегося по лестнице:

— Хасан. Отпусти её. Сейчас же.

Хасан замер. Его рука на моей талии напряглась — и разжалась. Он отступил на шаг, потом ещё на один. Его глаза всё ещё горели в полутьме, но он взял себя в руки. Не полностью — дыхание оставалось неровным, — но достаточно, чтобы не наброситься на меня прямо здесь.

Я не стала ждать. Резко присела, вынырнула у него под рукой — ловко, как мышь из мышеловки, — и в два шага оказалась у своей двери. Крючок. Щелчок.

За дверью повисла тишина. А потом — смех Эяна, уже не сонный, а откровенно ржущий:

— Она тебя сделала! Опять сделала! Ха-ха-ха! Боже, Хасан, ты стоишь там с таким лицом... Я сейчас умру!

— Иди в душ, Хасан, — голос Саймона, усталый, но с улыбкой. — Холодный. Долгий. Очень долгий.

Хасан ничего не ответил. Я услышала, как открылась и закрылась дверь ванной, а через минуту — шум воды. На этот раз он не выдыхал резко. Видимо, ледяная вода уже не помогала.

Я забралась в кровать. Сердце колотилось. В горле клокотал словесный понос. Я давила его, давила, давила. Молчи, Таня. Ты чуть не попалась.

За окном светила луна. Дождь кончился. Дом затихал — шаги в коридоре стихли, вода в ванной перестала шуметь. Хлопнула дверь комнаты Хасана. Потом Эяна. Потом Саймона.

Я закрыла глаза. Надо поспать.

Сон накрыл меня — мягко, как плед, которым я укрылась.

Ночь в старом доме тянулась медленно.

Эян лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Сон не шёл. Он прокручивал в голове сцену на кухне: она, в халате Хасана, стоит у плиты. Она поднимает на него глаза и хлопает ресницами. И этот кивок — короткий, очаровательный.

Он перевернулся на бок и тихо выругался в подушку.

Саймон называл это «стокгольмским синдромом наоборот». Эян называл это проще: «Я попал». Он думал о ней не так, как о предыдущих. Те были целями. Объектами. Эта была... загадкой. И ему отчаянно хотелось её разгадать. Не для того, чтобы использовать. Просто — чтобы понять.

Он думал о том, что будет завтра. Заговорит ли она? Или продолжит молчать? И что он сделает, если она снова посмотрит на него так же?

Ответа не было. Эян закрыл глаза и через некоторое время всё же уснул.

Хасан лежал на спине, закинув руки за голову. Вода не помогла. Ничего не помогло. Он всё ещё чувствовал её запах — их шампунь, его собственный стиральный порошок и что-то ещё, что-то неуловимое, принадлежавшее только ей. Он всё ещё чувствовал её талию под своей ладонью — тонкую, податливую. Он всё ещё видел её глаза — голубые, огромные, смотрящие на него с тем странным выражением, которое он не мог расшифровать.

Он привык к страху. Он привык к ненависти. Он привык к мольбам. Но она не боялась. Не ненавидела. Не молила. Она смотрела на него так, будто видела что-то, чего не видели другие. И это пугало его больше, чем он готов был признать.

Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Завтра. Завтра он с ней поговорит. Серьёзно. Без этих игр в гляделки и подныривания под руку. Он выяснит, кто она такая и почему ведёт себя так странно.

С этой мыслью он наконец уснул.

Саймон лежал в своей комнате и анализировал.

Он был мозгом. Он всегда был мозгом. Даже сейчас, в три часа ночи, его разум работал, раскладывая события по полочкам.

Факт первый: девушка не ведёт себя как жертва. Факт второй: она молчит, но не из-за шока — она явно в сознании и контролирует ситуацию. Факт третий: она каким-то образом умудрилась за один вечер очаровать Эяна (тот готовил ей ужин), вывести из равновесия Хасана (тот дважды уходил в холодный душ) и заставить его самого, Саймона, усомниться в собственном плане.

Вывод: либо она гениальный манипулятор, либо... либо она действительно просто странная. И в том, и в другом случае с ней нужно быть осторожным.

Он подумал о завтрашнем разговоре. Нужно будет как-то вывести её на диалог. Но не давить — это он усвоил. Она реагирует на давление не так, как другие. Если давить — она ускользает. Если не давить — она сама приходит на кухню и ест их мусс. Парадокс.

Саймон усмехнулся в темноте. Парадокс. Кажется, именно так её и следовало называть. Не «ангел». «Парадокс».

Он закрыл глаза и через минуту уже спал.

А в комнате в конце коридора девушка по имени Таня видела сон.

Ей снилось море. Тёплое, ласковое, бирюзовое. Она плыла, и вода держала её — легко, без усилий. Солнце светило в глаза. Вдалеке кто-то звал её по имени, но она не могла разобрать, кто. Голос был знакомым и незнакомым одновременно.

А потом она проснулась.

Она села на кровати, протёрла глаза и потянулась. Халат Хасана сполз с плеча, и она машинально поправила его. За окном серело. Дождь кончился. Птицы начинали пробовать голоса. Новый день.

На столе стояла кружка с горячим чаем. От неё поднимался пар. Рядом — записка, нацарапанная на обрывке бумаги:

«Доброе утро, ангел. Завтрак через час. Бекон, яйца, тосты. Кофе. Если ты сегодня не скажешь, как тебя зовут, я насыплю тебе в кофе сахар вместо соли. Это не угроза. Это новый уровень обещания. Эян.»

Под запиской лежала шоколадная конфета. Одна. В золотистой обёртке.

Таня уставилась на кружку. Чай. Горячий. В её запертой комнате. Она перевела взгляд на крючок — тот не был накинут. Я что, забыла закрыть? Нет, точно закрывала. Потом на окно — закрыто. Она поднесла кружку к лицу, вдохнула: бергамот. Именно такой, как она любила.

— Они что, вскрыли замок, пока я спала? — пробормотала она вслух и тут же зажала рот ладонью. Молчи, дура. Молчи.

Но факт оставался фактом: кто-то из них вошёл в запертую комнату, поставил чай и конфету и вышел, не разбудив её. И от этого стало не по себе. И одновременно — почему-то — тепло.

Она отпила глоток. Чай был именно той температуры, когда не обжигает, но ещё горячий. Кто-то рассчитал время.

— Эян, — сказала она шёпотом. — Точно Эян. Саймон бы не стал. Хасан бы разбудил.

Она развернула конфету и сунула в рот. Шоколад таял на языке. Новый день. Новые испытания. Новые попытки не открыть рот и не выдать свой словесный понос.

Но, кажется, ей здесь уже почти нравилось.

Она встала с кровати и пошла умываться.

Я плеснула в лицо холодной водой и подняла глаза на своё отражение.

Из зеркала на меня смотрела бледная, взлохмаченная девица в чужом халате. Под глазами — следы вчерашней туши. До конца не смыла пока принимала душ. Волосы торчат в разные стороны. Но взгляд — живой, ясный, даже слишком. Я выспалась. Впервые за долгое время — по-настоящему выспалась.

Я пригладила волосы, умылась ещё раз, для верности, и почистила зубы пальцем с пастой из тюбика, который кто-то заботливо оставил на полке. Зубная щётка в упаковке всё ещё лежала там же — но вскрывать её я не стала. Почему-то.

А потом до меня добрался запах.

Кофе. Бекон. Что-то сладкое — кажется, оладьи. Или круассаны. Или и то, и другое. Запах был густой, наглый, он просачивался сквозь щели в двери, струился по коридору и требовал, чтобы я немедленно спустилась вниз.

Желудок жалобно заныл.

Снизу донёсся грохот и следом — голоса.

—...нет, я серьёзно, если ты положишь в тесто корицу, она, может, заговорит! Это же наука! — Эян. Громкий, жизнерадостный, как будто уже выпил три чашки кофе, хотя, судя по звону посуды, он ещё даже не начинал.

— Эян, это не наука. Это твоя фантазия. И убери лопатку от Хасана, он ещё не пил кофе. — Саймон. Усталый, но терпеливый. Видимо, исполняет роль голоса разума с самого утра.

— Я тебя этой лопаткой сейчас... — Хасан. Низко, угрожающе, но без настоящей злости. Скорее, ритуально. Как лев, который лениво рычит на шакала, чтобы знал своё место.

Звук возни. Глухой стук — кажется, Эян всё-таки получил лопаткой по голове. Смех. Звон посуды.

Обычное утро. В доме, где меня держат против воли. Или… Не совсем.

Я ещё постояла глядя в зеркало и прислушалась к себе. Словесный понос пока что сидел тихо, свернувшись клубочком где-то глубоко внутри. Можно выдохнуть. Пока что. После хорошего сна я всегда лучше контролирую... ну, себя.

Как же хочется жрать.

Эта мысль — простая, честная, животная — придала сил. Я улыбнулась, потянулась, поправила халат и вышла в коридор.

Внизу продолжалась возня. Кажется, Хасан и Эян спорили о чём-то, пока Саймон выполнял роль дипломата. Я спускалась по лестнице — всё так же босая, всё так же в халате Хасана, — и на полпути остановилась, заглядывая в кухню.

Картина маслом.

Эян стоял с лопаткой наперевес — явно только что отбивался ею от Хасана. Сам Хасан сидел за столом с перекошенным лицом и тёмными кругами под глазами. Видимо, холодный душ не помог уснуть, и теперь он компенсировал недосып убийственной аурой. Саймон застыл между ними с туркой кофе в одной руке и тостом в другой — воплощение нейтралитета.

Они заметили меня одновременно. Замерли.

— О! — Эян расцвёл улыбкой, мгновенно забывая про войну с Хасаном. — Ангел проснулась! Садись давай! У нас оладьи, тосты, яйца пашот, авокадо, бекон, кофе, чай и ещё что-то Саймон колдует. Я не знаю, что ты любишь, поэтому мы приготовили всё. Вообще всё.

Он обвёл стол широким жестом фокусника.

Стол действительно ломился. Еды хватило бы на роту солдат. Или на одну голодную меня. Оладьи — пышные, золотистые, политые чем-то похожим на кленовый сироп. Тосты — хрустящие, с маслом. Яйца пашот в маленьких мисочках. Авокадо, нарезанное веером. Бекон — горой. Кофе в турке, чай в заварнике, сливки, сахар, круассаны в корзинке, накрытой полотенцем. И в центре стола — три баночки того самого шоколадного мусса. Видимо, за ночь они пополнили запасы.

Саймон поставил передо мной чашку кофе — чёрный, без сахара, но рядом поставил сливки и сахарницу.

— Доброе утро. Как спалось?

Хасан ничего не сказал. Просто сел напротив меня и уставился исподлобья. Под глазами залегли тени — глубокие, как овраги. Взгляд всё такой же острый. Он помнил вчерашнее. Каждую секунду.

Эян плюхнул передо мной тарелку с горой оладий, полил их сиропом и пододвинул ближе.

— Ешь. И не вздумай молча кивать. Я вчера чуть не чокнулся от твоих кивков. Мне всю ночь снились твои глаза и этот чёртов мусс. Я не выспался. Ты должна компенсировать мне это хоть парой слов. Или хотя бы звуком. Мычи, что ли. Хрюкни. Я не гордый.

Он сел рядом и подпёр щёку, готовый ловить каждый мой жест.

Хрюкнуть? Мило. Но это было бы слишком предсказуемо. Я посмотрела на него — невинно, очаровательно, — набрала в грудь воздуха и произнесла ласковое, протяжное:

— Мя-я-яу.

Эян застыл. Лопатка выскользнула из его пальцев и с грохотом упала на пол. Он даже не заметил.

— Она сказала «мяу»... — его голос сорвался на благоговейный шёпот. — Она, блять, сказала «мяу»...

Саймон, который как раз подносил чашку ко рту, замер на полпути. Его бровь поползла вверх. Он медленно перевёл взгляд на Хасана.

Хасан не ответил на его взгляд. Хасан просто смотрел на меня. Его глаза — два тёмных омута, в которых происходило что-то неописуемое.

— Она сказала «мяу», — произнёс он медленно, будто пробуя слова на вкус. — После того как её попросили хрюкнуть. Она специально делает всё не так, как мы ожидаем.

— Это уже закономерность. — Саймон отпил кофе, и я заметила, как уголки его губ подрагивают — он изо всех сил пытался сохранить серьёзное лицо. — Мы говорим «стой» — она бежит. Мы ждём страха — она молчит и ест мусс. Мы просим хрюкнуть — она говорит «мяу». По-моему, джентльмены, мы похитили хаос в чистом виде.

Эян подобрал лопатку с пола, но даже не подумал возвращаться к плите. Он сел на стул рядом со мной и уставился на меня с каким-то щенячьим восторгом, как на чудо природы.

— Слушай, а ты можешь ещё что-нибудь сказать? Ну там «гав», «му»? Или, не знаю, «кукареку»? У меня коллекция. Я записываю.

— Коллекция чего? — усмехнулся Саймон. — Звуков, которые издают похищенные девушки?

— Это научный интерес! — возмутился Эян. — Она уникальный экземпляр! Она сказала мне «мяу», и я теперь вообще ничего не понимаю. Я должен изучить этот феномен.

Пока они препирались, я спокойно поглощала оладьи. Потом перешла на тосты. Потом на яйца пашот — желток растёкся по тарелке, и я макала в него хлеб. Авокадо, бекон — всё, что попадалось под руку, отправлялось в рот. Еды на столе становилось заметно меньше. Моя миниатюрная фигура и зверский аппетит действительно не вязались друг с другом.

Хасан вдруг пододвинул ко мне свою тарелку — он к ней даже не притронулся.

— Ешь, — сказал он коротко, без эмоций. — Я не голоден.

Это прозвучало почти как приказ. Но в его глазах была та самая одержимая сосредоточенность, что и вчера ночью. Он всё ещё не понимал меня. И это сводило его с ума.

Я очаровательно улыбнулась и забрала тарелку. А что? Хотите милого ангела — кормите. Лучше надо жертв выбирать. Или хотя бы изучать их предпочтения до похищения.

Хасан моргнул. Медленно. Как человек, который только что осознал фундаментальную истину мироздания.

— Она забрала мою тарелку, — сказал он в пространство, ни к кому конкретно. — Улыбнулась. И продолжает есть.

— Я же говорил! — Эян ржал в голос, хлопая ладонью по столу так, что чашки подпрыгивали. — Говорил! Лучшая жертва в истории! Она нас тут всех перевоспитает, дайте срок! Мы через неделю станем веганами и будем вязать свитера!

— Вообще-то, Эян прав, — Саймон прятал улыбку за чашкой кофе, но глаза выдавали — ему было откровенно смешно. — Если подумать логически: мы хотели похитить кого-то для развлечения. Мы и развлекаемся. Причём весьма интенсивно. Только вопрос — кто кого похитил?

Он посмотрел на меня поверх чашки с откровенным любопытством исследователя.

— Ты ведь это специально, да? Ты не немая. Ты просто... стратег. Молчаливый, очаровательный стратег, который за один вечер заставил Хасана психовать, Эяна — краснеть, а меня — сомневаться в реальности происходящего. И всё это без единого слова. Кроме «мяу».

Эян пододвинул ко мне корзинку с круассанами, которую до этого держал в резерве.

— На, ангел. Тут ещё круассаны с шоколадом. Я их прятал, но ты заслужила. И вот ещё мёд. И варенье. И... хочешь, я ещё бекон пожарю?

Хасан молча встал из-за стола, подошёл к холодильнику, достал упаковку бекона и молча протянул Эяну. Тот застыл с открытым ртом.

— Хасан? Ты? Добровольно отдаёшь бекон?

Хасан сел обратно, скрестил руки на груди. На меня он не смотрел — но явно всё видел боковым зрением.

— Она голодная. Корми. Не тупи.

Эян и Саймон переглянулись. Это был исторический момент. Хасан, который никому и никогда не отдавал свою еду — ни в детстве, ни сейчас, — добровольно пожертвовал беконом. Сразу после своего завтрака. Ради молчаливой девушки, которую они похитили вчера вечером.

— По-моему, наш старший брат влип, — прошептал Эян, наклоняясь к Саймону. — Сильно влип.

— По-моему, мы все влипли, — так же шёпотом ответил Саймон. — Просто он пока единственный, кто это осознал. Хотя ты первый это понял ещё ночью.

А при виде круассанов с шоколадом мои глаза загорелись. Я даже забыла, что меня похитили. Это какой-то гастрономический рай. Серьёзно, если бы все похищения были такими, я бы, может, и не пряталась по тёмным переулкам.

Эян заметил этот блеск в моих глазах — тот самый, который превращал ангела в голодного котёнка при виде лакомства. Он замер с круассаном в руке, потом медленно, почти торжественно положил его на мою тарелку.

— Смотрите, — сказал он тихо, с религиозным трепетом. — У неё глаза загорелись. Из-за круассана. Я сейчас заплачу. Это самое искреннее, что я видел в жизни.

— Забудь про похищение, — Саймон отставил кофе и наблюдал за мной с тёплой, почти нежной улыбкой. — Мы теперь — ресторан с круглосуточной доставкой. И шеф-повар Эян, который готов на всё ради твоего довольного лица.

Я вгрызлась в круассан. Шоколад внутри был ещё тёплый, тягучий. Слоёное тесто хрустело, крошки летели на стол, на халат, на всё вокруг. Я жмурилась от удовольствия. Рай. Настоящий рай.

— Мы похитили девушку, — мрачно констатировал Хасан, но без злости — просто как факт. — Она сидит за нашим столом в моём халате и жмурится от круассана. Конец.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился в потолок, будто ища там ответы на вопросы мироздания. Ответов не было. Была только я, хрустящая круассаном, и два его брата, которые окончательно потеряли волю.

Эян пододвинул ко мне ещё один круассан — уже заранее, не дожидаясь, пока я доем первый.

— Слушай, а давай ты у нас останешься? Ну, не как жертва. А как... как... ну не знаю. Как ангел-хранитель. Или как хозяйка. Или как та, ради кого мы каждое утро будем печь круассаны и жарить бекон. А? Что скажешь?

Он смотрел на меня с надеждой. Саймон за его спиной качал головой, но улыбался. Хасан всё ещё сверлил взглядом потолок, но его пальцы чуть заметно барабанили по столу — признак того, что он слушает. Очень внимательно слушает.

Ой, мальчики. Я бы, может, и с удовольствием осталась — тут так кормят, что я готова пересмотреть свои жизненные приоритеты. Но есть одна проблема. Маленькая такая проблема. Я не смогу молчать вечно. А когда я начну говорить... ну, вы начнёте беситься. Все начинают. Мама говорила: «Таня, у тебя словесный понос». Папа уходил в гараж. Подруги переставали звонить после третьего монолога. Я не обижаюсь — я понимаю. Я утомляю. Я перескакиваю с темы на тему, как белка по веткам. Я не могу вовремя заткнуться. Это медицинский факт, почти диагноз.

Поэтому — молчим. Хлопаем ресницами. И наслаждаемся, пока кормят.

Я дожевала круассан, запила кофе и подняла на Эяна свои ангельские глаза. Медленно, очаровательно хлопнула ресницами — раз, другой. Потом улыбнулась — мягко, невинно — и просто кивнула на кофейник.

Долить кофе. Жест, понятный без слов.

— Она кивнула! — Эян схватил кофейник, долил мне кофе, плеснул сливок — уже знал, что я пью с ними, видел как я их добавляю. — Она улыбнулась! Она промолчала! Я опять ничего не понял, но мне опять хорошо. Что со мной происходит? Саймон, ты психолог, объясни.

— Классическая проекция, — Саймон задумчиво помешивал свой кофе. — Ты проецируешь на неё всё, что хочешь увидеть. Она молчит — ты додумываешь. Она улыбается — ты таешь. Это идеальный механизм. Она ничего не делает, а ты уже готов печь ей круассаны до старости.

— Ничего не делает?! — возмутился Эян. — Она «мяу» сказала! И глазами вон как хлопает! Это... это... это искусство!

— Она сказала «мяу», — внезапно заговорил Хасан, глядя на меня в упор. Его голос был низким, медленным, как раскаты далёкого грома. — И кивнула. И улыбнулась. И съела наш завтрак. И надела мой халат. И уснула в нашей постели. И ни разу не испугалась. Я всё думаю: она святая? Или просто играет с нами? Или... ей настолько плевать, что даже не интересно бояться?

Он наклонился вперёд, положил локти на стол. Его глаза — тёмные, тяжёлые — впились в мои.

— Ты ведь не немая. Ты сказала «мяу». Значит, можешь говорить. И когда мы дорогу спрашивали. И в переулке ты говорила. И в комнате когда была одна. Почему же ты сейчас молчишь? Что случится, если ты заговоришь? Ну, ангел? Что случится?

Эян и Саймон затихли. Вопрос повис в воздухе, плотный, как дым.

Я держала круассан в руке и смотрела на Хасана своими невинными глазами. Если бы он только знал. Если бы они только знали, какой словесный шторм сейчас бушует за этими хлопающими ресницами. Если бы я открыла рот, я бы рассказала ему: о том, что его глаза действительно красивые, тёмные, как кофе без молока, — кстати, о кофе, вы знали, что в Эфиопии кофе появился благодаря козам, которые нажрались ягод и начали скакать, — а у вас тут козы есть? — нет, наверное, какой-то глухой лес, одни еноты, — ой, я люблю енотов, у них такие лапки...

Держаться. Держаться.

Я надула губки. Обиженно. Очаровательно. Так, как умела только я.

Эффект был мгновенным.

— Всё! — Эян схватился за сердце, как подстреленный. — Я мёртв. Она надула губки. Хасан, ты её обидел. Зачем ты её обидел? Она же ангел! Ангелы не должны дуться! Это... это... это преступление против человечности!

Он вскочил со стула и начал метаться по кухне, явно не зная, куда деть руки.

— И правда, брат, — Саймон укоризненно посмотрел на Хасана. — Ты слишком давишь. Дай ей время. Может, у неё есть причины не говорить. Может, ей нужно нас сначала узнать получше. Мы ведь её только вчера похитили, если ты забыл.

Хасан откинулся на спинку стула. На его лице отразилась сложная гамма эмоций: раздражение, вина, растерянность — и снова раздражение.

— Я не давил. Я просто спросил.

— Ты спросил своим голосом «я-вчера-держал-её-у-стены-и-угрожал»! — Эян ткнул в него пальцем. — У тебя даже «доброе утро» звучит как допрос! Конечно, она надулась!

Хасан перевёл взгляд на меня. Я всё ещё сидела с надутыми губками и невинными глазами. Круассан замер на полпути ко рту. Картина вселенской несправедливости.

Он выдохнул. Долго. Медленно. Провёл ладонью по лицу.

— Ладно, — сказал он неохотно, сквозь зубы, глядя куда-то в сторону. — Прости.

Пауза. Эян замер на месте с открытым ртом. Саймон медленно опустил чашку на стол.

— Он извинился, — выдохнул Эян потрясённым шёпотом. — Хасан извинился. Я думал, я умру раньше, чем услышу это. Запишите дату и время. Это исторический момент.

— Заткнись, Эян, — рявкнул Хасан, но без настоящей злости — скорее, защищаясь. — И дай ей ещё круассан. У неё губы всё ещё надутые. Это... невыносимо.

Саймон молча пододвинул ко мне банку с шоколадной пастой и ложечку. Мол, держи, ангел. Мы всё поняли. Мы больше не будем.

Я улыбнулась. Да, жрачкой меня могут подкупить даже похитители. Печальный факт моей биографии.

Хасан выдохнул — я увидела, как его плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз. Он всё ещё хмурился, но в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Улыбнулась. Не злится. Можно жить дальше.

— Так, — Эян плюхнулся на стул рядом со мной и пододвинул всё, что осталось на столе. — Значит, план на будущее: когда ты дуешься — мы кормим. Когда улыбаешься — мы тоже кормим. Когда говоришь «мяу» — мы кормим особенно щедро. Я уловил систему. Я умный.

— Ты только что вывел систему, по которой ты — кормовой автомат для похищенной девушки, — сухо заметил Саймон, но с искоркой. — Поздравляю. Ты эволюционировал из похитителя в дворецкого.

— И горжусь этим! — Эян ни капли не смутился. — Знаешь, сколько парней мечтают кормить красивую молчаливую девушку, которая говорит «мяу» и хлопает ресницами? Да за ней очередь выстроится! А она тут, с нами. Нам повезло.

Хасан молча подвинул ко мне сахарницу — я даже не просила, но он заметил, что я сыпанула сахар в кофе. Его способ извиняться: не словами, а действиями. Заметить. Подать. Позаботиться.

Я доела третий круассан, допила кофе и откинулась на спинку стула. Сытая. Довольная. В тёплом халате. Трое мужчин смотрели на меня с разной степенью обожания, растерянности и одержимости.

За окном — солнце. Лес шумит. Где-то поют птицы. Утро перевалило за полдень, хотя кажется, что прошла целая вечность с того момента, как я проснулась.

Саймон поднялся из-за стола и начал собирать посуду. Эян всё ещё сидел, подперев щёку, и смотрел на меня с мечтательной улыбкой. Хасан... Хасан просто смотрел. Его взгляд стал другим — менее агрессивным, но более глубоким. Как будто он перестал пытаться меня понять и начал просто принимать. Как стихийное бедствие. Или как погоду.

— Кстати, — вдруг сказал Эян, нарушая тишину. — Ты так и не сказала, как тебя зовут. А мы тут уже строим планы на совместную старость. Это как-то неправильно. Может, ты всё-таки шепнёшь? Ну хоть первую букву? Я угадаю. «А»? «М»? «Т»?

Я посмотрела на него. Потом на Саймона. Потом на Хасана. Все трое замерли в ожидании.

Я медленно подняла руку и показала один палец. Подождите.

Потом встала, подошла к столу, где лежал блокнот для списка покупок, взяла ручку. Все трое следили за каждым моим движением, как коты за лазерной указкой.

Я аккуратно вывела на бумаге: «Таня».

И протянула блокнот Эяну.

— Та-ня, — прочитал он по слогам, будто это было священное писание. — Таня. Её зовут Таня. У неё есть имя. Она написала его. Сама. Добровольно.

Он прижал блокнот к груди.

— Я сохраню этот листок. Я повешу его в рамку. Это будет наша семейная реликвия.

Саймон заглянул через его плечо, прочитал и кивнул:

— Таня. Хорошо. Приятно познакомиться официально, Таня. Я Саймон. Этого с блокнотом ты знаешь. А мрачный тип напротив — Хасан. Он больше не будет тебя пугать. Наверное. — зачем-то снова представил всех он. Кажется, у них совсем мозги отшибло. Ну ещё бы. Они явно не были готовы к моей ангельской атаке.

Хасан ничего не сказал. Он просто смотрел на меня — и в его глазах, где раньше были только подозрение и голод, теперь появилось что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то похожее на... облегчение?

— Таня, — произнёс он тихо, будто пробуя имя на вкус. — Таня.

И этого было достаточно.

Я улыбнулась и забрала со стола последний круассан. Ну а что? Стресс ещё не весь заела. А словесный понос пока спит. И пусть спит как можно дольше.

Где-то в груди кольнуло: когда-нибудь я всё равно заговорю. И тогда они узнают, что ангел — это просто голодная дура с недержанием речи.

За окном светило солнце, лес шумел, птицы орали. И где-то глубоко в груди теплилось странное, неуместное чувство. Кажется, мне здесь уже почти нравилось.

И это пугало больше, чем само похищение.

И чего теперь делать?

Я стояла посреди гостиной и переваривала завтрак. Точнее, три круассана, гору оладий, тосты, яйца пашот, авокадо, бекон и шоколадный мусс. Сытая. Довольная. В халате Хасана, который уже почти стал родным. За окном — солнце, лес, птички поют. А я до сих пор не одета. Ничего не знаю, хочу на улицу.

Так дело не пойдёт. Я не могу отправится на улицу в таком виде. Нужна одежда. Нормальная. Та, в которой можно гулять. В шкафу наверху должно что-то быть — я видела вещи, когда заглядывала туда ночью. Если нет — зайду в чью-нибудь комнату и позаимствую. Пока они тут сидят с круглыми глазами и не понимают, что произошло.

Я мило улыбнулась своим похитителям, напоследок мило похлопав глазками и ушла в свою комнату, оставив их в полном недоумении. Дожили, уже комнату считаю своей.

В комнате рюкзак всё ещё стоял возле стула. Вчерашняя одежда лежала на стуле — мятая, пахнущая дождём и переулком. Не вариант. Я осмотрелась внимательнее: у стены стоял старый деревянный шкаф. Открыла.

Внутри — мужские вещи. Не новые, но чистые, аккуратно сложенные. Видимо, раньше здесь кто-то жил, или парни хранили запасную одежду для гостей. Или для жертв. Футболки. Свитера. Джинсы. Даже пара ремней.

Я нашла тёмно-синий свитер — мягкий, кашемировый, явно дорогой. Слишком большой для меня, но это даже плюс. И джинсы — узкие, но на моей миниатюрной фигуре они сидели как свободные мужского кроя. Ремень решил проблему. Я закатала рукава свитера и штанины, глянула в зеркало. Сойдёт. Уютно. Мило. По-домашнему.

Обуви нет. Только мои вчерашние кроссовки, которые я поставила сушиться у батареи. Почти высохли. Сгодятся.

Я спустилась вниз, одетая и с кроссовками в руках. Троица всё ещё была на кухне. Эян мыл посуду, Саймон читал что-то в телефоне, Хасан сидел неподвижно, глядя в одну точку.

Они подняли головы одновременно.

— Эй! — Эян сразу заметил свитер. — Это мой свитер! Он... он тебе идёт. Очень. Оставь себе. Вообще всё, что хочешь, бери. Мой шкаф — твой шкаф.

— Ты куда-то собралась? — Саймон поднял бровь.

Хасан просто смотрел, и в его взгляде читался вопрос без слов: «Ты хочешь уйти? Сейчас? От нас?»

Я помахала им рукой — невинный, почти детский жест: пока-пока, мальчики, я на прогулку. И направилась к входной двери, даже не оборачиваясь.

За спиной — секунда оцепенения. Потом грохот отодвигаемых стульев.

— Стоять. — Голос Хасана, резкий, как удар хлыста.

Я не остановилась. Моя рука уже легла на дверную ручку. Железо было холодным под пальцами.

Саймон оказался рядом быстрее Хасана — он двигался бесшумно, как тень. Его ладонь легла на дверь, не давая открыть.

— Подожди. Просто подожди.

Его голос был спокойным, но в нём появилось что-то новое. Не угроза. Скорее... беспокойство.

Эян подбежал последним — в мыльной пене от посуды, с полотенцем через плечо.

— Эй, ангел, ты куда? Там лес! Там дикие звери! Там... там комары! И вообще, мы только-только начали завтракать! Ты же не уходишь? Насовсем?

Хасан подошёл ближе. Я чувствовала его присутствие за спиной — жар, исходящий от его тела, знакомый запах табака и виски. Он не прикасался, но его голос звучал низко и напряжённо:

— Ты не можешь просто уйти. Ты... ты наша гостья. Мы за тебя отвечаем. Лес большой. Ты заблудишься. Замёрзнешь. Попадёшь в яму. Там нет тропинок.

Эян радостно подхватил:

— Да-да! Там реально опасно! Волки! Медведи! Ну, может, не медведи, но кабаны точно есть! И лоси! Ты хочешь встретиться с лосем? Они злые! Особенно когда у них брачный период!

— Эян, не неси чушь, — вздохнул Саймон, но руку с двери не убрал. — Но в целом... они правы. Если ты хочешь подышать свежим воздухом, кто-то из нас пойдёт с тобой. Просто чтобы ты не заблудилась. И не провалилась в овраг. И не встретила кабана. Это не контроль. Ты нас не боишься — мы заботимся о тебе. Взаимность.

Трое мужчин, которые ещё вчера загнали меня в тупик и затолкали в машину, сейчас стояли у двери и уговаривали меня не ходить в лес одну. Абсурд.

Божечки-кошечки, ну что за милашки.

Я пожала плечами — мол, мне всё равно — и открыла дверь.

Саймон нехотя убрал руку. В дом ворвался свежий лесной воздух — влажный после вчерашнего дождя, пропитанный запахом хвои, мокрой земли и каких-то цветов. Солнце заливало крыльцо. Птицы заливались так, будто у них конкурс.

Я сделала шаг наружу. Потом ещё один. Земля под ногами была мягкой, усыпанной сосновыми иголками. Я глубоко вдохнула и зажмурилась от удовольствия.

За спиной послышался шёпот.

— Она вышла, — паническим шёпотом произнёс Эян. — Она реально вышла. Что нам делать? Бежать за ней? Стоять здесь? Принести ещё круассанов?

— За ней, — коротко, решительно ответил Хасан. — На расстоянии. Чтобы не видела. Или видела, но не раздражалась. Блять, я не знаю, как это формулируется.

— Это называется «следить, сохраняя дистанцию, чтобы объект чувствовал себя свободным», — устало, но с нотками обречённого смирения произнёс Саймон. — Мы теперь спецназ на пенсии.

— Охраняем ангела от белок! — радостно подхватил Эян, выглядывая из-за плеча Хасана.

Белки? Он сказал белки?

Я резко обернулась. Эян осёкся на полуслове, увидев мои ошарашенные глаза, полные азарта. Саймон приподнял бровь. Хасан замер.

— Бля, — сказал Эян и прикусил язык. Но было поздно. Слово было произнесено. Магическое слово. «Белки».

Они вышли следом — неуклюжей цепочкой, стараясь держаться позади и делать вид, что они просто тоже решили прогуляться. Эян даже насвистывал что-то фальшивое. Хасан шёл молча, руки в карманах, глаза прикованы ко мне. Саймон замыкал процессию, качая головой.

Я шла по двору. Участок был заросший, но красивый: старые яблони, кусты сирени, покосившаяся беседка в углу. За забором — настоящий лес, густой и зелёный. Где-то журчал ручей.

Я повернула за угол дома — и замерла. Передо мной была небольшая полянка, залитая солнцем. Посередине — старое кресло-качалка. Рядом — пень, на котором стояла пустая кофейная чашка. Кто-то из них сидит здесь по утрам. Интересно, кто.

Но сейчас не до этого.

Белки. Надо найти белок.

Я резко сменила траекторию и бегом устремилась к деревьям, высматривая на ветках рыжие хвосты. Или чёрные. Или коричневые. Да какая разница? Хоть фиолетовые. Главное — белки. Глаза горели, голова крутилась во все стороны.

Сзади донёсся суматошный шёпот.

— Она побежала! — шипел Эян. — Зачем она побежала? Она увидела что-то? Или кого-то? Там кто-то есть?

— Откуда я знаю? — Хасан был уже на взводе и ускорял шаг. — Она молчит! Она всегда молчит!

— Кажется, она ищет белок, — Саймон почти бежал, но пытался сохранять достоинство. — Эян, ты сказал про белок. Она хочет найти белок. Ты своим длинным языком только что отправил нас на охоту за грызунами. Доволен?

— Так я не думал, что она реально пойдёт их искать! — в голосе Эяна смешались паника и восторг. — Я просто ляпнул! Откуда мне было знать что ей нравятся белки? Но если она хочет белок — мы найдём ей белок! У нас в лесу должны быть белки! Эй, ангел, подожди, я знаю, где они водятся! Там, у старой сосны!

Он обогнал братьев и побежал ко мне, размахивая руками, как сумасшедший. Полотенце всё ещё болталось на плече.

— Я помогу! — Эян догнал меня, чуть запыхавшись. На его лице сиял энтузиазм золотистого ретривера. — Я знаю лес. Белки любят орешник, а он тут метров через сто, у ручья. И ещё они любят семечки. У меня в кармане есть семечки! Всегда ношу. На всякий случай. Пойдём, покажу!

Он протянул мне ладонь — открытую, с горсткой подсолнечных семечек. Смотрел щенячьими глазами, полными надежды. Хасан и Саймон за его спиной переглянулись с выражением «мы подписались на похищение, а получили вот это».

Я улыбнулась и подставила ладонь.

Эян осторожно пересыпал семечки. Его пальцы коснулись моих — он на секунду замер, а потом отступил, будто обжёгся.

— Там, у ручья. Их там целая куча. По-любому. Я покажу.

И он пошёл вперёд, показывая дорогу. Я следовала за ним. Сзади — тяжёлые шаги Хасана и тихие, осторожные — Саймона.

Лес расступился, и мы вышли к ручью. Небольшой, но быстрый, с прозрачной водой, переливающейся на солнце. Вокруг — заросли орешника, и правда усыпанные белками. Они скакали по веткам, роняли орехи и совершенно не боялись людей.

— Вот. Я же говорил.

Я присела на корточки и протянула руку с семечками. Одна белка, самая смелая, спустилась по стволу и замерла в нерешительности.

За моей спиной трое мужчин затаили дыхание.

На моём лице застыл восторг. Белки! Охренеть! Настоящие белки!

Белка — рыжая, с пушистым хвостом и чёрными глазками-бусинками — сделала ещё один осторожный шаг. Потом ещё. Её нос дёргался, улавливая запах семечек. И вот она уже на расстоянии вытянутой руки.

Я стояла, боясь дышать.

— Давай, малышка... — шептал сзади Эян. — Бери семечки... Она хорошая, она ангел, она не обидит...

Саймон тихо хмыкнул, но не комментировал. Он просто смотрел — на меня, на белку, на солнечные блики на воде. Его лицо было расслабленным. Может, впервые за всё время.

Белка наконец решилась. Она подбежала, схватила семечку с моей ладони — быстро, ловко — и тут же отскочила на безопасное расстояние. Села на задние лапки и начала грызть, смешно двигая челюстями.

Я чуть не взвизгнула от восторга. Губы сами растянулись в счастливой улыбке до ушей.

— Она улыбается, — тихо, почти про себя произнёс Хасан, но достаточно громко, чтобы я услышала. — По-настоящему. Не вежливо, не для нас. Просто... улыбается. Из-за белки.

Он замолчал. Сглотнул. И добавил ещё тише:

— Я не знал, что так бывает.

Белка тем временем доела семечку и вернулась за добавкой. На этот раз она была уже смелее. За ней спустились ещё две — видимо, новости в беличьем сообществе расходятся быстро.

Да я сейчас помру от счастья!

Три белки на моей ладони. Три пушистых комочка с цепкими лапками и наглыми мордочками. Они деловито разбирали семечки, иногда пихая друг друга, и совершенно не обращали внимания на зрителей.

Я сияла. Буквально. Солнце пробивалось сквозь листву, и я стояла на корточках в луче света, с белками на руках, с улыбкой до ушей, в свитере Эяна, который был мне велик — и выглядела, наверное, как лесная фея, случайно вышедшая к людям.

— Я сейчас заплачу, — прошептал Эян дрожащим от чувств голосом. — Я реально сейчас заплачу. Она счастлива. Из-за белок. Которых я нашёл. Я — гений. Я лучший похититель в мире. Я подарил ангелу белок.

— Ты подарил ей семечки и привёл к ручью, — тихо, но с теплом в голосе заметил Саймон. — Белки тут и так жили.

— Я. Подарил. Ангелу. Белок. Запомните это. Высеките на моём надгробии.

Хасан ничего не говорил. Он просто стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрел. На моё лицо. На белку, которая забралась мне на плечо. На то, как я осторожно, боясь спугнуть, поворачивала голову, чтобы рассмотреть её поближе.

Он поймал себя на мысли, что улыбается. Уголками губ. Почти незаметно. И тут же стёр улыбку с лица — не дай бог кто заметит.

Но Саймон заметил. И Эян заметил. Они переглянулись, но промолчали. Не время подкалывать Хасана. Сейчас — время белок.

А белки, кажется, признали меня своей. Совсем перестали бояться и просто забирались на меня. Может, я даже смогу с ними побегать?

Одна белка сидела у меня на плече, вторая забралась на голову и деловито копалась в волосах — кажется, проверяла, не завалялось ли там ещё семечек. Третья висела на свитере, вцепившись коготками в кашемир, и смотрела на меня снизу вверх с выражением «ну, давай ещё».

Я аккуратно поднялась и сделала осторожный шаг. Белки не убегали. Ещё шаг. Они воспринимали это как должное. Я — их транспорт. Их человек. Их семечковая богиня.

Я начала бегать по поляне — не быстро, чтобы не скинуть пассажиров. Белки держались крепко, только хвосты развевались. Я смеялась. Беззвучно — но плечи тряслись, и глаза сияли.

— Она бегает. С белками. На голове. Саймон, ущипни меня. Я, кажется, сплю и вижу рай.

— Если это сон, то он у нас один на троих. Потому что я тоже это вижу.

Хасан медленно опустился на землю прямо там, где стоял — будто ноги отказали. Прислонился спиной к сосне и просто смотрел.

— Она счастлива. Просто... счастлива. И ничего не просит. И не говорит. И не боится. Просто бегает с белками. Кто она такая? Ангел? Ведьма? Лесной дух?

— Может, обычный человек, который умеет радоваться мелочам? — Саймон подошёл ближе и встал рядом. — Такое ещё бывает, Хасан. Редко, но бывает.

Белка на моей голове наконец нашла то, что искала — видимо, забытую крошку от круассана — и издала победный писк. Её подруги тут же оживились и начали проверять мои карманы. Я кружилась, и они кружились вместе со мной. Лес, солнце, ручей, белки и я.

Из кустов появилась четвёртая белка — крупнее остальных, с более тёмной шёрсткой и осторожным взглядом. За ней, смешно подпрыгивая и путаясь в траве, выкатились три крошечных бельчонка. Пушистые комочки с непропорционально большими хвостами и круглыми глазами-бусинками. Они ещё не научились толком прыгать, поэтому просто катились, как мохнатые шарики, и попискивали.

Я замерла. Рука с оставшимися семечками дрожала. Глаза наполнились влагой — не от грусти, нет. От чистейшей, концентрированной милоты, которая захлестнула меня с головой.

Мама-белка внимательно изучила меня. Потом перевела взгляд на своих детей. Потом снова на меня. И, видимо, решив, что я — безопасный крупный зверь, повела малышей прямо к моим ногам.

— У неё бельчата, — почти беззвучно, одними губами произнёс Эян. — Бельчата, блять. Я сейчас реально разревусь, Саймон. Я не шучу. У меня щиплет в глазах.

— Тш-ш-ш, — Саймон тоже перешёл на шёпот, но в голосе был трепет. — Не спугни.

Я медленно опустилась на колени прямо в траву. Джинсы тут же промокли от росы, но мне было плевать. Я протянула руку с семечками, и один бельчонок, самый храбрый, подкатился прямо к моим пальцам. Я положила семечку перед ним. Он схватил её и тут же уронил. Попытался снова. Снова уронил. Его братья и сёстры подтянулись ближе.

Хасан сидел под сосной и смотрел. Его лицо потеряло обычное жёсткое выражение. Он выглядел... растерянным. Будто впервые в жизни увидел что-то настоящее, невозможное.

Бельчата, осмелев, карабкались прямо на меня. Один застрял в складках свитера и возмущённо пищал, пока второй деловито обследовал рукав, а третий пытался забраться по джинсам вверх, но соскальзывал — лапки ещё слабые. Я протянула руки, подхватила его, поднесла к лицу. Он посмотрел на меня круглыми глазами и чихнул. Крошечный, мокрый чих.

И я не выдержала. По щекам потекли слёзы — беззвучные, светлые. Я смеялась и плакала одновременно, уткнувшись носом в пушистую макушку бельчонка.

Эян отвернулся — плечи дрожали. Кажется, он всё-таки разревелся. Саймон деликатно делал вид, что не замечает. У него у самого глаза подозрительно блестели.

Хасан просто сидел неподвижно. Смотрел на меня — на коленях в траве, с бельчатами, со слезами на щеках, в свитере Эяна, под лучами солнца. Его руки были сжаты в кулаки. Не от злости. От чего-то другого.

Мама-белка тем временем пересчитала потомство, забралась мне на колено и требовательно тронула лапкой мою руку — мол, семечки ещё есть? Я протянула ей последние. Она взяла, кивнула — ей-богу, кивнула! — и увела семейство обратно в орешник.

Бельчата уходили нехотя. Один всё время оглядывался. Я махала им вслед, всё ещё улыбаясь сквозь слёзы.

Последний, тот самый храбрый, ещё раз оглянулся на меня, прежде чем нырнуть в заросли. Мама-белка увела их всё дальше, и вскоре только покачивающиеся ветки напоминали о том, что здесь только что было маленькое чудо.

Я осталась на коленях в траве. Ладони пустые, но всё ещё тёплые от беличьих лапок. Джинсы мокрые от росы, в зеленоватых разводах от травы, волосы растрёпаны. На лице — улыбка вперемешку со слезами.

Тишина.

А потом сзади раздались шаги. Медленные, осторожные. Кто-то опустился на корточки рядом со мной.

Хасан.

Он протянул мне что-то. Носовой платок. Белый, чистый, слегка помятый — видно, что из кармана. Его лицо ничего не выражало, но рука чуть дрожала.

— Держи, — сказал он тихо, хрипло. — У тебя... на лице.

Он не уточнил, что именно. Слёзы? Улыбка? Беличий след? Да какая разница. Я взяла платок. Его пальцы на секунду коснулись моих. Он отдёрнул руку, будто от ожога, но не ушёл. Так и сидел рядом со мной на корточках посреди поляны.

Эян стоял поодаль, вытирая глаза рукавом. Саймон приблизился медленно, держась за Хасаном, будто давая нам пространство.

— Кажется, белки только что сделали то, что не удалось никому из нас за целые сутки, — мягко сказал Саймон. — И я даже не знаю, что именно.

— Они заставили её плакать! От счастья! — Эян всхлипывал, но пытался шутить. — Я тоже хочу плакать от счастья! Где моя белка? Где мой бельчонок? Я требую бельчонка!

Хасан всё ещё смотрел на меня. Его глаза — тёмные, глубокие, и в них сейчас было что-то совсем новое. Не вожделение. Не злость. Не растерянность. Что-то другое. Что-то, чему он сам пока не знал названия.

Я промокнула слёзы платком Хасана. От него пахло табаком и чем-то древесным — как и от него самого. Я подняла глаза и встретила его взгляд. Он не отвёл глаз, как обычно. Смотрел прямо. Изучал. Искал что-то в моём лице.

— Ты... в порядке? — спросил он медленно, запинаясь, будто каждое слово давалось с трудом.

Простой вопрос. Но для него это явно было что-то новое. Он не привык спрашивать. Он привык брать, требовать, угрожать. А тут — сидит на корточках перед странной молчаливой девушкой и спрашивает, в порядке ли она.

Саймон и Эян замерли поодаль. Эян, кажется, даже дышать перестал.

Я кивнула. И протянула ему платок обратно. Он посмотрел на платок, потом на меня.

— Оставь, — он покачал головой. — Тебе нужнее. У тебя ещё могут быть... белки.

Он сказал это абсолютно серьёзно. Будто белки — это такое же стихийное бедствие, как дождь или снег. Будто в любой момент из леса может выскочить ещё одна стая и потребовать семечек.

Эян не выдержал первым. Он подошёл, плюхнулся в траву рядом со мной, скрестил ноги по-турецки. Его лицо всё ещё было красным от слёз, но он улыбался.

— Знаешь, ангел, я тут подумал. Мы тебя похитили, да. Но по-моему, это ты нас похитила. Мы за тобой ходим, кормим тебя, ищем белок, отдаём свитера, платки... по-моему, это мы теперь твои заложники.

Саймон присоединился, сел прямо на траву рядом с Эяном.

— Если это так, то это самое странное похищение в истории. И самое приятное. Для нас, во всяком случае. Не знаю, как тебе.

Они все смотрели на меня. Трое мужчин, которые ещё вчера были моими похитителями. Теперь они сидели вокруг меня на лесной поляне, среди солнечных пятен и птичьих трелей, и смотрели с чем-то похожим на надежду. Ждали моей реакции.

Я рассмеялась. Звонко, громко, заливисто. Ну а что они хотели? Сами виноваты.

Смех разнёсся по поляне, отразился от ручья, взлетел к верхушкам сосен. Птицы на секунду замолчали — будто прислушались. А потом продолжили петь, уже громче, как будто подпевая.

Эян замер. Его рот приоткрылся. Он смотрел на меня так, будто я только что на его глазах превратилась из ангела в кого-то ещё более невероятного. Хотя куда невероятнее?

— Она смеётся, — выдохнул он благоговейным шёпотом. — Она, блять, смеётся. Громко. Заливисто. Как... как нормальный человек. Я думал, она только мяукает и хлопает ресницами. А она ещё и смеётся.

Саймон медленно опустился на траву рядом с братом. Его лицо выражало сложную гамму чувств — удивление, облегчение, радость и что-то ещё, почти нежность.

— Мы хотели её напугать. А она смеётся. В голос. Над нами. По-моему, это полный провал как похитителей. И полный успех как... кого-то другого.

Хасан всё ещё сидел на корточках. Он не смеялся. Но уголки его губ подрагивали — он боролся с собой. И проигрывал. Медленно, неохотно, будто пробуя давно забытое ощущение, он улыбнулся. Не хищно, не угрожающе. По-настоящему.

— У неё красивый смех, — сказал он тихо, почти про себя.

Эян резко повернулся к нему и ткнул пальцем:

— О! О! Ты улыбнулся! Ты! Хасан! Улыбнулся! Я двадцать пять лет живу с тобой, и ты улыбался от силы раз пять! И то когда кому-то было больно! А сейчас ты улыбаешься, потому что она смеётся! Я записываю дату и время. Нет, я выбью это на камне! На граните! «Здесь, в лесу, Хасан впервые улыбнулся по-человечески, потому что ангел засмеялась над нами».

Хасан бросил на него короткий взгляд — всё ещё грозный, но без настоящей злости.

— Заткнись, Эян.

Но улыбка не исчезала. Она всё ещё была там — робкая, непривычная, но настоящая. Я смеялась ещё громче, и теперь уже Саймон присоединился — он смеялся тихо, но искренне, глядя на нас троих. А я всё смеялась, потому что мы все были такие нелепые, такие смешные, такие... милые. Похитители, которые не умеют похищать. Братья, которые спорят из-за белок. Мужчины, которые тают от молчания и одного-единственного смеха.

Мой смех постепенно стих, оставляя после себя тёплую, уютную тишину. Я вытерла последние слезинки — теперь уже от смеха — и оглядела своих троих... кого? Похитителей? Заложников? Просто трёх странных мужчин, которые сидели вокруг меня на траве с глупыми, растерянными, счастливыми лицами.

Солнце поднялось выше. Ручей журчал. Белки, осмелев, снова выглядывали из орешника.

— Я счастлив, — Эян лёг на спину прямо в траву, раскинув руки и глядя в небо. — Вот прямо сейчас. Просто лежу на траве, смотрю в небо, и мне хорошо. И это после того, как нас обсмеяла похищенная девушка. Как так вышло?

Саймон сорвал травинку и вертел в пальцах.

— Может, потому что мы впервые за долгое время сделали что-то... не по плану? Не по привычке? Мы хотели острых ощущений. Хотели контроля. А получили белку на голове ангела и звонкий смех. И это оказалось лучше, чем всё, что мы планировали.

Хасан всё ещё сидел на корточках, но теперь он смотрел не на меня, а на ручей — давал мне пространство.

— Я не понимаю, — сказал он. — Я думал, будет по-другому. Думал, мы её сломаем. Или она нас возненавидит. Или попытается сбежать. А она... просто живёт. Ест. Смеётся. Гладит белок. И мы... мы тоже просто живём. Рядом с ней. И мне...

Он запнулся, подбирая слово.

— Странно. Но не плохо.

Эян приподнялся на локтях и посмотрел на брата с усмешкой:

— Хасан, ты сейчас сказал целую речь. О чувствах. Ты. О чувствах. Я тобой горжусь.

— Я тебя сейчас ударю.

— Не ударишь, — Эян снова лёг, улыбаясь. — При ней не ударишь. При ней ты становишься плюшевым. Мы все становимся плюшевыми. Это её суперсила. Она нас одомашнила. Как белок.

Саймон усмехнулся, но не спорил. Он смотрел на меня — тепло, задумчиво, с тем самым исследовательским интересом, который был у него с самого начала.

— И что теперь, ангел? Ты покормила белок. Посмеялась над нами. Что дальше? Какие у тебя планы на трёх неудавшихся похитителей?

Я слушала их — Эяна в траве, Саймона с травинкой, Хасана с его «странно, но не плохо» — и чувствовала, как в горле что-то клокочет. Не словесный понос. Что-то другое. Что-то, чему я пока не знала названия. Что-то тёплое, распиравшее грудь изнутри.

Странные вы, мальчики. Похитили меня, а теперь сидите вокруг и смотрите щенячьими глазами. Что дальше? А я откуда знаю? Я вообще планировала...

Я осеклась. Нельзя. Это секрет. Даже в мыслях нельзя.

...Белок кормить, — закончила я совсем другое и захлопнула внутреннюю дверцу.

Я потянулась к карману джинсов. Блокнот был там — тот самый, для списка покупок, с ручкой, видимо, машинально сунула в карман, когда уходила. Я открыла его, стараясь не смеяться от их вытянувшихся лиц, и аккуратно вывела одно слово.

Я повернула блокнот, показывая им.

«Белки».

Эян прочитал вслух и заржал — громко, заливисто, как ребёнок.

— «Белки»! Она написала «Белки»! Мы спросили, какие у неё планы, а она ответила — «Белки»! То есть она хочет ещё! Ещё белок! Я сейчас умру от счастья!

Он снова упал на спину, хохоча. Саймон прикрыл глаза и покачал головой, но улыбка была шире, чем он, наверное, позволял себе за последние годы.

— Планы на нас — «Белки», — констатировал он. — Это самое точное определение наших отношений, которое я когда-либо слышал. Мы для неё — просто часть беличьего маршрута.

Хасан всё ещё сидел на корточках. Он смотрел на блокнот. Потом на меня. А потом — это было почти незаметно, но я видела — он снова улыбнулся. Не так, как раньше. Не сквозь силу. Легко. Свободно. Будто отпустил что-то, что держал внутри много лет.

— Белки, — повторил он тихо. — Значит, белки.

И было в этом слове что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось. Не в плохом смысле. В хорошем. В очень хорошем.

Солнце поднялось ещё выше. Тени стали короче. Где-то в чаще перекликались птицы. От ручья тянуло прохладой. Лес жил своей жизнью — большой, зелёный, равнодушный ко всему, что не касалось его самого. И посреди этого леса, на залитой солнцем поляне, сидели четверо. Трое мужчин и одна девушка. Похитители и жертва. Которые уже давно не были ни теми, ни другими.

Мы сидели ещё какое-то время на поляне, освещенные солнцем и слушая пение птиц. Но потом я пришла в себя и задумалась. Серьёзно? Какие у меня планы? Хм...

Я сидела на траве, поджав под себя ноги, и задумчиво кусала губу. В голове — миллион мыслей одновременно, и все они нагло отказывались выстраиваться в очередь.

Какие у меня планы? Серьёзно? Я — девушка, которую похитили. Какие у меня могут быть планы? Сбежать? Но тут кормят. И белки. И эти трое — они, конечно, тёмные лошадки с криминальным прошлым и явными проблемами с личными границами, но... они же только что сидели в траве и смотрели, как я кормлю бельчат. И улыбались. И плакали.

Я перевела взгляд с одного на другого.

Эян — эмоциональный, смешной, готов отдать последний круассан и душу в придачу.

Саймон — умный, наблюдательный, тот, кто всегда держит ситуацию под контролем, но при этом первый предложил чай.

Хасан — сложный, опасный, со своими демонами, но он отдал мне свой платок. И свой бекон. И сидит тут, как побитый пёс, который впервые в жизни видит доброту.

Я вздохнула.

Планы. Планы, планы, планы.

Если честно, единственный план, который у меня сейчас есть — это наслаждаться моментом. Потому что такие моменты — с белками, с солнцем, с тремя странными мужчинами, которые внезапно оказались людьми — случаются не каждый день.

Я снова кусаю губу.

Но сказать-то им что-то надо. Они ждут. Вон как смотрят — Эян с надеждой, Саймон с любопытством, Хасан... Хасан с чем-то тёмным и глубоким, чему он сам пока не придумал названия.

Я шумно выдохнула, поправила рукава свитера и на секунду прикрыла глаза. Думай, дура. Думай. Хоть что-нибудь, кроме «мяу».

Нет, нет, нет, говорить ничего нельзя. Пусть ещё повосхищаются. И покормят. И смотрят с обожанием.

Я открыла глаза. В них — уже знакомая им ангельская невинность с лёгкой примесью лукавства. Я пожала плечами — мол, какие планы? Нет у меня планов — и загадочно улыбнулась. Потом поднялась с травы, отряхнула джинсы и медленно, ни на кого не глядя, направилась обратно к дому.

За спиной — тишина. Потом шорох, возня и приглушённый шёпот.

— Она улыбнулась, — Эян вскочил, отряхивая траву с волос. — И пожала плечами. И пошла к дому. Что это значит? Она остаётся? Она уходит? Она хочет ещё круассанов?

— Это значит, что она всё ещё молчит, — Саймон поднялся, отряхивая брюки. — И всё ещё загадочна. И мы всё ещё ничего не знаем. И, кажется, именно это держит нас на крючке.

Хасан встал последним. Его глаза следили за моей удаляющейся фигурой — свитер, джинсы, растрёпанные волосы.

— Она идёт к дому. Не в лес. Не к дороге. К дому. Значит, остаётся. Пока что.

— Ангел, подожди! — Эян уже бежал за мной. — Я сейчас! У меня там ещё оладьи остались! И я могу сделать какао! С маршмеллоу! Ты любишь маршмеллоу? Конечно любишь, кто не любит маршмеллоу! Я сейчас всё сделаю! Лучшее какао в твоей жизни! Клянусь белками!

Саймон и Хасан шли медленнее. Саймон улыбался в землю. Хасан смотрел мне в спину. Что-то в нём изменилось за это утро — что-то неуловимое, но важное. Будто я нечаянно нажала на какую-то кнопку, о которой он сам не знал.

Ну вообще я продолжала думать, что с ними делать. Не собиралась я их очаровывать. Вообще я надеялась — да, надеялась! — когда меня похитили, что это начало интересного эротического романа, которые я обожаю. Что они в первый же вечер мной завладеют, а я буду кайфовать. И если бы я вчера говорила, то они бы точно услышали: «А вы меня трахать будете по очереди или одновременно?» Ну а что? Я не боюсь не потому, что мне не страшно, а потому что я извращенка. Тоже мне, горе-похитители. Даже похитить нормально не смогли. Ну что такое. И что мне теперь с ними делать, когда они меня чуть ли не на ручках носить готовы?

Я зашла в дом, всё ещё погружённая в свои мысли. Эян уже суетился на кухне, звенел посудой, что-то напевал. Саймон зашёл следом и сел за стол, достал книгу — делал вид, что читает, но косился на меня. Хасан замкнул процессию — он остановился в дверях кухни, опёрся плечом о косяк и просто наблюдал. Как всегда.

Я села на диван, поджала ноги, обняла колени. Внутри бурлил коктейль из противоречий: разочарование, что похищение пошло не по сценарию любимых романов, и странное умиление от того, как эти трое вокруг меня пляшут.

Ну серьёзно. Я ждала горячего эротического триллера. Я была готова. Я мысленно репетировала эту сцену: как они берут меня — грубо, жадно, по очереди или все сразу — а я выгибаю спину и шепчу непристойности, от которых у них сносит крышу. Я ради этого, блять, не стала сопротивляться! Я специально дала себя похитить!

А что в итоге? Они кормят меня круассанами. Ищут белок. Предлагают чай. Отдают свои свитера и платки. И смотрят. Смотрят так, будто я — чёртова Мона Лиза, а они — искусствоведы, которые пытаются разгадать её улыбку.

Я перевела взгляд на Хасана. Вот он — самый перспективный. У него и взгляд тёмный, и руки сильные, и аура опасности. Вчера ночью он чуть не сорвался — был на грани. Но даже он сдулся. Сидит теперь, смотрит на меня как на хрустальную вазу, которую страшно трогать.

Эян поставил передо мной кружку какао с маршмеллоу и сел напротив, сияя как начищенный самовар. Слишком милый. Слишком нежный. Из таких получаются мужья, а не герои эротических романов.

Саймон... Саймон умный. Он мог бы быть хорошим партнёром в интеллектуальных играх и острых диалогах. Но не в том, что мне сейчас нужно.

Я вздохнула. Горе-похитители. Даже похитить нормально не смогли. И что теперь? Самой лезть к ним в трусы? Так они, кажется, решат, что у меня стокгольмский синдром, и начнут лечить. Чаем и пледами.

Я сделала глоток какао. Вкусно. Маршмеллоу таяли на языке. Эян, заметив, что я пью, расплылся в счастливой улыбке.

— Вкусно? Я старался. Там ещё корица и чуть-чуть ванили. И сливки. Ты же любишь сливки? У тебя такое лицо было, когда ты ела мусс...

Он замолчал, потому что Саймон выразительно кашлянул. Мол, не дави, не будь слишком навязчивым. Эян сдулся, но продолжил смотреть на меня с тем самым щенячьим обожанием.

А я думала.

Думала о том, что ситуация патовая. Я хотела, чтобы меня взяли — жадно, без спросу, втроём. А они взяли меня в плен и окружили заботой. Я хотела грязи и животной страсти, а получила пледик и какао с маршмеллоу. Это как заказать хардкорное порно, а получить рождественскую открытку. Мило? Да. Но не то, что я хотела, чёрт возьми.

Я смотрела на Хасана поверх кружки.

Вот он. Самый мрачный. Самый опасный. В нём есть тьма — я чувствовала её, она плескалась в его глазах, пряталась в складке губ, в том, как он сжимал кулаки, когда думал, что никто не видит. Если бы он вчера не отпустил меня у стены... если бы Эян не вмешался, а Саймон не отправил его в душ... всё могло бы быть иначе.

Хасан поймал мой взгляд. Его бровь чуть приподнялась — вопросительно, настороженно. Он будто чувствовал, что я думаю о нём. О чём-то не ангельском. О чём-то, от чего у него самого вчера темнело в глазах.

Я медленно облизала губы — там осталась капелька какао. Невинный жест? Или провокация? Он дёрнулся. Почти незаметно, но я видела. Его пальцы сжались на предплечье скрещённых на груди рук.

Эян продолжал щебетать про какао. Саймон читал. Хасан смотрел. А я... я начинала разрабатывать новый план. Потому что если эти горе-похитители не могут сделать первый шаг, возможно, мне придётся их немножко... подтолкнуть. Не словами, конечно. Словами нельзя. Но разве у меня нет других инструментов? Я улыбнулась — на этот раз не ангельски-невинно. А медленно, уголками губ. И сделала ещё глоток какао.

Я поставила пустую кружку на стол и потянулась — медленно, как кошка, которая только что проснулась. Свитер задрался, открывая полоску живота. Я заметила, как три пары глаз одновременно приковались к этому участку кожи. Эян замер с открытым ртом. Саймон забыл перевернуть страницу. Хасан... у Хасана темнели глаза.

Я встала с дивана. Подошла к столу, где лежала забытая колода карт — видимо, парни играли до моего похищения. Взяла её, стасовала с видом полной невинности. Потом села обратно на диван, скрестила ноги, положила колоду перед собой.

— Ты хочешь играть? — Эян очнулся первым. — В карты? С нами?

Я кивнула. И добавила короткий, двусмысленный взгляд — на Хасана. Потом на колоду. Потом снова на Хасана.

— Интересно, — Саймон отложил книгу. В его глазах зажглась искорка интереса. — И во что? Покер? Блэкджек? Дурак?

Я пожала плечами. Мол, выбирайте сами. Но в моих глазах было что-то такое, от чего у Саймона чуть заметно приподнялась бровь. Он умный. Он чувствовал подвох. Но не понимал, какой именно.

— На интерес? — Хасан отлип от косяка и сделал шаг вперёд. Его голос был низким, осторожным. — Или на раздевание?

Повисла тишина. Эян аж присвистнул. Саймон покачал головой, но не протестовал. Хасан смотрел на меня в упор — и в его взгляде был вызов. Он проверял меня. Ждал, что я снова сбегу, закроюсь в комнате, надула губки.

А я... я медленно кивнула. И моя улыбка стала чуть шире.

Хасан выдержал мой взгляд. В его глазах было что-то тёмное и горячее — то самое, что было там вчера ночью в коридоре. Но теперь он не отступал. Он принимал вызов.

— Раздевание, — сказал он медленно, с нажимом. — Проигравший снимает одну вещь. Без возражений.

Он сел на стул напротив меня, положил руки на стол. Эян с энтузиазмом плюхнулся рядом, потирая ладони:

— О, я согласен! Я в деле! Саймон, ты с нами? Будет весело!

— Чувствую, это плохая идея, — Саймон вздохнул, но пошёл к столу. Сел, поправляя воротник. — Но я не могу отказаться от социологического эксперимента. Раздавай, ангел.

Я стасовала карты. Мои движения были плавными, уверенными. Я не выглядела как человек, который не умеет играть. Саймон это заметил и слегка нахмурился, но промолчал.

Я раздала по пять карт. Покер. Простая версия — без сложных комбинаций, на удачу и умение блефовать.

— Ну-с, начнём, — Эян заглянул в карты, и его лицо выдало его с головой — у него было что-то хорошее. — Кто первый?

Я положила свои карты на стол — лицом вниз. И сделала жест рукой: мол, начинайте. На моём лице — невозмутимость ангела. Никто не знал, что у меня в картах. Никто не знал, что у меня в голове.

Первый раунд прошёл быстро. Эян, слишком эмоциональный для покера, проиграл с парой десяток против скромной комбинации Саймона. Он драматично вздохнул и стянул футболку через голову, оставшись в одних джинсах. Я заметила, что он хорошо сложен — поджарый, с рельефными мышцами, которые не ожидаешь увидеть под мешковатой одеждой.

Эян поймал мой взгляд и замер, чуть покраснев.

— Честно проиграл — честно разделся.

Саймон только хмыкнул, собирая карты для следующей раздачи.

Второй раунд. Я сбросила три карты и добрала новые. На моём лице — ни единого движения. Саймон смотрел на меня поверх своих карт, пытаясь прочитать, но я для него была закрытой книгой. Хасан играл агрессивно, повышал ставки, но в итоге проиграл мне. У меня был стрит. Я вскрыла карты молча, с лёгкой улыбкой.

Хасан посмотрел на мои карты, потом на меня. Его ноздри раздулись. Он медленно, не отрывая от меня взгляда, расстегнул рубашку — пуговицу за пуговицей. Снял. Под ней было тело, которое явно знало насилие и физический труд: старые шрамы на рёбрах, татуировка на левой груди, рельефные мышцы. Он не позировал, не играл на публику. Просто положил рубашку на спинку стула и вернул взгляд ко мне.

— Продолжим, — сказал он спокойно, но с вызовом.

Эян присвистнул. Саймон задумчиво стасовал колоду.

Я невинно улыбнулась, и мы продолжили игру.

Третий раунд. Саймон раздал карты. Я посмотрела в свои — ничего особенного, но я уже поняла: эти трое не умеют читать моё лицо. Я для них — загадка. И я этим пользовалась.

Я блефовала. Подняла ставку взглядом — лёгкий наклон головы, ресницы в пол. Эян, увидев это, тут же сбросил карты:

— У неё что-то есть! Я пас! Я не хочу проиграть последние штаны!

Саймон колебался дольше. Он изучал меня, прищурившись, но в итоге тоже сбросил:

— Рискованно. Я лучше сохраню то, что на мне.

Хасан не сбросил. Он смотрел на меня в упор. Его глаза — тёмные, цепкие — искали в моём лице намёк, подсказку, что угодно. Но я смотрела на него с той же ангельской невинностью, что и всегда. Он стиснул челюсть и выложил карты. Две пары. Неплохо.

Я перевернула свои. Ничего. Флэш даже близко не стоял. У меня была старшая карта — десятка. Полный блеф.

Эян ахнул. Саймон усмехнулся и покачал головой. Хасан... Хасан смотрел на мои карты, и я видела, как в его глазах загорается что-то опасное. Не злость. Чистое, незамутнённое возбуждение. Я переиграла его. Я, молчаливая ангельская девочка, только что раздела его блефом.

— Ты блефовала, — сказал он низко, с хрипотцой.

Я пожала плечами и сделала невинное лицо.

— Что ж, — Хасан медленно встал. Его пальцы легли на ремень джинсов. — Уговор есть уговор.

Он расстегнул ремень. Медленно. Глядя мне прямо в глаза.

Когда он расстегнул и приспустил штаны, я как бы случайно опустила взгляд — совсем мельком, на долю секунды. Охренеть. Вот это... масштаб. У них у всех такой, интересно?

Мой взгляд — быстрый, почти незаметный — скользнул вниз, задержался ровно настолько, чтобы оценить, и тут же вернулся к лицу Хасана. Но он заметил. Ещё бы он не заметил — он же следил за каждым моим движением, за каждым вздохом.

Его зрачки расширились. Ремень замер в руке.

— Ты посмотрела, — сказал он тихо, с опасной интонацией.

Это был не вопрос. Констатация факта. Он положил ремень на стол — медленно, не отрывая от меня взгляда. Его джинсы всё ещё были на нём, но расстёгнуты, и ткань натянута так, что мой мимолётный взгляд был более чем оправдан.

— Она посмотрела? — Эян ничего не заметил и всё ещё переживал из-за своего проигрыша. — Куда посмотрела? На что? Хасан, ты о чём?

— Эян, заткнись, — Саймон заметил всё. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и наблюдал с интересом. — Там происходит что-то интересное.

Хасан обошёл стол. Медленно. Его шаги — тяжёлые, уверенные. Он остановился за моим стулом, и я почувствовала жар его тела — он стоял слишком близко, почти касаясь моей спины. Его дыхание коснулось моего затылка.

— Ты целый день ходишь тут, молчишь, улыбаешься, кормишь белок, — его голос был у самого уха, интимный, низкий, вибрирующий. — А сейчас — смотришь. Туда. Я видел. Хочешь посмотреть поближе, ангел? Или, может, уже хватит игр? Может, скажешь что-нибудь? Хотя бы слово.

Эян на другом конце стола замер с открытым ртом. Саймон медленно отодвинул карты в сторону — игра явно была окончена. Теперь это была другая игра.

Ну уж нет. Ничего не скажу. Если скажу, то они меня не трахнуть захотят, а убить. Мой словесный понос — то ещё разрушение. Я просто подняла на него голову и невинно похлопала ресницами. Мол, я не при делах. Вообще не понимаю, о чём ты.

Хасан смотрел на меня сверху вниз — на эти невинные глаза, на хлопающие ресницы, на лицо ангела, который якобы вообще не понимает, о чём речь. Его грудная клетка вздымалась. Кадык дёрнулся.

А потом он сделал то, чего никто не ожидал.

Он засмеялся. Коротко, хрипло, будто пробуя забытый звук. Провёл ладонью по лицу и покачал головой.

— Ты невозможна. Ты просто невозможна.

Он отступил на шаг. Не ушёл — просто дал мне пространство. Но его глаза всё ещё горели тем самым тёмным огнём.

— Бля, Хасан, ты меня напугал, — выдохнул Эян с облегчением. Он явно думал, что сейчас будет драка или что похуже. — Я думал, ты её прямо на столе разложишь.

— Мне кажется, она этого и добивается, — сказал Саймон спокойно, но с многозначительной улыбкой. — Просто мы пока не поняли, как именно.

Я продолжала сидеть с невинным лицом. Саймон смотрел на меня — долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на Хасана. Потом на Эяна. И сказал задумчиво:

— Знаете, парни, по-моему, мы имеем дело с весьма необычной ситуацией. Она не боится. Не убегает. Не просит отпустить. Она сидит с нами, играет в карты, раздевает нас и хлопает ресницами, когда Хасан готов взорваться. Это не жертва. Это... я даже не знаю, как назвать.

— Я знаю! — жизнерадостно объявил Эян. — Это судьба! Она — наша судьба! Мы её похитили, а оказалось, что это она нас похитила! У нас теперь есть ангел! Я считаю, надо её оставить. Навсегда.

Он смотрел на меня с надеждой. Хасан молчал, но его молчание было красноречивее любых слов.

Мои глаза расширились: в смысле навсегда? Они сейчас серьёзно?

Я переводила взгляд с Эяна на Саймона, потом на Хасана. В голове — белый шум. Я ожидала чего угодно: угроз, допроса, может быть, наконец-то горячего секса вчетвером. Но не этого. Не «давай оставим её навсегда». Это уже не эротический роман. Это какая-то рождественская сказка про одиноких мужчин, которые нашли в лесу фею и решили её приютить.

Эян, заметив мои расширенные глаза, начал оправдываться, размахивая руками:

— Ну, не в смысле «в клетку посадим»! В смысле... ну... ты тут, с нами. Тебе же нравятся белки? У нас их много! И круассаны! Я каждый день буду печь круассаны! И какао! И вообще что захочешь! Мы тебя не обидим. Мы... мы... ну, ты сама видела. Мы не такие уж и плохие. Ну, похитители, да, но... блять, Саймон, помоги!

Саймон, который всё это время сидел с непроницаемым лицом, откашлялся и подался вперёд. Его голос был спокойным, рассудительным, но в нём слышалась непривычная мягкость:

— Эян имеет в виду, что мы не хотим тебя отпускать. Не в смысле «ты пленница до конца дней». А в смысле... нам с тобой хорошо. Впервые за долгое время нам с кем-то хорошо. Ты не боишься, не осуждаешь, не пытаешься нас изменить. Ты просто... есть. И этого почему-то достаточно. Я понимаю, это странно звучит от людей, которые тебя похитили. Но мы никогда не утверждали, что мы нормальные.

Хасан не произнёс ни слова. Он просто смотрел на меня. Его глаза — тёмные, глубокие — говорили больше, чем любые речи. В них не было угрозы. Было что-то другое. Что-то, похожее на голод. Не только физический. Он хотел, чтобы я осталась. Но он не умел просить. Поэтому он молчал — но его взгляд был прикован ко мне, как будто я была единственным источником света в этой комнате.

Боже, они неисправимы. Надо вывести их, чтобы перестали быть такими милыми и стали извращёнными похитителями. Но так, чтобы не догадались, что я этого хочу, — тогда вся концепция рушится. Что же делать...

Я сидела, обхватив колени руками, и в моей голове крутилась одна мысль: «Боже, они неисправимы». Я хотела горячего похищения с элементами жёсткого порно, а получила трёх плюшевых медведей, которые готовы носить меня на ручках до конца моих дней. Это мило. Это даже трогательно. Но это совсем не то, чего я ждала.

Надо как-то расшевелить их. Разбудить в них тех самых тёмных, опасных мужчин, которые загнали меня в тупик под дождём. Но как? Если я заговорю — мой словесный понос разрушит всё. Они узнают, что я не ангел, а озабоченная извращенка с отличным аппетитом и отсутствием фильтра между мозгом и ртом. И вместо секса они, скорее всего, просто выгонят меня в лес. Или убьют. Или, что хуже, продолжат кормить круассанами, но уже без обожания во взгляде.

Нет, говорить нельзя. Но что-то сделать нужно.

Я прикусила губу. Мысли скакали. Провокация? Какая? Слишком явная — они заподозрят неладное. Слишком тонкая — они не поймут. Эти трое, при всей их опасности, в бытовом плане оказались на удивление... невинными. Они не считывали сигналы. Я им глазами в пах уставилась, а Хасан просто спросил, хочу ли я посмотреть поближе. Не взял. Не заставил. Спросил!

Я перевела взгляд на Эяна. Он сидел без футболки и смотрел на меня как на чудо. Если я сейчас подойду и сяду к нему на колени, он, наверное, расплачется от счастья и предложит мне ещё какао. Не то.

Саймон? Умный, наблюдательный. Если кто и поймёт мой план, то он. И, скорее всего, решит, что это стокгольмский синдром, и начнёт меня лечить разговорами.

Хасан? Самый перспективный. У него уже есть этот голод во взгляде. Но даже он сдерживается. Боится спугнуть ангела.

Я вздохнула. Тяжело быть извращенкой среди джентльменов.

Но я не сдаюсь. Кажется, у меня начинает созревать план. Не словами. Словами нельзя. Но разве у меня нет других инструментов?

Я перевела взгляд на Хасана. Он всё ещё стоял без рубашки, и его глаза всё ещё смотрели на меня с тем самым голодом. Вот он. Ключ. Если кто и способен на то, чего я хочу, — это он. Осталось только сделать так, чтобы он перестал думать, что я хрустальная.

И я, кажется, знаю как.

Надеюсь, сработает.

После карточной игры прошло, наверное, минут пятнадцать. Хасан натянул джинсы обратно, но застёгивать не стал — так и сидел на стуле, глядя на меня. Эян накинул было футболку, но почти сразу стянул снова — видимо, в комнате стало жарко. Саймон положил колоду на край стола и теперь стоял у окна, делая вид, что смотрит на лес. Никто не знал, что делать дальше.

И тогда я поняла: пора.

Я встала с дивана. Три пары глаз тут же проследили за мной. Я подошла к столу и медленно, задумчиво взяла колоду.

Потом повернулась к ним. Мои глаза — всё ещё ангельские, всё ещё невинные — скользнули по каждому. Эян без футболки. Хасан с расстёгнутыми джинсами. Саймон — единственный полностью одетый, но и он явно не остался равнодушным к происходящему.

Я набрала в грудь воздуха. План созрел. Рискованный. Дерзкий. Но если сработает — я получу то, чего хочу. А если нет... ну, в лесу много белок. Проживу как-нибудь.

Я подошла к Хасану. Ближе. Ещё ближе. Остановилась прямо перед ним — так близко, что мои колени почти касались его расстёгнутых джинсов. Он смотрел на меня снизу вверх — напряжённый, как натянутая струна. Я протянула ему колоду. Медленно. И когда он потянулся взять её, я чуть-чуть отвела руку назад. Чтобы он потянулся дальше. Чтобы подался вперёд. Чтобы его лицо оказалось на уровне моей груди.

Он замер. Его дыхание коснулось моей ключицы. Я не двигалась. Просто держала карты и смотрела невинными глазами.

И тогда я сделала второй ход. Я не дышала часто. Не прижималась. Нет. Я просто... уронила колоду. Карты рассыпались по полу, веером разлетелись вокруг наших ног. Я издала короткий, сдавленный вздох — то ли разочарования, то ли смущения — и медленно опустилась на колени. Прямо перед ним. Между его расстёгнутых джинсов.

Я начала собирать карты. Неторопливо. Аккуратно. Мой затылок — прямо напротив его паха. Я тянулась за картой, и мои волосы то и дело касались его коленей, скользили по ткани джинсов на бёдрах.

Тишина в комнате стояла звенящая. Даже Эян перестал дышать.

Я собирала карты. Одну за другой. Мои пальцы — тонкие, нежные — скользили по полу, подбирая разбросанные карты. Я не смотрела на Хасана. Я вообще ни на кого не смотрела. Я была полностью поглощена своим занятием — по крайней мере, так выглядело со стороны.

Но мой затылок. Моя шея. Мои волосы, которые скользили по его коленям и бёдрам. Они сводили его с ума.

Хасан сидел неподвижно, как каменное изваяние. Его руки вцепились в подлокотники стула так, что побелели костяшки. Дыхание — глубокое, неровное. Я слышала, как бьётся его сердце — или это моё собственное?

Я потянулась за очередной картой и словно случайно коснулась плечом его колена. Он дёрнулся, как от удара током. Я подняла голову — невинно, вопросительно: мол, что такое? Я просто карты собираю.

Его глаза — чёрные, бездонные — смотрели на меня сверху вниз. В них плескалось что-то дикое, что-то, что он изо всех сил пытался контролировать. Его ноздри раздувались. Желваки ходили под кожей.

— Ты... — его голос сорвался на хрип, едва сдерживаясь. — Ты делаешь это специально.

Это был не вопрос. Это было утверждение. Обвинение. Мольба.

Я моргнула. Невинно. И вернулась к картам.

Сзади раздался звук — это Эян, кажется, сполз со стула и теперь сидел на полу, прижавшись спиной к стене. Его глаза были огромными, как блюдца. Он переводил взгляд с меня на Хасана и обратно.

— Саймон... — прошептал он почти беззвучно. — Она... она его сейчас убьёт. Без единого слова. Просто убьёт. Я никогда такого не видел.

— Я знаю, — таким же шёпотом ответил Саймон, но в его голосе было напряжение, которое он не мог скрыть. — И я не знаю, остановить это или... посмотреть, что будет дальше.

Я собрала все карты. Медленно поднялась с колен, отряхнула невидимые пылинки с джинсов и положила колоду на стол. Моё лицо — сама невинность. Будто ничего не произошло. Будто я не стояла только что на коленях между ног у самого опасного из трёх братьев, собирая карты и едва не доводя его до инфаркта.

Я села на диван. Поправила свитер. И посмотрела на них — выжидательно. Мол, ну? Мы продолжаем игру?

Тишина. Густая, как сироп.

Первым не выдержал Эян. Он поднялся с пола, подошёл ко мне и сел рядом — слишком близко, почти вплотную. Его глаза горели, щёки раскраснелись. Он больше не выглядел как плюшевый медвежонок. В его взгляде был голод. Тот самый, которого я ждала.

— Ты... ты невозможна, — сказал он тихо, но в голосе была дрожь. — Ты хоть понимаешь, что ты с нами делаешь? Ты молчишь. Ты улыбаешься. Ты собираешь карты на полу. И мы... мы теряем рассудок. Все трое. Я никогда... никогда такого не чувствовал.

Саймон встал со своего места. Поправил очки — жест, который я уже научилась распознавать как признак того, что он взволнован. Он подошёл к дивану и сел с другой стороны от меня. Теперь я была зажата между ними — Эян слева, Саймон справа.

— Я всё думаю, — сказал Саймон спокойно, но в его голосе была сталь. — Ты невинный ангел, который случайно сводит нас с ума? Или ты расчётливая искусительница, которая точно знает, что делает? Я склоняюсь ко второму. Но даже если так — мне всё равно. Понимаешь? Мне. Всё. Равно.

Хасан всё ещё сидел в кресле. Он не двигался. Только смотрел. Его грудная клетка вздымалась, как после долгого бега. Он не присоединялся к братьям. Он ждал. Чего — неизвестно.

Я сидела между ними — Эян слева, Саймон справа, Хасан напротив. Воздух в комнате был наэлектризован до предела. Казалось, чиркни спичкой — и всё взорвётся.

Эян пододвинулся ещё ближе. Его бедро прижалось к моему. Он больше не спрашивал разрешения — он просто делал. Его пальцы коснулись моего запястья, легко, почти невесомо, но я чувствовала, как они дрожат.

— Знаешь... — прошептал он прямо в ухо. — Когда мы тебя похитили, я думал — будет весело. Поиграем, попугаем, может, что похуже. А теперь... теперь я не знаю, кто кого похитил. Но я знаю, что не хочу тебя отпускать. И я знаю, что ты... ты хочешь чего-то. Я вижу. Мы все видим. Просто скажи — чего?

Саймон с другой стороны не прикасался ко мне, но его взгляд — пристальный, изучающий — скользил по моему лицу. Он тоже ждал ответа. Но я молчала. Конечно, молчала.

Он колебался. Я видела, как он борется с собой — его пальцы сжаты, челюсть напряжена. А потом он вдруг выдохнул — коротко, резко, будто сдаваясь — и наклонился к моему плечу.

Его губы коснулись кожи там, где свитер сполз с ключицы. Легко. Почти целомудренно. Но от этого прикосновения по моему телу пробежал электрический разряд.

— Я не знаю, кто ты, — сказал он тихо, отстраняясь. — Ангел. Ведьма. Просто странная девушка с невероятным аппетитом. Но я хочу тебя. Хочу понять тебя. Хочу... всё, что ты готова дать. Даже если это просто молчание и загадочная улыбка.

Хасан наконец поднялся. Он подошёл к дивану и встал прямо передо мной. Его джинсы всё ещё были расстёгнуты, его торс обнажён, его глаза — тёмные, как ночь. Он опустился на корточки передо мной — так, что наши лица оказались на одном уровне.

— Я... я не умею говорить красиво, — сказал он хрипло, с трудом подбирая слова. — Как Саймон. И не умею быть милым. Как Эян. Я только... я хочу тебя так, что мне больно. С той самой секунды, как ты сказала «мяу». Или даже раньше. Когда ты показала дорогу и не испугалась. Я хочу тебя. Всю. Полностью. И я больше не могу притворяться, что это не так.

Трое мужчин. Трое признаний. Я молчала — но внутри у меня был пожар.

Я переводила взгляд с одного на другого. Эян — взволнованный, дрожащий, с глазами, полными надежды. Саймон — собранный, но внутри явно кипящий. Хасан — на грани, едва сдерживающий себя, как дикий зверь, которого держат на коротком поводке.

И я понимала: вот он. Момент истины.

Если я сейчас скажу хоть слово — всё рухнет. Мой словесный понос выплеснется наружу, и вместо горячей сцены они получат лекцию о том, как некомпетентно они провели похищение, о моих предпочтениях в постели, о сравнительном анализе их достоинств в штанах, и ещё триста вещей, которые им совершенно не нужно знать. Они сломаются. И уже никогда не посмотрят на меня так снова.

Но если я промолчу — всё останется как есть. Они будут обожать меня на расстоянии. Кормить круассанами. Искать белок. И никогда, никогда не сделают первый шаг. Потому что я для них — ангел. А ангелов не трахают.

Я закусила щёку изнутри. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Нужно что-то сделать, чтобы им крышу сорвало. Чтобы им было плевать на моё мнение. Чтобы они решили, что это они извращенцы — позже, когда всё закончится. А я всего лишь невинный ангел. Жертва. Спровоцировать незаметно. Чтобы они не поняли, что специально. Чтобы когда пришли в себя, было поздно и чувствовали себя виноватыми.

Я сделала глубокий вдох. А потом — медленный, дрожащий выдох. Не наигранный. Настоящий. Я опустила глаза и чуть заметно отстранилась от Эяна, будто случайно. Мои плечи едва уловимо напряглись. Я прижала руки к груди, скрещивая их, — закрытый жест. Защитный. Лёгкая дрожь пробежала по моему телу.

Я не издала ни звука. Но моё тело говорило за себя. Оно говорило: «Мне страшно. Я не знаю, что делать. Я хочу, но не могу попросить». Я была идеальной картиной невинной жертвы, которая запуталась в своих желаниях. Которая хочет, но боится признаться даже себе.

Эян заметил первым. Его рука замерла на полпути к моему плечу.

— Ангел? Ты дрожишь. Тебе холодно? Страшно? Что случилось?

Саймон нахмурился, его аналитический ум пытался расшифровать мои сигналы.

— Она напряжена. Эян, дай ей пространство. Возможно, мы слишком давим.

Хасан ничего не сказал. Он просто смотрел. Но я видела, как что-то менялось в его лице. Эта дрожь. Этот закрытый жест. Этот беззащитный вид. Для Эяна это был сигнал «успокоить и обнять». Для Саймона — «анализировать и отступить». Но для Хасана... для Хасана это было красной тряпкой. Он видел не страх, а уязвимость. И его тёмная сторона, та самая, которую я ждала, поднимала голову.

Он смотрел на меня — дрожащую, молчаливую, беззащитную — и его ноздри раздувались. Его пальцы сжимались в кулаки. Я видела, как в его глазах загоралось что-то хищное. Что-то, что было там вчера ночью, в коридоре, когда он прижал меня к стене.

Я чуть заметно вздрогнула сильнее — и мои глаза, наполненные влагой, на секунду встретились с его глазами. В них была молчаливая мольба. Или вызов. Он не знал точно. Но он сорвался.

Хасан смотрел на меня — дрожащую, беззащитную, с влажными глазами — и что-то в нём ломалось. Окончательно. Бесповоротно.

Он больше не спрашивал. Не предлагал. Не ждал.

Он просто взял.

Его руки подхватили меня с дивана — сильно, грубо, без колебаний. Я ахнула — искренне, потому что не ожидала такой скорости. Он прижал меня к своей голой груди, и я чувствовала жар его кожи, его учащённое сердцебиение, его запах — табак, виски, лес, что-то дикое и мужское.

— Хасан! — Эян вскочил с дивана. — Ты что делаешь? Она же дрожит! Ты её пугаешь!

Саймон тоже поднялся, но не спешил вмешиваться. Он хмурился, изучал сцену. Его взгляд метался между моим «испуганным» лицом и решительным, почти звериным выражением лица Хасана.

— Подожди, Эян, — сказал он медленно. — Посмотри на неё.

Эян перевёл взгляд на меня. Я дрожала в руках Хасана. Мои глаза влажно блестели. Но я не отталкивала его. Не вырывалась. Мои пальцы... мои пальцы вцепились в его плечи. Будто я держалась за него, а не пыталась освободиться.

— Я... я не понимаю, — растерянно пробормотал Эян. — Она боится или нет? Что происходит?

Хасан не слушал братьев. Весь его мир сейчас сузился до меня — дрожащей, молчаливой, с влажными глазами, вцепившейся в его плечи. Он наклонился ближе. Его лоб почти касался моего. Его голос был низким, вибрирующим, полным тёмного желания:

— Ты дрожишь. Твои глаза мокрые. Но ты не убегаешь. Ты держишься за меня. Чего ты хочешь, ангел? Скажи мне. Или сделай что-нибудь. Потому что я больше не могу. Я не железный. Я сейчас сорвусь — и уже не остановлюсь.

Он ждал. Его дыхание — горячее, рваное — касалось моего лица. Я чувствовала, как напряжены его мышцы под моими пальцами. Он был на грани. Ещё чуть-чуть — и он сломается окончательно.

И тогда я сделала то, что окончательно сорвало ему крышу.

Я подалась вперёд — совсем чуть-чуть, едва заметно — и прижалась губами к его шее. Не поцеловала. Просто прикоснулась. Тёплое дыхание. Влажные губы. Беззвучная мольба.

Хасан замер на долю секунды. А потом издал звук — низкий, гортанный, почти рык.

— Всё, — выдохнул он хрипло, сдаваясь. — Ты сама этого хотела.

И он понёс меня к лестнице.

Последнее, что я увидела перед тем, как он унёс меня наверх — это лицо Эяна. Он смотрел нам вслед, и в его глазах не было ревности. Было облегчение. Словно он ждал, что кто-то из них наконец сорвётся, и рад, что это оказался Хасан.

Саймон стоял у окна, скрестив руки на груди, и на его лице была странная, задумчивая улыбка. Он не вмешивался. Он, кажется, всё понял.

А потом лестница, ступени, коридор — и дверь в комнату Хасана, распахнутая настежь.

Хасан нёс меня вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Его руки — стальные, не терпящие возражений — держали меня так, будто я ничего не весила. Я не сопротивлялась. Зачем? Сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Это было предвкушение. Наконец-то. Наконец-то мой план сработал.

Сзади слышались шаги — Эян и Саймон шли следом. Я слышала их взволнованное дыхание, их переглядывания, и от этого почему-то становилось ещё жарче. Они шли за нами. Они все шли за нами.

— Саймон, что происходит? — голос Эяна, запыхавшийся, почти испуганный. — Мы... мы правда это делаем? Мы её... того?

— Заткнись, Эян. Просто иди. — Саймон. Сдержанный, напряжённый. Но я слышала в его голосе то, чего не слышала раньше: он тоже был на грани.

Хасан пинком распахнул дверь. Это была не моя комната — его спальня. Я поняла это сразу: большая кровать с тёмным постельным бельём, тяжёлые шторы, запах табака и кожи. Его запах. Он опустил меня на кровать — не бросил, но и не положил нежно. Что-то среднее. Я упала на подушки, волосы разметались, свитер задрался, и я почувствовала прохладу воздуха на животе.

Хасан навис надо мной, упираясь руками в матрас по обе стороны от моей головы. Его глаза — дикие, голодные — пожирали меня. Я видела, как тяжело он дышит, как ходят желваки под кожей, как напряжены мышцы на обнажённых плечах. Он всё ещё был на грани. Ещё чуть-чуть — и сорвётся.

— Последний шанс. — Его голос, хриплый, с трудом сдерживаемый, проник прямо в солнечное сплетение. — Кивни, если хочешь, чтобы я остановился. Скажи «мяу». Сделай что угодно. Потому что через минуту я уже не смогу остановиться. Я не шучу.

В комнату вошли Эян и Саймон. Эян остановился у двери, тяжело дыша, его глаза горели. Саймон прошёл дальше и сел в кресло у окна — наблюдать. Я заметила, как его пальцы сжали подлокотники. Даже его хвалёный контроль дал трещину.

Я смотрела на Хасана. На его голодное, напряжённое лицо. На обнажённую грудь со шрамами — карту его прошлой жизни. На расстёгнутые джинсы. Потом я перевела взгляд на Эяна — застывшего у двери с выражением мучительного ожидания, — и на Саймона, который наблюдал за мной из кресла с тем самым исследовательским интересом, но теперь в нём было что-то ещё. Что-то тёмное.

И я сделала то, чего никто из них не ожидал.

Я не кивнула. Не сказала «мяу». Я медленно, не отрывая от Хасана взгляда, подняла руку — и положила ладонь ему на затылок. Его кожа была горячей, волосы — жёсткими и влажными от пота. Я потянула его вниз, к себе. К своим губам. Мягко, но настойчиво.

Разрешение. Без слов. Без сомнений.

Хасан врезался в мои губы. Это был не поцелуй — это был удар. Грубый, голодный, почти злой. Его язык сразу проник в мой рот, не спрашивая разрешения, его зубы прикусили мою нижнюю губу — сильно, до лёгкой боли. Я застонала ему в рот, и этот звук подействовал на него как спусковой крючок. Я почувствовала, как его тело напряглось ещё сильнее, как участилось его сердцебиение — я ощущала его грудью, прижатой к моей.

Его руки сорвали с меня свитер. Я услышала треск — кажется, он порвал шов на плече. Ему было плевать. Свитер полетел на пол. За ним последовал мой бюстгальтер — Хасан не стал тратить время на застёжки, он просто задрал его вверх, обнажая мою грудь, и накрыл её ладонью. Его ладонь была большой, горячей, шершавой — полная противоположность моей коже. Его большой палец прошёлся по соску, и я выгнулась ему навстречу, чувствуя, как электрический разряд простреливает от груди вниз, в самый низ живота.

Сзади раздался шумный выдох Эяна:

— Блять... Саймон, ты это видишь? Она... она выгибается. Она хочет этого. Она реально хочет.

— Вижу. — Голос Саймона, глухой, сдавленный. — Заткнись и смотри.

Хасан оторвался от моих губ и проложил дорожку из поцелуев вниз — по шее, по ключице, к груди. Его губы были горячими, влажными, требовательными. Когда они сомкнулись вокруг моего соска и он втянул его в рот — сильно, с давлением — я вскрикнула. Громко. Без слов. Чистая эмоция. Он в ответ зарычал мне в кожу, и эта вибрация прошла сквозь меня насквозь.

Тем временем Эян больше не мог стоять в стороне. Я услышала его шаги — он подошёл к кровати с другой стороны, и матрас прогнулся под его весом. Его пальцы коснулись моего лица — осторожно, почти робко, — и повернули к себе. Я увидела его глаза: тёмные, полные желания, но в них была ещё и мольба.

— Можно? — прошептал он тихо, почти умоляюще. — Можно мне тоже? Я хочу поцеловать тебя. Пожалуйста.

Я повернула голову к нему — и он накрыл мои губы своими. Совсем не так, как Хасан. Нежно. Осторожно. Как будто я была сделана из стекла и могла разбиться. Его губы были мягкими, тёплыми, и он целовал меня так, будто у него была вся ночь впереди. Будто он хотел запомнить этот момент навсегда. Я почувствовала, как его пальцы дрожат на моей щеке.

Саймон всё ещё сидел в кресле, но я заметила краем глаза, что он расстегнул ворот рубашки. И что его рука, лежавшая на подлокотнике, была сжата в кулак. Он пока наблюдал. Но его глаза горели.

Хасан оторвался от моей груди и увидел, как Эян целует меня — нежно, трепетно. Я почувствовала, как что-то изменилось в воздухе. Не ревность. Скорее, понимание: он не один. Они втроём. Они всегда всё делают втроём. Он переглянулся с Эяном поверх меня — короткий кивок, безмолвное понимание, — и Эян отстранился, переводя дыхание. Его пальцы начали расстёгивать мои джинсы, медленно, путаясь в пуговице. Хасан тем временем стянул с себя остатки одежды, и я увидела его полностью обнажённым. В мягком свете лампы его тело казалось высеченным из камня: широкие плечи, рельефные мышцы, дорожка тёмных волос, уходящая вниз. Мой мимолётный взгляд во время игры в карты был более чем оправдан. Он впечатлял. И он был полностью готов.

— Смотри на меня. — Хасан взял меня за подбородок и повернул к себе. Его голос был низким, властным, и от него по спине бежали мурашки. — Не на него. На меня. Когда я вхожу в тебя, ты смотришь на меня.

Эян тем временем стянул с меня джинсы вместе с бельём. Я осталась полностью обнажённой между ними — и на секунду почувствовала себя беззащитной. Но только на секунду. Потому что его руки скользнули по моим бёдрам — нежно, ласкающе, — и он прошептал с таким благоговением, что у меня перехватило дыхание:

— Какая ты красивая...

Хасан устроился между моих ног. Я почувствовала его пальцы — они скользнули по моему лону, проверяя, насколько я готова. Я была мокрая. Очень мокрая. Я увидела, как его губы изогнулись в короткой, удовлетворённой усмешке.

— Блять. Ты течёшь. Ты течёшь, как сумасшедшая. И ты всё ещё молчишь. Ангел... ты сведёшь меня с ума.

Я почувствовала, как он направляет себя — и входит. Резко. Глубоко. Без предупреждения. Моё тело на секунду замерло, приспосабливаясь к вторжению, а потом я выгнулась на кровати, и с моих губ сорвался громкий, протяжный стон. Тот самый, который я сдерживала всё это время. Ощущение было... ошеломляющим. Он заполнил меня целиком, до предела, и каждый нерв в моём теле отозвался на это.

Эян зажал мне рот ладонью и тут же одёрнул руку:

— Прости! Я не хотел... Но твой стон... он... боже...

Саймон в кресле подался вперёд, и я услышала, как изменилось его дыхание. Он всё ещё наблюдал, но его самообладание трещало по швам.

Хасан начал двигаться. Медленно, но мощно. Каждый толчок был глубоким, размеренным, и я чувствовала его всем телом — от кончиков пальцев до макушки. Он держал мои бёдра, его пальцы впивались в кожу — я знала, что останутся синяки. Мне было всё равно. Я обхватила его ногами и притянула ближе, чувствуя, как напряжение внутри меня нарастает с каждым движением. Мои глаза встретились с его — тёмными, безумными, полными одержимости.

— Моя. — Его голос, низкий, вибрирующий, пробирал до костей. — Ты моя. Скажи. Скажи хоть что-нибудь. Кроме «мяу». Скажи, что ты моя.

Эян тем временем не терял времени. Он пристроился рядом с моей головой, гладил мои волосы, целовал висок, шептал нежности. Его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми — полная противоположность грубости Хасана. И этот контраст сводил меня с ума ещё больше. Я металась между ними: жёсткость и нежность, приказ и мольба, тьма и свет. Моё тело не знало, на что отзываться сильнее, и отзывалось на всё сразу.

Хасан продолжал двигаться во мне — сильно, глубоко, ритмично. Кровать скрипела в такт его движениям, и этот звук, этот ритм заполняли всю комнату. Его пальцы оставляли следы на моих бёдрах, его глаза не отпускали мои. Я чувствовала, как внутри меня закручивается тугая пружина. Я была на грани. Ещё чуть-чуть — и я сорвусь.

— Моя, — повторял он как мантру. — Моя. Моя.

Эян с другой стороны всё ещё гладил мои волосы, но его дыхание становилось всё более рваным. Я чувствовала его эрекцию через джинсы — он прижимался к моему боку, и его пальцы скользнули вниз, к моей груди. Он обвёл сосок, сжал его, и я застонала громче.

— Хасан, — голос Эяна дрожал, — я тоже хочу... можно я... можно мне её?..

Хасан на мгновение замедлился. Я увидела, как он смотрит на брата — не зло, но властно.

— Подожди. Я ещё не закончил.

Но я посмотрела на Эяна — на его умоляющие глаза, на раскрасневшиеся щёки, на то, как он дрожит от желания. Я протянула к нему руку и притянула его к себе для поцелуя. Он застонал мне в губы — благодарно, жадно. И пока Хасан продолжал двигаться во мне, Эян целовал меня так, будто я была единственным источником кислорода в этой комнате. Я растворилась в этом поцелуе, в этих движениях, в этих руках, которые держали меня с двух сторон.

Саймон наконец встал с кресла. Его движения были медленными, контролируемыми, но я видела, как тяжело ему даётся этот контроль. Он подошёл к изножью кровати и остановился, глядя на нас. Просто смотрел. На то, как его братья берут меня. На моё раскрасневшееся лицо. На капли пота на моей коже.

— Я думал, — сказал он тихо, почти задумчиво, — что смогу просто наблюдать. Что мне будет интересен... академический аспект. Но я ошибался.

Он начал расстёгивать рубашку — медленно, пуговицу за пуговицей. Его глаза не отрывались от меня. Я видела, как под тканью проступают очертания его тела — поджарые мышцы, гладкая кожа, линия ключиц. Он был красивым. Все они были красивыми, каждый по-своему.

Хасан ускорился. Его движения стали резче, беспорядочнее. Я чувствовала, как напрягаются его мышцы, как срывается его дыхание. Он был близко. И я тоже.

— Сейчас. — Его голос сорвался на рык. — Сейчас... блять...

Он вышел из меня в последний момент, и я почувствовала горячие капли на своём животе. Его тело сотрясла крупная дрожь, и он рухнул на кровать рядом со мной, тяжело дыша, закрыв глаза. Я всё ещё была на грани — томительной, мучительной, сладкой.

Я перевела взгляд на Эяна, который уже расстёгивал джинсы трясущимися пальцами. А потом — на Саймона, который снял рубашку и теперь стоял у кровати в одних брюках. Его тело было поджарым, с рельефными мышцами, более утончённым, чем у Хасана, но не менее привлекательным. Он смотрел на меня уже вытирая мне живот непонятно откуда взявшимися салфетками.

Эян наконец справился с джинсами. Он осторожно, почти робко устроился между моих ног. Его глаза искали мои — в них была та же мольба, что и раньше.

— Я... я могу? Ты хочешь? Скажи «мяу», если да. Или просто... не отталкивай меня.

Я обхватила его ногами и притянула к себе. Ответ без слов.

Эян вошёл в меня — и это было совсем другое ощущение. Не грубое, требовательное вторжение Хасана, а что-то более... трепетное. Он двигался медленно, осторожно, будто боялся причинить боль. Его глаза не отрывались от моего лица — он следил за каждым моим вздохом, каждым движением ресниц. Я чувствовала его заботу в каждом движении, в том, как его пальцы скользили по моей коже, как его дыхание сбивалось от сдерживаемой страсти.

— Ты... ты такая... я не могу... — бормотал он, сбиваясь с ритма.

Я положила ладони на его плечи и чуть сжала их, подбадривая. Он понял без слов. Ускорился. Его движения стали увереннее, глубже. Он застонал — высоко, почти жалобно — и уткнулся лицом в мою шею. Я чувствовала его дыхание на своей коже, его губы, которые оставляли влажные, горячие поцелуи.

— Я так долго... так долго ждал... — шептал он мне в кожу. — Ты ангел... ты мой ангел...

Тем временем Саймон обошёл кровать и сел рядом с моей головой. Я не заметила, когда он успел снять брюки — он был полностью обнажён. Его эрекция — внушительная, как и у братьев — находилась прямо на уровне моего лица. Но он не принуждал. Просто смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде был вопрос. Он всегда спрашивал. Даже сейчас.

— Ты знаешь, — сказал он своим обычным спокойным голосом, хотя его дыхание было неровным, — я всегда считал, что секс без слов невозможен. Что нужны вербальные сигналы, коммуникация, явное согласие. Но ты... ты перевернула все мои представления. Ты не сказала ни слова, но я точно знаю, чего ты хочешь.

Он провёл пальцем по моей нижней губе — легко, почти невесомо. Я почувствовала вкус соли на его коже.

— Ты хочешь меня. Здесь. Сейчас. Не так ли?

Я чуть приоткрыла губы. Достаточно, чтобы он понял. Его глаза вспыхнули — даже его контроль дал трещину. Он придвинулся ближе, и я взяла его в рот. Медленно. Глубоко. Я почувствовала его вкус — терпкий, мужской, с лёгкой примесью соли, — и услышала его сдавленный стон. Его пальцы зарылись в мои волосы, и он откинул голову назад. Его хвалёный контроль рушился на глазах. И это было... невероятно. Осознавать, что я, молчаливая «жертва», могу довести до такого состояния самого сдержанного из них.

Эян всё ещё был внутри меня, и я чувствовала, как его ритм сбивается при виде того, что я делаю с Саймоном. Его дыхание участилось, движения стали резче.

— Это... это самое горячее, что я видел в жизни... — выдохнул он и ускорил темп.

Хасан, который всё ещё лежал рядом, приподнялся на локте. Его взгляд — тяжёлый, собственнический — наблюдал за тем, как меня берут сразу двое его братьев. Он не ревновал. На его лице было что-то похожее на гордость. И на что-то ещё. Что-то глубокое, тёмное, принадлежащее только ему.

— Вот так, — сказал он хрипло. — Бери её. Оба. Она наша.

Я терялась в ощущениях. Эян внутри меня — его ритм стал резче, быстрее, он был уже близко. Его стоны становились громче, бессвязнее, его пальцы впивались в мои бёдра. Саймон у меня во рту — его дыхание сбилось, его контроль рухнул, он больше не анализировал, не наблюдал, а просто чувствовал. Его бёдра двигались навстречу, пальцы в моих волосах сжимались крепче, и его стоны — низкие, гортанные — вибрировали у меня во рту. Хасан смотрел. Его рука легла на мою грудь, сжала сосок, и новая волна дрожи пробежала по моему телу. Я была переполнена ощущениями — каждой клеткой, каждым нервом.

Хасан наклонился к моему уху:

— Ты создана для этого. Для нас. Трое братьев, и ты принимаешь всех. Наш ангел. Наша маленькая молчаливая шлюха.

От его слов — грязных, унизительных, но почему-то невероятно возбуждающих — по моему телу пробежал электрический разряд. Я застонала — приглушённо, потому что мой рот был занят Саймоном. Мой оргазм приближался. Я чувствовала его — тугую пружину внизу живота, которая с каждым движением, с каждым прикосновением закручивалась всё сильнее.

Эян вскрикнул. Его тело сотрясла дрожь, он вжался в меня до упора, и я почувствовала, как его оргазм наполняет меня — горячо, обильно. Он упал на меня, обессиленный, и прошептал в плечо:

— Прости... я не успел... я хотел дольше...

Но я не слушала. Я была на грани. Саймон вышел из моего рта — резко, потому что иначе он тоже закончил бы слишком быстро. Он посмотрел на меня: раскрасневшуюся, с припухшими губами, с глазами, полными желания.

— Она не кончила, — сказал он хрипло. — Эян, Хасан — она ещё не кончила.

Хасан усмехнулся. Той самой тёмной, опасной усмешкой.

— Значит, у нас ещё есть работа.

Они поменялись местами с Эяном. Хасан устроился между моих ног, но на этот раз не вошёл. Его рот накрыл мой клитор — жадно, умело, без предупреждения. Я вскрикнула — громко, без слов, — когда его язык начал выписывать круги, а губы втянули чувствительную плоть. Саймон в это время наклонился и поцеловал меня — глубоко, властно, поглощая мои стоны. Его пальцы сжимали мою грудь, перекатывали сосок, и каждое прикосновение добавляло новый слой к тому, что я чувствовала.

Эян, всё ещё дрожащий после оргазма, прижался к моему боку и прошептал:

— Кончи для нас, ангел. Пожалуйста. Мы хотим это увидеть.

И я взорвалась.

Оргазм накрыл меня волной — слепящей, оглушительной, всепоглощающей. Я выгнулась дугой, пальцы вцепились в простыни, и с губ сорвался долгий, протяжный крик. Всё моё тело содрогалось в конвульсиях, и мир сузился до одной точки — до этой комнаты, этой кровати, этих трёх мужчин, которые держали меня. Хасан не отрывался от моего клитора, проводя меня через волны удовольствия, Саймон целовал меня, глотая мои крики, Эян гладил по волосам и шептал что-то, чего я уже не разбирала. Они провели меня через этот оргазм — вместе. Все втроём.

Когда спазмы стихли, я упала на подушки — обессиленная, опустошённая, счастливая. Моё тело было невесомым, мысли — вязкими, как мёд. Я чувствовала, как Хасан поднял голову, как Эян всё ещё гладил мои волосы, как моё дыхание постепенно выравнивалось.

А потом я услышала голос Саймона — низкий, с той самой сталью, которую я научилась распознавать:

— А теперь моя очередь.

Я повернула голову. Он стоял у изножья кровати — всё ещё возбуждённый, с потемневшими глазами. Он ждал. Всё это время он ждал, пока братья получат своё. Теперь его контроль, тот самый знаменитый контроль, висел на волоске. Я видела это по тому, как напряжена его челюсть, как сжаты кулаки.

— Ты кончила, — сказал он, и это был не вопрос. — Но я ещё нет. И я хочу тебя. Не как они. По-своему.

Он обошёл кровать и помог мне подняться — бережно, но настойчиво. Мои ноги дрожали, и он это заметил. Поддержал за локоть. Его прикосновение было твёрдым, уверенным — и в то же время бесконечно нежным.

— Встань на колени, — сказал он тихо. Не приказ. Предложение. — У изголовья. Руками обопрись на спинку.

Я повиновалась. Кровать была высокой, с массивным деревянным изголовьем — и я встала на колени, лицом к стене, спиной к нему. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на бёдрах, на всё ещё дрожащих ногах. И от этого взгляда по коже снова побежали мурашки.

Хасан и Эян лежали по бокам — обессиленные, но наблюдающие. Эян приподнялся на локте, его глаза всё ещё горели. Хасан молча смотрел, но в его взгляде было одобрение. Они знали, что сейчас будет. Они доверяли ему.

Саймон встал на колени позади меня. Я почувствовала его руки на своей талии — горячие, сухие, с длинными пальцами. Он не сжимал, не давил. Он просто держал, будто давая мне время привыкнуть. Его губы коснулись моего плеча — легко, почти невесомо. Потом позвоночника — медленно, по одному позвонку за раз. Он не торопился. Он растягивал каждую секунду, и я чувствовала, как внутри меня, несмотря на только что пережитый оргазм, снова начинает разгораться огонь.

— Знаешь, что я понял за эти два дня? — его голос звучал прямо у моего уха, низкий, интимный, пробирающий до костей. — Ты не ангел. Ты не ведьма. Ты — ураган. Ты ворвалась в нашу жизнь и перевернула всё. Мои братья влюбились в тебя с первого взгляда. А я... я пытался анализировать. Пытался держать дистанцию. Но когда ты встала на колени собирать карты... я понял, что проиграл. Ты выиграла, Таня.

Он впервые назвал меня по имени. Не «ангел». Таня. И от этого звука — моего имени в его устах — у меня перехватило дыхание.

Он вошёл в меня сзади — медленно, плавно, не так, как Хасан. Тот брал грубо, требовательно. Эян — трепетно, почти робко. Саймон... Саймон делал это так, будто у него была вечность. Его движения были глубокими, размеренными, и каждое из них было наполнено смыслом. Не просто секс. Акт капитуляции. Он, который всегда контролировал всё, сейчас отдавал контроль мне — молчаливой девушке, которая переиграла их всех.

Его пальцы скользнули вниз, к моему клитору — всё ещё чувствительному после оргазма. Я вздрогнула, но он не остановился. Его прикосновения были точными, выверенными, будто он изучал меня. И, наверное, так и было. Саймон всегда изучал.

— Я хочу, чтобы ты кончила снова, — прошептал он мне на ухо. — На этот раз со мной. Я хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Я хочу это увидеть, услышать, ощутить. Я, блять, хочу тебя всю, Таня. Целиком.

Его голос сорвался на последнем слове — и я поняла, что его контроль рухнул. Окончательно. Бесповоротно. Его движения ускорились, стали резче, глубже. Его дыхание сбилось, пальцы на моём клиторе двигались уже не расчётливо, а жадно, и его стоны — низкие, гортанные — смешивались с моими.

— Саймон... — выдохнула я, и это было единственное слово, которое я смогла произнести. Но ему хватило. Он застонал громче, и я почувствовала, как его тело напрягается, как его пальцы сильнее сжимают мою талию.

Мой второй оргазм накрыл меня вместе с его — одновременно. Я вскрикнула, чувствуя, как он изливается в меня, как его тело сотрясает дрожь, как его лоб прижимается к моей спине. Мы замерли так на несколько секунд — два тела, одно дыхание.

А потом он бережно опустил меня на подушки и лёг справа. Эян был слева. Хасан — в ногах. Я лежала в окружении трёх обнажённых мужчин, и наше дыхание постепенно выравнивалось. Я чувствовала тепло их тел, слышала их сердцебиения — все три, в разном ритме. И это было... правильно. Как будто кусочки пазла наконец встали на место.

— Это было... — начал Эян и замолчал, не в силах подобрать слово.

— Идеально, — закончил за него Саймон. И на этот раз он не анализировал, не наблюдал. Он просто улыбался — широко, открыто, как никогда раньше. — Я никогда не думал, что скажу это. Но это было идеально.

Хасан поднял голову и посмотрел на меня. Его голос был тихим, почти неуверенным:

— Ты останешься? С нами? Не как пленница. Как... как наша?

Я смотрела на него. На Эяна, который затаил дыхание. На Саймона, который пытался сохранить невозмутимость, но в его глазах была надежда. Я думала о круассанах, о какао, о белках у ручья. О том, как они смотрели на меня, когда я кормила бельчат. О том, как Хасан отдал мне свой платок. О том, как Эян пёк оладьи. О том, как Саймон предлагал чай. Эти трое — похитители, преступники, сломанные люди с тёмным прошлым — смотрели на меня так, как никто никогда не смотрел.

Я открыла рот — и впервые за всё время сознательно, обдуманно нарушила своё молчание. Всего одно слово. Всего три буквы. Но оно меняло всё.

— Да.

Эян всхлипнул. Саймон выдохнул с облегчением. Хасан уткнулся лицом в моё бедро и глухо, едва слышно сказал:

— Спасибо.

А потом я добавила — потому что я это я, и словесный понос всё-таки прорвался:

— Но круассаны теперь каждое утро. И белки. К белкам доступ ежедневный. И спим все вместе, кровать у вас большая. И никаких больше похищений — если хотите экшена, я вам такое устрою, что мало не покажется. И кстати, Хасан, у тебя самый большой член, но Эян целуется лучше, а Саймон...

Я замолчала на полуслове, потому что все трое смотрели на меня с открытыми ртами.

Эян засмеялся первым — истерически, счастливо, уткнувшись лицом в подушку. Саймон покачал головой, но улыбался. Хасан поднял голову с моего бедра, и в его глазах было что-то, очень похожее на любовь. А я поняла: вот теперь всё точно идеально.

Эян всё ещё смеялся, уткнувшись в подушку, когда я почувствовала, что словесный понос и не думает останавливаться. Он только набирал обороты. Видимо, два дня молчания создали такое давление, что теперь слова лились из меня без остановки.

— И кстати, раз уж мы заговорили о предпочтениях... — я села в кровати, заворачиваясь в простыню. — У меня есть список.

— Список? — Эян перестал смеяться и поднял голову.

— Список фантазий, — уточнила я. — Я его мысленно составляла, пока вы меня кормили круассанами. Он длинный. Очень длинный. Я предупреждаю.

Саймон, который уже начал приходить в себя после всего произошедшего, снова поправил очки и посмотрел на меня с тем самым исследовательским интересом:

— Насколько длинный?

— Страниц на десять. С подпунктами.

Хасан, который всё ещё лежал в ногах, приподнялся на локте. Его глаза блестели в полутьме.

— Мы слушаем.

И меня понесло.

Я рассказала им про связывание — не жёсткое, а такое, чтобы чувствовать себя беспомощной, но в безопасности. Про шёлковые галстуки на запястьях и шарф на глазах, чтобы обострить все ощущения. Про то, как я хочу, чтобы меня взяли одновременно — все трое сразу, каждый по-своему, но в унисон. Про ролевые игры, про подчинение, про то, как меня заводит, когда мужчина говорит мне, что делать, и не спрашивает разрешения — потому что он уже знает, что я этого хочу.

Я рассказала про более... изобретательные вещи. Про игрушки. Про позы, которые хотела бы попробовать. Про то, что мне нравится, когда меня хвалят, и когда меня ругают — но только в постели. Про то, что слово «шлюха» из уст Хасана завело меня так, что я чуть не кончила от одного этого слова, и что я хочу ещё.

Эян слушал с открытым ртом, и его щёки становились всё краснее с каждой минутой. Саймон слушал внимательно, и я видела, как его пальцы сжимаются на колене — он запоминал, анализировал, раскладывал по полочкам. Хасан слушал молча, и его глаза темнели всё сильнее. Он не записывал. Он запоминал. Каждое слово.

Когда я наконец выдохлась и замолчала, в комнате повисла тишина. Густая, как сироп.

— Это... — начал Эян и осёкся. — Это самый подробный список фантазий, который я когда-либо слышал. И я... я хочу попробовать всё. Вообще всё. Кроме, может быть, того пункта с огнём — это было метафорически или буквально?

— Буквально, — сказала я. — Но там специальные свечи. Они не горячие. Ну, не очень горячие.

— Я закажу, — тут же отреагировал Саймон. — У меня есть доступ к специализированным магазинам. Ангел, у тебя есть предпочтения по брендам? Или доверишься моему анализу?

— Доверюсь. — Я улыбнулась. — Но никаких дешёвых подделок. У меня чувствительная кожа.

— Принято.

Хасан поднялся с кровати — полностью обнажённый, всё ещё частично возбуждённый, несмотря на всё, что между нами было. Он подошёл ко мне и наклонился так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

— Значит так, ангел, — сказал он низким, вибрирующим голосом. — Ты хотела похищение? Ты его получишь. Ты хотела, чтобы мы тебя взяли — грубо, без спросу? Мы возьмём. Всё, что ты перечислила. И даже больше. Ты сама напросилась. Теперь не жалуйся.

Я сглотнула. Его взгляд был таким, что у меня внутри всё переворачивалось.

— Я не жалуюсь, — сказала я тихо.

— Вот и хорошо. — Он выпрямился, но ничего больше не добавил. Просто молча устроился в ногах, положив голову мне на бедро.

Эян прижался слева и прошептал мне в плечо:

— Это будет лучшее лето в моей жизни. И осень. И зима. И вообще вся жизнь.

Саймон лёг справа и поправил очки, хотя в темноте они ему были не нужны — просто привычный жест.

— Я позволю себе заметить, — сказал он своим обычным тоном, — что ты только что предоставила нам материал для нескольких месяцев практических исследований. Я впечатлён. И немного напуган. В хорошем смысле.

Я засмеялась — тихо, чтобы не разрушить уютную темноту спальни.

— Вы невозможны.

— Мы в курсе, — ответил Саймон. — Но ты сама сказала «да». Теперь поздно отказываться.

— Я и не отказываюсь. — Я закрыла глаза и притянула Эяна поближе. — А теперь спать. У меня был длинный день. И ночь. Я вымотана. И счастлива. В таком порядке.

— Спи, ангел, — сказал Хасан глухо. — Завтра будет новый день.

И я заснула — в коконе из трёх мужских тел, с ощущением, что всё идёт именно так, как я хотела. Даже лучше.

Солнце пробивалось сквозь тяжёлые шторы, рисуя золотые полосы на одеяле и на спутанных простынях. В комнате пахло сексом, потом, кожей — и чем-то ещё, тёплым и уютным, чему я пока не знала названия.

Первое, что я почувствовала — тяжесть. Не давящая, а... обнимающая. Хасан лежал в ногах, свернувшись, как большой пёс, и его рука всё ещё покоилась на моей лодыжке. Саймон был справа — он даже во сне сохранял какую-то невозмутимость: лежал на спине, одна рука за головой, вторая — на моём запястье, будто он и во сне не хотел терять со мной контакт. Эян прижимался слева, раскинувшись звездой, совершенно голый, с блаженной улыбкой на лице, и что-то бормотал во сне. Кажется, про белок.

Тянущая боль в мышцах и синяки на бёдрах быстро вернули меня к реальности. Я улыбнулась. Значит, это был не сон. Всё произошло на самом деле. И похищение. И карты. И прошедшая ночь. И мой словесный понос, который наконец прорвался.

Первым из братьев проснулся Саймон. Его глаза открылись — серые, внимательные, — и он сразу нашёл меня взглядом. Мгновение непонимания, а потом — тёплая, почти незаметная улыбка. Та самая, от которой у меня внутри разливалось тепло.

— Доброе утро, — сказал он тихо, чтобы не разбудить остальных. — Значит, это был не сон.

Я покачала головой и улыбнулась в ответ.

Эян проснулся вторым — резко, как будто его толкнули. Подскочил, озираясь, и его взгляд заметался по комнате, пока не наткнулся на меня.

— Ты здесь! Ты всё ещё здесь! Ты не сбежала ночью!

Его глаза опустились ниже, и он заметил синяки на моих бёдрах — те самые, что оставили пальцы Хасана. Его лицо изменилось.

— О боже, это мы? Это я? Мы сделали тебе больно? Прости, я...

Я приложила палец к его губам и покачала головой. Всё хорошо. Больше чем хорошо. Он выдохнул с облегчением и поцеловал мой палец — нежно, трепетно.

Хасан проснулся последним. Он не подскочил, не улыбнулся — просто открыл глаза и посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Его тёмные глаза изучали моё лицо, будто запоминая каждую чёрточку. А потом он протянул руку и коснулся моей щеки — грубые пальцы невероятно нежно погладили кожу.

— Ты говорила, — произнёс он хрипло, и я почувствовала, как по спине побежали мурашки. — Ночью. Ты сказала «да». И ещё кучу всего. Про мой член, про поцелуи Эяна, про Саймона... Про то, что я целуюсь хуже Эяна, но у меня... кхм... другие достоинства.

— И про круассаны, — добавил Саймон с лёгкой усмешкой.

— И про белок, — подхватил Эян радостно. — Ты сказала, что доступ к белкам должен быть ежедневным!

Я вздохнула. Ну вот. Началось. Впрочем, всё, что я сказала ночью, было правдой. И я не жалела ни об одном слове.

— Я предупреждала, — сказала я. — Я же вам пыталась объяснить. Когда я молчу — я ангел. Когда я говорю — меня хочется убить. Это семейная черта. Родители до сих пор мне это припоминают.

Эян засмеялся.

— Убить? Ты сказала, что у меня самые нежные губы! И что я лучше всех целуюсь! За это не убивают. За это женятся.

Саймон поднял бровь.

— А ты сказала, что я «не закончил предложение». Что ты хотела сказать про меня?

Я задумалась. А потом улыбнулась — ангельски, но с той самой примесью лукавства, которую они уже научились распознавать.

— Что у тебя самый умный язык. Во всех смыслах.

Саймон покраснел. Реально покраснел — от кончика носа до корней волос. Эян залился смехом. Даже Хасан хмыкнул — что для него было эквивалентом громогласного хохота.

— Ладно, — сказал Хасан, поднимаясь и потягиваясь всем своим большим телом. — Ангел заговорил. Это меняет дело. Теперь нам придётся не только кормить тебя, но и слушать.

— И любить, — добавил Эян и поцеловал меня в плечо.

— И анализировать, — кивнул Саймон, уже приходя в себя после смущения.

— И трахать, — закончил Хасан, и его глаза снова потемнели. — Потому что ночью ты сказала много интересного. Очень много. И я, кажется, запомнил каждое слово.

Я сглотнула. Его взгляд — тяжёлый, собственнический, голодный — скользнул по моему телу, едва прикрытому простынёй. Он помнил. Он действительно всё помнил. Мой список. Все десять страниц. С подпунктами.

Он не сказал, что именно они решили сделать. Не предупредил. Просто потянулся к шкафу и достал несколько галстуков — тёмных, шёлковых. Тех самых, что я мельком видела, когда он вчера снимал рубашку.

У меня перехватило дыхание. Первый пункт. Они выбрали первый пункт.

— Саймон, Эян, — бросил он через плечо. — Помогайте. У нас длинный список.

Я сидела на кровати, прижимая к груди край простыни, и смотрела, как они переглядываются. Что-то в их взглядах изменилось. Эян больше не выглядел робким. Саймон больше не анализировал. Они оба смотрели на меня с тем же голодным, собственническим выражением, что и Хасан. Они поняли друг друга без слов. Как всегда.

Хасан подошёл ко мне, провёл шёлковой тканью сквозь пальцы, проверяя на прочность. Удовлетворённо кивнул.

— Руки, — скомандовал он коротко. — За спину.

Я медлила ровно секунду — не из страха, а из чистого удовольствия растянуть момент. Моё сердце колотилось где-то в горле, но это был не страх. Это было предвкушение. То самое, которого я ждала с той минуты, как они загнали меня в тупик под дождём.

Я повернулась к нему спиной и завела руки за спину. Шёлк обхватил запястья — туго, но не больно. Хасан знал, что делает. Его пальцы были уверенными, точными. Узлы, которым их научило тёмное прошлое, теперь служили совсем другой цели.

— Проверь, — сказал он Саймону. Тот подошёл, просунул палец между шёлком и моей кожей. Его прикосновение было деловым, но когда он наклонился ближе, я почувствовала его дыхание на своём плече — горячее, чуть более частое, чем обычно.

— Достаточно туго, чтобы она чувствовала, но недостаточно, чтобы нарушить кровообращение, — резюмировал он своим обычным аналитическим тоном, но голос звучал чуть ниже, чем всегда. — Хорошая работа.

Эян тем временем достал что-то из шкафа. Я повернула голову и увидела в его руках шарф — тёмно-синий, кашемировый, мягкий на вид.

— Можно я? — спросил он, и в его голосе была та самая смесь надежды и возбуждения, которая так меня трогала. Хасан кивнул. Эян подошёл ко мне, и я заметила, что его пальцы чуть дрожат, когда он завязывал шарф у меня на глазах. Мир погрузился в темноту — мягкую, бархатную, полную звуков и запахов.

— Вот так, — прошептал он мне на ухо, и его дыхание пощекотало кожу. — Теперь ты наша. Полностью. Ты не видишь. Ты не можешь двигать руками. Ты можешь только чувствовать.

Я стояла на коленях на кровати — связанная, с завязанными глазами, обнажённая. Простыня, которую я прижимала к груди, давно сползла. Я не видела их, но чувствовала. Их дыхание — трое мужчин дышали по-разному: Хасан глубоко и размеренно, Эян часто и взволнованно, Саймон — с той самой контролируемой ровностью, за которой скрывалось что-то тёмное. Их тепло — они окружали меня, как кокон. Их запахи — Саймон пах кофе и книгами, Эян — чем-то сладким, Хасан — табаком и кожей.

Шорох одежды — они раздевались. Скрип кровати — кто-то зашёл сзади. Чьи-то руки легли на мои плечи — большие, грубые, знакомые. Хасан.

— Ты говорила что-то про то, чтобы мы трахали тебя одновременно, — его голос раздался у самого уха, низкий, вибрирующий, пробирающий до мурашек. — Мы обсудили это утром, пока ты спала. Решили — надо попробовать. Саймон спереди, я сзади, Эян... ну, Эян найдёт, куда пристроиться.

Чьи-то пальцы коснулись моих губ — длинные, сухие, с знакомым книжным запахом. Саймон.

— Открой рот, — сказал он, и в его голосе была та самая командирская нотка, которую я так надеялась услышать. Я повиновалась.

Тьма обостряла всё. Я не видела их, но чувствовала каждое прикосновение, каждый вздох, каждое движение воздуха. И это пьянило.

Саймон был у моих губ. Я знала это по запаху, по тому, как его пальцы всё ещё касались моего лица. Он не вошёл сразу. Сначала провёл головкой по моим губам — медленно, почти лениво, размазывая смазку. Я приоткрыла рот, но он отстранился.

— Нет, — сказал он тихо. — Не так быстро. Ты просила нас быть жёсткими. Ты просила, чтобы мы тебя не спрашивали. Так вот — теперь ты будешь ждать. Ты будешь ждать, пока каждый из нас не решит, что ты готова.

Сзади Хасан провёл пальцами по моему позвоночнику — от шеи до копчика. Очень медленно. Я чувствовала каждый миллиметр этого пути. Его пальцы достигли моих ягодиц, сжали их — сильно, по-хозяйски. Потом одна рука скользнула между моих ног. Я уже была мокрая — снова. Он хмыкнул.

— Она течёт, — сообщил он братьям, и в его голосе было удовлетворение. — Даже без прикосновений. Просто от того, что связана и с завязанными глазами. Какая же ты всё-таки...

Он не договорил. Вместо этого я почувствовала, как он пристраивается сзади. Его головка коснулась меня — не там, где я ожидала. Там, сзади. Я напряглась на секунду.

— Тш-ш-ш, — прошептал Эян, который вдруг оказался рядом с моим лицом. Его пальцы гладили мою щёку — нежно, ласково, как контраст к тому, что происходило сзади. — Мы будем осторожны. У нас есть смазка. Мы подготовили всё, пока ты спала. Просто расслабься. Доверься нам.

Я кивнула в темноте. И расслабилась.

Хасан вошёл медленно — сантиметр за сантиметром, — и это было странное, новое ощущение. Наполненность сзади, давление, растяжение — но не боль. Он дал мне время привыкнуть, и я была благодарна ему за это. Я застонала в пустоту. Саймон воспользовался моментом и вошёл в мой рот — так же медленно, так же глубоко.

Эян устроился передо мной. Я чувствовала его дыхание на своём лице, его запах — сладкий, тёплый. Его рука скользнула между моих ног спереди, нашла клитор и начала выписывать круги — медленные, точные, сводящие с ума.

Трое братьев. Трое точек проникновения. Я была связана, слепа и полностью в их власти. И это было именно то, чего я хотела.

Они начали двигаться. Хасан задавал ритм сзади — медленный, глубокий, неумолимый. Каждый толчок продвигал меня вперёд, навстречу Саймону, который держал мою голову и контролировал глубину. Он не был жесток — он был внимателен, но требователен. Его пальцы в моих волосах направляли меня, показывали, как ему нравится.

Эян спереди творил чудеса с моим клитором, а его губы находили мою шею, плечи, ключицы. Он целовал, посасывал, покусывал — оставлял метки. Его прикосновения были такими нежными, что контрастировали с грубостью Хасана и требовательностью Саймона — и этот контраст сводил меня с ума.

Я стонала вокруг плоти Саймона, и вибрация заставляла его втягивать воздух сквозь зубы.

— Боже... — выдохнул он, и это было, пожалуй, самое неконтролируемое, что я от него слышала.

Хасан ускорился. Его пальцы впивались в мои бёдра — те самые синяки, что остались со вчера. Завтра будет больно. Но сейчас это только добавляло остроты, и я чувствовала, как внутри меня закручивается та самая тугая пружина.

— Ты наша, — прорычал он сзади. — Наша. Скажи это. Скажи, даже с занятым ртом. Покажи, что ты наша.

Я не могла говорить. Но я могла кивнуть. И я кивнула — отчаянно, с готовностью. Мои связанные руки сжались в кулаки. Я принимала их всех, и этого было почти слишком много, почти невозможно — но именно это мне и нужно было.

Эян почувствовал, что я близко. Его пальцы на моём клиторе ускорились.

— Она сейчас кончит, — предупредил он братьев, и его голос дрожал. — Я чувствую. Она сжимается.

— Пусть, — скомандовал Хасан. — Пусть кончает. А мы не остановимся.

И я взорвалась. Оргазм прокатился по телу, сжимая всё внутри, выгибая спину, вырывая из горла приглушённый крик. Хасан застонал от того, как я сжала его. Саймон вышел из моего рта, чтобы я могла дышать, и мой крик — громкий, без слов — заполнил комнату. А они продолжали. Как и обещали. Не останавливались.

Они держали меня на пике, не давая упасть. Оргазм ещё пульсировал где-то внизу живота, а Хасан уже менял угол, входя глубже. Саймон дал мне всего несколько вдохов, а потом снова направил мой рот к себе.

— Мы не закончили, ангел, — сказал он, и в его голосе была та самая сталь, которая так меня заводила. — Ты хотела, чтобы мы тебя не спрашивали. Так вот — мы не спрашиваем.

Эян отстранился от моего клитора, и я почти застонала от потери, но он уже менял позицию. Я почувствовала, как матрас прогибается под его весом — он перекатывался на спину, устраиваясь подо мной. Хасан сзади на мгновение замер, давая братьям перестроиться. Они двигались слаженно, будто репетировали эту смену позы сотню раз — хотя я знала, что они просто чувствуют друг друга. Всегда чувствовали.

— Доверься нам, — прошептал Саймон мне на ухо, помогая сменить положение. Его руки были тёплыми и уверенными. — Мы тебя не уроним.

Они перевернули меня — бережно, но настойчиво. Теперь я лежала лицом вниз, животом на животе Эяна, чувствуя его тепло под собой, его грудь, прижатую к моей. Я слышала, как бьётся его сердце — быстро, взволнованно. Его эрекция скользнула по внутренней стороне моего бедра, и он тихо застонал.

— Можно?.. — прошептал он, и в его голосе была та самая смесь робости и надежды, которая всегда меня трогала. Даже сейчас, даже после всего, он всё ещё спрашивал.

Я приподняла бёдра — молчаливое «да». И он вошёл в меня снизу — медленно, глубоко, заполняя меня так, как не заполнял ещё никто этой ночью. Я застонала от ощущения наполненности — теперь уже двойной: Эян вагинально, снизу, Хасан анально, сзади.

— Вот так... — выдохнул Эян мне в шею, и его пальцы сжали мои бёдра. — Теперь я тебя держу. Ты в безопасности.

Хасан остался сзади — там же, в анале, — только теперь под другим углом, потому что я лежала на Эяне. Он снова вошёл до конца, и я вскрикнула от ощущения двойной наполненности. Два брата внутри меня одновременно. Один снизу, один сзади. Моё тело натянулось как струна.

— Твою мать... — выдохнул Хасан, замирая на секунду. — Ты... это...

— Невероятно, — закончил за него Саймон. Он уже стоял у края кровати — я чувствовала его запах, кофе и книги, прямо над своим лицом. Моя голова покоилась на плече Эяна, и мне достаточно было чуть приподнять её, чтобы оказаться на уровне его паха. — Открой рот, Таня.

Саймон. Всегда Саймон. Даже сейчас, даже в такой момент — он назвал меня по имени. И от этого звука — «Таня» вместо «ангел» — у меня по спине пробежали мурашки.

Я приподняла голову с плеча Эяна и открыла рот. Саймон вошёл — глубоко, но осторожно, давая мне привыкнуть. Его пальцы зарылись в мои волосы, придерживая голову. Теперь я была полностью заполнена. Трое братьев. Три точки проникновения. Эян снизу — вагинально. Хасан сзади — анально. Саймон у рта — орально. Я не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, кроме приглушённых стонов. Я могла только чувствовать. И чувствовала я всё.

Они начали двигаться — не одновременно, а по очереди, создавая ритм, похожий на волну. Эян снизу — медленно, глубоко, его руки держали меня за талию, а губы шептали нежности в моё плечо. Хасан сзади — резче, властнее, его пальцы впивались в мои бёдра. Саймон у рта — контролируя глубину, давая мне дышать между движениями. Они не сговаривались, но двигались так слаженно, будто репетировали эту позу годами.

— Наша, — прорычал Хасан, и его ритм сбился. — Наша, наша, наша...

— Полностью, — выдохнул Эян снизу, и я почувствовала, как его пальцы на моих бёдрах дрожат.

— Целиком, — закончил Саймон, и его голос был хриплым, сломанным, абсолютно потерявшим контроль.

И это стало последней каплей. Мой оргазм накрыл меня — слепящий, оглушительный, всепоглощающий. Я закричала вокруг плоти Саймона, и вибрация заставила его застонать. Хасан кончил почти одновременно со мной — с глухим рыком, изливаясь в меня. Эян — через несколько секунд, вскрикнув и прижав меня к себе до упора. Саймон кончил мне в рот — глубоко, с гортанным стоном, и я почувствовала его вкус на языке. Его тело сотрясала дрожь, его контроль рухнул окончательно и бесповоротно. Я сглотнула — осознанно, принимая его целиком, — и это простое действие заставило его застонать снова.

Мы замерли в этой позе на несколько секунд — одно переплетённое тело, четыре сбитых дыхания, четыре сердца, колотящихся в разном ритме.

А потом — тишина. Только дыхание. Тяжёлое, рваное, наше общее.

Чьи-то руки развязали шарф на моих глазах. Я заморгала, привыкая к свету. Передо мной было лицо Эяна — снизу, с подушки, — смущённое и сияющее одновременно. Он уже вытирал уголки моих губ уголком простыни.

— Прости... я не хотел... ну, то есть хотел, но... ты в порядке?

Я кивнула. Сил говорить не было. Саймон развязывал мои руки и массировал запястья, проверяя, не нарушено ли кровообращение. Его пальцы были тёплыми и осторожными.

— Следов нет, — констатировал он. — Хорошо.

Хасан молча притянул меня к себе на грудь, игнорируя беспорядок на моей коже и простынях. Я прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — всё ещё быстро, но уже успокаиваясь. Эян прижался к моему боку. Саймон лёг с другой стороны. Мы все были грязные, потные, удовлетворённые.

— Теперь ты довольна? — спросил Хасан хрипло. — Мы достаточно тёмные и опасные для тебя, ангел?

Я улыбнулась и закрыла глаза. Моё тело было невесомым, мысли — вязкими, как мёд. Я чувствовала, как меня окутывает тепло — не только физическое, но и что-то ещё. Что-то, похожее на счастье.

— На сегодня хватит, — пробормотала я, уже проваливаясь в дрёму. — Завтра продолжим. У меня там ещё список. На десять страниц. С подпунктами.

Эян рассмеялся мне в плечо. Саймон тяжело вздохнул, но я чувствовала, как он улыбается в мои волосы. Хасан прижал меня крепче.

— Конечно, ангел. Конечно. Завтра. А сейчас отдыхай.

И я заснула — меня просто вырубило.

Солнце давно взошло и теперь вовсю заливало комнату, когда я проснулась во второй раз. Внизу кто-то гремел посудой — судя по звуку, Эян уже вовсю хозяйничал на кухне. Рядом никого не было, только смятые простыни, хранящие тепло трёх тел, и запах секса, въевшийся в подушки.

Я потянулась и тут же поморщилась от боли в запястьях и бёдрах. Опустила взгляд — синяки расцвели за ночь, тёмные, отчётливые следы пальцев Хасана. На бёдрах, на талии, на запястьях — там, где шёлковые галстуки впивались в кожу. Всё-таки следы остались. Я провела по ним кончиками пальцев и улыбнулась. Оно того стоило. Определённо.

На стуле рядом с кроватью лежала аккуратно сложенная одежда — моя собственная, та самая, что была на мне в день похищения. Выстиранная и выглаженная. Я провела ладонью по ткани — она пахла тем же стиральным порошком, что и халат Хасана. Рядом — новая зубная щётка в упаковке, расчёска, флакон геля для душа, которого вчера здесь не было, и записка.

Я взяла записку. Почерк — ровный, каллиграфический. Саймон, без сомнений.

«Доброе утро, ангел. Ванная в твоём распоряжении. Мы подумали, что тебе захочется принять душ — там есть всё, что нужно. Когда спустишься — завтрак на столе. Эян испёк круассаны. С шоколадом. Хасан нашёл ещё одно беличье гнездо в орешнике — там пять бельчат. Готовы отвести тебя, как только будешь готова. Мы тут подумали: может, останешься? Не как пленница. Не как гостья. Как наша. Подумай над этим.

P.S. Не волнуйся о своём словесном поносе. Нам нравится. Серьёзно.

Саймон (и остальные).»

Я перечитала записку три раза. В груди разливалось тепло — то самое, которому я раньше не знала названия. Я прижала бумагу к сердцу и встала с кровати.

Ванная комната встретила меня чистотой и запахом лаванды. На полочке у зеркала лежали пушистое полотенце и новый халат — мягкий, бирюзовый, явно купленный специально для меня. Не мужской. Мой. От этой детали защипало в глазах сильнее, чем от записки.

Я включила воду и шагнула под горячие струи. Вода смывала всё: пот, чужую слюну, остатки смазки, запахи трёх мужчин, которые въелись в кожу. Синяки на бёдрах немного саднили под горячей водой, и я провела по ним ладонью — осторожно, почти с нежностью. Они заживут. Останутся другие. Эти трое вряд ли станут менее страстными.

Я вымыла голову шампунем — тем самым, лавандовым, — и на секунду замерла, уперевшись ладонями в прохладный кафель. Из зеркала над раковиной на меня смотрело моё отражение — раскрасневшееся после душа, с влажными волосами, прилипшими к щекам. Та же девушка, что и позавчера. Те же светлые волосы. Те же голубые глаза. Но что-то в ней изменилось. Что-то в том, как она улыбалась. Как она смотрела. Как она знала: там, внизу, её ждут трое мужчин, которые любят её. Даже её словесный понос. Особенно её словесный понос.

Я вытерлась, надела новый халат — просто чтобы дойти до комнаты, — а там переоделась в свою одежду. Ту самую, из переулка. Она пахла кондиционером для белья и немножко — домом. Странное слово для места, где меня держали против воли. Но оно ощущалось именно так. Дом.

Я спустилась вниз.

На кухне была картина, достойная кисти. Эян в фартуке поверх голого торса переворачивал оладьи на сковороде и что-то напевал. Саймон сидел за столом с книгой и чашкой кофе, но я заметила, что он не перевернул ни одной страницы с тех пор, как я появилась на лестнице. Хасан стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел в лес — но когда я вошла, он повернулся. Мгновенно. Как будто почувствовал.

— Доброе утро, ангел! — Эян расплылся в улыбке, которая могла бы осветить весь дом. — Как спалось? Что болит? Где намазать? У нас есть мазь! Я уже приготовил! И круассаны почти готовы! И кофе! И...

Я подошла к столу, села и, не дожидаясь приглашения, наложила себе полную тарелку. Все трое замерли, ожидая моих слов.

Я набрала в грудь воздуха — и мой знаменитый словесный понос обрушился на них как водопад.

— Так, мальчики. Значит так. План на сегодня: завтрак, потом белки — да, я помню про бельчат, Хасан, и я хочу увидеть каждого лично, с поименным учётом, и кстати, я уже назвала одну Снежинкой, не спрашивайте почему, просто Снежинка. Потом я хочу нормальную экскурсию по дому — я тут живу непонятно где, а вы мне даже не показали, где у вас стиральная машина и можно ли заказать пиццу в эту глушь. Кстати, о пицце — у вас тут вообще доставка есть? Нет? Значит, будем учиться готовить. Все втроём. Я, кстати, умею только яичницу и словесный понос, так что готовьтесь к экспериментам на кухне.

Эян открыл рот, чтобы что-то сказать, но я подняла руку, и он осёкся.

— Дальше — по поводу вашего предложения «остаться». Я подумала. Основательно. С учётом всех переменных и потенциальных рисков. И я, пожалуй, останусь. Но с условиями. Первое: вы забываете о похищениях. Вообще. Навсегда. Если кому-то нужен экшн — у меня список фантазий, и там ещё страниц на десять, с иллюстрациями. Второе: у каждого из вас должно быть хобби, не связанное с криминалом. Саймон, ты любишь читать — вот и читай, и, может быть, начни писать. Эян, ты гениально готовишь — открой пекарню онлайн, доставка круассанов по всей стране. Хасан... Хасан, ты... ты будешь моим личным телохранителем. И тренером по фитнесу. Потому что с таким количеством круассанов мне нужен спортзал. Третье: я сплю с вами. Всеми. По очереди, вместе, как захочется. Но у меня есть право на личное пространство. Иногда мне нужно будет закрыться в комнате и молчать. Не потому что я вас не люблю, а потому что я так отдыхаю. Четвёртое...

Я сделала паузу, чтобы перевести дыхание и откусить круассан. Все трое смотрели на меня с открытыми ртами. Эян уронил лопатку. Саймон забыл про книгу. Хасан... Хасан улыбался. Широко. Открыто. Так, как я ещё не видела.

— Четвёртое? — переспросил он.

Я дожевала круассан и улыбнулась — всё ещё ангельски, но теперь с той самой искоркой, которую они так полюбили:

— Четвёртое: круассаны с шоколадом должны быть всегда. Это не обсуждается. Иначе я начну говорить. Много. Очень много. Вы ещё не слышали мой полный словесный понос. Это оружие массового поражения. Я могу рассказать о сравнительном анализе ваших членов с диаграммами и презентацией в PowerPoint. Я могу...

Эян подскочил и прижал ладонь к моим губам:

— Поняли! Принято! Круассаны будут всегда! Клянусь белками!

Саймон смеялся — тихо, но искренне. Хасан подошёл ко мне, убрал руку Эяна и наклонился, чтобы поцеловать меня — медленно, глубоко, с чувством.

— Договорились, — сказал он, отстраняясь. — Но PowerPoint я бы всё-таки посмотрел.

Я запустила в него круассаном. Эян возмущённо вскрикнул: «Моя выпечка!» Саймон покачал головой и вернулся к книге — но улыбка всё ещё пряталась в уголках его губ.

А я сидела за столом в доме посреди леса, окружённая тремя странными, сломанными, прекрасными мужчинами, и думала: может, это и есть счастье? Не то, что я планировала. Не то, о чём читала в романах. Но моё. Настоящее. С круассанами, белками и словесным поносом по утрам. И я понимала: это только начало. Наше начало. А впереди — ещё столько всего. И PowerPoint с диаграммами. Обязательно.

— Так, — сказала я, отряхивая крошки круассана с пальцев. — Мальчики, давайте по-честному. Кто вас учил похищать людей? Потому что это был провал. Полный. Катастрофический.

Эян открыл рот, чтобы возразить, но я снова подняла руку, и он осёкся.

— Во-первых, вы поехали искать жертву в дождь. В дождь! Все нормальные люди сидят дома в дождь. Кого вы собирались найти? Таксиста? Курьера? Вы бы ещё в три часа ночи поехали. Во-вторых, вы светили лица. Вы вообще не в масках были. Я вас всех запомнила. Если бы я была нормальной жертвой, а не... такой как я, вы бы уже сидели в тюрьме.

— А какая ты? — вставил Эян, но я проигнорировала его и продолжила:

— В-третьих, вы оставили мне телефон! Телефон, Карл! Я могла бы позвонить в полицию. Но нет, я вместо этого пошла смотреть на белок. В-четвёртых, вы дали мне отдельную комнату. С замком. Изнутри. Это не похищение, это гостевой дом «У трёх братьев»! Завтрак включён, полотенца в ванной. Я удивлена, что вы мне шоколадку на подушку не положили!

Саймон поправил очки и задумчиво кивнул:

— Вообще-то, в комнате был шоколад. В ящике стола. Мы положили.

Я на секунду замолчала, переваривая эту информацию, а потом взорвалась снова:

— Серьёзно?! Вы положили шоколадку на подушку похищенной жертве?! Да вы... вы... вы невозможны!

Эян начал смеяться — тихо, потом всё громче. Хасан сидел с каменным лицом, но уголки его губ подрагивали. Саймон слушал с выражением «я записываю это в свой мысленный блокнот».

— Я ждала, что вы будете страстными, тёмными, опасными похитителями! — продолжала я, размахивая руками. — Я ждала, что вы в первый же вечер наброситесь на меня, разорвёте одежду, возьмёте меня грубо и без спросу! А что я получила? Круассаны. Какао. Белок. Вы мне белок показывали! Я чуть не расплакалась от умиления, а не от страха!

— Так ты хотела, чтобы мы тебя... — начал Эян, и его глаза стали круглыми.

— Да! — перебила я. — Именно! Я, блин, извращенка! Я специально шла по тёмной улице в дождь, думая: «Ну пожалуйста, пусть меня кто-нибудь похитит и трахнет как следует!» А вы... вы мне свитер дали! И платок! И спросили, не холодно ли мне!

Хасан медленно поднялся из-за стола. Подошёл ко мне. Наклонился так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

— То есть, — сказал он низким, опасным голосом, — всё это время ты хотела, чтобы мы тебя... взяли? Грубо? Без спросу?

Я сглотнула, но кивнула. Его глаза потемнели.

— А ты не думала, ангел, что мы как раз этого и хотели? Но ты смотрела на нас своими огромными невинными глазами и хлопала ресницами, и мы... мы не могли. Ты была слишком... ангельской. Слишком чистой. Мы боялись тебя сломать.

— Я не чистая! — возмутилась я. — Я грязная извращенка! У меня словесный понос и нездоровые фантазии! Я хотела, чтобы вы втроём...

Я замолчала на полуслове, потому что Хасан накрыл мои губы ладонью.

— Тихо, — сказал он. — Мы поняли. Теперь мы поняли. И теперь... теперь мы будем действовать иначе.

Он повернулся к братьям.

— Слышали? Она хотела тёмных, опасных похитителей. Она их получит. Но не сейчас. Сейчас она будет завтракать. А потом — белки. И экскурсия по дому. И всё, что она там перечислила. Потому что теперь это её дом. И она устанавливает правила.

Эян просиял и бросился к плите — переворачивать оладьи, которые уже начинали подгорать. Саймон закрыл книгу и посмотрел на меня с тем самым исследовательским интересом:

— Знаешь, Таня, я тут подумал... может, нам стоит записывать твои монологи? У тебя очень своеобразный стиль речи. Это может лечь в основу... ну, скажем, автобиографии. Или стендап-карьеры. Ты когда-нибудь думала о стендапе?

— Саймон, — сказала я, беря с тарелки ещё один круассан, — я думала о стендапе. Но для стендапа нужны зрители. А у меня теперь есть вы. Трое. Это идеальная аудитория. Вы не можете уйти. Вам придётся слушать.

— Мы не хотим уходить, — тихо сказал Эян, ставя передо мной новую порцию оладий. — Мы хотим слушать. Всегда.

Хасан сел напротив и взял меня за руку — грубые пальцы невероятно нежно переплелись с моими.

Я перевела дыхание, но меня уже несло дальше.

Я говорила. И говорила. И говорила. Слова лились из меня, как вода из прорванной плотины — без остановки, без фильтра, без малейшего признака цензуры. Я рассказывала им всё.

Про бывшего, который оказался мудаком с большой буквы «М» и маленьким членом, причём второе я прощала, а первое нет. Про Светку, которая увела у меня парня в девятом классе, а потом растолстела и теперь работает в зоомагазине, где её регулярно кусают хомяки — и поделом ей. Про родителей, которые говорят, что меня хочется убить, когда я начинаю говорить, и про то, как я в детстве пряталась в шкафу и разговаривала с воображаемыми друзьями, потому что настоящие уставали от меня через пять минут.

Я рассказывала про голубое небо. Просто про голубое небо — какое оно голубое, почему оно голубое, каким оно бывает в разных странах и как однажды я видела закат такого оттенка, что расплакалась. Я перешла на зелёную траву — о фактуре, о запахе после дождя, о том, как в детстве я ела травинки и один раз подавилась.

Я анализировала каждого из них.

Про Эяна: «Ты слишком добрый для похитителя, честное слово. Ты бы не смог никого убить, даже если бы очень захотел. У тебя руки созданы для круассанов, а не для оружия. И это прекрасно. Не меняйся. Мир нуждается в мужчинах, которые пекут круассаны и краснеют, когда женщина говорит им комплименты».

Про Саймона: «Ты контрол-фрик, но в хорошем смысле. Ты думаешь, что всё можно проанализировать, но я — твой личный чёрный лебедь. Ты не сможешь меня проанализировать, и тебе придётся просто принять это. И ещё — ты красивый, когда теряешь контроль. Чаще теряй контроль. Это тебе моя рекомендация как твоего персонального хаоса».

Про Хасана: «Ты самый опасный из них троих. Ты мог бы убить человека голыми руками и не поморщиться. Но со мной ты становишься плюшевым медведем. Это не слабость. Это... это что-то другое. Может быть, любовь. Я не знаю. Я никогда не была в такой ситуации. Но ты мне нравишься. Вы все мне нравитесь. Даже когда вы меня бесите. Особенно когда бесите».

Я рассказывала про свои фетиши — подробно, с энтузиазмом, с клиническими деталями, от которых Эян краснел до корней волос, Саймон забывал, как дышать, а Хасан смотрел на меня с выражением, которое можно описать только как «я сейчас взорвусь, и это будет великолепно».

Я рассказывала про то, как в детстве мечтала стать космонавтом, а потом передумала, потому что в космосе нет котиков. Про свою коллекцию носков с разными животными. Про то, что я не умею свистеть и до сих пор обижаюсь на это. Про рецепт идеального бутерброда с авокадо. Про теорию струн, которую я не понимаю, но о которой могу говорить часами. Про всё.

Я замолчала только тогда, когда в горле пересохло окончательно. Сделала глоток остывшего кофе и оглядела их. Эян сидел с открытым ртом и, кажется, не дышал. Саймон смотрел на меня так, будто я — восьмое чудо света. Хасан... Хасан медленно аплодировал. Один раз. Два. Три. А потом сказал:

— Это было великолепно. У меня вопрос: PowerPoint с диаграммами — это была шутка или нам реально готовиться?

Я рассмеялась — громко, заливисто, с облегчением. Они не выгнали меня. Не убили. Не попросили заткнуться. Они слушали. Они реально слушали всё.

— Готовьтесь, — ответила я. — Там будет слайд с объективной оценкой каждого. И викторина в конце. С призами.

Эян наконец выдохнул:

— Я надеюсь, приз — это ты? Потому что мне больше ничего не надо. Вообще ничего. Только ты, круассаны и белки.

Саймон поправил очки и улыбнулся своей фирменной сдержанной улыбкой:

— Я, пожалуй, начну готовить презентацию. У меня есть вопросы. Много вопросов. Особенно по части сравнительного анализа. Какие критерии ты используешь? Размер? Форма? Техника? Нужно уточнить методологию.

Я запустила в него круассаном. На этот раз он поймал его и откусил с невозмутимым видом. Хасан подошёл, подхватил меня на руки вместе со стулом, понёс к дивану и уложил к себе на колени.

— Ты остаёшься, — сказал он. — Навсегда. С PowerPoint, словесным поносом, фетишами и всем остальным. Возражения не принимаются.

Я устроилась у него на коленях и посмотрела на троих братьев. Мой словесный понос наконец иссяк, но я знала: он вернётся. Завтра. Послезавтра. Через час. И они будут слушать. Потому что им нравится. Потому что я их. А они мои. И это только начало.

— Да, мальчики, остаюсь, — сказала я, и от этих простых слов у Эяна на глазах снова выступили слёзы. — Родители по-любому рады, что наконец от меня избавились, даже не позвонили ни разу на мой телефон, который неудачливые похитители даже не удосужились забрать. И здесь кормят лучше. И трахают лучше. И ещё здесь есть белки. Особенно белки. И круассаны. И вы.

Эян всхлипнул. Реально всхлипнул — и даже не попытался это скрыть. Он подошёл к дивану, плюхнулся рядом с нами и уткнулся лицом мне в плечо.

— Мы неудачные похитители, — пробормотал он. — Но мы лучшие в мире неудачные похитители. И мы тебя не отпустим. Ни за что. Даже если твои родители одумаются и позвонят. Даже если приедут с полицией. Мы тебя спрячем в лесу. У нас есть бункер.

— У вас есть бункер? — я подняла бровь.

Саймон, который уже вернулся к столу и допивал кофе, откашлялся:

— Технически это подвал. Но мы можем его модернизировать.

— В бункере должны быть круассаны, — заявила я. — И белки. И нормальный вай-фай. Потому что если я остаюсь, мне нужен интернет. У меня там сериалы, подписки, и я хочу заказать кое-какие игрушки для... ну, вы поняли.

Хасан поперхнулся воздухом. Эян поднял голову с моего плеча, и его глаза загорелись опасным энтузиазмом.

— Игрушки? Какие игрушки? Для тех пунктов из списка, которые мы ещё не попробовали? Я за! Я очень за! Саймон, у тебя же есть Amazon Prime?

— Есть, — ответил Саймон, не моргнув глазом. — Я уже составляю корзину. Ангел, продиктуй список. С деталями. Размеры, материал, функции. Я хочу убедиться, что мы заказываем качественные вещи.

Я смотрела на них — на Эяна, который уже тянулся к телефону, чтобы помочь Саймону с заказом; на Саймона, который открыл заметки и приготовился записывать; на Хасана, который всё ещё держал меня на коленях и смотрел с тем самым выражением «ты моя, и я никуда тебя не отпущу».

— Знаете, — сказала я задумчиво, — когда меня похитили, я думала, что это будет одноразовое приключение. Ну, знаете, как в романах: похитили, потрахали, сбежала, написала мемуары. А выходит, это теперь моя жизнь.

— Жалеешь? — спросил Хасан, и в его голосе была та самая уязвимость, которую он показывал только мне.

Я повернулась к нему. Посмотрела в его тёмные глаза. Потом перевела взгляд на Эяна, который замер с телефоном в руке. На Саймона, который отложил записи и ждал моего ответа.

— Нет, — сказала я. — Не жалею. Вы — лучшее похищение в моей жизни. И я намерена сделать вас лучшими похитителями в истории. У нас впереди куча работы. И практики. Много практики.

Эян улыбнулся — широко, счастливо. Саймон поправил очки и вернулся к списку игрушек с удвоенным энтузиазмом. Хасан притянул меня ближе и прошептал в ухо:

— Практика — это хорошо. Я люблю практику.

А я думала о том, что жизнь — странная штука. Ты хотела острых ощущений, а получила дом в лесу, трёх братьев, белку по имени Снежинка и пожизненный запас круассанов. Родители, наверное, рады, что наконец от меня избавились. И здесь кормят лучше. И трахают лучше. И ещё здесь есть белки. Особенно белки. И круассаны. И эти трое странных мужчин.

— Так, — сказала я, поднимаясь с колен Хасана. — А теперь — белки. Я хочу видеть этих пятерых бельчат. И Снежинку. И всех остальных. И чтобы с семечками. И с фотоаппаратом. У вас есть фотоаппарат?

— У меня есть, — сказал Саймон, поднимаясь. — Nikon D850. С макрообъективом. Белки получатся отлично.

— У меня тоже есть, — подхватил Эян. — Polaroid. Для моментальных снимков. Повесим на холодильник.

— А у меня есть ты, — сказал Хасан, и это было, пожалуй, самое романтичное, что он когда-либо произносил.

Я улыбнулась и направилась к двери. Трое мужчин — мои мужчины — шли следом. И где-то в орешнике нас уже ждали белки. И целая жизнь впереди. С круассанами, словесным поносом и PowerPoint-презентацией. Обязательно.