Предшествующие события описаны в повести «Под созвездием Бродячих Псов».

Издательство «Абрикобукс» благодарит литературное агентство Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

Рисунки Наталии Елиной

© Л. Волкова, 2018

© Н. А. Елина, 2020

© ООО «Издательство «Абрикос», 2023

В окне было небо – голубое, с еле видными штрихами облаков – и верхушка тополя, которая покачивалась вперёд-назад. Мальчик с забинтованной головой смотрел на гибкие ветки с молодой листвой до тех пор, пока мир вокруг не завертелся, как барабан в стиральной машине. Белая рама окна стала нечёткой, смазанной; медведи на картине, висевшей на противоположной стене, отрастили лишние лапы и плавно двигались в пространстве, как космонавты в невесомости. Мальчик, а точнее, подросток – худой, немного неуклюжий, разболтанными движениями похожий на подрощенного щенка, – закрыл глаза: в темноте карусель стала кружиться медленнее и в конце концов остановилась.

В палате было совсем тихо, из холла доносилось еле слышное бормотание телевизора. Его включали нечасто, в основном каналы с мультами для совсем маленьких. Но обитатели травматологического отделения и этому были рады – хоть какое-то развлечение. Так что все соседи мальчика по палате ушли в холл: и Данила с Лёхой (оба с загипсованными руками, один с правой, другой с левой), и Максим (у него на лбу такой пухлый пластырь, будто там выросла белая шишка или второй нос). Даже Рустам ускакал на своих костылях. Все его бросили.

В носу и под закрытыми веками противно зачесалось. Мальчик зажмурился, крепко, как только мог. Ресницы стали мокрыми, и он, рассердившись на себя, мотнул головой, которая от этого движения заболела – резко, сильно, до тошноты. Внутри черепа кто-то стучал кувалдой, а под повязкой ещё и зудело. Он повернулся на бок – аккуратно, чтоб не раздразнить боль и чтоб она не стала ещё злее; весь накрылся одеялом; вжал гудящую голову в подушку, сглатывая слёзы, которые всё текли и текли вопреки его воле.

Жизнь тут была ужасной и тоскливой до того, что хоть кричи. Мама и лечащий врач сказали, что читать ему нельзя. Разговаривать громко тоже нельзя. Лучше не вставать совсем, но если всё же подниматься (в туалет, например), то медленно и плавно. Музыку слушать тоже «не рекомендуется», да и как её слушать, если мобильный потерялся? Новый мама пока не купила, и неизвестно, купит ли вообще – после всего, что случилось. Он даже застонал от тоски. Миллион «нельзя»! А что можно?!

Но вообще-то и не хочется ничего, если сказать по правде. Сегодня наконец-то ему стало хоть немного лучше. Почти прекратилась изматывающая тошнота, головокружения стали реже, и голова болит только при резких движениях. Но всё равно не хочется ни есть, ни пить, ни разговаривать. Он вытер краем пододеяльника нос и глаза и прислушался к себе. Не-а, не хочется.

Разве что увидеть лучшего друга… Мама говорила, что тот собирался зайти, но никак не приходит. Пять дней прошло, а человек, с которым они дружат почти всю жизнь, его ни разу не навестил. И девчонка – самая крутая из всех, кого он знает, – тоже могла бы хоть поинтересоваться, как он тут – совсем один. Неужели ей всё равно?! Нет, не может быть. Если бы она была бесчувственной, то разве защищала бы так бездомных собак? Разве устроила бы для них приют в том приморском городе, причём прямо во дворе дома, где живёт её бабушка?

А здорово было бы летом поехать на море всем вместе! От этой мысли даже плакать расхотелось. На море, втроём! Ходить купаться, гулять с собаками и… Только куда ему теперь – раненому? И сколько ещё придётся тут валяться? Мама, правда, сказала, что неделю-другую, не больше. Но разве она может знать точно?

Дверь в палату распахнулась, послышались голоса пацанов и стук Рустамовых костылей. Но мальчик только поглубже зарылся в одеяло. Одно ухо прижато к подушке, другое он заткнул пальцем. Ну их! Из четверых ему больше всех нравился Максим, потому что внешне напоминал лучшего друга, но Макса завтра должны выписать, так что всё равно они не успеют познакомиться поближе и стать хотя бы приятелями. И не надо. Вот не выздоровеет он, случится у него какое-нибудь осложнение, и тогда они все узнают и пожалеют, что так с ним…

– Ну, как ты тут?

До спины дотронулась чья-то рука. Погружённый в горестные мысли мальчик не сразу сообразил, что это зашла медсестра.

– Что, плохо тебе?

Он аккуратно помотал головой и только потом понял, что медсестра ничего не видит. Тогда он прорыл в своём одеяльном коконе небольшое окошко и буркнул:

– Нормально всё.

– Болит голова? – Голос был ласковый, и от этого в носу снова защипало, а к горлу подкатил скользкий комок.

– Я же сказал, нормально. – Он специально ответил угрюмо, стараясь говорить басистым взрослым голосом. – Я спать буду.

– Ну ладно, спи тогда.

Медсестра подоткнула одеяло, потом что-то сказала другим мальчишкам (кажется, чтоб не очень шумели) и ушла.

Мальчик снова спрятался в своём душном убежище. Пацаны что-то негромко обсуждали, шелестели страницами комиксов (Рустаму родители притащили целую стопку), и им, похоже, были абсолютно безразличны чьи бы то ни было переживания. Равнодушные какие-то люди! Тут он вспомнил, что, когда его поселили в эту палату, мальчишки пытались с ним пообщаться. Но тогда ему было не до разговоров, а теперь-то он бы рассказал всё-всё, до последней мелочи. И если бы они узнали, что с ним случилось, они бы… они бы просто не поверили, что так бывает!

У него и самого не вполне укладывалось в сознании всё произошедшее – такими странными, невероятными, непредсказуемыми были события последнего времени. Так что лучше всего, конечно, обсудить их с друзьями. Чтоб разобраться в своих мыслях, в которых он увяз, как в болоте, по самую макушку раненой головы. Чтобы понять, почему люди иногда оказываются совсем не такими, как кажется вначале. Чтобы всё наладилось, отремонтировалось и стало как раньше! А для этого лучше всего вместе с другом и самой классной на свете девчонкой сесть где-нибудь в спокойном месте, чтоб никто не мешал. Пусть каждый расскажет свою версию событий – всё, что помнит. Чтобы до минуты восстановить каждый день из последних двух месяцев, начиная с того самого, когда его жизнь перевернулась вверх тормашками…

Петька так размахивал руками, что прицепленный к поводку Мухтар то и дело подпрыгивал, а иногда зависал над землёй, как промышленный альпинист. Но пёс не обижался, а только изредка задирал рыжеватую голову и вопросительно смотрел на хозяина: это ты зачем так? Мы теперь всегда будем гулять вприпрыжку и с периодическим подвешиванием? Петька взглядов йорка не замечал: шёл между Сашкой и Леткой, вертел рыжей лохматой башкой и тараторил:

– И тогда Шерлохомс схватил его за шиворот, а тот достал револьвер и хотел выстрелить. А Шерлохомс достал охотничий хлыст и стегнул его по руке. И револьвер вывалился, конечно. Если по руке хлыстом – что угодно вывалится, да, Саш? А потом говорит: вы попались! Летка, ты читала? Помнишь, как он: всё бесполезно, вор должен сидеть в тюрьме. В общем, он опять всех победил!

Петька победно вскинул руки, и Мухтар повис довольно высоко – сантиметрах в десяти над асфальтом. Сашка не выдержал:

– Петь, ну опусти руки-то! Или поводок сделай длиннее. Если б у Мухи был ошейник, а не шлейка, ты б уже его задушил, наверное!

– А? – Петька опомнился, присел и, потрепав псу холку, взял его на руки. – Муха, не сердись, ладно? Он не сердится, Саш!

Петька приблизил лицо к собачьей морде, и Мухтар розовым языком начал «умывать» хозяина, постепенно и методично, вылизывая всё по очереди: правую щёку, нос, подбородок, шею, которая торчала из расстёгнутого ворота ветровки.

– Ой, щекотно! – Петька засмеялся, опустил собаку на землю.

Мухтар встряхнулся и снова потрусил по тротуару рядом с хозяином.

– Добродушный он у тебя. – Летка с улыбкой смотрела на йорка, одетого в чёрно-оранжевый трикотажный комбинезон. – И на пчёлку похож в этой одежде.

– Это бабушка всё. Полюбила Муху как родного, чуть ли не больше меня. – В Петькином голосе прозвучала то ли обида, то ли насмешка. – Роется в запасах всяких тряпочек, шьёт ему куртки и комбинезоны один за другим. Этот полосатый – из моей старой футболки. Я быстро расту, снашивать не успеваю.

Петька действительно за последние пару месяцев вытянулся и даже перерос Сашку – впервые за все годы их дружбы. Стал одного роста с Леткой. А нога вообще скоро как лыжа будет: пришлось посреди учебного года новую сменку покупать. Зимние ботинки тоже понадобятся новые – на размер, а то и на два больше, но мама сказала, что за ними они пойдут уже осенью. Хорошо, что весна в этом году ранняя: только начало апреля, а снег весь сошёл, и солнце греет, как печка, – даже в ветровке жарко. Отличный день, и суббота к тому же, а впереди ещё целое воскресенье. Жалко только, что Летка далеко живёт и приезжает нечасто.

– Летка, а ты почему без Братца Лиса приехала в этот раз?

Мухтар кенгуриным прыжком перескочил на другую сторону тротуара, и Петька, развернувшись, чуть не врезался в Летку.

– Ой, извини! Муха, фу! Опять ты!.. Прежние хозяева его не отучили, и он как пылесос – всё на улице подбирает. Бабушка его вообще помоечником называет, – пожаловался Петька друзьям и, присев на корточки, стал выковыривать из пасти йорка кусок пакета то ли от чипсов, то ли от сухариков. – А Лис как себя на улице ведёт?

– Да всякое бывает, – улыбнулась Летка. – Правда, пакеты он жевать не пытается, разве что косточку какую-нибудь. Я хотела взять его, но мне всё-таки далеко добираться. В прошлый раз нас папа сюда привёз, а забрал Пётр Алексеевич, папин водитель. Но сегодня они оба заняты, а Братец общественный транспорт не любит, особенно метро.

Летка, а за ней и Сашка засмеялись: Петька почти отнял у Мухи шелестящий обрывок, но пёс в последний момент клацнул зубами и теперь смотрел на хозяина снизу вверх, крепко сжимая в пасти грязно-синюю фольгу и довольно щурясь. Но после сам её выплюнул и даже, кажется, ухмыльнулся в рыжеватые усы.

– Эх, Муха! Обормот ты, обормот! – Петька тоже разулыбался, и они двинулись дальше.

Сашка с Леткой шли чуть в стороне и что-то негромко обсуждали, а Петька думал: жалко, что Летка приехала без своей собаки. Пёс у неё был очень хороший – умный и весёлый. А ещё рыжий, как подсохший апельсин, так что Петька даже чувствовал с ним какое-то родство. Там, кстати, с этим Лисом просто фантастическая история вышла: Сашке папа разрешил взять собаку, они приехали в специальный собачий приют, и Сашка там выбрал Братца Лиса. А потом выходят, а возле приюта – Летка, которая тоже за Лисом приехала. Оказалось, она эту собаку ещё раньше на улице подобрала, но родители сначала не хотели, чтобы в их квартире животные были. А потом передумали. Так что Сашка, хотя ему очень понравился Лисёнок (Летка свою собаку то Братцем Лисом называет, то Лисом или Лисёнком, то просто Братцем), отдал этого самого Братца Летке, а себе выбрал другую собаку. Этот совсем был щенок, всего трёх месяцев от роду, со светло-коричневой мягкой шерстью и большими висячими ушами. Очень смешной! И любвеобильный, как сказала бы бабушка. А мама, когда Петька рассказал ей про Сашкиного Балу, пошутила: «Похоже, у Саши собака породы “страшный зверь, зализывает до смерти”». Петька хохотал, когда рассказывал об этом Сашке и одновременно увёртывался от «поцелуев» Балу.

Гулять щенка не выводили: было нельзя – ещё не все прививки сделаны. Целый месяц ждать! Но Сашка по этому поводу не переживал; каждый день ходил в квартиру своего папы, а точнее, его новой жены, играл с собакой и убирал за ней мусор. Ну как мусор? На самом деле это были какашки и впитывающие пелёнки, которые лежали на кухонном полу, – все в жёлтых пятнах. «Щенок – он как маленький ребёнок: ещё не понимает, что свои дела нельзя делать где попало», – важно говорил Сашка. Он был уверен, что Балу умный и что, как только его начнут выводить на улицу, сразу поймёт, что туалет – там. Но Петька в этом сомневался и радовался, что Мухтар достался ему уже взрослым и воспитанным. Никаких проблем с ним. Только вовремя покормить, не забывать каждый день наливать в миску свежую воду, одевать перед прогулкой, а после – мыть лапы. Ещё совсем чуть-чуть – и будут они вместе с Сашкой выгуливать собак. И не страшно, что Балу будет в несколько раз больше. Они с Сашкой друзья с первого класса, а значит, и их любимые псы найдут общий язык.

– Ой! – Петька вдруг вспомнил, что не дорассказал друзьям о книге Конан Дойла, которую сейчас читал, и о своей потрясающей, просто грандиозной идее. – Я забыл совсем! И вы мне так и не сказали – вы про Шерлохомса-то читали?

– Читали, конечно. Я же тебе про него и рассказал, ты и это забыл, что ли? – Сашка давно привык, что Петьке то и дело приходится о чём-то напоминать. Внимание у него было как блоха: перескакивало с одного предмета на другой с дикой скоростью.

– Я тоже читала, конечно. И давно уже, пару лет назад. – Летка пнула попавшуюся под ноги пластиковую крышечку, та запрыгала по асфальту, и Муха рванулся вперёд. – Петь, а чего ты так смешно Шерлока Холмса называешь? Половину букв не произносишь, Шерлохом какой-то получается.

– А? – Петька, убежавший за скачущим Мухтаром, оглянулся. – Да это я по привычке. Мама с бабушкой всё время ругаются и торопыгой меня называют. Русичка тоже сердится, говорит, у меня половина ошибок в диктанте поэтому. Что я пишу, когда спешу, то есть спешу, когда пишу… Чёрт! – Петька взял Муху на руки. – Замучился я за ним носиться. Давайте вон там на лавку сядем, и я расскажу, что придумал. Тем более что мы уже почти дошли, а я бабушке обещал посуду помыть. Если она меня из окна увидит, точно заставит домой идти. Или в парикмахерскую погонит. Она давно уже ворчит, что я оброс, как беспризорник, и что пора стричься. А я не хочу! В той парикмахерской, где мамина подруга работает, меня всегда стригут как детсадовца, с дурацкой чёлочкой. А в салоне у метро дорого, и мама с бабушкой говорят, что это напрасная трата денег.

Они уселись на скамейку: Сашка, Летка и Петька с Мухой. Но Петька тут же вскочил, сунул Мухтара в руки друга и, немного потоптавшись перед сидящими, решительно начал:

– В общем, так! Рассказ, о котором мы говорили, называется «Союз рыжих». И я подумал: а если мы тоже создадим такой? Я рыжий.

Петька остановился и испытующе посмотрел на Сашку, потом на Летку, будто проверяя: не найдётся ли желающих оспорить этот факт. Никто не возразил.

– Летка. Ты тоже… рыжая.

Последнее слово Петька почему-то произнёс извиняющимся тоном. Летка засмеялась:

– Петь! Твоё выступление – из серии «небо синее, солнце жёлтое, а вода мокрая». Ну рыжая, рыжая, кто спорит-то?

– Ну вот! И пёс у тебя рыжий! И мой Мухтар – тоже. Не совсем рыжий, конечно, но рыжеватый.

– А я не рыжий. – Сашка потянул себя за чёлку и посмотрел вверх, будто хотел убедиться: волосы с утра не поменяли цвет и по-прежнему каштановые. – И Балу тоже рыжим не назовёшь.

– Ты – лучший друг рыжего, то есть меня. А значит, сам наполовину рыжий.

– А Балу?

– А он, может, порыжеет ещё. Я твои детские фотки видел, ты там кудрявый и совсем светлый. А сейчас? Вообще другого цвета!

– Ну это да. Хотя насчёт Балу я сомневаюсь, – пожал плечами Сашка. – Мне кажется, он, наоборот, потемнеет: у него под бежевым уже сейчас тёмный подшёрсток виден.

– Знаешь что? – Петька немного рассердился. – Это называется «формальный подход», а нас за него даже в школе ругают. Балу, в конце концов, в нашем союзе будет не главный. Он, конечно, хороший, но всё-таки собака, а люди – они не собаки, они… В общем, вы поняли!

– Ну ладно, Петь. Хорошо, пусть. Рыжий, не рыжий – на самом деле не так уж важно. Но для чего вообще этот союз нужен? Мы и так дружим, общаемся, собираемся вместе с Леткой в приюте работать. У нас и так компания, можно сказать – союз. Зачем ещё что-то придумывать, громкие названия давать? Это, по-твоему, не формальный подход?

– Я тоже не понимаю, – поддержала Сашку Летка. – К тому же у Конан Дойла этот самый союз был создан для обмана и грабежа. Как-то не хочется мне в него вступать, если честно.

После Леткиных слов Петька сник. Сел рядом с Сашкой на скамейку и недовольным тоном забормотал под нос что-то невнятное. Только прислушавшись, можно было разобрать отдельные слова:

– Спелись… одинаковые… Сашка тоже… всегда так. Я придумал, а вы… Друзья называется…

Почувствовав, что хозяин расстроен, Муха завозился на руках у Сашки и передней лапой стал скрести рукав Петькиной ветровки. А потом перебрался к Петьке на колени и полез целоваться. Сашка и Летка переглянулись, Летка изобразила на лице печальную гримасу, а Сашка заговорил:

– Петь, ну чего ты? Мы же не против! Ты только объясни, зачем этот союз нужен. Если для хорошего дела… Ты объясни. Ну создадим мы Союз рыжих. И? Дальше-то что? Будем всех рыжих по городу собирать? Подходить к прохожим и говорить: «У нас есть тайная организация, мы приглашаем вас стать её членом!» Так, что ли?

Летка засмеялась:

– У Конан Дойла, если я правильно помню, рыжих проверяли – настоящие они или нет, потому что некоторые в парике приходили. А сейчас столько красок для волос, что рыжим может стать любой. Полчаса – и готово!

Петьку сомнения друзей не смутили.

– Во-первых, мы никого больше принимать не будем. И так хватит: нас трое и наши собаки – уже шестеро. Во-вторых, Союз рыжих будет… – Петька, который минутой раньше опустил Мухтара на землю, вскочил со скамейки и начал чуть ли не бегать вдоль неё, теперь остановился и наморщил лоб. – Это будет благотворительная организация! Только мы не деньги будем собирать, как по телевизору, а творить добро, то есть благо. В приют ходить собак выгуливать – это благо? То есть добро? Кто скажет, что нет?!

Петька с вызовом посмотрел на друзей. Пристёгнутый к поводку Мухтар, который вынужден был мотаться туда-сюда вместе с хозяином, сел на попу и тоже уставился на Сашку с Леткой. Оба молчали, но на их лицах Петька увидел (или ему только показалось?) явное одобрение.

– Можно ещё помогать всяким старушкам. Например, приносить им продукты из магазина. Или посуду мыть.

Сашка хмыкнул:

– Посуду? Посторонним старушкам? Ты от собственной бабушки прячешься, чтоб она тебя не заставила.

– Да ладно, Саш. – Летка неожиданно заступилась за Петьку. – Мне в целом идея нравится. В приюте помогать – отлично. Можно ещё потеряшек искать. По любому району пройди – возле подъездов то и дело объявления развешивают: то кошка потерялась, то собака убежала. Особенно после праздников куча таких бумажек появляется.

– Точно! – Петька снова вступил в разговор. – Мне мама говорила, что она в соцсетях часто такие объявления видит.

– Ага. Только мне всё равно не нравится название «Союз рыжих». И не только потому, что у Конан Дойла в таком союзе всякие проходимцы и грабители были. Просто получается, что писатель придумал, а мы без его разрешения название используем. На плагиат похоже. То есть воровство интеллектуальной собственности. Ну чего молчите-то? Не слышали такого слова, что ли? – Летка улыбнулась, глядя на хмурые лица мальчишек. – Да ладно, шучу я. Я сама только недавно с этим столкнулась, точнее, мой папа. Потому что у него научную работу украли.

– Как это? – удивился Петька. – Что, прямо в дом к вам забрались? А вы в это время где были? А грабителей нашли? А из полиции к вам приходили? Почему ты раньше мне не сказала, я бы…

– Да нет, Петь! Всё было совсем не так. Один гад нашёл папину статью в научном журнале, немного переписал и вставил в свою диссертацию. – Летка говорила сердито. – Папа очень расстроился и сейчас пытается этого гада как-то наказать, то есть добиться справедливости… Ладно, это сейчас неважно. Просто я думаю, что нужно другое название придумать.

– Пусть у твоего папы всё получится и чтоб он нашёл этого вора обязательно! Расскажешь потом, да? А вообще жалко, что у меня с инглишем пока не очень. Я бы Конан Дойлу письмо написал и попросил разрешения использовать название, чтобы не было плагиата… Ладно, ладно, я тоже шучу! – захохотал Петька. – Знаю я, что он помер сто лет назад!

– На самом деле не сто, а меньше. Он, кстати, интересным человеком был, я про него читала в Вики.

Сашка с Петькой закивали.

– Короче, он не только писателем, а ещё врачом, моряком и путешественником был. И журналистом, кажется, тоже. А ещё спиритизмом увлекался, верил, что можно общаться с душами умерших людей.

– Это как в ужастиках, что ли? – Петька расширил глаза. – Не, я больше детективы люблю. В крайнем случае – боевики.

– Слушайте, вы опять не по делу. – Сашка что-то устал. Ему хотелось домой, пообедать, а потом пойти к папе и Вере. Поиграть с Балу, погладить его мягкие уши и толстые лапы с чёрно-розовыми подушечками, поучить его разным командам. Правда, ни на «фу», ни на «ко мне» щенок пока не реагировал, зато уже хорошо понял, для чего нужна миска и что несколько раз в день туда насыпают корм. Скорей бы уж можно было выводить его на улицу!..

– Мне домой надо. Мы создаём союз или нет? И как назовём, раз союзом нельзя?

Летка встала со скамейки.

– Давайте до следующей встречи это отложим? Подумаем, а через неделю опять встретимся и тогда уж определимся. Пойдём, мне тоже пора.

– Ну вот, – заныл Петька, – только обо всём почти договорились, а вы…

– Петь, если у тебя есть предложения по названию, то давай, говори. А если нет – то я согласен с Леткой, решим потом.

Сашка тоже встал. Они с Леткой зашагали в сторону Петькиного дома, сам же он застыл на месте, наморщив лоб и беззвучно шевеля губами.

– Придумал! – Истошный крик застал Петькиных друзей метрах в двадцати от скамейки. – Отличный вариант, просто суперский! Вам точно понравится!

Петька рванул вперёд. Перед этим он нечаянно нажал кнопку на ручке поводка-рулетки, так что Муха догнал Сашку с Леткой на несколько секунд раньше. Но излагать свою очередную гениальную идею Петька начал ещё на бегу:

– Брат…ство… Брат… Братство рыжих! Саш, ты только не говори ничего! Знаю, знаю я, что мы не родственники, но зато лучшие друзья, а значит, почти братья. А собака – лучший друг человека, получается – тоже почти брат!

– Петь, но я-то точно не брат. В крайнем случае сестра. Но я согласна, ладно. Пусть будет Братство рыжих.

Летка улыбалась во весь рот, и Сашка снова, как летом, когда они только познакомились, подумал, что весёлая Летка выглядит совсем девчонкой, даже младше, чем с их с Петькой одноклассницы. А когда серьёзная – то намного старше.

– И я согласен. Брат, сестра – не так уж важно. В конце концов, за формальный подход даже в школе ругают.

Петька был счастлив. Он болтал без умолку про Братство рыжих, про то, что обязательно напишет правила – что-то вроде кодекса чести; талдычил, что нужно устраивать регулярные собрания, составлять планы и подводить итоги. Сашка с Леткой почти не обращали внимания на Петькину словесную суету. Оба уже знали, что у их друга дистанция от сказанного до сделанного – как от Земли до Солнца; и оба понимали, что сейчас это, наверное, даже неплохо.

Так что пока Петька тараторил, как закадровый голос в рекламном ролике, они тихонько обсуждали, как встретятся через неделю в приюте, чтобы Летка представила мальчишек его обитателям. И сотрудникам, конечно. Сашка уже несколько месяцев собирается, а всё никак: то Летка болела, то сам он с гриппом свалился, а потом завал с учёбой был.

– Ты сразу разрешение от мамы принеси, чтоб со Светланой Павловной проблем не было. Это Юлькина мама, ветеринар, а Юлька – моя подруга, очень классная, я вас потом познакомлю. Слушай, а мама не будет против?

Летка вспомнила, как ей самой пришлось подделывать разрешение, и поёжилась. Отношения с папой у неё до сих пор не слишком простые, но теперь хотя бы не надо врать родителям. Жить и даже, кажется, дышать от этого стало намного легче. Лис живёт с ними, спит в купленной мамой кровати-поддоне, а папа иногда подвозит Летку до приюта на машине. Правда, родители взяли с неё обещание, что заботиться о бездомных собаках она будет не чаще двух раз в неделю, один из которых должен обязательно приходиться на выходные. И на учёбу пришлось подналечь, чтоб ни одной тройки ни в четверти, ни в году.

– Я думаю, нормально всё будет. Надеюсь, что нормально, – поправился Сашка.

– Слушай, а мама вообще знает, что у тебя теперь собака есть?

– Конечно, разве такое скроешь? Я всё время бегаю к папе с Верой, чтоб с Балу поиграть. А квартира у них в том же подъезде, только на два этажа ниже. Я, вообще-то, маме уже намекнул, что было бы правильно, если бы Балу жил у нас. Потому что это ведь моя собака, а не папина.

– Согласилась?

– Сказала, что подумает. Мне кажется, что это хорошо. Не отказала сразу, значит, есть шанс. Как думаешь?

– Есть. Точно есть! – Летка сказала это максимально уверенным тоном. – Слушай, а Петька-то где?

Они обернулись: Петька метрах примерно в двадцати от них сидел на корточках возле йорка и, похоже, снова выковыривал из его пасти что-то чрезвычайно вкусное, с точки зрения Мухтара, и совершенно несъедобное – по мнению его хозяина. Пришлось вернуться.

– Эх, Муха! – сказала Летка, подходя к Петьке, который пыхтел, разжимая челюсти упрямого пса. – Как же тебя научить не подбирать всякую гадость на улице? Хоть намордник надевай!

– А разве такого размера бывают? – удивился Петька. – У него пасть – меньше моего кулака.

– Я вроде видел в магазине. – Сашка засмеялся. – Представляю, как Муха будет выглядеть в наморднике! Ты лучше почитай в интернете или в своей книжке о собаках, как его отучить от…

– Да читал я! – Петька наконец победил Мухтара и сейчас разглядывал какой-то непонятный обрывок. – Там всё как-то сложно, а некоторые вообще советуют в собаку камнями швыряться или бить её. Или за поводок дёргать – так, чтоб неприятно было. А я не могу так с Мухой. Да ладно, не так уж часто он пылесосом работает. Вы лучше сюда посмотрите! – Петька расправил на чумазой ладони что-то вроде обрывка бумаги или тонкого непрозрачного пакета, грязного и продырявленного собачьими зубами. – Тут буквы какие-то. А вот представьте, что это – тайное послание, которое мы сможем разгадать. Как Шерлок Холмс! Летка, слышь, я и нормально могу говорить, со всеми буквами.

– Это круто, – улыбнулась Летка. – Но насчёт послания – я сомневаюсь. Откуда тут, в спальном районе, да ещё посреди белого дня – тайное послание?

– Дай я гляну. – Сашка внимательно посмотрел на обрывок. – Петь, я в магазине у метро видел печенье в точно таких же пачках – светлых и с мелкими буквами.

– Вот же… – вздохнул Петька. – Я, пока книжку читал, не хуже Шерлохомса овладел дедуктивным методом, а применить его негде. Ничего таинственного вокруг не происходит, скукота одна. Холмс, кстати, – Петька, косясь на Летку, снова выговорил все звуки так старательно, что получилось «Холымысы», – тоже на скуку жаловался. Говорил, что вся его жизнь – одно сплошное однообразие, серые будни – и больше ничего и что только расследование преступлений его хоть как-то развлекает. А у меня? Да всё то же самое! Дом – школа – дом – прогулка – дом… Тоска! О, круто, смотрите! – Петька оживился и показал рукой за спины друзей.

Метрах в пятидесяти от них из-за угла появились четыре девчонки, Леткиных ровесниц. Одна из них несла в руках небольшой цилиндр, который переливался всеми цветами радуги. Из него на всю округу разносился бодрый девичий голос:

Девчонки захохотали, взялись за руки и начали громко подпевать:

Тут шумная четвёрка свернула в проход между домами, и через несколько секунд слова уже были не слышны, а только «тымц-тымц» и хохот.

– Бред какой! И слова дурацкие, и музыка! – фыркнула Летка, хотя Петька мог бы поклясться, что секунду назад она кивала головой в такт и даже тихонько отбивала ритм ладонью по собственной ноге.

– Н-да, музычка так себе, конечно. Девчачья. – Петька покосился на Летку. – Но колонка – реально крутая, скажи, Саш? Я просил у мамы такую, только другого цвета, чёрную. А она говорит…

– Моя мама говорит, что тот, кто на улице так громко музыку слушает, об окружающих вообще не думает.

Сашка попытался забрать у Петьки поводок. Может, если он поведёт Мухтара в сторону дома, то и Петька наконец-то соберётся туда же?

– Есть ещё придурки, которые в машинах музыку включают. У нас под окнами иногда стоит одна – вся чёрная и окна тонированные. Сабвуфер там с такими басами, что у нас в квартире окна дребезжат. У мамы от этого голова болит, а у меня чешется прямо в середине мозга… Пойдём уже, Петь! Ну правда, мне домой пора!

– Ну сейчас, ещё минуточку! Я вот ещё что думаю: у членов всяких тайных организаций должны быть какие-нибудь особенные признаки. Значок, который они носят в потайном месте, например. Или ещё какой-то предмет. И вот представьте: они встречаются и незаметно, чтоб никто не видел, показывают друг другу этот предмет. И сразу понимают, что все они из одного союза. Или братства.

Летка смотрела на Петьку скептически, а Сашка сказал издевательским тоном:

– Угу. Обязательно надо это сделать. А то без значка мы друг друга ни за что не узнаем.

Но Петька не унимался:

– А можно татуировки сделать! Как в американских фильмах. Там у морпехов или секретных агентов бывают тату одинаковые.

– Да меня родители убьют, если я с татушкой домой приду! – засмеялась Летка. – Петь, может, хватит на сегодня гениальных идей?

Петька на минутку задумался.

– Мне, наверное, тоже досталось бы за татуху. Ладно. А если жест? Придумать что-нибудь такое… Например, хлопать друга по рукам, вот так. – Он хлопнул ладонью руки по другой, своей же. – Или можно как-нибудь пальцами…

Петька стал по-разному складывать пальцы, поочерёдно сгибая их, и в конце концов скрутил фигу. Сашка засмеялся, а Летка сказала, улыбаясь:

– Фига, конечно, тоже ничего, но у меня есть другое предложение. Петь, распрями ладонь. Ага, вот так. И поставь её… Да нет! А как будто к оконному стеклу прижимаешь. Смотрите, – Летка сжала кулак и приложила его к нижней части Петькиной ладони, – видите, если сбоку смотреть, то получается похоже на букву Б, только без верхней палочки. А теперь, – она переставила кулак выше и прижала к сжатым Петькиным пальцам, – если снова посмотреть сбоку, получается Р. Ну? Что скажете?

Петька прижал свой кулак к нижней части ладони, потом медленно передвинул повыше. И ещё раз. И совсем быстро – шлёп-шлёп.

– Бэ Эр! – заорал он так, что Летка подпрыгнула, а Сашка зажал руками уши. – Братство рыжих! Летка, это точно гениальная идея! Вот теперь можно идти домой, потому что у Братства есть всё что нужно.

Когда они были совсем недалеко от Петькиного дома – дорогу перейти и миновать несколько подъездов, – Летка вдруг остановилась.

– Петь. Ты говоришь, что дедуктивный метод знаешь. Может, попрактикуешься?

– Да где тут найдёшь что-то загадочное? Убийство, например, или хотя бы ограбление. Ты, Летка, правильно сказала – спальный район. Сонное царство! Ни болот у нас тут, ни старинных замков, ни собаки Баскервилей. Одни только Балу и Мухтары, вообще нестрашные.

Мухтар, услышав своё имя, задрал голову. После того как Петька лишил его очередной добычи, пёс как-то успокоился, не рвался с поводка и даже на сидящую под машиной кошку не отреагировал, только насторожил уши.

– Ты чего такой кровожадный? – Сашку возмутили Петькины мечты. – Убийство тебе подавай! Ты вообще, что ли?

Петька смутился:

– Ну, это я так. Шучу, можно сказать. А попрактиковаться-то где? И когда? – Он обернулся к Летке, которая внимательно смотрела на Петькин дом.

– Да прямо тут. Вон, видишь, у скамейки человек стоит? Мы как раз идём в его сторону. Сможешь хоть что-то о нём рассказать? Как Шерлок Холмс – по всяким маленьким деталям раскрыть все его тайны.

– О-о-о, супер! Я тоже хочу.

Сашке Леткина идея понравилась. И как он сам до этого не додумался? Можно было всю прогулку дедукцией заниматься.

– Давай мы потом присоединимся? А начнёт пусть Петька, раз он такой у нас – почти Шерлок. – Летка смотрела на Петьку, прищурившись: дескать, ну как? Принимаешь вызов?

Но он попытался отвертеться:

– Мы далеко, что отсюда разглядеть-то можно?

– А мы будем постепенно к нему подходить. Можно вообще пару раз мимо прогуляться, чтоб все детали рассмотреть. Ты давай не увиливай! Сам же хвастался, что чуть ли не круче знаменитого сыщика.

– Точно-точно, начинай, а потом и мы, – поддержал Летку Сашка. – Работай, Холымысы. Что ты можешь сказать об этом человеке?

– Ну… Это мужчина!

Сашка засмеялся, но Летка его остановила:

– Саш, ну чего ты? Надо же с чего-то начинать!

– Ладно, ладно. Петь, извини! Просто смешно немножко стало.

– Конечно, ржать над другом любой может! – Петька мастерски изобразил обиду. – А я всё правильно делаю. Потому что, когда описывают человека, сначала говорят, мужчина это или наоборот.

Летка хмыкнула:

– Наоборот – это как?

– Ну, женщина, – Петька почему-то засмущался, – или девочка. Или бабушка, например. Потом говорят, какого он роста. Этот вроде довольно высокий. Саш, видишь? Там, у моего подъезда, дерево растёт, и ветка одна у него свисает. Вроде невысоко, но до неё даже наш сосед дядя Паша не дотягивается, я точно знаю. Потому что один раз из окна выбросили мусор в пакете и он на ветке повис. Все идут мимо, а из этого рваного мешка на их головы дрянь всякая сыплется: очистки картофельные, скорлупа от яиц. На дядю Пашу вообще пачка от сметаны свалилась, прямо на голову. Он орал как сумасшедший, и даже матом.

– Петь, ты по делу давай.

Они прошли уже половину пути, и Сашка боялся, что из-за лишней болтовни они не успеют довести дело до конца.

– Да я и говорю! Дядя Паша хотел пакет с ветки снять, тянулся-тянулся, на цыпочки вставал, а снять всё равно не смог. Пришлось ему из дома табуретку нести. А этот человек – видите? Он чуть ли не головой в ветку упирается! Или это просто так кажется издалека? – Петька почесал затылок в сомнении.

– Да нет, мне тоже кажется, что он высокий. – Летка чуть прищурилась. – И ещё я думаю, что у него машина есть и что он на ней сюда приехал.

– Почему? – мальчишки выпалили это почти хором.

– Смотрите: сегодня погода неустойчивая, то солнце, то ветер, то вроде дождь собирается. Люди вокруг почти все в куртках. И ещё: если присмотреться, почти у каждого прохожего в руках сумка или пакет какой-нибудь. Там документы, ключи, зонтик и всё остальное, что человеку может понадобиться в дороге. А этот человек – с пустыми руками. И костюм на нём лёгкий совсем. Я думаю, это потому, что он на машине приехал.

– А ещё он бизнесмен наверняка! В крайнем случае учитель. Но я думаю – бизнесмен! – Сашка говорил быстро, как только мог, чтоб друзья его не опередили. – Сегодня суббота, а он в костюме.

– Ну и что? – Лицо у Петьки было недоверчивое.

– А потому, что все нормальные люди в выходной день не брюках с пиджаком, а в джинсах и куртках или толстовках.

– Это точно, – согласно закивала Летка, – я свой противный костюм с юбкой в клеточку терпеть не могу. Если б в нашей школе не заставляли форму носить, я бы всё время в джинсах ходила, а летом в шортах. Вам, пацанам, везёт: у вас нормальная одежда, не платьица какие-нибудь с оборочками.

– А я тебя в платьице и не видел никогда, – сказал Сашка, а про себя подумал, что, наверное, Летка и в платье выглядела бы вполне ничего.

– И я не видел! И я тоже костюм терпеть не могу! – Петька заорал так, что незнакомец вдруг повернулся в их сторону. – Чёрт! Он на нас смотрит!

– Да ладно, Петь. Ну смотрит. Подумаешь! Мы ничего плохого не делаем, просто гуляем себе. А ты, Саш, не договорил про костюм.

– Ну, я просто хотел сказать, что есть люди, которые привыкли к костюму. А раз они на работе всё время в пиджаке, то им и в голову не приходит, что можно в другой одежде из дома выйти.

Пока Сашка выкладывал свои соображения, они подошли уже довольно близко к мужчине. Тот стоял прямо возле Петькиного подъезда и не сводил с них глаз. А Сашка вдруг захихикал:

– Петь, а Петь! А он рыжий! Ну мы болваны! Столько всего обсудили, и никто не сказал, что он рыжий! Шерлохомсы!

Сашка от смеха согнулся пополам и не сразу заметил, что ни Летка, ни Петька к веселью не присоединились. Стоят как вкопанные и пялятся на мужчину в костюме, который и вправду оказался рыжим. Но его волосы были совсем не похожи ни на Леткины красно-рыжие, ни на Петькину шевелюру с медным оттенком.

Пару лет назад Петьке купили красную футболку. Цвет был такой, что смотреть больно, – «вырви глаз», сказала Петькина бабушка. Но после первой же стирки футболка стала блёклой и пятнистой, а заодно покрасила бабушкин бежевый халат и голубое постельное бельё. Сашка зашёл к другу в гости как раз в тот момент, когда его мама достала бельё из стиральной машинки. Тётя Оля долго ругалась на «линючую дешёвку» и собственную невнимательность. А Петька тогда расстроился. Футболка ему нравилась: впереди на ней были две птички из «Angry Birds», жёлтая и голубая, которые тоже пострадали от стирки – съёжились и слегка облезли. Носить линялую футболку Петька не стал, и из неё сделали половую тряпку. Приходя к другу в гости, Сашка иногда елозил грязными подошвами по птичьим физиономиям, которые давно уже не выглядели злыми, а казались скорее грустными.

Человек, который сначала замер на месте, а потом начал нерешительно двигаться в их сторону, тоже был какой-то… неновый. Казалось, что незнакомца слишком долго полоскали в горячей воде и он там полинял, причём весь целиком – от головы по пяток. Неяркие рыжие волосы, удлинённое лицо с густой, но будто выгоревшей россыпью веснушек, светло-серый костюм и галстук в мелкую и тоже серую клеточку. Рубашка – то ли белая, то ли желтоватая, не разберёшь. И даже ботинки были какого-то невнятного цвета. Чем ближе мужчина подходил, тем лучше становилось видно его лицо, которое всем троим показалось странно знакомым. Брови кустиками, светло-карие глаза в почти незаметных ресницах, нос с небольшой горбинкой, широкий рот с чуть вздёрнутой верхней губой…

Летка, кажется, сообразила первой. Она внимательно посмотрела на Петьку, потом на мужчину, снова на Петьку и наконец сказала очень тихо:

– Петь. А он на тебя похож. Ты его знаешь?

Петька замотал головой. Он тоже остановился, взял на руки Муху и прижал его к себе. Лицо у него было бледное и немного испуганное.

– Петя. – Мужчина не смотрел ни на Сашку, ни на Летку, а только на их рыжего друга. – Ты же Петя? А я…

Ровно в этот момент одновременно распахнулись окно Петькиной квартиры на третьем этаже и дверь подъезда. Из окна чуть ли не по пояс высунулась Петькина бабушка:

– Петя, а ну быстро домой!

А из подъезда на крыльцо выбежала Петькина мама и закричала рыжему мужчине:

– Я же просила! Ты же обещал! – А потом заплакала и протянула руки к Петьке: – Петя, сыночек, иди ко мне скорей, пойдем домой! Уходи! Уходи сейчас же!

Сашка и Летка не сразу поняли, что последние слова адресованы мужчине. Но тот никуда не ушёл. Стоял, смотрел на Петьку и улыбался. Только улыбка у него была странная: грустная и насмешливая одновременно.

– Вы, дети, идите домой. – Голос у мужчины был негромкий, но уверенный, и смотрел он на Сашку с Леткой так, будто знал их сто лет и имел право командовать. – Идите, идите. У нас тут дела семейные. Нечего тут.

Мужчина положил руку Сашке на плечо и легонько толкнул в сторону от подъезда. Сашка хотел было возмутиться, но Летка остановила его взглядом, а Петька негромко пробормотал:

– Ребят… Вы правда идите, а? Саш, я тебе позвоню потом, ладно?

– Петь, ты только спокойно, да? Всё нормально будет, Петь. Я, если что…

Сашка хотел сказать ещё что-то, но тут опять закричала Петькина бабушка, а тётя Оля всё стояла у подъезда, плакала и махала руками: то ли прогоняла мужчину, то ли звала к себе Петьку, то ли прощалась с Сашкой и Леткой. И они пошли к метро, но иногда оглядывались. И увидели, как Петька подошёл к маме, а после скрылся в подъезде. Рыжий мужчина что-то обсуждал с тётей Олей, и, кажется, Петькина мама уже не плакала. А потом Сашка с Леткой свернули за угол и больше ничего не видели.

Петька бежал вверх по лестнице с Мухой на руках. Собачьи уши маячили перед глазами, шерстинки щекотали нос, мешая смотреть на ступеньки, которые становились всё выше и выше. Пришлось сменить бег сначала на быстрый шаг, потом на медленный; но ступеньки росли и росли, увеличивались в размерах прямо на глазах, и Петька уже не мог поднимать ноги поочерёдно: закидывал на серый выступ одну, с трудом приставлял к ней другую. Мышцы жгло огнём, колени подгибались; казалось, ещё чуть-чуть – и ноги от непосильной нагрузки превратятся в бесполезные брёвна, которыми он уже никогда не сможет пошевелить. Но останавливаться было нельзя: снизу надвигалось что-то страшное. Угроза была несомненная, но неизвестная и от этого ещё более пугающая. Петька злился на свою слабость, на страх, который засел внутри жёстким ледяным комом, но продолжал шагать. Одна нога. Вторая нога. Правая. Левая. Нет, не получается: ступеньки распухали, доходили уже до коленей, и теперь, чтоб взобраться наверх, нужно было использовать не только ноги, но и руки!

Петька поставил Мухтара перед собой и попытался вскарабкаться, но пальцы скользили по каменной поверхности, а руки сводило от холода. Сверху на хозяина жалобно смотрел Муха, морда у йорка была испуганная, а сам он казался маленьким-маленьким, как будто стал вдруг двухмесячным щенком. Ещё немного, совсем чуть-чуть! Он уже почти взобрался, осталось лишь подтянуть левую ногу, и он будет в безопасности… Но всё вокруг закружилось, завертелось с огромной скоростью; мир перевернулся вверх ногами; Мухтар, растопырив лапы и разинув пасть, полетел вниз, в бездонную ямищу, которая вспухала серым туманом. Он клокотал, как лава в вулкане, и тянул к Мухе полупрозрачные щупальца! В самый последний момент Петька успел схватиться за край поводка, и йорк повис в пространстве. Но и Петька, как ни странно, не падал – будто Мухтар тоже держал его, не давал свалиться или улететь. Вокруг всё двигалось и шевелилось: белые стены с причудливыми граффити, двери с острыми ручками и чёрными зрачками глазков; как скаты в глубине, парили в воздухе придверные коврики; перила и ограждения лестницы собирались в странные соцветия и крутились, как велосипедные спицы. «Петя. Ты Петя? А я… Ты Петя, а я…» Голос, который он слышал, был негромкий и вроде бы нестрашный, но от него хотелось спрятаться. Петька попытался подтянуть к себе Муху, обнять его и успокоить, но вдруг всё опять закружилось, и пёс бухнулся прямо в Петькины руки, а сверху на них, вращаясь, падало, падало, падало что-то острое и тяжёлое. Мама!..

Он так и не понял, закричал на самом деле или только во сне. Солнце ещё не встало, в окне виднелось серое небо. Подушка сбилась в жаркий комок, одеяло сползло в ноги, и весь Петька был холодный и влажный. Он прислушался: кажется, никого он своим криком не разбудил, даже Муха на матрасике под письменным столом не шевелится, тихонько сопит носом. Уфф!..

Хорошо, что сегодня воскресенье и в школу не надо. Заснул он поздно и, кажется, больше не сможет вернуться в «объятия Морфея», как любила говорить бабушка. Когда Петька был маленький, он думал, что Морфей – это плюшевый медведь, который обычно лежал в его кровати, у самой стенки. Медведь был немножко подушкой, немножко грелкой, но в первую очередь – другом, а лапы у него торчали вверх, так что обниматься с ним было удобно. Потом Петька подрос, кровать стала маловата для двоих, и игрушку переселили на тумбочку. И когда бабушка в очередной раз отправила его в «объятия Морфея», наконец-то выяснилось, что это вовсе не имя медведя.

Отсмеявшись, бабушка объяснила, что Морфей – бог сновидений из древнегреческих мифов. Когда-то люди считали, что он может принимать любую форму и являться людям во сне. Петька подумал, что, наверное, Морфей был гениальным актёром, раз мог абсолютно точно подражать голосу того человека, которого изображал. Древние греки, конечно, давно вымерли, как мамонты и динозавры, но кое-что от них осталось: статуи, вазы, развалины храмов и крылатые выражения с упоминанием богов и героев.

А медведь по-прежнему жил в Петькиной комнате, и бабушка по-прежнему иногда отправляла внука в его объятия, но теперь Петька чаще называл игрушку не Морфеем, а Морфеусом.

Фантастический боевик о борьбе людей с разумными машинами очень любила мама. Петьке «Матрица» тоже показалась ничего, особенно первая часть, и он сразу обратил внимание, что его игрушечный зверь похож на одного из героев фильма цветом, тяжёлой нижней челюстью и серьёзным выражением лица. То есть морды. Или всё-таки лица?

Петька потянулся за медведем, затащил его к себе под одеяло и обнял. Если бы Морфеус был тем самым, из «Матрицы», он бы сейчас наверняка предложил Петьке из двух таблеток – красной и синей – выбрать одну и объяснил бы, чем этот выбор ему грозит. Жаль, что он всего лишь плюшевая игрушка.

Мама с бабушкой тоже помогать не собираются. Всё на него свалили: как Петька захочет, так всё и будет. Но ему, если честно, не так уж часто приходилось принимать серьёзные решения. Взрослые с детьми вообще не очень церемонятся. Иди туда, принеси то, учись хорошо, слушайся учителей и родителей… Уж на что у Петьки дома хорошие отношения, и то не разгуляешься. Можно выбрать, что съесть на завтрак или ужин, но не каждый раз: обычно что в тарелку положили, то и лопай. Какую стрижку Петьке носить, и то мама говорит. А тут – давай, сын, решай! Как-то это неправильно: с бухты-барахты такую ответственность на человека взваливать. Петька вздохнул и немного отодвинулся от медведя: от него шёл жар, как от батареи.

Вчера Петька вернулся домой испуганный и взбудораженный одновременно. Помыл Мухтару лапы, дал ему сухарик, а себе налил чаю, сел за кухонный стол и начал машинально поедать печенье из пачки – светлой, с маленькими неразборчивыми буквами. Голова от вопросов раздулась, как щека от больного зуба. И задать их некому: мамы нет, и бабушка, как только он зашёл в квартиру, выскочила за дверь и строго-настрого велела не выходить и не подслушивать под дверью. А он и не собирался подслушивать. Вот если бы он был Шерлоком Холмсом, то обязательно как-нибудь изменил бы внешность, подкрался тихонечко к двери и… Он, собственно, так и сделал. Не переодевался, конечно, просто посидел пару минут под дверью, на корточках, чтоб его силуэт не увидели через матовое стекло. Но слов всё равно было не разобрать, только бу-бу-бу да бу-бу-бу. То вроде бабушкин голос слышен, то мамин, то мужчины в костюме. Причём мама с бабушкой явно нервничают, а у мужчины голос ровный, умиротворяющий даже: что-то спокойно объясняет или уговаривает.

Кто он всё-таки такой, этот рыжий? Петька не так уж часто смотрел в зеркало: когда зубы чистил, или причёсывался, или проверял перед выходом на улицу, не торчит ли из-под пятницы суббота, то есть рубашка из-под куртки, например. Но лицо своё он знал неплохо: мама его всё время на телефон фотографирует и показывает потом – смотри, какой ты тут! Так что Петька то и дело вынужден собой любоваться.

Мужчина был на него, Петьку, явно похож, но выглядел при этом почти старым. У Сашки папа хоть и взрослый, но на вид довольно молодой, ходит в джинсах и толстовках. А этот – в костюме. Наверное, действительно бизнесмен. А может, это Петькин дедушка? Откуда берутся дети, Петька знал уже давно: мама в энциклопедии показывала и пацаны знакомые… В общем, знал. Так что прекрасно понимал, что без отца он родиться не мог. Значит, был когда-то у мамы знакомый. И был он, например… лётчиком! Петька поморщился: история, которую он начал придумывать, была слишком похожа на сериалы по телевизору, довольно глупые и нудные. С другой стороны, раз сценарии про это пишут, значит, такие истории бывают и в жизни? Так что ладно уж, пусть будет лётчик. И они – этот лётчик и Петькина мама – встречались и собирались пожениться, но тут (например) лётчик погиб при испытании нового самолёта. Н-да. Ну ладно. Будем считать, что он погиб, а мама никому не сказала, а просто родила Петьку и начала его любить и воспитывать вместе со своей мамой, то есть Петькиной бабушкой. А потом отец Петькиного отца, то есть того, кто погиб, случайно узнал, что у него есть внук, и пришёл знакомиться…

Тут Петька замер, не донеся до рта очередное печенье – кажется, последнее. Точно, последнее. Не заметил, как всю пачку слопал; бабушка будет ворчать, что он опять сухомятку ест. Петьке стало смешно – и от странного слова «сухомятка», и от собственных фантазий. Шерлохомс называется. Типа, дедуктивным методом владеет. Как дедушка мог узнать о нём, если он о существовании мамы даже не подозревал? И фамилия у Петьки мамина, а отчество… Вот, кстати, откуда у него отчество, если отца по факту никогда раньше не было? Надо у мамы спросить. Но это сути дела не меняет: если бы дед хоть раз предположил, что Петька есть на свете, то уже давно бы его нашёл. Наверное, рыжий мужчина – всё-таки его отец.

Отец. Вот же дела! Не было, не было, а вдруг раз! – и есть. А что выглядит не очень молодым, так отцы разные бывают. Вот у Эльдара из их класса отец тоже солидный, с животом и седой бородой. А Петькин даже без бороды. И похож на него. То есть это Петька похож. В общем, они друг на друга похожи, как ни крути… Да где они там застряли, сколько можно на лестнице торчать? Зашли бы в квартиру, сели, обсудили бы все вместе, как теперь жить.

Тут Петька вспомнил, как мама кричала от подъезда рыжему мужчине: «Я же просила, ты же обещал!» Или что-то в этом роде. Значит, они уже виделись, и, может, недавно. Почему тогда мама ничего ему не сказала? Надо спросить. Вот прямо сейчас Петька пойдёт к двери, откроет её и скажет им всем, чтоб они заходили уже. И пусть обсуждают всё вместе с Петькой, потому что это его касается напрямую. Надоели эти секреты! Петька начал подниматься с табуретки, но ровно в этот момент со всхлипом открылась входная дверь, раздались шаги, и Петька застыл в странной позе: не стоя, не сидя, а наполовину. Почему-то было страшновато.

Но оказалось, что вернулись мама и бабушка. Зашли в квартиру молча, у бабушки лицо было решительное, а у мамы – растерянное. Увидев Петьку, который снова плюхнулся на табуретку, она сказала невпопад: «Печенье невкусное было, да?» – села рядом и обхватила голову руками. А бабушка подошла к столу и прижала Петькину голову к своему животу, так что закрыла ему и глаза, и нос, и рот. От бабушкиного халата пахло жареной курицей, которую съели на ужин ещё вчера. Петьке стало нечем дышать, он вывернул голову из бабушкиных рук и только собрался расспросить её, как она тихо сказала: «Ты иди пока к себе, ладно? Нам с мамой кое-что обсудить надо, а потом мы тебе всё расскажем. Иди, пожалуйста». Она поцеловала Петьку сначала в одну щёку, потом в другую, хотя вообще-то не слишком часто позволяла себе эти телячьи нежности. Так что Петька понял: надо уходить, а то странные они какие-то обе…

Нога, которую Петька минут десять назад высунул из-под одеяла, замёрзла и покрылась мурашками-пупырышками. Форточка, наверное, открыта. Бабушка считала, что спать надо в прохладе, тогда кошмары не будут сниться. Ага, конечно. Сегодня ему никакая форточка не помогла, вон какие ужасы мерещились. Петька втянул ногу в тепло, немножко повозился, устраиваясь поудобнее, снова прижал к себе Морфеуса.

Хотелось с кем-нибудь поговорить прямо сейчас, чтоб посоветоваться. С мамой и бабушкой разговор вчера вышел короткий и какой-то бестолковый, Петька от волнения и половину нужных вопросов не задал. Хорошо бы с Сашкой поболтать, но ему в такую рань не позвонишь. И Петька решил посоветоваться с медведем. Глупо, конечно. Но он привык всё проговаривать вслух – с родными или с Сашкой; тогда, как по волшебству, всё само раскладывалось по полочкам, становилось простым и понятным.

– Вот смотри: вчера мама с бабушкой сказали, что этот рыжий в костюме – мой отец. Оказывается, он ничего про меня не знал. Они с мамой вместе работали и встречались, а потом что-то там у них случилось. Поругались, наверное. Из-за чего – мама мне не сказала, хоть я и спросил. А несколько дней назад отец маму нашёл. Странно, кстати, чего её искать-то? Она всю жизнь в этом доме и в этой квартире живёт, даже телефон не изменился. Короче, он приехал утром, а мама на работу идёт, и я вместе с ней. Тут он сразу всё и понял, потому что я очень на него похож, а значит – его сын. Он потом маме позвонил и говорит: хочу увидеть сына, познакомиться и вообще – общаться с ним. А мама была против. Я не знаю почему, она не объяснила. Она сказала только, что хотела подумать или дождаться, пока я ещё немного подрасту. И просила его, чтоб он не приходил пока. А он пришёл. И говорит: и так сколько времени потеряно, чего ещё ждать?

За окном становилось всё светлее. Скоро встанет солнце, потом – мама с бабушкой, и тогда Петьке придётся им сказать, что он решил. А он пока ничего и не решил.

– Ты, Морфеус, хоть и похож на этого здоровенного дядьку из фильма, а в человеческой жизни ничего не понимаешь. Мама мне говорит: я твоему отцу ничего не обещала, сказала, что ты уже большой и сам можешь решить, хочешь ты с ним общаться или нет. А как мне решать? Как вообще можно хотеть того, чего у тебя никогда не было? Ты можешь даже не подозревать, что тебе это нужно. Или наоборот. С игрушками, например, так часто бывает. Несколько лет назад я у мамы просил пистолет вроде как лазерный. Увидел у одного пацана во дворе, но тот поиграть не дал, жадоба. Я клянчил-клянчил, и на Новый год мне всё-таки купили. Так я один день поиграл или два, а потом скучно стало. Ну пострелял – пиу-пиу, ну побегал с ним по квартире. И чего? И батарейка села у него очень быстро. Валяется теперь где-то в ящике для игрушек, если только мама не выбросила. В общем, пока ты что-то не получишь – никогда не поймёшь, нужно тебе это или нет. И ещё я думаю: как это – совсем человека не знать? И не просто человека, а собственного отца? Значит, с ним знакомиться придётся, всё про себя рассказывать – с самого рождения! Что ты любишь, чего терпеть не можешь, какие фильмы смотрел и книжки читал. Мама с бабушкой всё про меня знают и помнят: и как я в окно чуть не вывалился, когда мне два года было. И как в первом классе на ржавый гвоздь наступил, и как мне уколы делали. Они знают, что я ряженку люблю, а от простокваши меня прямо тошнит. Они про каждый шрам мой знают! Вот тут, на правой руке, – это я бутерброд себе делал, а нож только наточили, и я резанул прямо по пальцу. До сих пор видно. А на животе – от аппендицита. И что, мне отцу всю свою жизнь с самого начала рассказывать, а ему – свою? Представляешь, сколько времени это займёт? И вообще, отцы разные бывают. Одни хорошие, а другие – лучше бы вообще их не было никогда. Каким будет мой, разве узнаешь заранее?

Петька вздохнул. За окном уже вовсю пели птицы, слышалось шуршание метлы по асфальту. Под веки Петьке будто насыпали песка, они чесались и даже на ощупь были красные. Он думал, что хорошо бы всё-таки заснуть, но глаза, как у медведя Морфеуса, не хотели закрываться, таращились в потолок. К тому моменту, когда мама, бледная, грустная и даже ещё неумытая, вышла на кухню, чтобы сварить себе кофе, Петька успел дважды позавтракать (сначала глазированным сырком, потом бутербродом с колбасой), выпить три чашки чаю (с конфетой «Белочка», с сахаром и мёдом), два раза туда и обратно перещёлкать все программы в телевизоре и даже прочитать два абзаца по истории и один по географии. Он пожелал маме доброго утра, помолчал немного, сонно уставившись в окно, а потом сказал:

– Мам, я решил. Я хочу с ним общаться. Так что пусть будет… отец.

Летка сказала, что от метро до её дома пешком всего минут двадцать, так что автобуса они решили не ждать. Погода была терпимая: не очень тепло, зато сухо. А оделся Сашка поосновательнее, потому что после знакомства с Леткиными родителями они собирались ехать в собачий приют. В рюкзаке лежало разрешение от мамы, мобильный, пакет с едой для собак (всю неделю он собирал хрящики от курицы, кусочки колбасы и даже бутерброд в школе съел без сыра, только хлеб с маслом). Летка, вообще-то, говорила, что еду везти не надо, потому что собак и так нормально кормят благодаря спонсорам. Но Сашке хотелось угостить новых знакомых чем-то домашним, вкусненьким.

С Леткой с прошлой субботы они толком не разговаривали, только пару раз созвонились и в мессенджере переписывались: договаривались, где и когда встретятся.

– И что, ты за неделю Петьку ни разу не видел?

Летка шла налегке, руки в карманах. Кроссовки, джинсы, короткая бежевая куртка, чёрная бейсболка на голове. Со стороны посмотришь – будто два пацана идут.

– Видел, конечно. Мы ж в одном классе. Но в школе нормально не поговоришь, перемены короткие, и уши везде. Он мне кое-что рассказал, конечно, но обещал, что если сегодня сможет приехать в приют, то все подробности выложит: как познакомился с отцом, о чём они разговаривают, где были – короче, всё.

– Как он вообще? Нормально? А то я себя представляю на его месте и даже не знаю, что бы я чувствовала.

Сашка и сам с трудом представлял себя в такой ситуации. Всего полгода назад Петька уверял его, что без отца жить вполне нормально, что нет его – и не надо, что есть такие отцы, которых и врагу не пожелаешь. И вот здрасте. Получи, фашист, гранату, как иногда говорил Петька (наверное, у бабушки научился). В школе он был взбудораженный и рассеянный одновременно. На уроках витал в облаках, отвечал невпопад и даже домашку делал через день.

Как ни странно, ни одной двойки ему не влепили, даже в тот раз, когда он, решая уравнение, не сумел правильно умножить шесть на девять. Сашка подозревал, что Петькина мама попросила учителей быть с ним помягче. Она приходила в школу то ли во вторник, то ли в среду, и Сашка видел, как она разговаривала в коридоре с классной. Это, конечно, круто, что Петьке сейчас такая лафа, Сашка даже завидовал ему немного. Но с другой стороны, учиться осталось всего месяц. Как четверть-то заканчивать?

– Да вроде ничего, не жалуется. Говорит, что отец его оказался нормальным. Он почти каждый день забирает Петьку из школы на машине, хоть там идти минут пять всего. Я один раз спросил его: может, они и меня с собой возьмут, раз всё равно домой едут? Но они, оказывается, куда-то в другое место собирались. То ли в магазин, то ли по каким-то делам. Так что он уехал, а я…

– Ну ладно тогда. Вот приедет он – всё у него и узнаем, да? – Летка махнула рукой. – Видишь, за деревьями дом кирпичный? Это мой. Слушай, мы там недолго побудем, ладно? Просто папа и мама очень хотели тебя увидеть, я ж рассказывала им, как мы с тобой летом познакомились. Но задерживаться я не хочу, в приюте дел полно. Между прочим, сегодня и Юлька обещала приехать, так что у нас целая рабочая бригада получится.

Летка жила в красивой и совсем новой высотке, не то что их с Петькой старенькие пятиэтажки. По телевизору рассказывали, что на месте хрущёвок скоро построят новые дома, а всех жильцов переселят в просторные квартиры. Мама обсуждала это по телефону с подругой, и даже папа как-то заходил к ним поговорить на эту тему. Сашка не очень понял про квадратные метры, про поэтапное переселение и вообще про всю эту реновацию. Но ему не очень хотелось куда-то переезжать. Хорошо, если новый дом будет рядом, чтоб и школа та же, и друзья, и привычные магазины, и бассейн, где Сашка занимается три раза в неделю. А если нет?

Надо, наверное, у Летки узнать, как это: новый дом, новая школа. Она в этом должна хорошо разбираться: её родители-геологи столько раз возили то к бабушке в город у моря, то в Москву, то опять к бабушке. Кстати, интересно: а Летка в этом году туда поедет? Сашка спрашивал у мамы, когда у неё отпуск и куда его отправят на каникулы, но она отвечала расплывчато, что, дескать, сама не знает и что надо это обсудить с папой.

– Ты разрешение от мамы везёшь? – Летка открыла замок на заборе, который окружал её дом. – Нормально всё прошло?

– Да отлично просто! Хорошо, что ты тогда к нам зашла и поговорила с ней. Думаю, ты ей понравилась.

– Да? – Летка улыбнулась.

Они уже подошли к подъезду и ждали, пока из дверей выйдет молодая женщина с коляской. Малыш в сером комбинезоне и шапке с кошачьими ушами, глядя на Летку, тоже заулыбался.

– Мишенька, смотри, какие хорошие детки! Воспитанные детки. Мишенька вырастет, тоже таким будет. Да, Мишенька? Ты мой золотой, ты мой…

Женщина говорила ещё что-то – сладким и липким, как ириска, голосом, но тяжёлые подъездные двери уже захлопнулись за ними.

– Детки! – Сашка фыркнул. – Или ещё некоторые говорят «человечек». Типа «Ты такой славный человечек!». Бред. Ну почему у большинства взрослых для детей только два голоса: или сюсюкающий, как у этой, или поучающий? Вот у Петьки, кстати, мама и бабушка и с ним, и со мной всегда разговаривают как со взрослыми, а не как с какими-то… зародышами. И мой папа. И мама нормальная стала в последнее время. Наверное, поняла, что я уже вырос. А твои?

Двери лифта закрылись. Летка, мельком взглянув на себя в зеркало, расстегнула куртку.

– Мои по-разному. Папа после той истории… ну, той, зимней, с приютом и Лисом… В общем, он старается, конечно, но получается не всегда. А мама ничего. Только замучила своей заботой. Что ела, что пила, чтоб не забыла надеть шапку, тёплые носки, куртку. И ещё бесконечное: «Надо учиться, надо учиться, думай о будущем!» Можно подумать, я сама не знаю, что надо учиться. А если всё время думать о будущем, то на настоящее времени не хватит.

Встречать гостя вышли все: и Леткины родители, и Братец Лис. Сашка поздоровался, обнял Лиса, почесал его за ушами. Он немножко скучал по этому рыжему псу, так похожему на Фунта, Леткиного питомца из приюта у моря. Балу, конечно, классный, но совсем ещё маленький. Ребёнок неразумный. А с Фунтом и Лисом, казалось, можно разговаривать, как с людьми, и они всё поймут.

После знакомства Сашку поили чаем на большой нарядной кухне и расспрашивали о школе, о книгах, которые он читает, и о том, кем он хочет стать. Этот вопрос Сашка не очень любил. Во-первых, он ещё не определился окончательно. Во-вторых, ясно же, что желания – это одно, а возможности – совсем другое. Может, он хочет в космос полететь или, как Жак-Ив Кусто, изучать морские глубины. Только не факт, что получится: может, по здоровью не подойдёт или ещё что-то помешает. Всего этого Леткиным родителям Сашка, конечно, объяснять не стал. Сказал, что ему нравятся собаки и другие животные, поэтому он, возможно, станет биологом. Или кинологом. Или даже ветеринаром.

– Значит, тебе природа нравится? – обрадовался Леткин папа. – Тогда пойдём, я тебе покажу кое-что очень интересное!

Летки на кухне не было: она быстренько сжевала бутерброд, кусок вафельного торта и куда-то вышла, хотя её папа был этим явно рассержен (он проворчал что-то вроде «Вечно у тебя дела какие-то, всё бегом, бегом»). Так что Сашке пришлось идти с Сергеем Дмитриевичем.

Что родители у Летки геологи, Сашка знал, но такого он не ожидал. Коллекция минералов была просто фантастической: камни и кристаллы всех возможных форм и расцветок, а некоторые даже пахнут! Леткин папа рассказывал, где и когда он нашёл каждый камень. Он помнил точные даты и даже погоду в те дни! Это было удивительно. Сашкины родители не то чтобы свою работу не любили, но относились к ней спокойно. А Леткин отец говорил о геологии как о чём-то безумно увлекательном. «Вот как, оказывается, бывает, – думал Сашка, поглаживая пальцем голубой шестигранный кристалл. – И как, интересно, выбрать себе такое дело, чтоб на всю жизнь?..»

– Красивый, да? Это голубой кварц, один из самых прочных минералов, в этом его обходят только алмазы и топазы. А ещё он даже в жару остаётся очень холодным, поэтому в древности из него изготавливали специальные шары для охлаждения…

– Пап! Нам пора уже. Ты же нас обещал отвезти, помнишь? – Летка прервала отца на полуслове. Она стояла в дверях гостиной с кроссовкой в руке, и вид у неё был недовольный.

Сергей Дмитриевич расстроился:

– Саша, тебе что, неинтересно? Ты извини…

– Что вы, мне всё очень понравилось! Летка, мне правда интересно.

– А нам всё равно пора. Ну что, отвезёшь? Или передумал?

Пока Сашка одевался в прихожей, он слышал, как Леткин папа говорил на кухне: «Какой хороший мальчик этот Саша! Вежливый, и камнями интересуется. Не то что Женя…» Тут Летка закричала из-за Сашкиного плеча:

– Пап, мы уже оделись и ждём тебя!

Пока они ехали в приют, в машине было тихо. Как-то неприятно тихо. Сергей Дмитриевич, тяготясь общим молчанием, включил радио, начал переключать станции. После англоязычного рэпа и чего-то латиноамериканского остановился на частоте, где мужской голос – немного странный, будто потусторонний – то ли пел, то ли проговаривал завораживающие слова:

– Это группа «Кино», да? – Сашка с заднего сиденья высунулся вперёд, чтобы Сергей Дмитриевич его услышал.

– Да, «Кино». – Леткин папа кивнул головой и чуть убавил звук. – Отличная группа. Сейчас, кстати, их часто перепевают во всяких музыкальных передачах. Слышали?

– Моя мама любит «Кино», слушает иногда. Летка, а тебе нравится? Летка!

– А? – Летка ответила не сразу, сидела, глядя перед собой, и неслышно шевелила губами. Подпевала, что ли? – Да, мне нравится. Стихи со смыслом. Не какое-нибудь «Мальчик мой, ты со мной, я с тобой…»

Летка пискляво передразнила какую-то девчачью группу. Сашке показалось, что получилось смешно, но Сергей Дмитриевич не засмеялся.

– Женя, ну что ты такая… ожесточённая? Сердишься, ехидничаешь, всем недовольна. – Он покачал головой, снова прибавил громкость и уставился на дорогу.

Летка ничего не ответила и отвернулась к окну.

Сашка так редко слышал, чтобы Летку называли настоящим именем, что в первый момент удивлялся: о какой Жене идёт речь? А потом вспоминал, что родители назвали её Евгенией, что она сама, когда была маленькая, говорила вместо Женька – Енька. И что бабушка стала называть её Леткой-Енькой – как песню, очень известную когда-то. Самой Летке придуманное имя явно нравилось больше, чем настоящее. Так что она, кажется, рассердилась на отца.

Сергей Дмитриевич высадил их из машины на асфальтовой площадке недалеко от приюта; попрощался с Сашкой; попросил дочь позвонить, если она задержится, и уехал. Они пошли к воротам, и Сашка решился:

– У тебя с папой что, опять какие-то проблемы? Он вроде ничего плохого не делает, а ты злишься.

Летка молчала так долго, что Сашка уже подумал, что теперь она обиделась на него.

– Да я и сама не знаю. – Голос у неё был немного растерянный. – Вот ты спросил – и я подумала: действительно, чего я сержусь-то? Наверное, никак не могу забыть то время, когда он меня совсем не понимал. Собаку не хотел брать. Воспитывал меня не по делу, придирался всё время. Ты прав, наверное. Надо мне как-то иначе… Ладно, потом поговорим. Смотри, Юлька уже тут!

Леткина подруга оказалась и похожа, и не похожа на неё. То есть внешне совсем другая: волосы светлые и ростом повыше. А вот в характерах у них было что-то общее. Обе сдержанные, не тарахтят без умолку о тряпках, певцах и кино про любовь, как некоторые Сашкины одноклассницы. Не изображают из себя невесть что, не верещат и глаза не закатывают.

Юлька была смешливая, улыбалась гораздо чаще, чем Летка. Пока Сашку знакомили с обитателями приюта, она для каждого находила не только добрые слова, но и шутливые. Черныша спросила, где он потерял белые носки, и пообещала, что купит ему про запас сразу пар десять (у этого пса и правда «носочек» был только на одной лапе из четырёх). Пугливую дворняжку Варвару назвала «тургеневской девушкой», а трёхцветного Макса – «лоскутным одеялом».

Жаль только, что долго пообщаться с Юлькой не получилось. Работница приюта тётя Тамара всем троим дала задания, и они разошлись по вольерам. Убирали мусор, мыли миски, наливали в них чистую воду. Сашке досталась загородка, где жила Ромашка и её щенки, Юлька вообще куда-то ушла, а Летка была в соседнем вольере.

– Ты не бойся её, она ласковая. И щенки подросли, так что она уже не так рвётся их защищать, как раньше. А поначалу – ух, прямо тигрица! Зубы ощерит, рычит. Я была уверена, что не укусит, морда-то добрая. Просто она за детей своих боялась.

– А у неё только два щенка было?

– Нет, сначала шестеро. Но четверых забрали уже. Мы тут все надеемся, что и для оставшихся хозяева найдутся. А вот с самой Ромашкой, боюсь, проблемы будут. Она уже немолодая и не такая уж красавица…

– А мне нравится! И уши смешные – как пушистые лопухи.

– Да мне тоже нравится. – Летка улыбнулась, глядя на Ромашку, которая крутилась у Сашкиных ног и заглядывала ему в глаза. – Только знаешь, не всем по силам и по характеру взять взрослую собаку со всеми её проблемами и прошлым опытом. Милый пушистый щеночек гораздо скорее найдёт себе дом.

Сашке не очень понравились сказанные Леткой слова: показалось, что это был упрёк ему. Дескать, мог бы взять Ромашку или другую взрослую собаку, а выбрал щеночка. «Ми-ми-ми!» Сашка поморщился, вспомнив Милану из их класса, которая то и дело показывает девчонкам фотки котят и щенков в телефоне и пищит от деланого восторга. Она и остальные только и умеют, что пищать. Попробовали бы они вычистить подряд десять вольеров, а потом ещё и выгулять собак, до которых никому нет дела за пределами приюта!

Закончив уборку, Сашка подошёл к Летке, которая подметала мощённую плитами дорожку в проходе между собачьими квартирами.

– Ты считаешь, что я не должен был брать Балу?

Сашка хотел сказать это максимально равнодушно, но, кажется, не получилось.

– Да нет, ты что! – Летка выпрямилась. – Ты подумал, что про щеночка – это я про тебя, что ли? Нет, конечно! Балу с тобой повезло, и дом ему нужен был как можно скорее, он же простуженный был и худой такой – скелетина прямо! И ты ведь хотел сначала Лиса забрать, а он взрослый. Не, Саш. Ты не обижайся и не думай ничего. Это я так, вообще.

– Са ва!

Петька появился ниоткуда, как будто телепортировался прямо к ним за спины. Сашка и Летка одновременно обернулись:

– Привет.

– Какая сова?

Петька засмеялся:

– Французская! Но вообще никакая не сова, а «Са ва». – Петька произнёс это медленно и разборчиво. – То есть «Как дела?» на французском.

– Нормально дела. – Петькино веселье поддерживать не хотелось. – А ты чего так поздно? Вроде собирался одновременно с нами.

– Ну, так получилось. – Петька по-прежнему улыбался во весь рот и вертел головой. – У-у-у, как тут круто! А вы чего, всё уже сделали? Может, ещё что-то надо?

– Надо собак выгулять.

Летка убрала в сарайчик метлу и совок и подошла поближе.

– Только ты, кажется, не очень-то готов к этому, вон как вырядился. Как будто не работать пришёл, а потусить. – Летка говорила ехидно, и взгляд у неё был острый, как наточенный нож. – Ладно, работнички. Вы тут пока поговорите ещё, а я за поводками схожу и посмотрю, где Юлька, а то она куда-то подевалась. Может, к маме зашла в ветеринарный вагончик.

Петька от Леткиного тона растерялся и говорить начал, только когда она ушла.

– Саш, чего она? Вообще, ты мне говорил, конечно, что она бывает такая… ну, резкая, но это как-то чересчур. Я же не виноват!

– А кто виноват-то? И мне заодно досталось. – Сашка расстроенно махнул рукой и присел на бетонный куб возле сарайчика, где, похоже, хранились инструменты и всякие хозяйственные причиндалы. – Где ты был? Обещал ведь помочь нам. И насчёт одежды Летка права. Как ты в белых кроссовках будешь сейчас с собаками по пустырям бегать?

Кроссовки на Петьке были крутые. Сашка не слишком в этом разбирался, но было видно: стоят о-го-го. И джинсы. И куртка. И шарф на шее. У Петьки, который даже зимой шею почти никогда не закутывал! Короче, он стал вообще не похож на себя. Только башка такая же лохматая и веснушки на привычных местах, то есть по всему лицу. От апрельского солнца они потемнели, и Петька напоминал мультяшного героя – того, который «рыжий, рыжий, конопатый».

– Да ладно, Саш! Ну подумаешь – белые кроссовки! Во-первых, их вымыть можно, во-вторых, мне отец новые купит, если эти испортятся. Слышь, дай я рядом с тобой сяду, чё-то я устал. Мы сегодня целый день по магазинам мотались. То есть сначала по папиным делам, а потом в торговый центр. Мне отец – представляешь? – обещал купить колонку, как я хотел, помнишь? И к своему парикмахеру отвести. Но это потом, на неделе. А ещё сказал, что мне загранпаспорт сделает и что на каникулах мы поедем во Францию. Он, правда, маму пока не спрашивал, но я её уговорю. Там Диснейленд есть, ты знал? Отец часто ездит во Францию, у него там какие-то дела. И по-французски спикает, как мы с тобой по-русски, я слышал, он с кем-то по телефону говорил. Я вот думаю: не зря я инглиш всегда терпеть не мог, это, наверное, потому, что у меня отец французский знает. Жалко, что в нашей школе его нет. Но меня пока отец учит, потом я на курсы какие-нибудь, наверное, запишусь. Может, даже в другую школу перейду. А, слушай! Я отцу про Конан Дойла начал рассказывать и Шерлохомса, а он говорит: а ты лучше про французского сыщика почитай. Мегрэ его фамилия. И ещё сказал, кто про него книжки писал, но я забыл. Семёнов, что ли, какой-то?.. Нет, вряд ли. Семёнов – это же русская фамилия. Потом погуглю. Или у отца спрошу. Вообще он ничего оказался, нормальный. И разговорчивый. Рассказывает о себе, о своих делах, о том, как жил… ну, до того, как мы познакомились. А когда мы встречаемся, каждый раз говорит: «Са ва, Пьер!» Я первый раз тоже удивился, а теперь могу и сам так. И ещё знаю бонжуррр, бонсуаррр, орэвуаррр…

Петька так старался говорить по-французски правильно, так гундосил и грассировал, что сидящая в ближайшем вольере лохматая дворняжка зарычала. А у Сашки на душе стало вдруг тоскливо и муторно. Теперь у Петьки есть отец, и он, похоже, классный. У Сашки папа тоже есть, конечно, но не совсем. Да, они видятся почти каждый день, и отношения у них вполне ничего. Но живёт он с новой женой, и хоть Вера весёлая и радуется Сашке, когда он приходит, но всё-таки она… чужая. Только сейчас, слушая друга, Сашка понял, как скучал по папе все эти месяцы. По тому времени, когда он каждый день возвращался с работы – в их квартиру, а не в Верину; как пил чай на кухне, уставившись в экран ноутбука, и иногда бормотал что-то. Но если Сашка хотел поговорить, сразу захлопывал крышку и спрашивал «Ну, как дела? Всё норм? На западном фронте без перемен?» При чём тут фронт и тем более западный, Сашка не понимал, но это было неважно… Да куда же Летка запропастилась? Уже похолодало, а скоро вообще темнеть начнёт. Когда он домой доберётся?

– Саш, ты что, вообще меня не слушаешь? – Петька легонько толкнул его плечом, обтянутым синей блестящей тканью. – Я тут распинаюсь как дурак, можно сказать, делюсь с другом своими переживаниями, а он сидит как пень. И вообще, когда Летка вернётся?

– Да я сам… – начал Сашка, но не договорил, потому что увидел, как к ним от ветеринарного вагончика идёт Летка. Сашка даже встал, такое у неё было лицо – как будто она только что зомби увидела. Или не увидела, а просто узнала, что завтра наступит зомби-апокалипсис.

– Летка. Случилось что-то плохое?

– Очень плохое. Точнее, пока не случилось, но может случиться. И очень скоро.

Петька всё-таки схватил пару. По русскому. Анне Марковне первой из учителей надоело делать вид, что Петька хоть как-то учится, и в самом начале урока она повела себя «довольно вызывающе» (как потом сказал Петька). То есть, невзирая на его несчастный вид и нытьё, что вчера он не успел повторить тему, что плохо себя чувствует, что у него почти температура («Вот, можете лоб потрогать!»), погнала его к доске и заставила разбирать огромное предложение. Петька бекал и мекал, запинался, перепутал подлежащее с дополнением, местоимение с наречием, но окончательно его подкосили падежи. Не сумев отличить творительный от дательного, Петька окончательно разъярил русичку, и она отправила его на место со словами:

– Два, Балашов. Я бы даже сказала, полтора. Жаль, что такую оценку я не могу в журнал поставить. Ты, Балашов, помнишь, что учиться осталось всего две недели? И что скоро годовая проверочная работа? Головой киваешь – значит, помнишь. Ну, тогда выучи наконец падежи! На подготовку тебе один день, потом спрошу по всей строгости.

Домой в этот день они шли вместе, и Петька был скорее зол, чем расстроен.

– У меня, может, отец только что нашёлся! У меня, может, психологическая травма! Я, может, переживаю самый сложный период в своей жизни! А они…

Сашка хмыкнул:

– Петь, ты чего?

Петька на секунду замолчал, а потом хихикнул:

– Да это я маму подслушал. Она сначала по телефону долго говорила, а потом бабушке на кухне пересказывала, что психолог ей и то сказал, и это и ещё всякое посоветовал. Я под дверью притаился, как в засаде, но бабушка меня раскрыла. Она точно сыщиком могла бы работать, от неё вообще ничего скрыть невозможно. Я, например, один раз…

– А вон, кстати, и бабушка твоя, у подъезда с кем-то разговаривает.

– Точно, бабушка! У неё выходной сегодня, а я забыл совсем. А с ней наша соседка, Полина Сергеевна. Я её давно знаю. Фамилия Кокарева. Или Бокарева? Не помню. Один раз в наш ящик её квитанцию положили, и бабушка мне велела занести. Живёт в двухкомнатной квартире, не работает, то есть на пенсии уже. Я когда маленький был, у неё собака была, чёрненькая такая. Прыгучая! Когда меня видела, до лица допрыгивала и в нос лизала. А сейчас она одна. Не собака, конечно, а Полина Сергеевна. У неё, наверное, детей нет и внуков, значит, тоже. Ладно, Саш. Давай по домам. А то мне сейчас ещё бабушке про пару рассказывать, а потом падежи учить. Может, выйдем вечером, погуляем, если отец, конечно, сегодня меня никуда не повезёт. Хотя вроде он сегодня занят. Пойду я. – Петька так глубоко вздохнул, будто набирал в себя не воздух, а решимость признаться бабушке в своём провале у доски. – Ладно, пока!

Петька позвонил через два часа.

– Саш, есть дело для Братства рыжих!

Сашка удивился: Петька не вспоминал о Братстве (и о дедуктивном методе тоже, о чём Сашка даже жалел иногда) с того самого дня, когда сам же его и придумал. Как будто появление отца вытрясло из его головы всё остальное.

– Саш, ты чего молчишь? Занят, что ли?

– Да нет, свободен в общем-то, домашку уже почти сделал. Хотел, правда, сходить к папе с Балу поиграть, убрать за ним и командам поучить. Мне ещё стих нужно наизусть, но это я вечером, перед сном лучше запоминается. Кто-то из пацанов, Глеб, кажется… Да, точно он! В общем, он как-то говорил, что можно под подушку книгу со стихами положить, тогда они сами в голову забираются, пока ты спишь.

– Правда? Может, мне на учебнике по русишу поспать? И падежи в башку заползут, и слова словарные.

Сашка засмеялся:

– Я прям представил, как у тебя безударные гласные и сдвоенные согласные в мозгах копошатся! Да не, вряд ли это помогает. Глеб тогда еле-еле на трояк стих рассказал. А ты падежи-то выучил?

– Ну, почти, – вздохнул Петька. – Бабушка за двойку даже не ругала особо, только расстроилась, так что нужно выучить. Но это потом. А сейчас давай ко мне когти рви. Реально крутое дело есть.

– Н-да, – произнёс Сашка. – То есть для таких вот «крутых дел» ты и придумал Братство? Крыс искать? Н-да.

Они стояли у Петькиного подъезда уже минут пять. Сначала Петька рассказывал, чем предлагает заняться, потом Сашка молчал – недолго, но выразительно. Оказывается, помощь нужна была Полине Сергеевне, той самой Петькиной соседке. У неё сбежала крыса. Точнее, домашний крыс по имени Вилли, как сказал Петька – очень умный и сообразительный. Петьке об этом сообщила бабушка, как и о том, что Полина Сергеевна очень расстроена и что у неё нет сил шарить по всей квартире в поисках убежавшего питомца. Он же мелкий, юркий и мог забраться куда угодно: хоть в шкаф, хоть в коробку какую-нибудь, хоть под кровать – в самый дальний угол. Вот Петька и вызвал Сашку, чтобы пойти вместе и провести расследование: зачем, почему и куда скрылся коварный грызун. Петька так и сказал – «коварный грызун», как будто речь шла о хитром зубастом чудовище.

– Я, Саш, тебя не понимаю. Ты же согласился, что Братство – хорошая идея и что можно потеряшек искать. А теперь? Ладно, ты как хочешь, а я пошёл.

Квартира Полины Сергеевны была похожа на музей и склад одновременно. На склад, конечно, больше. В обеих комнатах вдоль стен стояли какие-то коробки, чемоданы, шкафы – одни с деревянными дверями, другие с прозрачными. Через стекло виднелись стаканы, рюмки, вазы и ещё куча разной непонятной ерунды. На стенах – рамки разных размеров с фотографиями и картинами. Сашка поглядывал на телефон, стоящий на тумбочке в прихожей. Большой коричневый корпус странной формы, на его передней поверхности – диск, в отверстиях которого видны цифры от нуля до девяти. Сверху лежит трубка, соединённая с корпусом проводом в виде спирали. В старых фильмах Сашка видел: чтобы позвонить, нужно засовывать пальцы в отверстия и поворачивать, все по очереди. Ужас, до чего долго и неудобно.

А Петьку поразило количество ковров и ковриков, он даже посчитал их: шесть! В большой комнате – два на стенах и один на полу, в маленькой – по одному на полу и стене. И в коридоре ещё. Замучишься всё это пылесосить. Мама называла ковры пылесборниками, у них дома был только один, совсем маленький: лежал в прихожей, на него ставили грязную и мокрую обувь. Пылесосить его было Петькиной обязанностью, что он и делал минимум раз в неделю. Без особого желания, если честно, а только под нажимом мамы с бабушкой. Петька оценивающе посмотрел на Полину Сергеевну: она же старая совсем! «Надо уговорить её выбросить все ковры, жизнь сразу станет легче и приятнее», – подумал Петька и чихнул.

– Будь здоров, Петенька! Я тут чайник поставила, и печенье у меня есть вкусное, сама пекла. Сейчас будете или после? – Полина Сергеевна вышла в прихожую медленной, прихрамывающей походкой.

– Не, сейчас не будем, мы обедали оба. Давайте мы лучше сразу искать начнём. Да, Саш? Мы же не будем чай пить?

Сашка от чая не отказался бы – ему очень хотелось попробовать домашнего печенья. Мама всё время занята, приходит поздно, даже шарлотку перестала печь. У папы с Верой тоже только магазинное всё. Но Петька прав: раз уж пришли, надо сначала дело сделать.

– Вы расскажите нам, что случилось-то? Почему он убежал. Винни? Я что-то забыл, как его зовут, вашего крыса.

– Вилли, – поправил друга Петька. – Такое имя… необычное.

Полина Сергеевна улыбнулась, отчего её лицо, и без того морщинистое, ещё больше измялось и стало как гофрированная бумага.

– Да он носатенький у меня и усатенький, и глазки такие живые, весёлые. Поэтому я его в честь одного певца назвала, моего однофамильца. Вы вряд ли его знаете, молодёжь такое не слушает. А что случилось – я вам расскажу. Только давайте на кухню пройдём, мне стоять тяжело, нога болит.

Когда они расселись по табуреткам за небольшим столиком, Полина Сергеевна придвинула к Сашке миску с печеньем и подмигнула. «Наверное, заметила, как я на него смотрю», – подумал Сашка и смутился. Но удержаться не было сил, так что, пока Полина Сергеевна рассказывала о побеге Вилли, Сашка по чуть-чуть откусывал от румяного кругляша, который оказался очень вкусным.

– Вилли вообще-то в клетке живёт. Может, вы видели, стоит на полу в комнате. Я его там не закрываю почти никогда, если только ухожу надолго. Но ему там нравится: там и вода, и еда, и постель, и колесо я ему купила с последней пенсии. Я клетку обычно на столик журнальный ставлю, а тут решила столик этот от пыли протереть. А клетку на коробки переставила. Так-то я стараюсь, чтоб чисто было. Но сил у меня стало не очень много. И много всего накопилось. – Полина Сергеевна развела руками и виновато улыбнулась. – Каждый день говорю себе: нужно всё перебрать и выбросить половину, а вот никак! Жалею. В каждой вещи – память… Да что это я? Вам это всё неинтересно, наверное. Я ж про Вилли хотела… В общем, стала столик протирать и как-то оступилась. Нога подломилась, я стала заваливаться и руками машу, за коробки схватилась, а они как посыплются сверху! А клетка с высоты как грохнется!

Петька ахнул:

– А в клетке – Вилли!

– Ну да. – Лицо у Полины Сергеевны скривилось. – Он испугался, конечно, бедненький. Выскочил оттуда и спрятался куда-то. Второй день найти не могу. Что смогла, перерыла, за коробками смотрела, шваброй под диваном шебуршила. А он всё не выходит! – Полина Сергеевна наклонила голову, достала из кармана халата платок и стала вытирать глаза.

Искать Вилли Сашка и Петька отправились одни, оставив Полину Сергеевну на кухне. Во-первых, у неё после падения болела нога, так что толку от неё было мало. Во-вторых, она уже искала и не нашла. В-третьих, «нужен был свежий взгляд на проблему». Так выразился Петька и достал из кармана небольшой кусочек сыра в пакете, фонарик и рулетку.

– Сыр для приманки, как ты понимаешь, – сказал Петька важно. – Я этот пакет прямо себе на руку привяжу… Нет, не держится. Ну, тогда на шею, хорошо, что ручки длинные. А фонарик – чтобы под кроватью светить и в тёмных шкафах.

– А рулетка? Будешь пойманному Вилли длину хвоста измерять? Или размах ушей?

Петька засмеялся. Он вообще был не обидчивый.

– Ну, я подумал: что может понадобиться сыщику для расследования? Хотел ещё лупу взять, но не нашёл.

– Думаю, лупа вряд ли пригодилась бы. Вилли должен быть виден невооружённым глазом, если, конечно, не похудел за сутки до микроскопических размеров. – Сашка встал посреди большой комнаты и посмотрел вокруг. – С чего начнём?

– Давай выберем исходную точку и пойдём по кругу. – Петька на секунду задумался и указал пальцем на пирамиду из стульев и каких-то пакетов в углу у окна. – Вот!

Они на всякий случай посмотрели за шторой, хотя Полина Сергеевна говорила, что там уже искала. Вилли не было ни на подоконнике, ни под батареей, так что они двинулись дальше. Разобрали и опять поставили друг на друга целый штабель картонных коробок, а Петька даже не поленился в каждую заглянуть. Отодвинули комод со стоящим на нём телевизором и обнаружили у стены комки пушистой пыли, два носовых платка и очки с дужкой, обмотанной изолентой. Сдвинули с места диван, посветили под него и пошарили за ним. Странную штуку в виде ящика на высоких ножках трогать не стали. Передняя стенка у ящика была затянута желтоватой выгоревшей тканью, а ещё там были круглые ручки и что-то вроде шкалы с цифрами. Петька сделал предположение, что это какое-то музыкальное устройство. Может, радио? Почему тогда такое огромное? Но прятаться там было негде, так что после они обследовали обеденный стол, на котором лежали коробочки с лекарствами и стояли какие-то шкатулки. Скатерть свисала почти до пола, и Сашка, присев, заглянул и туда. Никаких укромных мест там не обнаружилось.

– Слушай, мы даже половины квартиры ещё не проверили! А я уже устал.

Петька сел прямо на пол и снова чихнул. Пакет с сыром болтался у него на шее, как слюнявчик.

– Да я тоже. – Сашка сел рядом. – Но мы же не можем просто взять и уйти?

– Нет, конечно. – Петька вздохнул. – На сколько это затянется, как думаешь? Часа на три, наверное, не меньше. А мне ещё параграф по истории читать и падежи повторять.

– Историю я сам ещё не доучил. А падежи можем…

– Да ну, – заныл Петька, – это скучно и противно.

– Я попробую придумать, чтоб не противно… А, вот! Можно искать Вилли и рассказывать о том, что мы делаем. И определять, где какой падеж. Ну например… – Саша задрал голову к потолку, словно надеялся что-то на нём прочитать. – Придумал! Сыщики ловят крысу! Ну, давай. Кто, что?

– Сыщики! Именительный! – выкрикнул Петька и сдвинул в сторону большой чемодан, который, к счастью, оказался не очень тяжёлым. – Ищут кого, что? Винительный! Круто, давай ещё!

– Мы думаем о Вилли.

Петька молчал.

– Ну ты чего? Мы разговариваем о Вилли, мы думаем о Вилли. Ну?

– Забыл, – сказал Петька упавшим голосом и выронил из рук мешок, набитый какими-то тряпками.

– О ком, о чём, предложный. Вспомнил? Давай дальше. В мешке нет Вилли. Кого, чего?

– Родительный!

В комнату заглянула Полина Сергеевна.

– Что такое? К родителям вам нужно? Так вы идите, если что. – Она вздохнула. – Я уж сама как-нибудь.

– Да нет, это мы так. Вроде как учимся заодно. Вы не волнуйтесь, мы скоро уже закончим и обязательно… найдём… вашего крыса, – пропыхтел Сашка, впихивая кресло в узкий промежуток между столом и чемоданом.

Сашке никак не удавалось справиться в одиночку, так что Петьке пришлось ему помогать. Кресло сопротивлялось, как живое: цеплялось ножками за ковёр, пихало боками всех и всё вокруг.

– Вот я сейчас этому креслу!.. – Петька занёс ногу, собираясь пнуть капризную мебель, но тут Сашка как-то хитро его повернул, и оно встало на своё место.

– Кому, чему, дательный, – сказал Сашка и с облегчением вздохнул. – Один падеж остался. Творительный.

– Я помню. – Петька подошёл к огромному гардеробу, который был так набит вещами, что, казалось, разбух изнутри. Даже дверцы были закрыты не до конца. – Один падеж остался и один шкаф в этой комнате. Если не найдём, придётся в спальне искать.

Он немного помолчал, держась рукой за потемневшую фигурную ручку гардероба.

– Ну ничего, справимся, да? А я тоже придумал, смотри! – Петька открыл дверцу. – Я открываю шкаф рукой, кем, чем – о-творительный падеж!

– Вилли убежал потому, что Полина Сергеевна свалила его клетку на пол… рукой! – присоединился Сашка. – Кем, чем – на-творительный падеж!

– Мы помогаем Полине Сергеевне, ищем Вилли с… этим, как его там?.. С усердием и старанием! С чем, с кем – благо-творительный падеж!

Петька полностью открыл дверцы шкафа, одной рукой направил в него луч фонарика, а другой потянулся вверх и зацепился за какую-то тряпку. И тут случился катастрофический одеждопад: на Петькину голову сплошным потоком валились кофты, штаны, рубашки, полотенца, всякие другие вещи. Петька бестолково махал руками, пытаясь их удержать, но ничего не получалось, вещи не останавливались и с минуты на минуту должны были засыпать Петьку до самой макушки. Сашка рванулся вперёд, чтобы помочь, но тут Петька заорал дурным голосом, будто его режут.

Через несколько секунд Сашка увидел друга, стоящего по колено в куче одежды. На правом плече у него висел цветастый платок, за рукав левой руки зацепилась зелёная кофта, а на лохматой рыжей голове сидел серо-коричневый крыс Вилли, моргал глазами-бусинками и явно принюхивался к сыру.

– А ты чего так орал-то? – спросил Сашка Петьку уже на улице, куда они вышли спустя полчаса.

В карманах у обоих лежали пакеты с домашним печеньем. Полина Сергеевна поблагодарила их раз двести, наверное. И никак не отпускала, всё хотела накормить супом, напоить чаем, предлагала поиграть с Вилли, который после заточения в шкафу долго пил, потом ел, а потом сидел на руках у Полины Сергеевны, жмурился и цеплялся за её пальцы своими розовыми лапками, до ужаса похожими на человеческие.

– Я бы на тебя посмотрел! Представляешь: я фонарик направил в шкаф, барахло сыплется, заваливает меня, как снежная лавина. И вдруг – чьи-то глаза красным в глубине светятся! И этот кто-то на меня ка-а-ак прыгнет, прямо на голову! Я уж думал – всё. Это, Саш, не Вилли, а какой-то Баскер-Вилли!

Сашка засмеялся:

– Крыса Баскер-Вилли! Если б Конан Дойл не умер, мог бы ещё один рассказ написать. Про знаменитого сыщика Петра Балашова. – Сашка хлопнул Петьку по плечу.

– Не, не так! – Петька выставил перед собой ладонь и выжидающе уставился на Сашку. – Ну, давай!

– Что давай-то? – спросил Сашка, но потом вспомнил и дважды стукнул кулаком по Петькиной ладони, сначала пониже, потом вверху. – Ну что, по домам?

– Подожди. – Петька как-то мялся, сжимал челюсти и хмурил лоб. – Я хотел тебя спросить. Про отца.

– Про моего?

– Да нет! Про моего!

Сашка удивился: он же вообще ничего не знает о рыжем человеке. Видел его всего раз, и, честно говоря, впечатления о той встрече остались не очень приятные. Но разве об этом скажешь Петьке?

– Ну давай, спрашивай.

– Я что хотел узнать. – Петька говорил нерешительно, что было на него совсем не похоже. – В общем, вот. Отцам же должно быть интересно всё про своих детей, да? Ну, они должны их спрашивать, как у них дела, что они любят и что нет, как день прошёл и всякое такое. Твой спрашивает?

– Мой? – Сашка задумался. – Да как-то через раз. То спросит, то нет. Но мы видимся каждый день почти, и я сам обычно говорю, что получил в школе, что завтра собираюсь делать. А твой не спрашивает?

– Он больше о себе рассказывает. Я уже всё про него знаю, кажется. Ну, не всё, наверное, но много. Про учёбу. Про то, что он собирался наукой заниматься. А потом в бизнес ушёл, но диссертацию всё-таки написал. Круто, да? То есть он и работал, и писал, причём не доклад какой-нибудь на одном листочке, а страниц сто, не меньше. Я бы не смог, наверное. Он строительством занимается, я тебе говорил? Мы пока с ним по Москве ездили по делам, он мне показывал всякие здания, которые его компания построила. Красивые. Говорит: «Я меняю мир к лучшему».

– Ну так это же хорошо, разве нет?

– Хорошо, конечно. Но знаешь, как только я начинаю о себе рассказывать, он будто и не слушает. Лезет в телефон почту смотреть, или ему звонит кто-то, или ещё что-нибудь мешает.

– Петь, он же занятой человек. Бизнесмен. И, может, он сначала всё о себе расскажет, а потом тебя расспрашивать начнёт. Ты подожди! Мало времени прошло, вы же всего пару недель как познакомились. – Сашка старался говорить убеждённо, но сам не слишком верил этим предположениям.

– Да, точно. Ты прав, наверное. – Петька слегка приободрился. – Ладно, пойдём по домам, да? Уроки доделать надо, а то если я ещё пару схвачу, меня с отцом на майские никуда не отпустят, бабушка уже предупредила.

Петька уже направился к подъезду, но вдруг развернулся.

– Знаешь, я, когда стану взрослым и начну работать, буду себе всё новое покупать. Только вещь испортилась или просто старой стала, сразу буду выбрасывать, а не копить всякий хлам. Отец говорит, что за старое барахло только лохи держатся.

Петька пнул носком белоснежной кроссовки лежащую на крыльце банку и, сопровождаемый её звоном, скрылся за дверью.

– Ну вот, Балу, все нас бросили.

Сашка сел прямо на линолеум и обнял пса, который сразу же перевернулся на спину и подставил розовое пузо – чеши! Пузо было мягкое и тёплое, морда у Балу забавная, в животе у Сашки лежали котлеты, картофельное пюре и два эклера. В двух пустых квартирах стояло три телевизора и два компьютера – смотри, развлекайся сколько хочешь. Всё вроде хорошо, даже замечательно. Но Сашка не только грустил, но почти страдал.

Началось всё с того, что маму позвали на дачу. Она не сказала, кто пригласил, просто, как будто между делом, спросила его за ужином:

– У тебя планы на начало мая есть? Может, вы с папой куда-то собираетесь?

– Нет пока, – ответил Сашка, ковыряя вилкой голубец (капусту он не любил и из голубцов съедал обычно только начинку, хоть мама и ворчала). – Наверное, просто схожу к нему в гости. Или кино вместе посмотрим. А что?

– Да меня тут на дачу пригласили. С ночёвкой.

Сашке показалось, что мама немного нервничала, хотя о чём ей было переживать? Два дня выходных, погоду обещают хорошую, и лето скоро!

– Хочешь, вместе поедем. – Мама вела себя как-то странно: уже в пятый раз протирала вымытую тарелку, как будто хотела стереть с неё не только воду, но и нарисованные ромашки. – Там, правда, только взрослые будут. И ехать далековато…

– Не, я лучше дома побуду. Ты не волнуйся. Ты только денег мне оставь. – Сашка покосился на маму, проверяя, как она отнесётся к этой идее. – Ну или еды какой-нибудь. Только не голубцы!

Мама хмыкнула:

– Ладно уж. Выковыривай всё, капусту я доем потом. Но ты точно не хочешь?

Сашка дачи не очень любил. Прошлым летом они ездили под Волоколамск к маминой подруге, на целых три дня. Клубника, крыжовник, грибы в лесу – это, конечно, было неплохо. Но комары, несмотря на разные мази и пшикалки, искусали Сашку так, что он чесался ещё неделю после возвращения.

А в маму в последний дачный день ещё и клещ впился. Его достали и положили в банку, а после отнесли в специальную лабораторию, чтоб проверить на энцефалит и болезнь Лайма. «Клещ совершенно здоров, а значит, и я тоже!» – торжественно сообщила мама спустя неделю им с папой. Да, папа тогда ещё жил с ними… Сашка зажмурился и лёг на пол рядом с Балу, уткнувшись лицом в пушистую бежевую шерсть. Пусть никто никогда не узнает, что он может в одну минуту раскиснуть, как сопляк какой-нибудь…

В общем, на дачу с мамой он не поехал. Она ушла из дома утром последнего рабочего дня и после работы не вернулась, зато позвонила раз десять: и днём, и вечером, и совсем уже поздно, чтобы убедиться, что он ложится спать. Странные эти взрослые. Звонила-то на мобильный! И он мог находиться где угодно, а маме бы сказал, что уже и зубы почистил, и умылся, и поужинал. Хотя это и на самом деле было так.

Правда, он не признался, что все выходные проведёт один. Потому что Вера, оказывается, за день до праздников уехала по своим журналистским делам, но не очень далеко. Папа вечером накануне Первого мая позвонил Сашке и сказал, что хочет сделать Вере сюрприз: приехать неожиданно и провести с ней пару дней: «Ничего? Ты же не обидишься? А в следующие выходные мы с тобой в кино сходим или ещё куда-нибудь». И Сашка ответил: «Конечно, не обижусь» – и пообещал, что позаботится о Балу.

А про маму папа ничего не спросил, так что и Сашка ему ничего говорить не стал. Потому что ему захотелось провести эти дни совсем одному, без взрослых, без их поучений, вопросов, без постоянной заботы, которая иногда просто бесила. Кстати, если ничего не выдумывать, а просто сказать не всю правду, это тоже будет враньём? Скорее всего, мама с папой посчитают, что да. Сашка шмыгнул носом: достанется ему, наверное. А может, обойдётся?

Хоть бы Петька был в Москве! Но он тоже уехал за город на все выходные, с отцом. Сказал, что, может, позвонит, если будет время. Но, судя по всему, ему не до Сашки, как нередко случалось в последние пару недель. Всё время с отцом, всё время мотается куда-то. А ради французского даже готов в другую школу переходить! Сашка не очень верил в то, что это возможно, но вдруг?..

Чаю, что ли, попить? Вроде он конфеты в шкафу видел. На кухне телевизор был маленький, но зато не нужно тащить в комнату чашку и вазочку с «Грильяжем» и «Красной Шапочкой». Сашка посмотрел боевик, потом комедию, потом канал со смешными роликами про животных. Когда за окнами стемнело, он, покормив Балу и убрав за ним, вернулся домой, поужинал колбасой и печеньем. Можно было поиграть на компе, но он не стал. Мама всегда следила, сколько времени он проводит за любимой стрелялкой. А тут никто не запрещает, а не хочется. Поразмышляв о том, какое странное существо – человек, Сашка заснул на мамином диване, даже не успев раздеться. Последняя мысль, мелькнувшая в сонной голове, была о Летке.

Утром он позвонил ей ещё до завтрака. Оказалось, что Летка вчера была в приюте, а сегодня – дома, у неё «уроки и ещё кое-какие дела».

– И что там, в приюте? Есть новости?

Сашка задавал этот вопрос почти каждый день: то писал Летке в мессенджере, то звонил, и каждый день Летка отвечала одно и то же:

– Хороших пока нет. Но мы пробуем что-нибудь придумать.

«Плохое», которое могло случиться «очень скоро», заключалось вот в чём: собачий приют располагался на территории, принадлежащей какому-то предприятию. Ни фабрики, ни завода там, конечно, уже и в помине не было («Закрылись сто лет назад, ещё до моего рождения», – сказала Летка), но были старые склады и пустыри. Поэтому пять лет назад организаторы приюта взяли часть земли в аренду и стали обустраивать: отгородили вольеры для собак, пригнали строительный вагончик, где разместился ветеринарный кабинет.

За эти годы владелец земли несколько раз поднимал арендную плату, но не сильно. Как-то справлялись: спонсоры помогали и просто добрые люди. А две недели назад грянул гром: владелец продал свою собственность, и скоро на этом месте не останется ни складов, ни вольеров, а потом приедут краны и экскаваторы, придут рабочие и начнут строительство. Может, возведут жилые дома, может, какой-нибудь торговый центр. Неважно, что именно. Главное, что приюту придётся куда-то переезжать.

Прежние владельцы земли сообщили, что на оформление всех положенных документов у них уйдёт два месяца и к завершению этого срока на месте убежища для бездомных животных должна быть голая земля. И теперь все, кто заботился о собаках, пытались найти для приюта другое место. А ещё нужны были деньги на аренду участка и на обустройство; кто-то должен был разобрать и собрать вольеры, кому-то предстояло погрузить и перевезти собак в их новый дом.

– Им, этим людям, которые выгоняют приют, вообще всё равно, куда денутся эти собаки? – в очередной раз возмущённо спросил Сашка.

– Наверное, всё равно, – устало ответила Летка. – А может, и нет. Только они сделать ничего не могут. Или не хотят. Я не знаю. Саш, ты извини, мне пора. Я тут из-за приюта учёбу запустила, мне нужно к завтрашнему дню кучу всего прочитать и написать. А то с родителями уже проблемы.

– Слушай, я могу чем-нибудь помочь? Не с уроками, конечно, а с приютом.

– Я не знаю даже. Нет, наверное. Этим взрослые занимаются: узнают, встречаются, договариваются. Понимаешь, проблема ещё в том, что территория для приюта должна быть в безлюдном месте. Собаки лают, иногда воют по ночам, так что рядом с жилыми домами их поселить нельзя. Но земля далеко за городом нам тоже не годится: все, кто постоянно работает в приюте, и волонтёры живут в Москве, им будет неудобно добираться. Слушай, а у вас в районе нет каких-нибудь складов или пустырей? Ты поспрашивай там. Может, родители подскажут. Если найдёшь такое место, узнай его адрес, а я передам кому надо. Ладно?

После разговора с Леткой Сашка пошёл к Балу и оттуда позвонил сначала маме, а потом Петьке. Мама сказала, что приедет часов через четыре-пять. Сашка доложил, что всё у него в порядке, что он здоров, что позавтракал и что сейчас у отца. Но о том, что папа в отъезде, как и Вера, снова почему-то не сказал, хотя, наверное, стоило. Тогда мама отругала бы его по телефону, а к возвращению уже успокоилась бы.

Потом он попытался дозвониться до Петьки, но там всё время отвечали то «телефон абонента выключен», то «абонент недоступен». Странно. В какие дебри забрался его друг, что там даже телефон не ловит?

Петька объявился часа через три, когда Сашка был уже дома и расстреливал монстров из гранатомёта. Из-за Петькиного звонка он не успел вовремя нажать клавишу и… Чёрт!

– Петь, ты, как всегда, вовремя! – Сашка был сердит и даже не пытался это скрыть. – Когда ты нужен, то абонент недоступен. А когда…

– Да ладно, чувак! Ну чего ты? Давай ко мне, я тебе такое покажу!

– Ладно. А может, ты ко мне? У меня дома никого.

– Не, лучше ты. Мои все тут и вряд ли меня отпустят. – Петька понизил голос: – А если ты придёшь в гости, они тебя не выгонят. Ты им нравишься. Ну, давай, чел. Я тебя жду.

По дороге Сашка уже не в первый раз думал, что с Петькой что-то не так. Но что именно, так и не успел ни понять, ни сформулировать: идти было недалеко, всего два дома и за угол повернуть. Петька открыл дверь сразу, будто дожидался прямо в коридоре, и потащил Сашку в свою комнату, даже не дал толком поздороваться с тётей Олей, которая стояла в дверях кухни с Мухой на руках.

– Смотри, что мне подарили! – Петька вынул из кармана новый смартфон – с большим экраном, в матовом металлическом корпусе. – Крутяк, да? Не айфон, конечно, но по сравнению с моим прежним – реально крутой. Мне папин друг подарил. Увидел мой телефон, говорит: «Георгий, чего это у тебя сын с таким старьём ходит?» А потом принёс вот этот – новенький, прямо в коробке. Вроде кому-то собирался дарить, но отдал мне. А старый мой вообще сразу хотел в помойку швырнуть, но я сначала с него всё в этот перекинул. Ну, крутой же, да? Я музыки накачаю, а потом отец мне колонку купит, буду ходить по улице и слушать где захочу. А дача, где мы были, как раз его, Игоря Николаевича. Но вообще это не дача никакая, а загородный дом. Огромный, двухэтажный, в пристройке даже бассейн есть. Всего пятнадцать метров, правда, но всё равно норм, я четыре раза плавал. И сауна при бассейне. Я не пошёл, не понимаю я этого – сидеть в жаре и потеть. Мы в это время с Тимом – это сын Игоря Николаевича – в приставку резались. Потом шашлыки жарили. Вообще, народу много было. Все весёлые. И ко мне нормально отнеслись. Спрашивали, как я учусь и кем хочу стать…

Петька ещё долго рассказывал про дом, про зимний сад и камин, который они разжигали с другом отца. Про огромную барбекюшницу, куда поместилось килограммов десять шашлыка, и стейки, и сосиски длиной с полруки. Восхищался машинами, на которых приехали гости. Говорил про Тима, который уже умеет водить и надеется, что на совершеннолетие отец ему подарит спорткар. Планировал, как на неделе они с отцом наконец-то купят обещанную портативную колонку. Сашка сидел, слушал и вдруг понял, что больше всего на свете ему сейчас хочется уйти.

– Петь, я пойду. У меня мама, скорее всего, домой уже вернулась. А ты, наверное, своим ещё не успел рассказать.

Они уже выходили из комнаты, и Сашка только-только собрался признаться другу, что всегда немного завидовал кухонным посиделкам, когда Петька вёл с мамой и бабушкой долгие беседы обо всём на свете, как друг довольно громко произнёс:

– Да ну их, эти бабские разговоры! Ну, давай, чувак. Завтра в школе увидимся.

Сашка надеялся, что ему показалось, но он был почти уверен, что, пока Петька всё это говорил, его мама стояла в дверях кухни. И лицо у неё было застывшее, как на улице в сильный мороз.

Дома было тепло, пахло оладушками, а мама накрывала на стол и крикнула Сашке:

– Привет! Давай мой руки, я шашлыка немного привезла и оладушки пожарила, будем обедать. Или ужинать. – Мама рассмеялась, как будто сказала что-то очень смешное.

Сашка жевал жёсткий шашлык, потом оладьи и прикидывал, нужно ли идти в квартиру к Вере, чтобы покормить Балу и убрать за ним. Папа не сказал, во сколько точно вернётся. А вдруг только завтра?

– Саша, у тебя мобильный звонит. Наверное, в кармане ветровки оставил.

Звонил папа, и Сашка, обрадовавшись, первым делом спросил его: «Ты уже вернулся?» Оказалось, что папа уже дома и собакой займётся сам, так что Сашка снова сел за стол. А мама, которая на лету ловила любые его оговорки, спросила с подозрением:

– Это откуда папа вернулся? Он уезжал куда-то?

Врать маме в лицо Сашке было противно, так что он выложил всё. И про то, что двое суток провёл один, переходя из одной пустой квартиры в другую. И про проблемы в приюте. И про Петьку, который сам на себя не похож и всё время хвастается новыми вещами и поездками с отцом то туда, то сюда. Закончив рассказ, он замолчал и исподлобья посмотрел на маму. Сейчас начнётся!..

– А я заметила, что ты какой-то мрачный. Давно тебя знаю. – Мама хитро улыбнулась, села напротив и положила свою мягкую ладонь на Сашкины руки, сжатые в кулаки. – Ну, чего ты, а? Из-за приюта переживаешь? Не уверена, но попробую помочь. Давай договоримся так: я по своим каналам узнаю, есть ли у нас тут неподалёку подходящие места. Если что-то выясню, сразу сообщу вам с Леткой. А по поводу Петьки… Ты же знаешь такую поговорку – «друг познаётся в беде»? Как думаешь, это правда?

– Ну конечно! – Сашка даже подпрыгнул на табуретке. – Вот, например, летом, когда к Летке на пляже один пьяный приставал, я её защитил. И Петьке я сто раз помогал, а когда ему в прошлом году собаку не подарили, то есть не сразу подарили, я его успокаивал. И Петька меня – тоже, когда папа… Ну, ушёл. А ты думаешь, что это неправда?

– Я думаю, правда. Только не вся, надо бы дополнить её, эту поговорку. Потому что друг, конечно, познаётся в беде, но, я думаю, ещё больше – в радости. Ты сейчас рассказывал, как друзьям помогал, и всё время говорил «я, я, я». Я утешал, я защитил, я успокаивал. Да ты не обижайся! Это нормально. – Мама усмехнулась. – Человеку приятно чувствовать себя благородным… Или смелым, или отзывчивым. Или всем сразу. – Мама улыбнулась, но как-то грустно. – И проявлять эти качества, если кто-то рядом попал в беду, гораздо легче, чем если у этого, рядом, случилась большая радость.

Сашка задумался и только-только собрался что-то сказать, как мама продолжила:

– Это тоже нормально, кстати. Человек сложно устроен, и в нём не только хорошее есть, но и всякое неприятное. Зависть, например. Или злость. Я и сама, честно говоря… – Мама осеклась, словно сама себя остановила. – Ладно, это сейчас неважно. Так что думаешь? Согласен со мной?

Сашка ничего не ответил. Внутри у него было неприятно и холодно.

– Саша, это не стыдно – завидовать, если, как говорится, делать это «по-белому». Ведь главное – к чему зависть приводит: к злобе или к стремлению сделать что-то правильное, например добиться такого же успеха, как твой друг. А в случае с Петькой – может, тебе стоит попробовать порадоваться за друга? За то, что у него теперь есть отец. Это же здорово: не было всю жизнь, а теперь есть! Ты чаю ещё хочешь? Я себе налью, а то у меня в горле пересохло…

Сашка размешивал в чае прошлогоднее варенье и, глядя, как гоняются друг за другом коричневые земляничины, думал о том, что мама, наверное, права. Но Петька же изменился! Про маму с бабушкой всякое говорит и подаркам отцовским радуется так, будто ему никто никогда ничего не дарил. А ещё (и это было чуть ли не самое тягостное) Сашка этому новому изменившемуся Петьке вроде и не нужен стал. Он сказал об этом маме.

– Люди вообще меняются. – Мама собирала со стола тарелки, ставила в холодильник масло и сметану, потом мыла посуду. – А у вас сейчас ещё и возраст такой. Ты дай ему время, ладно? И кстати, насчёт подарков. Тебе папа часто их дарит?

– На каждый день рождения, на Новый год, на всякие другие праздники, – перечислил Сашка, – а иногда и просто так.

– Вот именно! А теперь представь, что всех этих подарков не было и что тебе начали их вручать только сейчас – за все годы сразу. Я подозреваю, что Петька и половины этого количества от отца ещё не получил. Саша, мне нужно кое-что по работе сделать, и тебе не мешало бы к школе подготовиться. Так что пока с разговорами закончим, ладно?

Уже лежа в постели, Сашка вспомнил, что мама так ничего и не сказала про два дня, который он провёл в одиночестве. Не ругалась, не обвиняла его во вранье и непослушании. Она наверняка вспомнит. И будет плакать, как тогда, когда папа их бросил, и снова будет называть его «горе моё»… А ведь этого не случалось уже несколько месяцев! После Нового года мама, как по волшебству, стала гораздо веселее. И хотя по-прежнему не хотела и слышать о Вере, спокойно отпускала сына в её квартиру. Правда, возвращалась с работы поздно, а иногда куда-то уходила без Сашки даже в субботу-воскресенье. «Наверное, у неё наладилась личная жизнь», – со знанием дела заявил Петька, когда Сашка (примерно с месяц назад) поделился с другом своими наблюдениями. Думать о маминой «личной жизни» почему-то было неприятно, хотя пока она, похоже, шла на пользу и Сашке, и их с мамой отношениям.

Скрипнула дверь, мама вошла в комнату и села на край его кровати.

– Я не сержусь, что ты мне не сказал про папин отъезд и про то, что останешься один. И наказывать не буду. Но ты больше так не делай, пожалуйста, хорошо? – Она провела рукой по Сашкиной голове. – Всё, спокойной ночи.

Сашка окликнул маму, когда она была уже в дверях:

– Мам. А мы с тобой друзья?

– Это сложный вопрос. – Мама вернулась в комнату и села за Сашкин письменный стол. – Вообще-то, конечно, да. Но, понимаешь, дружба всё-таки подразумевает равноправие, а у нас с тобой другие отношения, и я за тебя отвечаю. А ещё друзья могут поссориться и больше никогда не увидеться, и каждый из них может потом завести новую дружбу. А ты моим сыном будешь всегда, и я всегда буду твоей мамой. Так что мы больше, чем друзья.

В темноте никак не разглядеть маминого лица, но по голосу было слышно, что она улыбается.

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто ты говорила, что друг познаётся не только в беде, но и в радости. А моя радость сейчас – это Балу. Скажи, только честно… Ты когда-нибудь разрешишь, чтоб он жил с нами?

Петьке было стыдно. Не ежеминутно, но часто, как никогда раньше. Он не сразу понял, что с ним такое происходит и почему внутри ворочается мутное, тошное, будто бы даже пупырчатое, как огромная тропическая жаба, которую Петька однажды видел по телевизору. А потом понял: это ему стыдно. Даже не перед Сашкой, Леткой, мамой, бабушкой, а словно бы перед самим собой. Что с этим делать, он не знал, и как избежать этого – не знал тоже. Но самым странным и даже пугающим был не сам стыд, а недоумение: почему он, Петька, почти взрослый, сознательный и рассудительный человек, всё время делает то, от чего жаба оживает и начинает толкаться?

Вот зачем он тогда, в приюте, наврал Сашке и Летке? Зачем?! Но наврал ведь, натрындел, наворотил небылиц с три короба. По сути, вроде всё правда: и поездки, и магазины, и разговоры, а по факту… На самом деле не так уж здорово было проводить время с отцом. Не совсем противно, нет, но не настолько хорошо, как Петька уверял друзей и себя. Не так уж хотелось ему, мучаясь в пробках, мотаться по городу по непонятным отцовским делам, подолгу сидеть в холлах гостиниц и бизнес-центров, иногда в таких неудобных и жёстких креслах, что от них болела… В общем, всё болело. А кое-где кресла оказывались вроде и удобные, но такие глубокие, что Петька с его ростом не мог сразу выбраться. Сядешь – ноги выше головы торчат, а если хочешь подняться, то начинаешь барахтаться, как в куче ваты или болотной жиже.

А бесконечно сидеть в приёмных, где ненормально тонкие и высокие молоденькие сотрудницы сладко сюсюкали и пичкали его шоколадками? У-у-у, тоска! Отец, уходя в кабинет к очередному важному человеку, негромко, но строго говорил Петьке: «Сиди тихо, ничего не проси, телефон не включай, это неприлично». И он ведь не просто говорил, а почти приказывал! Поныть Петька, как он привык с мамой и бабушкой (ну, мам, ну я чуть-чуть, ты когда придёшь, а то мне ску-у-учно!), почему-то не решался и шоколад, между прочим, терпеть не мог.

Петька не один раз замечал, что отец им вроде как хвастается. Типа, это мой сын, познакомьтесь, отличный парень и взрослый совсем уже. И Петьке, хочешь не хочешь, приходилось делать вид, что он очень рад, кивать, улыбаться, пожимать руки, как это делал отец… С этими рукопожатиями, кстати, вообще какой-то бред. При встрече как сцепятся и трясут, трясут друг друга, будто душу хотят вытрясти. Когда отец после разговора выходит из кабинета, он снова оборачивается и снова они руки жмут. А потом отец этого человека с Петькой знакомит, и теперь уже ему приходится здороваться. Сколько рук Петьке пришлось перетрогать за эти несколько недель – это ж просто ужас какой-то! Всяких рук: больших, худых, шершавых, мягких, пару раз даже липких каких-то. У одного отцовского коллеги или «партнёра» (отец часто употреблял это слово) рука оказалась просто мокрой, как будто он её вымыл, а высушить забыл. И Петьке от этого стало так противно, что пришлось незаметно вытереть руку об новую толстовку. И когда он вернулся домой, тут же кинул её в стирку.

И вот об одежде ещё! Тоже малоприятная штука. В приют, например, Петька собирался одеться нормально, удобно, чтоб можно было и с собаками пообниматься, и побегать с ними по оврагам, или с Сашкой где-нибудь на траве побороться-покувыркаться. Но отец, сообщая Петьке об их предстоящей встрече, всякий раз напоминал: «Ты там, это… Надень что-нибудь из того, что я тебе купил. Мы в пару мест заедем, надо, чтоб ты выглядел прилично».

Прилично! А что, до этого было неприлично, что ли?.. Нормально он одевался! Отец, конечно, накупил ему всякого, в том числе того, о чём Петька не просил и даже не намекал. А по магазинам ему ходить не нравилось: долго, муторно, душно. Назойливые продавщицы заглядывали отцу в глаза и подлизывались к нему, как некоторые отличники к вредным учителям. К тому же отец всё и всегда выбирал сам (нужный размер он непостижимым образом определял моментально, на глаз), а на то, что понравилось самому Петьке, смотрел так, что становилось ясно: за это он платить не собирается.

Пару вещей Петька принёс домой прямо в фирменных пакетах и с бирками, и мама, увидев цифры на ценниках, сжала губы в ниточку и даже, кажется, побледнела. После Петька слышал, как она за закрытой кухонной дверью спрашивала у бабушки нервно и как-то растерянно: «Это что, он его покупает? Покупает, да?» Что мама имела в виду под этим «покупает», Петька толком не понял. Как можно купить живого человека, тем более собственного сына? У нас, в конце концов, нет никакого рабства, как в древности было в Риме и Америке. Но после того случая ценники Петька стал отрывать перед входом в подъезд, а некоторые купленные отцом вещи сразу запихивал в шкаф, подальше от маминых глаз. И надевать их почему-то стеснялся.

С мамой и бабушкой была отдельная беда. Они не приставали по ерунде, не лезли с рассказами о своих делах, с поучениями и всякими занудствами. Вообще не лезли! До такой степени, что Петьке иногда казалось, что им до него нет дела. Раньше как? Петя то, Петя сё, Петя поешь, Петя спать, алгебра-падежи-инглиш, грязные носки под кроватью. А теперь? Дневник показать не просят. Уроки не то что не проверяют, но даже редко интересуются, сделал ли домашку. На встречи с отцом отпускают без звука, только просят возвращаться вовремя и звонить, если задерживаешься. А как эти встречи прошли – не спрашивают. Совсем! Бабушка один раз попробовала, но мама на неё так посмотрела, что бабушка на полуслове себя оборвала, в самом прямом смысле: успела сказать только «а куда вы сего…», а «-дня» проглотила вместе с куском котлеты. А потом вскочила, шмякнула на Петькину тарелку ещё одну котлету и стала заваливать её жареной картошкой, ложку за ложкой, ложку за ложкой, хотя он уже доедал свою порцию и добавки не просил. Тут Петька и брякнул в очередной раз что-то вроде «Да что вы меня… откармливаете, как поросёнка, уже не лезет ничего».

Это «бряканье» повторялось почти каждый день, и Петька уже начал бояться вообще рот дома раскрывать. Потому что все эти слова – то злые, то глупые (он сам знал, что они глупые, но всё равно говорил!) – выскакивали из него словно сами собой. Потом он на себя злился, думал о том, что надо бы извиниться, но почему-то не мог. Несколько раз даже заходил на кухню, где сидели мама и бабушка, какие-то понурые, скучные, совсем не похожие на себя прежних, и, запинаясь, начинал: «Я… я хотел…» «Чего?» – с надеждой спрашивала мама и смотрела на него так жалобно, что, казалось, сейчас заплачет. И он, буркнув: «Чего-чего? Чаю налить!», снова уходил к себе безо всякого чая, закрывал дверь, валился на кровать. Сердиться на родных за такое было совсем уж тупо, но он всё равно сердился и обижался, теперь уже за то, что они обижались на него.

Однажды, валяясь так в обнимку с Морфеусом, он подумал: а вдруг у меня раздвоение личности? Ну а вдруг?! Не может же человек делать и говорить то, что вовсе не собирался, а то, что собирался, – не говорить и не делать? Значит, что-то с ним, с этим человеком, не так? Он вспомнил, что однажды мама смотрела фильм, где человек совершил убийство, но не знал об этом, потому что на самом деле убил вовсе не он. То есть на самом деле он, то есть его вторая личность, про которую первая даже не подозревала. Расследовал это преступление очень хороший сыщик, не хуже Шерлока Холмса, наверное. И он видел: улики против убийцы железные, просто несокрушимые, но этот вроде как убийца очень искренне уверяет, что ни в кого ножом не тыкал. А потом, когда сыщик вместе с врачом-психиатром сумели заставить вторую личность показать себя, то у этого убийцы (и одновременно не-убийцы!) не только голос изменился, но даже лицо стало немного другое.

Вспомнив фильм, Петька схватил телефон и стал гуглить про раздвоение личности. Но довольно быстро понял: не, это не про него. Он-то всё помнит, всё-всё, хотя кое-что предпочёл бы и забыть. И испытал одновременно и радость (а кто бы не обрадовался на его месте?), и безнадёжную тоску. Всё по-прежнему было непонятно и не сулило ничего хорошего.

В тот день, когда он вернулся с дачи, вначале всё складывалось нормально и даже хорошо. Он похвастался новым телефоном маме и бабушке, и они вроде бы даже обрадовались. Или просто сделали вид. Потом приходил Сашка, и Петька, словно и не желая этого (снова и опять!), начал расписывать, как классно было на даче, какой дом, какой бассейн и прочая дребедень. А когда Сашка уходил, Петька зачем-то сказал гадость про маму и бабушку. Сказал – и сам испугался, потому что в очередной раз не мог понять, как это получилось. Глядя под ноги, проскользнул к себе в комнату; тихонечко, чтоб ни стука, ни скрипа, закрыл дверь; лёг, не раздеваясь, на кровать и сунул голову под подушку, оставив только небольшую дырку, чтоб дышать.

Эту фразу, про «бабские разговоры», Петька услышал как раз на даче, от её хозяина. Знакомясь, Игорь Николаевич сразу же предложил звать его просто Игорем. Петьке показалось странным и неудобным называть взрослого и почти незнакомого дядьку по имени, так что он старался обходиться вообще без обращения. Просто говорил «скажите, пожалуйста», или «где у вас это», или «а можно я ещё раз поплаваю в бассейне». Игорь Николаевич (даже сейчас, мысленно, Петьке не удавалось отбросить отчество) кивал, улыбался и вообще был вроде бы нормальным таким чуваком; может, только слишком громким.

Они там, на даче, вообще все оказались ничего, не злые и не противные, в том числе немногочисленные женщины, одна из которых, кажется, была то ли поварихой, то ли помощницей по хозяйству. Именно с ней тётя Марина, жена владельца дачи, и обсуждала что-то связанное с готовкой и накрытым столом, долго, громко и при всех. После чего Игорь Николаевич одновременно и весело, и слегка раздражённо сказал: «Что вы тут… развели бабские разговоры! Идите на кухню и там балабольте!» Но тётя Марина не обиделась. Она, кажется, даже засмеялась, в шутку шлёпнула мужа раскрытой ладонью по затылку и ответила что-то вроде «Как, значит, есть вкусненькое, ты тут как тут, а как разговор об этом, то ты вредничаешь». И всё! Никто не возмущался, не ссорился, никто не леденел лицом, как Петькина мама…

Как всё это сложно! Что кому можно сказать, что нет. Кто просто похихикает, а кто оскорбится на всю жизнь. И ещё попробуй догадайся, что он оскорбился! Вот Сашка, например, сегодня. Сидел-сидел, а потом вскочил и почти сбежал, как будто обиделся на что-то. А на что? Ничего же не случилось! И отец, кажется, тоже обиделся, когда Игорь Николаевич телефон подарил. Даже не захотел рассматривать, когда Петька хотел ему показать. Ну, тут хоть можно предположить: что сам не догадался такой подарок сделать. Но Петька-то не виноват? И Игорь Николаевич тоже. Вообще никто не виноват!..

– Петя. – Бабушкин голос за дверью звучал как-то равнодушно, будто она не со своим внуком говорит, а каким-то незнакомым пацаном, который случайно попал в их квартиру. – Ты, если есть захочешь, сам себе подогрей. Мы уже поели, я всё убрала и иду к себе. И Муху с собой заберу.

Топ-топ, шлёп-шлёп – стучали по линолеуму бабушкины тапочки, смешные, с заячьей мордой и ушами. Шаги постепенно удалялись, потом совсем затихли, скрипнула дверь, а Петька, высунув голову из-под подушки, всё ещё моргал, не в силах поверить, что это говорила бабушка. Бабушка! Которую он знал с рождения. Которая, как рассказывала мама, носила его на руках часами, когда Петька был маленький и ни в какую не хотел спать по ночам. Которая однажды защитила его, трехлетнего, от собаки, специально засунув свою руку в пасть огромного пса, который хотел Петьку покусать или вообще разодрать на куски. Шрам на бабушкиной ладони виден до сих пор; мама рассказывала, что бабушке пришлось делать уколы в живот от бешенства и что потом они боялись, что Петька станет заикой или будет сильно бояться собак. А он вырос – и нисколько не боится, а совсем даже наоборот. И эта бабушка никак, совсем никак не могла просто уйти с кухни, спрятав всю еду в холодильник, и не поуговаривать Петьку полчаса, чтоб он поел, хотя бы немножко, хоть чуть-чуть, а то будет болеть живот, а голова, наоборот, работать не будет.

От такой бабушки Петьке стало так плохо, так тоскливо и так стыдно, что он снова зарылся головой в подушку и даже пару раз стукнул кулаками по этой подушке и себе по голове заодно.

Что с этим теперь делать? Что?! Если мама и бабушка так не рады Петькиным встречам с отцом, то, получается, он должен их прекратить, что ли? Просто взять и перестать? Но он не мог. Ему было интересно. И странно. И немного страшновато, хотя бояться вроде было нечего. Но он всё приглядывался, присматривался, прислушивался. Вот отец говорит с кем-то по телефону: уверенно, своим особенным голосом, которому невозможно не подчиниться. Вот смеётся, закидывая голову, над анекдотом, который рассказал кто-то из компании, кажется, мужчина по имени Роман. Этот Роман был самым громким, самым весёлым, без конца травил анекдоты и сам над ними первый хохотал; а к концу первого вечера напился так, что сполз с плетёного кресла и валялся на траве, как куча хлама. А отец не пил! То есть пил, наверное, как и все, и говорил тосты «за дружбу», «за прекрасных дам», «за то, чтоб у нас всё было, а нам за это ничего не было», но остался нормальным, и язык у него не заплетался.

А ещё всё время искал взглядом Петьку. За столом сидит – смотрит, где там сын. Стоит возле барбекюшницы – тоже смотрит. И подходит, и спрашивает, как дела, не замёрз ли, не устал, не голодный. И почти уже ночью пришёл в гостиную, где Петька с Тимом в приставку резались, и не только спать заставил пойти, но проводил до комнаты и даже одеяло подоткнул. Значит, отец его, Петьку, любит? Значит, ему не всё равно? И пусть Петька сначала обиделся, что его спать отправили, но он давно уже знает: взрослые иногда заставляют детей делать то, что им не нравится, но это такая у них любовь. Забота вроде как. Ну не умеют они любить и заботиться о детях иначе, что с них взять?..

Обо всём этом, неприятном и «травмирующем» (это слово сказала мама, когда пересказывала бабушке разговор с психологом), Петька думал как-то очень активно и, чтоб процесс шёл полегче, всё время перекладывал себя туда-сюда по кровати: то ноги на стену закинет, то сядет, обхватив руками колени, то ляжет на бок, скрутившись калачиком. Разнообразные телодвижения вроде способствовали размышлениям, но, в очередной раз изменив позу, он вдруг начал скользить, бестолково дрыгать ногами, хвататься руками за воздух. Ничего хорошего из этих панических движений не вышло, и Петька вместе с покрывалом свалился на пол башкой вниз. Хорошо хоть, что успел сгруппироваться и подставить руки.

Но падение вдруг сработало, помогло так хорошо, как он и не надеялся. В голове всё вдруг стало на свои места, и Петька даже рот открыл от удивления. Чего проще: если не хочется отказываться от встреч с отцом, но и маму с бабушкой расстраивать тоже нежелательно, нужно просто с ними поговорить! Поговорить, объяснить, сказать столько слов, чтоб они всё поняли, осознали и перестали убирать еду в холодильник до того, как их сын и внук поужинал. Но сначала всё равно придётся извиниться. Придётся же? От этой мысли Петька слегка приуныл, но быстро взял себя в руки, и в переносном, и в прямом смысле. Скрестив на груди руки и обхватив ими плечи, он выпрямился и довольно громко произнёс: так, сейчас ты пойдёшь и скажешь «простите меня, пожалуйста». Нет, лучше так: я очень прошу вас меня простить, я постараюсь больше вас не обижать, честное слово. Честное-пречестное!

Он решительно открыл дверь и оттолкнул её от себя с такой силой, что шваркнул ручкой стену. Вздрогнул, замер, ожидая, что уж сейчас-то точно кто-то выскочит из своей комнаты и спросит: что случилось? Что за шум, а драки нету? Петь, ты в порядке? Скорей всего, это будет мама. Или бабушка. Или всё-таки мама?..

Но в коридоре было тихо. Так тихо, как никогда раньше в их квартире, разве что по ночам. За дверью маминой комнаты, бывшей гостиной, не звучала тихонько музыка, как обычно по вечерам; и от бабушки не доносилось ни одного звука её любимых детективов и сериалов про трудную жизнь или про любовь.

Хорошо, конечно, что у каждого в их доме есть своё убежище (кроме Мухи, но он и не любит одиночество, и тайн у него никаких нет). Но разве хорошо, что у них теперь так: каждый сидит в своей комнате, закрытый, как какой-нибудь узник, а тишина в доме стоит как на кладбище? Даже Муха молчит! Не лает, не рвётся к Петьке, не пытается залезть на руки одновременно ко всем своим хозяевам. А ведь раньше это было его любимое занятие: сидеть так, чтоб передние лапы стояли на маме, задние – на бабушке, а голова – где-нибудь у Петьки под мышкой…

Так что делать? Зайти к каждой по очереди? Но хватит ли у него сил повторять всё по два раза? Как там он придумал? А, да: я очень вас прошу меня простить и постараюсь больше вас не обижать, честное слово. Лучше, наверное, вызвать их обеих на кухню и там всё сказать. Или прямо здесь, в коридоре, чтоб не тянуть за хвост никакое животное.

Петька стукнул костяшками пальцев по одной двери, потом быстро, как кенгуру, перепрыгнул к другой и тоже постучал. И когда мама с бабушкой одновременно возникли на пороге, выпалил:

– Я очень вас прошу себя простить и постараюсь больше меня не обижать! Честное-пречестное!

Если б Летка описывала своё нынешнее настроение, то обязательно использовала бы выражение «на душе кошки скребут» и уточнила бы, что недовольных мурлык было не меньше десятка. И собак там, на душе, тоже было немало: одни лаяли, другие рычали, третьи тоскливо подвывали.

Дни – тревожные, томительные – то проносились мимо, как скоростной поезд, то ползли, как стовагонный товарняк. А Летка будто стояла на переезде и всё ждала, что поднимут шлагбаум и там, на другой стороне, жизнь снова станет спокойной и благополучной.

Ей хотелось изменений к лучшему, но их не было. Бабушка часто говорила: «Отсутствие новостей – хорошая новость». И Летка пыталась радоваться тому, что к худшему пока тоже ничего не изменилось.

Новое место для приюта ещё не нашли, зато новый хозяин земли пока не давал о себе знать, а значит, впереди ещё полтора месяца на поиски.

Школа надоела, как горькая редька, но зато до конца учебного года всего несколько недель, и оценки у неё намечаются вполне приличные.

Папа нервничал из-за украденной статьи, но зато его новую работу опубликовали в престижном иностранном журнале.

Серьёзно заболела давняя, ещё институтская подруга родителей, и мама с папой собирали по знакомым деньги, искали врача и очень переживали. Но рак обнаружили на ранней стадии, и, по прогнозам врачей, у тёти Светы был шанс на полное выздоровление.

А ещё Летка очень соскучилась по бабушке и считала дни до того момента, когда можно будет войти в самолёт и, сидя у иллюминатора, смотреть с высоты то ли на настоящую землю, то ли на карты в «Гугле». А после ехать вдоль берега моря и ждать, когда же за следующим поворотом покажется знакомый голубой забор; и совсем уже потом – открыть калитку, войти в любимый двор и увидеть Фунта, Альму, Мушку, Динку – всех-всех её собак.

Мама предлагала уже сейчас, заранее, купить Летке билет на юг, но пришлось отказаться. Неизвестно, когда приют будет перебираться на новое место, а при переезде каждая пара рук будет на счету.

Тявкнул мобильный. Для некоторых сообщений Летка настроила особый сигнал: записала, как лает Плюшка из приюта, раскатисто и звонко одновременно: «Рррав! Рррав!» На этот звук все реагировали по-разному, особенно если он раздавался в общественном месте, например в автобусе. Одни улыбались, другие вздрагивали, третьи удивлённо оглядывались. Только Братец Лис не обращал на тявканье никакого внимания: быстро понял, что это не собака, а только звук от неё. Он вообще был очень сообразительный, спокойный и ласковый. Даже папа, который когда-то категорически не хотел заводить собаку, проникся к Лисёнку дружескими чувствами и приглашал его поваляться рядом с собой на диване, когда смотрел новости или футбол.

Летка вдруг охнула, будто стукнулась лбом о тот самый придуманный шлагбаум. Вот она бестолочь! К бабушке собралась. А Братец Лис как же? Это раньше она могла в любой момент сесть в самолёт и отправиться куда угодно, а теперь у неё есть собака, и не чихуашечка мелкая, а довольно крупный пёс, почти пятнадцать килограммов! В салон Лиса вряд ли пустят, значит, придётся сдавать его в багаж? Нет. Она слишком любит Братца, чтоб посадить его в клетку, заставить мучиться в холодном багажном отсеке и переживать, что его бросили.

Может, папа согласится отвезти их с Лисёнком на машине? Она обязательно поговорит об этом с родителями (наверное, сначала с мамой), а сейчас нужно посмотреть, кому она понадобилась. Сообщение было от Сашки: «Привет. Могу позвонить?»

Через полчаса Летка уже сидела в вагоне метро. Топая с рюкзаком на плечах до станции, она несколько раз набирала мамин номер: предупредить, что уезжает к Сашке по срочному делу. Ещё зимой родители взяли с неё обещание сообщать о любых своих передвижениях, особенно дальних.

Мама трубку не брала, пришлось звонить папе. Он, конечно, сразу засыпал дочь миллионом вопросов и указаний: «А ты надолго? А уроки уже сделала? А что у Саши случилось? Ты только будь осторожна, и внимательна, и бдительна, и смотри на дорогу, когда переходишь. И домой не поздно!» Последнюю фразу Летка даже не дослушала до конца, буркнула в трубку: «Я всё поняла» – и нажала на отбой.

Почему у них всё так? Геолог и дочка геолога, оба упрямые, остроугольные, как кремень: столкнутся, стукнутся друг о друга – и искры летят. Вчера снова повздорили, буквально на ровном месте. Папа недоумевал (уже не в первый раз), зачем вору понадобилась его статья и диссертация:

– Я про этого человека узнал кое-что. Он по образованию геолог и даже, оказывается, в нашем институте учился, но я его не знал, он нас прилично старше. По специальности, насколько мне известно, он никогда не работал; вроде пытался в аспирантуру поступить, а потом в бизнес ушёл. И вдруг возжелал стать кандидатом наук! Это что за поветрие сейчас такое – всем научные звания понадобились? Депутатам, чиновникам, даже артистам. И ведь диссертации эти – сплошное надувательство, воровство и подлог. Зачем бизнесмену диссертация, можешь ты мне объяснить? – Папа, подняв брови домиком и расширив глаза, обратился к маме, которая ставила тарелки в посудомойку.

Мама пожала плечами, а Летка неуверенно сказала:

– Пап, а может, вообще забыть эту историю? Нормальные учёные и так знают, что диссертация этого человека – фигня на постном масле. А что думают остальные, такие же, как этот гад, – да какая разница?

Папа вскипел:

– Как это какая разница? А престиж науки? Такие люди дискредитируют труд учёных, настоящих учёных, а не проходимцев! А справедливость, в конце концов? Человек фактически совершил преступление и должен быть наказан!

Летке было так жалко папу, что она брякнула:

– Ну, можно морду ему набить, в конце концов, раз больше ничего ты сделать не можешь.

Что было дальше, лучше не вспоминать. Папа прочитал целую лекцию: о том, что Женя, то есть Летка, – девочка, а не разбойник с большой дороги; что кулаки – не способ решения проблем; что применение грубой физической силы вообще недостойно мыслящего человека. Когда аргументы у папы закончились, Летка встала из-за стола, сказала спасибо за ужин и ушла к себе в комнату.

Интересно, а как у Петьки складываются отношения с отцом? «Приеду – спрошу», – решила Летка и снова уставилась на огни, проносящиеся в темноте тоннеля. Ещё пять станций, и она на месте.

Сашка с Петькой ждали у метро. Оба обрадовались, а Летка в очередной раз удивилась, как легко ей с этими двумя мальчишками. И ведь знает она их не так уж хорошо, и видятся они нечасто, да и младше оба на целый год. И всё равно – легко, весело и интересно. Когда-то давно Летка мечтала, чтобы мама с папой родили ей брата (почему-то хотелось именно брата, а не сестру), но родители всё время мотались по экспедициям и завести второго ребёнка так и не собрались.

– Ну, давайте, рассказывайте подробности. Я так поняла, что вы нашли потерявшуюся собаку?

По телефону Сашка вкратце уже обрисовал ситуацию. Они с Петькой не первый день в свободное время обследовали район в поисках нового места для приюта. Вчера они забрели туда, где раньше никогда не бывали: дотопали до метро и двинулись дальше, в сторону, противоположную от их домов. И обнаружили там то ли склады, то ли какое-то заброшенное предприятие – обшарпанные ангары и строительные вагончики, обнесённые сетчатым забором. Друзья покрутились рядом, пытаясь понять, что это такое и можно ли туда как-то проникнуть. Оказалось, что за забор никак не попасть, а позже из-за вагончиков выскочил охранник, который сначала подозрительно на них смотрел, а потом вообще прогнал.

– Он нас напугать пытался, оружием размахивал. Но мне кажется, это не настоящий пистолет был. По виду этого места не скажешь, что там что-то ценное есть, – рассказывал Петька, пока они шли от метро в направлении небольшой рощицы.

– А может, и настоящий, – возразил Сашка, – но это неважно. Ясно же, что туда приют переехать не может. Но мы потом пошли ещё дальше и вдруг смотрим – площадка. Вроде старым асфальтом покрыта и огорожена железными прутьями, но только с трёх сторон.

– А ещё там несколько фанерных домиков с выломанными дверями и листы металла, похожие на части гаражей, – продолжил Петька. – И никого вокруг нет. Мы туда зашли, смотрим – а там кошки!

Кошек, по рассказам мальчишек, было не меньше десяти – двенадцати, и большинство – «близкие родственники», как выразился Петька. Летку это определение развеселило, но Петька настаивал:

– Они же все почти одинаковые, чёрно-белые с жёлтыми глазами. Наверное, мама и куча её детей. Я-то теперь знаю, как родители и дети могут быть похожи.

– Там ещё стояли миски из разрезанных пластиковых бутылей, и в них остатки всякой еды. – Сашка остановился и в сомнении посмотрел вокруг. – Петь, ты не помнишь, нам сейчас направо или налево?

– Налево. Там, за этой дорогой, будет заброшенная железнодорожная ветка, потом пустырь небольшой, потом ангары, которые сумасшедший дядька сторожит, и мы, считай, на месте.

Петька приглашающе махнул рукой, и они повернули налево.

– В общем, мы так поняли, что в этих домиках живут бездомные кошки и кто-то приходит их кормить. И решили, что тоже будем иногда заходить и приносить еду. А заодно это место как следует изучим и постараемся узнать, кому оно принадлежит. – Сашка перепрыгнул через ржавые рельсы, обернулся и подал руку Летке. – Осторожно, тут шпалы все потрескались, можно грохнуться так, что мало не покажется.

Шпалы действительно были щелястыми, да ещё и мокрыми. Небо сегодня хмурилось с самого утра, солнце не выглядывало вовсе, и периодически начинал сыпаться мелкий, как манная крупа, дождь.

– Вот чёрт!

Петька зацепился ногой за торчавший из шпалы металлический штырь и рухнул на покрытую мелким щебнем обочину. Летка охнула, кинулась помогать, но Петька хорохорился и твердил как заведённый: да нормально я, нормально, всё нормально. Он на самом деле оказался почти в порядке, только ладони исцарапаны. Зато весь перемазался в грязи и каком-то мазуте, так что и серые джинсы, и белые кроссовки уже не выглядели новыми.

– На, возьми, – Летка достала из рюкзака пачку бумажных платков, – вытрись. У меня ещё бутылка воды есть, могу полить тебе на руки.

– Да ладно! Фигня. Дома отмою всё, а джинсы мама постирает. Пойдём. Мы ж тебе не рассказали ещё про сегодня. В общем, мы после уроков зашли в нашу столовую и выпросили объедков для кошек. Пришли, вывалили еду в миски, кошки начали есть, а мы решили осмотреться. В дальний угол площадки заходим, там листы металла свалены в две кучи огромные, и между ними совсем небольшое расстояние. Смотрим – туда какая-то верёвка тянется.

– Да не верёвка! – прервал Петьку Сашка. – А такая пёстрая, узорчатая… как тесьма, что ли. Только довольно широкая и плотная. В общем, мы по следу этой тесьмы идём…

– Ну ты сказанул – по следу! Как будто она живая. Мы просто вдоль неё шли.

– Чего ты придираешься-то? Какая разница? – Сашка возмущенно посмотрел на друга. – Если хочешь сам Летке рассказать, то давай, а не придирайся.

– Сам теперь рассказывай, – надулся Петька и пошёл вперёд не оглядываясь.

За разговорами они, сами того не заметив, почти миновали сетчатый забор. Злобного охранника, к счастью, видно не было.

– Петь! Да стой ты! – Сашка догнал друга. – Рассказывай, ладно.

– Вы чего, а? – Летка встала между ними и по очереди посмотрела на мальчишек. – Мне ругани дома хватает, и других проблем вагон. А если вы ссориться будете, я… я на вас обижусь! И перестану приезжать, вообще перестану. Поняли? И дорасскажите уже хоть кто-нибудь, ладно? Эта пёстрая тесьма, судя по всему, оказалась поводком?

– Ну да. – Петька покосился на Сашку. – Мы зашли туда – а там собака лежит. Саш, давай ты дальше.

– Ага, в ошейнике и с поводком. Здоровенный пёс. Я не уверен, но думаю, что это ирландский волкодав.

– Серьёзно? – Летка даже подпрыгнула на ходу. – Я их живьём никогда не видела, только на фотках.

– Может, конечно, и не он, но очень похож. Голова такая… удлинённая, морда узкая, небольшие уши. Шерсть серая и жёсткая, топорщится. Мы его в полный рост не видели, но даже лёжа он выглядит огромным. Да ты сама сейчас увидишь, мы пришли уже.

Петька шёл немного впереди, ступал аккуратно, на цыпочках. Когда Летка и Сашка приблизились к завалам железа, Петька обернулся, прижал палец к губам и прошептал:

– Не шумите. Он тут и, кажется, уснул.

Пёс не спал. Услышав шаги и человеческие голоса, он открыл глаза и чуть приподнялся. Посмотрел на троих друзей тоскливым взглядом и снова распластался на мокрой земле, умостив тяжёлую голову между раскинутыми лапами.

Через несколько минут вся троица на цыпочках отошла метра за три от собачьего укрытия, как раз туда, где лежал дальний конец перекрученного узорчатого поводка, похожего на экзотическую змею.

– Саш, мне тоже кажется, что это ирландец. Красавец, конечно.

– Угу. – Сашка уныло кивнул. – И что нам теперь с ним делать, с этим красавцем?

– Да уж, – поддержал друга Петька, – это тебе не Муха. Летка, мы когда его увидели, то сначала совсем близко к нему подошли, чуть ли не гладить собрались. А он голову поднял, смотрит и… Короче, мне показалось, что он прямо сейчас на нас бросится. И не целоваться.

– Если я правильно помню, эта порода не очень агрессивная, даже наоборот – довольно дружелюбная. Но собака есть собака, и не всегда понятно, чего от неё ожидать.

– Так что делать-то будем? – вздохнул Сашка. – Я надеялся, ты что-то толковое посоветуешь. Может, вызвать тех ребят, которые отлавливают бездомных собак? Пусть они его поймают и в приют отвезут, а потом уже будем разбираться.

Летка минуту подумала и решительно сказала:

– Я думаю, с приютом торопиться не стоит.

Путём переговоров и дружеских споров они пришли к такому решению: для начала собаку нужно покормить. Летка, уезжая из дома, положила в рюкзак одноразовую тарелку и пакет с сухим кормом, который позаимствовала у Братца Лиса. При них волкодав есть не стал, но, как только они отошли метров на десять, поднялся, вышел из-за кучи металла и, изредка поглядывая на ребят, начал хрумкать коричневые гранулы. Летка за это время несколько раз щёлкнула его на телефон и пообещала, что дома составит объявление, разместит его в соцсетях и пришлёт Сашке на почту, чтоб можно было распечатать и расклеить на подъездах окрестных домов и на магазинах. Петька был уверен, что на магазинах гораздо эффективнее: домов вон сколько, и в каком живут хозяева ирландца, неизвестно. А за продуктами ходят все, хотя бы раз в два-три дня.

– А телефон я твой на объявлении укажу, ладно, Саш? Мне к вам ехать далеко, а если хозяева найдутся, то ты быстрее сможешь показать, где сидит бедняга. Жалко его, конечно. Ну ладно. Сейчас не зима. Будем надеяться, что ему недолго придётся жить на улице. А место здесь спокойное, скорее всего, его никто не спугнёт. Ладно, я поеду уже. Созвонимся, да?

Они стояли у входа в метро, когда Летка, уже начавшая спускаться по лестнице, вдруг обернулась:

– Петь, а у тебя, кстати, классная стрижка. – Она улыбнулась и через минуту скрылась за стеклянными дверьми.

Новой Петькиной стрижке было дня три, и он носился с ней, как курица с яйцом. Сашка никогда не видел, чтоб его друг столько времени пялился на себя любимого, причём не только во все попадающиеся по пути зеркала, но и в витрины. Один раз Сашка заподозрил, что Петька любуется своим отражением в луже, хоть тот уверял, что присел, чтобы поправить язычок кроссовки. В школе Сашка видел, как Петька, общаясь с девчонками из параллельного, размахивал руками вокруг головы, изображая пальцами лезвия ножниц. Видимо, рассказывал о модном салоне, куда его отвёл отец.

Стрижка на самом деле была ничего. Над ушами совсем коротко, на макушке подлиннее, а на затылке так хитро подбрито, что получился узор в виде звезды. В общем, если словами описывать, то звучит как-то по-дурацки. Но причёска Петьке шла, он стал выглядеть взрослее и круче, хотя Сашку поразило, что визит в парикмахерскую обошёлся в сумму, равную стоимости довольно навороченного смартфона.

Когда на стрижку обратила внимание Летка, Петька обрадовался так, что даже покраснел (хотя и сделал вид, что ему всё равно).

– Ладно, Саш. Давай по домам, а завтра после школы пойдём объявления расклеивать.

– А может, лучше до уроков? Выйдем из дома пораньше на полчасика, хоть на ближайших магазинах развесим.

Когда на следующий день после шестого урока Сашка достал мобильный, чтобы включить звук, там было пятнадцать неотвеченных звонков, и все с одного номера. И сообщение: «Я видела ваше объявление! Это моя собака!!! Пожалуйста!!! Перезвоните мне сразу, как только будет возможность!» Но перезвонить Сашка не успел, телефон завибрировал и чуть не выпрыгнул из рук.

Через полчаса они с Петькой стояли возле метро, на том же месте, где вчера встречались с Леткой, и смотрели, как навстречу по тротуару бежит невысокая женщина, не очень молодая, примерно возраста их родителей.

– Вы Саша? А вы? Петя? Боже мой, я вам так благодарна! Вы не представляете, что я пережила за эти дни!

Она заплакала, и им пришлось утешать её и говорить, что ничего страшного, что пса вчера покормили и что он наверняка в порядке, потому что ночью было не холодно.

Сашке и Петьке очень хотелось узнать, как вышло, что собака потерялась, но толком поговорить с женщиной не получилось. Хозяйка пса (это действительно оказался ирландский волкодав) отвечала на их вопросы односложно и так торопилась, что всё время шла чуть впереди. Иногда она оглядывалась, уточняла направление и снова прибавляла шаг, так что на место они добрались вдвое быстрее, чем вчера.

На площадку с кошками, домиками и наваленным железом женщина почти вбежала. Сашка показал рукой, куда нужно идти.

– Вот за тем домиком. Вы сразу увидите, там поводок прямо по земле тянется, пёстрый такой. – Сашка осёкся.

Пёс был на месте, всё так же лежал, пристроив голову между лап. Тарелка, куда Летка вчера насыпала корм, опустела. Услышав шаги, ирландец вскинулся, мгновенно поднялся во весь рост и посмотрел на хозяйку с такой радостью, что Петька ахнул.

– Ты видел? – зашептал он Сашке. – Как он на неё посмотрел. Как человек!

Женщина тихонько сказала:

– Бран. Маленький мой, – и на цыпочках пошла к собаке.

– Маленький, – почти неслышно пробормотал Петька. – Ой, смотри! Он не хочет с ней идти!

И правда: пёс, который минуту назад, казалось, был готов кинуться к хозяйке со всех ног, не просто снова улёгся на землю, но ещё и отвернулся.

– Может, она била его? – ещё тише сказал Петька.

– Тсс! – Сашка приложил палец к губам. – Потом поговорим. Давай посмотрим, что дальше будет.

В этот момент женщина повернулась к ним и сказала немного смущённо:

– Простите, вы не могли бы немного отойти? Пожалуйста. Нам с Браном надо поговорить.

Слышно не было ни слова. То ли они отошли слишком далеко, то ли женщина перешла на шёпот. Так что им пришлось лишь догадываться о том, что происходило там, в узком проходе между двумя кучами ржавого металла. И наблюдать.

Вот женщина подошла к собаке и присела на корточки. Вот пёс поднял голову, какое-то время слушал, что ему говорят, но потом снова отвернулся. Женщина встала, сделала пару шагов, чтобы смотреть собаке прямо в глаза. Вот она аккуратно дотронулась рукой до загривка, потрепала Брана за ушами, но пёс тряхнул мощной головой и скинул её руку.

– Нет, Петь. Непохоже, что она его била, – прошептал Сашка. – Посмотри, как ласково она с ним обращается.

– А что тогда? Может, он испугался чего-нибудь?

– Волкодав? Испугался? Не знаю. Хотя, конечно, всё бывает. Но я вчера немного почитал про эту породу. Пишут, что они страшно не любят семейных ссор и обижаются на грубости. А ещё так привязываются к хозяину, что могут даже умереть при его длительной отлучке.

– Да ты что?! – Петька так удивился, что вместо шёпота у него получилось какое-то змеиное шипение. – Ой, смотри! Они, кажется, помирились!..

Через пару минут Сашка и Петька, пахнущие мокрой шерстью (от обнимашек с Браном) и с облизанными руками (язык у ирландца оказался размером с полбатона), стояли и смотрели, как невысокая женщина и огромная собака идут рядом по разбитому асфальту. И это было так красиво, так трогательно, будто в хорошем фильме про людей и собак – например, в «Хатико». И даже лучше, потому что история Брана и его хозяйки закончилась счастливо.

О том дне у друзей остались бы только приятные воспоминания, если бы, изобразив на радостях фирменный жест Братства, они разошлись по домам, а не отправились отмечать спасение Брана в забегаловку у метро. Пообедать после уроков они не успели, а в карманах у каждого нашлось немного денег. Хозяйка ирландца вообще-то предлагала им пятьсот рублей в качестве благодарности за спасение собаки, но от вознаграждения они благородно отказались. Поэтому их скромных финансов хватило только на четыре пирожка с мясом, два с картошкой и газировку. Этикетка на бутылке была нечёткой и грязной, наклеена сикось-накось, а Буратино с выпученными глазами больше походил на чудовище из фильма ужасов, чем на героя сказки.

Петька, когда немножко пришёл в себя, позвонил Сашке и обвинил во всём как раз страхолюдного Буратино.

– Я прям чувствовал, что не надо было эту газировку пить, – простонал он в трубку, – что это отрава какая-то.

– Да и пирожки были… так себе, прямо скажем, – таким же измученным голосом отозвался Сашка.

– Бабушка сто раз говорила, что нельзя на улице еду покупать, – продолжил Петька. – И чего я, дурак, не послушался? Саш, тебя тошнит?

– Угу, – Сашка сглотнул, – и не только.

– Вот и меня, – вздохнул Петька, – замучился в туалет бегать. И по полчаса там сидеть, и…

– Петь, вот только не надо мне рассказывать всё это! Я, думаешь, не знаю? Ой, подожди, мне опять надо…

Из-за пирожков и адской газировки вторые майские праздники прошли у друзей абсолютно одинаково: в постели, туалете и в беготне из постели в туалет и обратно. Из развлечений – мерзкие на вкус лекарства, чай с сухариками и телевизор. Петька даже парад посмотрел не весь, потому что заснул посреди трансляции.

А после Дня Победы начался напряг в школе. Аттестации, контрольные, повальные опросы и тесты, которые географичка называла ковровыми бомбардировками, а русичка – ликбезом. Петька как-то спросил у мамы, что значит «ликбез». Она рассказала, что примерно сто лет назад так называли обучение взрослых людей чтению и письму. То есть ликбез – это ликвидация безграмотности, только в сокращённом виде. Правда, Анна Марковна расшифровывала сокращение иначе: ликвидация безграмотных.

– Я вас выведу на чистую воду, – обещала она. – Я найду ваши слабые места и пробелы в знаниях! Каждый – вы слышите? – каждый выучит и пересдаст мне тему, в которой наделает ошибок!

Сашку проверочные по русскому не пугали: писал он довольно грамотно. А Петька перед каждым уроком нервничал и от волнения так теребил свой чуб, что к концу учебного года вполне мог облысеть.

Как ни странно, всё обошлось. То есть и Петька остался при своей пижонистой причёске, и из лап Анны Марковны ему удалось уйти неликвидированным. За тестовую работу он неожиданно получил «отлично», хоть и с минусом, и, глядя на хорошенькую кругленькую пятёрку, никак не мог поверить своим глазам.

– Ну я красавчик! В падежах вообще ни разу не ошибся. Спасибо Баскер-Вилли! – Петька захохотал. – Может, дома успокоятся все. А то нудят и нудят, что я из-за своего «наплевательского отношения» год плохо закончу. И угрожают, что останусь без нормальных каникул. А что такое нормальные каникулы? В городской лагерь опять отправят, или бабушка во время отпуска повезёт к своей знакомой в деревню. А я на море хочу и во Францию!

– На море я тоже хочу, только неизвестно, получится ли, – поддакнул Сашка. – Ни мама, ни папа пока не говорят, что собираются делать летом.

– Вот кстати! – Петька, который всё любовался на свою пятёрку, вскинул голову. – Это нормально, когда родители разное говорят?

– В каком смысле?

– Ну, вообще разное! Мама с бабушкой твердят, что надо экономить и не тратить деньги бездумно на всё, что хочется. Им, между прочим, ничего особо и не хочется. Машины у нас нет, мебель в основном древняя, и телевизор старше, чем я. Да ты сам знаешь! А отец всё время повторяет: «Мы не настолько богаты, чтоб покупать дешёвые вещи». Он ещё говорит, что учителя не всегда правы и что в школе, как и везде, есть дураки. А бабушка считает, что любой взрослый прав, а если не прав, то всё равно надо подчиняться. И так во всём! У тебя так же? Когда папа ещё с вами жил, они тоже разное говорили, да? Ну, тогда я вообще не понимаю, как ты выжил. Потому что я с мамой и бабушкой спорю иногда, а они обижаются. Вчера мама мне шорты купила на лето, а мне не понравились. Во-первых, они зелёные, а я этот цвет терпеть не могу. Во-вторых, там сзади топорщится всё. Я ей сказал, что носить не буду. А она заплакала. Из-за шортов!

– А ты? – Сашке было жалко Петькину маму, но и друга он понимал.

– А чего я? Извинился, конечно. И сказал, чтоб не плакала, потому что всё равно не буду. Ладно. – Петька снова уставился на пятёрку. Минус у неё был длинный, как хвост у Балу. – Как думаешь, если годовой диктант напишу нормально, четвёрка в году выйдет?

– Может, и выйдет, если Марковна ту пару не засчитает. А ты что после обеда собираешься делать?

Они стояли на перекрёстке, собираясь идти по домам: Сашка налево, Петька направо.

– Может, прошвырнёмся? До площадки той дойдём, кошек покормим, потом во дворе посидим.

– Не знаю пока. Ко мне, может, отец заедет. Он почти сразу после майских в командировку уехал, мы недели две уже не виделись. Слышь, а из уроков ничего не надо делать?

– Да какие уроки? Всё, финиш. Вообще непонятно, зачем все в школу ходят. Только оценок за контрольные осталось дождаться и долги сдать, у кого есть. Ладно, ты если надумаешь погулять, напиши мне или позвони. Давай!

Петька зашёл через пару часов безо всякого звонка, просто позвонил в дверь, из-за чего Сашку снова убили (в игре, конечно).

– Петь, ну мы ж договаривались! – Увидев Петькино унылое лицо, Сашка смягчился. – Ты чего такой? Что, отец не приехал?

– Приезжал. Вот, привёз. – Петька протянул Сашке небольшую цилиндрическую колонку из чёрной пластмассы с хромированной отделкой. – Сказал, что чуть ли не лучшая портативная акустика сейчас.

– Ты заходи, не торчи в дверях. – Сашка посторонился и дал Петьке пройти. – Да в чём дело-то? Ты хотел, чтоб отец приехал – он приехал, ты хотел колонку – вот тебе колонка. Дай посмотреть. Крутая, да. Послушаем что-нибудь? Можно радио, а можно закачать что-нибудь на телефон быстренько. Только блютуз не забудь включить. Петь!

Петька сидел на стуле и молчал.

– Петь! Что случилось? Говори давай, а то я уже дёргаться начинаю.

– Я с отцом поссорился. Первый раз. Представляешь? Мы месяц всего как знакомы, а уже поссорились. – Петька снова замолчал, уставившись в пространство перед собой.

Слова из Петьки поначалу пришлось выковыривать, как фарш из голубцов. В результате выяснилось, что отец заезжал ненадолго и попросил Петьку выйти к подъезду. И когда они стали прощаться, отец обратил внимание, что кроссовки, которые он купил сыну, испачканы чем-то чёрным.

– Саш, я после того раза, когда свалился в мазут, оттирал-оттирал их, а они всё равно не очищаются. Этот мазут, он прямо въелся в подошву и вставки из сетки, намертво! Особенно на левой ноге, там пятно чёрное здоровенное. Ну, так-то не очень видно, я и в школу в них хожу, но отец заметил. И как начал!.. Что я не ценю хорошего отношения. Что не знаю цену деньгам. Что если бы он знал, что я буду так относиться к его подаркам, то вообще бы мне ничего не дарил. Ну и всякое другое. – Петька глубоко, со всхлипом вздохнул.

– Н-да. Отстой. – Сашка посмотрел на друга сочувственно. – Ну, а ты чего?

– А я говорю: раз так, мне от тебя ничего не надо, совсем ничего! Раз тебе какие-то поганые кроссовки дороже, чем я… Саш, я понимаю, что кроссовки не поганые, но всё равно! И стал ему коробку с колонкой в руки обратно запихивать, хоть и жалко было, конечно. А он не взял. И говорит: я, может, не прав, ты прости, если что. И колонку бери, я тебе её купил. А потом ему кто-то позвонил, и он срочно уехал. Но сказал, что разговор не закончен и что мы ещё обсудим этот «инцидент».

– Н-да. – Сашка понимал, что надо бы как-то друга успокоить, но ничего не приходило в голову. Он и сам иногда удивлялся тому, как взрослые относятся к деньгам: будто это самое важное в жизни.

– Я вот ещё что думаю. – Петька смотрел куда-то в угол. – Как это некоторые люди умеют перед тобой извиняться, что ты потом себя виноватым чувствуешь?

Он перевёл взгляд на друга, и стало видно, что глаза у Петьки мокрые.

После пары кусков пиццы, найденной Сашкой в холодильнике, и чая с мармеладом Петька слегка успокоился. А потом и не слегка. Снова стал болтать о лете, о том, что хоть загранпаспорт ему пока не сделали, во Францию он надеется поехать. Потом вспомнил о колонке, которая осталась в комнате, и притащил её на кухню.

– Надо всё-таки испытать колоночку. Зря, что ли, я её у отца выпрашивал? Я после сегодняшнего как-то расхотел её сначала, а теперь думаю – норм. А с отцом я помирюсь. Я тут накачал всякого… Заранее, потому что был уверен, что колонку мне купят. Ты чего хочешь? У меня и рэп есть, и рок. Наше будем слушать или не наше? У меня даже на французском есть, отец говорит, если хочешь выучить язык, нужно как можно чаще находиться в языковой среде. А где я её возьму, эту среду или хоть пятницу? – хохотнул Петька. – Так что слушать будем?

Сашка вспомнил их с Леткой поездку в приют и песню о звезде по имени Солнце.

– А Цой у тебя есть? Группа «Кино». Знаешь такую?

– Йес, чувак! То есть уи, раз я теперь французский учу. Я на одном сайте целую подборку качнул, там и «Кино», и те, кто их песни перепел.

Петька начал возиться с телефоном и колонкой, бормоча: «Секундочку ещё, настроить нужно. Да где у меня тут… А, вот оно!»

Но никакого «Кино» они не успели, потому что у Сашки зазвонил телефон.

Летка кричала в трубку так, что Сашка чуть не оглох.

– Ты где? Бросай всё и срочно приезжай в приют!

– Да что случилось-то? – Сашка тоже заорал изо всех сил, потому что Леткин голос был почти не слышен среди других звуков: ругани, лая собак и урчания моторов.

– Что? Я тебя почти не слышу!

– Ты где?

– Я в приюте, тут ужас что творится! Приезжай сам и зови всех кого можешь – друзей, родителей, вообще всех! Нас хотят снести!

Тут в трубке что-то загрохотало, зазвенело, раздался чей-то крик, оглушающе взревел двигатель, а потом связь прервалась, и сколько Сашка ни пытался перезвонить, Летка не отвечала.

Пока они бежали к метро, Петька чуть не грохнулся на дорогу, потому что наступил на свой же не завязанный шнурок. В одной руке он нёс колонку и не удержал бы равновесие, если б Сашка его не подхватил.

– Ты зачем колонку с собой потащил? – задыхаясь, спросил Сашка, когда они на минуту остановились у спуска под землю.

– Да ты как начал орать, что надо бежать, я и побежал. И как-то автоматически её прихватил. – Петька стоял, согнувшись. – У меня прямо живот заболел от этого бешеного забега. Ладно, пойдём. А колонка, может, и пригодится. Жалко, я ремень к ней не прикрепил, к тебе торопился. Что там случилось-то?

– Да я и сам толком не понял. – Они уже проскочили через турникеты и побежали к эскалатору. – Кажется, кто-то хочет снести приют!

Всю дорогу под землёй они сражались с ненадёжным вайфаем и пропадающей связью, писали и звонили, кому могли, чтобы позвать на помощь. Только кого они могли вызвать, если одноклассники про приют ничего не знали, как и учителя? Оставались родители, а у Петьки – ещё и бабушка. Сашка надеялся, что папа приедет вместе с Верой, так будет ещё на одного человека больше. Сбегая по лестнице, он позвонил в Верину квартиру. За дверью было слышно тявканье и поскуливание, но времени на щенка сейчас не было. У Балу и так всё хорошо, а собакам в приюте, похоже, грозит серьёзная опасность, иначе бы Летка не подняла панику. Не такой она человек, чтоб устраивать истерику на ровном месте.

Петька дозвонился и до мамы, и до бабушки и взял с них слово, что они приедут сразу после работы, а может, даже попробуют отпроситься. Его отец трубку почему-то не брал, но Петька не расстраивался.

– Он, наверное, на переговорах. Но ничего, я дозвонюсь. Мы хоть сегодня и поссорились, но он наверняка поймёт, что это ерунда. И раз мне нужна помощь, он обязательно приедет, я тебе точно говорю!

Сашка, хоть и не с первого раза, сумел связаться с папой. Оказывается, они с Верой только что вернулись домой: «Мы прямо сейчас быстренько соберёмся и приедем! Да, конечно, мы знаем адрес, ты что, забыл? Мы же там Балу забирали, а ещё раньше – Братца Лиса. И Вера про этот приют статью писала. Мы быстро, главное, чтобы пробок не было!»

Маме Сашка сначала написал сообщение, а потом, когда они ждали автобус, позвонил и кричал в трубку, пугая окружающих:

– Мама, это очень важно! Пожалуйста, приезжай! Мама, мы же больше, чем друзья, да?!

А мама растерянно и испуганно твердила в трубку: «Конечно, конечно, я постараюсь, ты только аккуратно там. Саша, пообещай мне! Я тебя очень прошу, будь осторожным, не лезь куда не надо!»

К концу маршрута в автобусе кроме Петьки с Сашкой осталось всего трое: две девушки и парень. Всю дорогу троица что-то негромко обсуждала, на их лицах читалось явное беспокойство, а одна из девушек беспрерывно сморкалась и, кажется, плакала. Выбежав из автобуса, эти трое рванули к воротам приюта, а вышедшие следом Сашка с Петькой остановились в растерянности.

Заасфальтированная площадка, обычно пустая и безлюдная, была, казалось, полностью забита людьми и машинами. И только присмотревшись, можно было заметить, что и люди, и машины делятся на две неравные части. Большую часть территории занимала самая разная строительная техника: экскаваторы, автокраны, бульдозеры, самосвалы. На некоторых машинах были включены жёлтые мигалки, хотя вовсю светило солнце и до заката времени оставалось немало. В проходах стояли и бегали туда-сюда люди в рабочих комбинезонах, с касками на головах или в руках; воняло бензином и ещё чем-то очень противным, химическим.

Чуть ближе к воротам приюта были припаркованы несколько легковушек, и рядом с ними тоже толпились люди, но их было немного.

– Смотри, вон Летка! – крикнул Петька и, потянув друга за рукав, побежал в сторону забора – невысокого, но длинного, правый край которого даже виден был плохо.

Летка, бледная, со сжатыми губами и неприступным лицом, закрывала собой вход на территорию приюта. Собаки, чувствуя общее напряжение, то и дело начинали лаять – то все вместе, то по очереди, будто переговариваясь. В паре метров от ворот стояли двое: светловолосая худощавая женщина в джинсах и свитере и грузный мужчина, одетый в синюю рабочую куртку и мешковатые штаны.

– Вы не имеете права! – Голос у женщины был взволнованный, но твёрдый. – Нам прежний владелец обещал два месяца на то, чтобы освободить участок.

– Обещал, да! – выкрикнул кто-то из стоящих рядом, но женщина остановила его жестом.

– Дамочка, в который раз вам говорю: у меня есть все документы. Вот, смотрите. – Мужчина тряс какими-то бумагами, перелистывал их и совал в лицо женщины. – Подписи, печати, всё как положено!

– Нас даже никто не предупредил, что техника придёт уже сегодня! – Голос у женщины сорвался. – Ну вы же человек, вы должны понять! Смотрите – тут, за забором, почти сорок собак, куда мы их сейчас денем?

Мужчина замялся и, казалось, готов был пойти на попятный, но сзади к нему подошёл другой – высокий, в чёрном комбинезоне и сдвинутой за затылок рыжей каске.

– Ну, чё тут, Михалыч? Там работяги уже бузят, говорят, если работать не начнём прямо сейчас, то они сваливают. Ты, Михалыч, сам потом шефу будешь объяснять, почему целый рабочий день ушёл коту под хвост? Точнее, не коту, а псу шелудивому. – Мужчина ухмыльнулся узкими сухими губами.

– Сам ты шелудивый! – выкрикнул Петька из-за плеча светловолосой женщины. – И мы никуда не уйдём, правда, Саш? Мы никуда не уйдём!

– Мы никуда не уйдём! Мы никуда не уйдём! – поддержали Петьку остальные защитники приюта и стали выкрикивать эти слова – чётко, ритмично, как болельщики на стадионах или участники митинга, а Петька стоял напротив и дирижировал одной рукой, зажав под мышкой другой руки колонку.

Из группы скандирующих вдруг выбежали двое – худой парень в чёрном и девушка в фиолетовой ветровке – и стали снимать на телефон всё подряд: машины, забор приюта и тех двоих, что стояли напротив светловолосой женщины.

Сашка тоже кричал вместе со всеми, хотя стоял чуть в стороне. А светловолосая женщина, казалось, совсем растерялась, стояла и молчала, пока к ней не подошли Юлька и Летка. Они что-то недолго пообсуждали, и женщина, кивнув, обратилась к мужчинам:

– Значит, так. Как вам уже сказали, мы никуда не уйдём. И раз вы сами не можете решить проблему, то теперь я буду разговаривать только с вашим начальством.

– Вы, мадам, совсем… это самое… в общем, не в себе, – снова ухмыльнулся тот, что подошёл позже. – Михалыч, ну чё? Ты правда, что ли, Тартакову будешь звонить? Давно не получал от него?

Стоявшая неподалёку Летка удивлённо спросила:

– Как, вы сказали, фамилия вашего начальника? Тартаков? А имя-отчество?

– Георгий Борисович он, только зря вы надеетесь, что он будет с вами разговаривать. Между прочим, он-то как раз и потребовал, чтобы площадка была освобождена к завтрашнему дню. А из-за ваших… этих самых… выкрутасов мы полдня тут стоим просто так. Но имя вы запомните хорошенько, ага. Тартаков, Георгий Борисович. Он, может, ещё в суд на вас подаст за то, что сроки срываете. А гадюшник этот всё равно мы снесём, и другие такие же. Построим вместо них центры по выкачиванию бабла из населения. – Худой мужчина засмеялся икающим смехом.

Кричалка «Мы никуда не уйдём!» звучала уже не так дружно и задорно, и Сашка хотел было присоединиться к скандирующим, как вдруг заметил, что вид у Летки абсолютно растерянный. Не серьёзный и сосредоточенный, как раньше, а именно растерянный. Он подошёл и заглянул ей в лицо:

– Летка, что с тобой? И зачем ты спрашивала, как этого урода-начальника зовут? Какая разница-то?

– Дело в том, что я эту фамилию от папы слышала, – неуверенно ответила она. – Тартаков Георгий Борисович – так, кажется, зовут человека, который украл у него статью.

– Ну ничего себе! – Сашка присвистнул.

– Есть, конечно, небольшая вероятность, что они полные тёзки, но… А самое ужасное, что папа должен скоро сюда приехать вместе с мамой, я звонила им, они обещали. И я не знаю…

– Вы что, с ума сошли? – Петька подскочил к Сашке и заорал прямо в ухо: – Что вы тут стоите? Вы что, не видите, что происходит?!

Они обернулись. Грузный мужчина стоял в толпе рабочих и размахивал руками, указывая на строительную технику. По жестам людей, которыми он командовал, было видно, что указаниями они не очень довольны, но Михалыч говорил и говорил: напористо, энергично, и его толстые щеки дергались и дрожали, как холодец.

– Он им велит садиться за руль и сносить всё прямо сейчас! – снова заорал Петька. – Смотрите!

Один рабочий, обречённо махнув рукой, пошёл к автокрану, открыл дверь, забрался в кабину. Заурчал мотор, фары выстрелили светом в глаза стоящих у приюта людей. И ещё одна машина завелась, и ещё, и ещё! Воздух стал сизым от выхлопных газов, залаяли и завыли собаки.

– Не бойтесь! – Светловолосая женщина выбежала на узкую полосу асфальта, отделяющую шеренгу машин от ограды приюта. – Становитесь вдоль забора, беритесь за руки, на людей они ехать не посмеют!

Живая цепь росла на глазах: пожилая женщина, седой мужчина, две девушки, парень, Юлька, девушка, парень, ещё мужчина – невысокий и полноватый. «Нас совсем мало, человек пятнадцать всего», – с отчаянием подумал Сашка, но тут из-за машин выбежали ещё люди. Трое! Нет, пятеро! Цепь размыкалась и снова смыкалась, становясь больше ещё на одно звено, и ещё, и ещё.

Чуть в стороне с визгом затормозила машина, из неё выскочили двое. Сашка прищурился, от света фар и ядовитого бензинового выхлопа слезились глаза.

– Папа! – закричал Сашка, отцепился от Летки и махнул рукой. – Я здесь, папа!

Лицо у отца было испуганное. Он подбежал и начал ощупывать сына, бормоча:

– Ты в порядке? Всё хорошо? Что тут вообще происходит, а?

Сашка засмеялся:

– Пап, что ты делаешь? Мне щекотно. Да всё хорошо, не волнуйся! Видишь, что придумала Юлькина мама? Летка, это же Юлина мама – та женщина…

Летка, которая стояла слева и о чём-то разговаривала с Петькой, повернулась к ним:

– Да, это Светлана Павловна, она тут ветеринаром работает. Здрасте! Как хорошо, что вы приехали, спасибо вам большое! Вы становитесь в цепь, видите, нас всё больше, а значит, ничего у этих гадов не получится!

Сашка и стоящий рядом с ним парень разомкнули руки, и папа с Верой заняли места в рядах защитников приюта.

Из-за сизого дыма и слепящих фар Петьке было не очень хорошо видно, что происходит на стороне неприятеля. Кажется, некоторые машины заглушили двигатели, но моторы других ещё работали и периодически ревели, как разъярённые звери. «Это они нам на нервы действуют», – подумал Петька. Они с друзьями оказались дальше всех от ворот, но забор здесь не заканчивался, а тянулся ещё метров на пятьдесят, не меньше.

Петька был крайним звеном цепи, что вышло случайно, но удачно: из-за колонки он всё равно мог держаться за соседа только одной рукой. И это давало определённую свободу действий, так что он вертел головой в разные стороны и иногда даже немного выходил из ряда.

– Петь, ну что ты вертишься? – недовольно сказала Летка. – Ты мне всю руку издёргал уже!

– Да мне отсюда ничего не видно, – буркнул Петька.

– Что ты хочешь увидеть? Ничего не изменилось за последние полчаса.

Время действительно будто застыло на одном месте. Правда, людей в цепи стало немного больше, человек на десять. И ещё Вера (от Сашки Петька знал, что она журналист) вместо того, чтобы стоять на своём месте, между Сашкой и его папой, везде ходила с телефоном, разговаривала с защитниками и даже попыталась поговорить с рабочими, но Михалыч накричал на неё и прогнал от машин.

– Они нас измором возьмут, – сказал Сашкин папа. – Сколько мы сможем ещё так простоять? Ну час, ну два, а потом? Тут и пожилые люди есть, и дети…

– Мы не дети! – возмутился Сашка.

– Ну ладно, не дети, а почти взрослые. Но и у вас силы не бесконечны. Надо бы что-то придумать, чтобы людей взбодрить. Даже не знаю… Спеть, что ли, что-нибудь?

– Точно! – закричал Сашка. – Петь, давай заводи свою шарманку, то есть колонку! Зря, что ли, ты её с собой тащил?

Детский голос, поначалу негромкий и неуверенный, постепенно набирал силу и взлетал к небу – потемневшему, незаметно набухшему грозовыми тучами.

– Во даёт девчонка! – восторженно закричал Петька. – Я её по телику видел, сама ещё вот такая, – Петька ткнул себе куда-то в район живота, – а уже Цоя поёт! Давай, подпевай!

Сашка не знал слов, поэтому попытался изобразить что-то вроде «ла-ла-ла», а Летка, стоявшая рядом, вдруг запела по-настоящему – глубоким, звенящим, как медь, голосом:

Защитники приюта включались в общий хор; на их лицах, ещё пять минут назад усталых и обречённых, появлялись улыбки. Они покачивались, вскидывали вверх сцепленные руки:

Сашкин папа тоже пел, Вера лихорадочно тыкала пальцем в экран своего смартфона – то ли просматривала сделанные фотографии, то ли что-то писала. А Летка вдруг замолчала и прокричала на ухо Сашке:

– Смотри, там что-то происходит! Кажется, кто-то приехал! Может, этот, Тартаков?

Сашка увидел, что вдалеке, рядом с самосвалом, стоящим крайним в ряду машин, собралась небольшая группа людей. Снова размахивал руками Михалыч, суетился худой в чёрном комбинезоне, неподвижными истуканами стояли плечистые люди, похожие на охранников. С кем они разговаривали, не было видно до тех пор, пока высокий худощавый мужчина не показался из-за самосвала. Он шёл неспешно, держа руки в карманах брюк и поглядывая по сторонам.

– Да это же… – начала Летка, но закончить не успела.

– Папа! – закричал Петька и сорвался с места, но вернулся, сунул в Сашкины руки мобильный и колонку. – Вот видишь, он приехал! Я ему звонил, и он приехал! Теперь всё будет хорошо, отец во всём разберётся!

– А ведь Петька отцу не дозвонился, – пробормотал Сашка себе под нос. – И как же он тогда, интересно, узнал?..

Летка, увидев, что сразу после Петьки к мужчине в костюме подошла Светлана Павловна, тоже побежала в ту сторону, приказав перед этим Сашке:

– Стой здесь, я сама… Стой, ладно?!

Он смог устоять на месте всего, наверное, секунд тридцать. Может, минуту. А потом поставил на землю колонку, сверху положил Петькин мобильный и, не обращая внимания на попытки папы его остановить, быстрым шагом пошёл к друзьям. Почему-то ему было нужно и важно не бежать, а именно идти – мерно, уверенно. Может быть, из-за песни, которая звучала из колонки? Она сейчас была как нельзя к месту – и ритмом, и настроением, и словами, – хотя вокруг не было ни снега, ни льда, а только урчащие машины, усталые люди и грозовое небо над ними:

Там, куда пришёл Сашка, уже стояла целая толпа, и все говорили одновременно:

– Вы Тартаков? Я должна вам сказать…

– Папа, как ты меня нашёл?

– Георгий Борисович, вот видите, какая тут… эта самая… хренотень. А я говорил Михалычу, что…

– Начинайте работы, я сказал уже!

– Вы понимаете, что собак надо…

– Да я, Георгий Борисович, я что? Я ж ничего! Я ж старался, я бумаги показывал, а они…

– Как вы можете? Да я сейчас… Я полицию вызову!

– Начинайте, я сказал! Куда они денутся, разбегутся, как только…

– Папа!

Петька заорал так, что все отпрянули. Светлана Павловна, Михалыч, мужчина в чёрном – все-все, кто стоял совсем близко и чуть вдалеке, разом замолчали. И только Цой продолжал выпевать-выговаривать свои грустные и страшные стихи:

– Папа! – с ужасом повторил Петька, – так это ты?! Ты приказал снести приют?!

Ему вдруг стало очень больно – где-то совсем внутри, в том месте, которому, наверное, ещё не придумали названия. Или придумали, но Петька его забыл. А Цой всё пел и пел, и от этого боль становилась почти невыносимой.

«А Петькиному отцу, похоже, всё равно», – подумал Сашка, глядя на лицо Тартакова, на которое падали отблески мигалки автопогрузчика, отчего оно приобрело жутковатый жёлтый оттенок.

– Петя, что ты тут делаешь вообще? – Георгий Борисович говорил негромко и спокойно. – Мама в курсе, что ты ввязался в это… безобразие? Я сейчас вызову такси, и тебя отвезут домой. Или сам тебя отвезу, только порешаю некоторые вопросы.

– Я никуда не поеду! – снова заорал Петька. – И вообще, мы никуда не уйдём, хоть задавите тут нас всех вместе с собаками!

Некоторые из стоящих в оцеплении тоже выкрикнули:

– Мы никуда не уйдём! Не уйдём!

Георгий Борисович поморщился:

– А, так тебя собаки волнуют. Ничего не будет с твоими собаками, выведем их, погрузим и отвезём…

– И куда ж вы их погрузите, интересно знать? – не выдержала Летка, которая до этого стояла молча. – В самосвал, что ли? И куда повезёте? На живодёрню?!

– Так, девочка. Тебе тоже тут не место. – Петькин отец протянул руку в Леткину сторону, но она отшатнулась, глядя на него с ненавистью. – И ты, мальчик. Как тебя там? Саша, что ли? Петя, я обещаю, с собаками всё будет хорошо. А сейчас, дети, давайте-ка по домам. Давайте, давайте, человечки…

– Сами вы… человечек! – Сашка сам не ожидал, что может так разозлиться. – А мы человеки, то есть люди!

Он схватил за плечо Петьку, который стоял к нему спиной, повернул к себе и выкрикнул ему прямо в лицо:

– Не верь ему! Не верь! Он сволочь и вор, это он у Леткиного отца статью украл!..

Петька бежал. Бежал так быстро, как, наверное, не бегал даже на физре. Он должен был успеть, просто обязан! Потому что только он заметил, что к дальнему краю забора, протыкая светом фар сгустившийся воздух, с рёвом подъехала какая-то машина. Она напоминала экскаватор, только вместо ковша на стреле были закреплены железные челюсти, похожие на пасть тираннозавра. Машина утюжила широкими гусеницами землю, на которую с неба всё чаще и чаще падали крупные капли.

Дождь бил Петьку по лицу, смывая слёзы. Сквозь мутную пелену он увидел, как экскаватор вцепился своей хищной пастью в верхнюю часть забора и стал вытаскивать, выковыривать его из земли.

Где-то сзади слышались крики и песня группы «Кино», почти самый её конец:

Он почти добежал, почти успел, оставалось всего несколько метров, но тут ему послышался мамин голос, и, удивлённый, он хотел обернуться, но правая нога вдруг поехала, заскользила по мокрой земле, и через секунду он уже лежал лицом вниз, а сверху на него, вращаясь, падало, падало, падало что-то острое и тяжёлое.

– Эй, в берлоге! Давай, вылезай уже!

Петька не поверил собственным ушам, обеими руками откинул одеяло, но сразу смутился и натянул его обратно, почти до самых глаз. У его кровати стояли Сашка и Летка.

– Привет! Ну, как ты тут? Живой вроде, – улыбнулась Летка.

– Вроде да. – Петька тоже улыбнулся, вытащил из-под одеяла руку и протянул Сашке. – Здорово, чувак.

– Привет. А мы тут мимо проходили и решили зайти.

Сашка говорил серьёзно, но было понятно, что ни о каком «мимо» не может идти и речи: конечно, они приехали специально, к нему, к Петьке.

– Да я вас уже который день жду. – Петька решил немного покапризничать (в конце концов, он раненый и имеет на это полное право).

– А нам твоя мама раньше не разрешала, говорила, что ты плохо себя чувствуешь, что голова болит и всё такое. Что, сильно болит? – сочувственно спросила Летка.

– Да не, нормально уже. То есть почти не болит. То есть болит, но не сильно. Вставать только тяжело и головой ворочать, и наклоняться не могу, а так ничего… Да вы садитесь! Саш, ты на кровать. А ещё там, в углу, стул есть, можно принести.

Сашка собрался идти за стулом, но не успел: его притащили мальчишки, у которых было две здоровых руки на двоих. Поставили рядом с кроватью, но отходить не спешили.

– А, да! – опомнился Петька. – Пацаны, это мои друзья, Сашка и Летка. А это Лёха и Данила. Только я пока не выучил, кто из них кто.

Летка засмеялась.

– Ну правда! – Петька тоже захихикал. – Не запомнил ещё. Голова-то потрясённая. То есть мозг.

– Я Лёха, – сказал мальчик со сломанной правой рукой.

– А я Данила, – мотнул головой тот, у кого в гипсе была левая.

– А может, и наоборот, – снова вступил первый, и теперь расхохотались уже все.

– Там, с шишкой на лбу, – это Макс, а с ногой – Рустам. – Петька с Сашкиной помощью чуть приподнялся в кровати.

Все друг другу покивали, дескать, очень приятно познакомиться; потом Летка достала из рюкзака несколько пакетов.

– Вот, тебе мои родители передали: клубника и черешня. А это мы с Сашкой купили по дороге. – Она достала печенье, то самое, в светлой пачке с буквами. – Помнишь? А то, говорят, после сотрясения мозга даже амнезия бывает. Вон, Лёху с Данилой путаешь.

За Леткиной спиной раздались смешки. Петька видел, что соседи по палате, хоть и делают вид, что им всё равно, то и дело посматривают на его друзей.

– Печенье-то я помню, – Петька улыбнулся, – но когда мне на башку забор свалился, я как в тумане был. Кстати, врач считает, что мне очень повезло. Говорит, если бы удар был не по касательной, то всё могло закончиться гораздо хуже. Мама заплакала, когда он это сказал, а я говорю: чего плакать-то? Могло закончиться, но не закончилось же! И вообще, я не об этом хотел. Вы можете мне рассказать, что там было потом?

– Ой, много всего было! – воскликнула Летка. – Ну, во-первых, мы все страшно перепугались, конечно. Особенно твои мама и бабушка. Они как раз только приехали, когда ты к тому экскаватору рванул, и твоя мама тебя звала и пыталась тебя догнать, но не успела. Мы побежали к тебе – все-все, Сашкин папа вызвал скорую, а Светлана Павловна сразу метнулась в ветеринарный вагончик, притащила оттуда перекись водорода и бинты, чтобы кровь остановить. Потом ещё кто-то из волонтёров зонт над тобой раскрыл, потому что дождь шёл.

– Да, вымокли мы капитально. А крови было… жуть, – присоединился к рассказу Сашка. – Мама мне сказала, что из ран на голове всегда сильное кровотечение, потому что там сосудов много, так что это ничего не говорит о тяжести ранения. Но это я потом узнал, а вначале тоже переживал за тебя, конечно.

– Скорая быстро приехала. – В разговор снова вступила Летка. – Почти одновременно с моими родителями и Сашиной мамой. А сразу после врачей полицейские появились. Шуму было! У нас один из волонтёров – юрист, и он сказал, что раз из-за действий строительной компании пострадал ребёнок, то это может быть подсудное дело.

Сашка дёрнул Летку за рукав и что-то зашептал ей на ухо.

– Эй, вы чего? – Петька рассердился. – Что за секреты?

– Ну, это… – Сашка замялся. – В общем, это про твоего отца.

Петька надолго замолчал. Смотрел перед собой, бледный и серьёзный, сжав в кулаках край одеяла. А потом решительно сказал:

– Давайте всё рассказывайте.

Оказалось, что Петькин отец тоже страшно перепугался и даже плакал (как сказал Сашка), когда увидел сына, лежащего на асфальте с разбитой головой. А Петькина мама кричала на него и прогоняла, но он не уходил, а всё повторял: «Я же не знал, я же не хотел». А потом Леткин отец, которому кто-то сказал, как зовут Петькиного отца, кинулся на него с кулаками и чуть не разбил ему нос. «Я даже не думала, что мой папа на такое способен!» – сказала Летка. Но их растащили – то ли волонтёры, то ли полиция, а может, даже рабочие. Потому что некоторые из них тоже вдруг стали на сторону защитников приюта и стали кричать на Петькиного отца, Михалыча и того, противного, в чёрном комбинезоне.

– А потом вдруг приехала целая толпа народа. Оказывается, некоторые волонтёры написали в соцсетях про приют и про то, что там происходит. И ещё Вера разместила в соцсетях видео и фотографии и написала, что нужна поддержка. Она же журналист, у неё много подписчиков, и люди стали приезжать по двое, трое, пятеро. И на автобусах, и на собственных машинах. Только к этому времени техники на площадке почти не было, а Петькин отец писал объяснения для полиции. И ещё он пообещал Светлане Павловне, что, пока приют не переедет, никаких работ на этом участке производить не будут, – торжественно закончила Летка рассказ.

– Петь, а Петь, – тихонько спросил Сашка, – а ты как теперь с отцом-то? Будешь общаться или нет? Твоя мама нам сказала, что он даже в больницу хотел прийти, но она не разрешила.

– Я не знаю. – Петька мотнул головой и поморщился. – Я не решил пока. Я ещё подумаю. Может, встречусь с ним и скажу… скажу всё, что захочу! А может, мама права и надо немного подождать, а потом уже принимать решение. Но я подумаю ещё.

– А когда тебя выпишут, ты не знаешь? Или хотя бы повязку снимут?

Петька на Леткин вопрос почему-то не ответил.

– Петь, ты чего? Не скоро, да? Да ты не расстраивайся! В нашем возрасте всё быстро заживает. – Сашка не знал, чем ещё утешить друга.

– Да я не из-за этого. – Петька обречённо махнул рукой и немного помолчал. – Просто, когда мне рану обрабатывали и зашивали… В общем, волосы мешали врачам. И я даже не представляю, что там, под повязкой, в смысле причёска. Придётся потом, наверное, совсем лысым ходить. Не могу же я быть наполовину обритым, а наполовину волосатым.

Летка и Сашка посмотрели друг на друга, кивнули и встали рядом перед Петькиной кроватью.

– Слушайте, а на улице холодно, что ли? Или совсем жара? Но ветер из форточки вроде тёплый дует.

Петька сам удивился, что только сейчас обратил внимание на необычный вид друзей. Как он мог не заметить, что у Сашки на голове бейсболка, а у Летки – низко повязанная бандана? А ещё Летка впервые на Петькиной памяти была одета не в джинсы, а в платье, точнее – в короткий тёмно-синий сарафан и голубую футболку в мелкий горошек. И Летка во всём этом была такая… красивая, что на неё пялились все мальчишки в палате.

– На улице тепло, отлично просто на улице, – весело сказал Сашка. – А про то, что тебя обрили, мы знаем, твоя мама сказала. Так что мы решили: раз братство – то во всём, и поскольку мы все пока не можем быть рыжими, то…

Летка и Сашка снова посмотрели друг друга, опять кивнули, потом одновременно подняли выпрямленные ладони и дважды стукнули по ним кулаком – шлёп-шлёп. А после Сашка картинным движением сдёрнул с головы бейсболку и крикнул «Опля!». Петька, открыв рот, перевёл взгляд на Летку.

– И ты?!..

Летка широко улыбнулась и стянула бандану. Но она, в отличие от Сашки, постриглась не совсем налысо. Её причёска напоминала прежнюю Петькину: по всей голове волосы совсем короткие, а впереди – чёлочка, как у детсадовца.

– Ну вы вообще! Вы!.. – Петька даже не знал, что сказать.

– Подожди, это ещё не всё! – со смехом отозвался Сашка. – Тебе вставать можно? Чтоб до окна дойти?

Через несколько минут Петька, обмотанный одеялом, уже стоял возле подоконника и смотрел через стекло вниз. Там, перед входом в больницу, на площадке, мощённой тёмно-рыжей плиткой, стояли Петькина мама в полосатой футболке и бабушка, держащая на руках Муху; рядом с ними – Сашкина мама с Балу на поводке и Сашкин папа, у ног которого лежал Братец Лис. Летка быстро набрала на телефоне какое-то сообщение, и все, кто был внизу, разом подняли головы, начали улыбаться и махать руками. Петька ненадолго закрыл глаза, а потом посмотрел вверх. Там светило жёлтое солнце и кивал зелёной головой тополь, обещая, что завтра наступит лето.