Январь.

Этот месяц был единственным по-настоящему зимним месяцем в календаре всего королевства, на всех мирах-осколках, а тут он поистине оправдывал свою репутацию. За окном мастерской в старой баньке лежали сугробы по пояс, искрящиеся под молочным «солнцем». Воздух был сухим, колючим, и каждый вдох обжигал лёгкие. Но у моей печурки, было тепло, даже жарко. Угли в горне тлели ровно, освещая скудное пространство медным светом и отбрасывая гигантские, пляшущие тени моих рук на бревенчатые стены и снег.

Я сидел на низкой табуретке, окружённый своим скромным арсеналом: тигель для плавки, груда медного и бронзового лома, маленькие допотопные формы для отливки, напильники разной зернистости, кусочки кожи для полировки. И моя растущая «кольчуга». Она уже не была просто набором «бус», теперь это была продуманная система, доспех мага-самоучки, сотканный из десятков бронзовых звеньев.

Я делал новые кольца, как обычно маленькие, тонкие и отлитые из бронзы. С опытом уже давно пришло понимание: чем изящнее объект, тем легче ему «принять» метку, тем качественнее она ложится. Эти колечки выдерживали зачарование на «макс. мана +4» и, с некоторым скрипом, на восстановление «1 единица маны в час». Процесс стал рутиной: отлить, обработать, вплести в общую сеть, оплетающих моё туловище под рубахой, и только затем, сосредоточившись, нанести метку. Я чувствовал на практике, как с каждым новым кольцом общий «резервуар» внутри меня расширяется, становясь глубже, стабильнее. Кроме того, похоже тренировки с таким большим объемом маны, также положительно сказывались на моем внутреннем источнике.

Затем пришла в голову идея оптимизации: а что, если вплести в эту сеть не только мановые кольца, но и кольца, усиливающие меня физически? Я достал одно из ранее сделанных, но не вплетённых колец с меткой «ловкость +1». Оно было таким же бронзовым, таким же аккуратным. Я вставил его в общую структуру на уровне солнечного сплетения и сразу почувствовал неладное. Это было похоже на диссонанс в музыке. Там, где до этого текла ровная, могущая река чистой магической энергии, теперь возникли завихрения. Не боль, а неприятное давление, лёгкая тошнота.

Я схватил волшебную лупу и поднёс её к месту, где новое кольцо соприкасалось с соседними мановыми. Картина была поразительной: через линзу я видел не просто метки, я видел тончайшие, едва уловимые сияющие потоки — ауру меток, их энергетические поля. Потоки от мановых колец сливались в единую, пульсирующую сеть, похожую на кровеносную или нервную систему, что оплетали центральный неказистый речной камешек. А поле от кольца «ловкости» было иным — более плотным, «тяжёлым», ориентированным внутрь тела, а не на накопление внешней силы. Оно не вплеталось в общий рисунок и словно было иного оттенка. Потоки точно отталкивались друг от друга, создавая зону турбулентности, где сияние меток становилось неровным, рваным. И что хуже всего, на самом кольце «ловкости» метка начала «плыть». Буквы, обычно чёткие, как выгравированные, стали слегка размытыми по краям, будто чернила на мокром пергаменте.

«Понятно,» — холодно констатировал я про себя, вынимая проблемное звено из общей цепи. — «Эта идёт на переплавку».

Не все метки дружили друг с другом. Мана и её восстановление были родственными понятиями: их поля, хоть и отличались, как-то находили общий ритм, сливаясь в устойчивый, пульсирующий симбиоз. А вот попытка встроить в эту энергетическую сеть физическое улучшение вызывала конфликт. Возможно, для комбинированных эффектов нужны были другие принципы построения, другой «каркас», или же куда более мощный и качественный носитель: не просто кольцо, а сложный артефакт с продуманной структурой. В любом случае, моих знаний и опыта тут явно было недостаточно. Я отложил эти опыты в долгий ящик, сделав пометку в памяти: не смешивать разные типы параметров в единой сети, был риск порчи меток и дисгармонии.

Далее я провёл «апгрейд» личного снаряжения. Я забрал у Ани её простые бронзовые кольца (на восприятие и зоркость), эффект от которых за месяц несколько снизился. Вместе с последними запасами меди и олова я переплавил всё это в новый, более качественный материал. Я решил перейти от множества мелких колец к меньшему количеству, но более мощных и статусных перстней.

Работа была ювелирной: я отлил три массивных, но изящных перстня. В оправу каждого был вставлен один из наших лучших «речных трофеев»: серый кварцит с золотистыми прожилками, тёмно-зелёный окатыш, похожий на застывшую морскую волну, и небольшой кусочек полосатого агата. Теперь с моей минеральной «картой» я мог более четко идентифицировать и понимать суть найденных нами минералов.

Заряжать их было сложнее. «Ловкость +3» потребовала значительных затрат, но моя «кольчуга» бронзовых аккумуляторов выдержала. Перстень стал тёплым, почти живым на ощупь. «Восприятие +2» далось даже чуть сложнее: еще большая абстрактность и размазанность понятия ощущалась как сопротивление материала.

А вот с «Интеллект +1» я поистине промучился. Само слово было таким… всеобъемлющим. Что такое интеллект? Способность к логике? К запоминанию? К обучению? Может это смекалка? К тому же восприятию? Скорее все сразу и еще много чего. Я вкладывал в метку образ ясного, острого ума, способного проникать в суть вещей. После камень в перстне (агат) вначале казался инертным, затем начал вибрировать, поглощая ману с огромной жадностью, сравнимой с яшмой в мамином кулоне. Когда процесс завершился, у меня заныла переносица, как после долгого чтения при тусклом свете, а камень в «кольчуге» погас и треснул. Но перстень был готов. Надев его, я не почувствовал внезапного озарения, но мир вокруг словно стал… чётче. Это странно похоже на кольца восприятия. Звуки отделились друг от друга, детали интерьера выступили на первый план. Это было не зрение, а именно обработка информации. Идеальный инструмент для изучения моего нового сокровища — «Трактата о свойствах металлов и камней».

И вот, вооружившись перстнем интеллекта и отдав Ане перстень восприятия (вместе с её заколкой это давало теоретически огромный +4 к восприятию: я прикидывал, что это может быть на 20–30% выше, чем у обычного взрослого человека), мы снова отправились к речке. Январская река была иной. Берега были одеты в снежные шапки и бахрому из сосулек, а воздух звенел от мороза.

Аня, с перстнем на пальце и заколкой в волосах, казалась сосредоточенной, её взгляд скользил по замёрзшим граням камней, снежным наносам, изломам льда с хищной, почти звериной внимательностью.

— Вон там, — она указала на обрывчик под корнями старой ольхи. — Что-то рыжее.

Мы раскопали снег и мёрзлую землю. Это оказалась россыпь тяжёлых, зеленовато-золотистых камушков с ярким металлическим блеском — халькопирит, медная руда. Небогатая, но её было достаточно для нескольких плавок. Маленькая победа.

Далее наш улов пополнился: несколько мелких, но очень красивых кусочков яшмы — не такой глубокой, как мамина, но с причудливыми узорами: кроваво-красные полосы на тёмно-зелёном и солнечно-жёлтые вкрапления в сером. Пара небольших жеод — каменных «гнёзд», внутри которых, как мы надеялись, могли скрываться кристаллы кварца или аметиста. Тяжёлый, гладкий камень свинцово-серого цвета, который Аня «почуяла» как что-то особенное: возможно, содержащий олово. И, наконец, на самом краю полыньи, где вода намыла чистый песок, Аня нашла нечто удивительное: крошечный, не больше ногтя, камешек, который в тени был просто тёмным, но, когда на него упал луч зимнего «солнца», он вспыхнул внутренним, густо-синим, почти фиолетовым светом, как кусочек ночного неба. Один похожий у меня уже имелся.

Мы вернулись домой с полными карманами «сокровищ». Руки замёрзли, щипали щёки, но внутри горел азарт исследователя. Эти камни были не просто красивыми безделушками. Это были ключи к будущим экспериментам, новые ингредиенты для алхимии моего дара, подтверждение того, что мы с Аней — хорошая команда. Январь только начинался, и он обещал быть месяцем не только стужи, но и горячей, сконцентрированной работы у горна и за страницами старого трактата.

Январь медленно полз к середине. В моей «мастерской» пахло сырым деревом, металлической пылью и едва уловимым сладковатым запахом горящего угля. Я сидел за своим верстаком, сколоченным из толстых сосновых досок, и снова надел на палец перстень с меткой «восприятие +2». Мир вокруг не изменился визуально, но стал четче. Шорох мыши за стеной стал отчётливее, неравномерное потрескивание углей в печурке сложилось в понятный ритм: один уголек вот-вот рассыплется. Я чувствовал текстуру дерева под пальцами не просто как шершавость, а как сложный рельеф со сколами, волокнами, участками разной плотности.

Передо мной лежали трофеи нашей вылазки. Свинцово-серый камень: тяжёлый и холодный, будто вобравший в себя всю январскую стужу. И россыпь халькопирита — эти обманчиво красивые, переливающиеся зелёным и золотом камушки, которые на деле были всего лишь рудой, нуждавшейся в жестоком обращении.

Я разбил жеоды и почти во всех меня ждала пустота и разочарование, но в одном я нашел оксид железа, кажется гематит, а в другом, что более важно оксид меди: куприт. К сожалению железо я не смогу расплавить в своей примитивной печи, а вот куприт — иное дело.

Если бы не трактат, подаренный семьёй, с подобными описаниями и иллюстрациями, то я бы до сих пор тыкался вслепую. Но теперь, листая пожелтевшие страницы при свете жирника, я находил схемы, похожие на мою печь, описания процессов, названия. «Касситерит… встречается в виде тяжёлых тёмных зерен или жил… требует обогащения… плавится при сравнительно невысокой температуре…» Так вот ты какой. И «Халькопирит… медный колчедан… перед плавкой требует обжига для удаления серы… иначе ядовитый дым…»

Теория теорией, но пора было переходить к практике. Моя «доменная печь» в углу участка «мастерской», сложенная из саманных кирпичей, смотрелась убого на фоне аккуратных гравюр в книге, но она была моей. Я взял свинцово-серый камень — потенциальный касситерит и завернул его в толстый холщовый лоскут. Затем, вооружившись небольшим, но тяжёлым молотом-кирочкой, принялся за дело.

Удар. Глухой, сухой стук, не такой звонкий, как по металлу. Ещё удар: камень не хотел поддаваться.

«Возможно, надо сделать кольца и на силу…»

Третий удар с оттяжкой, и он наконец раскололся по скрытой трещине, обнажив зернистую, чуть более светлую внутренность. Я продолжил дробить, превращая кусок в груду мелкой крошки и пыли. Под перстнем восприятия я улавливал мельчайшие различия в звуке при ударе по разным участкам: где-то камень был плотнее, где-то рыхлее. Пыль, горьковатая на вкус, вставала столбом в неподвижном воздухе мастерской.

С халькопиритом было проще: он был более хрупким. Но трактат предупреждал: «При дроблении избегай вдыхания пыли, ибо она есть яд для лёгких и духа». Я наскоро смастерил повязку на лицо из влажной тряпки, +еще одной на всякий случай и работал, завернув руду в другую ткань. Жеод куприта был также безжалостно разбит в труху.

Подготовленную массу я засыпал в глиняные тигли. Для касситерита — один, для халькопирита — другой. Уголь в печи уже раскочегарился до нужного, по моим прикидкам: жара не бело-ослепительного, как для стали, а тускло-оранжевого, почти вишнёвого. Жар был плотный, волнами исходивший из открытого устья печи, заставлявший морщиться даже привыкшую кожу лица. Я поставил тигли внутрь, аккуратно подцепив их длинными железными щипцами, и закрыл заслонку. Теперь надо было ждать. И надеяться, что мои расчёты с температурой и количеством угля верны.

В этот момент явилась Аня. Она стояла, закутанная в большой мамин платок, с которого стекали капельки талого снега.

— Яр, обед. Щи сварились, да и хлеб только из печи, — сказала она, её голос прозвучал особенно чётко в тишине, нарушаемой только гулом печи.

Затем её взгляд упал на печь, на разложенные инструменты, на открытый трактат. Любопытство пересилило.

— Идёт? — она шагнула ближе, согревая озябшие руки у тепла, исходящего от каменного корпуса печи.

— Идёт, — кивнул я, отодвигая повязку. — Если трактат не врёт, через пару часов там будет лужица олова и чушка меди. Грязной, конечно. Её потом ещё рафинировать надо… но это уже следующий этап.

— А тот… синий камушек? — спросила она, её глаза блеснули. — Узнал что-нибудь?

— Пока нет. После плавки займусь.

Обед прошёл быстро и молчаливо. Мы оба были поглощены мыслями. Аня думала о чём-то своём, возможно, о новых узорах для вышивки или о том, как помочь маме. А я о температурах плавления, о шлаках, о том, как будет вести себя медь, выплавленная кустарным способом. Только мама с папой немного отвлекали нас от мыслей своими беседами, но я не был против.

Вернувшись в мастерскую, я прежде всего проверил печь. Сквозь смотровое отверстие, защищённое слюдяной пластинкой, было видно, как в тигле с касситеритом что-то блеснуло жидким, серебристо-белым светом. Сердце ёкнуло. Получилось! С медью было сложнее: нужно было дать больше времени, чтобы сера выгорела, а металл отделился от пустой породы.

Пока шёл этот неторопливый, «алхимический» процесс, я взял со стола маленький кожаный мешочек. Развязал шнурок и высыпал на чистый лист пергамента (вырванный из старого гроссбуха) один из тех самый, необычных камешков.

В тени мастерской он был просто очень тёмным, почти чёрным, с лёгким маслянистым блеском, как у обсидиана. Но стоило поднести его к свету жирника и камень ожил. Из его глубины, будто из бездонного колодца, вспыхнуло то самое густо-синее, почти фиолетовое свечение. Оно не было отражением пламени, оно было внутренним, саморождающимся. Свет был неярким, но невероятно насыщенным, глубоким, словно в нём была заключена вся темнота полярной ночи и вся яркость далёких, незнакомых звёзд.

Я взял трактат и начал листать. Страницы шуршали под моими пальцами, пахли пылью, временем и чем-то ещё: слабым ароматом давно высохших трав, которыми, возможно, перекладывали книгу предыдущие владельцы. Разделы о металлах я уже давно пролистал, теперь меня интересовали главы о «диковинных минералах», «камнях, в коих обитают духи стихий», «артефактах естественного происхождения».

Искал долго. Описания яшмы, агатов, кварцев, малахита — всё это было, но не то. Упоминания о «светящихся самоцветах» сводились к люминесценции некоторых видов кальцита или флюорита, но там свет был зеленоватым, желтоватым, бледным. Ничего про это плотное, бархатное, сине-фиолетовое сияние.

Аня пришла снова уже в сумерках, принеся ужин в горшочке: тушёную с мясом и кореньями кашу. Увидев, что я всё ещё сижу над книгой с камнем в руке, она тихо присела на соседнюю табуретку.

— И? — спросила она одними губами.

— Ничего, — развёл я руками, ощущая лёгкое разочарование. — В трактате такого нет. Либо это что-то очень редкое, либо… автор о нём просто не знал.

— Может, это и не камень вовсе? — осторожно предположила Аня, её глаза в полумраке отражали крошечные блики от жирника.

— А что ещё? — я покрутил камешек перед светом, и тот снова озарился своим таинственным светом.

— Не знаю… — она пожала плечами. — Мне кажется, он… тёплый. Даже когда лежал в ледяной воде. И свет не гаснет, как звёздочка.

Звёздочка. Падающая звезда? Осколок небесного тела? Мне сразу вспомнился тот торговец в Аргонисе. Однако фантазии тут были неуместны. Но факт оставался фактом: у меня в руках был предмет, не поддававшийся классификации из моего основного источника знаний. Это одновременно раздражало и завораживало. Это была новая загадка. И загадки, как я уже понял, были топливом для прогресса. Я аккуратно завернул камень обратно в мешочек. Медленно, методично, я продолжу свои поиски. А пока нужно было вынимать тигли. Практическая «алхимия» ждала своего часа.

Вечер сгущался за стёклами, заиндевевшими причудливыми морозными узорами. Прежде чем лезть в жерло печи, я сделал паузу. Несколько мелких, но ярких камешков яшмы, найденных у речки, лежали передо мной на ладони: кроваво-красные полосы на тёмно-зелёном, жёлтые всполохи на сером. Они были красивы сами по себе, но теперь им предстояло стать частью единой системы.

Мой взгляд упал на центральное звено моей «кольчуги» — то самое колечко с невзрачным речным камнем, что служило своеобразным «сердцем» для всей сети мановых аккумуляторов. Используя тонкую медную проволоку и весь свой скромный ювелирный навык, я аккуратно убрал старый треснувший камешек и оплел это кольцо, прикрепив к нему три яшмовых камушка. Идея была проста: энергоёмкие камни могли бы стать буфером, стабилизатором, тем самым «предохранителем», на этот раз с более ярким и тройным. Ведь одно дело, когда на твоей рубахе лопаются деревяшки с «+1 к мане», а другое, когда по тебе уже растекается расплавленная медь температурой в 1000+ градусов.

Сделав это, далее я натянул на руки толстые рукавицы, сшитые мамой из старого тулупа, и взял длинные, массивные щипцы с деревянными рукоятями, уже почерневшими от жара. Дверца печи, раскалённая докрасна, встретила меня волной сконцентрированного зноя, от которого заслезились глаза и задёргалась кожа на лице. Воздух над ней колыхался, искажая очертания.

Первый тигель с касситеритом: я засунул щипцы в жерло, нащупал ими бортики глиняного сосуда и медленно, очень медленно, чтобы не расплескать содержимое, потащил его наружу. Он был нестерпимо тяжёлым от раскалённой массы внутри. Все-таки, о кольцах на силу следовало подумать. Поставив тигель на массивный пень, подготовленный мной для таких случаев, я отступил на шаг, давая металлу немного остыть и затвердеть.

То, что я увидел, заставило сердце учащённо забиться. Внутри тигля, под слоем тёмного, пористого шлака, лежала небольшая, но явственная лужица застывшего металла. Он был не идеально серебристым, а скорее тускло-белым с сероватым отливом, поверхность виднелась неровной, покрытой морщинами и окислами. Но это было оно: олово. Пусть грязное, пусть с примесями, но добытое собственными руками из безликого камня. Я аккуратно расколол тигель лёгким ударом молотка (обожжённая глина легко лопалась), и небольшая, весом, может, с полкулака чушка неочищенного олова выкатилась наружу, всё ещё отдавая жаром.

— Получилось, — прошептал я, и в горле пересохло не только от жары.

Второй тигель с халькопиритом ждал своей очереди. С ним было сложнее, я надел повязку и вытащил сосуд тем же образом. Когда я разбил его, внутри обнаружилась не лужица, а скорее губчатая, пористая масса тёмно-красного, почти бурого цвета с вкраплениями зелёного малахита и чёрного шлака. Медь, но какая? Она больше напоминала застывшую пену или губку, чем слиток. Всё из-за серы и прочих примесей, которые не успели полностью выгореть. Однако, когда я ковырнул эту массу щипцами, внутри проглянул характерный розовато-красный блеск настоящего металла. Его было меньше, чем олова, и выглядел он куда менее презентабельно.

В этот момент снова пришла Аня.

— Можно? — прозвучал её голос.

— Да, — сказал я, всё ещё не отрывая взгляда от своих примитивных, но таких важных трофеев.

Она подошла поближе, зажмурившись от жара, всё ещё исходящего от печи и остывающих тиглей. Её взгляд скользнул по разбитым «черепкам», затем упал на два невзрачных куска металла на плите.

— И это… оно? — спросила она, не скрывая лёгкого разочарования.

Вероятно, она ожидала увидеть блестящие слиточки, как на картинках.

— Это оно, — кивнул я, и улыбка сама расползлась по моему лицу. — Грязное, неочищенное, полное шлаков, но олово и медь из простых камней. Теперь их нужно будет ещё не раз переплавить и очистить… однако начало положено.

Я протянул ей чушку олова. Она взяла её осторожно, ощупывая ещё тёплый, шероховатый металл.

— Тяжёлый, — констатировала она. — И некрасивый.

— Зато свой, — сказал я твёрдо, глядя на эти два куска рукотворной материи.

В них был не только металл: в них был доказанный принцип, преодолённое незнание, шаг вперёд — это было куда ценнее любого покупного слитка.

Вечер завершился за разбором результатов. Я аккуратно собрал кусочки металла, сложил их в отдельный новый глиняный горшочек. Шлак и обломки тиглей пошли в отвал — может, пригодятся для чего-нибудь потом, печь я затушил, оставив тлеть угли до утра.

Лёжа потом на своей узкой кровати в горнице, прислушиваясь к равномерному дыханию Ани и родителей, я мысленно перебирал планы: рафинация меди и олова, эксперименты со сплавами уже из собственного сырья. И, конечно, таинственный сине-фиолетовый камень, о котором трактат молчал.

«Может быть, духи почувствуют, сколько сил я вложил на этот раз и будут более сговорчивыми…»

Следующее утро началось с привычного ритуала. Позавтракав тёплой овсяной кашей и выпив кружку травяного чая, я отправился к своей печи. Родители позволяли заниматься мне моим хобби и не настаивали на чем-то другом. Не знаю их мотивов, но в этом мне несказанно повезло. Отцу с мамой и Аней я все равно помогал, просто делал это не каждый день.

Январский воздух был колючим и прозрачным, «солнце», отражаясь от снега, слепило глаза. Печь, остывшая за ночь, стояла угрюмым каменным истуканом, покрытым тонкой изморозью и снегом.

Первым делом надо разжечь: я засыпал в жерло дровишки, пропитанные дёгтем, подложил лучину и долго дул самодельным веером из тонких досок, пока внутри не зароптало первое пламя. Пока печь набирала температуру (а это дело небыстрое) я занялся уборкой в «баньке-мастерской». Подмел пол, убрал осколки вчерашних тиглей в отдельный ящик, разложил по полочкам инструменты: молотки, щипцы, напильники. Навёл порядок на верстаке, где среди стружек и металлической пыли лежали заготовки будущих колец и обрывки меди. В чистоте и порядке работалось лучше: ум становился таким же ясным, как этот зимний воздух.

Когда из смотрового отверстия повалил ровный, густой жар, я поставил внутрь тигли с вчерашними трофеями: губчатой медью и тусклым оловом. В этот раз я добавил в тигель с медью немного древесного угля в качестве флюса: вычитал в трактате, что это помогает связать оставшиеся примеси. Пока металлы снова переходили в жидкое состояние, медленно и неохотно, я сел на свою табуретку и взялся за заготовки.

Десяток маленьких, аккуратно выточенных из ольхи и сосны колечек лежали передо мной: работа почти медитативная. Взял кольцо, сосредоточился, нанёс лёгкое, почти невесомое касание, метка «+1 ед. макс. маны» ложилась на дерево, как капля чернил на бумагу. Одно, второе, третье… Процесс стал настолько отточенным, что я делал это почти на автомате, чувствуя лишь лёгкое, приятное покалывание в пальцах — отток маны. Готовые кольца я нанизывал на прочный льняной шнурок, завязал его на запястье правой руки поверх рукава грубой холщовой рубахи. Тяжеловатая, деревянная «браслетка» стала ещё одним кирпичиком в растущей стене моего магического потенциала. Лишним действительно не будет.

Время подошло: я вынул тигли. Результат был заметно лучше: олово стало чуть светлее, его поверхность менее морщинистой, хотя до зеркального блеска было ещё далеко. Медь же, избавившись от части шлаков, дала более плотный, менее пористый слиток, в котором уже явственно угадывался красно-розовый цвет чистого металла.

«На сегодня хватит», — решил я.

Для моих текущих целей: экспериментов со сплавами и создания простых колец такая степень очистки сойдёт.

Но тут встала новая задача: для бронзы нужно было примерно 90% меди и только 5–20% олова. Моего скудного запаса меди, добытой из пары-тройки камешков, было недостаточно. Просить у сельчан медяки за серебро? Можно. Но серебро у меня закончилось.

Так что, после обеда, когда местное «солнце» сияло ещё достаточно ярко, я подошёл к Ане, которая возилась с пряжей у печки.

— Аня, прогуляемся? — спросил я, снимая с пальца перстень с меткой «+2 к восприятию». — Поможешь с поисками. На этот раз нужно много меди: очень много.

Она отложила веретено, её глаза загорелись знакомым огоньком исследователя. Взяв протянутый перстень, она надела его на свой палец: теперь у неё было вновь целых +4 к восприятию. Мы тепло оделись и отправились к ручью.

Ручей был скован льдом, но в некоторых местах под тонкой коркой журчала вода. Аня, сосредоточенно водя взглядом по отмелям и каменистым осыпям, то и дело показывала пальцем:

— Вон там, под корягой, вижу… зеленоватый отсвет. — А в этом ледяном пузыре — что-то жёлтое.

Я работал палкой, лопаткой и молотком, откалывая мёрзлые пласты грунта, разбивая камни. Работа была тяжёлой, монотонной, спина быстро заныла от неудобных поз. Но каждый найденный кусочек халькопирита, каждый обломок породы с малахитовыми прожилками был маленькой победой. Мы наполнили холщовый мешочек доверху. Аня, несмотря на холод, была неутомима: её повышенное восприятие превращало поиск в своеобразную игру, где она была ведущей.

— Спасибо, — сказал я искренне, когда мешок стал тяжелым. — Без тебя я бы тут до весны или лета копался.

Она лишь улыбнулась, сняла перстень и вернула его мне. Её щёки раскраснелись от мороза, дыхание стелилось белым паром.

Дальше была моя очередь: вернувшись в мастерскую, я принялся дробить и очищать добычу. Стук молота об руду, завернутую в ткань, вновь раздался в кустарной мастерской. Потом снова плавка. Теперь я ставил несколько тиглей сразу, пытаясь оптимизировать процесс. Каждый вечер на чугунной плите прибавлялось немного красноватой, ещё не идеальной, но уже моей меди.

Так и выстроился наш ритм. Утром — помощь отцу в плотницкой. Степан поручал мне всё более тонкую работу: выстругать фигурную ножку для табурета, подогнать шип в паз, выбрать стамеской несложный орнамент. Я работал, чувствуя благодарную отзывчивость дерева, и между делом, в перерывах, точил на ноже те самые деревянные колечки для маны. Отец, видя моё усердие, в конце недели молча протянул мне серебряник. Вся деревня знала: рыжий Яр Громов меняет серебро на медные монеты и медный лом — старые, потемневшие, часто погнутые вещи. Люди только плечами пожимали: почему бы и не поменять?

Медяки отправлялись в тигель: переплавленные, очищенные, они сливались с добытой из руды медью в единый поток. И из этого потока при помощи олова рождалась бронза — сплав, который был уже крепче и податливее чистой меди. А из этой бронзы я отливал и ковал новые звенья для своей растущей «кольчуги» — тонкие, тщательно обработанные колечки, каждое несущее в себе частичку накопленной маны или крохотную прибавку к её регенерации.

Январь ушёл не громким событием, а тихим гулом печи, скрипом снега под валенками на пути к ручью, стуком отцовского молотка в мастерской, мягким шорохом моей стамески по дереву. Он ушёл, оставив после себя не пустоту, а ощущение прочного, наработанного фундамента. Запас сырья в углу старой баньки прилично вырос. «Кольчуга» над рубахой стала ощутимо тяжелее. И где-то там, впереди, уже маячил февраль — новый месяц, новые возможности.

Первые дни февраля принесли с собой не столько перемены в погоде, сколько тихое, глубокое тепло внутри нашего дома. Снег за окном лежал плотным, слежавшимся одеялом, подступая прямо к закрытым наглухо окнам, служа дополнительным утеплителем для стен (и крыши), а короткий день угасал быстро, оставляя долгие вечера при свете лучины и треске поленьев в печи. Мы специально не откапывали снег прямо у дома, отступая примерно на ширину двух-трех лопат и наоборот подкидывали снег на стены.

Именно в один из таких вечеров Аня, обычно молчаливая за своим рукоделием, неловко подошла ко мне, когда я сидел у стола, полируя очередное бронзовое кольцо.

— Яр… — начала она, перебирая края своего фартука. — У меня есть кое-что для тебя.

Она протянула мне свёрток, завёрнутый в чистую, выбеленную холстину. Развернув ткань, я увидел свитер. Это была не простая, грубая деревенская вязка: это была работа, в которую вложили душу. Свитер был тёмного, глубокого синего цвета, похожего на цвет зимнего неба перед самым рассветом. Пряжа — овечья шерсть, которую мама вычесывала, пряла и красила сама: отваром из коры ольхи и крушины. Узор был простым, но аккуратным: косы и жгуты, сплетённые по груди и рукавам, создавали объёмный, рельефный рисунок. Петельки ровные, плотные, без спусков. Чувствовалась рука ученицы, но ученицы старательной и внимательной.

— Мама учила, — тихо сказала Аня, следя за моей реакцией. — Говорила, мужику в доме всегда нужна тёплая вещь, особенно который на морозе у печи пропадает. Я… я только закончила.

Я поднял свитер: он был увесистым, плотным, но на удивление мягким. Запах от него шёл чистый, чуть пряный: запах шерсти и сушёной мяты, которую мама любила класть в сундуки с одеждой от моли. Я представил, как они сидели долгими вечерами: мама со своим вечным вязанием, Аня, сосредоточенно выводящая петлю за петлей под её негромкие подсказки. Это был не просто предмет одежды, это был акт принятия, заботы, желания стать частью этого дома не на словах, а на деле.

— Спасибо, Аня, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Это… это прекрасно, честно.

Её лицо озарила робкая, но счастливая улыбка. Мысль пришла почти сразу: подарок мог стать не просто тёплой вещью, но и… носителем, объектом для дара. Рискованно? Да. Но если подойти с умом…

— Аня, — осторожно начал я. — Можно я… попробую сделать с ним кое-что… Магией? Обещаю, я буду предельно аккуратен.

Она широко раскрыла глаза, потом кивнула, доверяя мне.

Я разложил свитер на своём верстаке, отодвинув в сторону инструменты и протерев стол сухой чистой тряпкой. Свет лучины падал на синюю шерсть, подчёркивая глубину цвета и рельеф узоров. Я прикоснулся ладонью к груди свитера, почувствовав под пальцами упругую, живую фактуру. Что нанести? Недолго думая, я принял решение: «+1 к физической защите» казалось логичным и относительно безопасным. На этот раз я решил попробовать сделать это свойство причастным к самому предмету, а не носителю. Предмет должен стать крепче, устойчивее к ударам, истиранию, колющим воздействиям. И главное, это не должно сжечь шерсть.

Сделав глубокий вдох, я сосредоточился. Внутри, за грудиной, отозвалась знакомая лёгкая пульсация — запас маны, подпитываемый десятками колец на теле. Я представил не просто надпись, а саму суть: плотность переплетённых нитей, их сопротивление разрыву, упругость, с которой они должны отталкивать лезвие или удар. Кончиком указательного пальца, едва касаясь шерсти, я начал вести невидимую линию, вкладывая в неё этот образ.

Процесс занял минуту, может, чуть больше. Не было вспышек или гула. Было тихое, постепенное изменение. Я чувствовал, как мана струится из меня, впитывается в шерсть, волокно за волокном, петлю за петлей. Свитер под моей рукой слегка нагрелся, будто от тела человека. Ткань не изменила цвет, но её фактура стала… иной. Она осталась мягкой внутри, но сама структура вязки, ощутимо упруго сопротивлялась нажатию. Если сжать её в кулак, было чувство, будто сжимаешь не просто мягкую пряжу, а нечто плотное, эластичное, как кожа добротного щита.

Я убрал руку: работа была сделана, метка легла.

— Готово, — выдохнул я, ощущая приятную, лёгкую усталость, как после долгой концентрации.

Я надел свитер поверх бронзовой «кольчуги» из сотни магических звеньев. Синяя шерсть плотно облегла торс. Это было невероятно удобно и по-настоящему тепло. Но помимо тепла была ещё и едва уловимая уверенность, словно между мной и внешним миром появился ещё один, невидимый, но ощутимый барьер. «+1 к физической защите» — звучало скромно, но в мире, где удар дубины или случайный нож могли решить всё, даже такая мелочь была бесценна.

— Ну как? — спросил я, повернувшись к Ане.

Она подошла, потрогала рукав, сжала ткань в пальцах.

— Он… стал другим, — прошептала она. — Более… упругим?

— Спасибо, — сказал я искренне.

Аня опустила взгляд, и на её щеках выступил лёгкий румянец.

— Мне… мне было неловко, — призналась она тихо. — Ты мне столько всего подарил: и заколку, и кольца, пускай они и не прослужили долго… а я на Новый год тебе ничего не сделала. Мама говорила, что лучший подарок — это сделанный своими руками, с мыслями о человеке. Вот я и…

— Это лучший подарок, — перебил я её мягко. — Правда. И я его ещё и усилил, так что он теперь вообще бесценный.

Мы помолчали, а потом я добавил, глядя на её простые, честные глаза:

— Но раз уж мы заговорили о подарках… Позже я сделаю кое-что для тебя. Обещаю. Твоя помощь с камешками — она дороже любых колец. Ты мне очень сильно помогаешь.

Она снова улыбнулась, на этот раз более уверенно, и кивнула.

Вечером, лёжа в постели под тяжестью нового, тёплого и «защищённого» свитера, я чувствовал не только физический комфорт. Я чувствовал что-то гораздо более важное: прочную, тихую связь, что росла между нами.

Конец февраля выдался на редкость ясным и морозным. Снег, лежавший с декабря, слежался, покрылся твёрдым, зернистым настом, который хрустел под ногами, как раздавленное стекло. Русло речки, наше главное «месторождение», было исследовано вдоль и поперёк. Мы с Аней прошли каждый изгиб, заглянули под каждый нависший над водой корень и камень, обкололи лёд у самых промоин. Наши мешочки пополнились халькопиритом с малахитовыми прожилками, тяжёлыми кусками касситерита и целой россыпью яшмы всех оттенков — от кроваво-красной до солнечно-жёлтой.

Последний наш поход закончился не находкой, а тревожным знаком. Мы были дальше обычного, там, где сосны стояли чаще и темнее, а шум деревни давно не долетал до наших ушей. Аня, чьё восприятие, усиленное перстнем и заколкой, было острее моего, вдруг замерла, вцепившись мне в рукав. Её глаза, широко раскрытые, были прикованы к чему-то в глубине леса.

— Волк, — выдохнула она едва слышно. — Серый, большой, смотрит сюда.

Я последовал за её взглядом. Сначала видел лишь стволы и тени. Потом различил его: неподвижную, серую как зимний камень фигуру, стоящую меж сосен в полусотне шагов. Не рыскал, не выл: просто стоял и смотрел. Холодный, оценивающий взгляд хищника, для которого мы были не детьми с сумками, а скорее всего лёгкой добычей, вышедшей за границы безопасной территории. Это был молчаливый, но абсолютно ясный ультиматум леса: дальше — моё.

Мы отступили тихо, не поворачиваясь спиной, пока чаща не скрыла серого стража. Домой шли молча. Признак был очевиден: с углублением в лес рисковал не только я. Аню я подвергать опасности не мог, да и снег скрывал под собой всё, что не лежало прямо у воды. Поиски упёрлись в логический и сезонный тупик.

Но сидеть в четырёх стенах, когда под кожей от магических колец гудела энергия, а в голове зрели планы, было невыносимо. Риск — да, но рассчитанный риск.

Я переплавил весь остаток меди и олова: всё, что не пошло на расширение «кольчуги». В тигле родились три новых перстня: массивных, с грубой мужской красотой. На каждый я нанёс метки: «+3 к силе», «+3 к ловкости», «+3 к выносливости». Вместе с уже имеющимся «+1 к интеллекту» и «+2 к восприятию» они образовали на моих пальцах тяжёлую, прохладную кассету власти. Каждое кольцо пульсировало едва уловимым и разным ритмом: от спокойной, глухой силы до стремительной, игольчатой чёткости реакций. На секунду я даже почувствовал себя бессмертным фиолетовым титаном, решающим судьбы миров.

Поверх нательной рубахи я всегда был облачен в свою «кольчугу». Это была уже не просто связка колец: это был полноценный доспех. Более сотни бронзовых звеньев, сплетённых в единую сеть, немного утяжеляли плечи, но и давали странное чувство неуязвимости. Магические свойства: «+240 к максимуму маны» и «+30 к восстановлению в час» в лесу были бесполезны. Но сама бронза, холодная и твёрдая под свитером Ани, была реальной броней. Она не остановила бы меч, но могла спасти от когтей или слабого удара. Также сверху я был завернут в что-то вроде зипуна, все-таки зимой тут очень холодно.

На пояс я повесил тот самый аномальный деревянный меч (замотанный в тряпки). На ощупь просто гладкое, твёрдое дерево, но край его… Я осторожно провёл подушечкой пальца в сантиметре от лезвия: кожа сама по себе покрылась мурашками, будто чувствуя невидимую остроту, способную рассечь плоть и даже кость при нужном усилии. Он был все еще невероятно острым: это была моя тайная козырная карта, последний аргумент.

Повесив через плечо полупустую сумку для возможных находок, я вышел на морозный воздух. Я шёл не наугад. Я шёл вдоль знакомой речки, но дальше той точки, где видели волка. Лёд на воде местами уже был тонок, по краям темнела промоина, шуршала талой водой. Я искал знакомые признаки: зеленоватые потёки на камнях (малахит), тяжёлые серые куски (касситерит), блеск пирита. Подбирал яшму, но уже без прежнего азарта: это было скорее дело привычки, да и одному не так весело.

Волка я не встретил, однако встретил нечто иное. Я как раз наклонился, чтобы поддеть палкой подозрительный камень, когда шестое чувство, отточенное «восприятием» и «интеллектом», дернуло меня за шиворот. Я выпрямился, в двадцати шагах вниз по течению, из-за огромного, вывороченного бурей корня, показалась фигура.

Невысокая, не выше моего плеча, сгорбленная, одетая в грязные, сшитые из неопознанных шкур лохмотья. Кожа серо-зелёная, будто покрытая лишайником, длинные, жилистые руки с почти чёрными когтями. В одной из них — грубое копьё: кривая палка, к концу которой полоской сыромятной кожи примотан заострённый, темный кремневый наконечник.

Гоблин, одинокий лесной гоблин. Он не увидел меня сразу: его внимание было приковано к полынье у берега. Он что-то высматривал в воде, вероятно, надеясь на сонную рыбу. Его уродливое лицо с приплюснутым носом и широким, безгубым ртом было сосредоточено: гоблинс был голоден. Это читалось в каждой напряжённой линии его тощего тела, в жадном, хищном взгляде маленьких глубоко посаженных глаз.

Потом его голова резко повернулась. Взгляд, тупой и острый одновременно, нашел меня. Мы замерли, разделённые хрустящим снегом и струящейся между нами водой. В его глазах мелькнуло удивление, затем мгновенная оценка:

«Ребёнок, один.»

Инстинкт хищника боролся с врождённой осторожностью его породы, ведь он был сейчас один, а не в компании десяти таких же как он. Его пальцы сжали древко копья крепче, гоблин не зарычал, не закричал, он просто принял низкую, готовую к броску стойку, уперев тупой конец копья в снег.

Внутри у меня всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Страх был — да, но он не парализовал. Его перекрывал стремительный, ясный как кристалл поток мыслей, который гнал «интеллект+1» и «восприятие+2»: один, голодный, усталый, оружие — примитивное копьё, дистанционное, но не очень. Брони — фактически нет. Мои преимущества: броня под одеждой и сам свитер, магические статы, нестандартное оружие с «сюрпризом». Его преимущества: опыт выживания, вероятно, дикая скорость и жестокость. Местность: открытый берег, у меня за спиной — лес, у него — река.

Я не сделал резких движений. Медленно, плавно, я опустил палку на снег и правой рукой взялся за рукоять деревянного меча у бедра, медленно освободив его от тряпок. Бронзовые кольца на пальцах отозвались лёгким теплом, будто подгоняя. Сила прилила к мышцам, тело стало собранным, готовым к взрывному движению. Мир вокруг стал четче: я видел каждую щербинку на кремневом наконечнике, каждое дрожание мускула на тощей руке гоблина.

Мы стояли так, может, десять секунд. Но в этой тишине, полной лишь шороха воды и нашего собственного дыхания, решалась простая и страшная дилемма: кто кого? Он — голодный охотник, я — неожиданная добыча, оказавшаяся не такой уж беззащитной.

Его пальцы на древке побелели от напряжения. Он сделал короткий, угрожающий шаг вперёд, выставив копьё перед собой. Каменный наконечник дрогнул, нацеливаясь мне в грудь.

Приключение, которого я втайне искал, стояло передо мной вонючим, голодным и вооружённым. И теперь нужно было решить, чем оно закончится.

Он рванул: не с диким рёвом, а с тихим, сиплым выдохом, полным голодной решимости. Его движения были резкими, угловатыми, но быстрыми: долгое время выживания в лесу отточили их до примитивной эффективности. Каменное копьё прочертило в воздухе короткую, смертоносную дугу.

Моё тело отреагировало прежде, чем ум успел скомандовать. «Ловкость+3» превзошла чистую мышечную память противника: я не отпрыгнул, а как бы сместился вбок, позволив острию пройти в сантиметре от бока. Деревянный меч в моей руке взметнулся почти сам собой, встретив древко звонким, сухим чвяком. Удар был не сильным: я не пытался сломать оружие противника, лишь отвести. Гоблин, не ожидавший такого точного парирования, слегка пошатнулся, его маленькие глазки сузились от удивления.

И мы закружились в этом странном, смертельном танце. Он наступал, я отступал. Его выпады (прямолинейные, яростные) я читал как раскрытую книгу. Моё тело, даже без перстней уже крепкое для двенадцатилетнего парнишки, а с ними так и вообще словно настоящее оружие, двигалось с непривычной лёгкостью. Я чувствовал каждую мышцу, каждый сустав, работавшие с завидной точностью: я мог бы поймать его на контратаке десяток раз, мог бы сбить с ног, оглушить, обезоружить. Даже будучи без своих волшебных игрушек, я давно мог победить.

Но я этого не делал: внутри бушевал конфликт, куда более сложный, чем эта стычка. Инстинкты тела кричали «нейтрализовать угрозу!». Холодный рассудок из прошлой жизни анализировал: «целесообразно ликвидировать». А где-то глубже, в самой сердцевине того, кто был просто ребёнком по своей сути в обоих жизнях, жил глухой, непреодолимый барьер: я никого не убивал. Ни в эпоху дешёвой еды и тёплой воды, ни здесь, в мире железа и крови. Максимум — прихлопнул пару комаров или тараканов. Отнять жизнь, пусть даже уродливую, вонючую, враждебную… Рука с мечом не резала, а лишь парировала. Ноги уводили с линии атаки, но не сближались для удара.

Я надеялся, надеялся, что он, примитивный, но не глупый, увидит разрыв в наших возможностях, поймёт, что я не добыча, а что-то иное, испугается и убежит в свой лес. Но гоблин не понимал: в его мире не было полутонов, не было милосердия. Были голод, сила и добыча. Моя оборонительная тактика, моя нерешительность были для него лишь признаком слабости, страха. Его атаки становились яростнее, отчаяннее, он уже не целился точно: он молотил копьём, как дубиной, пытаясь выбить мой странный деревянный клинок или пробить оборону грубой силой.

И тут я совершил глупость: в очередной раз отступая, я наступил на скрытый под тонким слоем снега участок льда, политый водой из полыньи. Нога резко ушла вперёд, на миг равновесие исчезло.

Этого мига хватило: гоблин, ловящий любой шанс, вложил в удар всю свою тощую мощь. Копьё рвануло вперёд: я увидел, как тусклый кремень наконечника, летит прямо в центр моей груди.

Раздался глухой, неприятный удар: не звон металла, а скорее тяжёлый «тук», как будто ударили по натянутой коже барабана, набитого мелочью. Сила толчка слегка отбросила меня назад, а наконечник копья слегка утонул в складках свитера и полукафтана.

На лице гоблина расцвела улыбка: широкая, безгубая, обнажающая ряд острых, жёлтых кривых, местами обломанных зубов. Это был триумф первобытного хищника: в его глазах вспыхнула не просто радость, а ликующая, кровожадная победа. Он уже представлял, как будет рвать моё теплое мясо, пить кровь и обгладывать кости.

И в этот миг всё внутри меня перещелкнулось: стало холодно, чётко, без эмоций. Страх? Был, но его отрезало, как скальпелем. Сомнения? Испарились. Моральный барьер? Он рухнул не с треском, а с тихим звуком ломающейся внутри тонкой ледяной плёнки. В мире, где тебя готовы заколоть за миску похлёбки, нет места наивности.

Моя левая рука молнией взметнулась и с силой вцепилась в древко копья прямо перед наконечником, не давая ему выдернуть оружие для нового удара. Пальцы, усиленные перстнем, сжали дерево так, что оно затрещало.

Улыбка на лице гоблина замерла, затем поползла вниз, сменившись недоумением, а потом животным ужасом. Моя правая рука с деревянным мечом описала короткую, сокрушительную дугу.

Не было звука удара дерева по плоти. Был тихий, влажный «шшш-рик», похожий на звук острой косы, проходящей через мокрую траву. Меч не рубил: он резал. Клинок вошёл в серо-зелёную кожу у основания шеи и пошёл вниз, словно сквозь мягкое масло, не встречая почти никакого сопротивления. Кость? Тонкая и хрупкая: она хрустнула тихо и чётко. Мышцы, сухожилия, внутренности: всё расступалось перед аномальной остротой, вложенной в простой кусок дерева.

Разрез прошёл по диагонали: от левого плеча, через грудь, живот, и вышел у правого бедра. Время замедлилось. На мизерное мгновение казалось, что ничего не произошло. Потом из страшной, идеально ровной щели хлынула тёмная кровь. Она хлестнула фонтанчиком, обдав снег тёплыми брызгами.

Гоблин не закричал: он издал лишь короткий, захлёбывающийся звук, похожий на бульканье. Его глаза, ещё секунду назад полные ужаса, остекленели. Он отпустил копьё, которое я всё ещё держал. Его тело странно дернулось, будто пытаясь сложиться по линии разреза, и рухнуло на окровавленный снег. Ещё несколько судорожных подрагиваний, и всё стихло. Из страшной раны продолжала сочиться кровь, медленно окрашивая белизну в густой, багровый цвет.

Это была моя первая жертва. Я убил: убил живое, дышавшее, думающее (пусть и немного примитивно, но разумное) существо.

Я глубоко вдохнул морозный воздух, пахнущий теперь медью, железом и чем-то тёплым, сладковато-противным. В груди где-то клокотало, просилось наружу: то ли крик, то ли рвота. Но я сжал зубы и подавил это. Вместо этого пришла странная, леденящая пустота, а за ней почти клиническое спокойствие. Не радость, не торжество, просто констатация факта: угроза ликвидирована. Я выжил, он — нет. Таков реальный закон этого и многих других мест.

Я разжал пальцы, и окровавленное копьё с глухим стуком упало на снег. Взглянул на грудь, куда пришёлся удар: на тёмно-синем свитере Ани зияла дырка, а под ней, на бронзовой кольчуге, была глубокая вмятина и длинная царапина от кремня. Тандем из шерсти и металла выдержал. Без них… Я не стал дорисовывать картину.

Этот бой, короткий и глупый в начале, стал бесценным уроком. Мир не прощает нерешительности, сострадание здесь — роскошь, которую могут позволить себе только сильные, и только когда угроза точно миновала. До этого момента может существовать лишь холодный расчёт и готовность действовать.

Я подошёл к телу. Оно уже начало остывать, терять ту дикую, напряжённую энергию, что двигала им минуту назад. Теперь это была просто груда плоти и костей. Вспомнив про награду старосты (медяк за ухо) я использовал свой меч. Аккуратно, стараясь не смотреть в остекленевшие глаза, я отсек оба кожистых, заострённых уха. Меч казалось уже не был таким уж и острым. Уши же были слегка тёплыми и влажными. Я стряхнул с них снег и кровь, сунул в отдельный карман сумки.

Сразу после развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь на бордовое пятно, растущее на белом снегу. На сегодня приключений было достаточно. Пора домой.

Я не стал скрывать произошедшее, когда вернулся домой. Во-первых, дырку в свитере и засохшую темную кровь на зипуне скрыть было бы сложно. Во-вторых, ложь в таком деле казалась чем-то грязным и ненужным. Я просто выложил историю за ужином, спокойно, без прикрас, как отчёт: вышел за рудой, встретил гоблина, он напал, пришлось убить.

Реакция родителей была неожиданной: я готовился к упрёкам, к запретам, к панической реакции матери. Вместо этого Анастасия Громова на миг замерла, её лицо побледнело, но не от гнева, а от внезапного страха за сына. Она не стала кричать, мама встала из-за стола, обошла его, крепко обняла меня, прижав к своему переднику, пахнущему хлебом и сушёной мятой. Обняла так, будто боялась, что я вот-вот испарюсь.

— Боги, Яр… — только и прошептала она, и в её голосе дрожали не упрёки, а облегчение.

Степан вздохнул, отложил ложку, внимательно посмотрел на меня своим спокойным, оценивающим взглядом плотника, который видит не только поверхность, но и внутренние трещины, и медленно кивнул.

— Гоблины… Да, в эту пору голодные, к деревням подбираются. Молодец, что справился. Но впредь, сынок, — он хлопнул меня ладонью по плечу, тяжело, по-мужски, — один так далеко не ходи. Я понимаю, ты у нас уже взрослый и у тебя есть цель, однако: хоть с кем-нибудь, хоть с ребятами постарше, у нас же есть охотник в деревне. И предупреди нас, куда идешь, лес — он и есть лес: осторожней надо быть.

Перед Аней я извинился отдельно, показав зияющую дырку на груди свитера.

— Прости. Твоя работа… а я её… — Я сглотнул. — Она мне жизнь спасла.

Аня не сказала ни слова, она просто внимательно осмотрела повреждение, её лицо стало сосредоточенным, взрослым. Кивнула и забрала у меня свитер. Позже я видел, как она тщательно отстирывала его в тазу с золой и мыльным корнем, выбивала, сушила у печи. А потом села с иголкой и прочной льняной нитью. Она зашивала дырку не просто заплаткой, а аккуратным, почти невидимым швом «ёлочкой», подобрав нить максимально близкого оттенка. Когда вернула, от места удара осталось лишь едва заметное, чуть более плотное пятнышко на узоре.

— На, — сказала она, протягивая. — В следующий раз… бери меня с собой.

Я взял свитер, тепло от печи ещё сохранялось в шерсти.

— Вряд ли, — ответил я честно. — Не хочу тебя в такую… грязь тащить.

Она фыркнула, но в её глазах промелькнуло понимание, а не обида. Позже, наедине, я проверил свитер волшебной лупой. Светящиеся буквы «+1 к физической защите» ещё сияли, но их контуры стали чуть размытыми, «мыльными», словно краска слегка растеклась от удара. Эффект, видимо, никуда не делся, хотя бы частично, но ресурс метки был не бесконечен.

Затем я взял аномальный деревянный меч, снова посмотрел в лупу и обомлел. Там, где раньше сияли чёткие, пусть и обрывочные, буквы «острый…», теперь было лишь бледное, расплывчатое пятно света, как отдалённая звезда в тумане. Бой, один-единственный, но смертельный удар, полностью стёр магическую надпись, хотя было еще и парирование, и последующий сбор трофея. Дерево же по-прежнему было идеально гладким, без сколов, но это была уже почти просто палка. Её время закончилось, пора было делать что-то новое, настоящее.

Чуть позже я зашёл к старейшине Ефиму. Достал из кармана два кожистых, уже подсохших уха и положил на стол перед ним. Старик оторвался от разбора каких-то бумаг, поднял на меня удивлённые, мутные глаза. Взял одно ухо, повертел в своих корявых, дрожащих пальцах.

— Гоблин… один? — хрипло спросил он.

— Один.

— И справился? Без помощи?

— Справился.

Ефим долго смотрел на меня, будто заново оценивая. Потом медленно кивнул, отсыпал из кожаного мешочка два тусклых медных кружочка.

— На, держи. Молодец. Только… смотри там, осторожней, парень. Не геройствуй.

Я кивнул и забрал монеты. Геройства в том бое не было ни грамма: была лишь холодная необходимость.

Моя мастерская в баньке встретила меня знакомым запахом холодной глины, древесного угля и металлической пыли. Первым делом я взял свой отслуживший деревянный меч: ещё раз сжал рукоять, ощутив её знакомый вес. Затем, без сожаления, со всей силы ударил им о каменный фундамент печи. Дерево треснуло с сухим хрустом, разломившись на несколько частей. Я собрал обломки и швырнул их в топку, в самое нутро горна. Пусть горят, дают жар для нового творения: даже немного символично.

Пока печь разгоралась, я занялся рудой. Переодевшись в рабочую одежду и повязав мокрую повязку на рот, достал из сумки куски халькопирита с малахитовыми прожилками, тёмно-серый касситерит. Завернул их в плотный холст, положил на массивную каменную плиту-наковаленку (тот самый пень), что служила мне подобием стола-наковальни.

Взял свой тяжелый молоток-кирочку, приспособление скорее для дробления, чем для тонкой работы. Поднял, опустил: раздался сухой, звонкий удар, и камень раскололся. Ещё удар, ещё. Я работал методично, в такт нарастающему гулу пламени в печи. Обломки становились всё мельче, превращаясь в грубую крошку. Немного пыли все равно просачивалось. Пахнущая железом и камнем, она висела в воздухе, оседая на перчатках и рабочей одежде. Эх, каждый раз после этих процедур приходится все стирать и сушить. Хоть я и завязал тряпицу на лицо, но мелкая взвесь всё равно слегка щекотала в носу под конец. Это был труд тяжёлый, монотонный, почти медитативный и не полезным для здоровья. Однако каждый удар молота — это стирание прошлого, подготовка будущего. А на здоровье, если надо будет, сделаю себе потом перстень или два — нет проблем.

Когда получилась приличная горка минерального порошка, я аккуратно собрал его совком в два глиняных тигля — грубые, толстостенные горшки, которые сам же и слепил, обжёг. В один — медную руду, в другой — оловянную. Добавил сверху щепотку древесного угля в качестве флюса. Затем длинными, обожжёнными клещами осторожно поместил тигли в разгоревшееся жерло печи. Огонь жадно лизнул глину, начав свою работу.

Дальше было ожидание: пока можно было сменить и постирать одежду, а после я сидел на чурбаке, смотрел, как через смотровое отверстие пляшут оранжевые и багровые языки пламени, жар волнами накатывал на лицо. Я добавил в общий котёл для будущего сплава пару медных монет, полученных от Ефима — пусть идут в дело, опять же символично превращая награду за смерть в инструмент для защиты… и дальнейших трофеев.

Процесс занял не один день: нужно было поддерживать жар, иногда вынимать тигли, счищать сверху легкоплавкий шлак, снова ставить в печь. Наконец, в тигле с медной рудой заблестела лужица расплава — густого, ярко-красного, почти оранжевого. В другом — серебристо-белая, более жидкая лужица олова.

Я вылил оба расплава в один более крупный глиняный сосуд, старательно перемешал длинной железной палкой. Металлы соединились, цвет изменился, став более золотистым, медовым — это был нужный сплав: бронза.

Для отливки я использовал простейшую форму. Форма была элементарной: узкий, вытянутый треугольник длиной в ладонь (15–20 см), с утолщением у основания для будущей рукояти. Раскалённый металл шипящим ручьём заполнил углубление: пахло раскалённым камнем и жжёным воздухом.

Когда отливка остыла, я выколотил её из формы. Получился грубый, шероховатый блинчик бронзы, с облоем, неровными краями. Теперь его нужно было превратить в клинок.

И вот тут началось самое сложное. У меня не было нормальной наковальни — только плоский, массивный камень. Не было кузнечных щипцов…

Я разжёг в маленьком очажке угли, положил на них заготовку. Когда бронза накалилась до тусклого вишнёвого свечения, я выхватил её клещами, положил на камень и начал бить.

Это была не ковка, это было мучение. Молоток отскакивал от твёрдой бронзы, не столько формируя её, сколько уплотняя и сминая поверхность. Каждый удар отдавался болью в запястье: я бил, переворачивал, снова разогревал. Бронза окислялась, покрываясь тёмной окалиной, которую я счищал. Если бы не кольца на силу, восприятие и ловкость с выносливостью, то не знаю, чтобы я делал. Постепенно, очень постепенно, бесформенная лепёшка начала вытягиваться, становясь тоньше, чуть уже. Но о ровных спусках, о чётком ребре жала не могло быть и речи. Получилось нечто вроде толстого, слегка изогнутого шила с утолщённым обухом.

Я смирился: для первого раза, в таких условиях — уже победа. Остудил заготовку в ведре с водой с резким шипением, а потом взялся за камни. Шлифовка вручную, без нужного механизма (вращающегося точильного камня) — это также адский труд. Я нашёл несколько плоских песчаников с разной зернистостью. Сначала грубым камнем, с мокрым песком, я начал стачивать неровности, окалину, придавая хоть какую-то форму режущей кромке. Потом камнем мельче: пыль бронзы смешивалась с водой, превращаясь в грязную пасту, забивающуюся под ногти. Руки онемели, спина затекла, но я продолжал, проводя заготовкой по камню раз за разом, однообразным, изматывающим движением. Наконец, появился хоть какой-то, едва уловимый на свету, скос. Я перешёл к самому мелкому, гладкому сланцу, полируя поверхность до тусклого, матового золотистого блеска.

Рукоять я сделал из обрезка яблони, вырезав в нём паз, вставил в него хвостовик клинка (то самое утолщение, которое я предусмотрительно оставил) и зафиксировал смолой, смешанной с угольной пылью для прочности. Один из камешков яшмы, также теперь покоился в рукояти. Потом я обмотал место соединения узкой полоской сыромятной кожи, пропитанной тем же составом. Получилось крепко, хоть и некрасиво: короткая, утолщённая рукоять, обмотанная тёмной кожей, и над ней торчал тот самый грубый, но уже отполированный бронзовый треугольник. Мой первый самостоятельный нож. Он был кривоват, тяжеловат в рукояти, баланс оставлял желать лучшего. Но это был мой клинок: от руды до полировки.

Теперь зачарование. Я сидел на своём чурбаке, держа на коленях тёплый ещё от трения бронзовый нож. «Острый», как на деревянном мече, был слишком простым, прямым свойством. Он сработал, но мне хотелось поэкспериментировать и попробовать что-то новое. Что-то, что давало бы тактическое преимущество, особенно против существ в примитивных доспехах из кожи, стёганой ткани или, как у того гоблина, просто толстой шкуры.

Я вспомнил удар копья в грудь: как свитер и кольчуга поглотили его. «Защита» — вот что было ключевым. Идея родилась сама собой: не просто резать, а резать, игнорируя часть защиты, пусть даже небольшую.

«Игнорирует 3 ед. защиты цели», — подумал я.

Три единицы: много это или мало? Я мог судить только косвенно. Эффект свитера Ани «+1 к физической защите» — и этого хватило, чтобы погасить львиную долю удара. Возможно, три единицы — это уже серьёзно. Достаточно, чтобы этот грубый бронзовый клинок вонзился туда, куда обычный нож лишь оставил бы царапину.

Я положил нож на примитивный верстак и устроился поудобнее. На запястье остался браслет из десяти деревянных колец, под рубахой тяжелела «кольчуга» из бронзовых звеньев, напитанных маной. Я сделал глубокий вдох, ощущая, как тепло растекается по жилам.

— Хорошо, — прошептал я себе. — Давай попробуем.

Свойство я выбрал заранее: «игнорирует 3 ед. защиты цели». Конкретная цифра, конкретный механизм: три единицы. Достаточно, чтобы пробить кожу, тонкую кожаную куртку, может быть, даже начальные слои кольчуги. Я закрыл глаза, сосредоточился на образе. Я представлял лезвие, входящее в преграду, как оно не встречает сопротивление, как материя расступается, будто её и нет. Как сталь скользит сквозь ткань, кожу, металлические кольца, не замедляясь.

Концентрация требовала огромных усилий. Мана начала стекать из «кольчуги», как вода из пробитого бурдюка. Ощущение было знакомым: лёгкое головокружение, тепло в груди, потом холодок в кончиках пальцев. Я открыл глаза, уставился на клинок, я почувствовал, как текст складывается в уме: буква за буквой, символ за символом. Метафора сопротивления, формула проникновения.

— Пиши, — прошептал я, и мана хлынула окончательно.

Лезвие не засветилось, не завибрировало. Оно просто… изменилось. Воздух вокруг него стал чуть плотнее, будто клинок теперь существовал в немного ином слое реальности. Край, который я шлифовал, приобрёл почти невидимую, маслянистую глубину: не отражение света, а скорее его поглощение.

Я выдохнул, голова закружилась сильнее. «Кольчуга» отдала почти всё: я почувствовал, как множество звеньев на груди казалось потускнели или стали прохладными. Медленная регенерация моих духовных запасов началась, но сейчас я был почти пуст.

Я взял лупу, приблизил её к лезвию. На бронзе, чуть ниже гарды, проступила надпись. Мелкая, аккуратная, будто выгравированная иглой: «игнорирует 3 ед. защиты цели». Никаких имён, никаких упоминаний мастера или места, только свойство: чистое, прямое, безликое.

Я отложил лупу и взял нож в руку. Вес не изменился, баланс тоже, но ощущение… Ощущение было иным. Клинок будто стремился вперёд, к цели, он будто не «хотел» резать, нож был создан для преодоления преград, «хотел» протыкать. Я провёл большим пальцем по обуху, потом осторожно по краю рукояти: кожа была шершавой, надёжной.

— Примула, — сказал я тихо, давая клинку рабочее имя.

Не для метки, а для себя, цветок, который пробивается сквозь снег. Я положил нож в простой кожаный чехол, что дал мне отец когда-то для другого ножа, и пристегнул его к поясу. Ощущение тяжести на бедре было непривычным, но приятным.

За окном баньки-мастерской сгущались сумерки: февральский вечер, холодный, звёздный. Я потушил свечу, вышел во двор. Нож стукался о бедро при каждом шаге. Я уже представлял, как он поведёт себя в деле. Против гоблина? Против вепря или волка? Против… чего-то ещё?

Сегодня я был пуст, и голова гудела от усталости. Я вошёл в дом, где пахло хлебом и сушёными травами. Аня что-то готовила на кухне, а мама что-то вышивала у печи.

— Готово? — спросила Аня, выглянув из-за косяка.

— Готово, — кивнул я.

— Покажешь?

— Покажу.

Она улыбнулась, а я достал свою Примулу для демонстрации.

Принеся два отрезанных уха Ефиму-старейшине, я, конечно, не подумал о том, что новость о гоблине разлетится по деревне быстрее, чем пожар по сухой соломе. К утру о «подвиге рыжего Ярка» знали уже все. А к полудню, когда я помогал отцу обтёсывать балку для нового амбара соседа Фомы, ко мне уже подходили двое: дед Архип, бывший охотник, и молодой парень Мирон с вопросами. Дед хрипел:

— Так и резанул, говоришь, одним махом? — и качал головой, а Мирон смотрел с нескрываемым интересом на пояс, где висел чехол с Примулой.

Моя самодельная медь, добытая из халькопирита и медяков, к этому моменту действительно кончилась: вся ушла на перстни и расширение кольчуги, а последнее расплавил на свою Примулу. Поэтому я с утра вкалывал рядом с отцом в его мастерской под навесом, все равно пока все мои проекты на паузе. И работа спорилась у нас, как никогда. Степан теперь брался за сложные заказы: резные наличники с виноградной лозой, сундуки с потайными замками, прочные стулья с гнутыми ножками. Его движения стали увереннее, точнее, он словно чувствовал дерево на ощупь, предвидя, где пойдёт трещина, а где волокно позволит сделать тончайший рез.

Вечером, за ужином, когда мама вышла в сени проверить квашеную капусту, я тихо сказал отцу:

— Пап, это не просто сноровка: это все мой перстень. И показал ему массивную магическую печатку через лупу на его указательном пальце, ту самую, с меткой «+1 к плотницкому делу». Потом объяснил, как работает дар, что это не колдовство в привычном смысле, а скорее… дарование вещам свойств. Степан слушал молча, его грубые, в занозах и смоле пальцы теребили краюху хлеба. Потом он вздохнул, не с испугом, а с облегчением, будто сложная головоломка наконец сложилась.

— Значит, не я такой золоторукий стал, а ты помог, — сказал он без упрёка, скорее с благодарностью. — Ладно: молчим. Только смотри, Яр… осторожней. Всё, что сильно помогает, может и сильно навредить.

Он потрепал меня по рыжей макушке, и в его глазах светилась родительская гордость.

Мама, Анастасия, тоже изменилась. Она всегда была живой, хлопотливой, но в последние недели, особенно после дня рождения, в ней появилась какая-то новая энергия. Усталость, что обычно к вечеру ложилась тенью под глазами, отступила. Щёки порозовели, спина распрямилась. Она смеялась чаще: голос звенел, как колокольчик. Когда я признался ей, что кулон на её шее — не просто украшение, она не испугалась. Прижала камешек к губам, потом ко лбу и закрыла глаза.

— Тепло от него идёт, сынок. Доброе. Спасибо тебе, — прошептала она и обняла меня крепко: пахнущее хлебом и полынью платье мягко обволокло меня. — Никто не узнает и буду носить, не снимая.

И в её глазах, когда она смотрела на меня, был тот же свет, что и у отца — свет безмерной, чуть испуганной, но безоговорочной гордости. Мой дар мог не только резать гоблинов и ковать клинки. Он мог делать близких сильнее, здоровее, счастливее. Это грело изнутри куда сильнее любой маны.

И вот, как-то после обеда, когда я разбирал затупившиеся стамески, на пороге дома появился он — охотник и настоящий егерь этих диких краев.

Его звали Тарас. И выглядел он именно так, как должен выглядеть человек, который проводит в лесу больше времени, чем под крышей.

Охотника звали Тарас. Он появился на пороге после полудня, когда «солнце» уже не сияло так ярко. Я как раз точил плотницкую стамеску, когда услышал тяжелые, уверенные шаги по скрипучему снегу перед крыльцом.

Отец вышел его встречать, и через мгновение в горницу вошёл мужчина лет сорока: невысокий, но широченный, будто его вырубили из цельного ствола вековой сосны. На нём была поношенная, но крепкая дубленая куртка из лосиной кожи, местами протертая до блеска, местами подштопанная грубыми, но аккуратными стежками. Штаны заправлены в высокие, забрызганные засохшей грязью сапоги из толстой воловьей кожи. За спиной — простой, но мощный охотничий лук из тёмного ясеня и колчан из вытертой волчьей шкуры. На поясе висел большой, тяжёлый нож в деревянных ножнах, с набалдашником из рога.

Лицо у Тараса было обветренным, загорелым, с сетью мелких морщин у глаз: от привычки щуриться, всматриваясь в даль. Нос с горбинкой, широкие скулы, тёмная, давно не бритая щетина, в которой уже пробивалась седина. Волосы, тёмно-русые с проседью, были коротко стрижены. Но главное — глаза: светло-серые, почти стального цвета, спокойные и очень внимательные. Они не бегали по комнате, а медленно, методично всё замечали: меня за верстаком, отца, маму, дошедшую до печи, даже лежащий на лавке мой новый нож в чехле.

— Мир вашему дому, — сказал он низким, немного хрипловатым голосом, сдержанно кивнув. Мама, насторожившись, вышла из-за печи, вытерла руки о фартук.

— Не пугайся, Настя, — сказал Тарас, и в его голосе прорвалась едва уловимая усталость. — Хвалить пришёл, не ругать. Да и предупредить. — Он говорил негромко, без лишней суеты. — Слышал, ваш парень волка у речки встретил. И не только его, и не только встретил. — В его тоне не было ни панибратства, ни подобострастия: только деловое установление фактов.

— Встретил, Тарас, — подтвердил отец, приглашая его к столу. — Садись, гостем будешь. Чайку?

— Не откажусь, — охотник снял колчан и лук, прислонил их аккуратно к стене у двери, снял шапку: простую, меховую, из волчьего меха.

Под ней оказался высокий, крутой лоб. Он сел на лавку, положил огромные, покрытые шрамами и мозолями руки на стол.

— Гоблина, говорят, один на один положил. Это правда?

Все взгляды обратились ко мне, я кивнул, чувствуя, как щёки слегка теплеют.

— Правда, у полыньи: он голодный был и кинулся.

Тарас медленно кивнул, его стальные глаза изучали меня.

— Уши сдал Ефиму?

— Сдал: два медяка вышло.

— Хорошо. — Он сделал паузу, пока мама ставила на стол глиняную кружку с душистым чаем из лесных трав: пахло иван-чаем, мятой и чем-то смолистым. — Сам ходил?

— Сам.

— Оружие?

Я на секунду замялся, но потом решил, что врать не буду, но и всю правду не скажу:

— Деревянный меч был, самодельный: им забил.

— Деревянный меч, — повторил Тарас без тени насмешки, просто констатируя, он отхлебнул чаю. — Ну, главное — вышел живой и невредимый.

Он помолчал, разглядывая кружку в своих ручищах.

— Я, собственно, по делу. Весна на носу, снег скоро начнёт таять, а в лесу, на старых тропах, особенно у Чёрного ручья, после зимы всякая нечисть любит выползать погреться. Гоблины, твари помельче, зверь, бывает, тоже голодный шастает. Собираюсь в разведку на днях: проверить, не обжились ли где близко к деревне. Думал, если хочешь — пойдёшь со мной. Не в бой, а посмотреть: тропы покажу, знаки лесные, как по свету и мху ориентироваться и как тихо ходить. — Он снова посмотрел на меня. — Судя по всему, стрелять ты, поди, не умеешь. А вот с холодным… с деревянным мечом… видать, ладишь. В лесу иногда и ножа достаточно, если знать, где и когда его достать.

Предложение висело в воздухе, плотное и весомое, как его собственные руки. Это был не просто разговор, это было признание, пусть и скупое, со стороны человека, чьё слово в деревне о лесе и опасности значило много. Отец перевёл взгляд на меня, и в его глазах я увидел не тревогу, а понимание и тихую гордость.

Тарас допил чай, поставил кружку.

— Не сейчас отвечай, подумай до вечера. Я завтра с утра ухожу, если решишь — приходи на рассвете к моей избушке на краю, у старой ели. Экипировку свою возьмёшь, что считаешь нужным. И нож этот, — он кивнул в сторону моей Примулы на лавке, — если думаешь, что он тебе поможет. В лесу всё просто: или помогает, или мешает, третьего не дано.

Аня слушала всё это, сидя на краешке стула у печи, сгорбившись, будто пытаясь стать меньше. Её пальцы (те самые, что так ловко перебирали камни у речки, что выводили ровные строки в купеческих книгах) беспокойно теребили край фартука. Она не вмешивалась в мужской разговор, но каждое слово Тараса врезалось в неё, как морозный ветер в щель.

И когда егерь закончил, откинувшись на спинку стула и сделав глоток из кружки, в избе наступила тишина. Именно в неё Аня и встала.

Звук её стула, отодвинутого по полу, прозвучал на удивление громко. Все взгляды (оценивающий Тараса, озабоченный Степана, встревоженный Анастасии) разом устремились к ней. Она не была высокой, но в тот момент выпрямилась так, будто росла из пола, как молодая сосна на скале. Каштановая коса лежала тяжёлым канатом на плече, веснушки на бледном лице казались тёмными точками.

— Я тоже пойду, — сказала она.

Голос был тихим, но в нём не дрогнуло ни одной ноты. Не просьба, а утверждение.

Тарас медленно поставил кружку. Его водянисто-серые глаза сузились, изучая её с головы до ног, будто оценивая дичь на шкуру и вес.

— Девонька, — прохрипел он, и в его голосе зазвучало не раздражение, а усталое знание. — Не женское это дело. В лесу мы не на пикник собрались: там тишину держать надо, да опасность чуять за версту. Да и… — Он мотнул головой в сторону Яра. — За мальчишкой-то одному присмотреть — забота. А за двумя…

— Я не буду мешать, — перебила его Аня, и её голос стал чуть твёрже. — Я не буду шуметь. Я… я умею слушать и видеть. Это я нашла нужные камни у речки. — обратилась она к Степану с Анастасией и ко мне. — Я вижу то, что другие не замечают. Волка в лесу — первой увидела тоже я. — А это уже было обращено к охотнику.

Мать Анастасия ахнула, вскочив с места.

— Анечка, родная, да что ты! — Голос её дрожал от неподдельного страха. — Это ж лес! Там… там неведомо что! Гоблины эти, волки… Яр хоть мальчик, да и с ним… — Она умоляюще посмотрела на Степана.

Степан Громов, обычно спокойный и рассудительный, смотрел на Аню с тяжёлым, озадаченным выражением. Он видел в ней не чужую и не просто девочку, а сироту, взятую в дом, чью безопасность чувствовал своей обязанностью.

— Аня, — начал он мягко, но твёрдо. — Тарас дело говорит. Опасность в лесу огромная. Ты и здесь — помощь огромная: матери по хозяйству, да и Яру, мне… готовишь, убираешься за нами…

Но Аня лишь качнула головой. В её карих глазах, обычно таких смирных и внимательных, горел недетский, упрямый огонь. Огонь, который разожгли нападение бандитов, пожар в кузне и смерть отца. Это был огонь человека, который уже видел изнанку мира и больше не хотел быть беспомощным зрителем, терять близких.

— Я знаю, что опасно, — сказала она, и теперь голос её звучал ровно и ясно, каждое слово отчеканено, как монета. — Но я не хочу сидеть здесь и ждать. Ждать, вернётся ли Яр. Ждать, принесут ли новости. Я не хочу быть… обузой, которую надо охранять. — Она посмотрела прямо на Яра, и в её взгляде была не просьба о разрешении. — Куда он, туда и я.

Последнее повисло в воздухе: тяжёлое и неоспоримое. Тарас смотрел на неё долго и пристально. Потом его взгляд скользнул к её рукам: не большим и не сильным, но уже не детским, с мозолями от пергамента и следами от иголки. К её позе: не воинственной, но непоколебимой. Он хмыкнул, и углы его жестких губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем уважение.

— Упрямая, — констатировал он беззлобно, охотник вздохнул, и этот вздох означал капитуляцию. — Ладно. Только условия: слушаешься с полслова, не отходишь ни на шаг, и, если скажу «ползи» или «замри» — делаешь, не раздумывая. Поняла?

Аня кивнула, не меняя выражения лица, но в её глазах вспыхнула быстрая, сдержанная победа.

Анастасия хотела было что-то сказать ещё, но Степан положил ей руку на плечо. Он смотрел на Аню, и в его взгляде медленно таяла тревога, сменяясь той же сложной гордостью, что он испытывал к Яру.

— Силенок-то хватит? — спросил он просто.

— Хватит, — так же просто ответила Аня, и все поняли, что речь не только о физической силе. — А если что, то Яр мне поможет.

Последнюю фразу могли полноценно понять все в комнате, кроме охотника, он понял по-своему.

По итогу, так они и сдались. Не потому что Аня устроила истерику или упросила, а потому что она предъявила железный, неоспоримый аргумент — свою волю. И все в этой горнице, включая сурового Тараса, признали в ней не ребёнка, а человека, принявшего решение. Опасное, может быть, глупое с точки зрения здравого смысла, но своё.

Следующим утром лес встретил нас молчанием и хрустальным холодом. Воздух пах талым деревом, мокрой хвоей и той особой, звонкой свежестью, что бывает только на границе зимы и весны. Снег под ногами уже не был пушистым смерзшимся сахаром декабря — он осел, стал зернистым, как крупная соль, и в некоторых местах, особенно под стволами сосен, уже обнажилась чёрная, мокрая земля с прошлогодней хвоей.

Тарас шёл впереди, беззвучно, будто его стоптанные сапоги из лосиной кожи не касались земли, а лишь скользили над ней. Мы же с Аней шли след в след, как он и велел. На мне за спиной был лёгкий рюкзак с провизией, на Ане — такой же, поменьше. Она была сосредоточена до предела, её глаза, усиленные перстнем и заколкой восприятия, сканировали каждый куст, каждое движение ветки, впитывая всё, как сухая губка.

Первый урок начался у старой ели: Тарас пригнулся, почти не сгибая спины, и ткнул обмотанной кожей палкой в снег.

— Смотрите сюда. Видите?

Мы наклонились. В снегу был отпечаток — два удлинённых копытца, чуть развёрнутых в стороны.

— Косуля, — прохрипел охотник. — Самка. Шла неторопливо, не бежала. Видите, как снег вокруг следа примят? Это было утром, судя по следу она прошла здесь ещё до рассвета. А вот тут… — Он прошёл несколько шагов в сторону, к зарослям молодого орешника. — Видите? Следы мельче, чаще. Это уже позже, когда светом пригрело и снег стал мягким. Она тут кормилась, обдирала почки. Не боялась, знала, что хищника рядом нет.

Аня тут же спросила, не отрывая взгляда от земли:

— А как отличить, если следов много? Или если они наслоились?

Тарас посмотрел на неё с лёгким удивлением, затем кивнул.

— По глубине, по краю. Свежий след — чёткий, стенки ещё не оплыли. Ночной — может быть покрыт инеем или ледяной корочкой. А если наслоились… тогда смотри на направление, на то, какой след поверх какого лег. Это как читать. — Он помолчал, глядя на её сосредоточенное лицо. — Ты глазами-то не трави, девонька. Смотри рассеянно, всю картину. Ищешь то, что из общего порядка выбивается: кривая ветка, камень не на своём месте, слишком ровный сугроб.

Дальше был целый бестиарий, запечатлённый на снежном листе: аккуратные цепочки лисьих лап («шла рысцой, искала мышей под снегом»), широкие, разлапистые следы зайца-беляка с характерным рисунком прыжков, и даже едва заметные, почти точечные отпечатки лапок лесной куницы, шедшей по самым ветвям и лишь изредка спускавшейся вниз.

Когда речь зашла о гоблинах, Тарас нашёл старые, полузамёрзшие следы у ручья. Они были мелкими, суетливыми, с широко расставленными пальцами.

— Вот эти твари, — голос охотника стал жёстче, — обычно ходят табунами. След в след не ступают, топчутся как куры. Шумные, вонючие, но если след один… — Он указал на отпечаток, чуть глубже других. — Значит, либо отбившийся, голодный и оттого вдвойне опасный, либо разведчик. И то, и другое — плохо. Запомните: никогда не ходите по их тропам. Они могут вести к засаде или логову.

Аня слушала, забыв дышать. Её вопросы сыпались один за другим:

— А как далеко они уходят от своих… лагерей?

— А что они едят, кроме рыбы?

— А если встретить не одного, а сразу нескольких, но они тебя ещё не видят?

— Что лучше: замереть или медленно уходить?

— А волки? Их следы похожи на собачьи? А как отличить?

— А вепри? Они зимой активны?

Тарас, кажется, не ожидал такого шквала. Он хмурился, откашливался, но отвечал: коротко, по делу. Иногда, отвечая на вопрос про вепря, он проводил рукой по стволу сосны на высоте моего плеча, показывая толщину клыков и оставляя на коре глубокие царапины от воображаемого удара. Аня кивала, её взгляд становился ещё острее. Ей не хватало только блокнота и очков на кончике носа, чтобы завершить картину усердной ученицы.

Я же впитывал знания иначе: пускай и не столько слушая, сколько наблюдая за самим Тарасом. За тем, как он читает лес не как книгу, а как знакомую комнату. Как по едва уловимому шороху сухого листа определяет, что это белка, а не что-то иное. Как по направлению ветра выбирает путь, чтобы наш запах не нёсся вперёд. Однако усвоение мне явно давалось сложнее, нежели моей званой сестре. Мои кольца ловкости и выносливости помогали идти без устали, но настоящий урок был в другом: в абсолютной, животной внимательности, опыте и охотничьих инстинктах, которой сложно заменить магическими бонусами.

Потом были уроки выживания. Тарас показал, как, идя по глубокому снегу, заметать следы веткой сосны. Как найти под снегом незамёрзший ручей или родник. Как соорудить из плащей и ветвей простейшее укрытие от ветра. И, наконец, ловушки: простейшие силки из крепкого конского волоса, снятого с его же собственного аркана, и гибкой ветви. Он объяснял принцип, места установки — у звериных троп, у кормовых мест. И предупредил, глядя нам прямо в глаза:

— Ставить только если реально голодно. И проверять надо каждый день. Мучения зверя — не дело охотника. Смерть должна быть быстрой и как можно безболезненней — это правило настоящего охотника и егеря. Мы не браконьеры и не изуверы.

К полудню мы вышли на опушку, где снег был изрыт множеством заячьих следов. Тарас снял со спины свой неказистый, почерневший от времени и рук лук, выбранный из колчана длинную стрелу с тупым наконечником («для мелкой дичи — чтобы шкуру не портить»).

— Теперь смотрите, — сказал он, и его голос стал почти шёпотом. — Дышать ровно. Ноги ставь так, чтобы не хрустнула ветка. Поднять лук, натянуть тетиву — всё одним движением, плавно. Глазами — не на саму цель, а чуть дальше, на точку, куда полетит стрела. Ветер считай. И запомни: как только отпустил тетиву — уже не важно, попал или нет. Важно — не дёрнуться, не выдать себя, если промахнулся. Готовь следующую стрелу или отходи, но без суеты.

Он замер. Его фигура, казавшаяся такой грузной в избе, теперь стала частью леса: неподвижной, сосредоточенной. Даже дыхание не шло паром. Щелчок тетивы прозвучал неожиданно резко. Стрела исчезла в зарослях молодого ельника. Тарас не побежал смотреть. Он медленно опустил лук, перезарядил его и выстрелил ещё раз, в другую сторону, почти не целясь.

Только потом мы пошли собирать добычу. Два зайца-беляка, почти неотличимые от снега, если не считать тёмных кончиков ушей. Стрелы вошли чисто, сбоку, за лопатку. Смерть была, как он и говорил, быстрой.

Аня смотрела на тушки без видимого отвращения, но и без восторга. Её лицо было серьёзным, анализирующим. Она задала ещё один вопрос, тихий:

— А как понять, что ты не ошибёшься? Что это не… не мать какого-нибудь зверька, у которой детёныши останутся?

Тарас, потянувшись, чтобы вытащить стрелу, на мгновение замер. Он явно удивился вопросу. Потом выпрямился.

— По времени. Сейчас конец зимы, молодняк уже почти самостоятельный. По следам: если видишь много мелких следов вокруг, значит, тут выводок, проходи мимо. И по животу: у кормящей самки он другой. — Он взглянул на неё. — Ошибки бывают. Егерь, который говорит, что не ошибался никогда, — врун или дурак. Но учиться надо, чтобы их было меньше.

К вечеру, когда длинные тени от сосен легли на розовеющий от заката снег, мы вышли к краю леса, где стоял низкий, приземистый домик Тараса с закопчённой трубой. Мы шли молча, уставшие, но с странным чувством удовлетворения. На плечах у охотника болталась связка с двумя зайцами.

Воздух уже не щипал щёки, а лишь прохладно ласкал. Снег подтаивал с едва слышным шепотом. Через пару недель, как верно заметил Тарас ещё утром, начнётся настоящая оттепель, и лес заговорит совсем другими голосами. Но сегодня он говорил с нами языком следов, тишины и одного точного выстрела. И мы, кажется, начали кое-что понимать, особенно Аня.

Апрель пришёл с тихим шипением. Тихим, потому что леса ещё молчали, но под ногами всё уже пело, скрипело и плакало. Снег, ещё вчера лежавший плотным, слежавшимся саваном, превратился в ноздреватую, пористую массу, пронизанную ручейками. С крыш капало размеренно, как тиканье гигантских водяных часов, а под ногами хлюпала липкая, холодная каша из полуснега-полугрязи. Слякоть была отвратительной: она засасывала валенки, брызгала грязью на штанины и наполняла воздух сырым, затхлым запахом размокшей земли и прелой прошлогодней листвы. Но это был знак жизни. Зима сдавалась.

Я заработал новый, блестящий серебряник, помогая отцу с заказом на резные ворота для амбара зажиточного соседа. Работа была тонкая, кропотливая, но спорилась благодаря перстню отца и моему собственному, уже отточенному глазомеру. Этот серебряник означал не просто монету, он был ключом к целой груде медного и оловянного лома, который теперь был мне доступен. Как уже было сказано: новость о том, что рыжий Яр меняет серебро на старый, никому не нужный хлам, уже давным-давно облетела всю деревню. Для них это была невиданная удача: избавиться от поломанных медных тазов, окислившихся подсвечников, треснувших оловянных ложек и прочей рухляди, копившейся на чердаках годами, да ещё и получить за это звонкую монету! Для меня же это означало сырьё и гораздо больше, чем с сотни медяков.

Даже родители включились в этот своеобразный «квест». Мама, возвращаясь с посиделок, могла принести медную пряжку от старого пояса, которую ей отдала соседка. Отец, чинивший кому-то крышу, находил под ней окислившийся бронзовый гвоздь или обломок жести. Всё это аккуратно складывалось в ящик в моей баньке-мастерской. Я чувствовал себя алхимиком, превращающим забытый хлам в потенциал. Правда, с горечью понимал, что деревня — не бездонная кладовая. Очень быстро, я уже выжал из неё почти всё, что мог. Остались только нужные и рабочие вещи, которых деревенские просто так не отдадут. Скоро придётся думать о новых источниках.

Но сейчас передо мной стояла иная, приятная дилемма: на что пустить свежедобытый лом в первую очередь? Вариантов было два, и они тесно переплетались.

Скоро, в середине месяца, у Ани день рождения. Я чувствовал себя обязанным сделать ей что-то стоящее. Не просто безделушку, а что-то настоящее, полезное, что говорило бы о моей благодарности. Она ведь не просто жила с нами — она стала частью дома, незаменимым помощником, моим верным партнёром в поисках материалов.

И одновременно, вторая задача: чтобы уверенно ходить за ресурсами дальше по речке, в места, где зимой видели волка, мне нужно было усилить либо себя, либо… А вот тут и крылось решение.

Оно буквально лежало на поверхности, стоило лишь взглянуть на мою званую сестру. После той истории с Тарасом она словно переродилась. Теперь она уже безапелляционно требовала: «Куда ты, туда и я». И я знал, что это не пустые слова: она не отпустит меня одного. Улизну — будет сильно переживать и не дай бой побежит в одиночку на поиски. А если что-то с ней случится?

Так стоит ли тратить силы и драгоценный металл на усиление лишь себя, если рядом будет уязвимое звено? Нет. Гораздо разумнее превратить это «уязвимое звено» в силу. Сделать ей такой подарок, который апгрейднит её, сделает нашу маленькую команду крепче. Убить двух зайцев одним выстрелом.

«Хорошо,» — подумал я, присаживаясь на чурбак у остывшей печи. — «Но что именно?»

Она теперь почти каждый день после хозяйственных дел пропадала у Тараса. Я видел, как она возвращалась уставшая, с покрасневшими от напряжения пальцами, но с горящими глазами. Она училась читать лес, училась тишине, начала тренироваться со старым, лёгким луком егеря. У неё был острый глаз (ещё бы, с её-то восприятием!) и врождённое упорство. Но была и очевидная проблема: сила и выносливость. Лук, даже детский, требует натяжения. Долгая ходьба по лесу с рюкзаком — выносливости. Даже просто ношение кожаной куртки и оружия — всё это давалось ей с трудом. Её тело, хоть и окрепло от деревенской жизни, было телом девушки, даже девочки, а не тренированного воина.

«Всё просто, зачем усложнять?» — заключил я мысленно, и решение сложилось, как узор в калейдоскопе. — «Надо сделать ей пару-тройку бронзовых перстней: „Ловкость +3“, „Сила +3“ и „Выносливость +3“.»

Ловкость — для точности стрельбы, для бесшумного движения, для быстрой реакции. Сила — для того самого натяжения тетивы, для ношения снаряжения, чтобы в случае чего она могла постоять за себя не только умом, но и телом. Выносливость — и так понятно. Да и в быту пригодится: дров нарубить, ведро с водой поднять.

Лома для этого нужно не так много: три массивных, но изящных перстня. Нужно еще вставить в них небольшие, но красивые камешки яшмы, которые мы находили у речки — кроваво-красный для силы, солнечно-жёлтый для ловкости и какой-нибудь для выносливости. Это будет не только волшебный предмет, но и красивое украшение, сделанное специально для неё.

Для зоркости же я сделаю ей еще одну бронзовую заколку на «+4 к зоркости».

Я встал, подошёл к ящику с ломом. Внутри лежала груда тёмных, потускневших предметов, ждущих второго шанса. Скоро, под жаром моей печи, они снова станут чистым металлом. А из этого металла родится не просто подарок: родится новый надежный союзник. А это, возможно, самый ценный ресурс, который у меня есть.

Я улыбнулся. Работа предстояла приятная.

Переплавка лома шла куда проще и чище, чем возня с рудой: на порядок проще. Не было едкой пыли, в сотни раз меньше шлака, металл был однороднее. Да и мой опыт, подкреплённый зачарованными перстнями, теперь позволял работать точнее. Формы для отливки новых перстней я вырезал в мягком камне тщательнее, добиваясь не грубой массивности, а некоторой изящности, чтобы они подошли девушке. Три перстня: каждый с аккуратной гнездовой оправой для вставки. И ещё одно — закрепка похожая по стилю к той новогодней заколки, но с другим камнем и иной меткой.

Они лежали теперь передо мной, развёрнутые на замше. Три бронзовых перстня со вставками из яшмы: кроваво-красный (сила +3), солнечно-жёлтый (ловкость +3) и глубокий зелёный с рыжими прожилками (выносливость +3). И заколка — ажурный бронзовый цветок, в сердцевине которого сиял тот самый «звёздный» густо-синий осколок, мерцающий внутренним светом (зоркость +4). Тот странный камешек я всё же рискнул использовать для этой заколки, предмета менее критичного, чем оружие или кольчуга. Его природа оставалась загадкой, и заряжался он как-то нехотя и странно, но он выглядел… подходящим. Синий, глубинный, как ночное небо. Для зоркости — в самый раз. Тем более, что более нормальных и подходящих камней у меня попросту не осталось.

Утро дня рождения Ани выдалось непривычно тёплым и сырым. Воздух густо пах влажной землёй, тающим снегом и первыми, едва проклюнувшимися ростками. Мама с самого рассвета хозяйничала у печи: в избе стоял невероятный аромат сдобного теста, мёда и печёных яблок с корицей. Аня, именинница, ходила чуть смущённая, в своём лучшем платье (подарок мамы на ее день рождения): простом, но чистом, с аккуратно вышитым у ворота мелким цветочком. Её каштановые волосы были убраны в тугую, гладкую косу.

Я сидел за столом, держа в руках небольшой, тщательно завёрнутый в мягкую замшу свёрток. Внутри лежало то, над чем я корпел всю прошлую неделю, используя выплавленный из лома металл. Отец тем временем, отложив в сторону утреннюю трубку, негромко проговорил, глядя на меня:

— Знаешь, сынок… Тарас-то не просто так взялся вас учить. Честно признаться, это я к нему сходил, попросил. Думал, что так будет правильней. Не держать тебя в неведении, а… подготовить. Научить видеть опасность, а не бежать от неё с закрытыми глазами. И Аню по итогу…

Я кивнул, это не было неожиданностью. Толковое решение: забота выражалась не в пустых запретах, а в том, чтобы дать инструменты и научить ими пользоваться. Это было мудрее и… честнее. И я был благодарен отцу за эту честность.

— Аня, — сказал я, когда чаепитие перешло в фазу неторопливых разговоров. — Это тебе.

Она взглянула на свёрток, потом на меня: в её глазах зажглось любопытство и та самая детская радость, которая так редко пробивалась через слой взрослой серьёзности.

Разворачивая замшу, она замерла. Бронза под лучами «солнца», пробивавшегося в окно, отливала тёплым, почти золотым светом. Не один, а целых четыре подарка: камни яшмы играли цветами: красный, как закат, жёлтый, как первый весенний луч, зелёный, как молодая хвоя. А заколка… она просто заворожила её. Аня осторожно взяла её, поднесла к свету.

— Это… тот самый камень? — прошептала она.

— Тот самый, — подтвердил я. — Для зоркости.

Потом я объяснил: спокойно, без пафоса:

— Этот, — я указал на красный, — добавит тебе силы, чтобы лук натягивать было легче, чтобы рюкзак не тяготил. Этот, — на жёлтый, — ловкости, чтобы двигаться тише, стрелять точнее, уворачиваться, если не дай все боги придется. А этот — выносливости, чтобы не выдыхалась в долгом походе. А заколка… она должна помочь тебе видеть то, что скрыто: заметить след, угрозу, интересный камень издалека.

Родители молчали. Мама смотрела то на подарки, то на меня, и в её глазах боролись гордость и материнская тревога. Отец оценивающе кивнул: он понимал практическую ценность.

Аня же не стала ждать. Она тут же надела перстни: красный на указательный палец правой руки, жёлтый — на средний, зелёный — на безымянный. Бронза, тёплая от рук, плотно села на её пальцы. Заколку она аккуратно вплела в косу у виска. Синий камень мерцал в её волосах, как крошечная забытая звёздочка.

И сразу же произошло еле заметное глазу: её осанка точно слегка изменилась. Она не стала мускулистой великаншей, но её плечи распрямились будто сами собой, движение стало чуть более собранным, уверенным. Она подняла взгляд, и её глаза, всегда внимательные, стали казаться ещё более проницательными, будто она видела не только предметы, но и их суть, тени, отблески.

— Я… я чувствую, — сказала она, сжимая и разжимая кулак, глядя на него с изумлением. — Как будто… лёгкость какая-то в теле.

Потом она встала, подошла к тяжёленному дубовому сундуку, который обычно сдвигала с трудом. Взялась за железную скобу, наклонилась и приподняла его край на пару вершков от пола, прежде чем осторожно опустить. Её глаза расширились от изумления.

— Раньше… даже не шелохнулся бы так легко, — выдохнула она.

— Не переусердствуй сначала, — предупредил я. — Телу нужно привыкнуть к новым возможностям и не снимай, особенно когда мы будем за пределами деревни.

— Ни за что не сниму, — твёрдо пообещала она, касаясь пальцами заколки. Её взгляд упал на меня, и в нём была не только благодарность, но и твёрдая решимость. — Спасибо, Яр. Теперь… теперь я действительно смогу помогать, по-настоящему.

Вечером, когда за окном стемнело и зажгли лучину, мы продолжили праздник. Мама вынесла пирог — румяный, с яблочной начинкой и мёдом. Аня, уже привыкнув к новым ощущениям, сияла тихой, глубокой радостью. Она не хвасталась, не демонстрировала силу, девочка просто чувствовала себя иной: более крепкой, более готовой к тому, что приготовил мир.

Это был не просто день рождения, это была своеобразная инициация. Граница, после которой наша маленькая команда из любопытного мальчика и упрямой девочки превращалась в нечто большее: в союз, где у каждого была своя роль, усиленная не только волей, но и магией моего чародейского ремесла.

Апрель уплыл днями, насыщенными до предела, каждый из которых был отмечен своим ритмом, своим трудом и тихим, упорным ростом.

Для Ани это было время полного погружения в мир охотников и собирателей, который открыл перед ней Тарас. Её тренировки перестали быть просто уроками — они стали её новой жизнью. С рассвета и до позднего вечера, выполнив домашние обязанности, она уходила к охотнику на опушку. Я иногда наблюдал за ними издалека: вначале егерь, скупо жестикулируя, показывал что-то на земле, объясняя повадки зверя или устройство новой ловушки. Потом Аня повторяла: её движения поначалу были скованными, неуверенными, но с каждым днём становились точнее и плавнее.

Она училась не просто движениям — она училась состоянию. Состоянию полного слияния с лесом. Дышать так, чтобы пар не стелился столбом. Ступать так, чтобы не хрустела ветка. Видеть не отдельные деревья, а картину: где тень ложится неестественно, где след слишком свеж. Слушать, где птицы неожиданно замолчали или наоборот. Её восприятие, и без того обострённое подаренными кольцами, теперь работало в тандеме с этим знанием, превращая её из наблюдателя в настоящего охотника.

Прогресс был ошеломляющим. К концу месяца Тарас, человек не склонный к похвалам, лишь качал головой и хрипел:

— Упрямая. Да с такими глазами да выдержкой… из тебя отменный стрелок и лесник выйдет.

И в доказательство своих слов однажды вечером вручил ей лук. Не игрушечный/тренировочный, а настоящий, хоть и старый, композитный — собранный из разных пород дерева для гибкости и мощи, потемневший от времени и рук. Небольшой, словно подогнанный под её рост и силу. Вместе с луком он отдал колчан с двумя дюжинами стрел: часть с грубыми, но острыми каменными наконечниками для тренировки и охоты на мелкую дичь, часть — с отточенными костяными, уже для чего-то посерьёзнее.

Я же, усвоив азы (как читать основные следы, как двигаться более-менее бесшумно, как разводить костёр), постепенно отошёл от ежедневных тренировок. Моя дорога вела в другую сторону. Пока Аня оттачивала своё тело и рефлексы, я копался в магии вещей.

Весь накопленный за месяц лом, вся добытая с Аней руда (мы вновь прошлись по речке, ведь снег уже растаял и ничего не скрывал), медяки, выменянные у соседей, — всё это отправилось в тигель. Процесс стал почти медитативным: раздуть меха, наблюдать, как металл плавится и сливается в однородную, сияющую массу, разлить по формам. Я вновь отливал десятки мелких, тонких колец. Каждое кольцо я потом часами шлифовал, полировал до зеркального блеска, а после наносил метку. Не сложную, не уникальную, а простую, как гвоздь и всю ту же: «+4 к максимуму маны» или «+1 к восстановлению маны в час». Рутина, доведённая до автоматизма.

К концу апреля у меня набралась внушительная коллекция, что я вплёл в свою «кольчугу». Надев всё это под одежду, я почувствовал привычный, но возросший до невероятного уровня гул энергии внутри. Мысленно прикинув, я оценил свое приобретение примерно в «+400 к максимуму маны» и «+50 к её восстановлению в час». Примерным потому, что на больших числах я стал замечать некоторое несоответствие теории и практики, но отбросим пока эти мысли в сторону. Это был уже не резерв — это был небольшой резервуар, готовый питать самые смелые эксперименты. И зрел новый эксперимент, к которому я уже был готов.

Наши с Аней дальнейшие вылазки к речке, уже освобождённой ото льда и снега, принесли последний богатый урожай (мы обследовали уже всю 'безопасную зону). По итогу: я с сестрой намыл приличное количество тяжёлого, зеленоватого халькопирита и тёмно-серого касситерита. Медную руду я уже давно заворачивал в два слоя тряпок, один из которых был влажный. Таким образом, при наличии влажной тряпки на лице в виде марли, вред для здоровья удалось минимизировать. Переплавка прошла без сучка без задоринки: опыт и мощные магические перстни делали своё дело. У меня оказалось достаточно чистого металла для нового амбициозного проекта.

Я давно размышлял о стихийной магии. Из них самой универсальной, разрушительной и, что важно, психологически эффективной был огонь. Дикий зверь, гоблин, да что уж там, даже разумный противник — все они на генетическом или подсознательном уровне боятся пламени. Огонь — это свет в темноте, тепло в стужу, оружие и инструмент. Но как подступиться к нему с моим даром было неочевидно.

Я пробовал экспериментировать на других понятиях да вещах и в итоге понял: моя магия (дар) работала с предметами, давая им так-сказать определенные свойства, но не вкладывала в носителя знание заклинаний или какие-либо иные познания. Отец, к примеру, уже знал свое ремесло, новых знаний мой перстень ему не дал, но усилил понимание и чувства в этой области.

А что, если я мог попробовать обойти это ограничение? Что если создать предмет, усиливающий не конкретное заклинание, а саму врождённую предрасположенность, сродство носителя со стихией?

Идея была рискованной, к тому же, у меня не то, чтобы не было склонностям к стихиям, по заявлению странствующего мага, у меня не было абсолютно никакой предрасположенности к магии в общем, как к понятию. Однако, не зря же я так долго, рискованно и усиленно тренировался со своим даром?

Магия огня, даже в пассивной форме, могла быть опасна для самого создателя. Поэтому прежде чем взяться за главное, я изготовил страховку. Из толстой бронзовой пластины я выковал широкий, массивный браслет-наруч. В его центр вставил крупный, тёмно-красный обломок яшмы, похожий на застывший уголь. Метку нанёс чёткую, ясную: «+3 к защите от огня носителю». Не к общей защите, а именно к сопротивлению пламени, жару, ожогам. Когда работа была закончена, браслет, надетый на запястье был надет, и кожа под ним казалась прохладной даже у раскалённого горна. Страховка готова.

Только после этого я приступил к главному. Я взял ещё один кусок бронзы, самый лучший, без единой раковины. Долго и тщательно выковывал из него кулон — не просто слиток, а каплевидную пластину, отполированную до зеркального блеска. В его верхней части я закрепил кусочек ярко-оранжевой, почти алой яшмы, внутри которой, казалось, навсегда застыл отблеск пламени.

Сделав глубокий вдох и почувствовав, как сотни колец на моём теле наполняют меня почти безграничной (пока что) силой, я сосредоточился. Я представлял не просто огонь. Я представлял его суть: тепло, движение, разрушение и очищение, ярость и жизнь. Представлял, как эта суть становится ближе, понятнее, как будто язык пламени превращается в родную речь. Кончиком пальца, раскалённым от концентрации маны, я начал выводить метку на обратной стороне кулона: «+1 к предрасположенности владения магией огня носителем».

Процесс был иным, чем с простыми кольцами. Мана уходила не потоком, а будто выжигалась, испарялась с каждой буквой. Воздух вокруг заколебался от жара, запахло гарью и раскалённым металлом. Бронза под пальцем стала горячей, яшма внутри заалела, будто в ней разожгли крошечное пламя. Я чувствовал, как защитный браслет на руке напрягся, поглощая часть этого жара, не давая ему обжечь кожу. Но также я ощущал, что справлюсь.

Когда последний символ был нанесён, я едва устоял на ногах: голова гудела, в ушах звенело. На кулоне, остывая, осталась сложная, переплетённая вязь — не просто слова, а еще и что-то вроде символа, узора, напоминающего и язык пламени, и спираль раскалённых углей. Он был тёплым на ощупь, и эта теплота была живой, пульсирующей в такт моему собственному сердцебиению.

Я не знал, сработает ли это и не знал, как именно это будет работать. Но я сделал первый шаг в новую, пугающую и манящую область. И теперь у меня был огонь, заключённый в бронзе, висящий на груди рядом с холодной тяжестью мановых колец. И браслет-страж, готовый защитить, если этот капризный огонь вырвется наружу.

Я был слишком истощен после зачарования, потому пошел спать.

На следующее утро, позавтракав и отправился на опушку леса вблизи своей баньки-мастерской, пробовать творить магию. Банька стояла в пятидесяти шагах от опушки леса, на краю вырубки. Воздух пах сырой землей, прелой хвоей и холодной апрельской сыростью (пускай по факту уже и был март), но под свитером Ани было тепло.

Маны у меня точно было в достатке, но вот как вызвать хотя бы искорку огня я не знал. Начались мои бесконечные попытки: я пытался произносить «огненный шар!» и выкрикивать другие разные заклинания, делать разнообразные движения при этом, что видел в разных играх, сериалах и фильмах из прошлой жизни. Ничего не выходило. Хорошо, что меня не видела Аня или мама, иначе я бы от стыда сдох.

Тогда я попробовал начать с супермалого. Я поставил перед собой на старый пень корыто, набранное опилками и мелкой стружкой от вчерашней работы с отцом. Взял охапку в руку и положил перед собой на другой пень. Сперва был лишь тупой напор воли: я сжимал руки вокруг горсти опилок, стискивал зубы и пытался выдавить из себя магию, как воду из мокрой тряпки. Ничего. Опилки оставались серыми и безжизненными. Я злился, бормотал бессмысленные слова из старых фильмов — «инферно!», «испепиление!», «адское пламя!». Это не работало. Слова были пустыми, как скорлупа без яйца.

Тогда я перестал кричать: немного прошелся и привел мысли в порядок. Снова сел на корточки, положил руки на колени, закрыл глаза. Вспомнил то ощущение, когда направлял метку в металл или дерево: не толчок, не удар, а течение. Тонкая струйка чего-то невесомого, но ощутимого, вытекающая из груди, из живота, из того места за солнечным сплетением, где клубилась теплота манной «кольчуги». Я сосредоточился на этом тепле. Не пытался его вырвать, а позволил ему подняться самому, как пузырьку воздуха со дна реки.

Протянул ладони к опилкам, потом представил, что мои ладони — это сопла. Не для силы, а для направления. И внутри меня не огонь, а его зародыш: искра, точка, семечко жара. Я мысленно взял это семечко и осторожно, по одному волокну, вытянул его наружу, в пространство между руками.

Опилки зашевелились: не от ветра, его не было. Одна, другая щепка дрогнула, будто к ним прикоснулась невидимая дрожащая рука. А потом, в самой глубине рыхлой кучи, мелькнула искорка. Крошечная, меньше булавочной головки, оранжево-жёлтая точка. Она, просияв полсекунды, осветив изнутри два-три древесные волоконца, и погасла, оставив после себя едва заметную точку-уголёк и слабый запах горелого дерева. Духа почти не ушло (я проверил лупой свою «кольчугу»), но последовало лёгкое головокружение, будто крутанулся на месте. Успех.

С этого начались настоящие магические тренировки. Я не стал сразу рваться к шарам пламени. Я поставил перед собой простую задачу: зажечь эту искру снова и удержать её: сначала получалось через раз, потом три из пяти попыток. Через час я мог уже почти по желанию вызывать эту микроскопическую вспышку в куче опилок. Она жила мгновение и гасла, но это уже было контролируемое мгновение.

Я экспериментировал. Пробовал направлять не в кучу, а на одну-единственную сосновую иголку. Получалось хуже: фокус расплывался, иголка лишь слегка чернела на кончике. Пробовал на мокрых опилках: искра шипела и гасилась. Пробовал на сухой траве у пня: вспыхивало чуть ярче, но и сгорало мгновенно, оставляя маленькое чёрное пятно.

Главным наблюдением стало ощущение расхода. Метки забирали ману вроде как порциями что ли, если сравнивать с нынешним процессом. Огонь же (даже эта искра) тянул её непрерывно тонкой нитью. Я чувствовал, как «кольчуга» под свитером отзывается лёгким холодком, будто из неё понемногу вытекает тёплая вода. Проще и грубее говоря, если с меткой можно было «выстрелить из водного пистолета» и забыть, то здесь нужно было удерживать связь, кормить пламя постоянным током, сильнее держать концентрацию: держать непрерывный поток как из шланга пускай и крохотного сечения.

К полудню я сильно устал. Не физически (тело было в порядке), и не маново, но внутри чувствовалась пустота, лёгкая дрожь в пальцах, это было ментальное утомление. Забавно, духа вроде еще много, но дух мой изнеможен. Странное ощущение, это точно какая-то дисгармония в моих характеристиках. В теории, можно выправить: постоянной практикой и новыми бронзовыми побрякушками.

Я откинулся на спину, глядя в серое апрельское небо, пропускающее редкие лучи. Мысли работали медленно, но чётко. Огонь — это не просто слово, это процесс. Нужно не только создать искру, но и дать ей пищу, поддерживать реакцию. Моя мана была и искрой, и топливом одновременно. Значит, магия огня — это не только поджечь, но и регулировать подачу маны. Как мехами в горне, или поддувалом у костра, хотя нет, плохое сравнение, тут скорее подошел бы вентилятор у костра из-за его постоянной мощности.

Я приподнялся, собрал новую небольшую кучку стружки, уже более аккуратную, пирамидкой. Снова закрыл глаза, нашёл внутри точку спокойствия, то самое течение. На этот раз я не просто выпустил искру: я попытался представить, как после вспышки оставляю капилляр, тончайший канал, по которому продолжает сочиться энергия, крошечная, как роса.

Между ладонями вспыхнуло нечто большее, чем искорка. Маленькое, с ноготь мизинца, дрожащее пламя: жёлтое, почти прозрачное по краям. Даже у самой маленькой спички пламя больше и четче, но это был он: огонь. Он жил три секунды… пять. Я чувствовал, как мана уходит равномерной струйкой, ощутимой, но не изматывающей. Пламя колыхалось, подъедая края стружки, обращая их в тонкий пепел, который кружился в неподвижном воздухе. Запах стал ярче — не просто горель, а именно запах соснового дыма, костра в миниатюре.

Я удерживал его десять секунд. Потом канал дрогнул, концентрация распалась, и пламя схлопнулось, оставив маленькое чёрное пятно с тлеющей по краю золой. Я дунул на него, затушил.

Дрожь в руках стала заметнее. «Кольчуга» же не ощутила особой потере в мане, однако я устал психологически. И все же, в груди горело другое — азарт, жгучее любопытство. Это работало, по-настоящему работало.

«Я адепт огня и пламени!»

Я отнёс корыто назад, к печи, тщательно затушил все возможные тлеющие угольки песком. Потом сел на порог баньки, прислонившись спиной к брёвнам, и просто сидел, глядя на лес. Руки лежали на коленях ладонями вверх. Я пытался поймать остаточное ощущение — ту самую нить, канал. Оно было похоже на едва уловимый ток, идущий от центра груди вниз по руке, к ладони. Если очень сосредоточиться, можно было почувствовать, как он пульсирует в такт дыханию.

Что дальше? Большее пламя? Но сейчас важнее было не мощь, а контроль, точность. Я вспомнил о своём даре: метки ложились на предметы, становясь их частью. А что, если попробовать не просто поджечь что-то, а… направить магический эффект в материал, но не как постоянное свойство, а как одноразовый импульс? Не «+1 к чему-то», а «воспламенись».

Я встал, зашёл в баньку, взял со стола одну из заготовок для деревянных колец — маленький ровный обрубок ольхи. Вышел назад, положил его на пенёк. Прикоснулся пальцем к дереву, не сжимая в ладонях. Закрыл глаза, снова нашёл то течение, но на этот раз попытался представить не пламя, а команду. Не процесс горения, а его причину. Один-единственный приказ, вложенный в дерево, как метка, но не для постоянного эффекта, а для мгновенной активации.

Я вложил в палец толику маны (крошечную, как для обычной метки на подобное колечко) и мысленно сформировал образ: «Вспыхни».

Дерево под пальцем затрещало: не громко, как лопнувшая сухая ветка. Из точки касания вырвался короткий, яростный язычок пламени высотой в кончик пальца, чуть обжёг мне кожу, и тут же погас, оставив на заготовке маленькое почерневшее углубление с расходящимися трещинками. Дерево не загорелось, лишь обуглилось в эпицентре. Маны ушло примерно столько же, сколько на удержание того маленького пламени, но эффект был грубым, неуклюжим: почти взрывным, а не управляемым.

Я отдернул руку, посмотрел на подушечку пальца: ожога не было.

«Так, значит, можно, но это дико неэффективно и опасно. Нужна не команда, а именно управление процессом. Метка — это штамп, печать. Огонь — это река… наверное, может быть, непонятно…»

Я потрепал обожжённый палец, вздохнул.

«А что бы было, если бы не мой обруч на защиту от огня? Эх, мне бы пригодился сейчас какой-нибудь адепт огня в роли учителя, но где ж его взять? Хоть бы трактат какой-нибудь для начинающих…»

Кристалл в центре Зорени уже начал тускнеть. На сегодня хватит, голова гудела от сосредоточенности. Но в голове уже выстраивались планы. Завтра будет повторение — мать учения и эксперименты с расстоянием.

«Можно ли создавать искру не в ладони, а в шаге от себя? А в двух? Как поведёт себя мана, если её нужно протащить по воздуху, без физического контакта? А что если попробовать совместить: нанести на что-то простую метку, а потом через неё, как через фитиль, попытаться поджечь? Ох, глупости какие-то, но попробовать, наверное, стоит…»

«Эх может еще сделать колец на интеллект, а то я точно безбожно туплю, или лучше тогда еще побрякушек на талант к стихийной магии? Вот только надо искать новые источники меди и олова, ближайшее речное русло мы с Аней прошерстили вдоль и поперек…»

Я убрал обугленную заготовку в сторону, подмел пепел у пня, ещё раз убедился, что ничего не тлеет. Потом потянулся, чувствуя, как усталость приятно разливается по мышцам. Прогресс был микроскопическим, но он был. Я стряхнул со свитера приставшие хвоинки и направился обратно к дому, к запаху ужина и тёплому свету в окнах. В кармане бренчали последние медяки, на пальцах отдавали тяжестью перстни, а внутри, под кулоном огня, мерно пульсировала мана: медленно, но верно восстанавливаясь. Завтра будет новый день и новые искры.

Март принес в Зорень капель и первые проталины, но к середине месяца уже и долгожданную весть: подсохли грунтовые дороги. А значит, скоро вернется торговый караван Василия. И действительно, он приехал в деревню под вечер.

Пять повозок, запряжённых усталыми, но сытыми лошадьми, тянулись по главной улице. На первой, самой добротной, восседал знакомый купец, и лицо его сияло так, будто он проглотил малый солнечный кристалл. Его кафтан из тонкой шерсти с куньим воротником выглядел ещё роскошнее, чем обычно, а начищенные сапоги сверкали даже в сумеречном свете. Рядом, как всегда, были Борис Каменев со своей командой: Лев Зоркий, Катерина Быстрая и Игнат Рыжебород. Все они держались с той особой, чуть усталой, но удовлетворённой уверенностью людей, хорошо выполнивших работу и вернувшихся с полными кошельками.

Я как раз помогал отцу выносить стружку из-под навеса, когда караван остановился у просторного двора Василия. И тут произошло нечто, отчего у меня отвисла челюсть, а отец выронил из рук рубанок.

Василий, завидев меня, ахнул так, будто узрел родного сына после десятилетней разлуки. Не дожидаясь, пока возница спустит подножку, он ловко (для своего возраста и комплекции) спрыгнул с повозки, тяжёлой поступью пересёк двор и, не дав мне опомниться, схватил под мышки, поднял в воздух и принялся кружить, как маленького ребёнка.

— Яр! Мальчик! Да ты мой золотой гусь! — гремел он, а его борода колола мне щёку. В глазах односельчан, которые стали выходить из домов, смешались удивление, смех и лёгкое недоумение. Да, мне всё ещё было двенадцать, но такого обращения я не ожидал даже от него.

Покружив, он поставил меня на землю, но не отпустил, а пригнулся, обняв за плечи, и прошептал прямо в ухо, пахнущее дорогим табаком и ещё чем-то сладковатым:

— Будем богачами, парень. Самые ушлые в Шпилях, вот увидишь! Горы злата, только успевай подставлять подол!

Запах был явно от шоколадных конфет с алкоголем, наверное, вишневым ликером. Разумеется, такую новость он не стал кричать на всю деревню. Лишь подмигнул мне многозначительно, хлопнул по плечу и направился раздавать распоряжения по разгрузке, уже с деловым и важным видом.

Вечером, когда сумерки окончательно сгустились и в окнах зажглись огоньки, я отправился к его усадьбе — самому большому и крепкому дому в Зорене, с высоким забором и каменным фундаментом. Настоящий владелец, предпочитал жить в другой, более скромной избе или же вообще в Аргонисе (зимой), а эти роскошные апартаменты с амбаром сдавать купцу и другим мимо проезжающим вельможам за круглую монету. Видел я его довольно редко, ему принадлежало одно из местных крупных пшеничных полей, дом Василия и еще одна изба. Не кулак, не держал других в долгах и не отдавал деньги под процент, но и не бедняк, нанимал местных для работы в полях, однако и сам работал с семьей, в общем: очень редкий тип крестьянина — даже не середняк, зажиточный. Как он всего этого добился и не свернул на кривую кулаческую дорожку: история умалчивала.

Помещика же в Зорени не было, вернее владелец почти всего этого феода (мира-осколка) разумеется имелся, но здесь он никогда не появлялся. Пока староста Ефим исправно высылал ему его деньги на роскошную жизнь в столице, его мало интересовали местные захолустные дела.

Василий встретил меня на пороге, всё ещё сияя, точно внутри него горела лампада. Он провёл меня в свой кабинет — небольшую, но уютную комнату, заставленную сундуками, полками с книгами и свитками. Воздух пах старым деревом, воском и чем-то пряным.

— Садись, дорогой мой партнёр, садись! — он усадил меня в кожаное кресло напротив своего массивного стола и тут же принялся хлопотать.

Достал из потайного ящика маленький фарфоровый чайничек с причудливой росписью, насыпал в него не обычный травяной сбор, а какие-то тёмные, скрученные листья. Залил кипятком из стоявшего на жаровне медного котла. Аромат разнёсся по комнате — густой, бархатистый, с нотками сушёных ягод и дыма. Настоящий красный чай с добавками: редкая диковинка в наших краях. Рядом на серебряном блюде лежали шоколадные конфеты в золотистых обёртках — столичное лакомство, о котором я лишь слышал краем уха.

— Попробуй, попробуй, — настаивал Василий, наливая чай в тонкую фарфоровую чашку. — Это тебе не наша мята с иван-чаем. Это напиток господ, Яр! Какими и мы с тобой скоро будем!

Он откинулся в своём кресле, взял чашку, сделал небольшой глоток и закатил глаза от наслаждения. Потом, поставив напиток, сложил руки на животе и посмотрел на меня тем пронзительным, расчётливым взглядом, который я видел у него только в самые важные моменты.

— Ну что, — начал он, понизив голос до конфиденциального шёпота, хотя в доме кроме нас никого не было. — Продажа: слушай и не перебивай, мальчик.

Он рассказал всё по порядку. По приезде в Аргонис он не стал выставлять кольца на общий рынок. Вместо этого, используя старые связи и пару намёков в нужных ушах, он организовал маленький, закрытый аукцион. Пригласил не просто богатых купцов, а людей с особыми потребностями: двух стареющих, но ещё амбициозных командиров городской стражи, тщеславного молодого барона, помешанного на дуэлях, и кучу удачливых искателей приключений, скопивших немалые суммы.

— Выложил я их, — продолжал Василий, его глаза блестели, как у кота, слизавшего сметану, — на бархатную подушечку. Сказал только: «временные магические артефакты, уникальные, без следов официальных гильдий, без лишних вопросов». Силу, ловкость, выносливость — по 10–20% на каждый параметр. И знаешь, что началось?

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— Сначала смотрели, как на диковинку. Потом один, некий Борис (не наш, другой), примерил пару колец «сила+2». Попробовал согнуть медную монету пальцами — она легко поддалась. У него глаза на лоб полезли: с него и пошло дело. Ставки начались с десяти серебряников. Всего лишь десяти, Яр! Но потом как все понелось, поехало. Тот барон, оказался не только тщеславным, но и очень богатым. Он бился за пару на ловкость. Поднял до трёх золотых. А командир стражи, старый волк, перебил его — до четырёх! — Василий отхлебнул чаю, его лицо пылало азартом. — В общем, к концу аукциона, пара на выносливость ушла примерно за два золотых, пара на ловкость в среднем за три с половиной, а пара на силу за пять с половиной! Итого… — он выдержал драматическую паузу, — двадцать одна золотая монета чистой выручки, без учёта моих мелких расходов на организацию.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Двадцать один золотой: целое состояние. На эти деньги можно было купить доброго десяток коров, небольшой дом на окраине Аргониса или полное вооружение для небольшого отряда.

— По нашей договорённости, — Василий открыл один из сундучков на столе, — твоя доля — ровно половина. Десять золотых и пятьдесят серебряных, чтобы без мелочи. Серебро — для текущих расходов, золото — для капитала.

Он высыпал на стол содержимое кожаного мешочка. Десять золотых монет, тяжёлых, тёплых, с чуть стёртым профилем какого-то старого короля, упали на полированное дерево с глухим, бархатным стуком. Рядом высыпалась горка серебряников, сверкающих холодным, лунным блеском. Я смотрел на эту кучу, и у меня слегка закружилась голова. Не от жадности, а от осознания: это работало. Мой дар, мои эксперименты в баньке, всё это… превращалось в реальную, осязаемую силу, измеряемую в золоте.

— Но это ещё не всё, — Василий понизил голос ещё больше, словно боялся, что его услышат даже стены. — Я не дурак, Яр. Понял, что эта курица несёт золотые яйца. Чтобы она несла их больше и чаще, её нужно кормить. Поэтому… — он встал, подошёл к занавешенному тяжёлым полотном углу комнаты и откинул ткань.

Там, на полу, лежали тюки и ящики. Василий начал их открывать.

Вот массивная стальная наковальня, её рабочая поверхность отполирована до матового блеска. Рядом — набор кузнечных молотов разного веса, от лёгкого до тяжёлого кувалды, с гладкими рукоятями из ясеня. Вот пара мощных мехов из прочной кожи и дерева, способных раздуть жар до белого каления. А вот небольшие, но аккуратные железные слитки, тщательно обёрнутые в промасленную кожу, чтобы не ржавели. Щипцы, зубила, пробойники, клещи — целый арсенал настоящего кузнеца, пусть и в миниатюре, но качественный, не деревенский ширпотреб.

— Всё это, — Василий обвёл рукой сокровища, — моё вложение в наш общий бизнес. Для тебя за полтора золотых. — он кивнул на монеты на столе, — Остальное с меня. Пополам: на развитие, на материалы, на новые свершения.

Он снова сел, глядя на меня ожидающе. В его глазах читался не только расчёт дельца, но и азарт первооткрывателя, вложившегося в золотую жилу.

Я молча смотрел то на сверкающее золото, то на тусклый блеск стали в углу. В голове проносились цифры, планы. С таким оборудованием… С такими ресурсами… Можно делать не просто кольца и ножи. Можно пробовать сложные вещи, экспериментировать с формами, с комбинациями свойств. И все это в партнёрстве с человеком, который не только верил в мои способности, но и обладал связями и сметкой, чтобы превратить их в реальную мощь.

Это были не просто хорошие новости, это был прорыв. Тихий, пока что скрытый в этой комнате, за чашкой дорогого чая, но от этого не менее грандиозный. Я медленно кивнул, собираясь с мыслями.

— Спасибо, Василий, — сказал я, и голос мой прозвучал чуть хрипло от сдерживаемых эмоций. — Оборудование… это больше, чем я мог надеяться. Полтора золотых — это справедливо.

— Ну конечно справедливо! — купец махнул рукой, но в его улыбке читалось удовлетворение. — Мы же партнёры! Ты делаешь чудо, я его продаю. А с такими игрушками, — он кивнул в сторону инструментов, — ты и чудо сделаешь покрупнее. Так что думай, мальчик, думай. Какие у тебя ещё идеи есть? А то спрос уже есть, слухи пошли. Будет чем торговать — я и на следующий аукцион клиентов соберу.

Я посмотрел на золотые монеты, лежащие передо мной. Они были тяжёлыми, они пахли не металлом, а возможностями: опасными, головокружительными, огромными возможностями. И я понимал, что переступил ещё одну невидимую грань. Теперь я был не просто мальчиком с странным даром: я был частью большого дела и этот предприятие только начиналось.

Сегодня вечером, я поведал родителям с Аней о мешочке с золотом и серебром: от ужина мы перешли к серьёзному разговору, и я выложил на грубый дубовый стол невиданное здесь сокровище. Девять золотых и сотня серебряных монет: они засветились в свете лучины, как маленькие солнца и луны, выпавшие из ночного неба.

Реакция была предсказуемой, но от этого не менее впечатляющей. Анастасия вскрикнула, прижав руки ко рту: ещё бы, целых 10 золотых, а это в Зорени целое богатство. Отец Степан замер, пристально глядя на монеты, будто ожидая, что это мираж. На его лице боролись изумление, гордость и тревога. Аня заворожённо смотрела, её карие глаза отражали жёлтые блики.

— Боги милостивые… — прошептала мать. — Яр… Это… как? Откуда? Это не опасно?

Я объяснил всё по порядку: наш договор с Василием, аукцион, успех продажи, мою долю. Говорил спокойно, без хвастовства, как отчёт: вот что я сделал, вот что получил, вот как будет работать дальше. Я не стал скрывать ни рисков, ни масштаба происходящего.

— И это только начало дела, мама, — не успокоил я ее. — Вскоре, быть может, я смогу сделать десятки и сотни таких изделий!

Родители слушали молча. Когда я закончил, Степан тяжело вздохнул, потер ладонью лоб.

— Целое состояние, сынок, — сказал он с тихим, почти суеверным благоговением. — И всё это… твоими руками. — Он посмотрел на меня.

В его глазах была всё та же тревога, но теперь она смешивалась с чем-то новым: с уважением не просто к сыну, а к мастеру, чей труд оценят по достоинству за тридевять земель.

— Только… смотри, чтобы это золото тебя не сожрало. Да и Василий… хорош, но купец, как его сердце скажет и как монет судьбы ляжет… кто его знает?

— Он сам вложился в наше дело, папа, — ответил я. — Привёз почти целую кузню. Пока что мы на одной лодке, но ты прав, пусть человек он и хороший: но доверяй, а проверяй — известная истина. Что-нибудь придумаю, наверное…

Мы поговорили ещё, обсудили, как лучше хранить деньги (родители чуть не решили закопать в надёжном месте под полом в сенях, но я сказал, что деньги должны работать), и о том, что роскошествовать явно не будем, это привлечет нежелательное внимание. Не хватало еще барону Лествицы и ему подобным узнать, где я прячусь и чем занимаюсь. Монеты нужно было превратить в ещё большую силу: в орудия, меч и щит, но осторожно.

На следующий день начался марафон. Я выкупил у Василия весь его запас медных и оловянных предметов для каравана и из личных вещей, что у него было. Потом обошёл всю деревню, спустив все свои серебряники и медяки на остатки лома и всю посуду у тех, у кого она ещё осталась. К вечеру моя банька-мастерская превратилась в склад. У стены громоздилась груда меди, олова, старой бронзы. Воздух уже пах не просто деревом и глиной, а серьёзным предприятием.

«Пока есть время, чтобы все использовать, покуда мой партнер Василий тут, в Зорене», — подвел я мысленный итог.

Новое оборудование меняло всё. Тяжёлая стальная наковальня стояла непоколебимо, не подрагивая от ударов. Ставить ее помогал Игнат с Борисом и Львом с моим Отцом за доброе слово и капустный пирог от мамы: Катя, естественно, тоже попробовала. Все же, надо будет их как-то отблагодарить еще в будущем.

Я быстро попрощался с ними и начал творить. Молоты ложились в руку как родные, их вес был рассчитан на долгую работу. А мощные меха! Дуя в горн, они за несколько минут поднимали температуру до такого жара, что не то что бронза, даже железо начинало бы светиться желанным алым цветом (однако для железа надо построить другую доменную печь). Работать стало не просто быстрее, а в разы комфортнее: эффективность выросла.

В тишине, прерываемой лишь мерным стуком молота, гулом мехов и шипением металла, окунаемого в воду, я стал кузнецом-автоматом. Я не делал шедевров, я делал тираж: восемнадцать бронзовых перстней. Простых, без излишеств, без вставок из драгоценных камней. По шесть штук на ловкость (+2), шесть на силу (+2) и шесть на выносливость (+2). Метафора и принцип были уже давно отточены, слова «+2 к силе» уже набирались как будто сами, при этом, я понимал, что трачу ману как и всегда, но этот процесс стал уже механическим. Я научился экономить на усилиях и на концентрации, давая волю своему дару работать как бы на автопилоте.

Дело шло так быстро, что я сам удивлялся. Первые несколько пар я выковал за день, следующие были сделаны ещё быстрее. За три дня, с рассвета до глубоких сумерек, я стоял у горна. Спал урывками, съедал миски похлёбки и куски хлеба, что приносили мне Аня с матерью. Они приходили тихо, ставили еду на запасной верстак, иногда задерживались на минуту, что-то говорили ободряющее, глядя на мою огненную, задымлённую фигуру в клубах пара от закалки. Их лица были полны заботы, но они знали: я не остановлюсь до тех пор, пока не закончу свою задачу.

Команда Бориса Каменева, остановившаяся у Василия, за эти три дня ни разу не зашла ко мне. Возможно, Василий их предупредил, возможно, они сами поняли, что я занят чем-то важным и конфиденциальным. Но мне действительно было не до них: каждый новый перстень был шагом к моей цели.

К вечеру третьего дня, как раз накануне отъезда торгового каравана, работа была завершена. Восемнадцать бронзовых колец лежали на куске замши: тёплые, отполированные, невзрачные с виду, но каждый — концентрация чужой мечты о силе, о скорости, о неутомимости. Я собрал их в отдельный мешочек.

Перед отъездом я нашёл Василия на его дворе, где шла суетливая погрузка. Купец был деловит, но в глазах горел всё тот же огонь азарта. Я передал ему мешочек с его содержимым.

— Восемнадцать штук, такие же как в предыдущий раз, — сказал я тихо. — По шесть на каждый параметр.

Он заглянул внутрь, быстро пересчитал, и его лицо осветила довольная улыбка.

— Отлично, Яр, отлично! Обещаю, эти тоже уйдут как горячие пирожки. А пока… — он сунул руку за пазуху и достал небольшой, но увесистый кожаный мешок. — Вот возьми, это все медяки, что у меня остались. А твой заказ на следующий рейс я помню: чистые бронзовые слитки. Только вот сколько? Скажи.

— Чем больше, тем лучше, — ответил я. — А ещё… — я сделал паузу, обдумывая новую потребность. — Мне нужны самые качественные инструменты для тонкой работы по металлу и камню: напильники разной зернистости, маленькие зубила, боры, что-то вроде того. И если найдёшь — качественную сталь, не просто железо, самую лучшую, какую сможешь достать. Для… экспериментальных работ.

Василий кивнул, моментально переведя мои слова в список в голове.

— Будет сделано, партнёр. Качественная сталь… эх, это будет дороже железа, но привезу. В следующий раз.

Мы пожали руки. Я надеялся, что договор с ним был крепче любого письменного контракта: он держался на взаимной выгоде и первом успехе.

Перед самым отъездом я всё же нашёл минутку, чтобы подойти к команде Бориса. Они как раз осматривали упряжь одной из лошадей. Увидев меня, Лев Зоркий слегка поднял бровь, а Катерина Быстрая бросила оценивающий взгляд на мои закопчённые руки и уставшее лицо.

— Извините, что не смог нормально пообщаться, — сказал я кратко и честно. — Работа была срочная и требовала уединения. Надеюсь, не обиделись.

Борис Каменев, его лицо в мелких шрамах было невозмутимо, кивнул.

— Дело есть дело, — просто ответил он. — Мы своё отработали, ты своё: никто не в обиде.

Мы попрощались просто, по-мужски, без лишних слов. Катерина что-то тихо сказала Игнату, отчего тот засмеялся своим высоким смешком. Было вполне вероятно, что они уже что-то начинали понимать или строить догадки о природе моих «дел». Тайна никогда не была вечной, хотя кто его знает. Но пока что все было нормально.

Караван тронулся в путь, увозя Василия и мои труды. Я стоял и смотрел, как повозки уползают в серую дымку на краю деревни, пока не они скрылись за поворотом после большого камня со старым деревом.

Тогда я повернулся и побрёл обратно к своей баньке-мастерской, нужно было все еще раз проверить и запереть как следует. Уж больно много добра там сейчас ютилось. Сил не было совершенно: ни физических, ни ментальных. Мана в «кольчуге» была почти вся исчерпана, духовной регенерации предстояло много часов работы. После запирания мастерской тело уже ныло в каждой мышце, пальцы дрожали, глаза слипались: я был пустой, как выпотрошенная рыба.

Дома меня ждала тишина, остатки ужина (если смогу себя заставить поесть из последних сил) и заботливые взгляды. Аня с матерью молча усадили меня за стол, положили передо мной миску с наваристой похлёбкой. Отец поставил рядом кувшин с холодным квасом. Я ел почти не видя еды, едва удерживая ложку. Потом, не в силах бороться с усталостью, просто доплёлся до своей кровати в горнице, скинул сапоги и рухнул на постель.

Последней мыслью перед тем, как сознание провалилось в тёмную, бездонную яму, было:

«Утро вечером мудренее, а завтра… завтра посмотрим, к чему всё это приведет».

За три дня интенсивного труда я прожил, кажется, целый месяц. Но я сделал это и теперь, в тишине и почти полной опустошённости, наступило время отдыха, восстановления и… размышлений о том, куда двигаться дальше, когда открою глаза.

Сегодня на повестке дня стояло строительство настоящей кузни. Не импровизированной баньки-мастерской, а полноценного места, где можно было бы не просто ковать бронзу, но и плавить железо, сталь, экспериментировать со сложными процессами. Первым шагом к этому были новые печи.

В своём трактате, подаренном Василием, я нашёл подробные инструкции. Это были не просто рисунки, а детальные схемы: два варианта сыродутных горнов. Один — для получения кричного железа (губчатой массы), второй — для переплавки этого железа в более-менее однородные слитки. Конструкции были сложнее, чем моя первая, примитивная доменная печь. Хотя тоже такие же высокие, около трёх метров, однако с более сложной системой внутренних каналов для распределения жара, с фурменными отверстиями для подачи воздуха. Процесс постройки в одиночку ручками двенадцатилетнего мальчика был небыстрым, в особенности, если нужно было создать кирпичи.

Именно поэтому я решил действовать как настоящий организатор. Я нанял рабочих. Благо, денег после сделки с Василием у меня было в достатке: медяки громыхало где-то почти тысячей, а серебряников было не меньше нескольких десятков, золото я не трогал. В Зорени далеко не все были середняками и тем более зажиточными, поэтому найти пару умелых и крепких парней, готовых за хорошую плату лепить кирпичи и класть стены, не составило труда. Я выбрал двоих: Прокопа — невысокого, молчаливого каменщика, чьи пальцы были привычны к глине и камню, и Максима — рослого, весёлого парня, чья широкая спина годилась для любой тяжёлой работы.

Мы начали с саманных кирпичей — смеси глины, песка и рубленой соломы. Работа была грязной и монотонной: копали яму для глины у речки, месили ногами в огромном корыте, закладывали смесь в деревянные формы. Получившиеся кирпичи-сырцы выкладывали на «солнце» для просушки. Сутки мы только этим и занимались: сухой, прохладный апрельский ветер помогал — через день кирпичи уже были достаточно твёрдыми, чтобы с ними можно было работать.

На следующий день мы приступили к строительству первого горна. Я, используя трактат как руководство, разметил круглый фундамент из плоских камней. Максим таскал кирпичи, Прокоп смешал глиняный раствор и привычными движениями укладывал один ряд за другим, тщательно подгоняя края. Я следил за соблюдением пропорций, контролировал, чтобы внутренний объём и фурменные каналы соответствовали чертежу. За день мы почти закончили: стены выросли до двух метров, оставалось смонтировать свод и место для установки мехов. Работа спорилась: опыт Прокопа оказался бесценным, а физическая сила Максима — незаменимой.

Вечером я отсчитал им обещанный серебряник каждому — щедрая, очень щедрая плата за дневной труд в этих краях: их глаза тут же загорелись, а усталость с лиц мгновенно смыло.

На следующие сутки, вдохновлённые результатом и оплатой, они завершили первый горн до конца. Ящерицеподобная конструкция из сырой глины и кирпичей-самана стояла теперь на краю моей территории, напоминая приземистую, утыканную отверстиями башню. Она требовала долгой, медленной просушки и обжига, чтобы стать прочной, готовой выдержать жар в тысячи градусов. Процесс займёт не меньше недели и, может, целых десять дней. В каждый из горнов я аккуратно вмонтировал по крупному камешку красноватой яшмы, в зазор между кирпичами прямо по центру.

Я быстро отпустил их отдыха, пообещав завтра начать возводить второй горн. Когда они ушли, а вокруг воцарилась тишина, я приступил к своей главной задаче дня — первой попытке зачаровать не вещь, не оружие, а целое сооружение.

Я мог подождать пока её обожгут, может тогда она бы тоже считалось только что изготовленной, однако не стал рисковать и проверять данную теорию. Я обошел вокруг первого горна, положил ладони на почти сухую поверхность сырой глины: она была шершавой, пористой, живой. Метка на такую массивную, сложную структуру… В теории, я мог бы попытаться усилить прочность кирпичей или их огнеупорность. Но глина после обжига станет прочнее сама по себе.

Мне нужен был иной подход: я решил пойти по пути, который раньше не пробовал: зачаровать не свойство материала, а сам производственный процесс, совершаемый объектом, его итог. Я представлял не просто печь, а то, что в ней должно происходить: руда, превращающаяся в металл. Жар, очищающий железо от шлаков. Я хотел, чтобы результат был… лучше, качественнее. Чтобы кричное железо, полученное в другой печи, стало в этой более чистым, менее пористым, с меньшим содержанием вредных примесей.

Это было абстрактное свойство, и я чувствовал, что мана уйдёт в огромном количестве. Но её у меня хватало: «кольчуга» под свитером была заряжена до предела. Я сделал глубокий, сосредоточенный вдох и, прижав ладони к стене, начал наносить метку.

Не вырезая её физически, а вкладывая в сам материал идею, как я это делал с металлом. Слова формировались в уме: «+1 к качеству полученного материала». Я представлял, как эта мысль проникает в каждый кирпич, в каждый шов, в саму структуру печи, становясь частью её предназначения.

Процесс был долгим и выматывающим. Мана уходила не как вода, а как будто меня самого всасывало в стену. Воздух вокруг стал горячим и тяжёлым, пахнущим озоном и горячей глиной. Моя мановые перстни на руке сначала светились тусклым золотом, а потом почти погасли: маны уходить больше, чем я привык. Уже к середине процесса я почувствовал головокружение, знакомое изнеможение. Но я продолжил, буквально заставляя слова воплощаться в реальность. Мой кулон также засиял блеклым огненно-красным под конец процесса, будто помогая, следуя воле хозяина.

Когда метка была завершена, я оторвал руки и едва не рухнул на землю. Голова гудела, перед глазами плясали чёрные точки. Это у меня уже давно превратилось в привычку: действовать на грани своих духовных возможностей. Я нащупал волшебную лупу и, поднёс её к стене. На тёплой, шершавой поверхности, прямо в центре, где были мои ладони, проступила сложная вязь: не просто текст, а скорее символ, отдалённо напоминающий спираль или переплетённые языки пламени, однако текст был вполне читаемый. Метка была на месте.

Я отдышался, усевшись на соседнее бревно. Эффективность этого зачарования была под большим вопросом. Улучшит ли оно качество металла на один процент? На пять? Или как? Судя по вложенным силам, это вряд ли был просто текст. Узнать можно будет только через неделю, когда печь будет готова и пройдёт первая плавка.

Но это была лишь первая попытка. Эксперимент, как и всё в последние моменты моей новой жизнь в Зорени.

На следующий день Прокоп и Максим явились бодрые и готовые к работе. Под моим руководством они в рекордные сроки, за один день, возвели второй горн: структура немного отличалась. Эта печь была предназначена для первичного получения железа, крицы (губчатой массы).

Когда последний кирпич был уложен на место, я отсчитал им ещё пару серебряников: они принимали монеты с благодарными поклонами. Еще бы, они уже смогли заработать хорошую месячную зарплату, а завтра будет еще работа.

Отпустив рабочих до завтра, я подошёл ко второй печи. Она стояла рядом с первой, словно брат-близнец, и была ещё сырой. Теперь предстояло зачаровать и её. Но на этот раз я выбрал иное свойство: не качество результата, а скорость процесса. В моей голове был один закон: в индустрии время — это деньги. К тому же, так мы сможем примерно проверить, есть ли результат и на сколько он силен, сравнивая обе этих печи между собой.

Снова я приложил руки к глине, снова ощутил, как мана начинает уходить, будто высасывая из меня жизнь. И на этот раз я вложил в стену иную мысль: «+1 к скорости выплавки». Я представлял, как жар внутри этой печи будет распределяться эффективнее, как шлак будет отделяться быстрее, как сам процесс плавления ускорится. Кулон вновь засиял под конец слабым огоньком.

Действо было таким же изматывающим, если не более. Когда я закончил и отстранился, у меня потемнело в глазах, я схватился за печь, чтобы не упасть. Вновь достал лупу: на стене второго горна светились немного иное символы — острые, стремительные, похожие на падающую стрелу или наклонённый факел, также буквы были подобны какому-то огненному шрифту.

Две печи, два зачарования, две огромные траты маны, везет что камни яшмы на этот раз пока выдерживают. Однако вряд ли они смогут так бесконечно и вскоре мои предохранители вероятно придется менять. А результатов моего зачарования не увидеть ещё долго. Но в этом и была суть: закладывать фундамент будущего, инвестируя в то, что окупится не сегодня и не завтра, а через недели и месяцы. Я медленно, шатаясь, пошёл к баньке-мастерской, чтобы хоть немного отдохнуть и восстановить силы за счёт медленной регенерации «кольчуги». Завтра предстояли новые дела, а пока что у меня под боком выросло два глиняных колосса-близнеца, в каждый из которых была вложена частица моего дара и моих амбиций.

Теперь, когда два сыродутных горна стояли как суровые глиняные стражи на краю участка, пришло время возвести вокруг них саму крепость — настоящую кузню.

Первая, примитивная печь, в которой я выплавлял медь и олово, давно была разобрана на кирпичи: её материалы пошли на фундамент для новых сооружений. Ребята Прокоп и Максим, уже привыкшие к моим нестандартным задачам и щедрой оплате (как уже было сказано: по серебрянику в два-три дня — целое состояние для деревенского работяги!), взялись за новую работу с энтузиазмом.

Под моим руководством они начали с фундамента. Я понимал, что обычного самана для стен, окружающих раскалённые до бела горны, будет недостаточно — нужна была прочная основа, изолирующая от влаги и выдерживающая вес.

— Роем траншею вокруг печей, — объяснил я, очертив палкой на земле контур будущего строения. — Метра два в глубину, в пол шириной. Отступите от стен горнов на полметра, чтобы был зазор для ремонта и тепло не уходило прямо в стены.

Прокоп, молчаливый, лишь кивнул и взял кирку. Максим, вечно улыбающийся, присвистнул, но тоже взял лопату. Работа была тяжёлой: земля, оттаявшая лишь на поверхностном слое, ниже была ещё плотной и промёрзшей. Но обещанные серебряники в кармане творили чудеса. За день они вырыли ров по всему периметру, и стены траншеи встали ровными и отвесными.

На следующий день началась засыпка. Сначала — слой крупного речного песка, который я велел добыть чуть дальше по руслу. Парни таскали его мешками, трамбовали ногами и специальными колодами. Песок должен был стать дренажем, отводящим грунтовые воды. Поверх песка пошёл бутовый камень — всё, что могли найти вокруг: плоские плиты песчаника с обрыва, округлые валуны с полей, даже битый кирпич от старых развалин и моей печи.

Но самый важный этап был впереди. Я собрал в кучу странную смесь материалов, которую требовал мой план, почерпнутый из смутных воспоминаний о строительных технологиях прошлой жизни, дополненный догадками и трактатом о материалах.

— Вот, — сказал я, указывая на приготовленное. — Речная глина — основная вязкая масса. Шлак и зола от прошлых плавок — для повышения прочности, плотности, морозостойкости и водонепроницаемости. Яичные желтки и немного молока (купил у соседки за несколько медяков) — в древности их использовали как пластификаторы и связующее. Бракованная, непригодная для пряжи овечья шерсть (её принесла мама из своих запасов, а отец выпросил у односельчан) — она, распушиваясь, создаст внутри микроарматуру, предотвратит растрескивание при высыхании. И вода. Много воды.

Прокоп, привыкший к обычной глине, песку и бревенчатым сваям, смотрел на эту мешанину с профессиональным скепсисом, но денег был аргумент важнее. Максим же просто веселился, помешивая получившуюся жижу огромной лопатой в выдолбленном корыте.

— Да уж, молодой начальник, — усмехался он, — кузницу-то мы тебе не кузницу, а пирог какой-то строим! С яйцами да молоком!

Но я стоял над ними, требуя тщательности. Жидкость должна была быть однородной, густой, как очень крутая сметана, без комков. Когда консистенция меня удовлетворила, мы приступили к заливке.

Парни черпали вёдрами странную смесь и выливали её в траншею поверх камней. Густая, серая масса с вкраплениями золы и клочками шерсти медленно заполняла пустоты, обволакивала булыжники, пока не поднялась почти до краёв рва. Работа была грязной, долгой, и к вечеру все мы были вымазаны с ног до головы.

Фундамент теперь должен был сохнуть. Процесс этот был небыстрым — такая масса, да ещё с органическими добавками, требовала времени для схватывания и твердения. Чтобы ускорить процесс и не терять рабочих, я дал новое задание: продолжать делать саманные кирпичи. Пока сох фундамент и досыхают/обжигаются горны, нам нужны будут материалы на стены.

И парни работали. Работали как заправские машины, которых заправили не соляркой, а серебряными монетами. Они уже выработали свой ритм: утром — замес глины, формовка кирпичей, вечером — укладка на просушку под навес, который мы соорудили из жердей и старого холста. Через день — новая партия. КПД был на удивление высоким. Уважение к рабочим и достойная плата творят чудеса.

Примерно через неделю, когда фундамент хоть и не высох до конца, но уже приобрёл достаточную прочность (не проваливался под ногой и не лип к лопате), началась кладка стен. Прокоп брал высохшие кирпичи, обмакивал их торцом в жидкую глиняную болтушку и с ловкостью, выработанной годами, укладывал их в шахматном порядке. Максим подносил материал, замешивал раствор, следил за уровнем с помощью простейшего отвеса из верёвки с камнем.

Стены росли медленно, но верно. Они окружали два горна полукругом, с расчётом на то, что с одной стороны будет вход, а с другой — место для склада древесины, угля, руды и готовых изделий. Высота была запланирована чуть выше максимального человеческого роста, чтобы под крышей сохранялось тепло и не гуляли сквозняки. Работа кипела. Звон серебряников в карманах Прокопа и Максима был лучшим мотиватором: они не отлынивали, не пили в перерывах (я строго-настрого запретил), а делали дело качественно и сноровисто.

Я же в эти дни не сидел без дела. Пока парни трудились, я готовил остальное. Заказал у отца крепкие стропила для крыши и дверную коробку. Договорился с местным горшечником о большом количестве огнеупорных глиняных тиглей для плавки. С помощью Ани (чей взгляд, усиленный заколкой и перстнем, видел малейшие трещинки да изьяны) проверял качество возведения стен.

Вечерами, когда рабочие уходили, а тишина опускалась на стройплощадку, освещённую лишь тлеющими углями в ямах для обжига горнов, я обходил своё детище. Две массивные печи, похожие на древних идолов, уже почти готовые к работе. Широкий, мощный фундамент, впитавший в себя десятки вёдер странного раствора. Поднимающиеся стены из самана.

Это была уже не банька-мастерская. Это было начало чего-то настоящего: первой настоящей кузни Яра Громова. И каждый потраченный серебряник, каждый брошенный в землю камень, каждый высушенный на солнце кирпич приближал тот день, когда здесь, под рокот мехов и звон молота, начнут рождаться не просто кольца или ножи, а нечто большее. Нечто, что изменит не только мою жизнь, но, возможно, и многое вокруг. Но пока что нужно было лишь продолжать строить.

Утром и днём мужики возводили мою первую личную кузню, а вечером я решил впервые использовать свои новые печи. Воздух уже пах не просто сырой землёй и глиной, а чем-то новым: прогретой каменной кладкой, сухой соломой и ожиданием.

Пока Прокоп и Максим укладывали последние ряды саманных кирпичей, формируя полукруг стен вокруг будущего рабочего пространства и другие внешние стены, я занялся подготовкой. Горны, прошедшие неделю медленного, контролируемого обжига, теперь стояли тёплыми даже на ощупь. Их глиняные бока в некоторых местах потрескались в тонкую сетку, как кожа старика, но выдержали и теперь были твёрдыми, как настоящий камень. Внутренние камеры, очищенные от золы и углей, зияли тёмными жерлами.

Я зажёг их оба. Сначала — растопку из сухой щепы и бересты в поддувале, потом — мелкий уголь. Когда пламя уверенно занялось, я подключил меха. Мощный, ровный гул наполнил пространство. Воздух, вдуваемый в фурменные отверстия, заставил угли вспыхнуть ярко-оранжевым, затем жёлтым, и наконец — почти белым сиянием. Жар волнами пошёл от печей, отгоняя вечерний холод. Это был уже не тот кустарный огонь из моей первой печки: это был промышленный, сконцентрированный жар, способный плавить не только медь, но и железо.

«Настало время плавить серебро», — подумал я, доставая из кармана мешочек.

В нём лежали серебряные монеты — моя доля от продажи колец, часть которой я решил пустить не на покупку, а на созидание. Да, для серебра не обязательно было так жестко раскочегаривать печи мехами, но я должен был проверить их пригодность на будущее.

Через пару дней, в начале мая, у отца был день рождения. Пора было ваять подарок. И не простой, а из нового материала, с новыми возможностями. Столько всего впервые и за раз: первая плавка в новых печах, первая работа с серебром, первая попытка зачаровать что-то столь ценное. Что ж, приступим.

Я разделил горсть серебряников пополам. Одну часть бросил в небольшой огнеупорный тигель и поставил его в первую печь — ту, что была зачарована на «+1 к качеству полученного материала». Вторую — в такой же тигель во вторую печь, с меткой «+1 к скорости выплавки».

Процесс пошёл почти сразу. Как и было замечено ранее: серебро, в отличие от меди, плавилось при заметно более низкой температуре. Уже через несколько минут в тиглях заколебалась жидкая, зеркальная лужица. Но разница была заметна даже невооружённым глазом. В первой печи серебро таяло равномерно, без пузырьков и мутных плёнок на поверхности. Оно было похоже на расплавленный лунный свет — чистый, холодно-белый. Во второй печи процесс шёл быстрее: монеты буквально «поплыли» почти на минуту раньше, но поверхность жидкости слегка рябила, были видны мелкие, быстро исчезающие пузырьки.

Я вытащил оба тигля длинными щипцами. Жар бил в лицо, заставляя щуриться. Аккуратно, чтобы не расплескать драгоценный металл, я разлил расплав в две заранее приготовленные песчаные формы — простые желобки, которые должны были дать мне серебряные прутки.

Они остывали быстро. Когда я выбил их из форм и очистил от песка, разница стала очевидной. Пруток из первой печи был идеально ровным, с гладкой, почти полированной поверхностью, отливавшей мягким, матовым блеском. Он был тяжёлым, плотным, и при лёгком ударе о камень звенел чистым, высоким звуком. Пруток из второй печи был чуть шероховатым, с едва заметными раковинками, его блеск был более тусклым, зеркальным, но с лёгкой рябью. Он тоже был прочным, но звон был чуть глуше.

Вывод напрашивался сам собой: зачарования на печах действительно работали. Одна давала более чистый, качественный материал. Другая — ускоряла процесс. Это был нужный эксперимент. Для ответственных вещей — первая печь. Для массовой, быстрой переплавки — вторая.

Я взял лучший образец — тот самый чистый, матово-белый пруток. Он был тёплым в руке, и в его глубине, казалось, был заключён не просто металл, а сгусток лунного света. Из него я и решил ваять подарок отцу.

Серебро… Мне было интересно: сколько моей маны, сколько моей «души» сможет выдержать этот благородный металл? Медь и бронза уже были изучены, их пределы я примерно знал. Серебро же в теории было иным: более податливым к магии, что следовало из сказок, более «чистым» проводником. Но как оно всё обстоит в реальности?

Я разогрел конец прутка в горне и начал ковать. Серебро было мягче бронзы, оно поддавалось ударам молота легко, почти ласково. Я решил не придумывать колесо заново, ведь идея с перстнями прекрасно работала, так что, выковал из него массивный, но изящный перстень. Широкое, гладкое поле для гравировки, массивный обод. В верхней части я аккуратно, с помощью тонкого зубила и молоточка, сделал гнездо для вставки. Камень я выбрал привычный — небольшой обломок яшмы, но не кроваво-красной, а тёмно-зелёной, с прожилками, напоминающими древесные волокна. Он должен был символизировать связь отца с деревом, с его ремеслом.

Когда оправа была готова и камень надёжно закреплён, настал самый ответственный момент — зачарование.

Я снова хотел помочь отцу в его нелёгком плотническом деле, но на этот раз решил использовать иной параметр. А что нужно плотнику? Физическая выносливость, чтобы стоять у верстака часами. Точный глазомер, чтобы резать «в нитку». Сила, чтобы управляться с тяжёлым брусом и топором. Пространственное мышление и воображение, чтобы видеть будущее изделие в груде досок. Надо было выбрать что-то одно, но максимально эффективное.

Я решил начать с самого простого, с фундамента: с силы. Ведь сила — это не только поднятие тяжестей. Это уверенность в руке, когда ведёшь рубанок. Это устойчивость, когда бьёшь киянкой по стамеске. Это возможность работать дольше без дрожи в пальцах.

Взяв готовый перстень в руки, я закрыл глаза, настроился на течение маны. «Кольчуга» под свитером отозвалась гулом, она была полна. Я примерился мысленно, подводя руки к перстню и пробуя «на вкус» своей души разные числовые параметры. +1, +2, +3… Серебро отзывалось иначе, чем бронза: оно не сопротивлялось, а будто впитывало и ожидало большего. Я почувствовал, что его потенциал выше. Что вполне возможно наложить не +2 или +3, а +4 к силе. Рискованно? Немного. Но материал того стоил, а отец — тем более.

«Что же, пусть так оно и будет», — решил я.

Концентрируясь, я начал наносить метку. Не на внешнюю сторону, а внутрь, на ту поверхность, что будет касаться кожи. Слова формировались в уме и перетекали в металл: «+4 к силе носителя». Мана уходила стремительно, будто серебро было губкой, воздух вокруг заколебался, запахло озоном и чем-то холодным, металлическим. Перстень в моих руках стал горячим, яшма в нём на мгновение вспыхнула изнутри тёмно-зелёным светом, будто в глубине камня зажгли крошечный изумрудный огонёк.

Голова закружилась, в ушах зазвенело, это было мощнее, чем я ожидал. Но я удержал концентрацию, довёл процесс до конца. Когда последний символ встал на своё место, я едва устоял на ногах. Руки дрожали. Перстень, остывая, стал просто тяжёлым, тёплым куском металла с красивым камнем. Но через лупу на его внутренней поверхности была видна сложная, переплетённая вязь — не просто слова, а узор, напоминающий перевитые корни могучего дерева.

К позднему вечеру серебряный перстень с тёмно-зелёной яшмой, дарующий носителю +4 к силе, был готов. Я положил его в маленькую дубовую шкатулку, которую заранее вырезал и отполировал. Подарок был сделан. Оставалось только дождаться дня рождения и посмотреть, как отец, привыкший к своему старому, бронзовому перстню, отреагирует на эту серебряную мощь. А завтра… завтра предстояло продолжить строительство кузни и, возможно, новые эксперименты. Но сейчас я был доволен: первый блин не вышел комом. Печи работали, серебро охотно подчинилось и в моих руках лежало доказательство того, что мой дар растёт вместе со мной. А ведь у меня еще были золотые монеты и еще множество идей. Однако, мановую кольчугу также следует увеличить, а вернее даже просто доделать, ибо в ней пока было лишь около двух сотен бронзовых колечек.

На следующий день я решил проверить состояние своих новых творений — зачарованных печей. Что-то внутри подсказывало, что столь мощные метки, особенно на таких массивных объектах надо бы и проверить. Я достал волшебную лупу и направил её сначала на стену первой печи.

Картина оказалась неутешительной. Символ — та самая спираль, напоминающая спираль пламени, — был на месте, но свечение яшмы рядом, столь яркое когда-то, сейчас было тусклым, едва различимым. Оно выглядело потухшим, как уголь, покрытый пеплом. Вторая печь с символом скорости демонстрировала ту же картину.

«Потеряли почти весь заряд», — констатировал я мысленно, с лёгким уколом досады. — «Хорошо, что я решил проверить. Если бы не это, через пару дней они бы точно разрядились полностью, и метки начали бы стираться, а с ними и эффект».

Проблема была очевидной: подобные метки на таких больших, сложных объектах, взаимодействующих с высокими температурами и, возможно, какими-то энергиями, расходовали заложенную ману с чудовищной скоростью.

Я не стал паниковать. Спокойно, методично, как техник, обслуживающий сложный механизм, я приложил ладони к стенам печей по очереди и начал «перезаряжать» их, направляя в камни яшмы свежие потоки маны из своей «кольчуги». Процесс был небыстрым и затратным. Когда я закончил, символы вновь засветились ровным, уверенным светом, но я почувствовал заметную прореху в своём магическом резервуаре. И главный вопрос оставался открытым: на сколько хватит этого заряда? Неделя? Месяц? Постоянно бегать и подпитывать печи было крайне неэффективно, тем более, что мне постоянно надо будет тратить ману на другие мои проекты. Нужно было кардинальное решение.

Вечером мы праздновали день рождения отца. В доме пахло свежим хлебом, печёной рыбой (трофей Ани с прошлой тренировки Тараса по выживанию/рыбалке) и яблочным взваром. Степан, получив свою дубовую шкатулку, открыл её и замер. Серебряный перстень лежал на тёмном бархате, и тёмно-зелёная яшма в нём ловила свет лучины, отливая глубоким, лесным цветом.

— Сынок… — он выдохнул, бережно доставая украшение. — Да это же… целое состояние.

Он примерил его. Перстень, массивный, но идеально подогнанный, сел на его рабочий, исцарапанный палец. Отец сжал кулак, разжал, покрутил кистью.

— Чувствую, — сказал он просто, и в его голосе была неподдельная благодарность и лёгкое изумление. — Как будто… рука стала намного увереннее. Спасибо, Яр.

Пока он восхищался подарком, я одолжил его старый, бронзовый перстень с меткой «+1 к плотничеству». Проверил его через лупу. Да, заряд там ещё был, но уже не первоначальный: яшма слегка потускнела, но еще имела заряд магии внутри. Затем я посмотрел на мамин кулон: бордовая яшма в бронзовой оправе сияла, но внутреннее свечение также уже было слабее, чем в день её создания.

«В любом случае, подстрахуюсь», — решил я зарядить их по новой. — «И на полгода должно хватит».

Позже, уже ближе к ночи, когда гости разошлись, а мы с Аней остались в горнице, она заметила моё состояние. Я сидел на своей кровати, уставившись в пустоту, обдумывая проблему с печами, а на лице, видимо, было написано всё.

— Яр, — тихо сказала она, отложив книгу (она теперь часто читала, даже мой трактат по металлам, показывая недюжинные способности к учёбе). — Ты какой-то… задумчивый и уставший, не по-праздничному. Что случилось?

Я вздохнул: с Аней уже давно не было смысла что-то скрывать в деталях моей «работы». Я рассказал ей о проблеме: как быстро расходуется мана в метках на печах, о необходимости постоянно их подпитывать, о том, что это тупиковый путь.

Аня слушала внимательно, её карие глаза в полумраке комнаты казались совсем тёмными. Она покрутила на пальце один из своих перстней (+3 к силе). Потом вдруг сказала, и в её голосе прозвучала та самая детская, но поразительно здравая логика:

— А почему ты не можешь сделать то же самое с горнами, как со своей «кольчугой»? Или с чем угодно ещё? Не еще одну кольчугу, конечно, а… ну, я не знаю. Привязать к печи какой-нибудь… ящик с камнями? Или встроить в неё такие же колечки, но большие, из хорошего материала? Чтобы они питали камни, как твоя броня питает тебя.

Она сказала это так просто, будто речь шла не о магической инженерии, а о починке засорившейся трубы. И в этот момент в моей голове что-то щёлкнуло. Зазвучал тот самый щелчок озарения, который иногда называют «эврика».

Как я сам до этого не додумался? Это же невероятно логично и просто. Я создал целую систему для себя — «кольчугу», которая сама генерировала и хранила ману для моих нужд. Но сама идея создать автономный источник питания для другого зачарованного объекта… она почему-то просто не приходила мне в голову. Я был сосредоточен на усилении себя, а не на создании самоподдерживающихся систем.

Но ведь это же было рационально! Если метка на печи — это «двигатель», требующий «топлива», тогда камни яшмы — это «бензобак», то почему бы не приделать к ним «нефтяную насосную станцию». Эх плохой пример, подошел бы лучше пример основанный на электродвигателе, тогда последним был бы ветрогенератор или солнечные батареи. Однако не суть!

Не обязательно в прямом смысле встраивать кольца в глину. Можно создать отдельный артефакт-ветрогенератор, связать его с печью меткой-проводником и поместить рядом. Или… встроить малые зачарованные объекты/механизмы/металлические пластины прямо в конструкцию печи, чтобы они подпитывали резервуар маны.

— Аня, — выдохнул я, глядя на неё с новым, почтительным удивлением. — Ты гений. Абсолютный.

Она смущённо покраснела, но в её глазах блеснуло удовлетворение.

— Я же просто подумала… — пробормотала она.

— И правильно подумала, — перебил я, уже строя в голове планы. — Мне нужен не просто хранилище маны для печи: мне нужно устройство для её восстановления. Что-то вроде… — Я вскочил с кровати, начал расхаживать по комнате. — Камень, большой камень с высокой ёмкостью, хотя ладно, пойдет и имеющийся в роли буфера… и конструкция из металла, зачарованная на регенерацию маны…

Идеи роились в голове: проблема из тупиковой превращалась в простую, решаемую инженерную задачу. Нужно было экспериментировать: с материалами, с конфигурациями меток, со способами «подключения». Завтра же я начну с малого: попробую создать простейший аккумулятор — большой бронзовый диск или систему дисков с метками в сумме хотя бы «+100 к максимуму маны» и, наверно, «+10 к восстановлению маны в час», и попытаюсь «привязать» его к горнам.

Аня смотрела на меня, на моё внезапно ожившее лицо, и улыбнулась своей тихой, понимающей улыбкой. Она снова помогла, и в этот момент я осознал, насколько ценным был этот союз: я — ремесленник, погружённый в детали и процессы, она — свежий взгляд, способный увидеть простое решение там, где я запутался в сложностях.

— Спасибо, — сказал я ей искренне. — Ты меня… выручила. Снова.

— Не за что, — ответила она, уже пряча улыбку. — Теперь спи, а то завтра опять с утра до ночи у печи пропадёшь, изобретая свой вечный двигатель.

Я лёг, но заснуть сразу не мог. В голове уже чертились схемы, подбирались слова для новых, более сложных меток. Вопрос с печами перестала быть вопросом: он стал вызовом, очередной ступенькой. И я почему-то был уверен, что смогу преодолеть и все будущие свои проблемы, ведь у меня теперь был не только мой дар, но и команда. Пусть пока и состоящая из одной девочки с острым умом и верным сердцем.

«А сегодняшняя рыба была действительно вкусной…»

Пока рабочие доделывали стену, у меня был свой проект, более таинственный и фундаментальный, чем строительство кузни: я начал делать мана-генератор. Свист пил, стук молотков и приглушённые голоса Прокопа с Максимом сливались для меня в фон, на котором выстраивалась тихая, почти философская работа.

И тут, посреди процесса, в голову пришёл простой, но неудобный вопрос: а откуда вообще берётся вся эта мана? Откуда берут энергию мои колечки с регенерацией? Я понимаю, магия — ответ на многие вопросы, но нет, действительно: откуда? Мана не возникает из ниоткуда, мы в реальном мире, пусть и с необъяснимым пока сюрреализмом с летающими гигантскими мирами-осколками и кристаллами вместо солнца и луны. Закон сохранения энергии в моем понимании из прошлой жизни был фундаментальным и обязательным даже здесь. Было подозрение, что не всё так просто в основе, как может показаться на первый взгляд. Этот вопрос неожиданно сильно меня заинтересовал: а как это проверить?

Нужен был измерительный прибор: детектор, простенький детектор. И у меня была одна идея, почерпнутая в смутных воспоминаниях о прошлом: о компьютерах, о логических схемах.

«Почему бы не впаять в метку простенькую команду, как в программировании?» — подумал я. — «Если… то…»

Пока в печи с меткой «+1 к качеству» плавилась медь для будущих полноценных генераторов, я приступил к сборке экспериментальной установки. Для этого я просто взял небольшой, гладкий камень яшмы и три деревянных колечка из ольхи, самые простые.

Зачарование на них было необычным. Я не вкладывал в них свойство, а пытался вложить команду, триггер. Для первого кольца: «вспыхни (слабым теплом/светом), если уровень маны в присоединённом камне равен или превышает 0,1 условную единицу». Второго: «…0,2 ед.». Третьего: «…0,4 ед.». Будут контрольными и возможно понадобятся в будущем. Это было сложнее, чем просто «+1 к чему-то», но маны требовало на самом деле не много. Я представлял не постоянное состояние, а условие, порог. Укладывал в дерево не качество, а логику: «при достижении такого-то уровня — активируйся». Мана уходила по-другому, ощущение немного странные, что-то отличалось, но непонятно что именно.

После зачарования я надёжно, с помощью тонкой медной проволоки (проводник, как я надеялся), соединил каждое кольцо с камнем яшмы. Получилась примитивная трёхуровневая сигнальная система. Камень — потенциальный накопитель, кольца — индикаторы заряда.

Таких детектора я сделал три штуки, чтобы сравнивать несколько генераторов сразу. Теория была на грани фола: если это сработает, то хорошо, если нет — придётся ломать голову над другими способами, командами и соединениями.

Вечером, когда работяги ушли, а небо начало окрашиваться в предзакатные тона, наступила пора для основных действующих лиц — генераторов. Медь из печи отлилась в несколько небольших, но разных по форме заготовок: одна — плоский диск, вторая — небольшая пирамидка, третья — шарик. Форма должна была показать, влияет ли геометрия на процесс восстановления или нет. Это был мой первый эксперимент по сравнению разных форм с одинаковыми метками.

На каждую из трёх заготовок я нанёс одну и ту же, уже привычную, но всё же требующую усилий метку: «+1 ед. восстановления маны в час». То есть, каждый из этих объектов должен был самостоятельно, без моей помощи, накапливать магическую энергию из окружающего пространства.

Для чистоты эксперимента я поставил все три мини-генератора на одинаковые, заранее подготовленные и очищенные пеньки рядом с моей банькой, на примерно одинаковом расстоянии от неё и от леса. К каждому генератору я подключил по одному из моих детекторов, примотав проволокой камень яшмы детектора к «телу» генератора.

Затем началось самое сложное — ожидание и наблюдение. Я устроился на бревне неподалёку, готовый засечь момент, когда одно из деревянных колец на детекторах вспыхнет. Какой же детектор сработает первым? Тот, что подключен к диску, к пирамиде или к шару? Будет ли разница? Если да, то какая форма окажется эффективнее?

Первый эксперимент дал неожиданный, но в чём-то логичный результат. Первым, спустя чуть больше часа, слабо заалело кольцо «0,1 ед.» на детекторе, подключённом к шарообразному генератору. Ещё через полчаса то же кольцо засветилось у пирамидки. А диск «зажёг» свою первую лампочку лишь к концу второго часа. Вывод напрашивался: форма влияла! Шар, видимо, имел наиболее оптимальную геометрию для… чего? Для приёма, фокусировки, накопления? Для равномерного распределения метки? Надо было разбираться. Однако скорее всего дело было в площади поверхности: у этого шара она была максимальной.

И все же, это произошло очень, даже слишком поздно. А о чем это говорило? Даже учитывая всевозможные погрешности, скорее всего о том, что хоть как ты пыжься, но есть в пространстве вокруг нет маны, то и не о каком поглощении/восстановлении речи быть не может. Хотя быть может тут имелись и иные факторы, но этот был самым простым и логичным. Также это могло значить, что все мои статусные прикидки до этого на счет маны могли сильно разница от реальности.

Далее — эксперимент с одинаковыми формами, но разными условиями. Я сделал ещё два генератора, уже в форме шаров, победителя первого этапа. На оба нанёс ту же метку «+1 ед. восстановления маны в час». Один поставил на тот же пенёк, где стоял первый шар. Второй отнёс подальше, к самой опушке леса, метрах в тридцати от баньки. Третий, первый экспериментальный шар, я подвесил на ветке старой сосны на высоте примерно двух метров. Деревянные кольца на «0,1 ед.» обновил.

«У кого детектор сработает первым на этот раз?» — задался я вопросом.

Разница в локации: близость к моей мастерской, где я постоянно работал с магией? Присутствие деревьев (лес)? Высота над землёй?

Результат оказался поразительным. Первым, уже через сорок минут, вспыхнуло кольцо у шара, висящего на дереве. Чуть позже — у шара на опушке. И последним, почти через полтора часа, — у шара на привычном пеньке у баньки.

Выводы крутились в голове: высота и/или наличие живого дерева в качестве опоры явно ускоряли процесс. Или же близость к моей мастерской, насыщенной остаточными магическими эффектами или еще чем, наоборот, мешала? Или в лесу просто была более «чистая», не затронутая моими экспериментами среда?

Третий опыт был направлен на проверку влияния других магических объектов. У одного из шаров (стоявшего у баньки) я аккуратно уложил рядом свою «кольчугу» — мощный концентратор и генератор маны. Второй такой же шар я отнёс чуть подальше.

«У кого детектор сработает первым?» — теперь этот вопрос касался влияния соседства с сильным артефактом.

На сей раз победа была безоговорочной: шар, лежащий рядом с «кольчугой», «зажёг» свой индикатор всего через двадцать минут. Тот, что был дальше, проиграл. А что если разрядить «кольчугу» и повторить? Оказалось, все наоборот.

Итоги вечера подводились при свете зажжённой лучины. Мои подозрения подтверждались:

1. Мана — это некая «энергия», присутствующая в окружающем мире, но распределённая неравномерно.

2. Генераторы с меткой восстановления действительно «собирают» её из окружающей среды, а не создают из ничего. Это объясняет почему мне до сих пор казалось, что чем больше я делаю колец на своей кольчуге, тем каждое из них становится чуть менее эффективнее.

3. Эффективность сбора зависит от формы объекта (шар оказался лучше диска того же диаметра).

4. Эффективность сильно зависит от места: живые деревья и высота — плюс; близость к другим, особенно мощным источникам магии — огромный плюс; изолированные, «мёртвые» зоны (или зоны, где я ранее активно «выкачивал» ману для экспериментов?) — минус.

5. Моя «кольчуга» сама являлась мощным источником/аккумулятором, способным «подпитывать» соседние слабые генераторы, как сильный магнит намагничивает железо. Однако лишь в случае, когда сама уже напиталась под завязку.

6. И так далее и тому подобное…

Следовательно, для создания эффективного генератора для печи мне нужно было: сделать его шарообразным (или близким к тому), иначе выражаясь: надо чтобы генератор соприкасался как можно с большей площадью пространства. Использовать качественный материал (медь показала себя неплохо, но, может, серебро или что-то ещё?), разместить его оптимально — возможно, тоже встроить в конструкцию печи, но в «чистую» зону…

Я убрал все экспериментальные установки, аккуратно разрядив детекторы (чтобы они не сгорели от переизбытка), а все генераторы присоединил к первой печи, завтра проверю эффект.

После я пошёл домой, чувствуя усталость, но и огромное интеллектуальное удовлетворение. Сегодня я не просто ковал или зачаровывал. Сегодня я провёл первый в своей жизни (в этой жизни) столь комплексный научный эксперимент. И мир магии начал приоткрывать передо мной свои законы. А раз есть законы — их можно изучать, понимать и использовать. Моя будущая кузня (и печи в ней) теперь точно получат свой вечный (ну, или очень долговременный) двигатель. Еще один шажок для юного магического кузнеца.

Пришлось грамотно распределить своё время. Я забросил плотничество у отца — проектов стало слишком много, глаза и думы мои разбегались и не знали уже за что взяться в первую очередь. Степан, теперь с двумя перстнями на руках (старый бронзовый на плотничество и новый серебряный на силу), только вздыхал, глядя на меня, но понимал. Его мастерская теперь почти всегда пустовала, однако сейчас, он работал на меня, продолжая выбивать формы и изготавливать брусья для кровли моей мастерской.

Все это время я продолжал практиковать свою магию огня, хоть и малыми порциями. От пустой ковырялки с опилками я перешёл к более осмысленным действиям. Теперь, когда нужно было растопить горн, я не всегда пользовался трутом и кресалом. Вместо этого я садился напротив холодного жерла, протягивал к нему руки и сосредотачивался. Нужно было уже не просто вызвать искру в ладонях, а направить её на расстояние в полметра-метр. Представлял луч, нить, вытягивающуюся из кончиков пальцев. Сначала получалось через раз, потом стабильнее. И вот однажды сухая щепа в глубине горна затрещала, и из неё вырвался уверенный язычок пламени. Небольшой, но достаточно, чтобы поджечь растопку. Это был невероятный прорыв в комфорте: иметь возможность разжечь горн силой мысли.

Мои миниатюрные мана-генераторы, развешенные по углам мастерской, тоже работали. Каждое утро я проверял яшмы в печах с помощью лупы: теперь они всегда были заряжены до краёв, тёплые и пульсирующие ровным светом. Маленькие шарики, разбросанные по периметру, исправно «подкачивали» сюда энергию. Проблема разрядки печей была решена — пока временно, кустарно, но решена. Горны с метками были теперь всегда готовы к работе.

К приезду Василия нужно было подготовить товар. С новым оборудованием и отлаженным процессом это было делом техники. Я спокойно, без прежних авралов, сделал очередную партию: по десять колец на ловкость, силу и выносливость с привычным параметром +2. Тридцать штук в аккуратных кожаных мешочках. Работа шла быстрее, легче: я уже чувствовал себя не учеником, а мастером конвейерной сборки магических побрякушек.

Когда караван вместе с командой Бориса Каменева наконец-то показался на дороге, моя кузня была уже почти готова. Рабочие с отцом как раз заканчивали монтировать крепкую двухскатную кровлю из толстых досок, покрытых берестой и дёрном для утепления и защиты от дождя. Здание, похожее издалека на приземистый глиняный гриб, теперь обрело законченный вид.

Команда Бориса, подходя, бросила оценивающие взгляды на новостройку. Лев Зоркий кивнул в знак одобрения, Катерина Быстрая ухмыльнулась, глядя на мои закопчённые руки, Игнат Рыжебород попытался просунуть голову в дверной проём (его не пустили, потому что там ещё местами был сырой раствор на напольных плитах самана и в самом стыке дверного проема), а Борис Каменев просто коротко сказал: «Дело делаешь».

Однако их приветствия не шли ни в какое сравнение с лучезарной, почти сияющей радостью моего пухлого и седеющего партнёра-купца. Василий, соскакивая с повозки, походил на кота, у которого урчало в животе от сметаны. Его глаза блестели, улыбка не сходила с лица. Видимо, дела с аукционом снова прошли на ура.

Вечером мы уединились в его временном кабинете. Он достал из потаённого сундука увесистый кожаный кошель и высыпал его содержимое на стол. Золотые монеты, уже не десять, а больше полутора десятков, с глухим стуком упали на дерево, а за ними посыпался серебряный дождь. Сумма была впечатляющей.

— Растёт спрос, Яр, растёт! — шептал он, потирая руки. — Вести о временных бронзовых артефактах, увеличивающих силу на добрую долю, распространяются как огонь в сухой траве. Каждый командир хочет выдать пару своим лучшим бойцам. Каждый искатель-одиночка мечтает о такой форе. Цены держатся!

Но затем его лицо стало серьёзнее. Он наклонился ко мне.

— Однако, это, парень, становится и опасным. Слишком многие интересуются источником. А отследить его… — Василий сделал многозначительную паузу. — Не представляет никакой сложности. Маршрут у твоего партнера всего один: от Аргониса через Глыбоград прямо в Зорень и обратно. Не то чтобы каждый встречный знал, но опытный сыщик, да подкупленный нужными людьми… легко соединит все детали и найдёт это место.

Он видел, как я напрягся, и махнул рукой.

— Спокойно, не паникуй: я ж не дурак. Я нанял для вас подстраховку на этот месяц, пока здесь не будет, а я буду искать более надёжный вариант через свои связи. — Он кивнул в сторону двери. — Катерину. Она будет здесь, в Зорени, приглядывать за тобой, твоей мастерской и твоими родственниками. Не постоянно под боком, конечно, но будет рядом. У неё глаз острый, и она знает, как постоять за себя и за других. Борис согласился.

Мы вышли. Катерина Быстрая, уже сбросившая с плеч дорожный плащ, стояла, прислонившись к стене амбара, и чистила ногтем один из своих кинжалов. Она оценивающе посмотрела на меня, на недостроенную кузню, на окна дома Громовых вдалеке.

— Ладно, — просто сказала она низким, чуть хрипловатым голосом. — Месяц здесь — не самое скучное дело. Плату старик уже внес.

Позже я с Максимом и парой работников перетаскал все доставленные слитки меди и олова в сундуках на склад моей достраивающейся кузни. Металл был качественным, однородным — не лом, а именно сырьё для работы. Кроме того, я получил запрашиваемые мной дополнительные инструменты: тонкие напильники, набор миниатюрных зубил, боры для гравировки по камню и металлу, специальные формы для литья сложных деталей. Счёт за это я оплатил уже из своих новых мешочков с золотом, потому там их и было всего пятнадцать, а не тридцать: партнёрство партнёрством, но снабжение и материалы были моей зоной ответственности.

И вот, когда основные дела были улажены, на следующий день я подошёл к торговцу с новой, самой важной для меня сейчас просьбой. Теперь, когда у меня было порядочно золота с серебром, я мог думать не только о производстве, но и о развитии.

— Василий, мне нужны книги. Не просто трактат о металлах, а что-то… более глубокое. Учебник или трактат по редким минералам, драгоценным камням, их свойствам. А ещё… — я сделал паузу, подбирая слова. — Основы магии. Желательно — магии огня.

Глаза купца расширились от удивления, но он тут же кивнул, переводя просьбу в категорию «делового поручения».

— Книги… это дорого и не всегда доступно, особенно такие, но я поспрашиваю. В Аргонисе есть несколько учёных мужей, коллекционеров… За соответствующее вознаграждение можно что-то достать.

— И если очень, очень сильно повезет, — добавил я, понизив голос, — то я был бы готов даже нанять учителя-репетитора, сведущего в стихии огня. Пускай даже на всего несколько уроков, пускай за огромные деньги. Просто указать направление, основы.

Василий задумался, почесал бороду.

— Учителя… это уже из области чудес, Яр. Мастера-стихийники, даже слабые, редко торгуют своим знанием. Они либо при дворе, либо в гильдиях, либо отшельники. Но… — в его глазах мелькнула та самая авантюрная искорка, — спросить, пощупать почву я могу. Не обещаю ничего, но попробую.

Мы пожали руки. Василий ушёл договариваться с Борисом и командой, а я направился по текущим делам к своей почти готовой кузней. С одной стороны — растущий успех, золото в сундуках. С другой — тень опасности, необходимость в охране и головокружительная, почти несбыточная мечта о систематическом изучении магии.

Воздух пах свежей древесиной, глиной и… возможностями. Опасными, захватывающими, огромными возможностями. Катерина, походив вокруг кузни, кивнула мне и растворилась в вечерних сумерках, заняв, как я понял, какой-то наблюдательный пост. Мир вокруг меня становился сложнее, но и интереснее. А завтра предстояло запускать первую настоящую плавку в новой, уже готовой профессиональной кузне. И думать о том, как превратить золото в силу и знания, а не просто в большее количество золота.

На третий день пребывания каравана, когда кристалл уже начал клониться к оранжевым тонам, окрашивая новую крышу моей кузни в медовые цвета, я принёс Василию готовую партию колец на продажу: тридцать бронзовых перстней лежали в трёх отдельных, сшитых из мягкой кожи мешочках. По десять в каждом: на ловкость, на силу, на выносливость. Все с одинаковым, уже ставшим стандартом, параметром +2. Я не стал их как-то дополнительно украшать или менять дизайн — конвейер есть конвейер. Они были просты, функциональны и, как я знал, невероятно востребованы.

Торговец принял их с деловитой, но довольной улыбкой. Он взвесил мешочки в руке, будто оценивая не вес металла, а вес будущего золота.

— Отлично, Яр. Как часы работаешь. В Аргонисе их уже ждут — спрос только растёт. Следующая партия… вдвое больше? — в его голосе прозвучала нотка надежды.

Мы договорились: через месяц-полтора он вернётся, и к тому времени я должен был существенно увеличить объёмы. С новой кузней и отлаженными процессами это было вполне реально.

Попрощавшись с купцом, я вышел во двор, где команда Бориса Каменева готовилась к отъезду. Повозки были уже загружены товаром Василия, лошади нетерпеливо перебирали копытами.

Я подошёл к ним. Мечник, проверяя упряжь одной из лошадей, первым заметил меня. Он выпрямился, и его лицо в мелких шрамах оставалось невозмутимым, но в уголках глаз я уловил что-то вроде уважения.

— Ты тут не сидишь сложа руки, — сказал Борис, кивнув в сторону моего строения. — Удачи. — добавил он коротко.

Игнат Рыжебород, поправлявший на спине свой круглый щит, обернулся и одарил меня своей широкой, дружелюбной ухмылкой.

— Эй, рыжий! Не скучай тут без нас! — крикнул он своим высоким голосом. — Да смотри, чтоб эта твоя кузница не рухнула! Хотя… — он оглядел прочные саманные стены, — вроде крепко стоит. Ладно, береги себя, парень!

Лев Зоркий, обычно сдержанный, лишь кивнул мне, его зелёные глаза скользнули по крыше, по окрестностям с привычной для охотника оценкой.

— Лес близко, — произнёс он тихо, но чётко. — Слышал про твои приключения от местных: будь внимателен и осторожен.

Я поблагодарил их всех: коротко, по-мужски, без лишних слов. Мы не были друзьями в полном смысле, но между нами возникла какая-то связь. Они видели, что я не просто мальчишка, а делаю что-то серьёзное, а я видел в них надёжных и опытных людей.

Затем их взгляды перешли на Катерину Быструю. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к столбу забора, и смотрела на товарищей с лёгкой, понимающей усмешкой. Она всегда была скрытной и немногословной с чужими людьми: девушка уже была железного ранга, но в отличии от своих сопартийцев жетон не носила у всех на виду, да и не распространялась об этом, большинство других наемников до сих пор считали ее бронзовым рангом. Тем более, что сопровождение такого каравана считалось заданием бронзового уровня. Лишь её команда знала правду.

— Ну что, Кать, — хрипловато сказал Игнат, — отдохнёшь тут от дороги. Смотри, деревенских мальчишек не перепугай!

— Своих хлопот хватит, — парировала Катерина, но в её глазах не было обиды. — Вы там на дороге смотрите в оба. А то без моего глаза и чутья опять в какую-нибудь передрягу вляпаетесь.

Борис лишь молча кивнул ей, коротко, по-командирски. Прощание было таким же: без сантиментов, но с полным пониманием ситуации. Катя оставалась здесь на месяц по заданию, за хорошую плату от купца, и это было частью работы.

Команда взобралась на повозки. Последние взмахи рук, окрики вознице. Колёса скрипнули, лошади тронулись, и караван медленно пополз по высохшей грунтовой дороге, увозя в сумеречную дымку Василия, его товары, мои перстни и трёх авантюристов.

Я остался стоять во дворе. Рядом, в двух шагах, молча наблюдала за удаляющимся караваном Катерина. Воздух, ещё недавно наполненный голосами и стуком, теперь казался непривычно тихим. Остался лишь шелест листьев, далекий лай собаки и ровное, спокойное дыхание женщины-стража за моей спиной.

Период относительного спокойствия заканчивался. Теперь здесь, в Зорене, помимо моих экспериментов и стройки, появлялся новый фактор — охрана. И это говорило о том, что мои дела вышли уже на такой уровень, когда они привлекают не только покупателей, но и… чужое, возможно, враждебное внимание. Месяц под присмотром Кати был лишь временной мерой. Нужно было думать о более постоянной безопасности, о прикрытии, о том, как сделать так, чтобы золотой ручеёк не превратился для меня и моих близких в поток беды.

Я повернулся и пошёл к своей кузне. На завтра был запланирован её торжественный запуск. А Катерина, отойдя от забора, неспешно последовала за мной, её тень скользила по земле длинной и чёткой, как лезвие кинжала.

Поздний вечер спустился на Зорень как мокрая тряпка — серый, вязкий, без единого просвета, сверху нагнетались тучи. Караван удачно выехал, еще чуть-чуть и от дождя бы грунтовые дороги сильно размазало. Тем временем, в лесу у края деревни трое сидели на корточках под раскидистой елью, укрытые от чужих глаз стволами и сумерками.

Игла (так звали их лидера, прозвище) перебирал в руках тонкий стилет, отполированный до зеркального блеска. Он — невысокий жилистый мужчина, с лицом как у голодной ласки, волосы цвета сухой глины собраны на затылке в хвост. Глаза узкие, карие, постоянно щурятся: привычка тех, кто высматривает цели в темноте. Бронзовый ранг: в Ржавых Ключах его знали, как мастера тихих убийств. Заказ выполнен — клиент мёртв, никаких следов. На шее под воротником видна татуировка — скрученная петля из шипов.

Рядом с ним Тишина — женщина лет тридцати с лишним, в потёртой кожаной куртке и капюшоне, скрывающем половину лица. Светлые волосы коротко острижены под мальчика. Лицо невзрачное, прямо-таки забываемое: такое встретишь и через минуту не вспомнишь. Но руки… руки цепкие, с длинными пальцами. На поясе два кинжала и связка стеклянных пузырьков — яды, снотворные, парализаторы. Бронзовый ранг. Специализация: отравления, диверсии, бесшумное проникновение. В Аргонисе её никто никогда не видел дважды: каждый раз новое лицо, новая походка. Не стоит заблуждаться на её счет: второй ранг у нее лишь потому, что она крайне редко выполняет официальные задания гильдии. Впрочем, как и все находящиеся рядом с ней личности.

Третий — Крот. Он сидел чуть поодаль, спиной к стволу. Массивный, широкоплечий, в грубой холщовой рубахе под затёртым кожаным доспехом. Не имел ранга, так как не был зарегистрирован в официальной гильдии авантюристов. Лицо мясистое, нос дважды ломанный, подбородок квадратный. Глаза маленькие, свинячьи, но смышлёные. Руки как лопаты — привычные к грязной работе. На спине короткий меч и топорик. Крот не был тонким специалистом — он ломал двери, держал пленников, пугал семьи. Грубая сила там, где Игла и Тишина предпочитали чистоту.

Игла вертел стилет между пальцами и смотрел на огоньки в окнах Зорени.

— Деревня как деревня, — пробормотал он. — Дыра в заднице мира.

Тишина кивнула, не отрывая взгляда от крайнего дома: того, где жили Громовы.

— Караван ушёл час назад. Каменев с командой на западе уже. Женщина-авантюрист в доме осталась — Катерина Быстрая. Бронзовый ранг, короткие клинки. Наша с тобой коллега, Игла — Голос у Тишины был ровный, без эмоций. Словно зачитывала отчёт.

Крот хмыкнул.

— Одна баба с ножами. — Он похлопал себя по бедру, где болтался кожаный мешочек. — Два глотка, подмешанного в кружку — и спит до утра. Её даже держать не придётся.

Игла прищурился.

— Проблема не в ней. Проблема в пацане.

Он сплюнул на мёрзлую землю.

— Двенадцать лет. Двенадцать, мать его. И что, мы правда верим, что он сам делает эти перстни? Чародей? Рунный кузнец? В этой дыре?

Тишина качнула головой.

— Не верю, но перстни настоящие. Василий продал на аукционе первую партию за двадцать золотых. Вторую — по пять золотых штука, спрос и не думает падать растёт. Кто-то делает их, и, возможно, делает здесь.

— Вот именно, — Игла ткнул стилетом в сторону дома Громовых. — Кто-то. Может, в деревне кто-то сидит: старый мастер, маг отшельник. А мальчишка — просто посредник или фасад. Василий мог подставить его, чтобы истинный кузнец был в тени или малой помощник кузнеца, его подмастерье…

Крот почесал затылок.

— Или в доме схрон: запасы готовых колец. Кто-то привозит сюда, они передают.

— Неважно, — Игла убрал стилет в ножны на предплечье. — Мы узнаем. Сегодня ночью.

Он посмотрел на Тишину.

— План простой. Ты — снотворное Катерине, прояви женскую солидарность. Смешаешь с чем-нибудь, что они едят, или в кружку капнешь пару капель, как там ты делаешь это обычно, тебе решать.

Тишина кивнула.

— Нужно попасть в дом. Окно? Дверь?

— Дверь, — Игла усмехнулся. — Постучимся вежливо: скажем, что караванщики, отстали от Василия, просим ночлега или еще какую бредятину: путешественники. Деревенские доверчивые: впустят.

Крот хмыкнул одобрительно.

— А дальше?

— Дальше, — Игла встал, отряхнул штаны от хвои, — дальше мы поговорим с мальчишкой: тихо, без крови, если получится. Семья рядом — отец, мать, девчонка. Покажем им нож у горла матери — пацан расскажет всё: откуда кольца, кто мастер, где тайник. Всё.

Тишина взглянула на него.

— А если он правда сам делает?

Игла усмехнулся: тонко, как лезвие.

— Не говори ерунды, но, если случится чудо, тогда мы узнаем, как и заберём его: живого, целого. Заказчик в Аргонисе заплатит за мастера больше, чем за десяток колец.

Крот поднялся, потянулся. Суставы хрустнули.

— Когда идём?

Игла посмотрел на небо: сумерки густели. В окнах горел свет — ужин, семья Громовых уже за столом.

— Через час стемнеет окончательно, постучимся, как путники. Впустят — действуем.

Он повернулся к команде.

— Катерину нейтрализуем первой: тихо, она одна — нас трое. Бронзовый ранг против двух бронзовых и железного — шансы явно не на её стороне. Главное: без шума. Деревня спит спокойно, никто не должен услышать, лишние свидетели и жертвы нам ни к чему.

Тишина полезла в сумку, достала три пузырька: два с мутноватой жидкостью, один с прозрачной.

Крот кивнул, спрятал пузырёк за пояс.

Игла обвёл взглядом лес, деревню, огоньки в окнах.

— Сидим тихо, ждём темноты. Потом — работаем.

Трое растворились в сумерках под елью. Лес молчал. Где-то вдалеке ухнула сова. В Зорени догорал день — мирный, сонный, ничего не подозревающий день.

А в тени деревьев команда «Игла и Тишина» ждала своего часа. Крота, видимо, не сильно уважали в этой компании, потому его псевдоним не был включен в название их временного союза. Может из-за его ранга, характера, различий с их методами или потому что им фактически навязали этого неряху на данную миссию.

Ночь.

В Зорени спали. Последние огоньки в окнах погасли, оставив деревню в объятиях тёмного неба, усеянного медленно плывущими голубыми звёздами. Лишь в доме Громовых ещё теплился свет — одинокая лучина за толстой вощеной бумагой, вставленной вместо стекла.

За столом, уставленным пустыми мисками, царила тихая, усталая атмосфера конца дня. Степан с Анастасией перешёптывались о делах на завтра. Аня зевала, уткнувшись носом в страницу трактата о металлах, который она с упорством изучала (и неплохо продвинулась в изучении, надо признать). Я мыл посуду в большом тазу, отведя мысли в сторону завтрашнего дня, когда предстояло запускать новую кузню. В углу, на скамье, смотрела в окно Катерина Быстрая, перетирая лезвие одного из своих кинжалов мягкой тряпицей: её наблюдательный пост переместился внутрь дома с наступлением темноты.

Тишину нарушил тихий, но настойчивый стук в дверь.

Все замерли. В такое время? Караван ушёл, странники в Зорени да и в такое время — редкость.

Степан нахмурился, бросил взгляд на Катерину. Та уже встала, бесшумно, как кошка. Она сделала жест рукой: «сидите тихо», и мягко, не скрипя, подошла к двери.

— Кто там? — спросила она низко, не открывая.

За дверью послышался приятный и усталый мужской голос.

— Простите за беспокойство, добрые люди! Путники мы, отстали от каравана Василия-купца… Беда с повозкой случилась. Не приютите ли на ночь? Мороз в лесу нешуточный… — Голос звучал правдоподобно: вежливо, с ноткой отчаяния.

Сердобольная Анастасия уже потянулась к двери, но Катерина резко качнула головой: «нет». Её глаза сузились: даже если все так, то было подозрительно, что они не пошли в поместье. Хотя, быть может, договор аренды не предполагал таких нюансов или еще что. Потому, на всякий случай, она наклонилась к щели между косяком и дверью, будто принюхиваясь:

— Кого там трое? — спросила она, без притворной вежливости.

Пауза. Потом тот же голос, но теперь с лёгкой, извиняющейся усмешкой:

— Ах, виноваты, не представились. Нас двое: Я — Глеб, товарищ мой — Фома. А третий… это наша лошадь, бедолага, хромает.

Ложь, ленивая ложь: Катерина знала состав каравана Василия и не знала таких имен, сейчас это было вранье уже точно и наверняка. Её рука легла на рукоять кинжала за поясом. Она оглянулась на семью, встретила мой взгляд: в её глазах я прочитал тревогу и приказ: «готовься».

— Подождите у порога, — сказала она притворно-доброжелательно. — Сейчас откроем.

Она отступила от двери, жестом велев нам отойти вглубь горницы, к печи, подальше от входа. Сама же присела на корточки, будто что-то ища на полу, а на самом деле изменив позицию, сделав её непредсказуемой для того, кто войдёт.

Сердце заколотилось у меня в груди. Ледяная ясность накрыла разум: это не случайные путники.

За дверью послышался сдавленный шёпот, потом лёгкий скрежет, будто что-то тонкое вставляют в замочную скважину. Старинный замок в двери Громовых был простым и быстро поддался. Щелчок.

Катерина метнулась в сторону, отлетев от двери в тень, у стены. Она вытащила второй кинжал и сделала мне и Ане резкий, отрывистый знак.

Степан инстинктивно встал перед Анастасией. Я потянул Аню за рукав, и мы пригнулись за массивный дубовый стол.

Дверь негромко, но настойчиво, открылась. На пороге стояли трое.

Мой мир сузился до лезвия ножа в руке и звуков в комнате. Примула лежала на ладони, тяжёлая и холодная: бронзовый охотничий клинок, зачарованный на проникновение сквозь защиту. На пальцах давили массивные бронзовые перстни: сила, ловкость, выносливость — каждый по +3, делая мои движения чуть увереннее, дыхание ровнее, а сухожилия эластичнее. На указательном пальце другой руки надето бронзовое кольцо (+1 к интеллекту), на среднем еще одно (+2 к восприятию). Кольцо интеллекта чутка притупляло накатывающую панику, превращая её в холодные, чёткие мысли. Кольцо восприятия обостряло зрение и слух.

Рядом, за столом, прижалась Аня. На её пальцах тоже сидели три массивных бронзовых перстня — подарок, усиливающий её почти до моих параметров. В тёмных волосах поблёскивала ажурная заколка (+2 к восприятию) и еще одна (+4 к зоркости). Моё шепотное указание:

— Если начнётся бой, беги за луком.

Она восприняла кивком: глаза её были широко открыты, но не от страха, а от предельной концентрации.

Самой уязвимой точкой были родители. Анастасия стояла рядом со Степаном, её пальцы сжимали подол передника. На её шее висел бронзовый кулон с бордовой яшмой (+3 к здоровью) и цепочкой, хоть какая-то защита. Отец стоял чуть впереди, закрывая собой жену. На его рабочем пальце теперь красовался серебряный перстень с тёмно-зелёной яшмой (+4 к силе). Его обычная плотницкая сила теперь была умножена, может быть, почти на четверть. Он не был воином, но один удар его кулаком, в крайнем случае, мог удивить, и кое-что изменить.

В тени у стены замерла Катерина. Я видел лишь смутный силуэт, что это была за техника сокрытия такая? Тоже какой-то род магии этого мира? Она прижалась спиной к бревну и согнулась в полуприседе. В каждой руке по кинжалу: лезвия были обращены назад, вдоль предплечий. Она не дышала или дышала так тихо, что даже моё обострённое восприятие не могло уловить.

Незваные гости вальяжно, с развязной уверенностью, зашли внутрь.

Первым был невысокий жилистый мужчина с острым и хищным лицом. Его глаза просканировали комнату, сразу проигнорировав нас: детей, родителей, и зацепились за тень, где пряталась Катерина. На его лице промелькнула лёгкая, презрительная усмешка — «нашёл».

Рядом с ним вошла женщина: невзрачная, в капюшоне, с руками, спрятанными в широкие рукава. Её взгляд тоже метнулся по углам, ища ту же цель. Они отработали, как по учебнику: сначала нейтрализовать единственную настоящую известную им угрозу, а после уже заняться остальным.

Но третий — здоровенный детина с квадратной челюстью и маленькими свиными глазками даже не стал ничего искать. Его взгляд (тупой и похотливый) сразу упал на Анастасию. Мать моя даже испуганная и бледная в простом домотканом платье обладала той мягкой зрелой красотой, что словно магнитом притягивала таких вот животных. Он облизнул толстые губы, и, игнорируя всех остальных, направился прямо к ней, растопырив лапы, чтобы схватить.

Это была ошибка, их ошибка: они недооценили всё и всех.

Степан, увидев, как этот здоровяк идёт на его жену, не закричал и не отступил. Он сделал шаг вперёд навстречу этой свинье, мышцы на его шее вздулись.

— Стой, — прогремел голос отца, низкий и твёрдый, как удар обухом топора. — Не подходи.

Боров только фыркнул, даже не замедляя шага. Рука его потянулась, чтобы отшвырнуть этого «старикана» в сторону.

И тут Катерина атаковала. Она вырвалась из тени не как человек, а как сгусток тёмной энергии. Без звука, одним плавным движением она метнула короткий кинжал в сторону худощавого. Он успешно уклонился, и лезвие, сверкнув в свете лучины, вонзилось в дверной косяк в сантиметре от головы лидера.

Мужчина инстинктивно рванулся в сторону, его стилет в руке уже был готов к бою.

Но Катерина не стала его преследовать. Она знала, что главная угроза сейчас — это не лидер, а грубая сила, которая вот-вот дотронется до Анастасии. Авантюристка рванулась вперёд, второй кинжал нацеливаясь на спину здоровяка.

Степан в это время схватился с бугаем. Здоровяк, ожидавший лёгкой добычи, получил удар в грудь. Отец, пользуясь силой перстня, толкнул его ладонью, как бревно. Удар был сокрушительным: детина ахнул, отлетел на шаг назад, споткнулся о табурет и рухнул на пол с глухим стуком, выбив из себя воздух.

В тот же момент я понял, что момент пришёл.

— Аня, лук! — выкрикнул я, и сам выскочил из-за стола.

Мой мозг, обострённый кольцом интеллекта и восприятия, просчитывал варианты с холодной скоростью молнии (так мне казалось). Здоровяк стоит спиной, но он массивный, бронированный… атаковать в спину? Нет, слишком рискованно, да и Катерина уже идёт на него. Худой отвлечён, женщина… где женщина?

Я бросил взгляд на даму в капюшоне: она не метнулась в бой, вместо этого её рука, быстрая как змея, вынырнула из рукава. В пальцах зажат не кинжал, а маленький стеклянный пузырёк.

— Мама, отец, отойдите! — заорал я, резко меняя направление и бросаясь к родителям, чтобы оттащить их от эпицентра, куда целилась женщина.

Катерина, не добежав до борова, резко сменила цель, увидев движение невзрачной дамы. Она метнула свой второй кинжал, но не в женщину, а в её руку с пузырьком.

Лезвие ударило точно по цели. Стекло звонко разбилось, и какая-то мутная жидкость брызнула на пол и на рукав мадмуазель. Та вскрикнула, однако не от боли, а от ярости и отпрыгнула назад, отряхивая руку.

Невысокий и жилистый мужчина бросился на Катерину. Его стилет засвистел в воздухе, нацеливаясь на горло. Катерина, оказавшись безоружной (оба кинжала были брошены), рванула в сторону, к печи, где лежали щипцы и кочерга.

Аня юркнула в соседнюю горницу, где висел лук подаренный Тарасом и колчан со стрелами.

Я же, подбежав к родителям, увидел, как здоровяк, немного отдышавшись, поднимается с пола. Его лицо было багровым от злости и унижения, он вытащил короткий, но тяжёлый меч.

— Я тебя, старый хрыч… — зарычал он, направляясь к Степану.

Комната превратилась в тесную боевую арену: в свете одинокой лучины мелькали тени, сталкивались тела, звякал металл. План наёмников, построенный на самоуверенности и недооценке противника, разваливался на глазах. Но бой только начинался, и никто ещё не знал, чем он закончится.

Дым от разбитого пузырька зашипел у порога, вытягиваясь на улицу тонкими белыми щупальцами. Воздух в избе стал немного едким, щипал глаза и горло, но основная масса горького тумана уходила наружу, втягиваемая холодным ночным ветерком.

Худощавый мужчина, как и её прозвище, был быстрым и точным. Его стилеты (два узких клинка с тёмными рукоятями) мелькали в дыму, целясь в горло, глаза и суставы. Но Катерина Быстрая оказалась не простым новичком из бронзового уровня, да и вообще не из бронзового уровня.

Щипцы для углей в её левой руке (тяжёлые, с длинными ручками) звенели, отбивая удары стилетов. Она не пыталась парировать каждый укол, лишь отклоняла их, меняя траекторию, заставляя противника тратить силу на прорыв и бесполезные выпады. В правой руке Катерина держала палено — это было тупое, неуклюжее оружие, но в её руках оно стало продолжением руки: короткие, резкие удары в корпус, под рёбра и по рукам, периодически выбивая дыхание и ломая ритм врага.

Худощавый мужчина злился: его лицо, похожее на ласку, исказила гримаса ярости. Он привык к тихим убийствам, к жертвам, которые не успевали понять, что происходит. Здесь же его встречали железом и хладнокровием. Мужчина попытался рвануть вперёд, под прикрытие небольшого дыма, но Катерина предугадала это движение, и палено со свистом опустилось ему на предплечье. Хрустнуло: конечность не сломано, но удар пришёлся точно по нервному узлу. Правая рука стилетного воина на мгновение обмякла, оружие выпал из пальцев, звякнув о пол.

Невзрачная девушка, прижавшись к стене у входа, судорожно глотала содержимое какого-то маленького пузырька. Эликсир подействовал почти мгновенно: её бледное лицо порозовело, дыхание выровнялось. Капли с её раненой руки, куда попал концентрированный источник дыма, явно чуть не произвели на ней свой опасный эффект. Она быстро собралась и выхватила из-за спины короткий, широкий кинжал с серповидным клинком. Её взгляд метнулся через дымную завесу, однако она тут же была вынуждена уклоняться от летящей в ее стороны стрелы.

Аня стояла на коленях за спиной Катерины в полумраке у печи. Лук Тараса — добротный, из гибкого ясеня лежал в её руках, он был тяжелым и неудобным для девочки, но перстни на её пальцах давали не только силу, но и странную, почти звериную уверенность. Она не целилась в центр тела, Аня не хотела кого-то смертельно ранить: её стрелы с тупыми наконечниками для зайцев свистели в дыму и стремились к конечностям незваных гостей, однако не попадали, втыкаясь в бревенчатую стену между мужчиной со стилетами и женщиной с кинжалом. Это был скорее барьер для маневров врага: психологическая преграда. Каждый выстрел заставлял наёмников инстинктивно дёргаться, отвлекаться, терять концентрацию. Это нивелировало их численное преимущество перед авантюристкой, защищавшей их сейчас.

Массивный и тяжёлый мужчина же в данный момент больше походил на разъярённого быка, чем на человека. Его тяжёлый меч (широкий, с толстым обухом) был занесен для удара плашмя. Он летел ко мне, должен был сбить мальчика с ног, отшвырнуть к стене, вырубить или вывести из боя, но не убить и даже не покалечить. Однако я не был тем обычным двенадцатилетним пареньком, каким казался.

Перстень с яшмой на моем пальце горел холодным огнём. «+3 к ловкости» — это не просто цифра, это грамотное смещение центра тяжести, это быстрая скорость реакции и сама скорость. Я не увернулся, я проскользнул, как тень, как струйка воды по стеклу. Меч пролетел в сантиметре от моего плеча и врезался в пол, вырвав ни в чем неповинные щепки.

В тот же миг я был уже сбоку, и мой бронзовый нож «Примула» в руке казался продолжением руки. Он не рубил, не колол с размаха, нож сделал короткое, точное движение — скользящий удар по задней поверхности левой ноги бугая, чуть выше пятки. Лезвие, зачарованное игнорировать защиту, прошло сквозь толстую кожу штанов, кожу самого верзилы, сквозь его мышцы и наткнулось на что-то плотное, упругое (сухожилия).

Здоровяк взревел от боли и шока. Его нога подкосилась, он едва удержал равновесие, опершись на меч. Я оказался у него за спиной: расстояние в полшага. Уязвимая точка между лопаток и основание черепа. «Примула» словно жаждала продолжить путь, ощущая уязвимое положение противника. Но я замешкался.

Гоблин в лесу был монстром, угрозой, почти зверем и не оставил мне выбора. А сейчас передо мной уже человек: живой, дышащий, с лицом, искажённым яростью и болью. Рука с ножом дрогнула: мысль «убить» вновь натолкнулась на глухую стену «не могу».

Этой секунды хватило. Бугай, хрипя, развернулся на здоровой ноге. Его глаза, маленькие и свиноподобные, налились кровью. Он больше не смотрел на меня как на муху: громила смотрел на меня как на добычу, которая оказалась наглой и с острыми зубами. Его ярость не утихла, она сконцентрировалась, стала холодной и цепкой. Он понял, что мальчика нужно не отшвырнуть, а сломать. Но и инструкции в его голове, видимо, всё еще звучали чётко: «щенок нужен живым».

Степан, прикрывая собой Анастасию, сжал кулаки. Его серебряный перстень тяжелел на пальце, наполняя мышцы неестественной силой. Он видел колебание сына и понимал его. Однако теперь враг оказался спиной уже к нему. Это был шанс, Степан отошел от своей жены, взял увесистую табуретку и напал на верзилу со спины, здорово ударив того со всего размаху по темечку. Табуретка разлетелась в труху — это был нокаут.

Как раз в этот момент женщина с кинжалом решила резко сменить тактику и рванула прочь вдоль стены, бросив в центр комнаты что-то вроде дымовой шашки. Теперь её цель была: резко прорваться за спину Степана к Анастасии и создать угрозу, которая заставит всех остановиться. Ситуация сдавалась её не правильной и шокирующей: авантюристка оказалась гораздо сильнее их предположений, однако они все-равно с ней бы справились втроем без особых проблем, но тут вспылило еще несколько неожиданностей. Их трио не просто могут проиграть, а этот вариант вдруг стал наиболее перспективным и вероятным: пришлось срочно предпринимать меры. Дым у входа всё ещё клубился, но уже редел, зато новый дым без дополнительных эффектов послужил для нее хорошим временным союзником. Бой в избе достиг точки кипения: следующие несколько движений, ходов и решений определят, кто останется стоять на ногах. И вот её кинжал блеснул в тусклом свете.

Дым начал рассеиваться, обнажая картину хаоса: сломанный табурет, вонзившиеся в стены стрелы, разбросанное оружие и пятна крови на полу. У стены противоположной входу стояла она — та самая невзрачная женщина, её лицо бледное и невыразительное было искажено яростью и… лёгкой паникой. Широкий, серповидный кинжал прижимался к шее Анастасии, угрожающе впиваясь в её кожу.

— Все! Замрите! Бросайте свое оружие! Или ей конец! — её голос был резким, пронзительным, и это сработало.

Степан остановился, разжав кулаки, выпустив тем самым из них ножки табуретки. Катерина Быстрая вздрогнула при команде и перевела взгляд с мужчины напротив на женщину с кинжалом. Услышав угрозу, она медленно, не отрывая глаз от противника, опустила щипцы и палено на пол. Жилистый мужчина, мгновенно воспользовался случаем: он рванул в сторону и с размаху ударил Катерину по лицу кулаком. Она слегка пошатнулась, выдержав удар, и голова её резко дернулась вбок. По её щеке проступил яркий красный след, но авантюристка продолжала стоять и молчать.

Аня застыла, лук опустился в её руках, последняя стрела так и не была пущена. Её глаза были круглыми от ужаса, но пальцы сжимали оружие так, что костяшки побелели.

Я же просто уронил Примулу на пол: лезвие звякнуло о половицы, и этот звук эхом отозвался в моей голове. Внутри всё немного горело от стыда и бессилия: они победили, я снова не смог, замешкался, опять. Из-за моих сомнений и страха мама, все оказалось под угрозой. Если бы я действовал, отцу бы не пришлось отходит от Анастасии, чтобы защитить меня и, возможно, он бы смог её защитить или помешать этой коварной женщине. Чёрт. Хотя сейчас такие мысли бесполезны.

Дым почти рассеялся, и слабый свет одинокой лучины падал на лицо нависавшей над Анастасией женщины. Я успокоился и кое-что приметил: её дыхание было учащённым, неровным. Зелье, которое она выпила, видимо, не до конца справилось с действием того концентрата или, может, это было что-то еще. Её рассудок был явно затуманен, она действовала неуверенно, не как холодный профессионал, а как загнанный в угол зверь. Именно поэтому она совершила вторую ошибку: не дождалась, пока её напарник хотя бы полностью обезоружит и свяжет нас, а начала допрос сразу, кроме того, не дав себе времени прийти в себя.

— Говори, мальчишка! — прошипела она, её глаза сверлили меня сквозь дым. — Откуда кольца? Где мастер? Кто их делает? Говори, или твоя мама задышит через новую дырку в горле!

Я молчал. Мозг лихорадочно перебирал варианты: соврать? Сказать, что нашёл в лесу? Или про изгнанного мага? Но они вряд ли поверят. Я мог сказать и правду — что это я. Но поверят ли они? И если поверят, что они сделают со мной? Заберут? Убьют?

Моё молчание и промедление разозлило её ещё больше.

— Ты оглох⁈ — её голос взвизгнул, став пронзительным и истеричным.

Она замахнулась кинжалом прямо в плечо моей мамы и сделала это слишком резко. Лезвие коснулось кожи Анастасии, в любом случае, это не было бы смертельно, но этого хватило бы, чтобы заставить меня говорить. Однако, это была ошибка.

Цепочка из бронзовых звеньев на шее Анастасии вдруг стала тёплой, почти горячей, а сам кулон с бордовой яшмой вспыхнул. Не просто засветился, а именно вспыхнул короткой, ослепляющей вспышкой бордово-красного света, насыщенного и яркого, как кровавый взрыв в лунном свете. В полумраке избы, освещённой лишь тусклой лучиной, это было подобно удару молнии. Я увидел, как глаза у всех в комнате рефлекторно зажмурились. Особенно сильно досталось тем, кто был ближе всего к источнику света.

Анастасия, пользуясь моментом, инстинктивно резко рванулась вперёд, вырываясь из ослабевшей хватки. Она упала на пол, вперёд от женщины, в чьих глазах ещё держался ослепляющий отпечаток бордовой вспышки.

Мир будто взорвался движением. Катерина, не теряя ни секунды, рванулась к хищному мужчине, который был немного обескуражен последним событием. Она выхватила его оружие и сразу ударила его в голову основанием ладони, коротко и резко, вернув ему недавнюю услугу. Он рухнул на колени, теряя сознание.

Я же на этот раз не думал: действовал на чистом инстинкте, подогретом адреналином и опасением за свою мать. Я схватил «Примулу» с пола, почувствовав мгновенно знакомый холод металла в ладони. Женщина, всё ещё ослеплённая и дезориентированная, стояла, прижимая свою свободную руку к глазам.

Я прицелился не в тело, не в сердце, а в вооружённую руку и кинул нож, даже скорее швырнул его с коротким, резким движением, вложив в бросок всю накопленную недавно злость и страх. «Примула», зачарованная на проникновение, полетела, как брошенный дротик.

Чпоньк: звук был скорее глухим, чем звонким. Клинок прошёл сквозь кожу, мышцы и тонкую кость в районе локтя, вонзившись в бревенчатую стену за спиной женщины. Она вскрикнула — это был не крик боли, а скорее вопль отчаяния и шока. Её пальцы разжались, и кинжал с глухим стуком упал на пол. Женщина повисла на своём же локте, пригвождённая к стене моим ножом. В следующий миг она потянулась к Примуле, чтобы вытащить ее, однако ее вторую руку поразила и пригвоздила стрела, метко и вовремя выпущенная Аней.

Степан уже поднял Анастасию с пола: он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читались и ужас, и гордость. Отец быстро отвёл маму в дальний угол, подальше от всего этого хаоса и помог снять с нее ее горячее колье.

Всё кончилось так же внезапно, как и началось. Тишину нарушали лишь тяжёлое дыхание женщины, висящей на стене, и тихие стоны худого мужчины, который лежал на полу без сознания. Бугай же просто лежал, с его ноги все еще текла кровь.

Я стоял посреди комнаты, сжимая пустые ладони. Где-то внутри я всё ещё дрожал от страха и злости. Но сейчас дрожь была другой, это была дрожь от осознания: мы победили. Не благодаря моей магии, не благодаря хитрости или силе, а благодаря случайности? Удаче? Или все-же благодаря моим подделкам и моим, хоть и запоздалым, но всё же правильным действиям?

Я медленно подошёл к стене, где висела женщина. Она рыдала, её тело тряслось от боли и шока. Я взялся за рукоять «Примулы». Лезвие сидело туго. Я дёрнул, и нож со скрежетом вышел из бревна и плоти. Только тогда женщина потеряла последние силы и соскользнула вниз, на пол, безвольно обхватив раненую руку.

Я посмотрел на свои руки, на бронзовый нож, с которого капала чужая кровь, не моя. Ни у кого из моих близких не было смертельных ран. Мы выстояли, это было главное.

Но победа была горькой, она показала мне цену колебаний и показала, что мир вокруг становится всё опаснее. А тени, ищущие источник чужого богатства, уже не просто тени: они приходят с кинжалами и угрозами. И в следующий раз удача может оказаться не на нашей стороне.

Тишина ночи в селе была разорвана на куски: шум, короткие крики, заглушённое лязганье металла по дереву, треск стекла и, наконец, та самая ослепляющая вспышка бордово-красного света — всё это вырвалось из окон дома Громовых, как сигнал бедствия.

В ближайших домах зажглись огоньки, послышались испуганные голоса, хлопали двери. Через несколько минут к нашему порогу уже прибежали первые соседи: мужики с топорами и вилами, жёны с испуганными лицами, дети, выглядывающие из-за спин.

Катерина Быстрая, не теряя ни секунды, уже давно сделала сое дело. Ножом срезав шнурки с её собственных сапог и разорвав на полосы простыни, она быстро и профессионально обездвижила всех троих наёмников. Сначала невзрачную женщину, закрепляя её раненые руки в согнутом положении, чтобы минимизировать кровопотерю, а затем связав её ноги. Затем жилистого мужчину со стилетами, который всё ещё приходил в себя после удара Катерины, и, наконец, грузного бугая. Она нашла в небольшом кожаной сумке женщины целую коллекцию пузырьков. Катя определила нужные и подала парочку моей маме с Аней.

Анастасия, пересилив дрожь, с Аней оказала первую помощь пострадавшим противникам. Они остановили кровотечение у борова и девушки, туго перетянув рану выше порезов, обработали рану. Как оказалось, некоторые из эликсиров нападавшей оказались целебными, их осторожно капнули на раны.

Я же стоял, прислонившись к косяку двери, и наблюдал за мамой. Она была бледной, но спокойной. На ней не было даже царапины: лишь небольшое покраснение от давления кинжала на руке. Но вот с подаренным кулоном была беда: бордовая яшма, ещё недавно сиявшая изнутри светом, была испорчена: сквозь её поверхность шла глубокая трещина, рассекающая камень почти пополам, камень казался теперь обычным булыжником.

Именно в этот момент к дому подошла основная толпа во главе со старостой Ефимом. Старик, опираясь на палку, смотрел на перевязанных и связанных незнакомцев, на кровь на полу, на оружие, на наши бледные, но целые лица.

— Громовы? Что за безобразие тут у вас творится? — спросил он, но в его голосе было больше тревоги, чем гнева.

Катерина Быстрая, вытерев окровавленные руки о тряпку, шагнула вперёд. Её лицо было серьёзным, профессиональным.

— Ночное нападение, Ефим Иванович: наёмники. Цель — вероятно, грабёж или похищение.

Её короткий отчёт, подкреплённый самой ситуацией, не оставлял сомнений. Староста покрутил головой, цыкнул и тут же начал отдавать распоряжения. Зорень была маленькой деревней, но порядок тут знали.

— Своих стражников организуем: до утра по трое, сменяться будут. Под изолятор… Пусть будет пустой хлев у Прокопа, он крепкий. Туда их! Максим, ты с мужиками переносишь. Осторожно!

Ополчение из деревенских мужиков, уже вооружившись кто чем, взяли под контроль пленников. Их грубо, но не жестоко, подняли и поволокли прочь, в ночь.

Катерина, кивнув Ефиму, пошла вместе с ними: её присутствие было необходимо, чтобы следить за пленниками и координировать действия стражников, которым нечасто приходилось иметь дело с такими «гостями». Волки и гоблины — это одно, а профессиональные наймиты из темной изнанки нашего мира — это совсем другое.

Степан тоже присоединился к группе. За ним пошёл и охотник Тарас, появившийся почти беззвучно, словно из самой темноты с луком в руках.

Я остался на пороге, рядом с Аней. Мы смотрели, как огни факелов удалялись в сторону хлева Прокопа. В доме остались только мы, мама, да следы недавней схватки: сломанная мебель, стрелы в стенах, пятна на полу и потухший, треснувший кулон на шее Анастасии.

Воздух пах пылью, кровью, дымом и… неясным, тяжёлым предчувствием. Неприятности только начинались. Сейчас их связали и заперли в хлеву. Но что будет завтра? Кто эти люди? Кто их послал? И главное — придут ли другие?

Я взглянул на свои руки, на бронзовые перстни, которые чуть не стали добычей для чужаков. Они всё ещё были на моих пальцах, но теперь ощущались не как инструменты или украшения, а как клеймо, как мишень и источник опасности для моих близких.

Зорень перестал быть тихой безопасной гаванью. Первые волны из большого, жестокого мира докатились и сюда. И мне нужно было предпринять меры.

Следующим ранним утром мама молча сидела на лавке, обернувшись лицом к свету, её руки лежали на коленях. Мне тоже не спалось, потому я заметил ее и подсел рядом.

— Мам… можно кулон?

Она вздрогнула, словно вынырнув из глубины раздумий, а затем медленно подняла руку к шее и аккуратно расстегнула застёжку. Бронзовая цепочка мягко легла ей на ладонь. Она передала мне свой оберег не как сломанную вещь, а как что-то хрупкое и ценное.

Я держал его на ладони. Ажурная бронзовая оправа в форме бутона всё ещё была красивой. Но камень… Бордовая яшма, некогда глубокая и сияющая изнутри рубиновым отсветом, была мёртвой. Прямая трещина прошла от края до края, разделив камень пополам: матовая, тусклая поверхность, как у любой речной гальки. Чудо уже то, что он как-то держался и не разлетелся на мелкие осколки.

Я достал из кармана свою магически лупу, поднеся её близко к треснувшей яшме и присмотрелся: ничего. Ни малейшего намёка на энергетическую вибрацию в материале, на те самые узоры и символы, что были мной вживлены. Метка зачарования «+3 к здоровью», полностью стёрлась, как и метки на звеньях цепочки: не потускнели, не ослабли, а именно стёрлись.

Я сделал выводы и опустил лупу.

— Он сработал, мам, — сказал я тихо. — Ты была ранена? Порезана? Нет. Потому что кулон забрал весь удар на себя, помнишь ту вспышку? Оберег отдал всю свою магию, чтобы защитить тебя. Он сделал то, для чего был создан.

Она кивнула, точно и так это знала, и медленно протянула руку, я положил кулон ей на ладонь. Мама обхватила ажурную оправу пальцами, её большой палец осторожно провёл по трещине на камне, не давя, просто трогая, как будто проверяя, что он всё ещё здесь. Анастасия подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах была странная смесь: огромная благодарность и тихая, глубокая грусть, как будто она прощалась не с вещью, а с живым существом.

— Я хочу оставить его, — сказала она решительно. — Пусть теперь он и не магический, но все равно мне дорог, — её голос прозвучал хрипловато, но чётко. — Потому что ты сделал его для меня. — Она сжала кулон в ладони и прижала к груди.

Я не стал настаивать: не стал говорить, что сделаю новый: лучше, сильнее. Потому что: это не про магическую мощь, это про нечто иное. Этот потухший, треснувший камень в бронзовой оправе теперь сам по себе был артефактом: артефактом памяти и любви. Маме это было нужно, таким, какое оно есть.

Я просто крепко обнял её. Потом отпустил и отошёл. Мама улыбнулась мне, и мы вместе направились к подтягивающейся Ане: готовить завтрак.

Игру света и тьмы разрывали вязаные тени: мерцающее пламя огарка, дрожащего, как замерзший птенец на столе посреди комнаты, наполовину выжженный, наполовину закопчённый, но всё ещё живой. Помещение было скорее логовищем, нежели кабинетом: низкий потолок, подпираемый массивными закопчёнными балками: пахло затхлой влагой, старым дымом, гнилью и металлом. Грязь покрывала полы толстым слоем утрамбованной, засохшей налетами грязи. У одной стены был штабель пустых бочек и ящиков, у другой стоял грубо сколоченный стол, заваленный перевязанными свитками, картами, бутылями с мутной жидкостью и тем, что напоминало инструменты для пыток (или просто странные орудия быта). На одной стене висел почерневший щит с потрескавшейся кожей, на другой портрет какого-то давно забытого разбойника. Помещение было без окон: единственный источник воздуха и света — это дверь в дальней стене и узкая отдушина под потолком. Здесь, в одном из самых гнилых подвалов района Ржавых Ключей в Аргонисе, размещался штаб банды «Ворона».

В это гнездо вошёл Варфоломей. Он был одет в лохмотья: грязную, пропитанную запахом дешевого табака и пота, холщовую робу с дырами на локтях. На ногах — стоптанные сапоги, на голове — потрёпанный капюшон, который скрывал его лицо. Но под робой угадывалась крепкая, жилистая фигура, а в движениях не было ни капли неуверенности или робости. Это был человек привыкший к своей коже и к своему оружию.

За столом, освещённый желтоватым светом огарка, сидел мужчина. Лидер «Ворона», его звали Корвин. Мужчине было лет под пятьдесят, широкоплечий, с бычьей шеей, и шрамом, пересекающим всё левое веко и спускающимся до самой щеки. Сам глаз под шрамом был мутно-белым, слепым. Правый же глаз, тёмный как уголь, смотрел на мир с холодной, циничной внимательностью. Коротко остриженные волосы были седыми и жёсткими, как проволока. На лице виднелась щетина: серая от многолетней грязи и пота. Он был одет в простую кожаную куртку, под которой виднелась потёртая кольчуга. На столе перед ним лежал тяжёлый, широкий клинок в простых ножнах.

Варфоломей остановился у стола, не снимая капюшона.

— Вестей нет от твоих щенков? — Его голос был низким, хриплым, будто простуженным от вечного нахождения в сырости.

Корвин не поднял головы, продолжая изучать какой-то нерасшифрованный свиток.

— Рано. — ответил он коротко, его голос был грубым и отрывистым, как скрежет камня по камню. — Послал трёх… двух опытных ветеранов нашего нелегкого дела и ещё одного в помощь. Они не подведут. Купец — максимум средней руки. Деревня — дыра, никакой серьезной охраны. Неделя, две — вернутся с информацией или даже с мастером: живым. Не стоит особо волноваться.

— В этот раз, мой хозяин немного волнуется, для него это немного личное, — сказал Варфоломей без всякой любезности. — Он просто попросил уточнить, на всякий пожарный случай, и напомнить, что всегда хорошо платит за результаты.

Корвин наконец поднял свой единственный живой глаз и уставился на Варфоломея: взгляд был тяжёлым, полным скрытой угрозы.

— Я не забываю, кто и сколько мне платит либо должен. — Он откинулся на спинку своего грубого стула, скрипнув кожаным доспехом. — Когда будет что-то — сам пришлю весточку. Тогда и приходи, а сейчас ты лишь мешаешь мне работать.

Его тон не оставлял сомнений: разговор окончен. Варфоломей молча кивнул, развернулся и вышел из подвала, скрывшись в тёмном, вонючем коридоре.

Корвин проводил его взглядом, потом хмыкнул и вернулся к своим бумагам. Его пальцы, толстые и покрытые шрамами, перебирали свитки. Но в глубине его единственного глаза что-то мелькнуло: не тревога, нет — скорее раздражение. Эти избалованные дворяне, вечно торопятся, вечно требуют и вытирают о них ноги. Хотя этот обычно был терпеливее и сноснее остальных. Что как будто не понимают, что настоящее дело требует времени, терпения и тишины. Его люди профессионалы — Игла и Тишина лучшие в своём деле. Крот — нужная тупая сила, не более: плюс, опыта поднаберется, да и тут не будет раздражать хоть какое-то время своим присутствием. Вместе они справятся. И тогда, когда они вернутся с нужными ответами, он выбьет из своего загадочного нанимателя все вплоть до четвертинки медяка. А пока — ждать и следить, чтобы никто не совал нос в его дела.

В подвале снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огарка и далёким эхом шагов Варфоломея, удаляющегося в лабиринте Ржавых Ключей.

Прошлая ночь в Зорене была долгой и тревожной. Катерина Быстрая провела её в тёмном, продуваемом хлеву у Прокопа, где под надзором трёх ополченцев с топорами и копьями сидели трое пленных: её работа была тихой, методичной и без лишнего, сумасшедшего жестокости.

Она начала с простого: имена. Псевдонимы, как и полагается в их ремесле: Игла (жилистый мужчина), Тишина (невзрачная женщина) и Крот (массивный детина). Угрозы и уговоры дальше не действовали. Два профессионала, Игла и Тишина молчали, как камни.

Но вот Крот был другим. Он с самого начала хвастался, угрожал: «я племянник босса из Ржавых Ключей, вы все пожалеете!», пускал слюни и матерился. Катерина слушала его поток грязи с бесстрастным лицом, а потом медленно, не спеша, вытащила один из своих тонких кинжалов.

Ополченцы, стоящие у входа, переглянулись, но не вмешивались.

Катерина просто взяла и зафиксировала его руку, а далее с небольшим усилием последовал один точный, короткий удар острой стали под край ногтя на мизинце.

Крот закричал так, как будто ему перерезали самое дорогое для мужчины: в его глазах отразилось не только дикая боль, но и животный страх. В отличие от его товарищей, он не был закалённым, готовым терпеть страдания, профессионалом. Он был лишь тупым, слабым, пустым болтуном, грубой силой и, возможно, мозолью на глазах своего дяди.

— Всё, всё! Я скажу! Только остановись! — завыл он, и слова понеслись из него, как гной из вскрытого нарыва.

Он рассказал всё, что знал: название их банды («Ворона»), цель их визита (выяснить источник магических бронзовых перстней), их наниматель (неизвестный дворянин из Аргониса, говорил через третьих лиц, платил хорошо) и их план: нейтрализовать Катерину, допросить семью Громовых, выяснить тайну, взять мастера или хотя бы кольца с информацией. Но на этом полезная информация закончилась. Крот не знал имени нанимателя, не знал деталей, не знал, кто ещё мог быть в курсе. Он был всего лишь тупым исполнителем.

Что же, это было понятно сразу, либо же из него вышел бы просто превосходный лицедел (актёр). Она вытащила лезвие, вытерла его о его же рубаху и отошла в сторону. Крот сидел, рыдая и сжимая окровавленный палец, униженный и напуганный, а его «товарищи» смотрели на него с таким откровенным презрением, что, казалось, готовы были плюнуть ему в лицо.

Работа была закончена. Ценные сведения были минимальны, но всё же это лучше, чем ничего.

Утром, когда первый проблеск розоватого света начал окрашивать край неба, а центральный кристалл на монолите медленно переходил от ночного сияния к дневному золоту, Катерина вышла из хлева и направилась к дому Громовых.

Она выглядела усталой, но спокойной. Одежда на ней была в пыли и темных пятнах, но не настолько, как у сидельцев клетки. Она встретила Степана у крыльца и коротко доложила о результатах. А он пригласил её позавтракать с нами.

Теперь предстояло решить, что делать с пленниками. Катерина была «законопослушным» авантюристом (насколько это вообще возможно в их мире). Она настаивала на том, чтобы сдать их властям в Аргонисе. Не только из чувства справедливости, не только для получения награды за поимку опасных преступников, но и потому, что у стражников в столице были свои методы допроса. Возможно, они смогли бы вытащить из Иглы и Тишины больше: имена, связи, конкретные детали.

Это была морока, долгая и хлопотная: найти охрану, организовать эту группу сопровождения, снарядить повозку и лошадей на путь туда и обратно. Но альтернатива — оставить их здесь, под «присмотром» деревенских — может быть, была ещё хуже. Пару напряженных дней пути под присмотром вооруженного отряда, либо же как минимум целый месяц круглосуточной посменной охраны. Где больше шансов, что люди потеряют бдительность, допустят оплошность или преступники найдут лазейку?

Сегодня утром старейшина Ефим начал писать официальное письмо властям с просьбой принять преступников и разобраться. Повозку и лошадей обещали выделить за счёт общины. Кого-то из ополченцев: троих-четверых мужиков, готовых на такой поход. Из опытных воинов же вызвался Тарас, у самой Екатерины свое задание тут, и оно еще не закончилось.

Слухи о мне уже пошли. Безопасность моего дома, моей семьи и моего ремесла теперь зависела не только от толстых стен и крепких дверей, но и от бдительности соседей, от готовности старейшины действовать, от лояльности и решимости таких людей, как Тарас и Катерина. Опасность с каждым днем будет лишь возрастать. Слишком ненадежно и хлипко, слишком много факторов и шансов на то, что в итоге кто-то должен будет пострадать. Моя семья — это самое дорогое, что есть у меня в этих мирах и это же и самая большая моя слабость. Все-таки, мне на самом деле далеко не 12 лет: пора принимать нелегкие решения.

Июнь. Днем на главной площади Зорени, возле самого большого колодца, собрались все взрослые жители. Старцы, молодежь, женщины с детьми на руках. Гул голосов стих, когда вышел Ефим. Он говорил размеренно и серьезно, объясняя ситуацию и предлагая решение: доставить пленных с помощью нашего конвоя до Аргониса, сдать властям, получить награду и избавить деревню от этой проблемы. Мнения быстро сошлись к согласию. Никто не хотел, чтобы такие гости кормились за счёт общины и уж точно никто не хотел, чтобы к ним пришли ещё какие-то кривые ребята, чтобы их освободить.

Набралось целых семь добровольцев для сопровождения: сам Тарас и шестеро других мужчин: лесорубы, крестьяне и двое парней из местных ребят, что уже не раз ходили с караваном Василия. Для такого отряда, да ещё с тремя пленниками (пусть и связанными), одной повозки было мало. Решили снарядить вторую: больше места, больше припасов, да и преступников можно разделить, что добавляло надёжности. Расходы на снаряжение и корм для лошадей были значительными, но Катерина Быстрая, с опытом авантюриста, уверенно заявила, что награда за двух из них уже перекроют все затраты с лихвой. А опасностей в пути они не боялись: семеро вооруженных мужчин, большинство из которых — крепкие, привыкшие к тяжёлой работе лесорубы и охотник. Справиться с лесными тварями или случайной шайкой бродяг — им вполне по плечу.

На рассвете следующего дня, когда кристалл на монолите только начинал разгораться от тусклого кровавого цвета к яростно-жёлтому, повозки с охраной и закованными пленниками отправились в путь. Пыль понеслась из-под колёс, и вскоре караван исчез в растущем свете дня, оставив Зорень позади, вновь тихим и спокойным.

Я стоял на пороге своего дома и смотрел, как они уезжают. Семья была рядом: Степан с невозмутимым видом, Анастасия с кулоном на шее (пусть и треснувшим), Аня и Катерина позади в тишине.

Я был наедине со своими мыслями, и они были тревожными. Мы победили на этот раз и не понесли серьёзных потерь. Но эта атака была не последней, она была только первым прощупыванием. Если мастера, который, как они считали, создаёт кольца, не найдут, они не остановятся. И даже если пока повезёт с этим источником опасности, то рано или поздно кто-то другой: более опытный, более хитрый, более жестокий и власть имущий начнёт искать. Мои близкие снова окажутся под ударом — я не мог этого допустить.

Решение созрело в моей голове и утвердилось: я должен уйти. Не насовсем, по крайней мере, на время, пока не накоплю достаточно ресурсов и не создам надёжную защиту, решение, систему безопасности для себя и своей семьи. На данный момент, я дал себе месяц: месяц до возвращения Василия с его караваном. С ним можно будет конструктивно посоветоваться о том, куда именно перебраться.

Однако требовалось сделать и еще кое-что для подстраховки. Вчера я поговорил с Катериной, изложил свои доводы и опасения: чтобы хоть как-то обезопасить моих близких нужно немного запутать следы и скормить пленникам определенную картину событий.

Авантюристка выслушала и после долгих минут молчания кивнула:

— Я поняла твою проблему и цели. Я согласна, пускай меня явно нельзя назвать великой актрисой.

Она взяла небольшой, но весомый серебряник как плату, а поздней ночью перед отправкой конвоя, когда троица заключённых сидела в хлеву под присмотром всего двух стражников (остальные спали), она совершила свой небольшой визит к ним.

Когда Катя вышла из тени, её взгляд был холоднее ледяного ветра. Троица преступников сидела в молчании, в их глазах по-разному читалась усталость, дискомфорт, боль от ран и дополнительный оттенок: осознание провала своей миссии и небольшой страх за неопределённое будущее. Все это усилилось, после того, как авантюриста их хорошенько так отмутузила напоследок, броня по чем зря, тем самым скармливая дезинформацию. Кроме того, побои также уменьшат возможность их побега.

Теперь они знали, что из-за их неудачи «старый мастер» собрал вещи и ушёл в неизвестном направлении. Возможно, он не просто скрылся, а даже ушёл от них навсегда. Катерина яростно тыкал носом в их ошибки и унижала. Она кричала на них (громко, со всей своей горечью), что, теперь из-за их провала не только они сами в дерьме, но и все заинтересованные стороны лишаются источника «уникального товара» навсегда. Что даже их жалкие жизни не компенсируют этот провал и, что, они еще должны быть рады, что встретились именно с такими, как она — с законопослушными авантюристами, а не с падшими отбросами из трущоб, как они сами.

«Эх, никогда бы не подумал, что мир потерял такую отменную актрису.»

Это был необходимый спектакль. Информацию о неудачной миссии они точно передадут в банду каким-то образом и, скорее всего, это притушит пыл как их главаря, так и самого нанимателя и, возможно, других потенциальных заинтересованных сторон. Не совсем, конечно, но хотя бы от части. Зорень, казалось бы, перестанет быть приоритетом для быстрого и жесткого удара. Появятся тени сомнения, враги будут действовать осторожнее, а меня вскоре здесь не будет.

Теперь у меня было четыре недели до возвращения Василия, чтобы подготовить всё к своему отъезду ради безопасности родных. По крайней мере, так мне хотелось верить.

Одно из самого обидного: это оставлять здесь мою кузницу с горнами. Тягостно было на душе: я строил её буквально по кирпичику, пускай и не только своими руками. Да что уж там, сами кирпичи делались с нуля из местных материалов, вот этими вот ручками. Я вкладывал в эти стены и печи не только свой пот, но и частичку своей магии и планов на будущее. Метки, естественно, придется разрушить, чтобы не оставить никаких следов. Это была не просто магия: это был мой труд, частичка моей души. Но безопасность родителей дороже. Слитки же, также пристанет по большей части перепродать по дешевке моему партнеру обратно. Однако, пока у меня есть четыре недели, я использую по максимум свои печи и материалы.

Первым делом, я решил сделать себе настоящее оружие. «Примула» была хорошим, верным инструментом, ножом, но для серьёзного пути нужно было нечто посерьезнее. К примеру, самое универсальное решение: меч.

Я решил начать с простого: приучить руку к стали, понять её свойства. Работал я в последний раз с медью, бронзой да серебром, а со сталью мне еще не доводилось трудиться единолично: это было совсем иное. Взял я железный слиток от Василия. Он был тяжёлым, твёрдым и сопротивлялся молоту с упрямством носорога. Температура плавления значительно, минимум в полтора раза выше. Росчерки металла были не такими плавными, как у меди, но я был упрям. К концу дня в моих руках лежал простой, грубоватый одноручный клинок: прямой, с простой гардой и толстой, обмотанной кожей рукоятью — ничего особенного, лишь бы не сломать и не погнуть.

Я очистил рабочее место, поставил меч на наковальню и, собрав ману из «кольчуги», сосредоточился. Я не стал сразу замахиваться на что-то сложное, решил нанести простую метку «+4 к силе», как на серебряном перстне отца. Этот предмет значительно больший по весу и объему, неужели перстень, так что, энергоемкости (маноемкости) должно было хватить.

И тут случилось неожиданное. Моя мана, привыкшая мягко вливаться в бронзу и серебро, упруго отскочила от стали. Это не было полным отторжением: ощущалось, будто пытаешься влить воду в камень — она просто скатывается, не проникая. Я увеличил давление, сосредоточился. Я попробовал занизить параметр, метка кое-как пошла, но каждый символ давался с невероятным усилием. Этот корявенький меч был точно капризным ребенком, которого я пытался накормить полезными овощами из ложечки, а он дерзко откидывал мои усилия прямо на чистый пол. Сталь оказалась неблагодарным, инертным материалом для моего дара, было чем-то похоже на обычное дерево, если не хуже.

Я остановился, попытавшись осмыслить этот факт. Вспомнил увиденное когда-то на фестивале: могучие артефакты, сделанные из дерева, камня, кости… и стали. Но почти у всех были вставки: кристаллы, драгоценные камни, серебряная или золотая инкрустация, руны из других металлов. Точно! Быть может сталь, дерево, бумага служили основой, каркасом, но душа артефакта заключалась в другом: в благородных металлах или самоцветах.

Идея озарила меня, как вспышка. Я взял свой неудачливый меч и снова отправил его в горн. Нагрел докрасна, положил на наковальню и, работая зубилом и узким пробойником, стал вырубать по центру клинка, от пятки почти до острия, неглубокий, но широкий канал/ложбинку (дол). Это было неряшливо, конечно, но я не собирался выставлять его на конкурс. Затем я расплавил немного бронзы и аккуратно, тонкой струёй, залил расплавленный сплав в этот дол. Бронза заполнила ложбинку, прочно сплавившись со сталью по краям. После закалки, остывания и грубой шлифовки клинок приобрёл странный вид: стальная основа с блестящей бронзовой полосой по центру.

Я взял меч в руки, ощутил его вес и баланс. Потом вновь направил в него ману — не в сталь, а в бронзовую сердцевину. И… всё получилось. Манна потекла плавно, без сопротивления. Я нанёс ту же метку «+4 к силе». На этот раз она легла легко, почти игриво, как на чистой бронзе. Сам меч в руках будто ожил, стал чуть легче, чуть отзывчивее. Моя версия была подтверждена: сталь могла быть прочным скелетом, держателем формы, носителем для благородного металла, который и принимал зачарование, являлся сердцем и душой артефакта. Это открытие, хоть и простое, было ключевым: оно показывало путь к созданию настоящих, мощных инструментов, где прочность материала не будет ограничивать силу магии. Это был еще один крупный шаг в моём реальном прогрессе как кузница и мастера чар.

Время у моей кузницы пролетело в грохоте молота, шипении отпускной воды и плотном, едком воздухе, наполненном запахом раскалённого металла и окисел. Я потратил много слитков металла, сжег еще больше угля и пережил множество провалов, пытаясь воплотить в чём-то конкретном свою идею: сочетание стали и благородного металла. Переплавив и перековав своё первое композитное творение десяток раз, я по крупицам собирал необходимый опыт, пробуя все новые подходы.

И в конце концов, он родился — мой первый достойный меч.

Я передумал и перепробовал множество форм. Был небольшой соблазн попробовать что-то красивое или необычное из прошлого мира. Но я, к примеру, уж точно не стал бы выбирать для него ту форму, которая так безнадёжно и криво была романтизирована в моей прошлой жизни — катану. О, многие о ней говорили с придыханием: якобы эта узкая, вогнутая полоска стали была венцом оружейного гения, мечом благороднейшего воина-самурая, воплощением духа и интеллекта, оружием одного идеального удара. Что же, последнее было верно, но, как говорится: есть нюанс. На деле, я помнил, что это была скорее красивая сказка для наивных мальчиков и девочек, чем практический инструмент войны. Катана, при всей своей эстетической привлекательности, была оружием для конкретных условий: против плоти, против противника в лёгких доспехах или вообще без них. Её тонкое, закалённое лезвие было хрупким. Оно страшно боялось удара о твёрдое: сталь, другой клинок. Даже лучшие образцы, выкованные величайшими мастерами, уж точно не были рассчитаны на фехтование и парирование ударов. Особенно если они противостояли тому же, казалось бы, обыденному европейскому мечу. Легкое столкновение с таким или со своей сестрой — и на твоей «легендарной, эпическо-мифической» катане появляются зазубрины да сколы, сильный же удар — она гнётся, а то и просто ломается, рассыпается на осколки. Это был во многом церемониальный, статусный предмет, орудие одного убийственного решающего удара, но никак не предмет для фехтования, длительного танца на мечах, обмена ударами, парирования или пробития тяжёлых доспехов. По сути, удачное применение требовало идеальных условий: хорошо, когда твои противники такие же как ты или еще лучше простые бесправные крестьяне. Многие эксперты и мастера своего дела вообще не относили это изделие к мечам и скорее были склонны классифицировать это как своеобразный вид сабли. Если еще вспомнить из какого «качественного» ресурса обычно делали эти клинки…

Короче говоря, пафоса, гламура и мифов было много, но логика и реальность говорили другое. Ну, полагаю и в этих мирах многое решала слава, слухи и реклама, а не логика с сухими фактами, доказательствами и параметрами. Люди — есть люди.

Поэтому я выбрал другую форму, проверенную веками сражений по всей вселенной: одноручный прямой обоюдоострый меч. Это был универсальный инструмент войны: им можно было рубить, можно было колоть, резать и самое главное — можно было парировать и даже просто грубо отбивать удары, подставляя прочное, широкое ребро его лезвия. В условиях реального боя, когда противник не стоит на месте и не ждёт твоего идеально выполненного разрезающего удара, а битва наполнена подлостью и кучей непредсказуемых факторов, такая универсальность была бесценна.

Мой меч — клинок длиной чуть больше чем полтора локтя взрослого мужчины, с простой, но прочной гардой (прямой крестовиной из вороненого железа). Рукоять я сделал из твёрдого ясеня (вставил в нее мой второй «звездный» камешек), обмотал её тонкой, но прочной кожей и оплёл медной проволокой для лучшего хвата. Сердцевину клинка, как и в моём первом эксперименте, составлял благородный металл, но уже не медь/бронза, а серебро. И это был не дол, а настоящие руны, проходившие от пятки до самого острия. Рун я не знал, так что, просто спросил у местных, какие они ведают: было интересно их значение. Больше всего знали старики, вроде знахарки Марфы и старосты Ефима. Конечно, я не иметь сведений, как эти руны применяли остальные, да и мне не очень это было надо, я просто хотел, чтобы они более или менее соответствовали по значению моим меткам.

Да, на этот раз я нашел способ наносить множество меток! Их носителями был благородный металл, а сталь служила своим родом диэлектриком/изолятором.

После закалки, отпуска и тщательной шлифовки лезвие приобрело матовый серый блеск стали, и лишь если немного приглядеться, можно было заметить серебристый отлив от рун по центру (это слишком сильно бросалось в глаза, особенно издалека). Баланс был идеальным: центр тяжести находился прямо под гардой, клинок обретал лёгкость и маневренность, но при этом чувствовалась его прочность и готовность к работе. Этот меч не был украшением: это был инструмент для выживания, созданный с учётом ошибок и практических потребностей. Он еще ждал свои чары, но уже был готов служить верой и правдой своему создателю и хозяину.

Рун было целых семь: к каждой из них нужно было добавить мою магию. Даже с моей усиленной «кольчугой» и всеми «чётками»-браслетами, моих внутренних запасов хватило бы от силы и с натяжкой лишь на две такие руны за один раз. Нужно было что-то большее, чем моя «кольчужка».

И я нашёл выход: пока я ковал и перековывал, отливал и переплавлял, пытаясь добиться идеальной формы и сути меча, одновременно я занялся изготовлением своих новых батарей. Взял бронзы, расплавил и отлил в песчаную форму простые плоские диски: тонкие, в диаметре — с небольшой обеденную тарелку (радиус постепенно рос). В центре каждого диска при отливке я оставил отверстие, чтобы их можно было нанизать на стержень. Таких дисков я делал по нескольку в день, а потом зачаровывал каждый по отдельности, не жалея сил, меткой «+10/15/20…/100 единиц максимальной маны». Эффект был ограничен размером и качеством бронзы, и моим мастерством да текущим запасом духа, но даже такой объём вскоре был колоссален по сравнению с моими внутренними запасами.

Получилась своеобразная «игрушка-пирамидка» на толстом стальном стрежне: стопка бронзовых дисков, надетых один на другой. Эту конструкцию я подрубил к мановым генераторам на крыше моей кузни, коих я тоже сделал еще несколько штучек (большего размера). Теперь они накапливали энергию окружения круглосуточно. А когда мне нужно было огромное количество маны, я просто подносил руку к этим дискам и, сосредоточившись, «выкачивал» необходимый мне объём. В моей голове невольно звучал до приятно-грустной ностальгии знакомый характерный шум из старой компьютерной игры (с детства моей прошлой жизни): низкий электронный гул, когда немой персонаж в очках и с монтировкой в руке, одетый в чёрно-оранжевый комбинезон, подключался к одному из странных энергетических щитков и пополнял энергозапас своей защитного костюма. Эта параллель заставила меня на секунду ухмыльнуться. Но метод работал безупречно и был чертовски удобен.

Так что теперь, с этой огромной внешней батареей, я мог позволить себе нанести все семь рун на клинок за раз. Я продумал каждую из них, учитывая мои ограничения и возможности, а также ранее приятые решения. В связи именно со всем этим, я подумал, что мой меч должен был быть посвящен Ангберу, богу Огня и Кузнецов.

Первая и вторая руны (у самого основания клинка) несли одно и то же зачарование: родство со стихией огня +1 для носителя. Вместе с моим кулоном уже получалось целых +3.

Третья же руна была другой: она давала самому клинку защиту от стихии огня +3. Это была мера, чтобы клинок сам не пострадал от высоких температур.

Четвёртая и пятая руны (ближе к центру): добавляли в сумме +40 к максимальной мане владельца. Это был дополнительный боевой аккумулятор, помимо «кольчуги».

Шестая руна была духовным генератором, а вернее даже насосом, что выкачивал ману с окружающей среды: она давала +5 единиц восстановление маны в час. Это обеспечивало медленную, но постоянную подпитку внутреннего запаса, чтобы клинок не был полностью зависим от внешних источников.

Седьмая руна дублировала шестую, доводя мановую регенерацию до целых 10 единиц в час.

Руны на мече — это были уже совсем другие, сложные метки: каждая из них требовала высочайшей сосредоточенности и колоссальных затрат маны. К концу процесса я был истощён и весь в поту, но в моих руках лежало уже настоящее могущественное зачарованное оружие, артефакт что я назвал: «Клинок Ангбера (Мк I)».

Однако даже сейчас останавливаться было рано, за оставшееся время я должен выжать максимум из своей кузни и моих достижений в этом месте. Мама, Аня и я: мы взяли толстую, дублёную кожу и сделали мне пару надёжных наручей. Внутри, между слоями кожи я вшил тонкие пластинки из бронзы, на которых были нанесены простые защитные метки: в сумме дающих защиту от огня +8. Это тоже была колоссальная сумма маны, но с использованием моего внешнего аккумулятора задача стала выполнимой.

А ещё я попросил маму и Аню помочь сшить для моего меча особые ножны, со скрытыми медными вставками внутри. Они были не просто кожаным чехлом, а, естественно, предметом зачарованным меткой, что примерно звучала как: «Восстановление прочности покоящегося оружия +1 единица в час». Эти чары должна была постепенно «залечивать» микроскопические повреждения на лезвии за счет духа, которые могли накапливаться при даже обычной носке и использовании. На эту руну ушло много маны, но результат, я надеялся, должен был оправдать средства.

Всё это снаряжение: наручи и ножны, содержало в себе не только зачарования и обычный металл, но и дополнительные миниатюрные, скрытые бронзовые элементы — те самые «заплатки». Это были мои собственные мини-генераторы или мини-аккумуляторы, гораздо менее эффективные, чем полноценные диски на крыше, но способные медленно накапливать и отдавать ману для поддержания лёгких чаров. Пускай ничто не вечно, однако я надеялся, они хорошо и долго прослужат мне: помогут в долгих походах и странствиях по мирам-осколкам.

Время до отъезда текло неспешной рекой тёплых, долгих летних дней. Кристалл на монолите медленно переходил из утреннего румяного оттенка в ярко-жёлтый, ослепительный, горячий, наполнявший Зорень сухим теплом.

Разумеется, я не все время проводил безвылазно вблизи своих горнов. Любые свободные от подготовки к отъезду минуты я старался проводить с родными. В эти дни, как и прежде, я окунулся в привычный, уютный мир семейных забот и простых радостей: это была моя отдушина и одновременно возможность подарить себе и им пару минут радостного покоя и мирной повседневности.

С отцом Степаном я помогал по домашнему хозяйству: ремонтировали крышу сарая, где подтекало после прошлогодних дождей, укрепляли забор, чинили старый плуг для соседа. Степан с гордостью демонстрировал силу серебряного перстня, который я подарил ему: плетя новую изгородь, он поднимал и устанавливал тяжёлые дубовые колья почти одной рукой без особых усилий. Но чаще всего мы просто работали молча, плечом к плечу, находя в этой совместной работе особое понимание. Отец иногда бросал на меня косой взгляд, будто видя в моих руках нечто большее, чем просто упорство сына, но ничего не говорил, лишь хвалил за усердие.

С мамой Анастасией время проводилось за другими вещами: я помогал ей натаскать воды из колодца, колоть дрова для печи, чистить и резал овощи, мыть крупу для супа. Она всё ещё носила на шее тот самый кулон с треснувшей яшмой, касаясь его кончиками пальцев в минуты задумчивости. Вечером мы часто сидели вместе на лавке у крыльца, просто молча, глядя на закат, слушая вечерние голоса птиц и треск сухих веток в очаге. Эти моменты безмолвного единства были бесценны: они наполняли меня силой и напоминали, что именно я защищаю.

Однако самые насыщенные часы я проводил с Аней. Она словно ещё раз преобразилась с тех пор, как начала учиться. Те лесные походы с Тарасом раскрыли в ней что-то первобытное и талантливое. Мы ходили в лес практически каждый день, когда это было возможно по моему плотному графику, особенно теперь, когда снег сошёл и слякоть окончательно обсохла.

Мы занимались всем, чем могла наградить окружающая нас природа: с весны собирали первые побеги и дикий лук, потом пошли грибы, вроде бы: подберёзовики, подосиновики, позднее грузди и рыжики. Аня замечала их с невероятной точностью, даже под слоем прошлогодней листвы: её зрение, усиленное кольцами, было невероятно острым. Она уже научилась различать съедобные от ядовитых не только по виду, но и по едва уловимым запахам и даже по окружению: какая трава вокруг растёт и так далее. Она могла определить, что именно здесь проходило стадо косуль, по следам на земле и по обгрызенным почкам.

Приходило и время ягод: земляники, черники, малины, брусники. Мы ходили с корзинками и собирали их, иногда по пояс в папоротнике, а где-то и вовсе пробирались через густые заросли. Я был там больше в роли вьючного мула: нёс тяжёлые сумки, корзины, припасы, обеспечивал тыл, пока Аня вела нас по тропинкам. Еще бывало мы брали с собой небольшие корзинки для хвороста и сухих веток, чтобы пополнить запасы дров для печи или для моих горнов.

Иногда мы брали простые удочки, которые Аня сделала сама, из гибких ивовых прутьев, ниток и крючков, выкованных у меня в кузне. Мы ходили на отдалённый затон реки, где вода была тихой и не было опасных следов вокруг. Там мы ловили рыбу: окуней, плотву, а иногда и небольших щук. Аня была очень терпеливой и тихой: она могла подолгу сидеть на берегу, едва дыша, не шевелясь, пока рыба не клюнет. Хотя в этом девственном (относительно моего прошлого) мире, рыбы тут было полно. Моя же роль была больше в том, чтобы разжечь костёр и приготовить улов на углях: это у меня получалось лучше, особенно с моим огненным даром. Первый раз это было настоящее шоу, когда я пафосно вытащил свой огненный меч из ножен, направил его в центр пирамидки из хвороста и поджег одной своей волей: девочка была в восторге.

Истинное свое искусство Аня показала на охоте. С луком Тараса, который он ей подарил, она достигла уровня, поражавшего даже опытных охотников (они не могли поверить, что все это делает всего лишь пятнадцатилетняя дама). Мы часто ходили на зайцев и птицу. Аня могла выследить зайца-беляка по едва заметным следам на рыхлой земле, подойти к нему на расстояние выстрела, затаив дыхание и почти слившись с окружающей средой. Её выстрелы были точными и быстрыми: она предпочитала стрелять в голову, чтобы не портить шкурку (сразу вспомнил нашу первую вылазку с местным Егерем этой зимой). Я восхищённо наблюдал за ней: её движения были плавными, точными, экономичными. Она уже давно определила все тропы и участки леса, где обитали потенциально опасные хищники: стаи серых волков, свирепые вепри и медведи. Она знала, где могли находиться их логова и «гнёзда» гоблинов и тщательно избегала этих мест, меняя маршруты. Это было не просто знание теории от Тараса: это уже было глубокое, интуитивное понимание леса, как собственной ладони.

Местный главный охотник, наш строгий и неразговорчивый учитель, бывало сопровождал нас в этих вылазках. Он больше не наставлял, а лишь наблюдал, как Аня ведёт нас по лесу. Со стороны он казался суровым, но я не раз замечал, как его глаза под нависшими веками светятся гордостью за свою ученицу. Он даже нахваливал её за ее спиной, что было редкостью для сурового охотника:

— Словно лиса, что пробралась в курятник: она бы точно ушла с добычей в зубах, и её бы никто не нашёл.

Тарас, конечно, иногда ворчал, что девчонке не место в таком деле, но в его ворчании уже не было прежнего скепсиса, а лишь привычная старая грубость, за которой скрывалось уважение.

Сверх этого, наш покой и относительное уединение всегда были под прикрытием: Катерина Быстрая никуда не девалась. Она следовала за нами незримой тенью: иногда мы лишь слышали хруст ветки где-то позади, но никогда не видели её, пока она сама не покажется, мы быстро привыкли. Катя охраняла наш покой: её зоркие глаза и тонкий слух были всегда настороже. Она не мешала нам, не вмешивалась в наши занятия, но её невидимое, еле ощутимое присутствие было постоянным напоминанием: мир вокруг не так безопасен.

Так и проходили наши летние вылазки: втроём, вчетвером (с Тарасом или без), но всегда под незримым присмотром охранницы. Эти походы были не только вылазками за пищей, но и уроками выживания, сближения. И, как я начинал осознавать, последним глотком тихой зоренской жизни перед тем, как мне нужно будет шагнуть назад. Это сложно, но порой необходимо сделать шаг назад, прежде, чем вновь пойти вперед: неизбежный путь в поисках силы и безопасности для тех, кого ты любишь.

Вечер в доме Громовых выдался тёплым и тихим. На столе стояла глиняная миска с тушёной капустой, посыпанной жареными грибами и луком, дымился нежный, насыщенный бульон, был свежий хлеб, испечённый мамиными руками, пахнущий медом и душистыми травами. Ужин готовили вместе: я, мама, Аня. Катерина Быстрая, как обычно, отказалась, но мы особо и не настаивали: она предпочла караулить снаружи.

Мы сидели за столом, ели почти в молчании, наслаждаясь уютом и теплом печи. Но у меня в груди сидел заноза: то самое решение, которое я принял для себя. Проглотив последний кусок хлеба и отпив из кружки с травяным отваром, я аккуратно поставил её на стол.

— Мне нужно кое-что сказать вам, — мой голос прозвучал чересчур громко в тишине.

Три пары глаз мгновенно устремились на меня. Степан перестал есть, Анастасия замерла с поднятой ложкой. Даже Аня, обычно спокойная под взглядом других, подняла взгляд: я увидел в её глазах что-то похожее на угасающий свет и готовность к услышанному.

— Я должен уйти из Зорени, — произнес я прямо и чётко, стараясь не смотреть в глаза. — Не насовсем, но на какое-то время.

Воздух в комнате словно сгустился. Степан медленно опустил руки на стол.

— Объясни, — прошептала Анастасия, её голос дрогнул.

И я объяснил: говорил спокойно, но твёрдо, без пафоса. Я говорил о той угрозе, что уже приходила к нам, о том, что в следующий раз те, кто придут, будут не так глупы, не так самонадеянны и, вероятно, не так слабы. Я говорил, что на меня (на источник этих магических побрякушек на аукционах Аргониса) будет обращено повышенное, растущее с каждым днём внимание. И что пока я здесь, моя семья, мы в опасности.

— Я дал себе месяц, пока не вернётся Василий, — сказал я. — С ним посоветуюсь, куда и как можно перебраться, чтобы работать и учиться, но быть на безопасном расстоянии от вас. — Виновато взглянул на их лица.

Отец молчал, его лицо было непроницаемым, но я видел, как в его глазах мелькает понимание и боль. Мама опустила голову, её плечи слегка согнулись.

— Я… мы… мы всегда готовы держать оборону, — проговорил наконец Степан. — Как в прошлый раз. Я и Катерина…

— Отец, откровенно говоря, нам просто повезло. — перебил я мягко, но уверенно. — Удача не вечна, нужно что-то помимо нее.

На столе воцарилась долгая, тяжёлая пауза. Аня ничего не сказала, просто сидела, плотно сжав губы и уставившись в свою почти пустую тарелку

Тогда я вынул из кармана небольшой замшевый мешочек и положил его на стол рядом с мамой и отцом.

— Я приготовил вам кое-что. Я мало что смогу сделать для вашей защиты и вас, пока меня не будет рядом, но это хоть что-то.

Из мешочков я извлёк два серебряных обруча. Они были довольно широкими, массивными, выкованными из чистого серебра, которое я плавил сам. Каждый обруч был украшен гладкой полированной вставкой из той же бордово-красной яшмы, что и на мамином кулоне. Я отдал один маме, другой отцу. Они оба были зачарованы на здоровье +5.

— Прошу вас, носите их высоко на руке, скрывая под одеждой. Никому не показывайте, абсолютно никому.

У нас с Анастасией и Степаном был непростой разговор. В глазах мамы я увидела ту же тихую грусть и страх потери. В глазах отца — понимание. Он первый надел этот обруч. Анастасия долго рассматривала вставку из яшмы, а потом надела обруч на запястье правой руки над локтем, подкатала рукав рубахи, чтобы скрыть его.

Дальше я рассказал им о моём последующем завтра утреннем и вечернем монтаже на крыше: небольшой, плоский, тёмный и неприметный для глаз посторонних мановый «ветряк» (последней модели из моих экспериментов) и о том, что размещу замаскированное хранилище маны за печью. На нем сверху была небольшая плитка, на которую им следовало раз в месяц класть обручи на ночь, чтобы подзарядить.

— Вы можете класть свои перстни и обручи туда на ночь, раз-два в месяц, чтобы поддерживать работоспособность артефактов. Я проверил: этого точно будет достаточно. Но, пожалуйста, это факт тоже надо скрывать ото всех.

Степан и Анастасия молча кивнули: они понимали серьёзность. Их лица выражали тревогу и скорбь, но не упрёк.

И тут Аня положила свою ложку на стол со звонким стуком. Все обернулись к ней. Её лицо было бесстрастным, но глаза горели.

— Меня, если что, не спрашивают? — её голос был низким, но полным решимости. Она подняла на меня свой взгляд. — Куда ты — туда и я.

Несмотря на все уговоры родителей, мои попытки представить, как опасно это будет для неё, она вновь была непреклонна и твёрдо заявляла, что не будет, не сможет просто сидеть и ждать, надеясь на лучшее.

— Мои навыки охоты, выживания и стрельбы из лука гораздо выше твоих, — отрезала она сухо. — я точно не буду обузой.

Она говорила уже не как обиженная девочка, а как опытный, рациональный человек, взвешивающий свои возможности. Я смотрел на неё и видел в её глазах не просто упрямство.

Аня была права: её навыки и многие параметры, благодаря моим артефактам, постоянным тренировкам у Тараса и самостоятельным походам в лес, действительно были гораздо выше моих: возможно, я был сильнее в ближнем бою, в магии, ловок в кузнице, но в лесу, в дикой природе, на долгой опасной дороге я всё ещё, по сути, беспомощен.

Если бы мы были группой авантюристов, то я был бы в роли отвлекающего авангарда, а она разящего арьергарда. Я бы мог ваять для нее различные артефакты, а она помогала бы мне добывать ресурсы и разные нужные вещи. Да и в дороге не было бы так опасно и тоскливо одному. Мы действительно могли стать надёжной командой.

Родители пытались возражать, но Аня была непоколебима. Да и Степан, посмотрев на Аню, на её упорный, почти металлический взгляд, вздохнул и опустил голову:

— Ты всё-таки в отца, девочка. Упёртая, как скала. Ладно, иди, но если что-то случится…

— Мы будем держаться вместе, — быстро ответила Аня. — Мы не будем безрассудными.

Вопрос «куда?» повис в воздухе. На него ответа пока не было. Для этого нужно было дождаться купца Василия.

План ухода из Зорени был, но направление оставалось туманным. Я знал, что есть как минимум два портала, ведущие к соседним осколкам: один из них был на юго-западе, в сторону Глыбограда, второй — куда-то на север, в ещё более холодный, суровый мир. С тех пор, как я родился в Зорене, мне было привычно, что «юг» означал тёплое направление, а «север» — холодное, ну, это, как и в моём прошлом, но там то была одна планета (и я жил в северном ее полушарии), а не многочисленные парящие в чем-то плоские миры. Но пока что, как местные определили для себя другие стороны света, меня особо и не интересовало: мне было не до того.

Чтобы узнать больше, я решил поговорить с теми, кто мог знать больше. Я подошёл к старейшине Ефиму, когда он сидел на лавке у своего дома со своим старым другом, греясь в лучах утреннего солнца.

— Ефим Васильевич, а у нас в Зорене только два портала? На Глыбоград и на Север, да? — спросил я.

Старик повернул на меня свои мутные, невидящие глаза и хмыкнул.

— Гм… Два рабочих есть, да. Но самих-то ворот, то есть развалин, их, может, и больше было.

Это заинтересовало. Оказалось, в лесу, на довольно приличном расстоянии от деревни на западе, есть руины древнего портала. Старые охотники и лесники, ходившие на дальние расстояния, проходили мимо. Там остались лишь руины: огромные глыбы камня с остатками резьбы. Никто не знал, куда он вёл. Говорили, что разрушен он был кем-то очень-очень давно, возможно, ещё до основания Зорени или самого королевства.

— А на восточной границе за полями тоже есть, — добавил в беседе старик Семёныч, живший в дальней заимке возле пасеки. — Но он мёртв с самого основания деревни. Ещё мой дед рассказывал: пришли сюда и хотели им пользоваться, а он не светился, ни в какую, даже королевские маги приезжали, пробовали запустить: бес толку. Что за ним, тоже загадка.

Эта информация была любопытна, но, опять же, совершенно бесполезна для моих целей. Куда бы я ни пошёл, неработающие порталы меня не устраивали. Это было как знать, что у тебя стоит сломанный ржавый автомобиль на заднем дворе: интересно, но толку ноль.

Таким образом, у меня оставалось только два возможных направления: через портал на юго-запад в Глыбоград или же на северный осколок.

После разговора со знахаркой Марфой, выяснилось кое-что и про северный портал. Она говорила, что за ним лежит осколок, который люди здесь называют «Зимний Утёс». Климат там действительно намного холоднее нашего: по её словам, зимой там метели и лютые морозы бушуют месяцами не переставая. Цивилизация там куда более суровая и, возможно, даже неприветливая к чужакам. Но, с другой стороны, там меньше шансов, что кто-то будет меня выслеживать из Аргониса (хотя, кто его знает). Но также меньше и возможностей для нормальной жизни.

Портал же в Глыбоград: у них есть горы, каменоломни, пещеры с минералами, возможно, даже с ремесленниками, знакомыми с металлургией и магией, у них есть собственные торговые пути и караваны, включая нашего Василия. Это был более логичный и предсказуемый путь: я мог попасть в Глыбоград, затем, при желании, через другие порталы отправиться куда-то ещё, возможно, даже в менее населённый, спокойный осколок, где было бы достаточно безопасно и при этом более-менее развито.

«Нам нужна безопасность, но не уединение в глуши», — подумал я. Мне нужен был доступ к материалам, к информации, к возможностям учиться и развивать свой дар дальше. Исходя из этого, Глыбоград выглядел более подходящим вариантом. А там либо остаться, либо двинуться дальше по его собственной сети порталов. Но точное решение нужно было обсудить с Василием человеком, который знал дороги, людей и риски лучше меня.

Караван Василия-купца вернулся в Зорень как мираж после долгого отсутствия. Его пять повозок появились на дороге, когда кристалл на монолите светил на самом пике своей активности, наполняя воздух теплом.

Я наблюдал на подходе: впереди, как всегда, шел Борис Каменев. Но я заметил, что команда охраны была не такая, как в прошлые заезды. С Борисом шел Лев Зоркий с своим луком за плечами, Игнат Рыжебород с бородой и все такое, а также рядом еще двое вооруженных мужчин: один в простой кольчуге, второй в кожаной броне. Я поздоровался с ними и познакомился: первого назвал себя Леонидом, второй Михаилом.

Василий-купец выглядел веселым и довольным: его глаза были яркими и азартными. Он и в этот раз, видимо, заработал много золота в Аргонисе и, естественно, ждал очередных поставок от меня. А я планировал сообщить ему совсем не веселые новости.

Я подошел к начальнику предприятия и кратко поздоровался:

— Василий, добрый день.

Мы быстро договорились встретиться в его доме после разгрузки и отдыха.

Вечером, когда «солнце» уже начинало готовить красные оттенки неба, я пришел в арендованный дом торговца вместе с Катериной Быстрой и Аней. Аня и Катя уже были в курсе ситуации, помимо этого, моя сестра отправится со мной в мое путешествие, я ей полностью доверяю, поэтому ей тоже необходимо все знать и принять участие в обсуждении. Мой партнер не возражал.

Мы сидели в небольшой, но хорошо оборудованной комнате у купца. Я рассказал ему о ночном нападении на наш дом, о трио «Иглы», «Тишины» и «Крота», о цели их прихода и немного о их текущей судьбе. Сказал, что наш дом был защищен опытной авантюристкой Катериной, за что ей и Василию большое спасибо. Однако после этого я резонно принял решение временно прекратить торговлю моими магическими перстнями пока всё немного не успокоится. Кроме того, я говорил о моём желании покинуть Зорень на некоторое время: не насовсем, но для обеспечения безопасности своей семьи.

Василий молча слушал, выпячивая лоб и вглядываясь в мои глаза с тревогой и пониманием.

— То есть: ты собираешься уйти, и я не должен ждать от тебя поставок в ближайшее время? — резюмировал он.

— Именно так, — подтвердил я. — На время, пока я не смогу убедиться, что угроза и опасность не миновала. Кроме того, мне нужно время и место для новых приготовлений.

Далее я изложил: для продолжения нашего партнерства позднее, ему надо будет придумать способ вести дела с производителем (через меня) более тайно, и уж точно это никак не должно касаться моих родителей.

Василий сидел, размышляя, его ранее веселое лицо было теперь серьёзным и озабоченным.

— Ты размышляешь правильно, — сказал он. — Да, безопасность важнее прибыли…

Купец кивнул, признавая сложность и необходимость новых мер.

— Мне надо поразмыслить об этом, — сказал он.

Так мы сошлись на том, что нам надо хорошо продумать наши дальнейшие действия: выбрать подходящий осколок для нашей длительности и грамотное прикрытие поставок товара и нашей связи.

После этого Катерина рассказала подробнее о нападавших и о их банде, связях и предположительном заказчике: кто-то из дворян Аргониса. Василий внимательно слушал этот доклад авантюристки, его лицо стало ещё более грозным.

Было обсуждение возможного дальнейшего пути, делец также согласился, что идти на север — дело сомнительное. А если я хочу уйти через портал в Глыбоград, возможно, Василий бы мог взять меня под свое крыло на часть маршрута.

Далее Василий откинулся на спинку массивного кресла, сплёл пальцы на животе и задумчиво прищурился, обдумывая мой вопрос. За окном уже горели первые звёзды — кристалл на монолите потускнел, окрашивая небо в тёмно-красный.

— Варианты есть, — начал он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Но все они с нюансами.

Он наклонился вперёд, опёрся локтями о стол.

— Первый — Глыбоград. Небольшой торговый узел в ближайшем радиусе. Там всё что нужно кузнецу: руда, слитки, инструменты, мастерские в аренду. Цеха, рынки сырья, заказы от авантюристов и стражи. Но… — он поднял палец, — там же и самая плотная конкуренция. Каждый третий — ремесленник, кузнец или оружейник. И если твои изделия начнут выделяться — вопросов будет много. Гильдии и любые объединения не любят чужаков без документов и рекомендаций.

Катерина кивнула, подтверждая его слова.

Василий продолжил:

— Второй вариант — Каменный Брод. Небольшой осколок на юго-западе от Глыбограда, через два портала. Пограничное поселение у развилки торговых путей. Там спокойнее: меньше народу, меньше внимания. Есть рудники в горах, простой люд, авантюристы проходят мимо по заданиям. Можешь снять мастерскую, работать без лишних глаз. Минус — меньшее разнообразия сырья, всё надо везти или добывать самому. И заказчиков поменьше.

Он замолчал, потёр подбородок.

— Третий вариант — Серебряная Лощина. Дальше на запад, через три портала от Глыбограда. Старый осколок, там добывают серебро и редкие руды. Дварфы держат часть шахт, люди — торговлю и ремесло. Металла хватает, но там свои порядки: чужаков пускают неохотно, надо договариваться с местными старейшинами или откупаться. Зато если примут — никто не будет лезть в твои дела. Закрытое сообщество.

Василий выдержал паузу, глядя мне в глаза.

— И четвёртый вариант, самый дикий, — Пепельные Пустоши. На востоке, через Глыбоград и ещё два портала. Там почти ничего нет: заброшенные руины старой цивилизации, пепел вместо почвы, редкие поселения авантюристов и изгоев. Но там же — древние залежи руды, которую никто не трогал веками. И никакой власти. Полная свобода, но и полная опасность: монстры за порогом каждого лагеря.

Он откинулся назад.

— Вот твои варианты. Глыбоград — доступ ко всему, но риск внимания. Каменный Брод — тихо и скромно. Серебряная Лощина — богато, но закрыто. Пепельные Пустоши — свобода через риск в виде местных нежелательных элементов и многочисленных монстров.

Аня рядом со мной слушала внимательно, её пальцы барабанили по столешнице — она явно уже прикидывала плюсы и минусы каждого места.

Тишина в комнате была настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. Мы все размышляли над предложенными Василием вариантами: я мысленно взвешивал каждый, представляя себе пыльные улочки Глыбограда, суровые лица горняков Каменного Брода, замкнутый мир Серебряной Лощины, мрачные и опасные Пепельные Пустоши.

И тут тихий, но твёрдый голос Ани нарушил эту тишину.

— Может проще будет вернуться куда-нибудь в пригород Аргониса? — спросила она, глядя не на Василия, а прямо мне в глаза.

Мой первый импульс был сразу отмести эту идею: Аргонис — это место, откуда пришла угроза, где всё могло начаться и закончиться ещё быстрее, чем здесь. Но прежде чем я успел что-то сказать, Василий резко поднял бровь, затем его глаза сузились, и на его лице мелькнуло выражение не удивления, а внезапного осознания.

— А что… — проговорил он медленно, растягивая слова. — Это даже очень хороший вариант.

Мы все уставились на купца. Катерина наклонила голову, её взгляд стал оценивающим. Аня не дрогнула, ожидая продолжения.

Торговец поднялся с кресла и начал расхаживать по комнате, сопровождая свои слова жестами.

— Во-первых, — подчеркнул он пальцем, — в столице можно найти всё, что нужно. Лучшие сорта стали, редкие сплавы, инструменты, которые не купишь в Глыбограде, кузнечные трактаты, которые не найдешь ни в одной библиотеке. Информация там течёт рекой. Если хочешь развивать своё дело — Аргонис даёт максимум возможностей.

Он остановился, повернувшись ко мне.

— Во-вторых, в столице легче всего затеряться и скрываться. Это огромный муравейник: сотни тысяч людей в стенах и за ними. Пригороды, слободы, трущобы, мастерские. Если поселиться не в центре, а на окраине, в квартале ремесленников, то можно годами жить, и никто не вспомнит твоего лица.

Это был логичный и практичный аргумент. В столице, благодаря масштабу, действительно было проще затеряться, чем в небольшом провинциальном Глыбограде, где каждый чужак вызывает интерес.

— В-третьих, — продолжал Василий, — там гораздо легче тайно передавать товар мне. Мой караван возвращается в Аргонис регулярно. Я могу заезжать к тебе под видом обычного покупателя или поставщика материалов, а лучше посылать доверенное лицо, либо же еще лучше организовать встречу в каком-то условном месте. Мы будем в одном городе — встречи можно устраивать, не привлекая лишнего внимания: в переулках, на рынках, в трактирах.

Катерина кивнула:

— С логикой не поспоришь. В городе проще устроить незаметную встречу, чем ждать, пока по дороге не приедешь из далёкого мира-осколка.

— В-четвертых, — Василий снова поднял палец, — я, мой караван, мои люди (включая команду Бориса Каменева) можем доставить вас прямо до места. Для вас я, наверное, даже могу подыскать место, где бы ты мог работать, а Аня — помогать тебе, либо устроиться в моём управлении, либо быть твоей помощницей. Вам не придётся путешествовать одним или нанимать ненадёжных проводников через неизвестные миры. Вы поедете с караваном, как обычные пассажиры или рабочие. Да и путь изведанный и короткий: это безопасно.

И, наконец, — Василий заглянул мне в глаза, — пятое: я сам буду рядом, как партнёр и как прикрытие. Моя сеть, мои связи, мои возможности. Если что, то я смогу помочь быстрее и эффективнее, чем если бы вы были за несколькими порталами.

Он умолк, давая нам время всё обдумать. Идея действительно была далеко не глупой. Она была прагматичной и логичной, хотя, конечно, в ней были свои риски. Но они были управляемыми.

В моей голове, признаться честно, уже возник небольшой соблазн увидеть другие миры, пройти по неизведанным мной тропам, исследовать новые земли. Но сейчас это была роскошь, которую я не мог себе позволить. Сейчас была нужна безопасность, стабильность и доступ к ресурсам. Аргонис давал всё это, пусть об осторожности все равно следовало не забывать.

Я взглянул на Аню: она смотрела на меня, и в её глазах читалось не просто согласие, но и некоторая уверенность в том, что именно это решение будет верным.

Катерина Быстрая, стоявшая у стены, произнесла:

— Я считаю, это самый взвешенный план. Я смогу присматривать за вами, пока вы будете устраиваться, а потом, возможно, вернусь к своим делам, но тоже буду на связи.

Я медленно выдохнул. Мысль об Аргонисе всё ещё вызывала у меня тревогу, но это была тревога нового старта, а не безвыходности. Это был план, а не отчаяние.

— Хорошо, — тихо сказал я. — Значит, едем в Аргонис.

Все кивнули в знак одобрения: Аня — решительным кивком, Катерина — коротким и не менее решительным «хорошо». Василий улыбнулся.

И тут торговец будто что-то вспомнил. Повернувшись, Василий подошёл к массивному дорожному сундуку, стоящему в углу комнаты. Щёлкнул замком, откинул тяжёлую дубовую крышку. Внутри виднелись аккуратные стопки одежды, свитки, инструменты и несколько кожаных мешков. Василий выудил один из них — небольшой, но тугой мешочек из плотной вощёной кожи, затянутый кожаным шнурком. Он положил его передо мной на стол, и мешочек звякнул знакомым, металлическим звуком. Моя доля от продажи партии перстней, которая ушла с последним караваном. Даже с учётом всех расходов и вложений, прибыль была значительной. И тут же Василий достал из глубины сундука ещё один предмет — небольшую, но явно старинную книгу в потёртом кожаном переплёте. Кожа была тёмно-коричневой, почти чёрной, с выбитыми по корешку и передней крышке замысловатыми желто-красными орнаментами, напоминавшими языки пламени, спирали и незнакомые руны.

— Это, — сказал Василий, медленно протягивая книгу, — оказалось не так-то просто найти. Продавец сначала и не хотел с ней расставаться, говорят, книга из частной коллекции какого-то зажиточного магистра. И так и эдак уговаривал, пришлось почти умолять. В итоге вытянули её за шесть золотых и то, потому что книга очень старая и уже пребывала в плохом состоянии.

Он тяжело вздохнул, видимо, эта цена реально была для него высокой, и он не приукрашивал её стоимость.

— Естественно, все расходы будут за твой счет, — Василий кивнул в сторону лежащего на столе мешочка. — Так что в нём покоится не тридцать одна монета, как могло быть, а всего двадцать пять, но это то, что ты просил, так что, не жалуйся.

Я не мог сдержать улыбку и немедленно взял книгу в руки. Она была тяжёлой для своих размеров, и переплёт был словно тёплым. Стоило пристальнее вглядеться в узоры, они как будто оживали в свете лампы и казалось, что пламя вот-вот охватит обложку, а затем и всю комнату. Я был искренне благодарен: отблагодарил своего партнёра не только за прибыль, но и за его труд и старания, который он вложил в поиски такой специализированной вещи, а также за его преданность и порядочность, ведь, судя по всему, он не взял с меня не единой лишней копейки за этот талмуд.

Ощущение не было двойственным: это было приобретение того, что может стать ключом к развитию моей магии и все равно, что на эти деньги можно было купить шесть взрослых здоровых коров, дающих молоко. Решение было абсолютно верным.

После этого Василий расщедрился очередным экзотичным для нас деревенщин чаем. Также был небольшой медный самовар, глиняные чашки и тарелка с какими-то новыми столичными сладостями: засахаренными фруктами, ягодами и сухофруктами с пряностями. Мы провели ещё около часа в спокойной беседе, обсуждая некоторые детали предстоящего отъезда: что брать с собой (важными были только мои инструменты, и книги, остальное можно продать, подарить или оставить на хранение родителям). Удачно, что все слитки и ресурсы мы сможешь взять с собой, ведь у нас будет целый конвой, я также решил прикупить для себя с моей сестрой отдельную повозку у местных. Тем более, что эти повозки все равно делал я с моим отцом, так что, за качество мог быть уверен. Еще мы поговорили о том, как будем общаться в городе (тайные шифрованные письма через доверенных людей, секретные встречи). Катерина уже давно откланялась, а мы ещё на час остались, обсудить тонкости финансов.

Мы распрощались уже глубокой ночью. Наш отъезд был назначен через два дня: время на сборы и прощания было совсем немного.

И, как будто этого было недостаточно, когда я вышел из его дома, в голове пронзительно всплыло: завтра, 1-го числа месяца Сол (между июнем и июлем — середина лета) — мой день рождения. Мне исполняется 13 лет. Кажется, детство уже точно кончилось. Во всяком случае, уже как год кончилась та часть жизни, где можно было позволить себе глупости, детские игры и относительную безопасность. Хотя, день рождения — просто формальность для меня, мне на самом дело уже давно за 13. И все же, если сравнивать ту предыдущую жизнь, то тут в свои двенадцать я порой чувствовал себя гораздо взрослее, чем тогда в свои двадцать пять.

Следующее утро началось с тупой ноющей дрожи где-то внутри живота. Я лежал на кровати и смотрел в потолок сруба, на залитое светом от кристалла светлое пятно. Тринадцать — просто число. Мне не было радости, не хотелось вставать и праздновать. Сегодня предстояли сборы, прощания, последние приготовления к отъезду, который был назначен на завтра. Всё, что мы накопили, построили, с чем жили — сейчас приходилось разбирать, упаковывать, продавать или прятать.

Родители уже шевелились на кухне: слышались шаги, мягкие голоса, грохот посуды. Я встал и умылся ледяной водой на крыльце. Воздух был свежим и тёплым, как раз под «солнцем». Деревня просыпалась.

За завтраком отец положил передо мной кусок свежего хлеба, намазанный густым, пахнущим орехами мёдом. И сказал просто, без пафоса:

— С днём рождения, сын. Дал бы бог тебе здоровья да долгих лет. Вот только идёшь ты сейчас далеко и надолго, так что, береги себя и не делай глупостей.

Мама, стоявшая у печи, быстро обернулась, её глаза были влажными. Она молча подошла и крепко обняла меня: так крепко, точно не желая отпускать. Пахло свежеиспечённым хлебом, травами и чем-то тёплым, родным, что невозможно описать словами.

— Пусть всё у тебя сложится, сынок, — прошептала она. — Знай, что мы всегда тебя ждём.

Аня встала из-за стола и подошла к своему мешку. Она достала небольшой свёрток, обернутый в простую льняную ткань, развернула и протянула мне. Внутри лежала на вид новая, тщательно выделанная кожаная поясная сумка: кожа на ней была мягкой, прочной и с блеском.

— Твоя старая уже почти развалилась, — сказала она просто. — Я её перешила и добавила несколько внутренних карманов — тебе же нужно будет везде хранить свои кольца, камни, монеты и прочие безделушки.

Я взял сумку, провёл пальцами по прочным швам: работа была отличной для той, кто не являлась опытным кожевником. Как я понял, он перешила ее кожей, из зайцев, что лично добыла в лесу. Я снова почувствовал искреннюю благодарность и сказал ей спасибо.

После завтрака я отправился к своей баньке-мастерской, которая уже почти вся была разобрана на дрова, а вблизи нее стояла каменная грибоподобная кузня. Нужно было вытащить все инструменты, слитки, готовые изделия, которые я решил забрать с собой. И конечно, закутать в полотняные тряпицы, обмотать верёвками все мои зачарованные артефакты: кольца Степана, что он мне отдал, т. к. они сильно выделялись, сверкая на его руке, свою «пирамидку» из аккумуляторных колец, и парочку ветро-маногенраторв последней модификации. «Примулу», и, естественно, «Клинок Ангбера (Мк I)» с «кольчугой» я возьму с собой. Кроме того, следовала «потушить» метки на горнах. За кузней же я попрошу присмотреть отца. Она значительно теплее нашей избушки и имеет две мощные печи, потому им с мамой есть резон задуматься и разместить там кровать, чтобы переживать будущую зиму именно в ней.

День шёл своим чередом, переполненный сборами, упаковкой, прощаниями. После обеда, когда я уже упаковал большую часть инструментов и слитков в повозку, которую мы должны были взять с собой, на крыльце нашего дома появилась небольшая группа людей. Их легко было узнать даже издалека.

Во главе стоял Борис Каменев — всё такой же прямой и спокойный, со своим железным жетоном на шее. С ним были Лев Зоркий, с его длинными волосами, Игнат Рыжебородый, не расстававшимся со своим топором и щитом, что когда-то приобрёл в «Алой Подкове», и Катерина Быстрая, которая, естественно, пришла вместе со своими товарищами. Кроме них, были также два новичка — Леонид и Михаил.

Борис пристально взглянул на меня, его глаза были внимательными и чёткими.

— Слышали от Василия, что ты вновь уезжаешь с нами в Аргонис, — сказал он. — Дороги не всегда безопасны, но с нашей командой вы будете в неопасности.

Лев подошёл ближе, его лук был за плечами.

— Ну, Яру не впервой путешествовать с нами, — сказал он.

Игнат Рыжебородый просто хмыкнул.

— Теперь нас вообще шестеро! — произнес он. — Эх, теперь точно заскучаем…

Катерина Быстрая стояла немного в сторонке и тихо добавила:

— Тебе лишь бы выпить и хорошо подраться. — все засмеялись.

Новички, Леонид и Михаил, были молчаливы. Две бронзы среди железа. И пусть они были крепкими, опытными людьми, но всё же, неизвестными мне новичками, пускай их и лично отобрал Борис с командой. Репутация у них была хорошая, характер тоже и изначально они должны были остаться в этом поселении в роли моей охраны, но не свезло: планы изменились, хотя им все равно заплатят, а бронзовое задание засчитают, так что, не так уж все и плохо.

Василий-купец пришел позже, когда команда уже собиралась разойтись. Он выглядел уставшим, но, всё же, быстро взял себя в руки и вновь стал энергичным и уверенным.

— Все уже подготовлено? Ваша повозка и вы сами готовы? — спросил он.

Я всё ещё не всё собрал, но основные вещи были готовы. Я ответил, Василий улыбнулся.

— Хорошо, завтра с утра отправляемся. — сказал он. — На рассвете мы двинемся на портал в Глыбоград., как обычно, все по графику: 6 повозок вместе с командой Бориса.

Борис добавил:

— Помни, Яр, мы уже не раз говорили, но в большом мире всё не так, как в Зорени. Ты уже сам должен быть в курсе: там нужны осторожность и внимательность. Но не бойтесь, наша команда будет рядом, пока мы в пути, а потом в городе мы можем встретиться снова, если вы будете нуждаться в нашей помощи.

Игнат добавил:

— Если в столице будут проблемы, то просто ищи нас в трактире «Костяной череп» в квартале Ремесленников, как обычно. Мы там обычно пируем после заданий, да и все местные уже давно знают нас.

Лев, остался более сдержанным, но тоже сказал:

— Наш друг Дварф верно говорит: если что, обращайтесь к нам.

Новички молчали, но кивнули, подтверждая слова команды.

После разговора я упаковал ещё несколько вещей, которые должны были быть с собой в пути: несколько простых инструментов, книги и травы Марфы.

Когда «солнце» уже начинало потихоньку «заходить», превращаться в красный свет, команда Каменева попрощалась и разошлась. Василий тоже оставался на некоторое время, чтобы помочь с последними приготовлениями, также поговорил о разных вещах, в том числе о варианте нанять нам какого-то кузница для прикрытия и другие мысли. После и он нас покинул: ему также еще следовало много что подготовить в своей части конвоя. Аня помогала мне всё организовывать, упаковывать, и сделала несколько последних приготовлений для нашего пути: мы вместе проверили все наши артефакты и инструменты до последнего, чтобы они были либо хорошо спрятаны и упакованы, либо функциональными и готовыми к использованию в любых условиях.

Так день завершился: с чувством ожидания неизвестного пути, но с уверенностью в том, что, хотя мир менялся, вокруг нас были люди, готовые поддержать нас в наших шагах.

К вечеру дом начал заполняться гостями. Ни приглашений, ни званого ужина не было — это было стихийное, спонтанное собрание людей, с которыми я провёл всё своё детство, и кто хотел попрощаться.

Пришёл Ефим-старейшина с сушёными яблоками и наставлениями быть осторожным в большом городе. Пришла знахарка Марфа с небольшим пакетиком сбора трав «от городской тоски и для спокойствия духа», заваривала его каждому и рассказывала сказки про старые времена.

Прибежали местные ребятишки, я пока показал им, как управляться с простым топором, учил вырезать простую ложку, подарил каждому небольшую, но аккуратно вырезанную мной игрушку — деревянного медведя, волка или зайца. Их радостные улыбки были лучшим подарком.

Вечером родители поставили на стол ужин — не слишком роскошный, но от всего сердца: томлёную говядину с овощами, картошку, пекли пироги с капустой и мясом, была свежая сметана и варенье.

А за пару часов до ночи пришёл Тарас. Он стоял на пороге в своём потёртом плаще, с серьёзным выражением лица.

— С днём рождения, рыжик, — хрипло сказал он. — Смотри там, не болтайся попусту. Удачи тебе и поторапливайся, чтобы вернуться.

Он протянул мне небольшую кожаную ножну — для моего ножа «Примула». Она была обтянута старой, но прочной лосиной кожей, на поясе пришиты петли из прочной сыромятной кожи. Это был практичный и полезный подарок, который говорил о многом.

После захода, уже в полном мраке ночи, когда только звёзды на небе медленно плыли по небосводу, я сидел на крыльце вместе с Аней. Мы молча пили тёплый чай с травами, глядя в ночное небо.

— Хотя бы месяц попробуем пожить в Аргонисе, — тихо сказала Аня. — Будем осторожны, но, если будет слишком опасно, мы сможем уйти и в другой город, в другой осколок. Я помогу, как могу.

Я кивнул. День рождения прошёл тихо, без пафоса, без огромного пира. Но он был наполнен теплотой, заботой, искренними пожеланиями людей, которые стали моей семьёй. Это был подарок, который невозможно было купить или измерить в золоте: уверенность, что у тебя есть тот дом, куда можно вернуться, и люди, которые ждут тебя, несмотря ни на что.

Наступило ранее утро, предшествующее рассвету. Кристалл на монолите ещё только начинал разгораться, окрашивая небо тёплым румяным цветом. В доме Громовых был тихий, торжественный шепот.

Мы с Аней зашли на кухню, где уже стоял стол с простым, но тёплым последним завтраком в Зорени. Мама накрыла его со всем, чем только могла: свежий хлеб, варёные яйца с вкраплениями трав, тушёные ягоды, горшочек сметаны и чай из душистых трав. Родители сидели рядом, их лица были спокойны, но в их глазах была скрытая тревога и предчувствие будущей скорой разлуки.

После того, как мы съели завтрак, Анастасия достала из шкафа две новые, добротные холщовые рубахи для меня и Ани. Зеленая рубаха для меня и светло-синяя для Ани. Они были прочными, толстыми, идеально держали форму, и на них было вышито небольшое украшение — простой узор из ниток. Это был символический подарок, но крайне практичный: новые рубахи будут лучше защищать от ночного холода, пыли дорог, города, и напоминать о родном доме.

А Степан удивил меня особенно сильно: он вытащил из своего любимого инструментального ящика небольшой набор инструментов для тонкой работы по дереву. Здесь были набор стамесок с различными профилями (простые и сложные), несколько формовок, тонкие долота и небольшие ножи для резьбы, а также небольшой молоток и специальное шлифовальное оборудование для мелкой работы.

— Это для рукоятей мечей, мелких деталей, украшений, всё, что связано с деревянной частью, — сказал Степан. — Тонкая работа требует тонких и качественных инструментов. Это очень удобно, если ты решил заняться производством клинков, да и вообще для любых орудий с деревянными деталями. Бери и пользуйся как надо. Не волнуйся, у меня есть еще один набор, мой старый набор, однако я заказал у нашего общего знакомого новый, и он придет всего через месяц, как обычно.

Я был искренне благодарен и крепко обнял своих родителей. Они тоже обняли меня, и затянули девушку (Аню) в свои объятия. В тот момент я ощутил сильное тепло, что было только у этого дома, у моих родителей.

После утреннего завтрака мы вышли на крыльцо. Я помог Ане сесть в повозку, которую мы подготовили вместе с отцом: она была достаточно крепкой и вместительной, на ней уже находились несколько тюков и ящиков с сундуками с инструментами, металлом, книгами, артефактами и нашей одеждой. Повозка запряжена одной лошадью, которую я купил за золотой у местных. На ее крыше я поставил свой простенький ветро-маногенератор, что был соединен медной проволокой, что словно вьюн плелась по ребрам повозки и уходил в скрытий тряпками мановый аккумулятор в виде елочки. Мало ли что случится в дороге, а так у меня будет целая батарейка, чтобы подзарядиться. Я уже успешно умел воспламенять кончик своего меча, и переносить (заражать) пламя прямо на пораженную мной цель. В ходе испытаний это были бедные сухие пеньки да поленья. Полагаю, любому не понравится, если твое оружие или часть одежды загорится в ходе боя, как минимум это сильно отвлечет тебя.

Перед тем как тронуться, я помахал родителям, мама помахала рукой с платком и прикрыла лицо другой, чтобы попытаться сдержать свои слезы. Отец стоял твердо, сжав зубы. Аня также махала им и улыбалась.

Караван Василия-купца уже начинал вытягиваться к дороге. Борис Каменев со своей командой шел впереди. Игнат уже был на своей повозке, Лев уселся на крышу средней, а Катерина Быстрая стояла рядом с нашей и, как обычно, вглядывалась в предрассветный лес.

Мы присоединились к каравану Василия и заняли своё место в середине рядом со Львом. Вперед, в путь, мы возвращаемся в Аргонис!

Караван Василия плавно двинулся в путь. Я ехал на повозке рядом с Аней, а Катерина Быстрая, по обыкновению, шла чуть поодаль.

Первые часы прошли в почти полном молчании. Вокруг расстилались знакомые пейзажи Зоренского осколка: густые сосновые леса, поначалу изредка прерываемые полями, звенящая тишина нарушалась лишь щебетом птиц да скрипом колёс. Я смотрел на удаляющиеся контуры родной деревни, пока они не растворились в утренней дымке, и чувствовал, как в груди сжимается что-то твёрдое и холодное.

К полудню мы достигли границы безопасной зоны, отмеченной рядом древних, покрытых мхом монолитов. Их каменные стелы, испещрённые потускневшими рунами, если прислонится к ним, то они излучали едва уловимую вибрацию, от которой звенело и чесалось в ушах. За ними лес становился еще гуще и темнее.

Именно здесь, у самой границы, мы встретили портал. Он стоял в небольшой расчищенной поляне: две массивные каменные арки, сложенные из того же темного, испещрённого прожилками камня, что и монолиты. В этот раз пространство между ними мерцало жидким, переливающимся по большей части серебристо-синим светом, словно вертикальное водяное зеркало. Вокруг портала стояло несколько простых деревянных скамеек и небольшой навес для путников. Сегодня здесь дежурил какой-то путник — пожилой мужчина в потертой кожаной куртке, с простым копьём в руке. Он кивнул Василию и что-то пробормотал.

Караван выстроился в очередь. Когда подошла наша очередь, я проехал сквозь портал. Ощущение было странным: будто тело на мгновение растянулось в нить, а мир вокруг проплыл мимо в калейдоскопе мелькающих образов. В ушах прозвенел высокий тон, в глазах зарябило. А потом мы оказались на другой такой же полянке, но лес вокруг был другим: деревья ниже, с более толстой, узловатой корой, а воздух пахнет не сосновой смолой, а влажной землёй и чем-то минеральным, каменным и пыльным.

Мы въехали в осколок Глыбограда, похоже недавно тут прошел дождь.

Дорога здесь уже была вымощена булыжником, хоть и неровно. По сторонам начали попадаться одинокие фермы, огороженные каменными заборами. Вдали, на горизонте, вырисовывались серые силуэты низких, приземистых гор — знаменитые каменоломни Глыбограда. Сам город, когда мы к нему приблизились, оказался невысоким, но плотным. Он был выстроен из того же камня, что все здесь вокруг, здания тесно жались друг к другу, узкие улочки уходили вверх по склону, к центральному монолиту, на вершине которого горел свой жёлтый кристалл.

У ворот нас остановила стража: люди в кольчугах и с настоящими стальными мечами. Василий, как всегда, был красноречив и щедр на мелкую монету для пошлины. После недолгого осмотра повозок нас пропустили внутрь.

В этот раз я был привилегированным пассажиром, не нужно было сильно работать в дороге, потому я был не сильно уставшим и более любопытным. Пока мы ехали по улочкам к постоялому двору, я глядел внимательно по сторонам: вывески мастерских (преимущественно камнерезных), запахи (угольная пыль, металл, горячее масло), звуки (непрерывный стук молотов из-за закрытых дверей, крики торговцев). Люди здесь одевались проще, грубее, лица у многих были покрыты тонким слоем каменной или угольной пыли. Атмосфера была суровой и рабочей.

Мы остановились у постоялого двора под вывеской «Каменная кружка» — низкого, крепкого здания из тёмного камня с маленькими, похожими на бойницы окнами. Хозяином оказался все тот же приземистый дварф с бородой, заплетённой в несколько сложных кос, доходившей ему почти до пояса. Он покосился на наш караван, кивнул Василию и, хриплым голосом, указал на конюшню и свободные комнаты.

Пока разгружали повозки, я заметил, что за нами наблюдают. Не открыто, нет. Но из-за угла соседней кузницы за нами следил худой человек в потёртом плаще. Его взгляд скользнул по нашим тюкам, задержался на мне и Ане, а затем он растворился в толпе. Катерина, стоявшая рядом, едва заметно повернула голову в ту сторону, и её рука привычным движением легла на свой охотничий лук.

— Не волнуйся, — тихо сказал Василий, заметив мой взгляд. — В Глыбограде всегда полно любопытных: конкуренты, воры, просто бездельники. С командой Бориса с нами ничего не случится. Отдохните сегодня, завтра мы двинемся на последний отрезок пути — через портал в Аргонис.

Вечером в общей зале «Каменной кружки» было шумно и дымно. Мы с Аней сидели за отдельным столиком в углу, ели густую похлёбку с ячменём и солониной, а на десерт были фрукты со свежим молоком. Хорошо быть при деньгах. Рядом за большим столом громко смеялась и пила пиво команда Бориса Каменева. Игнат о чем-то горячо спорил с трактирщиком-дварфом: о достоинствах стальных топоров против копьями или о чем-то таком. Лев молча чистил свой лук, а Борис что-то негромко говорил Катерине. Новички, Леонид и Михаил, сидели чуть поодаль, внимательно наблюдая за происходящим, но потихоньку вливались в компанию, благодаря непосредственному дружелюбию рыжего дварфа.

Когда я поднялся в нашу маленькую комнату под самой крышей (с двумя узкими койками, грубым столом и одним стулом), Аня уже сидела у крошечного окошка, глядя на освещённые окна города.

— Скоро мы вернемся в Аргонис — тихо сказала она. — Там… всё больше. Выше. И пахнет по-другому.

— Там пахнет людьми, — ответил я, снимая сапоги. — Толпами разных людей, а также деньгами и страхом. — я понимал настоящие волнения сестры, но решил не слишком акцентировать на этом внимание, чтобы не сделать ненароком случайно хуже.

Я достал из сумки книгу по магии огня. При тусклом свете масляной лампы её орнаменты казались ещё более живыми, будто пламя вот-вот вырвется со страниц. Я осторожно открыл тяжёлый переплёт. Бумага была старой, пожелтевшей, но прочной. Первые страницы были исписаны аккуратным, но выцветшим почерком на языке, который я с трудом понимал — это был древний диалект, полный устаревших магических терминов. Но среди текста попадались схемы, изображения жестов рук, диаграммы потоков маны. Это было именно то, что я искал — не просто теория, а практические наставления.

Я прочитал лишь несколько абзацев, и в голове уже начали складываться новые идеи. Если раньше я по большей части просто пытался силой воли высечь искру, то здесь описывался принцип: мана как река, которую нельзя перегородить, но можно направить по специально созданным «руслам» — ментальным образам и жестам. И что удержание пламени — это не одномоментный выброс, а непрерывный, тонкий контроль, как дыхание.

Внизу, в общей зале, кто-то громко запел пьяную песню. Я убрал книгу, потушил лампу и лёг на жёсткую койку (все лучше, чем с лошадьми в стоге сена), слушая, как на расстоянии пары метров тяжко и ровно дышит уже уснувшая Аня.

Сегодня нужно как следует выспаться и отдохнуть, а завтра — столица, старые воспоминания, новые места, люди и испытания.

На следующий день наш караван покинул Глыбоград.

Вместо каменного города и гор — широкие, ухоженные поля, разделенные каменными заборами и рядами фруктовых деревьев. Здесь работали люди, и повозки были больше и тяжелее — они везли урожай к столичным рынкам и блажившим осколкам. Вскоре вдали уже виднелись высокие каменные стены Аргониса, а над ними — гигантская прямоугольная пирамида королевского дворца, её верхние уровни казались почти нереальными среди парящих облаков.

Процедура въезда была более строгой и формальной нежели в Глыбограде, впрочем, я уже это испытывал. Стража не только осмотрела повозки, но также проверила документы купца. Но это было лишь обычной для них процедурой.

Аргонис внутри оказался столь же впечатляющим, как и раньше. Шум, толпы людей, разнообразие звуков и запахов — всё это навалилось на меня сразу же. Мы ехали по широкой центральной улице, ведущей к пирамиде. По сторонам стояли многоэтажные дома из камня и дерева, магазины с яркими вывесками, лавки ремесленников. Люди одевались разнообразно: простые рабочие в грубой одежде, торговцы в добротных кафтанах, авантюристы в кожаных и металлических доспехах. В воздухе висел сложный микс запахов: грязной улицы, горячей пищи из уличных киосков, металла, кожи, пыли, и чего-то ещё — эфирного, почти магического, что я не мог определить.

Караван Василия направлялся в его привычное место — трактир «Золотой Якорь», расположенный в торговом квартале, недалеко от внешнего рынка (вне цитадели). Это было большое двухэтажное здание с широкой конюшней и складами поблизости. Здесь Василий обычно оставался на несколько недель, продавал и покупал товары, договаривался с поставщиками и другими дельцами.

Когда мы остановились, Василий сразу же занялся делами, а команда Бориса Каменева начала помогать разгружать повозки. Катерина Быстрая, как всегда, осталась рядом с нашей повозкой, её глаза постоянно сканировали окружающую толпу.

— Я договорился, — сказал Василий, подходя к нам после того, как расставил своих людей. — Ты и Аня можете остаться здесь, в одной из комнат, пока я организовываю новое жилье для вас. Это будет временно, но безопасно. Я уже начал поиск подходящего места в квартале ремесленников на окраине: небольшой дом с мастерской или хотя бы комнатой для работы. Но пока что живите здесь, еда и безопасность будут обеспечены.

Мы согласились. Комната, которую Василий предоставил нам, была простой, но чистой и достаточно большой: две кровати, стол, небольшой шкаф и даже крошечное окно, через которое можно было увидеть часть улицы. Она была рядом с комнатой Василия, что добавляло дополнительную безопасность.

Первые несколько дней в Аргонисе я провёл, в основном, внутри трактира или рядом с ним. Я не хотел рисковать, пока не освоился. Аня, однако, была более активной: она быстро нашла себе работу в трактире — помогала Василию с документами, переписывала списки товаров, подсчитывала расходы. Она была грамотной и умела вести счёт — навыки, которые её отец Григорий привил ей ещё с детства при помощи репетиторов. Эта работа позволяла ей быть ближе к купцу и одновременно давала ей некоторую независимость и заработок (небольшие, но достаточные для её нужд). Хотя денег у нас было полно, но она не считала их своими и не хотела висеть у меня на шее.

Я, в свою очередь, сосредоточился на изучении книги по магии огня и на планировании будущего. Каждый день я проводил несколько часов, сидя в нашей комнате с книгой, пытаясь разобрать древние тексты и схемы. Я начал проводить небольшие, осторожные эксперименты: не в комнате, конечно, но иногда, когда мы выходили в небольшой внутренний двор трактира, я пытался применять новые техники. Однажды я (абсолютно без помощи моих артефактов) успешно создал не просто искру, а небольшое, контролируемое пламя на кусочке сухой древесины и смог поддерживать его почти десять секунд, прежде чем оно само погасло. Это был значительный прогресс.

В один из вечеров к нам нагрянула команда Бориса Каменева. Они пришли в «Золотой Якорь» после своего задания, чтобы отдохнуть и выпить (чтобы навестить меня и посетить для разнообразия, что-то поприличнее и подороже своего обычного места увеселения). Я присоединялся к ним, слушая их рассказы о новых заданиях, опасностях города, о политике среди авантюристов и о том, что творится (по слухам) в высших кругах Аргониса. Лев Зоркий рассказывал о разных видах монстров в ближайших осколках, Игнат спорил о достоинствах разных видов оружия, а Борис делился своими наблюдениями о том, как меняется город и королевство. Как оказалось, недавно питомец старого короля, Эдмунда II умер, слишком уж он был в преклонном возрасте. Говорят, его пепел развеяли с помощью магии ветра над лесом, где живет множество его сородичей.

Также я начал узнавать о местных кузнецах и ремесленниках. Один из торговцев, который часто заходил в трактир, рассказал мне о кузнечном ряде недалеко от внешнего рынка — месте, где работали десятки мастеров разного уровня. Он также упомянул несколько имен (включая Ивана Молота с его учеником): еще там был мастер, который специализировался на оружейных клинках для авантюристов; другой — делал инструменты и сельскохозяйственные орудия; третий — занимался ювелирными изделиями и мелкими металлическими деталями. Меня также интересовали отдаленные кузни, за внешней стеной.

Я решил, что, когда Василий найдёт нам постоянное жилье, я посмотрю эти места, возможно, даже попробую найти работу подмастерья у одного из этих мастеров — это был один из способов получить доступ к материалам, инструментам и знаниям, одновременно оставаясь незаметным.

Аня, видя моё сосредоточение, тоже начала действовать. Она не только помогала Василию, но также начала изучать город своими глазами: она узнала, где находятся рынки, где продают продукты, где можно найти травы и простые лекарства, где безопасно гулять и где лучше не показываться. Она также спросила пару советов у Катерины Быстрой: как заметить слежку, как определить опасную ситуацию, как быстро уйти из рискованного места.

Так прошли первые деньки в Аргонисе: тихие, полные подготовки и изучения, но уже с ощущением, что мы находимся в центре огромного, сложного мира, где каждый день мог привести к новым открытиям или новым опасностям.

Вечер застал нас в комнате Василия-купца. Она была заметно просторнее нашей: широкая кровать с балдахином, массивный дубовый стол, заваленный документами и свитками, несколько сундуков с товарами вдоль стен, и даже небольшой книжный шкаф. Окна выходили на внутренний двор, откуда доносились приглушённые звуки вечернего города: крики торговцев, стук копыт, смех из соседних таверн.

Василий сидел за столом, перед ним лежала карта окрестностей Аргониса, испещрённая пометками. Мы с Аней расположились напротив на жёстких деревянных стульях. Купец налил себе немного вина из глиняного кувшина, нам предложил воду с мёдом. Его лицо было сосредоточенным, серые глаза смотрели внимательно и расчётливо.

— Итак, — начал он, разворачивая карту так, чтобы мы могли видеть. — Я изучил варианты. Постоянное жильё в квартале ремесленников внутри стен — слишком дорого и слишком заметно. Всё, что там есть, уже под контролем гильдий или людей дворян. Аренда мастерской обойдётся в золотой в месяц, плюс налоги, плюс контроль. Это не подходит для ваших целей. Да, среди всего этого тоже можно было бы затеряться, но, к сожалению, я не смог найти нужных людей, что могли бы послужить нашим надежным прикрытием.

Он ткнул пальцем в точку на карте, за пределами внешних стен, где линия леса подходила близко к дороге.

— Есть другой вариант: земля за стенами, на окраине города, у самого леса. Там зона смешанной безопасности — патрули ходят редко, звери и монстры из леса иногда выходят, но обычно слабые, с которыми дегко справляются местные охотники или редкие авантюристы да да даже сами фермеры с филами. Земля дешевле раз в десять-двадцать, хотя и с нюансами. Есть несколько заброшенных участков: бывшие фермы, хутора, которые люди покинули после набегов или просто из-за того, что переехали ближе к городу.

Он развернул второй лист — примитивный план участков с названиями и ценами.

— Вот этот, — Василий указал на один из них, — старый хутор фермера Ерёмы. Он сгорел лет пять назад, семья уехала в город. Постройка там совсем никуда не годится: обгоревшие брёвна, гнилая крыша, всё заросло бурьяном. Но земля там хорошая, участок достаточно большой для дома с мастерской, колодец когда-то был. Цена — три золотых, плюс городская пошлина за оформление — ещё половина золотого. Это с учётом того, что земля формально в собственности города, так как прежний хозяин не платил налоги несколько лет подряд.

Аня наклонилась ближе, изучая карту. Её каштановые волосы, всё ещё заплетённые в косу, соскользнули на плечо.

— А почему так дешево? — спросила она осторожно. — Там что-то не так?

— Бюрократия, — коротко ответил Василий. — Участок формально числится как «спорная земля» — какой-то дальний родственник Ерёмы пытался оспорить право города на продажу, но процесс застопорился. Для обычного человека это проблема: годы судов, взятки чиновникам. Но у меня есть связи. — Он похлопал по свитку с печатями. — Один из администраторов мне должен. Он ускорит процесс, выдаст чистые документы на имя Яра Громова за… скажем так, небольшую благодарность, которую я уже внёс в счёт нашего партнёрства.

Я кивнул, понимая суть. Василий вложил деньги, чтобы расчистить путь, и это было частью его инвестиций в наше дело.

— Но постройка совсем плохая, — продолжил купец. — Её лучше снести и построить новую. Сейчас ещё только середина Сола, погода хорошая, работать можно. Если нанять лучшую бригаду каменщиков и простых рабочих, они поставят добротный дом с мастерской за пару недель. А если добавить мага земли… — Он усмехнулся. — Тогда половина работы будет сделана за день-два. Снос всего старья, фундамент, стены из утрамбованной земли или каменные блоки, усиленные магией — это быстро и прочно. Правда, стоит дороже: хороший маг земли возьмёт пару золотых за такую работу, плюс оплата бригады — ещё золотой-полтора.

Я подсчитал в уме: три золотых за землю, половина за пошлину, два за мага, полтора за рабочих. Итого около семи золотых. У меня было больше двадцати пяти, так что это было вполне приемлемо.

— Хорошо, — сказал я. — Этот вариант подходит. Мы сможем работать там тихо, без лишних глаз. Лес рядом — это риск, но и преимущество: можно собирать древесину, травы, охотиться.

Василий кивнул, но его лицо стало серьёзнее.

— Есть ещё один момент, — он сложил руки на столе, глядя нам прямо в глаза. — Я и так слишком много с вами контактировал. После истории с нападением в Зорени и той дезинформацией, которую мы пустили через Катерину, нужно свести наши связи к минимуму. Люди не дураки. Если я буду постоянно ездить к вам на окраину, заказывать для вас материалы, передавать товары, то рано или поздно кто-то сопоставит факты. А нам это не нужно.

Аня нахмурилась.

— Но как тогда…

— Для этого, — перебил Василий, — я предлагаю вам решение, которое может показаться… необычным. — Он налил себе ещё вина, сделал глоток. — Вам нужен помощник. Кто-то, кто будет жить с вами, помогать по хозяйству, ездить в город за покупками, доставлять товары ко мне (моему посреднику) или другим покупателям. Кто-то, кому можно доверять абсолютно.

Я уже начал догадываться к чему он клонит, но дал ему закончить.

— Я предлагаю вам купить раба с магической печатью верности, — сказал Василий прямо.

Повисла тишина. Аня сжала кулаки на коленях, я видел, как напряглись её плечи. Она знала о рабстве — оно существовало в этом мире, хоть и было спорной темой.

Василий продолжил, видя нашу реакцию:

— Я понимаю, это… не самая приятная тема. В Королевстве Серебряных Шпилей рабство порицается, хотя официально ещё не отменено. Держать рабов из людей или дварфов запрещено напрямую указом короля. Но зверолюдей, полукровок, гоблиноидов — это другое дело. Империя Вечного Рассвета активно торгует ими, и торговцы регулярно приезжают сюда. Печать верности — это магическая метка, накладываемая магами Империи. Она не позволяет рабу причинить вред хозяину, украсть или убежать. Боль, что порождает печать — это хорошая гарантия верности.

— Это… жестоко, — тихо сказала Аня.

— Да, — согласился Василий без обиняков. — Но это также практично: многие рабы в Аргонисе живут лучше, чем свободные бедняки в трущобах. Их кормят, одевают, иногда обучают ремеслу. А через несколько лет службы некоторые хозяева освобождают их, особенно если это высшее: они редко держат рабов официально, обычно сразу освобождают и берут в слуги, чтобы не портить репутацию. Это даже традиция.

Я обдумывал его слова. Морально это было сомнительно, но в мире, где магия и монстры были реальностью, мораль часто подстраивалась под выживание. Нам действительно нужен был кто-то, кому можно доверять, кто не предаст и не сбежит с нашими секретами или деньгами. Магическая печать решала эту проблему радикально.

— А где этот рынок? — спросил я.

— На окраине торгового квартала, ближе к восточным воротам, — ответил Василий. — Там отдельная площадь, огороженная. Торговцы выставляют свой «товар» раз в несколько дней. Завтра как раз будет торговый день. Игнат Рыжебород согласился вас сопроводить — он свободен, плюс его присутствие добавит вам веса. Торговцы уважают авантюристов, особенно с железным рангом и хорошим оружием. Он поможет выбрать толкового раба и проследит, чтобы вас не обманули с ценой.

— А сколько это стоит? — спросила Аня, всё ещё напряжённая, но уже практичная.

— Обычно от полузолотого до нескольких золотых, — ответил Василий. — Зависит от навыков, силы, возраста, расы, возраста, здоровья. Простой чернорабочий, скажем, гоблиноид или орк-полукровок — половина золотого. Кто-то с ремесленными навыками — золотой-два. Боевой раб, если нужна охрана, — три-пять. Но вам, думаю, нужен универсал: кто-то, кто может таскать тяжести, помогать в мастерской, ездить с поручениями. Такой обойдётся в золотой-полтора. Но вам уж решать, можете взять и не одного.

Я кивнул.

— Хорошо. Завтра утром мы пойдём туда с Игнатом. Потом — в городскую администрацию, оформим документы на участок. Затем наймём бригаду и мага земли через администрацию — там есть реестр проверенных мастеров. И после этого поедем смотреть наш новый участок.

Василий одобрительно кивнул и протянул мне свиток с печатями.

— Вот документы. Предъявите их писарю по имени Марк Серов, второй этаж здания администрации, третья дверь налево: он всё знает. Скажете, что от меня — он оформит всё быстро и без лишних вопросов. На бригаду и мага уйдёт ещё день на организацию, но к концу недели вы уже точно сможете начать строительство.

Мы с Аней переглянулись. Это был большой шаг: собственная земля, собственный дом, независимость, но и ответственность.

— Спасибо, партнер, — сказал я искренне. — Мы не забудем вашу помощь.

Купец усмехнулся.

— Я делаю это не только из доброты: наше партнёрство выгодно мне. Просто будьте осторожны, не привлекайте лишнего внимания, и всё будет хорошо.

Мы вышли из его комнаты уже поздним вечером. Коридор был пуст, только где-то внизу слышался приглушённый гул голосов из общей залы. Аня молчала всю дорогу до нашей комнаты. Когда мы зашли внутрь и закрыли дверь, она села на край своей кровати и вздохнула.

— Рабство… — начала она тихо. — Я понимаю, почему это нужно. Но всё равно это… неправильно.

— Я знаю, — ответил я, снимая сапоги. — В идеальном мире этого бы не было. Но мы живём не в идеальном мире. Если мы возьмём кого-то и будем обращаться с ним по-человечески, кормить, одевать, может, даже потом освободим — это лучше, чем если он попадёт к жестокому хозяину или останется в клетке торговца.

Аня кивнула, хотя в её глазах всё ещё было сомнение. Но она была практичной девушкой: она понимала реальность.

— Ладно, — сказала она наконец. — Завтра посмотрим, но я хочу, чтобы мы выбрали того, кого… не просто инструмент, а того, кого мы будем уважать и не принижать.

— Договорились, — согласился я.

Я лёг на свою койку, глядя в темноту потолка. Завтра нас ждал непростой день: невольничий рынок, администрация, планы на строительство. Новая глава нашей жизни в Аргонисе начиналась всерьёз.

Утром нас разбудил стук в дверь. Это был Игнат Рыжебород. Он стоял в коридоре: широкоплечий и весёлый, его рыжая борода была заплетена в две аккуратные косички, а светло-голубые глаза смотрели с обычной насмешливостью.

— Доброе утро, Яр! Аня! — прогудел он своим, не подходящим его габаритам голосом. — Василий сказал, что сегодня у нас важное дело. Невольничий рынок, значит? Ну что ж, пойдёмте: я покажу вам, как выбирать товар, чтобы не обманули.

Мы быстро умылись, позавтракали остатками вчерашнего хлеба с сыром и вышли на улицу. Аргонис уже был в полном движении: торговцы выкатывали бочки, ремесленники открывали лавки, повозки с товарами громыхали по булыжным мостовым. «Солнце» сияло над пирамидой королевского дворца, окрашивая её серые камни в золотистый оттенок. Воздух пах свежим хлебом, конским навозом и дымом из многочисленных печей.

Игнат шёл впереди, расталкивая толпу своими широкими плечами, и мы с Аней следовали за ним. Он вёл нас через торговый квартал на восток, к воротам. Постепенно толпа менялась: становилось меньше добропорядочных горожан, больше подозрительных личностей в потёртой одежде: грузчиков, наёмников. Здания здесь были более обветшалыми, штукатурка обваливалась, вывески висели криво.

Наконец мы вышли на широкую площадь, огороженную невысоким деревянным забором — это был невольничий рынок. Моё сердце сжалось от увиденного.

В центре площади стояли ряды грубых деревянных помостов, а на них — клетки. Железные, деревянные, некоторые просто с цепями, прикованными к столбам. Внутри сидели, стояли или лежали существа разных рас. Я видел гоблиноидов — низкорослых, с серо-зелёной кожей, в лохмотьях, некоторые шипели на прохожих сквозь прутья. Орков-полукровок — массивных, с выступающими клыками, мускулистых, но с потухшими глазами. Зверолюдей: кошачьих с ушами и хвостами, волчьих с мордами и когтями, даже одного медвежьего — огромного и мрачного. Были и другие, которых я не мог сразу определить: чешуйчатые ящеро-подобные существа, кто-то с рогами и копытами.

Торговцы сновали между клетками, выкрикивая достоинства своего товара. Покупатели (в основном зажиточные горожане или представители знати в сопровождении охраны) ходили, осматривали, торговались. Воздух был пропитан запахом немытых тел, страха и безысходности. Запах стоял как в зоопарке.

Аня сжала мою руку. Я видел, как побледнело её лицо, как сжались её губы. Это было тяжело видеть, но мы пришли сюда с целью.

Игнат остановился, оглядывая площадь профессиональным взглядом.

— Ну что, — сказал он, почесав бороду. — Давайте думать, кто вам нужен. «Гоблины» дешёвые, но тупые и вредные, толку от них мало, если только на самую грязную работу. «Орки» сильные, но часто агрессивные, даже с печатью верности могут быть проблемы — печать не меняет характер, только запрещает прямое предательство. Зверолюди — хороший вариант: умные, ловкие, преданные, если к ним по-человечески. Правда, дороже. Смотрите вон того.

Он указал на клетку слева, где сидел молодой волчий зверочеловек. Тот был худощавым, но жилистым, серая шерсть на руках и морде была матовой от грязи, но глаза (янтарно-оранжевые) смотрели с умом и настороженностью. На шее у него был железный ошейник с цепью.

Мы подошли ближе. Торговец (тучный мужчина с жирным лицом и пропитанной потом рубахой) сразу подскочил к нам.

— О, господа! Интересуетесь? Отличный экземпляр! Волчий зверочеловек, возраст около двадцати лет, здоров, силён, печать верности свежая, поставлена лично магом Империи. Умеет таскать грузы, охотиться, даже немного читать и считать — предыдущий хозяин обучал! Всего два золотых, господа, это практически подарок!

Игнат фыркнул.

— Два золотых за полудикого волчонка? Ты что, с луны свалился? Половина золотого, не больше.

Торговец замахал руками.

— Господин авантюрист! Вы шутите! Посмотрите на него! Это не простой чернорабочий, это умный, обученный раб! Полтора золотых — моя последняя цена!

Игнат повернулся к нам.

— Хотите его осмотреть?

Я кивнул. Торговец открыл клетку, и волчий зверочеловек медленно встал. Он был выше меня на полголовы, плечи широкие, руки с когтями, но вроде не агрессивный: просто настороженный. Он посмотрел на нас, и я заметил в его глазах не злобу, а… усталость. И, возможно, надежду.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он вздрогнул, явно не ожидая, что с ним заговорят как с человеком. Его голос был хриплым, с рычащими нотками:

— Серый Коготь. Так меня… звали в племени. Здесь просто Коготь.

— Ты умеешь работать? — спросила Аня, глядя ему в глаза.

— Да, госпожа. Могу таскать, строить, охотиться. Читать… немного. Считать до ста. Бывший хозяин… он был добрым. Умер от лихорадки, а семья продала меня.

Его голос дрогнул на последних словах, и я понял: это не тупое животное, это разумное существо, попавшее в беду.

Я посмотрел на Игната, затем на Аню. Она кивнула, и я увидел в её глазах решимость. Мы вернёмся к осмотру и другим вариантам, но этот… он подходил. Умный, не агрессивный, с навыками.

— Хорошо, — сказал Игнат торговцу. — Мы ещё посмотрим других. Держи его на примете.

Мы обошли ещё несколько клеток. Была кошачья зверолюдка — ловкая и красивая, но торговец запросил три золотых, и было видно, что её собирались купить в богатый дом как прислугу. Был молодой орк-полукровок, огромный и сильный, но, когда я подошёл, он зарычал и ударил кулаком по прутьям: явно неуправляемый.

В итоге мы вернулись к Серому Когтю, Игнат начал торговаться всерьёз: мол, явно плохо кормили, а вдруг болен и так далее и тому подобное. Через десять минут препирательств цена упала до одного золотого и двадцати серебряников. Я достал монеты из кошеля (заранее отсчитанные и спрятанные в отдельном мешочке, чтобы не светить всё богатство), и торговец хмыкнул, не сильно довольно соглашаясь со сделкой.

Он вытащил свиток с магической печатью — документ, подтверждающий продажу и перенос печати верности на нового хозяина. Игнат проверил его внимательно, кивнул. Торговец подозвал мага, тот произнёс короткое заклинание, приложив свиток к ошейнику Серого Когтя, и тот вспыхнул на мгновение красным светом. Волчий зверочеловек вздрогнул, затем медленно перевёл взгляд на меня. Я почувствовал что-то странное — словно тонкая нить протянулась между нами: это, должно быть, была печать верности.

— Готово, — сказал торговец, протягивая мне ключ от ошейника. — Он теперь ваш. Не может причинить вам вред, украсть или сбежать. Печать на ошейнике и дублирующая на груди. Будет служить верой и правдой, пока вы не освободите его или он не умрёт.

Я взял ключ с документом, и мы с Серым Когтем вышли с рынка. Игнат шёл рядом, посмеиваясь:

— Неплохая сделка! За золотой с копейками вы получили толкового работника. Главное: обращайтесь с ним по-человечески, кормите нормально, и он вам прослужит годы, а то и десятилетия.

Серый Коготь молчал, но я видел, как он украдкой разглядывал нас. Аня шла рядом с ним, и вдруг сказала тихо:

— Мы не будем тебя бить или морить голодом. Будешь работать честно — будем относиться к тебе как к человеку. Хорошо?

Он замер, затем медленно кивнул. В его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

Далее мы взяли легкий перекус для всех, включая нашего нового «товарища». А после направились в городскую администрацию. Это было внушительное трёхэтажное здание из серого камня рядом с главной площадью, неподалёку от пирамиды. Внутри пахло чернилами, пылью и старой бумагой. Писари сидели за длинными столами, склонившись над документами. Мы поднялись на второй этаж и нашли третью дверь налево, как сказал Василий.

Марк Серов оказался худощавым мужчиной лет сорока с редеющими волосами и чернильными пятнами на пальцах. Когда я назвал имя Василия и предъявил свиток, его лицо стало любезным.

— А, да, да, господин Громов, Василий предупредил. Участок Ерёмы, верно? Всё уже готово.

Он достал из ящика стола ещё один свиток — официальный, со всеми нужными печатями и подписями. Там было написано, что земля размером в три акра у восточной дороги, за внешними стенами, переходит в собственность Яра Громова за три золотых монеты плюс пошлина в пятьдесят серебряников. Я отсчитал монеты (это было больно, но необходимо, хотя учитывая, что это целых 120 соток в столичном осколке: грех было жаловаться), и Марк Серов поставил свою завершающую подпись и печать. Он также дал мне копию карты с точным расположением участка и соседями (хотя их так можно было назвать с большой натяжкой) — в основном другие мелкие фермы, речушка, пруд, поля, лес и пустыри.

— Теперь насчёт строительства, — сказал писарь, доставая третий свиток (реестр мастеров). — У нас есть несколько проверенных бригад. Вот, например, бригада каменщика Прохора — надёжные ребята, пять человек, ставят простенький дом за две недели. Цена — золотой за работу плюс материалы, это где-то ещё половина золотого, если брать вот у этих поставщиков, со скидкой администрации, разумеется.

— А маги земли? — спросил я.

— Есть. Магистр Скалз — железного ранга, один из лучших в городе в этой профессии. Он может за два дня сделать фундамент и основные стены, укрепить магией. Стоит два золотых. Дороговато, но качество гарантировано, да и все лучше, чем брать мага золотого ранга, а этот справится не хуже и возьмет гораздо меньше. Если хотите дешевле — есть ученик, бронзового ранга, возьмёт золотой, но работать будет неделю и за качество тут я не ручаюсь.

Я подумал: магистр был дорогим, но надёжным, плюс это ускорит процесс, да и скупой платит дважды. С учётом моих планов развернуть там мастерскую для экспериментов с металлом и магией, крепкий дом был необходим.

— Магистр Скалз и бригада Прохора, — решил я. — Когда они могут начать?

— Завтра, — ответил Марк, делая пометки. — Я направлю их на участок к полудню. Вы будете на месте?

— Да. Мы поедем туда сегодня после обеда, осмотримся.

Писарь кивнул, мы обменялись рукопожатиями (я передал ему небольшую «благодарность» — десяток серебряников, как учил Василий, чтобы дела шли гладко), и мы вышли. Коррупция — она везде, это печально, прискорбно и даже злит, но куда деваться? Когда есть деньги и услуги оказываются качественно — не так обидно, как могло быть. А хорошее отношение и связи могут понадобятся в будущем.

Игнат хлопнул меня по плечу:

— Ну что, хозяин земли⁈ Теперь осталось съездить и посмотреть, что вы купили. У меня сегодня свободный день, так что могу составить компанию. Заодно проверим, нет ли поблизости гнёзд гоблинов или чего похуже.

Аня устроилась в кузове на тюках с инструментами, а Игнат шёл рядом, насвистывая какую-то бодрую мелодию.

Мы выехали через восточные ворота. Стражники у ворот равнодушно глянули на наши документы и пропустили. За воротами начинались поля: местами обработанные, местами заросшие бурьяном, дорога была накатанной, но неровной. Я вёл лошадь осторожно, объезжая выбоины и камни. «Солнце» сияло ярко, воздух был тёплым и пахнул травой и пылью.

Примерно через час пути мы свернули на узкую тропу, ведущую в сторону леса. По карте Марка Серова участок находился как раз здесь — на границе полей и леса, вдали от других построек. Идеальное место для того, чтобы не привлекать внимания далеких соседей.

Наконец мы увидели его. Участок был довольно большим: три акра, как и было сказано. С одной стороны тянулся лес: высокие дубы и ели, густой подлесок. С другой — заросшие поля, дальше виднелись крыши других ферм, но они были далеко, за холмом. По середине участка текла небольшая речушка, впадающая в пруд на краю леса. Вода в ней была чистой, я видел камни на дне.

А посередине участка стояли руины сгоревшей избы. От неё остались только почерневшие брёвна: стены стояли лишь местами до половины этажа, обвалившаяся крыша, пепел и угли внутри. Печь из камня частично уцелела, но труба треснула. Вокруг росли бурьян и крапива по пояс. Запах гари всё ещё слабо чувствовался, хотя уже прошло где-то пять лет. Мрачное зрелище, но не безнадёжное.

Игнат обошёл руины, пнул обугленное бревно ногой.

— Ну, тут расчищать придётся, — сказал он. — Но место хорошее: вода рядом, лес под боком, поля для огородов. Если построить нормальный дом и мастерскую — будет отлично. Главное — гоблины: сейчас проверим.

Он достал из-за пояса другой свой топор (небольшой, но явно боевой, большим среди многочисленных веток и стволов особо не помахаешь) и двинулся к кромке леса. Мы с Аней и Серым Когтём последовали за ним. Волчий зверочеловек шёл настороженно, принюхивался, его уши поводились, улавливая звуки. Я заметил, что он держался чуть впереди нас с Аней, явно защищая. Он сделал это почти рефлекторно, не задумываясь: инстинкты сильнее печати.

Мы углубились в лес метров на двадцать. Игнат осматривал землю, деревья, кусты. Серый Коготь вдруг остановился, опустился на корточки, понюхал что-то у основания дуба. Затем сказал хрипло:

— Следы. Старые, дня три назад. Гоблины, маленькая группа, четыре-пять особей. Шли вдоль речки к пруду. Но дальше не пошли: развернулись обратно в лес.

Аня кивнула, соглашаясь с выводами. Игнат присел рядом, рассмотрел землю, кивнул.

— Точно. Хороший нюх у тебя, Коготь. — Он выпрямился, почесал бороду. — Ну, это не страшно. Гоблины тут, конечно, есть, но они боятся открытых мест, держатся в глубине леса. Если построите дом и поставите забор, они не полезут. Главное: не оставляйте еду на виду да не ходить в одиночку по ночам в лес, и всё будет в порядке.

Мы вернулись на участок. Аня ходила вдоль речушки, разглядывала воду, цветы на берегу. Серый Коготь стоял рядом с повозкой, ожидая команд. Я осматривал руины, прикидывал, куда лучше поставить новый дом.

— Где будете строить? — спросил Игнат.

Я указал на место чуть в стороне от старой избы, ближе к речке, но не совсем у берега, чтобы весной не затопило, если вдруг разольётся.

— Ровная площадка, камни можно убрать, земля достаточно твёрдая. Дом — вот здесь, фасадом на юг. А мастерскую сбоку, чуть поодаль, чтобы шум и дым не мешали тем, кто внутри жилья. Потом может еще сарай построим, баньку и еще какие-нибудь дополнительные постройки.

— Разумно, — одобрил Игнат. — Завтра маг с бригадой придут — им и расскажете. Сегодня можете начать расчистку, если хотите. Коготь справится, небось.

Серый Коготь кивнул сразу, когда я посмотрел на него.

— Могу начать, хозяин. Уберу сухие брёвна, расчищу площадку. Нужен топор и грабли.

Я достал из повозки топор (запасной, который взял у Степана) и отдал ему. Ани протянула грабли, которые тоже лежали среди инструментов. Серый Коготь взял их, кивнул и принялся за работу. Он работал быстро и методично: сначала оттащил обугленные брёвна к краю участка, сложил в кучу (потом можно будет сжечь или использовать как дрова), затем начал выдирать бурьян и крапиву. Его сила была впечатляющей: то, что мне потребовало бы час, он делал за десять минут.

Аня подошла ко мне и взяла за руку.

— Нравится? — спросила она тихо.

— Да, — ответил я. — Здесь будет хорошо. Тихо, далеко от города, но не слишком далеко. Лес рядом — для охоты и материалов, вода чистая. Место для экспериментов и жизни полно, и никто не будет подглядывать.

Она кивнула и улыбнулась. Её глаза светились: такие же, как тогда, когда мы впервые пошли в лес с Тарасом в Зорени — это был дух приключений и новизны.

— Тогда давай построим здесь дом. Наш дом.

Я сжал её руку в ответ. Игнат сидел на пеньке, жевал вяленое мясо, которое достал из мешка. Он крикнул:

— Если хотите, могу остаться до вечера, помочь. Всё равно делать нечего, а Каменев задания для нашей команды только послезавтра выберет и возьмет.

Мы с Аней переглянулись, кивнули. Втроём (вчетвером, с Серым Когтём) мы работали до заката. Убрали обломки, расчистили площадку под будущий дом, вырубили несколько кустов, мешавших подъезду. Игнат свалил пару старых, гнилых деревьев на краю участка. Серый Коготь таскал тяжёлые камни, которые мы вытаскивали из земли и складывал их в кучу: пригодятся для дорожки, фундамента или ещё чего. Аня сгребала мусор и траву, складывала в мешки.

К вечеру участок выглядел уже гораздо лучше. Площадка была чистой, видны границы будущего дома. Мы сели у речки, умылись холодной водой, перекусили хлебом и сыром, который взяли с собой. Серый Коготь сидел чуть поодаль, жевал свою порцию. Я заметил, что он ел медленно, словно смакуя каждый кусок: видимо, на рынке его кормили впроголодь.

— Коготь, — позвал я его. Он поднял голову, уши дрогнули. — Подойди, сядь с нами. Ты хорошо поработал.

Он замер, затем медленно подошёл и сел рядом на траву. Аня протянула ему ещё кусок сыра. Он взял, пробормотал хрипло:

— Спасибо, госпожа.

— Просто Аня, — сказала она. — Мы не любим лишние церемонии.

Он кивнул, но я видел, что ему непривычно. Печать верности заставляла его подчиняться, но она не отменяла удивления и осторожности.

Когда стемнело, мы поехали обратно в Аргонис. По дороге Игнат рассказывал байки о своих приключениях с Каменевым: как они чистили подземелье от нежити, как сражались с бандитами на караванной тропе. Аня слушала внимательно, иногда задавала вопросы. Серый Коготь молчал, но его уши улавливали каждое слово — он учился. Хотя, быть может, рыжий дварф и преувеличивал свою историю, как обычно.

Мы вернулись в трактир «Золотой Якорь» уже глубокой ночью. Игнат попрощался и ушёл к себе. Серый Коготь остался с нами, я купил ему тонкий тюфяк и одеяло у хозяина трактира за пару медяков, постелил на полу в углу нашей комнаты. Он лёг, свернулся клубком, хвост обмотал вокруг тела. Через минуту он уже спал: видимо, день был тяжёлым, а он привычным к еще более суровым условиям сна.

Мы с Аней легли на свои кровати. Я долго не мог уснуть: в голове крутились мысли о завтрашнем дне. Магистр Скалз придёт, начнётся строительство. Через две недели у нас будет свой дом, своя мастерская, новый этап жизни.

Я посмотрел на Аню, она уже спала, дыша ровно и спокойно. Потом на Серого Когтя, он тоже спал, изредка подёргиваясь во сне. Моя маленькая команда, моя семья, здесь, в Аргонисе.

Наконец-то я закрыл глаза и провалился в сон.

На следующий день, к полудню, мы снова были на участке. Я вёл повозку, Аня сидела рядом со мной на козлах, Серый Коготь устроился в кузове среди тюков, а Игнат шагал рядом, насвистывая ту же бодрую мелодию, что и вчера. Погода стояла ясная, «солнце» светило ярко, воздух был тёплым, но не душным. По дороге нам встретилось несколько телег с крестьянами, везущими урожай в город: они с любопытством поглядывали на нас, но не останавливались.

Когда мы подъехали к участку, я сразу заметил (вспомнив наш вчерашний приезд сюда), что он выглядел гораздо лучше после вчерашней расчистки. Площадка под будущий дом была ровной и чистой, обугленные брёвна сложены в кучу на краю, бурьян и крапива вырваны. Речушка тихо журчала, впадая в пруд у леса, вода блестела на солнце. Лес стоял тёмной стеной, но не казался угрожающим, скорее спокойным и равнодушным.

Мы спрыгнули с повозки, Аня пошла к речке набрать воды в кувшин, Серый Коготь сопровождал её. Игнат присел на пенёк, достал трубку и табак, закурил, глядя на дорогу.

— Скоро должны подъехать, — сказал он. — Мне сказали, что Бригада Прохора славится пунктуальностью.

Я кивнул, разглядывая участок. В голове уже складывался план: где поставить дом, где мастерскую, как лучше расположить их относительно друг друга и дороги. Важно было всё продумать заранее, чтобы не переделывать потом. Некий опыт у меня уже имелся.

Минут через двадцать на дороге показалась телега, запряжённая двумя лошадьми. На козлах сидел крепкий мужик средних лет с короткой седеющей бородой, в кожаном фартуке поверх холщовой рубахи и штанов. Рядом с ним сидел парень лет двадцати, худощавый, с копной светлых волос. Сзади в кузове виднелись ещё трое: двое постарше, один совсем молодой, почти мальчишка лет шестнадцати. Все были одеты похоже: в рабочую одежду, потёртую, но крепкую. На телеге лежали инструменты: лопаты, кирки, топоры, верёвки, мешки с чем-то (видимо, известь или песок), деревянные бруски.

Телега подъехала к участку и остановилась. Крепкий мужик спрыгнул с козел, вытер руки о фартук, огляделся. Его взгляд был цепким, оценивающим: он сразу заметил расчищенную площадку, руины старой избы, речку, лес. Затем его взгляд упал на меня, Аню, Серого Когтя и Игната. Брови дрогнули от удивления, когда он увидел, что я (явно самый младший в компании) стою впереди, а остальные как будто ждут моих указаний.

Игнат поднялся с пенька, подошёл к нему и пожал руку.

— Прохор? Это ты?

— Я, — ответил мужик низким голосом. — Игнат Рыжебород, сколько зим, сколько лёт! Слышал, ты теперь с Каменевым ходишь?

— Ага, уже год как. Вот, сопровождаю заказчика. — Игнат повернулся ко мне, кивнул. — Это Яр Громов, он нанял вас. А это Аня Железнова, его… помощница. И Серый Коготь, его раб.

Оказалось, они были знакомы, впрочем, судя по населению этот мир был гораздо теснее моего предыдущего. Людей во всем королевстве было не больше, чем в крупном городе на моей старой планете.

Прохор посмотрел на меня внимательно, затем на Аню. Его люди тоже спрыгнули с телеги, стояли позади, переглядываясь. Я видел удивление в их глазах: не каждый день тринадцатилетний мальчишка нанимает бригаду каменщиков и покупает участок. Но Прохор был профессионалом: он подошёл ко мне, протянул руку.

— Прохор, бригадир и каменщик, — представился он. — Это мои ребята: Григорий, Андрей, Савелий и Петька. Мы строим дома, заборы, амбары, всё, что нужно. Работаем быстро и качественно, за свою работу ручаемся.

Я пожал его руку: его ладонь была огромной, мозолистой, сильной, но он пожал мою осторожно, не сдавил.

— Яр Громов, — сказал я. — Спасибо, что приехали. Хочу построить здесь дом и мастерскую. Вот участок, вот площадка, которую мы расчистили вчера. У вас есть чертежи?

Прохор кивнул, повернулся к телеге, крикнул:

— Григорий, неси свитки!

Светловолосый парень достал из телеги кожаный тубус, развязал его, вытащил несколько свёрнутых пергаментов. Прохор взял их, развернул на капоте телеги, разгладил ладонью. Я подошёл ближе, Аня встала рядом, заглянула через плечо.

На пергаментах были чертежи: несколько вариантов домов разной планировки и размера. Первый — небольшой одноэтажный дом с одной большой комнатой и печью, простая коробка из камня. Второй — побольше, тоже одноэтажный, но с двумя комнатами и крыльцом. Третий — двухэтажный, с подвалом, четырьмя комнатами наверху и кухней внизу, с отдельным входом. Четвёртый — что-то вроде амбара или мастерской, широкое помещение с высокими потолками, без перегородок внутри.

Прохор пальцем постучал по третьему чертежу.

— Это самый популярный вариант для семьи, — сказал он. — Два этажа, подвал для хранения припасов, прочный фундамент из камня, стены толстые, крыша из черепицы или дранки. Зимой тепло, летом прохладно. Строим за четыре недели, с магом, что должен подъехать — две недели, цена, без учета услуг того же колдуна — золотая монета за работу плюс половина золотого за материалы: камень, известь, дерево на перекрытия, черепицу. Если хотите, то утепление мхом, стружкой и камышом — ещё десять серебряников сверху. Также запас на всякий случай в десять процентов на те же материалы.

Я изучал чертёж. Дом выглядел добротно: квадратное основание, толстые стены (по чертежу — в полтора кирпича), окна небольшие, но достаточные для света. Внизу — просторная кухня с печью, кладовка под лестницей. Наверху — четыре комнаты: две побольше, две поменьше. Подвал — глубокий, с каменными сводами, для долгого хранения. Крыша двускатная, крутая, чтобы снег не задерживался зимой.

— Мне нравится, — сказал я. — Но я хочу внести правки. Можно?

Прохор нахмурился слегка, но кивнул.

— Слушаю. Только учти: если правки сильно усложнят работу, придётся доплатить.

— Понял, — ответил я. — Первое: я хочу, чтобы дом стоял вот здесь, — я указал на площадку ближе к речке и пруду, — фасадом на юг, окнами к воде. Так будет больше света и приятный вид. Второе: подвал сделайте глубже и шире, я буду хранить там много чего, нужно пространство. Третье: печь в доме сделайте чутка побольше. Четвёртое: окна сделайте также чуть больше. Пятое: крышу покройте дранкой, черепица дороже и тяжелее. Шестое: утепление обязательно, мхом, стружкой, опилками и камышом — всё, что нужно, чтобы зимой не мёрзнуть, пусть зима тут и коротка, зато и летом будет прохладнее.

Прохор слушал внимательно, кивал, что-то помечал углём на полях чертежа. Его люди переглянулись: видимо, не ожидали, что мальчишка так чётко знает, чего хочет, и разбирается в терминах вроде «лежанка», «дранка», «утепление». Но Прохор выглядел довольным: работать с заказчиком, который понимает, о чём говорит, всегда проще.

— Хорошо, — сказал он. — Глубже подвал — плюс пять серебряников, большая печь — плюс три серебряника, окна побольше — плюс два серебряника за стекло и раму. Утепление — десять серебряников, как я и говорил. Итого: золотая за работу, пол золотого за материалы, плюс двадцать серебряников за правки. Всего — полторы золотых и двадцать серебряников. Согласен?

Я быстро посчитал в уме. У меня было двадцать пять золотых от доли с Василием. Полторы золотых и двадцать серебряников — это почти две золотых. Дорого, но разумно. Я кивнул.

— Согласен. Но есть ещё кое-что.

Прохор вздохнул, но улыбнулся.

— Говори.

— Мне нужна ещё одна постройка: мастерская. Вот этот чертёж, — я ткнул пальцем в четвёртый пергамент, — подходит. Широкое помещение, высокие потолки, без перегородок. Но я хочу, чтобы внутри были две доменные печи для плавки металла, а также небольшое складское помещение в углу и маленькая лавка спереди, у входа, с окошком для торговли. Стены толстые, огнеупорные, крыша тоже крепкая, чтобы искры не прожгли. Мастерская должна стоять вот здесь, — я показал на место ближе к дороге, в стороне от жилого дома, — чтобы дым и шум не мешали жильцам.

Прохор почесал бороду, разглядывая чертёж. Потом посмотрел на место, которое я указал, прикинул расстояния.

— Доменные печи — это серьёзно, — сказал он медленно. — Мы можем построить стены и крышу, но печи должен делать специалист, мастер-печник или маг. Мы такое не делаем, это не наш профиль. Но если ты найдёшь того, кто их построит, мы поднимем здание вокруг. Огнеупорные стены — значит, нужен специальный раствор с добавлением толчёного кирпича и глины, это дороже. Складское помещение и лавка — это просто, перегородки из дерева, окошко с ставнями. Крыша — дранка, но усиленная, двойным слоем. Размер мастерской по чертежу — восемь на двенадцать шагов, высота потолка — четыре шага. Цена: три золотых. Устроит?

Я задумался. Три золотых за мастерскую, почти две за дом — это уже пять золотых. Плюс нужно будет оплатить магистра Скалза за печи и фундаменты — он преположительно попросит минимум два злотых. Итого семь золотых. Ещё нужен забор.

— А забор? — спросил я. — Простой, низкий, из деревянных кольев, по периметру участка. Не для защиты, а чтобы границы обозначить и диких зверей отпугивать.

Прохор кивнул.

— Это легко. Колья заострённые, вбитые в землю через шаг, высотой по пояс взрослому. По периметру трёх акров — это много кольев, но работа простая. Полдня управимся. Цена — десять серебряников за работу, материалы…

— Материалы я заготовлю, — сказал я. — В лесу деревьев хватает, нарубим кольев. Итого: десять серебряников за забор, договорились.

Я сложил всё в уме: две золотых за дом (округляя полторы с двадцатью серебряниками), три за мастерскую, десять серебряников за забор. Итого пять золотых. Плюс две золотых Скалзу. Семь золотых — пойдет.

— Хорошо, — сказал я. — Договорились. Дом за две золотых, мастерская за три, забор за десять серебряников. Когда начнёте?

Прохор посмотрел на солнце, прикинул время.

— Сегодня уже поздновато начинать большое дело, — сказал он. — Да и магистр Скалз ещё не подъехал. Давай так: сегодня мы разметим участок, вобьём колышки, обозначим, где что будет стоять. Завтра, если маг прибудет к полудню, начнём фундаменты. Скалз за два дня поднимет основы и стены под крышу, а мы подключимся — крыша, перекрытия, внутренняя отделка, печи. Две недели на всё, максимум.

Я кивнул. Это было разумно: разметка сегодня, завтра старт с магом. Главное, чтобы Скалз не подвёл. Многие маги тут бывают чрезмерно высокомерны и чванливы из-за своего привилегированного положения в обществе, как я понял.

— Хорошо, — согласился я. — Давайте размечайте, я покажу точные места.

Прохор кивнул своим людям. Григорий и Петька достали из телеги моток верёвки, несколько заострённых кольев, молоток. Андрей и Савелий взяли лопаты, пошли за Прохором. Я повёл их к площадке у речки, где должен был стоять дом.

— Вот здесь, — сказал я, встав в центре расчищенного пространства. — Дом восемь на десять шагов, фасадом на юг, задней стеной к лесу. Окна большие, выходящие на речку и пруд. Вход с южной стороны, крыльцо небольшое, три ступени.

Прохор мерил шагами, Григорий и Петька вбивали колья по углам будущего дома, натягивали между ними верёвку. Аня стояла рядом со мной, наблюдала. Серый Коготь помогал таскать колья, его сила и выносливость и тут пригодились. Игнат курил трубку на пеньке, изредка переглядывался и перекидывался шутками со старым знакомым.

Когда дом был размечен, мы перешли к мастерской. Я показал место ближе к дороге, в стороне от жилого дома, как уже было сказано, чтобы дым и шум не мешали.

— Здесь, — сказал я. — Восемь на двенадцать шагов, фасадом к дороге. Тут вход широкий, двустворчатые ворота, чтобы можно было вкатить повозку с грузом. Окна высоко, под крышей, для вентиляции. Доменные печи внутри, ближе к задней стене. Склад в правом углу, лавка у входа слева.

Прохор кивал, его люди снова вбивали колья, натягивали верёвки. Мастерская получалась большой, просторной. Я уже представлял, как буду работать там: плавить металл, ковать клинки, наносить метки при свете факелов. Отдельная кузня, вдали от дома — это именно то, что мне было нужно.

Когда разметка была завершена, Прохор оглядел работу.

— Ладно, — сказал он. — Теперь ждём магистра, без него дальше не двинемся. Скажи, Яр, ты уверен, что он точно приедет? А то бывает, что маги обещают, а потом пропадают на неделю, и никто не знает, где их искать.

Я вспомнил, что Марк Серов из администрации сам послал гонца к Скалзу и сказал, что маг надёжный, но гарантий не было.

— Он должен приехать к полудню завтра, — сказал я. — мой знакомый из городской администрации сам всё организовал. Если не приедет, обращусь к нему лично, чтобы узнать, в чём дело.

Игнат усмехнулся, затянулся трубкой.

— Помог бы, да занят завтра, а так: могу и магистра за шкирку притащить, если что, — пошутил он.

Прохор фыркнул, но улыбнулся.

— Ладно. Тогда мы сегодня на этом закончим. Завтра приедем к полудню, если маг будет — начнём. Если нет — подождём до вечера, а там видно будет. Аванс?

Я достал кошель, отсчитал две золотых монеты и протянул Прохору.

— Вот аванс: две золотых. Остальное отдам, когда дом будет готов.

Прохор взял монеты, проверил на зуб (привычка торговцев), кивнул удовлетворённо и спрятал в карман фартука.

— Договорились. Завтра к полудню будем здесь. Если что — пришли гонца в город или сам наведайся, мы в квартале каменщиков живём, все здешние знают, где найти Прохора.

Он пожал мне руку, затем Игнату, кивнул Ане и Серому Когтю (что бесплатно помогал рабочим). Его люди собрали инструменты и погрузили обратно в телегу. Через несколько минут они уехали по дороге в сторону Аргониса, оставив за собой облако пыли.

Я остался стоять среди вбитых кольев и натянутых верёвок, глядя на размеченный участок: дом, мастерская, забор. Моя собственная база, вдали от посторонних глаз: здесь я мог работать спокойно, экспериментировать с металлом и магией, не сильно боясь, что кто-то увидит лишнее.

Аня подошла, встала рядом.

— Хороший участок, — сказала она тихо. — И дом будет хорошим. Только вот… — она посмотрела на лес, — если гоблины придут, нам придётся защищаться. Забор даже большой их не остановит.

Я кивнул, она была права. Низкий забор из кольев — это символическая защита, не более. Если гоблины решат напасть, они перелезут или проломят его без труда. Нужно было что-то ещё. Может быть, ловушки? Или какая-то магическая метки на самом заборе, чтобы отпугивать?

— Подумаю об этом, — сказал я. — Может, зачарую колья забора или поставлю сигнальные метки, чтобы предупреждали о приближении, но сначала нужно построить сам забор.

Аня кивнула.

— А ещё нужно будет патрулировать окрестности, — добавила она. — Проверять следы, смотреть, не появляются ли гоблины или другие твари. Я могу этим заняться: лес я знаю неплохо, Тарас научил. А этот ничем особо не отличается, разве что хвои меньше.

Я посмотрел на неё, она говорила уверенно, без тени сомнения. За последний год она сильно изменилась: из любопытной девчонки, которая таскалась за мной повсюду, превратилась в умелую следопытку и стрелка. Её перстни (+3 ловкость, +3 сила, +3 выносливость, +2 восприятие) и кольца (+4 зоркость) делали её опасным противником даже для своры гоблинов. Плюс лук Тараса и навыки, которым её научил старый охотник. Да, она справится, но это не значит, что я не беспокоился.

— Хорошо, — согласился я. — Ты будешь патрулировать, но не одна: Серый Коготь пойдёт с тобой. У него и нюх острый, он сможет вовремя почуять опасность.

Наш раб, стоявший неподалёку, услышал своё имя и подошёл. Его янтарно-бронзовые глаза смотрели внимательно.

— Слушаюсь, хозяин, — сказал он низким голосом. — Я буду охранять её и участок. Если гоблины придут, я учую их издалека.

Я кивнул. Его магическая печать верности гарантировала, что он не предаст и не сбежит, а его сила и нюх были дополнительной страховкой. Может быть задуматься о покупки еще парочки рабов?

Игнат поднялся с пенька, стряхнул пепел из трубки.

— Ну что, едем обратно в город? — спросил он. — Или будем ночевать здесь, под звёздами?

Я посмотрел на солнце. Оно ещё стояло высоко, до вечера было далеко. Но ночевать на голой земле, без палаток и припасов, вблизи дикого леса не хотелось. Да и смысла не было: завтра всё равно нужно будет приехать сюда к полудню, встречать Скалза и бригаду.

— Едем в город, — решил я. — Завтра вернёмся с утра, привезём припасы и инструменты. Если маг приедет, начнём строительство.

Мы сели в повозку, я взял вожжи, развернул лошадь и направил её по дороге обратно в Аргонис. Аня сидела рядом, Серый Коготь в кузове, Игнат шагал рядом, насвистывая. Участок остался позади, размеченный верёвками и кольями, ожидающий завтрашнего дня.

По дороге я думал о планах. Дом и мастерская — это основа. Но этого мало. Мне нужны были инструменты: наковальня, молоты, клещи, формы для литья, тигли (это у меня имелось). Нужны были слитки металла: медь, олово, бронза, железо, может быть, немного серебра (также пока было в наличии). Нужны были камни для меток: яшма, кварц, агат и другие (а вот этого уже водилось маловато). Нужны были книги: по металлургии, алхимии, магии. Нужны были припасы: еда, вода, дрова, уголь.

И, конечно, нужна была безопасность. Забор с метками, ловушки вокруг участка. Может быть, наёмная охрана? Но нет, охранники — это риск. Они будут видеть, чем я занимаюсь, задавать вопросы. Лучше полагаться на себя, Аню и Серого Когтя. Плюс Катерина, Игнат, Лев, Борис и Василий — им я смогу доверится в случае крайней необходимости.

Когда мы въехали в Аргонис через ворота, солнце уже клонилось к закату. Стража на воротах узнала нас (мы проезжали тут уже не первый раз), пропустила почти без досмотра. Мы доехали до трактира «Золотой Якорь», оставили повозку во дворе, лошадь отвели в конюшню, накормили и напоили. Серый Коготь остался ухаживать за животным, а мы с Аней и Игнатом поднялись в трактир.

В зале было шумно: десятки голосов, звон кружек, смех. Команда Каменева сидела за длинным столом у окна, ужинала. Борис увидел нас, помахал рукой. Мы подошли, Игнат плюхнулся на лавку рядом с Львом Зорким, я и Аня сели напротив.

— Ну как, дела? — спросил Борис, отрывая кусок хлеба. — Участок оформили? Бригаду наняли?

— Да, — ответил я. — Завтра начнём строительство. Бригада Прохора и магистр Скалз, две недели — и дом с мастерской будут готовы.

Борис кивнул одобрительно.

— Скалз — вообще говорят один из лучших магов своего уровня в городе. Дорогой, конечно, но своё дело знает.

Лев Зоркий усмехнулся.

— Только смотри, чтоб колдун не заломил цену, — сказал он. — Маги любят торговаться. Скажет: «Ах, фундамент глубже? Ах, стены толще? Ещё золотой добавь».

Я пожал плечами.

— Договорились через администрацию на два золотых, — сказал я. — Если попросит слишком много сверху, откажусь и найду другого.

Борис фыркнул.

— Другого такого уровня в городе нет, — сказал он. — Но ты прав: если заломит, можно и послать. Главное — чтобы работа была сделана, а так вместо него и двух бронзовых магов можно будет нанять, не магистра, так двух бакалавров.

Мы поужинали вместе: густая похлёбка с ячменём и кусками мяса, свежий хлеб, сыр, яблоки. Аня ела молча, задумчиво глядя в окно. Я знал, о чём она думает: о завтрашнем дне, о новом доме, о новой жизни вдали от Зорени. Это было большим шагом для нас обоих. И возможно, она вспоминала прошлое…

После ужина мы поднялись в свою комнату. Серый Коготь уже ждал там, сидел на полу у стены, дремал. Аня легла на свою кровать, я сел за стол, достал книгу о магии огня и почитал пару глав перед сном, перед тем как меня засосало в мир грёз.

Следующий полдень застал меня, Аню и Серого Когтя на краю расчищенного участка, где ещё позавчера стояли почерневшие остовы сгоревшей избы какого-то там Ерёмы. Кристалл светил ярко, заливая поле золотистым светом: жаркий день обещал быть долгим. Аня присела на поваленное бревно у границы будущей стройки, поправляя бронзовые перстни на пальцах («+3 ловкость» с жёлтой яшмой поблёскивал в лучах, «+3 сила» с кроваво-красной яшмой тяжело лежал на соседнем). Серый Коготь стоял чуть поодаль, у самой границы леса: серый мех на его плечах чуть подрагивал от напряжения, янтарно-медные глаза сканировали опушку. Он принюхивался каждые несколько минут, поворачивая голову то к деревьям, то обратно ко мне. Я заметил, как его уши дёргаются при каждом шорохе в кустах.

Игната Рыжебородого с нами не было. Вчера вечером в трактире «Золотой Якорь» Борис Каменев кратко бросил, что команде поступило срочное задание: что-то про охрану торгового обоза до осколка Серебряная Лощина через цепь порталов.

— Недели на три, может месяц, — буркнул Игнат, хлопнув меня по плечу на прощание.

— Смотри в оба, парень, — добавил Борис.

Лев Зоркий лишь кивнул, проверяя арбалет, а Катерина Быстрая была где-то в другом месте. Теперь мы остались втроём, без прикрытия опытных железных авантюристов.

Бригада Прохора прибыла вовремя, ровно в полдень. Два больших фургона, запряжённых парами тяжёлых ломовых лошадей, въехали на участок со стороны дороги, поднимая пыль. Прохор первым спрыгнул с козел передней повозки: крепкий мужчина лет сорока с широкими плечами, в простой холщовой рубахе с закатанными рукавами, кожаный фартук с инструментами болтался на поясе. Лицо обветренное, руки в мозолях: руки мастера, что всю жизнь кладёт камень за камнем. Следом выбрались остальные: Григорий — светловолосый паренёк лет двадцати с открытым лицом и вечной усмешкой, таскал мешки с известью; Андрей — молчаливый тип средних лет с узкими глазами, проверял кирки и лопаты; Савелий — постарше, с седой щетиной и спокойным взглядом, руководил выгрузкой; и Петька — совсем мальчишка лет шестнадцати, худощавый и юркий, носился с вёдрами и канатами.

Они привезли с собой новую партию камней, кирпичей и мешков с сыпучими материалами, аккуратно складируя все вблизи будущих построек, добавляя к старым кучам тех же материалов. В следующий раз вероятно будет еще партия, а затем пойдут деревянные конструкции вроде стропил.

— Ну что, хозяин, — Прохор подошёл ко мне, вытирая ладонь о штаны и протягивая её для рукопожатия. — Разметка на месте: дом у речки восемь на десять шагов, мастерская у дороги восемь на двенадцать. Подвал глубокий, печи в мастерской здоровые и забор вокруг. Вроде ничего не забыл. — Он оглянулся на пустое поле, потом на «солнце» вдалеке. — Магистр Скалз уже едет? Без него котлован не выроешь за день: земля плотная, глина под дёрном.

Я кивнул, но внутри уже начинало закрадываться беспокойство. Вчера Скалз так и не явился.

— Может заболел, — предположила Аня.

Я вспомнил слова Марка Серова из администрации: «Один из лучших магов земли в городе, но гонору в нём выше колокольни». Час пролетел в ожидании. Прохор с бригадой разгрузили инструменты — лопаты, кирки, мотыги, ломы, вёдра, канаты. Разложили на краю будущей площадки аккуратными стопками кирпичи саманные для внутренних перегородок, мешки с известью, песок для раствора, брёвна для опалубки. Серый Коготь помогал таскать тяжести: его сила была внушительной, он легко поднимал мешок, с которым Григорий еле справлялся вдвоём со своим товарищем.

— Если к обеду не придёт, придётся отпускать нас до завтра, — сказал бригадир.

Он присел на корточки у края будущей ямы под дом, воткнул колышек в землю для разметки.

— Вручную такой котлован — четыре дня минимум. Каменный магистр же за пару часов управится, земля послушная для них. Да и стены без мага — очень долго. С магом же мы просто по мелочи там и сям подмазываем, да тут подтираем. Стихийный жрец все-таки не может обычно сделать все с ювелирной точностью. У скорости и масштаба свои недостатки.

Я уже готов был согласиться и ехать в Аргонис искать замену: других магов земли из списка Марка Серова, может быть не таких искусных, но пунктуальнее. Однако тут со стороны дороги послышался стук копыт и скрип колёс. Из-за поворота выехала карета: не роскошная, но добротная, из тёмного дерева с кованой отделкой. Двухместная, с высокими колёсами и плотной крышей. На козлах сидел возница в простой серой ливрее, пожилой мужчина с усталым лицом: вожжи держал спокойно и без напряжения. Пара гнедых лошадей (не породистых, но крепких) мерно тянула экипаж к участку. Карета остановилась у самой границы моей территории, колёса чуть утонули в мягкой земле. Дверца распахнулась, и из неё степенно вышел магистр Скалз.

Я сразу узнал его по описанию Марка Серова: высокий, чуть выше среднего роста, лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной седой бородкой клинышком. Лицо узкое, с высокими скулами и глубоко посаженными серыми глазами: взгляд оценивающий, холодный, как у ювелира, разглядывающего драгоценный камень через лупу. Одет он был хорошо, но без излишеств: тёмно-шоколадный камзол из плотного сукна с медными пуговицами, белая рубашка с кружевным воротником (но не вычурным, скорее практичным), тёмные штаны заправлены в высокие кожаные сапоги с потёртостями на носках — сапоги рабочие, не парадные. На поясе висел кожаный ранец, из которого торчали края свитков; в правой руке он держал скипетр — длинный посох из тёмного дерева, почти чёрного, с навершием в виде граненого камня серо-зелёного оттенка (малахит? змеевик?). Если присмотреться, то навершие слабо мерцало изнутри, будто в нём тлел уголёк.

Скалз спустился с подножки кареты, отряхнул пыль (или перхоть) с камзола, оглядел участок без спешки. Его взгляд скользнул по Прохору и бригаде (те замолчали, выпрямились: явно знакомые), по Серому Когтю (секундная остановка, оценивающий прищур), по Ане (ещё одна остановка, чуть приподнятая бровь «девушка на стройке?»), и наконец остановился на мне. Я стоял у разметки будущего дома, в новой холщовой рубахе от матери (зелёной, с вышивкой на воротнике), с кожаной сумкой Ани на поясе. Скалз задержал взгляд на моем лице (слишком юном для заказчика такого масштаба) потом медленно обвёл глазами участок: пруд, речку, лес, разметки, груды инструментов.

— Яр Громов? — спросил он ровным голосом, без интонаций: голос глубокий, чуть хрипловатый (голос человека, привыкшего говорить мало, но по делу).

— Да, — я кивнул, сделав шаг вперёд. — Магистр Скалз, я полагаю?

Он не ответил, только слегка склонил голову: что-то среднее между кивком и отмашкой. Никаких извинений за вчерашнее отсутствие или сегодняшнее опоздание не последовало. Скалз просто подошёл ближе, остановившись в трёх шагах от меня и заговорил, словно продолжая прерванный разговор:

— Первый день — всегда пустая трата времени. — Его серые глаза смотрели мимо меня, на чертёж в руках Ани. — Заказчик приходит, не зная, чего хочет. «Дом побольше. Нет, поменьше. Окна на восток. Нет, на юг». Согласования, споры, переделки. Проходит день, два, иногда неделя. А время магистра — это деньги, юноша. Я не нанимаюсь стоять и ждать, пока клиент решит, где будет его крыльцо.

Прохор, стоявший неподалёку, хмыкнул, но промолчал: видимо, слышал подобное не раз. Серый Коготь насторожился, уши прижал, почуял в Скалзе непонятную для него силу. Аня сжала губы, но тоже не вмешалась в монолог стихийного волшебника.

Скалз продолжил, теперь глядя прямо на меня:

— Вчера я не явился, потому что знал: ты будешь менять разметку, обсуждать детали, спорить с бригадой. Это скучно и долго. Сегодня я приехал, когда проект уже точно согласован. — Он кивнул на разметку колышками, на чертёж. — Дом восемь на десять шагов у пруда, фасад на юг. Мастерская восемь на двенадцать у дороги, печи у задней стены. Всё ясно: теперь можно работать.

Его высокомерие било в глаза, но Марк Серов предупреждал: «Скалз — лучший в городе для крупных построек, но гонору хватит на троих». Нанять другого, значит потерять ещё день-два на поиски, а время было дорого. Да и если рассуждать сухо, то каменный чародей был прав.

— Хорошо, — коротко сказал я. — Проект готов. Начнём?

Скалз кивнул, уже не глядя на меня, затем он повернулся к бригадиру:

— Прохор. Котлован под дом — восемь на десять, три с половиной локтя под подвал. Мастерская — восемь на двенадцать, глубина такая же. Стены подвала из камня, фундамент из бутового камня на растворе. Стены дома — кирпич саманный с глиняным раствором, мастерской — огнеупорный кирпич. Печи в мастерской — два горна, огнеупорная кладка. Я что-то упустил или все как обычно в остальном?

— Как обычно, магистр, — Прохор кивнул, явно довольный, что дело сдвинулось.

— Хорошо. Тогда отойдите подальше.

Скалз подошел ближе к центру будущего дома, где Аня еще вчера воткнула колышек с красной тряпицей, а бригадир сделал отметки углов. Он опустил скипетр на землю, навершие коснулось дёрна, и я увидел, как серо-зелёный камень вспыхнул чутка ярче, будто внутри разгорелся фитиль. Маг достал из ранца два свитка пергамента: пожелтевших, исписанных чёрными рунами, края уже были потрепаны от частого использования. Развернул первый, придавил камнем у края разметки. Потом второй — у противоположного угла. Руны на свитках начали слабо светиться тусклым зелёным светом, синхронно с камнем на скипетре.

— Отойдите подальше, — бросил Скалз через плечо, не оборачиваясь.

Я, Аня, Серый Коготь и бригада отступили на десяток шагов к краю участка. Прохор жестом велел своим людям молчать и не мешать.

Скалз поднял скипетр вертикально перед собой, схватив его своими обеими руками, как жрец поднимает священный посох перед алтарём. Навершие из серо-зелёного камня вспыхнуло ещё ярче, отбрасывая тусклые тени от травы, материалов и колышков вокруг. Он начал что-то бормотать: сначала тихо, почти неслышно, потом громче. Язык был незнакомым. Гортанные звуки, будто скрежет камня о камень, перемежались протяжными гласными: «Тарр-ашшу, кель-ваар, энн-дрок…». Слова текли непрерывной цепью, без пауз, но с чётким ритмом, как биение сердца или удары молота по наковальне. Я различил повторяющиеся слоги, но смысл ускользал, я будто пытался уловить суть ветра.

Маг начал двигаться, он медленно пошёл вдоль разметки, по периметру будущего дома: восемь шагов вдоль, десять поперёк. Скипетр он держал перед собой, не опуская, навершие оставляло в воздухе светящийся след: бледно-зелёный, как призрачный дым. След висел в воздухе пару секунд, потом растворялся, но я видел, что руны на свитках у краёв разметки светились всё ярче, синхронно с движениями колдуна. Шаги Скалза были размеренными, почти танцующими: левая нога вперёд, правая по дуге, поворот корпуса, взмах скипетром. На втором круге он начал чертить навершием в воздухе руны, словно те же, что были на свитках, только теперь они проявлялись в пространстве, светящимися линиями. Руна за руной, круг за кругом.

— Кель-ваар энн-дрок, терр-ашшу сал-хаар… — голос мага зазвучал глубже, будто эхом отдавался из-под земли.

Я почувствовал вибрацию: лёгкую, едва уловимую, но нарастающую. Земля под ногами задрожала. Серый Коготь тихо зарычал, присел на лапы и прижал уши: боевая стойка. Аня схватила меня за рукав:

— Это… это нормально? — прошептала она, глядя на светящиеся руны и дрожащую землю.

— Не знаю, — честно признался я.

Магии я видел мало: огненные искры и всполохи на моем мече, но это… это было другое. Это казалось было первобытное, древнее, будто сама земля отвечала магу.

Скалз закончил третий круг и остановился в центре одной из граней разметки, где напротив стоял колышек с красной тряпицей. Он воткнул скипетр в землю: навершие ушло в дёрн на половину длины, будто земля размягчилась. Затем вибрация усилилась, трава вокруг разметки начала колыхаться, хотя ветра не было. Прохор и его бригада отступили ещё на пару шагов, Григорий даже перекрестился.

— ТЕРР-АШШУ! — выкрикнул Скалз, и взмахнул руками вниз, к земле.

И земля… разверзлась. Я видел, как дёрн внутри разметки затрепетал, точно живой. Трава рассыпалась в пыль, обнажив тёмную глинистую почву. Почва начала трескаться — длинные прямые трещины, идеально параллельные краям разметки. Потом… земля просто провалилась. Не обвалилась, не осыпалась, а провалилась, как люк, открывающийся вниз. Огромный прямоугольный пласт земли размером восемь на десять шагов начал опускаться вниз, медленно, по сантиметру в секунду. Края оставались ровными, будто кто-то вырезал ножом кусок из пирога. Земля уходила вниз, открывая стенки котлована — плотную глину, перемежающуюся прослойками песка и камня. Затем в виде блоков (крупных кирпичей) она подымалась и ложилась рядом в скотлованом, образовывая аккуратные кучки. А сама яма становилась все глубже и глубже: один локоть глубины, два, два с половиной.

Магистр стоял неподвижно, руки вытянуты вниз, пальцы раздвинуты, будто удерживал невидимую тяжесть. Пот выступил на его лбу, губы продолжали шептать заклинание, но тише, почти беззвучно. Навершие скипетра светилось очень ярко: малахитовый огонь пульсировал в такт дыханию мага.

Когда земля опустилась на три с половиной локтя (чуть больше полутора метров), она остановилась. Скалз выдохнул: резко и с хрипом, будто поднимал непосильную тяжесть. Он выдернул скипетр из земли: навершие тускнело, зелёный огонь угасал. Руны на свитках также погасли, свитки свернулись сами собой, будто невидимые руки скрутили их в трубочки.

— Готово, — хрипло сказал Скалз, не оборачиваясь, и тяжело задышал.

Я осторожно подошёл к краю котлована. Прямоугольная яма восемь на десять шагов, глубиной три с половиной локтя, с идеально ровными стенами. На дне лежала спрессованная земля: не рыхлая, а утрамбованная, плотная, как камень. Рядом, в стороне от разметки, выросла куча извлечённой земли, но не бесформенная, а аккуратная, сложенная в блоки размером примерно полметра на полметра. Блоки были плотными, будто спрессованы под прессом: углы ровные, поверхность гладкая. Я присмотрелся: в некоторых блоках виднелись прослойки глины, песка, мелких камешков — всё, что было в земле, теперь сжато в компактные кирпичи.

— Чтоб мне провалиться… — прошептал Григорий, разглядывая блоки. — За неделю бы не выкопали так ровно.

Прохор кивнул, довольный:

— Хорошая работа, магистр. Теперь мастерскую.

Скалз не ответил. Он медленно дошёл до кучи блоков, присел на один из них — тяжело, как старик. Лицо его побледнело, на висках выступили капли пота. Он достал из ранца маленький кожаный бурдюк, отпил — не обычная вода, судя по тому, как он скривился от вкуса, однако дышал всё ещё тяжело.

— Мастерскую… — начал ты.

— Сейчас, — оборвал он. Голос слабый, но всё ещё властный. — Тридцать минут на перекур.

Ты отступил, давая ему передохнуть. Аня подошла ко мне и шепнула:

— Он устал. Сильно.

— Вижу, — кивнул я.

Подобная магия земли, видимо, требовала огромных затрат сил: это не просто махнуть рукой и метнуть огненный шар, а буквально двигать тонны земли, управлять её структурой. Потому, видимо, и нужна была такая долгая подготовка с кучей костылей в виде волшебных свитков, ритуала, заклинания и скипетра.

Пол часа спустя Скалз поднялся. Лицо всё ещё бледное, но дыхание выровнялось. Хлебнул еще своей жижи, а после молча подошёл к разметке мастерской у дороги, восемь на двенадцать шагов. Повторил ритуал: два свитка у краёв, руны, круги, заклинания на том же гортанном языке. Но на этот раз процесс пошёл быстрее — он опустил землю всего на полтора локтя (чуть меньше метра), под фундамент без глубокого подвала. Снова куча спрессованных блоков сбоку, снова идеально ровный котлован. После снова передохнул и продолжил, сделав котлован таким же глубоким, как под дом.

Когда он закончил, Скалз едва стоял на ногах. Маг дошёл до кареты, оперся о дверцу и перевёл дыхание. Возница молча подал ему ещё один бурдюк — на этот раз магистр отпил побольше, потом вытер лоб платком.

— Сегодня… всё, — сказал он, глядя на тебя сквозь усталость. — Завтра… фундамент. После обеда — стены. Привезите… кирпич, раствор. Прохор знает.

— Понял, — кивнул я. — Завтра с утра?

— К полудню, — поправил Скалз. — Мне нужно хорошенько восстановиться. Магия земли… не терпит спешки.

Он забрался в карету, не попрощавшись. Возница щёлкнул вожжами, и экипаж покатил обратно к дороге, оставляя за собой шлейф пыли. Я остался стоять у края котлована, глядя на плоды его работы. За два часа он сделал то, на что бригаде Прохора потребовалось бы несколько дней. Гонорный, высокомерный, но… эффективный.

— Ну что, хозяин, — подошёл Прохор, вытирая руки. — Котлованы готовы. Сегодня мы их подчистим, дно подкопаем, подровняем под ленточный фундамент, смесь под раствор начнём готовить. Завтра магистр сделает фундамент — бутовый камень с раствором, он его магией уложит и спрессует. После — стены. Огнеупорный кирпич у меня есть, саманный довезем завтра утром. За два дня основа со стенами будет готова.

— Хорошо, — кивнул я. — Сколько ещё времени на всё?

— Фундамент со стенами — два дня с нашим магистром. Потом крыша, перекрытия, отделка — ещё недели две, если без магии. Печи в мастерской — отдельная работа, дня три-четыре. В месяц уложимся уж точно, если погода не подведёт.

Ты оглянулся на участок: два аккуратных котлована, кучи спрессованной земли, бригада, разгружающая инструменты. Аня записывала что-то в блокнот — расходы, вероятно, наш раб рядом, охраняет. «Солнце» клонилось к закату.

Второй день работы, пожалуй, можно считать завершённым.

Наступило новое утро. «Солнечные» лучи, прорываясь сквозь завесу утреннего тумана, окрасили небосвод в оттенки золота и персика. С воздуха пахло влажной травой, речной сыростью и далёким запахом дыма: кто-то в городе уже разжигал утренние очаги. Мы с Аней и Серым Когтем прибыли на участок чуть раньше рассвета: хотелось всё подготовить к приезду бригады. Я запряг лошадь, повозка была загружена не только инструментами, но и небольшими запасами провизии. Серый Коготь снова таскал грузы, его сила казалась неиссякаемой, он нёс на плече бревно, с которым справился бы не каждый из рабочих Прохора.

Бригада приехала спустя всего полчаса после нас. На этот раз было побольше людей и целых четыре телеги: две из них были нагружены кирпичом — саманным, серо-коричневого оттенка, квадратной формы, и огнеупорным — более тёмным, с красноватым отливом и неровными гранями. Третья телега везла большие камни: бутовый камень, булыжники, крупную гальку, битый кирпич от старых построек. Четвёртая была доверху забита мешками с известью, глиной, песком и, как я заметил, какими-то травами в холщовых мешочках.

Первым делом рабочие выгрузили все эти материалы, расставив их в разных частях участка: кирпич поближе к ямам, камни — к опалубке, мешки — в тень под кронами деревьев (чтоб не пересохли). Затем Прохор самолично осмотрел котлованы, сделанные днём ранее. Он присел на корточки у края ямы дома, провёл рукой по ровной стенке: глина была твёрдой, будто уже застывшей, но при этом достаточно податливой для дальнейшей обработки.

— Ни разу не видел такую чистую работу, — пробормотал один из его помощников.

Прохор поднял голову и крикнул своим людям:

— Григорий, Петька, берите кирки и лопаты!

— Приступим, шеф! — ответил тот, а Петька уже нёс инструменты.

Рабочие спустились в котлован. Задачей было выкопать выемки под ленточный фундамент. Скалз опустил землю на нужную глубину, но стенки были пока просто вертикальными. Нужно было создать основание: траншею по периметру котлована, шире стен будущего дома. Савва и Павел начали работать кирками, долбя глину, разбивая уплотнённый слой. Григорий и Петька следом подчищали лопатами, отбрасывая землю вглубь, чтобы не мешала. Андрей тем временем ставил опалубку — деревянные щиты, сколоченные из досок. Опалубка шла вдоль внутренней границы будущего фундамента, создавая форму, в которую потом зальют раствор с камнями. Щиты были простыми, из нестроганых досок, скреплённых гвоздями, но выглядели надёжно: Прохор сам проверял каждый узел, постукивая по ним обухом топора.

— Не должно распереть, когда маг начнёт заливать, — объяснил он мне, заметив мой внимательный взгляд. — Мы подпираем брёвнами снаружи, чтоб держало давление раствора и камней, пока он их магией вдавливает.

Пока они копали и ставили опалубку, я и Аня занялись другим делом.

Через два часа работа была закончена. Выемки под фундамент были готовы: траншея шириной в два кирпича и глубиной в полтора локтя опоясывала котлован дома. Опалубка стояла ровно, подпертая брёвнами. Вторая такая же траншея была готова у мастерской.

Примерно в это время с дороги подъехала карета Скалза. Сегодня она выглядела чуть более потрёпанной: на колёсах была пыль, лошади, казалось, устали. Возница, тот же пожилой мужчина, молча остановил экипаж у края участка. Дверца открылась, и вышел магистр.

Он был одет сегодня попроще: тёмно-зелёный камзол без украшений, кожаные штаны, заправленные в сапоги, на поясе тот же ранец. В руках он нёс не только скипетр с серо-зелёным камнем, но и небольшую сумку из толстой кожи, из которой в этот раз торчали уголки книг. Лицо его было сосредоточенным, усталость с предыдущего дня, казалось, уже прошла, но в глазах светилась та же холодная сосредоточенность.

Скалз не стал тратить время на приветствия. Он подошёл прямо к Прохору, указал на готовые выемки и опалубку.

— Раствор приготовили?

— Да, магистр, — ответил бригадир. — Известь с глиной и песком, консистенция густая.

Скалз кивнул и направился к кучам камней и битого кирпича. Он остановился на расстоянии нескольких шагов, поднял скипетр, но не стал втыкать его в землю. Вместо этого он медленно провёл им по воздуху, словно чертя невидимую линию. Я заметил, как камни начали двигаться: не падать, не катиться, а медленно подниматься в воздух, будто их подхватила невидимая рука. Сначала один булыжник размером с голову взрослого человека, потом второй, третий. Кусья битого кирпича тоже оторвались от земли, повисли в воздухе, образуя облако из каменных обломков. Раствор из бадьи, стоявшей рядом, тоже поднялся: густая серо-белая масса потянулась вверх тонкими струйками, смешиваясь с камнями.

Это было завораживающее зрелище. Казалось, будто сам воздух стал плотным, вязким, как желе, и в нём плавали куски камня и потоки раствора. Скалз стоял неподвижно, лишь его пальцы слегка двигались, будто он дирижировал невидимым оркестром. Его губы шептали заклинание, но это было уже не то гортанное наречие, что вчера: звуки были мягче, шипящими, как ветер в листве и ручей среди деревьев.

Затем он сделал резкий взмах скипетром в сторону опалубки дома. Каменное облако ринулось вперёд. Камни и раствор не падали хаотично: они ложились слоями, будто невидимый каменщик укладывал их идеально ровно. Камни крупного размера ложились вниз, образуя основание, битый кирпич заполнял пустоты между ними, а раствор обволакивал всё, скрепляя в единую массу. Процесс шёл быстро, но плавно: за минуту опалубка была заполнена до середины. Скалз сделал паузу, провёл скипетром сверху вниз, и я увидел, как масса в опалубке уплотнилась, раствор проник глубже, заполнив все щели. Потом снова поток камней и раствора, снова уплотнение. Через десять минут весь фундамент дома (ленточный, шириной в два кирпича, высотой в полтора локтя) был готов. Верхний слой был идеально ровным, будто отшлифованным.

Скалз опустил скипетр, тяжёло вздохнул. Лицо его покрылось испариной, но он не сел отдохнуть, лишь достал из сумки небольшую фляжку (не ту, что вчера, а другую, из тёмного стекла), отпил глоток. Потом повернулся к мастерской.

— Теперь здесь.

Он повторил тот же процесс: поднял камни и раствор, направил их в опалубку мастерской, укладывал слоями, уплотнял. На этот раз ушло чуть больше времени, потому что фундамент мастерской был шире (больше нагрузка от печей). Но через пятнадцать минут, и он был готов.

После этого колдун наконец позволил себе отдых. Он отошёл к карете, прислонился к её дверце, закрыл глаза. Рабочие Прохора тем временем подошли к готовым фундаментам. Андрей и Савелий начали подливать раствор сверху доводя до нужного (точного) уровня высоты, выравнивая поверхность мастерками: магия уложила основу, но финишная отделка требовала ручной работы. Они аккуратно заглаживали верхний слой, делая его ровным и гладким, чтобы потом на него можно было класть кирпич.

Я подошёл к Скалзу. Он открыл глаза, посмотрел на меня тем же оценивающим взглядом.

— Вопросы? — спросил он коротко.

— Нет, — ответил я. — Просто… впечатляет.

Он фыркнул.

— Это базовая магия камня, земли и немного воды. Любой маг моего уровня сможет, но дальше будет интереснее…

Он отдохнул ещё минут тридцать, сидя на камне и потягивая из своей фляжки. Потом поднялся, достал из сумки книгу в зелёном кожаном переплёте. Книга была не толстая, но выглядела старой: корешок потрёпан, страницы пожелтели. Скалз открыл её на определённой странице, пробежал глазами текст, потом опустился по лестнице в котлован и подошёл к фундаменту дома. Он медленно прошёлся вдоль опалубки, держа книгу в одной руке, а другой проводя пальцем с угольком по поверхности досок. Там, где проходил его палец, оставались черные руны. Письмена были сложными, переплетались друг с другом, образуя непрерывную цепь по всему периметру фундамента. Я пригляделся: одни были похожи на стилизованные корни деревьев, другие — на волны, третьи — на символы, связанные с землёй. Это была не просто декоративная гравировка, это была магическая схема, вплетённая в само основание дома.

Скалз закончил обход, закрыл книгу и положил её обратно в сумку. Затем достал другую книгу: в красном переплёте, с золотым тиснением. Она напомнила мне мою собственную книгу по магии огня: такой же переплёт, такие же узоры (только не пламя, а скорее, завитки ветра или спирали). Он открыл её, снова прошёлся вдоль фундамента, но на этот раз наносил руны ниже предыдущих, почти вровень с землёй. Эти руны были иными: лёгкими, воздушными, словно нарисованными дымом. Они казались нестабильными, будто готовы были улететь при первом дуновении ветра. Он прочёл снова какой-то заговор, и все нанесенные им магические письмена немного скрылись, словно проникнув внутрь досок.

После завершения второй книги, Скалз вышел с котлована и достал уже не книгу, а две короткие палочки, примерно в локоть длиной каждая. Они были сделаны из светлого дерева (можжевельник? ясень?), на концах были закреплены небольшие камни: на одной — голубоватый, прозрачный, похожий на кристалл кварца, на другой — красноватый, с прожилками, напоминающий яшму или гранат. Магистр взял палочки в обе руки, развёл их в стороны, как дирижёр, готовый начать симфонию.

Он начал говорить заклинания: сначала тихо, потом громче. Слова казалось были не на том языке, что раньше: они звучали шуршаще, как шелест листвы, потом шипяще, как раскалённый металл, опущенный в воду. Он поднял палочки, держа их параллельно земле, и начал медленно замахиваться то вправо, то влево. Камни на концах вспыхивали: голубой — холодным синим светом, красный — алым, как угли.

И тут я почувствовал перемену. Воздух вокруг фундамента начал движение: сначала лёгкое дуновение, потом сильнее и теплее. Ветер закрутился вдоль опалубки, поднимая пыль и мелкие камешки, образуя мини-вихрь. Он был тёплым, почти горячим, будто его подогревали изнутри. Одновременно от фундамента пошёл жар: не обжигающий, но ощутимый, как от раскалённой печи. Раствор и камни начали слегка светиться изнутри тусклым оранжевым светом, будто в них тлели угольки. Это не было пламенем, это было внутренним нагревом, равномерным и контролируемым.

Скалз продолжал замахиваться палочками, его лицо напряглось, на лбу выступил пот, как и вчера. Ветер усиливался, жар нарастал, а фундамент… начал меняться. Я видел, как поверхность раствора стала гладкой, будто отполированной, как камешки спекались друг с другом, образуя настоящий монолит. Раствор затвердевал на глазах: из пластичной массы превращаясь в единый конструкт.

Чародей продолжал ритуал: его движения были чёткими, отработанными, будто он проделывал это сотни раз. Голубая палочка направляла вихрь вдоль всей длины фундамента, не давая теплу рассеяться, фокусируя его. Красная палочка излучала ту самую волну жара, что пронизывала камень и раствор, ускоряя процесс кристаллизации, заставляя их твердеть не за дни или недели, а за минуты.

Жар становился ощутимым даже на расстоянии нескольких шагов. Рабочие Прохора отступили подальше, вытирая пот со лба. Я сам почувствовал, как по коже пробежали мурашки от сгустившейся магической энергии. Воздух стал тяжёлым, пахнущим озоном и горячим камнем. Ветер закружил пыль в маленькие вихри, которые плясали вокруг котлована, но не задевая самого фундамента. Словно созданный вихрь был чем-то живым и охранял весь мистический процесс.

Через несколько минут волшебник опустил руки, но не закончил. Он быстро вонзил обе палочки в землю по бокам от себя, оставив их торчать как маяки. Затем, не переводя дух, схватил свой основной скипетр с серо-зелёным камнем. И снова начал шептать заклинание, но теперь оно было громче, полным упорства и силы. Он поднял скипетр над головой и медленно опустил его, словно вдавливая что-то невидимое в сам фундамент.

Я увидел, как зелёный свет от камня на скипетре пробился сквозь туман горячего воздуха и вихря, пронзил его. Он пошёл не потоком, а тонкими, почти невидимыми нитями: тысячами нитей, которые опутали фундамент со всех сторон. Они проникали в каждый зазор между камнями, в каждую пору раствора. Это была магия земли в чистом виде: укрепление связи между частицами, усиление самой структуры.

Так продолжалось ещё минут десять: вихрь утих, жар постепенно спал. Скалз стоял, едва держась на ногах, но скипетр в его руках всё ещё излучал тусклый зелёный свет. Нитки земли постепенно растворились, вплетясь в структуру фундамента, став её частью.

Наконец, маг опустил скипетр. Он тяжело дышал, его руки тряслись. Он снова схватил свою фляжку и отпил большой глоток, закрыв глаза. Когда он открыл их, в них читалась усталость, но и удовлетворение.

— Готово, — сказал он хрипло. — Фундамент жилого дома — готов, теперь настало время мастерской.

Немного отдохнув, он посмотрел на котлован мастерской, потом на своё состояние, и кивнул как бы сам себе. Затем, не торопясь, перешёл к другой опалубке.

Прохор, наблюдавший за всем этим, отдал приказ своей бригаде:

— Андрей, Савелий, пока маг работает, беритесь за этот фундамент! Убирайте опалубку, обмазывайте.

Бригада ожила. Андрей и Савелий подошли к только что зачарованному фундаменту дома. Деревянные щиты опалубки местами обуглились с внутренней стороны явно от жара, который излучал фундамент во время магического ритуала. В некоторых местах доски даже потрескались. Рабочие аккуратно отодрали их, используя ломы и топоры. Под ними открылся сам фундамент — монолитная лента из камня и раствора, тёплая, почти горячая на ощупь, гладкая, практически отполированная. Цвет у неё был ровный, серо-коричневый, с лёгким серебристым оттенком.

Потом они взяли вёдра с какой-то вязкой чёрной массой. Это была не обычная глина: она пахла смолой, дёгтем и чем-то ещё, травяным. Прохор объяснил на ходу:

— Защитная мазь, секрет нашего цеха: смола, дёготь, толчёный уголь, растёртые определённые коренья и травы (секретные ингредиенты). Предохраняет от сырости, от морозного пучения и от жучков, мышей с крысами. И от некоторых… более крупных тварей, если что.

Видимо имея в виду лесных и магических монстров). После он многозначительно посмотрел на Скалза, который как раз начинал ритуал для фундамента мастерской.

Пока рабочие обмазывали первый фундамент чёрной пастой, нанося и разравнивая её толстым слоем мастерками, маг повторял процесс стоя уже у другой ямы. Но на этот раз он был ещё более сосредоточен, движения были чуть медленнее: усталость давала о себе знать. Однако ритуал прошёл без сучка и задоринки: те же книги с рунами, те же палочки ветра и огня, тот же скипетр земли. Ветер закрутился, жар поднялся, зелёные нити опутали раствор с камнем. И через где-то двадцать минут фундамент мастерской также был готов: такой же монолитный, тёплый и прочный.

Когда Скалз закончил, он едва донёс скипетр до кареты. Маг прислонился к дверце, его лицо было белым как мел, а дыхание прерывистым. Возница молча подал ему ещё одну фляжку на этот раз из светлого стекла, содержимое было прозрачным. Магистр отпил, и здоровый цвет постепенно вернулся к его щекам.

— На сегодня… всё, — прохрипел он. — Завтра… стены. Кирпич, раствор. Всё должно быть готово.

Он посмотрел на нас с Аней, потом на Прохора.

— И не опаздывайте: моё время дорого. — это было бы хорошей шуткой, если бы он не произнес это абсолютно серьезно.

С этими словами кудесник забрался в карету. Возница тронул лошадей, и экипаж медленно покатил прочь, оставляя нас среди запахов горячего камня, смолы и магии.

Прохор подошёл ко мне, вытирая руки.

— Ну, хозяин, фундаменты готовы, сейчас только домажем все в два слоя и к вечеру точно будет готово. Маг хорошо постарался: такая основа простоит века. Завтра мы с ним возьмёмся за стены. После обеда, если хватит сил, он сделает стены дома. Послезавтра — мастерскую. Да, вышло не два дня, но и так тоже довольно быстро, тем более, что сами мы бы ждали целый месяц пока фундамент схватится.

Его бригада тем временем закончила с первым фундаментом дома, теперь перешла к мастерской. Чёрная мазь высыхала на глазах, образуя прочную корку. Андрей, постукивая по ней костяшками пальцев, удовлетворённо кивнул:

— Годится. Влагу не пропустит. Потом ещё вторым слоем обмажем.

Я подошёл к свежеобработанному фундаменту дома, прикоснулся рукой. Камень был тёплым, почти горячим, поверхность гладкой, но не скользкой. Сквозь слой мази можно было угадать ровные очертания ленточной основы. Аня стояла рядом, записывая что-то в блокнот.

— Два дня, и у нас уже есть основа для дома и мастерской, — сказала она. — Если бы не маг, на это ушло бы три недели, а то и больше.

— Недели ручного труда и ожиданий, да, — согласился я. — Но за такую магию платим мы золотом и немалым.

С другой стороны, время тоже деньги. Нам нужны стены, крыша, а ещё лучше — магические защиты. И чем быстрее, тем лучше.

Вечерело. «Солнце» медленно начало тускнеть. Бригада Прохора собрала инструменты, упаковала остатки мази, сложила опалубку (ту, что еще можно было использовать, остальные уже не годились).

Прохор дал последние указания на завтра:

— Завтра к полудню Скалз будет здесь. Привезём ещё кирпича для стен: саманный для дома, огнеупорный для мастерской. И раствор глиняный с соломенной сечкой для дома, огнеупорную глину для мастерской. Он будет работать быстро, поэтому мы должны быть готовы к этому готовы и не отставать.

Серый Коготь, который всё это время молча наблюдал с края леса, подошёл ближе. Его янтарные глаза скользнули по готовым фундаментам, потом на меня.

— Запахи… новые, — сказал он.

Его речь была медленной, обдуманной: он подбирал слова.

— Трава… тлеет. Камень… пахнет жаром.

Он имел в виду запахи магии, оставшиеся после ритуалов Скалза.

— Это магия, Серый Коготь, она здесь теперь часть земли, — объяснил я.

Зверочеловек согласно кивнул, хотя, возможно, не до конца понял, но он почуял силу, и это его насторожило. Хорошо, что насторожило: он будет бдительнее. А еще лучше, что он стал сам с нами заговаривать и делиться своими переживаниями, пусть пока и сдержано.

День прошёл продуктивно, но и утомительно.

Третий день начался спокойно: небо над осколком было ясным, кристалл пылал почти белым светом, и жара медленно накатывала на поля и леса. С утра, даже не позавтракав в трактире, мы уже были на месте: Аня разожгла небольшое костровище и готовила завтрак: простую ячменную кашу с сушёными ягодами и парой вяленых полосок мяса. Серый Коготь уже ходил по периметру, принюхиваясь к следам ночных визитёров. Он вернулся с докладом: на краю леса были только заячьи следы, никаких признаков гоблинов или чего крупнее. «Запахи» магии от фундаментов и звуки активной работы с пылью, видимо, отпугивали живность, и это было хорошо.

Бригада Прохора подъехала чуть позже: телег было столько же, но на этот раз они были загружены кирпичом до предела. Саманный кирпич — серо-коричневые, пористые блоки из глины, смешанной с соломой и высушенные на солнце, занимали две повозки. Огнеупорный кирпич — более тёмный, с красноватым отливом, почти без пор, загружался в третью. Четвёртая была набита мешками с сечкой (мелко нарезанной соломой), мхом, сухим камышом, а также вёдрами с компонентами будущего глиняного раствора разной консистенции.

В этот раз Скалз прибыл почти одновременно с ними, на той же карете, но на сей раз выглядел гораздо свежее. Его серо-зелёный камзол был чист, волосы приглажены, и в руках он, как и прежде, держал свой скипетр и сумку с книгами/свитками. Он сходу спросил:

— Кирпич для дома готов?

— Готов, магистр, — кивнул Прохор. — Саман, раствор глиняный с соломенной сечкой для скрепления.

— Хорошо.

Магистр не стал терять времени. Он отпил со своего бурдюка волшебной водицы, подошёл к готовому фундаменту дома и осмотрел его: чёрная мазь успела хорошо высохнуть за ночь, образовав прочную водонепроницаемую корку. Чародей поднял скипетр, но не стал втыкать его или проводить сложные ритуалы. Вместо этого он медленно пошёл вдоль периметра, вглядываясь в воздух перед собой.

Следом за ним шли Григорий и Петька, таская саманные кирпичи и вёдра с сыпучей смесью, другие такали воду с пруда. Прохор руководил, магистр же начинал свою работу только тогда, когда на определённом участке всё было готово для укладки.

Магия земли на этот раз была тоньше, но не менее впечатляющей. Волшебник поднимал скипетр, и кирпичи, лежащие на поддонах, начинали медленно подниматься в воздух, будто их подхватывал невидимый поток. Он не просто кидал их на место, маг укладывал их с почти идеальной точностью. Каждый кирпич ложился на слой раствора, который Григорий с другими мастерком ровняли сверху и с боков, и сразу прижимался, выдавливая излишки. Процесс шёл слоями: ряд за рядом. Раствор сам смешивался с водой и тек из вёдер, распределяясь ровным слоем, без комков, и даже немного затвердевал под лёгким жестом чародея, что держал в одной руке свой скипетр, а в другой палочку с красным камнем: видимо, он использовал тот же приём с кирпичами, что и с фундаментами, но в значительно меньшем масштабе.

Я стоял и наблюдал, пытаясь уловить суть. Скалз не просто двигал предметы силой воли, он управлял самой связью между материалом и землёй. Маг как будто убеждал глину в кирпичах и растворе, что они должны слиться в единое целое, стать частью стены. Его заклинания были тихими, но я уловил те же руны, что он наносил на фундамент, теперь они вспыхивали в воздухе на мгновение, прежде чем раствориться в кладке. Это были символы корней, устойчивости, земли, камня, связи и целостности.

Скорость была поразительной. За час бригада и маг возвели стену высотой в полтора метра по всему периметру дома. Окна и дверные проёмы образовывались там, где Скалз оставлял пустоты, направляя кирпичи в обход. Когда стена достигла уровня подоконников, Прохор дал знак остановиться.

— Теперь теплоизоляция, — пояснил он. — Между рядами кирпича зазор. Туда мох, солома, камыш.

Пока Скалз отдыхал, прислонившись к карете, и пил из своей вечной фляжки, рабочие принялись засыпать зазор между двумя рядами кирпичей. Савелий и Андрей забирались наверх с мешками мха и соломы, Григорий и Петька подносили камыш. Они трамбовали утеплитель длинными шестами, стараясь, чтобы не оставалось пустот. Пахло сухой травой, пылью и чем-то ещё, умиротворяющим и деревенским.

Потом процесс повторился: ещё несколько рядов кирпича, ещё слой утеплителя. К полудню стены дома были готовы до уровня потолка первого этажа: около двух с половиной метров. Окна были обрамлены деревянными коробками, которые Прохор заранее приготовил и установил на место, пока кладка была ещё свежей. Дверной проём также оформили мощной дубовой коробкой.

— Перекрытие завтра, — сказал Прохор, оглядывая работу. — Сегодня лаги пола и дощатый настил внутри.

Магистр, слегка отдохнув, приступил к возведению стен второго этажа над частью первого.

— А печи? — спросил я у Прохора. — В мастерской мы хотим два горна. И пол должен быть огнеупорным.

— Пол сделаем в конце, когда стены готовы будут, — кивнул Прохор. — Он будет из глины с керамическим ломом, залит по деревянным лагам на толстых балках. Всё выдержит. Печи… хм, с печами сложнее: их нужно класть по отдельности, с дымоходами. Но сначала стены мастерской.

Четвёртый день начался с того же: приезд Скалза, на этот раз его лицо уже было чуть уставшим, но он по-прежнему был сосредоточен и серьёзен. Сегодня он работал над мастерской. Процесс был аналогичным, но материал другой. Огнеупорный кирпич был тяжелее, раствор на основе огнеупорной глины с добавлением толчёного шамота и песка. Магия земли, кажется, работала с ним чуть сложнее: я заметил, что Скалз чаще делал паузы, чаще пил из своей фляжки. Его скипетр светился чуть интенсивнее, но работа шла.

Стены мастерской тоже были двойными, но зазор между ними был меньше, и утеплителя требовалось меньше: здесь важнее была не теплоизоляция, а прочность и устойчивость к высокой температуре. Внутренний ряд клали из огнеупорного кирпича, внешний — из обычного саманного, для экономии.

Пока маг возводил стены, бригада Прохора занималась полами. В доме они укладывали лаги — толстые балки из дуба, обработанные смолой для защиты от влаги и гниения. Лаги крепили к специальным каменным опорам, вмурованным в фундамент ещё на стадии его создания. Затем сверху на лаги нашивали доски — толстые, из сосны, с пазом и гребнем, чтобы не было щелей. Пол получился ровным, прочным и уже готовым к тому, чтобы по нему ходить.

В мастерской всё было сложнее. Пол здесь делался по другой технологии: сначала укладывали мощные балки-лагодруги, ещё толще, чем в доме, затем поверх них шел сплошной настил из широких досок, но не для чистового покрытия, а в качестве основы. Потом на этот настил выливали слой густого раствора из огнеупорной глины, смешанной с керамическим ломом, песком и известью. Получалась монолитная плита толщиной почти в ладонь, которая должна была выдерживать падение раскалённого металла, вес наковальни и постоянный жар от горнов. Скалз помог и тут: он уплотнил раствор, высушил его всё теми же палочками огня и ветра, ускорив схватывание. Пол мастерской затвердел за несколько часов, став каменным по своей сути, но лежащим на мощной упругой деревянной основе, которая гасила вибрации.

К концу четвёртого дня стены мастерской также были готовы до верха, оставлены проёмы для широких ворот, окон под потолком для вентиляции и дымоходов. Печи, дымоходы, крыша — всё это было работой на следующие дни, и уже без помощи мага земли.

Скалз стоял у кареты, поправляя свой камзол. Силы его, судя по всему, были на исходе: лицо бледное, руки слегка дрожат, но во взгляде всё та же холодная уверенность. Я подошёл к нему с двумя маленькими мешочками в руках. В каждом звене по четыре золотых монеты (часть серебром).

— Магистр Скалз, — сказал я, протягивая мешочки. — Ваша работа: два золотых за дом, два за мастерскую, как условились.

Он медленно взял их, взвесил на ладони, потом кивнул и опустил в свой ранец.

— Работа сделана: стены стоят, фундаменты надежен. Должно прослужить долго, особенно если не будете надстраивать этажи без укрепления. — Он сделал паузу, глядя на меня. — Вы умеете считать на перспективу, юноша. Редкость для вашего возраста.

Он повернулся, собираясь уходить, но я сделал шаг вперёд.

— Уважаемый магистр, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — У меня к вам ещё один вопрос, не по строительству.

Маг остановился, обернулся, его холодный взгляд стал чуть пристальнее.

— Говорите.

Я глубоко вдохнул, я не мог упустить шанс.

— Я увидел, как вы работаете с магией земли, ветра и огня, — начал я. — Как вы комбинируете их, ускоряя процессы, укрепляя структуру. Это… впечатляет. У меня самого есть небольшой талант к магии огня. Я только начинаю, изучаю старые книги, практикуюсь на мелких вещах: зажигаю искры, поддерживаю небольшое пламя. Но я хочу учиться глубже, систематически. Находить не только интуитивные решения, но и понимать принципы. Поэтому я хотел бы спросить вас: возможно ли у вас учиться? Пусть не прямо сейчас, не как официальный ученик, но… может быть, вы могли бы давать мне советы? Проводить консультации за отдельную плату? Или, возможно, вы знаете кого-то в Аргонисе, кто мог бы стать учителем для начинающего мага огня?

Я замолчал, ожидая реакции. Внутри всё сжалось: отказ был наиболее вероятным исходом. Магистр Скалз — один из лучших в своём деле, он, наверное, не стал бы тратить время на юнца без рода и племени.

Волшебник долго смотрел на меня, его лицо оставалось непроницаемым, потом он медленно кивнул.

— Талант к огню… — пробормотал он. — Опасная стихия, легко поджечь себя и окружающих, трудно контролируется…

Он помолчал, словно взвешивая что-то про себя. Его взгляд скользнул по моим рукам, потом опять в глаза.

— Вы не первый. Ко мне приходили сыновья купцов и мелких дворян, просившие научить их магии, чтобы похвастаться, чтобы выделиться. Обычно они бросали свою затею через неделю, когда понимали, что это не фокусы, а тяжёлый труд, требующий дисциплины, концентрации и… жертв, прежде всего от себя самого.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже.

— Но ты… ты самостоятельно строишь дом и мастерскую в таком возрасте. У тебя откуда-то есть ресурсы и упорство.

Маг земли ветра и огня снова посмотрел мне в глаза, и я увидел в нём не только холодного профессионала, но и учёного — человека, который изучает мир, пытается познать его законы, чтобы подчинить их своей воле.

— Магию огня я не преподаю. Моя специализация — земля и, в меньшей степени, воздух для вентиляции и контроля температуры. Огонь… я им кое-как пользуюсь как инструментом, а не изучаю как стихию.

Мое сердце упало. Но он продолжил:

— Однако… есть один человек в Аргонисе. Он не из тех, кто афиширует свои умения. Живёт в Старом Городе, в квартале Алхимиков и малых ремесленников. Его зовут Элиас Зольник. Бывший библиотекарь Королевского архива, уволенный за… неортодоксальные взгляды. Он изучает фундаментальные принципы магии, в том числе и огня. Пишет трактаты, проводит эксперименты. Он не маг в классическом смысле, он не кидается огненными шарами. Но он понимает, как огонь рождается, как питается, как его можно направлять и усиливать.

Скалз достал из ранца небольшой плоский камень — чёрный обсидиан с гладкой поверхностью.

— Возьми, он знает этот знак. Когда будешь готов, найди Элиаса Зольника в Старом Городе, спроси у него о «тлеющих свитках» и покажи этот камень. Но знайте: он эксцентричен и его уроки могут быть даже опасными.

Я взял камень: он был холодным, почти ледяным на ощупь, но быстро согрелся в ладони. На поверхности был выгравирован крошечный символ: три пересекающихся круга, заключённых в квадрат.

— Спасибо, — сказал я. — Это… больше, чем я ожидал.

Скалз кивнул.

— Огонь — это сила, которой можно созидать и разрушать. Надеюсь, вы будете создавать, защищать, а не уничтожать. — Он повернулся, взялся за дверцу кареты. — Удачи, юноша. И помните: даже лучший фундамент не устоит, если стены построены криво. Но основа, конечно, превыше всего. То же и с магией.

Бригада Прохора была на участке, теперь они работали без магического подспорья, их задача — завершить строительство. На это у них уйдет как минимум ещё две недели. Прохор рассказал мне план: крыши для дома и мастерской будут деревянные, из толстых балок, на них будет настелен слой бересты (для гидроизоляции), затем — дранка (тонкие дощечки), а сверху слой дерна, чтобы утеплить. Забор вокруг участка в 40 соток будет самый простой: низкий плетень из кольев и веток, чтобы звери понимали, что территория занята. Внутри предстояла отделка дома: полы уже сделаны, нужно установить внутренние перегородки между комнатами, поставить печь для обогрева, сделать лежанку вокруг печи, обустроить кухонную зону, колодец. Мастерская требовала больше работы: две доменные печи для плавки металлов, один кузнечный горн для ковки, дымоходы, вентиляционные отверстия, склад для инструментов и материалов, лавка возле входа (чтобы продавать изделия напрямую при возможности). Бригадир сказал, что для печей ему придётся нанять ещё пару каменщиков, специализирующихся именно на огнеупорных кладках и сложных дымоходных системах: это была узкая специальность, и такие люди стоили дороже. Ориентировочная стоимость всей работы, включая материалы и дополнительные наёмники, выходила примерно в пять золотых и тридцать серебряников. Это было выше первоначального бюджета, но я не мог отказаться: кузня должна быть полноценной, иначе все мои эксперименты и планы по производству артефактов будут невозможны.

Я дал Прохору часть средств заранее — два златых, чтобы он мог закупить необходимые материалы и оплатить новых рабочих. Еще один аванс — после завершения ключевых этапов. Я также попросил его оповестить меня в трактире «Золотой Якорь» за день или два до того, как они закончат строительство каждой из печей (доменных, кузнечного горна и печи в доме). Мне нужно было зачаровать их сразу после завершения, нанести метки, которые усилят их свойства — качество выплавки, скорость плавки, устойчивость к перегреву, контроль температуры, что-то вроде этого. Это было критически важно для будущих экспериментов с металлами и магией.

Прохор согласился.

— Вы более не будете каждый день проводить здесь, с нами? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — У меня свои дела в городе, но я вернусь, когда печи будут готовы. Если возникнут проблемы — вы сможете найти меня в трактире «Золотой Якорь». Спросите торговца Василия или Аню Железнову.

Прохор молча кивнул, потом добавил:

— Хорошо, тогда ждите моих сообщений. Печи будут готовы последовательно: сначала кузнечный горн (он самый простой), потом одна доменная печь, затем вторая. Мы будем делать их с небольшими перерывами.

Я повернувшись к Ане, которая наблюдала за всем с выражением тихой уверенности, я сказал:

— Ты остаёшься с Василием? Поможешь ему с расчетами и записями?

— Да, — ответила она. — Василий предложил оплату: серебряник за две недели работы и еда. У него сейчас много документов: новый караван говорит готовит в другие земли, контракты с поставщиками, списки товаров. Моя грамотность и навыки счёта точно ему пригодятся.

Это было хорошим решением: моя сестра могла заняться делом и немного заработать для своих нужд, не тратя время на простое ожидание, а также укрепить связи с купцом. Мой партнер ценил её ум и аккуратность.

— Тогда я займусь своими делами. Возьму Серого Когтя и поеду в Старый Город. Я должен найти человека, которого рекомендовал Скалз.

Аня посмотрела на меня, её глаза были серьёзными.

— Будь осторожен. Старый Город… там говорят, много странных людей, алхимиков, магов-отшельников. И… там не очень безопасно.

Я знал из слухов, что Старый Город Аргониса — это район, который находится внутри самой пирамиды, но на её нижних уровнях. Это не бедняцкие трущобы, но место, где живут мелкие ремесленники, алхимики, мастера магии, не принадлежащие к крупным гильдиям, книжники, коллекционеры и отшельники, а также… те, кто скрывается от внимания власти или общества. Улицы там узкие, дома старые, часто полуразрушенные, атмосфера: что-то между причудливым рынком и кварталами нищих.

Но у меня был указатель — имя «Элиас Зольник» и пропуск: символ на камне. А ещё — Серый Коготь, который мог быть не только помощником, но и защитником.

Я собрался: взял свою небольшую поясную сумку, деньги (несколько серебряников и медяков для мелких расходов, золото оставалось в тайнике в трактире), а также тот обсидиановый камень от Скалза. Книгу по магии огня я решил не брать, слишком броский и дорогой предмет для таких мест.

Серый Коготь молча стоял рядом, его янтарные глаза наблюдали за моими действиями.

Мы выехали с участка на почти пустой повозке. Пешком добираться было слишком долго и небезопасно. Лошадь была не самой лучшей, но спокойной и выносливой. Аня сидела сзади и читала какую-то книжку, что получила от Василия вчера. Серый Коготь сидел рядом на передней части повозки, его мех со временем покрылся тонкой пылью дороги. Я решил, что путь будет долгим, и можно попробовать разговориться с ним. До этого момента он оставался молчаливым, выполнял команды, но редко делился своими мыслями и историей, хоть и демонстрировал свою нюх, физическую силу и преданность.

— Серый Коготь, — начал я, глядя на дорогу, которая вела от нашего хутора сначала через поля, потом к окраинам Аргониса, а затем внутрь стен. — Я хочу спросить… Ты сказал, что тебя звали Серым Когтем, но, честно признаться, звучит для меня больше как прозвище или кличка, извини, если что сказал не так.

Зверочеловек медленно повернул голову. Его глаза смотрели на меня с некой отстранённостью, но и с вниманием.

— Да, — сказал он. — Так назвали… раньше. Когда я был в… стае. — Он говорил медленно, подбирая слова.

— Стая? — спросил я.

— Родные… мой народ. Они жили в лесах… дальше. Но… нас забрали. Люди с печатью. — Он поднял руку, показал на свою грудь, где была та магическая печать верности, которая гарантировала его лояльность. — Я был молод. Они… взяли меня. Учили язык… работать. Хозяин… был не плохой. Он умер. Лихорадка.

Он был из семьи или группы волчьих зверочеловеков, которые жили в лесах, далеко, в другом осколке. Его захватили, превратили в раба — печать обеспечивала невозможность сопротивления или бегства. Затем его продали, предыдущий хозяин умер, и он опять был выставлен на рынок, где я его купил. Его история была типичной для многих рабов, но для зверочеловеков она была ещё более тяжёлой: они часто были сильнее людей, имели свои традиции, свою культуру, но попадали в систему, которая не признавала их права, их культуру и обычаи.

— А как звучит твое имя на твоем родном языке, языке стаи? — спросил я.

Серый Коготь задумался. Его глаза стали чуть более мягкими. Он вспоминал.

— Сложнее, там больше смысла. Больше двух слов. Но… оно не для человеческой речи и уха. Звук… как ветер в ветвях… и вой в ночи. Сложно произнести. Я бы… не хотел сейчас его произносить, если можно.

Я понял: у зверочеловеков были свои языки, возможно, сочетающие звериные звуки. А его имя на самом деле имело гораздо более глубокий смысл, нежили просто Серый Коготь, вероятно, оно даже сильно отличалось по своей сути.

— В таком случае, если честно, то мне бы хотелось называть тебя каким-то более приемлемым и удобным именем, — сказал я. — Не «Серый Коготь», а что-то более человеческое и привычное. Прости уж за мою наглость.

Зверочеловек молчал, его мех приподнялся чуть-чуть: признак размышления или, возможно, эмоций. Затем он сказал:

— Человек… мой хозяин… вы можете называть меня, как хотите.

— Тогда… как бы ты хотел? — спросил я. — Если я предложу имя из человеческого языка, которое будет удобно для нас обоих, и которое будет отражать не прозвище, не кличку, а… просто имя человека, равного?

Серый Коготь снова задумался, его глаза смотрели на дорогу, на проезжающих крестьян, на далёкие стены Аргониса. Затем он медленно произнёс:

— Сергей.

Я удивлённо взглянул на него. Это имя было обычным и человеческим, распространённым среди людей. Он произнёс его правильно, с чётким звуком «г».

— Сергей? — переспросил я.

— Да. Я слышал… у людей. Сергей. Это… звучит как… стойкий. Сильный. И… не как кличка.

Я понял. Он выбирал имя не ради поэтичности или связи с его зверочеловеческой природой. Он выбирал имя, которое звучало человеческим, нормальным, и которое, по его ощущениям, имело смысл: Серый — Сергей, даже слишком просто. Или, возможно, он встречал людей с таким именем, которые казались ему авторитетными или уважаемыми.

— Сергей… — сказал я, пробуя имя. — Это хорошее имя. Если ты не против, я буду так называть тебя.

Зверочеловек медленно кивнул.

— Не против.

Его мех чуть-чуть расправился — признак удовлетворения. Он не сказал больше, но его глаза теперь смотрели чуть более открыто. Сергей принял решение: он не был больше просто «Серым Когтем» — сочетание звуков, которое пренебрежительно произносили рабовладельцы, может быть, очерняя его настоящее имя. Он был Сергеем: это имя, которое давал ему новый статус, словно он уже не просто раб/слуга, но… член группы, помощник с собственным нормальным человеческим именем.

— Тогда, Сергей, — сказал я. — Сегодня мы едем в Старый Город, нам нужно найти одного человека. Он может быть опасным, но этот человек знает о магии огня: я хочу учиться у него.

Сергей кивнул.

— Я буду следовать и защищать.

Это было всё, что он сказал, но в его словах была железная уверенность. Сергей понимал свою роль.

Где-то на втором этаже пирамидальной твердыни Аргониса, в квартале Старых Стен, находилось небольшое, но крепкое баронское поместье. От главной площади Трёх Башен сюда вели разные пути, в то числе и узкие, вымощенные гладким камнем улочки, фонари на которых горели даже днём, но свет их был искусственным, холодным, питаемым магией в хитро сделанных кристаллах. Некоторые окна поместья были узкими, стрельчатыми, с витражами из цветного стекла: не слишком дорогими, но создающими ощущение статуса и уединённости.

Кабинет дворянина располагался в глубине поместья, за двумя дверьми из тёмного дуба, украшенными резьбой в виде каменных лестниц — герб его рода. Внутри было прохладно и тихо: толстые стены прекрасно изолировали от уличного шума и жары, царившей снаружи. Воздух пах старым деревом, воском для мебели и лёгким, едва уловимым ароматом дорогих благовоний: смесь сандала и чего-то горьковатого, напоминающего полынь.

Сам барон Лествицы сидел за широким письменным столом, вырезанным из единого куска тёмного эбенового дерева. Перед ним лежали разложенные свитки: торговые контракты, отчёты о доходах с владений в других осколках, донесения от информаторов. Он был одет в простой, но безупречно скроенный камзол из тёмно-синего бархата, без лишних украшений, лишь на пальце его правой руки сверкал массивный золотой перстень с рубином и еще один из серебра. Его лицо (узкое, с высокими скулами и тонкими губами) было сосредоточено. Тёмные волосы с аккуратной проседью были зачёсаны назад, короткая бородка клинышком была подстрижена с идеальной точностью. Его пальцы — длинные, ухоженные, без следов физического труда — медленно перебирали края свитка, глаза пробегали по строчкам.

В этот момент раздался тихий, но чёткий стук в дверь: три отрывистых удара, исполненных в определённом ритме, который означал «срочное донесение от своих».

Барон не поднял головы.

— Войдите, — сказал он голосом спокойным, но не оставляющим сомнений в том, кто здесь главный.

Дверь беззвучно открылась, и в кабинет вошёл Варфоломей. Высокий, худощавый, с лицом, изборождённым шрамами и морщинами, в простой кожаной броне поверх потёртой кольчуги. Его меч в ножнах был пристёгнут к поясу, но не мешал ему двигаться абсолютно бесшумно при необходимости. Он поклонился: не глубоко, но с видимым уважением, держа спину прямой.

Барон по-прежнему не отрывался от свитков.

— Докладывай, — приказал он, не глядя на стражника.

Варфоломей выпрямился, его голос был низким, хрипловатым от старой травмы горла, но слова произносились чётко и без лишних эмоций.

— Данные, полученные от главаря банды «Ворона», Корвина, подтвердились, ваша милость. Купец Василий с момента неудачи нанятых нами людей не устраивал ни одного аукциона или закрытой продажи. Наш человек в его окружении подтверждает: никаких новых партий магических перстней или иных артефактов у него не появлялось. Более того, сам Василий в последние недели вёл себя крайне осторожно, избегал разговоров о предметах роскоши и магии, сосредоточился на обычных товарах: мебели, соли, дереве, тканях, специях и зерне.

Барон наконец оторвался от свитков, медленно поднял глаза и посмотрел на Варфоломея. Его взгляд был холодным, аналитическим.

— Дополнительная слежка за Зоренью: той деревней откуда родом тот мальчишка?

— Организована по вашему приказу, — кивнул Варфоломей. — Корвин нанял пару бродяг-разведчиков из соседних осколков, те провели неделю в окрестностях Зорени под видом путешественников. Никакой активности, которую можно было бы связать с высокоуровневым мастером зачарования, обнаружено не было. Деревня живёт своей обычной жизнью: плотники, охотники, крестьяне. Ни каких слухов о деяниях или даже существовании отшельника, ни странных энергетических аномалий, о которых можно было бы услышать от местных. Единственное… — Варфоломей сделал небольшую паузу, — есть слухи о том, что местный мальчишка, Яр Громов, сын плотника, увлекался кузнечным делом в заброшенной баньке на краю леса. Но все, кто видел результаты его «творчества», говорят о простых бронзовых ножах и кольцах, но деревенские бы вряд ли смогли что-то понять, справедливости ради. Плюс… он сразился с лесным гоблином и получил за это награду от старосты. Но это, скорее, признак удали, а не магического могущества, все-таки гоблины будут не сильнее обычного подростка.

Барон Лествицы медленно откинулся в своём кресле, сплетая пальцы перед собой. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень разочарования… и любопытства.

— Значит, наёмники действительно спугнули нашего таинственного мастера, — произнёс он задумчиво. — Быстрый, осторожный, скрытный. Ушёл в тень, свернул производство, возможно, даже покинул тот и ближайшие осколки, или даже все королевство. Только настоящий профессионал высшего уровня или очень могущественный, опасливый маг мог среагировать так оперативно и бесследно.

Он протянул руку и взял со стола небольшой предмет: грубо сделанный, массивный бронзовый перстень-печатку. На нём не было ни драгоценных камней, ни изящной гравировки: только простой геометрический орнамент (скорее всего естественного происхождения при отливке) по ободку и ощутимая тяжесть металла. Барон покрутил перстень между пальцами, ощущая его прохладу и шероховатость поверхности.

Это было одно из тех самых колец, что он приобрёл на последнем аукционе Василия, ещё до всей этой истории с наёмниками. Кольцо с меткой: «+2 к ловкости носителя». И и тогда же барон приказал Ренару (своему человеку с даром «оценки») изучить артефакт.

Ренар, тот самый невзрачный тип с бледными, почти белыми глазами, осмотрел кольцо и подтвердил: метка на нём — не набор магических символов или рун, а именно текст, чёткий, читаемый, как будто выгравированный тончайшей иглой. Точно такой же, как на том самом клинке «Белый Ветер», который барон когда-то заказал у Григория Железнова для сына своего потенциального союзника. Тот клинок тоже имел подобную «подпись», которую видел только Ренар.

Барон отложил перстень на стол и снова посмотрел на Варфоломея.

— Обычные магические зачарования, руны, печати: их невозможно прочесть как текст. Чтобы понять их свойства, нужен тот, кто обладает даром чувствовать суть вещей, или опытный маг, алхимик, лучше всего вооружённый специальными приборами. И даже они редко могут дать досконально точные параметры: только общее ощущение, направление, силу. А здесь… — он ткнул пальцем в кольцо, — здесь чёткий, понятный текст, как инструкция, как ярлык. И связующее звено во всей этой истории — тот рыжий мальчишка, сын плотника из Зорени. Ученик Григория Железнова. Тот самый, чью подпись Ренар видел на «Белом Ветре».

Варфоломей молчал, зная, что барон в данный момент думает вслух, анализируя ситуацию.

— Нет, — продолжил барон, качая головой, — я не верю, что какой-то подросток, даже крайне одарённый всеми добрыми, злыми и забытыми богами, способен создавать артефакты такого уровня. Такие знания, такая точность, такой контроль над магией — это дело многих десятилетий учёбы и практики с нужными ресурсами, учителями и талантом. Скорее всего, мальчик был… случайным учеником, контактом. Возможно, этот таинственный мастер, отшельник, скрывался в Зорени под видом скитальца, скрывающегося от всего мира в глуши, а мальчик помогал ему по хозяйству, приносил материалы, быть может, даже научился наносить самые простые метки под его руководством. А когда наёмники атаковали семью мальчика, мастер понял, что его раскрыли, и бежал, оборвав все нити. Это самый логичный вывод.

Барон поднялся с кресла, подошёл к узкому окну, за которым виднелся лишь каменный выступ стены другого здания. Его профиль на фоне тусклого света казался резким, как высеченный из камня.

— Однако… — он медленно повернулся к Варфоломею, — мальчик здесь, в Аргонисе. Снял комнату в трактире «Золотой Якорь» с той самой девчонкой, дочерью Железнова. И, по последним данным, он купил заброшенный хутор за стенами и начал строить там дом и мастерскую. Нанимал каменщиков, даже мага земли — Скалза. Интересные инвестиции для простого подростка, не правда ли?

Варфоломей кивнул.

— Да, ваша милость. И он активно интересовался кузнечным делом, инструментами. Ранее закупал металл через Василия.

— Значит, он либо пытается продолжить дело учителя самостоятельно, либо… учитель оставил ему какие-то знания, инструкции, может, даже чертежи, — заключил барон.

Он вернулся к столу, снова взял бронзовый перстень.

— В любом случае, за ним стоит организовать слежку. Тихий, ненавязчивый надзор. Он может быть ключом к нашему потерянному мастеру. Или… если у него действительно есть способности, то он сам представляет ценность. Но пока мы должны наблюдать, не трогать, не пугать. Пусть думает, что всё позади.

Варфоломей снова поклонился.

— Будет исполнено, ваша милость. Назначить одного из наших людей в районе трактира «Золотой Якорь» и ещё одного для наблюдения за его хутором? Через пару недель, когда строители уйдут, можно будет разместить там незаметного наблюдателя в лесу.

— Да, — кивнул барон. — И пусть они записывают всё: с кем он встречается, куда ходит, что покупает, что строит. Особенно интересны любые контакты с магами, алхимиками, торговцами редкими материалами. И… если он начнёт что-то производить, пытаться продавать — немедленно доложить.

— Есть, — коротко ответил Варфоломей.

— И ещё одно, — барон положил перстень обратно на стол, и его голос стал чуть тише, но от этого не менее весомым. — Купец Василий… его тоже стоит оставить под лёгким наблюдением. Он знает больше, чем говорит. Но действовать с ним нужно крайне осторожно. У него есть некоторые связи и он не дурак. Если он почует угрозу — закроется окончательно и может даже предупредить мальчика. Кроме того, я не хочу, чтобы Синдикат Магических Сокровищ или Королевская Гильдия Артефактов вмешивался в это дело. Их также заинтересовали эти временные артефакты.

— Понимаю, — сказал Варфоломей.

— Хорошо. Иди и помни: больше оплошностей я от тебя не потерплю, — барон махнул рукой, снова погружаясь в свои свитки.

Варфоломей молча поклонился и вышел, закрыв за собой дверь так же бесшумно, как и вошёл.

Кабинет снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканье старинных часов где-то в углу. Барон Лествицы сидел неподвижно, его пальцы снова перебирали край свитка, но глаза были устремлены в одну точку, видя не текст, а образы: рыжеволосый мальчишка, грубый бронзовый перстень, таинственный мастер-отшельник… и цепочка событий, которая могла привести либо к разгадке, либо к новой, более сложной игре. Он улыбнулся тонкой, почти незаметной улыбкой. Как бы то ни было, пасьянс только начинал складываться. А он умел ждать и наблюдать.

Персонажи:

Элиас Зольник

Бывший библиотекарь королевского архива Аргониса, уволен за неортодоксальные взгляды. ~50–60 лет, живёт в Старом Городе (квартал Алхимиков и малых ремесленников). Теоретик магии, изучает принципы огня. Пишет трактаты, проводит эксперименты. Эксцентричный.

Магистр Скалз

Маг земли железного ранга из Аргониса. Один из лучших в городе, может за 2 дня сделать фундамент и стены дома/мастерской с магическим укреплением.

Внешность/манеры: ~50 лет, высокий, седая бородка клинышком, серые глаза, тёмно-синий камзол, рабочие сапоги. Высокомерный, гонорный.

Инструменты: скипетр (чёрное дерево, серо-зелёный камень навершии), книги, палочки, свитки рун.

Серый Коготь (Сергей)

Молодой волчий зверочеловек ~20 лет: серый мех, янтарно-жёлтые глаза. Худощавый, жилистый, силён. Навыки: таскать грузы, строить, охотиться, немного читать/считать.

Предыдущий хозяин обучал всякому, умер от лихорадки.

Хороший нюх (обнаружил старые следы гоблинов), сила, ловкость и выносливость (таскал брёвна/камни быстро).

Марк Серов

Писец в городской администрации Аргониса (второй этаж, третья дверь налево). Связанный с Василием-купцом.

Михаил

Новичок в команде Бориса Каменева, бронзовый ранг, носит кожаную броню. Крепкий, опытный авантюрист, молчалив, помогает в охране каравана Василия в Аргонис.

Леонид

Новичок в команде Бориса Каменева, бронзовый ранг, носит кольчугу. Крепкий, опытный авантюрист, молчалив, помогает в охране каравана Василия в Аргонис.

Семёныч

Старик-сторож Зорени, живёт в дальней заимке возле пасеки на восточной границе.

Корвин

Лидер банды «Ворона» из Ржавых Ключей Аргониса, ~50 лет, широкоплечий с бычьей шеей, шрам пересекает левое веко до щеки (левый глаз слепой, мутно-белый), правый глаз тёмный как уголь с холодным циничным взглядом. Короткие седые жёсткие волосы, серая щетина. Одевается в кожаную куртку поверх потёртой кольчуги. Низкий грубый отрывистый голос.

Игла — лидер, невысокий жилистый, лицо как у ласки, сухие глиняные волосы в хвост, узкие карие глаза, татуировка шипов, стилет, мастер тихих убийств.

Тишина — женщина ~30+, короткие светлые волосы, невзрачное лицо, цепкие руки, кинжалы и пузырьки ядов/снотворных, специализация отравления/проникновение.

Крот — массивный широкоплечий, не имеет ранга, мясистое лицо с ломаными носом, короткий меч/топорик, для грубой силы/пленников.

Максим

Рослый весёлый парень Зорени, широкая спина для тяжёлой работы. Нанят Яром для производства саманных кирпичей и строительства новых печей в мастерской (таскание материалов).

Прокоп

Невысокий молчаливый каменщик Зорени, пальцы привычны к глине/камню. Нанят Яром для лепки саманных кирпичей и кладки стен новых печей в мастерской.

Тарас

Деревенский охотник Зорени, невысокий но широкий, плащ из толстой лосиной кожи (пахнет дымом/хвоей/зверем), обветренное лицо как потрескавшаяся кора, нос с горбинкой, седеющие жёсткие волосы цвета сосновой коры, узкие светло-серые водянистые глаза (цепкий оценивающий взгляд), шапка из волчьего меха. Руки с шрамами/обморожениями. Голос низкий хриплый.

Бригадир Прохор

Надежный и опытный каменщик и лидер строительной бригады состоящей из 5 человек. Иногда нанимает дополнительных рабочих.