— Хорошо выглядишь, Кузнецова. — от этого голоса по спине пробегают мурашки.

Я смотрю вперед на водителя, который секунду назад включил в салоне автомобиля свет и вижу там его…

— Шарапов?

Шок. Тремор и полное непонимание такого “удачного совпадения”. Мое и без того убитое состояние усугубляется. Я пару раз моргаю, а он сидит уже в пол оборота. За дорогой следи…

— Привет, Кузнецова.

И в этот момент все мои проблемы, от которых я бежала еще десять минут назад испаряются.

Мой бывший… мужчина разбивший мне сердце, оставивший меня беременную одну на произвол судьбы, сейчас сидит передо мной и так улыбается, словно мне не пришлось все это время страдать.

“Хорошо выглядишь?” – только и проносится в голове.

Я настолько не ожидала его увидеть, что даже слов нет. Во рту пересохло и пальцы похолодели.

— Саш… Оставь меня пожалуйста на ближайше заправке.

— Да ладно тебе, что уж не довезу до города? — ухмыляется он. — не ожидал просто увидеть тебя при такой работе.

— Ты что думаешь я проститутка? — у меня глаза на лоб от его теории.

— Да шучу я, Люб, что ты сразу.

А мне ничуть не смешно.

Час назад я застала мужа верхом на любовнице.

Мне буквально пришлось выслеживать его в загородном домике, куда он собрался якобы с друзьями.

После у меня сломалась машина. Снова…

И вот я посреди леса и совсем не знаю, что делать и куда идти?

Телефон не ловит связь, я иду в сторону трассы чтобы поймать там попутку и найти спасение. Бреду по лесу, уставшая зареванная, но все равно иду, надеясь не встретить хищника или маньяка.

А в итоге ловлю машину и тут он?

ОН?

Шарапов?

Лучше бы я попала в пасть волка, честное слово.

Мой муж мне изменяет. Я уже догадалась и как бы не старалась верить, что все это может быть просото глупое совпадения. Сомнений нет –- он предатель.

— Алло, Валер! Валера! Я опять встала с ошибкой коробки! Всю полосу перекрыла! — кричала я в трубку. — Опять сцепление перегрелось! Машина не заводиться. Уже не знаю… греется.

Я позвонила своему благоверному, чтобы он решил проблему, ведь только вчера видела сообщения в его телефоне от автомастерской.

Но мой дорогой супруг только отмахнулся.

— А что я сделаю, Люб? Реши сама.

И так всегда… реши сама, сделай сама. Ну найди, ты ведь взрослая самостоятельная девочка, зачем тебе моя помощь? Ты что инвалидка?

Тяжело когда яйца в семье у обоих.

А если быть корректнее, то только у меня.

Я посмотрела по зеркалам и поняла, что другого выхода у меня нет. Только вылезать из машины и ставить знак.

Я тут застряла надолго. Минут на сорок, не меньше. Пока коробка не перестанет истерить, я точно не смогу снова завестись.

С раздражением дернула ручник, схватила аварийный знак с заднего сиденья, он тут у меня наготове, и толкнула дверь.

В лицо сразу ударил промозглый мартовский холод.

Тот самый мерзкий, от которого ни зима уже, ни весна еще, а только грязь, лужи, серое небо и бесконечное ощущение, что все вокруг разваливается вместе с тобой.

Машины сигналили, объезжая меня, кто-то нервно моргал фарами, словно я специально решила встать посреди дороги, чтобы испортить людям жизнь. Ну-ну, конечно, заняться мне больше нечем.

Мужик из соседней машины высунулся в окно и замахал рукой:

— Ты что, дура?

Я только коротко усмехнулась, потому что сил даже злиться уже не осталось.

Следом из другой машины вышел паренек в светлом пуховике.

— Девушка, помощь нужна?

Я ухмыльнулась. Да какая я девушка, куда уж там? Мне тридцать шесть.

— Просто остыть надо, — только и отмахнулась я. — Простите. Все хорошо.

Все хорошо. Господи… Какая же это была наглая ложь.

Вернулась в салон, захлопнула дверь, и сразу тишина.

Только мерзкое тиканье аварийки, будто кто-то рядом сидел и отсчитывал секунды моего терпения.

Я откинулась затылком на подголовник, закрыла глаза на пару мгновений и стиснула губы.

За что?

Вот просто за что мне все это?

Почему мне по жизни попадались именно такие мужчины? Почему ни разу, ни в одном спектре моей жизни мне не досталось ничего нормального? Ни намека.

Ни одной истории, где можно было бы выдохнуть и не тащить все на себе, сжав зубы.

Начальник — мудак. Муж — ленивый простак, который всегда находил способ сделать вид, что он вообще ни при чем.

Все остальные… Я даже мысленно не смогла подобрать приличных слов.

Все, кто когда-либо появлялся рядом, всегда что-то брали. Время. Силы. Нервы. Веру в людей. Всегда только

— Люба, дай! Люба, помощь нужна. Люба, а ты можешь?!

Обхватила руль.

И все же…

И все же именно они научили меня быть сильной.

Не доброта. Не любовь. Не поддержка. Не чье-то надежное плечо. А вот это все....

Разочарование. Предательство. Постоянное “реши сама” и слова о том, что я взрослая девочка.

— Ну ты же справишься. Справлюсь, конечно. Куда я денусь.

Я всегда справлялась, как и многие женщины, псевдо любимые жены, которые как и я все на горбу своем тащат.

Все мы справляемся и себя и детей тянем. Все мы сильные… но как иногда хочется дать слабины.

Я опустила зеркало, посмотрела на себя и едва заметно скривилась. Ну и видок, Любочка. Волосы в крысином хвостике, мешки под глазами.

— Ой, ну это ладно.

Плохо спала. У сына снова поднялась температура, пришлось всю ночь одним глазом спать, другим караулить.

Самой еще свалиться рядом для полного счастья мне только не хватало.

Я устало потерла глаза пальцами и уставилась вперед, на поток машин, который продолжал меня объезжать.

Кто-то раздраженно, кто-то равнодушно, кто-то с тем самым выражением лица, с каким люди смотрят на чужую проблему, лишь бы она не стала их собственной.

Я попробовала отвлечься. Открыла телефон и уткнулась в рабочие чаты.

Начала прокручивать переписки с клиентами, заметки по заказам, список дел на неделю, сообщения от мамы одной девочки по поводу аниматора. Вот и смета на оформление зала, голосовые от флориста.

Пыталась заставить себя думать о чем угодно, кроме этой поломки, кроме Валеры и ядовитой тревоги, которая уже несколько дней сидела внутри и не отпускала.

Мысли все равно возвращались туда.

К его телефону и вечным отговоркам. К поздним “совещаниям” и раздражению, когда я задавала обычные вопросы.

Он совсем изменился последние недели.

Стал прятать экран, пару раз чужой парфюм мелькнул на воротнике его рубашки.

Я думала ну ладно мол, показалось, но еще эти сообщения с автомастерской. Точно ему по ремонту пишут? У Валеры то с машиной все хорошо.

Я снова закрыла глаза и медленно выдохнула через нос.

Да уж.

Ну и денек.

И это было только начало.

Я посмотрела на светофор перед собой, на серый асфальт в колдобинах.

Посмотрела на мокрые разводы от дворников на лобовом стекле и с каким-то почти суеверным раздражениемм вырвалось:

— Супер-день, ну что еще ты мне сегодня принесешь в довесок?

Я приехала домой еле как, на час позже предполагаемого.

Пока добралась, пока место на парковке выудила, мне уже хотелось только одного — сесть и чтобы меня никто не трогал хотя бы полчаса.

Но, конечно, кто ж мне даст? Шибко непозволительная роскошь.

Скинула обувь, прошла в кухню, поставила телефон на зарядку, открыла ноутбук и села за работу.

Заказчики сами себя не обзвонят, декор сам себя не согласует, а деньги в этой жизни, как известно, тоже сами в кошельке не появляются.

Я только успела открыть переписку и начать отвечать по оформлению, как страшный кашель сына вернулся.

Встала, пошла к нему, приложила ладонь ко лбу, потом достала градусник.

Температура вроде держалась не больше тридцати семи, но я все равно напряглась. После этой веселой ночки, я уже на все реагирую дергано.

— Полежи пока, — я провела рукой по его волосам. — Я сейчас.

Вернулась в комнату, и тут уже шкодник…

— Ну Марс, — прошептала я в тишину. — Ну как ты так?

Только телефон на зарядку поставила… Только. А этот хвостатый бандит уже умудрился сгрызть шнур? Ой… сил моих с ними нет, балбесы.

Я уставилась на провод, потом на котенка, который сидел рядом и смотрел на меня так, будто вообще не понимал, с чего вдруг претензии.

— Придется покупать новый, — пробормотала я, поднимая его на руки. — Не котенок ты…

Я погладила его по спине, а он сразу замурчал и полез мордой мне в ладонь.

— Ты бесенок!

Вот ведь зараза маленькая и злиться на него не получалось.

Сынок так этого котенка просил, что я в какой-то момент сдалась. Решила, что ладно мол, пусть будет.

— Дань! — позвала я.

Он выглянул из комнаты.

— Да, мам?

— Это твой котенок в первую очередь и твоя ответственность.

Сын посмотрел на шнур, потом на Марса, потом на меня. И, по виноватому выражению лица сразу вижу, что все понял.

— Я понимаю, мам.

— Это хорошо, что понимаешь.

Он подошел, забрал рыжего, а тот уже полез ему на плечо, будто ничего и не случилось. Даня только вздохнул и унес его обратно в спальню.

Я же вернулась к обязанностям хозяйки дома, начала готовить обед. Поставила сковороду, нарезала лук, помешала подливу, убавила газ.

Вроде и занята делом, а в голове все равно крутилось одно и то же. Машина. Утро. Валера..

Иногда мне казалось, что я не жена, а какой-то многофункциональный комбайн.

И деньги принеси и ребенка лечи и машину чини. Ах да, еще еду приготовь и не ной. Как он там говорит? Улыбайся еще, желательно.

Хотя, что я жалуюсь? Так наверняка все и живут. Бытовуха и никакой эмоциональной близости, рано ведь или поздно люди друг от друга отдаляются.

И вдруг хлопнула входная дверь.

Я аж дернулась.

Валера пришел раньше времени.

Он прошел на кухню, нахмурившийся весь какой-то злой даже. поправил очки на переносице и вопросительно посмотрел на меня.

— Привет. Кофе сделаешь?

— Хорошо, — я только кивнула.

Даже спорить не стала. Не потому что хотелось угодить, просто сил не было. Вот вообще.

Он пошел в комнату, начал там шуршать, собираться куда-то, Бог весть куда. Это еще что за представление?

Я не раздумывая выглянула к нему.

— Ты куда?

А он уже стоял в дверном проеме со спортивной сумкой, прижатой к к груди.

— Я поеду сегодня с мужиками посидим, завтра приеду.

Я замерла от такого неожиданного заявления. Как давно принято не ставить в известность о своих планах членов своей семьи?

— Мог бы предупредить.

— Ну, Люб, — протянул он, даже не смутившись. — Позвонили спонтанно, позвали. От Василича жена уехала к теще, позвал, пока его Мегеры нет, посмотреть загородный дом, новоселье то так и не справили.

Вот смотрела на этого мужчину перед собой и сил нет даже объяснить, что так не делается. Взрослый ведь уже мальчик, сорок два года.

— Ладно, — я вытерла руки о фартук. — Езжай.

Развернулась и пошла обратно на кухню. А самой уже было не по себе. Прямо вот совсем не по себе и это мягко сказано.

Поставила ему американо на стол, еще убавила газ для подливы.

— Ой… — тяжело выдохнула я и посмотрела в коридор.

А там шкодник рыжий уже бесился с ботинками Валеры. Вцепился в шнурок и катался с ним по полу, будто это была его личная добыча.

И на секунду мне даже захотелось, чтобы он и их прогрыз.

Оба и прям до дыр.

— Ты чего улыбаешься? — подошел муж.

— Да так, — отмахнулась я. — Ты поехал уже, что ли?

— Ага. Давай не жди сегодня.

И тут же отогнал полупинком котенка.

— Брысь, хвостатый.

— Валер, не надо так с ним! — сразу сорвалось у меня. Я готова была добавить еще пару ласковых, но вдруг Даня выглянул из комнаты.

— Данил, ты завел — ты и следи, а то нассыт еще мне в обувь! — рявкнул Валера, скривив от злости лицо.

У меня аж внутри все перекосило.

Я на секунду посмотрела на сына. Он стоял молча и губы сжал. Ничего не ответил. Но по лицу и так было видно — все понял.

И про кота. И про отчима. И про то, что лучше лишний раз не лезть.

А Валера уже, как ни в чем не бывало, кинул мне воздушный поцелуй и хлопнул входной дверью.

Да уж…

Я постояла пару секунд на месте, потом встала и пошла закрыть дверь. Замок щелкнул, а я так и осталась у двери, держась за ручку.

Зачем он так с животными? Так нельзя, он просто маленький еще… Но это второстепенное, первоначальный вопрос — а зачем он так со мной?

В голове крутилась какая-то странная мысль. Совсем не похожая на меня. Не та, которую я бы раньше вообще допустила.

Сейчас мне вдруг стало до того тошно от всего этого, что внутри будто что-то щелкнуло и в голове зажужжало:

— А что если за ним проследить?

Я даже сама замерла от этой мысли. Я? Следить за мужем? Как какая-то ревнивая истеричка из сериалов?

Но чем дольше я стояла у двери, тем меньше эта мысль казалась не глупой.

Потому что это уже был не первый раз, когда он куда-то резко срывался.

Не первый раз, когда его дружбаны так звали, типо спонтанно.

Да и это не первый раз, когда он смотрел мимо меня и говорил так, будто я ему мешала жить.

Еще и на сына моего голос повышает, я ему не позволю. Ни животное трогать, ни тем более моего ребенка.

Надо проследить… точно!

Я сейчас жука этого, если там и правда есть что скрывать, раскрою.

У меня есть его геолокация в телефоне.

Я заканчивала ужин, пылесосила, все это время прогоняя в голове ужасные мысли о его возможной любовнице. Вроде бы и пыталась отвлечься и занять голову, но не получалось.

Все равно возвращалась к одному и тому же.

К нему и этой его весьма подозрительной спешке. К этому дурацкому — Не жди сегодня.

Ну и придумал же…

Подозрения подозрениями, а готовой нужной быть к любому исходу событий.

Я думала о том, что я буду делать, если это окажется правдой, и так и не могла представить. Вот честное слово, не могла.

Потому что одно дело — догадываться, злиться и накручивать себя. А другое… другое дело — это увидеть.

Понять уже наверняка, что тебя опять сделали дурой.

Я вышла за него замуж, когда Данилу было семь. Долго присматривалась. Очень долго.

Принимала ухаживания, смотрела, как он ведет себя с сыном и насколько вовлечен в нашу жизнь.

Я очень боялась съезжаться, до дрожи.

Потому что тяжело, когда уже однажды проживала предательство. После такого уже не веришь только красивым словам. Только поступки.

Но то ужасное время я старалась не вспоминать. Это было слишком болезненно.

Я и сейчас, если честно, иногда ловила себя на мысли, что до конца так и не оправилась. Просто научилась жить дальше и делать вид, что все хорошо.

Взрослая девочка. Сильная девочка.

Остановилась возле полки, протерла пыль, поправила медали сына. Моя гордость.

Я задержала пальцы на одной медали чуть дольше. За гимнастику. За районные соревнования. За очередное его упрямое “я смогу”. И у меня внутри опять все сжалось.

Ради него и работала, и терпела, и считала, и откладывала, и улыбалась тогда, когда хотелось послать всех к черту.

Еще полчаса домашней рутины, пока ужин доготавливался. Данил с Марсом “делали математику”, а я пошла собираться.

Честно?

Трясло.

Меня реально трясло и не только от злости.

От страха тоже. От неизвестности. От того, что я вообще собиралась делать то, чего никогда в жизни не делала.

Я никогда ни за кем не следила. Это все казалось каким-то дном и полнейшим абсурдом. Но, видимо, у судьбы на меня были свои планы.

Да и оставлять простывшего ребенка одного было, если честно, не очень ответственно. Но, с другой стороны, он у меня уже взрослый, самостоятельный парень. Десять лет — это уже не малыш. Уж два часа дома посидит спокойно. Тем более я всегда на связи. Телефон рядом. Зарядка, правда, сожрана котом, но ничего, на обратном пути куплю новую.

Достала с вешалки белую дубленку, покрутилась возле зеркала и пошла к сыну.

— Так, наказываю вам вести себя хорошо, не баловаться, шнуры больше не грызть, ужинать, тарелку за собой помыть.

Данька улыбнулся, подставил руку к голове, как солдатик.

— Есть, мама! Будет сделано! Тарелку помою.

Я фыркнула, чуть не рассмеялась. Вот ведь артист.

Марс в этот момент сидел у него на коленях и смотрел на меня так, будто тоже все понял и тоже пообещал ничего не грызть. Ага, конечно. Этот мелкий бандит только и ждал, пока я уйду, чтобы найти новую жертву. Надеюсь это будет не телевизор…

— И кота не распускай, — ткнула я пальцем в эту пушистую морду.

— Мам, он хороший.

— Он диверсант.

— Он ребенок.

— Ага.

Я отмахнулась от этих юмористов и вышла из квартиры, спустилась, достала телефон, открыла геолокацию.

Хм… Надо же. Я думала, дружок его в пригороде дом купил, а не у черта на куличиках.

Точка стояла так, будто он не в гости к мужикам ехал, а в лес прятаться. Я еще раз приблизила карту, проверила. Нет, все верно. Именно туда. Подозрений стало еще больше.

Смотрю, увеличиваю, а он еще едет.

Видимо и мне пора выбираться. Пока моя малышка согреется, еще минут двадцать пройдет.

Я вышла во двор, села в машину, завелась. Пока машина прогревалась, я сидела, вцепившись в руль, и смотрела перед собой. Хотелось развернуться и пойти обратно домой. Хотелось сделать вид, что ничего не было и что я ничего не видела. Но если бы я сейчас вернулась, я бы потом сожрала себя изнутри.

За слабость. За трусость. За то, что снова проглотила все эти звоночки.

Выехала.

Ехала по городу, слушала радио. Там что-то болтали про скорые распродажи в магазинах, про скидки, про какой-то торговый центр. Потом заиграла песня из девяностых и я даже подпевать начала. Нервно. Лишь бы не думать. Лишь бы не накручивать себя раньше времени.

Но вот когда я выехала за город, уже насторожилась. Даже остановилась на обочине, проверила геолокацию, поставила точку и дальше уже поехала по навигатору. Потому что если бы не он, я бы в эти дебри сама не сунулась.

Какой-то загородный дом…

Ну-ну.

Ехала уже в темноте и, если честно, мне было немного страшно. Я думала обо всем на свете и в первую очередь не о хорошем. Смотрела на бак — бак полный, не зря заправлялась вчера.

Уже хорошо. Хоть тут молодец, Любаня. А то встану я сейчас еще и посреди этой черноты, будет вообще красота.

Тут словно вообще людей нет, и редкие машины со встречки только подтверждают это.

Через пару километров пошла проселочная дорога. Ни фонарей, ничего. Только тусклый свет моих фар и грязь под колесами вперемешку со снегом.

Машину чуть потряхивало, я вцепилась в руль крепче. Фары тоже надо было менять. И вообще много чего надо было менять.

Я хмыкнула от своей же мысли, но смешно не стало.

Сразу вспомнила про автомастерские. Про этих чудо-специалистов, которые на меня смотрели так, будто я не женщина, а кошелек с ножками. Скажешь им, что не разбираешься, и все считай, приехала.

Насчитают столько, что потом неделю будешь ходить и думать, за что именно с тебя содрали в три короба.

Я это чувствовала всегда. Понимала, когда меня хотят обмануть и бесилась. Потому что одно дело заработать. А другое блин, видеть, что перед тобой женщина, и сразу считать ее дурой наивной.

В нашей семье деньгами не раскидываются. Никогда. Да, мы не бедствовали. Да, можно было позволить себе многое, но я не понимала смысла транжирить там, где можно сэкономить.

Лучше отложить, подкопить в подушку безопасности.

У меня сын и в первую очередь я думала о нем.

О том, чтобы у него потом был какой-то старт для жизни, чтобы было на учебу. Я работала ради этого. Где-то у Валеры по пятачок выпросила на мелочи и хотелку, где-то сама докинула, где-то с заказа что-то отложила — и на счет. Пусть лежит. Мало ли.

Жизнь меня научила копить и не надеяться, что кто-то спасет, если вдруг станет плохо.

И вот я подъехала к домику.

Свет горел только в одной комнате на втором этаже.

Это меня сразу насторожило.

Не похоже это было на посиделку мужиков. Вообще не похоже. Где музыка? Мангал и все в этом духе.

Хотя, может, у них там баня где-то, и они все там. Может, я уже совсем с ума сошла?

Я подъехала ближе, заглушила мотор, выключила фары.

Сердце забилось сильнее.

Я еще раз проверила геолокацию в телефоне, уже как ненормальная, но точка была здесь. Я на месте.

Вот значит как.

Посмотрела на этот темный участок, на это одно светящееся окно, на голые деревья вокруг, на грязь под ногами и вдруг поняла, что назад уже не сдам.

Открыла дверь, вышла из машины и тихо буркнула себе под нос:

— Ну пойдем познакомимся… С твоими друзьями, Валера.

Я зашла во двор и сразу остановилась, машинально оглядываясь по сторонам. Первая мысль, которая почему-то стукнула в голову, была про какую-нибудь бешеную собаку, которая сейчас вылетит из темноты и вцепится мне в ногу…

И от этого самой стало даже смешно на секунду. Ну и ну, Кузнецова.

— Вот до чего я докатилась, приехала ловить мужа на измене, а думаю о псине.

Но уже в следующую секунду было не смешно, потому что вокруг было слишком тихо. Подозрительно однако.

Ни лая, ни голосов, ни музыки, ни мужского трехэтажного мата. Даже намека нет на то, что тут вообще кто-то отдыхает.

Я постояла еще пару секунд, прислушалась, посмотрела на темный участок, на голые деревья, на грязь под ногами и поняла, что, в общем-то, тут вообще никого нет. Ок.

Я пошла дальше, стараясь ступать потише, хотя в этой жиже из грязи, подтаявшего снега и прошлогодних листьев это было почти нереально.

Подошла ближе к дому, заглянула в одно окно, потом во второе, потом еще прошла вдоль стены и снова посмотрела. Тишина. Даже телевизора не слышно. Если бы там реально сидели мужики, уже кто-нибудь бы орал, кто-нибудь бы точно вышел покурить, а тут — как на кладбище, гробовая.

Еще раз обвела взглядом участок и только теперь заметила, что машин всего две. Неужели только два трезвых водителя всех забирали? Или что?

Ну ладно, Любань, может, ты уже совсем докопалась. Хотя кого я обманывала… Я уже не просто докопалась, я уже до самой сути дошла, и назад дороги не было.

Обошла дом с другой стороны, снова заглядывая в окна, и чем дальше шла, тем сильнее у меня внутри поднималось это предчувствие, от которого хотелось либо развернуться и уехать.

Дверь не заперта. Отлично. Потянула ее на себя, шагнула в полутемный коридор и замерла на пороге, быстро осматриваясь.

Первое, что увидела, были ботинки. Мужские ботинки. Одна пара. Его. И рядом… женские сапоги. Длинные. Кожаные… женские сапоги на каблуке. Я смотрела на них, и у меня внутри в одну секунду все перевернулось. Все.

Не было уже ни сомнений, ни “а вдруг”, ни “может, я ошиблась”, ни желания найти ему оправдание. Вообще ничего. Только злость накрыла с головой.

— Так и думала… — выдохнула я сквозь зубы, и в ту же секунду меня просто разорвало изнутри.

Схватила чертов ботинок Смирягина, даже не помня, как именно наклонилась за ним, и пошла дальше по дому искать эту паскуду, чувствуя, как во мне уже кипело так, что если бы сейчас кто-то встал у меня на пути, я бы, наверное, и его снесла.

Мне хотелось посмотреть в его бесстыжие глаза и понять — зачем? Вот просто зачем? Что, мать его, ему не так? Что ему не хватало?

Я за собой слежу. Я каждые пару месяцев у косметолога. У меня педикюр свежий всегда. Я, черт побери, ношу белье в цвет, потому что считаю себя женщиной и что должна быть красивой для себя всегда, а не только тогда, когда муж вдруг решит обратить внимание.

Я не запускаю себя и не хожу по дому чучелом.

Я работаю. Я тяну дом. Я тяну ребенка. Я тяну быт.

Я стараюсь быть нормальной женой, а не вечной ворчливой теткой с кастрюлей в руках.

Так что ему, мать его, не хватало? Жопу с материк? Волос до нее же? Или просто новизны, потому что некоторые мужики жрут все подряд, лишь бы не давиться кактусом?

Свет шел из комнаты в конце коридора, и я уже шла туда, не разбирая ничего вокруг, только чувствуя, как колотится сердце, как в висках стучит кровь и как злость буквально поднимает меня изнутри.

Мне не хотелось плакать да и не хотелось устраивать истерику.

Дернула ручку и распахнула дверь так резко, что она с грохотом ударилась о стену, а я на секунду сама замерла, потому что картина передо мной была настолько мерзкая, что у меня внутри все скрутило.

Они лежали в кровати. В развороченной постели. На белом шелковом белье, как какие-то, прости господи, короли.

Блондинка с длинными волосами, которые раскинулись по подушке, с такой грудью, что я даже на секунду подумала — это вообще человек или силиконовая выставка достижений народного хозяйства? Размер восьмой, мамочки, у девочки.

И он. Мой муж. Мой, мать его, Валееера.

Лысый пропердыш, в перекошенных очках, с этой своей рожей, на которой за долю секунды сменилось все…

Удовольствие, шок и тупость.

Такая тупость, что мне даже захотелось засмеяться, но не вышло.

Он уставился на меня, будто увидел привидение, и сразу задергался.

— Люба… Люба, ты не так поняла…

Банальщина…

И вот в этот момент меня окончательно переклинило. Потому что даже сейчас, даже когда его поймали в койке с голой бабой, он выдал это…

А как я, интересно, должна была это понять? Что вы тут в домино играете? О боже, точно! Мафия…

Он вскочил с кровати в своих семейных трусах. В тех самых, синих семейниках, в которых дома по кухне ходил, пока я ему котлеты жарила.

Я не думала. Вообще. Просто размахнулась и со всей силы швырнула в него ботинок. Прямо в грудь.

Он охнул, отшатнулся, чуть не запутался в собственных ногах и уставился на меня так, будто это я тут в раскоряку балдею на шелковом постельном.

— Что Люба, Смирягин?! Что Люба?

Он что-то бубнил дальше, язык у него уже заплетался, слова слипались, как каша во рту, а я даже не пыталась слушать. Вот вообще не горела желанием.

Я отмахнулась от него, развернулась и пошла вниз, чувствуя, как меня всю колотит от злости.

Он, конечно, побежал за мной. Еще бы…Сразу вспомнил, что жена у него, оказывается, существует. Засуетился, засеменил своими ножками, а я уже спускалась по лестнице, цепляясь рукой за перила, чтобы не навернуться к чертям, потому что если бы я еще сейчас шею свернула в доме любовницы своего мужа, это был бы вообще шикарный финал вечера.

И вот он сзади что-то там мямлит, сопит, дергается, и тут я слышу:

—- Шлеп.

Оборачиваюсь. А у этого клоуна тапок с ноги слетел и скатился по ступенькам, прям даже меня опередил. Я уставилась на кусок резины, потом на него, лысого, взъерошенного, в перекошенных очках и семейниках. Ну и номер, хоть на стендап иди.

— Ну что ты, моя лысая Золушка… честь потерял, теперь и тапочку?

Я нагнулась, подхватила этот несчастный тапок и тут же швырнула в него, даже не думая, попаду или нет. Хотелось, конечно, попасть в лоб. Или ниже по причиндалам, да желательно так, чтобы запомнил, но смотреть на него я больше не могла.

Он -– синоним слова мерзость.

— Иди дальше стручок свой суй куда ни попадя! Шмотки я твои выкину в подьезд!

— Люба, стой! — заорал Смирягин.

Начал угрозы, про то, что

— Давай без глупостей! Ты сейчас все испортишь! Я твоя семья, твой муж и я буду решать…

Я резко развернулась на лестнице, так что он аж заткнулся на секунду и прикусил свой поганый язык.

— Я тебе сейчас все испорчу? Серьезно? — произнесла я на выдохе. — Это я тебя в свою семью приняла, Смирягин! В семью, где уже есть ребенок. Это ты должен был быть благодарен, что тебя такого… еще подобрали!

Если бы еще секунду там постояла, я бы, наверное, вцепилась ему в лицо ногтями. А мне не хотелось. Вот честно.

Мне не хотелось устраивать драку из-за этого жалкого куска лысеющего мяса.

Я и так уже увидела достаточно, чтобы меня потом месяцами тошнило от одного его имени.

Вылетела из дома, почти не чувствуя ног, только слыша за спиной его крики.

Добежала до машины, дверцу дернула так, что чуть не оторвала, села, захлопнула за собой и вцепилась в руль.

Руки дрожали. Ноги тоже. Даже ключ с первого раза в зажигание не попала.

— Да ну твою мать… — выдохнула я сквозь зубы, снова вставляя.

И тут, как назло, в доме загорелся свет везде. Просто везде. На первом этаже, на втором, в коридоре, на улице. Видимо, эта девчонка силиконовая тоже очухалась и решила посмотреть, как там семейная драма развивается. Отлично. Прямо театр. Зрители в сборе.

Я еще сильнее разозлилась, потому что если бы сейчас машина не завелась, я бы, наверное, пошла и правда забрала его тачку.

Вот честно, угнала бы.

Села бы в нее и уехала. А потом еще в первый же столб бы ее впечатала слегонца для пущего эффекту.

И пусть бы потом сам объяснял своей сиськастой фее, почему его “Ласточка” превратилась в металлолом.

— Ничего… — буркнула я, вцепившись в руль. — Ничего, твоя автомастерская быстренько бы починила. Ха!

Но, слава богу, моя малышка завелась. Не с первого раза, но завелась. Я чуть не поцеловала руль от облегчения.

Ну и ну.

— Умница моя… Давай, давай, не подведи.

Сдала назад, колесами замесила грязь, чуть не села в колею, но все-таки выкарабкалась.

Машину повело, я выругалась, вывернула руль, кое-как выбралась на более ровное место и наконец выехала с этого проклятого участка.

— Скотина… — буркнула я уже в голос, и по щеке у меня вдруг покатилась слеза.

Я аж сама дернулась от этого. Ну правда…

В груди жгло. Так жгло, что дышать было тяжело.

За что?

Вот просто за что?

Я старалась. Я реально старалась. Я собирала эту жизнь по кускам. После всего, что со мной уже было, я вообще решилась снова пустить мужика в свою жизнь.

И вот чем это кончилось. Один раз в одну и туже воду…

Я смахнула слезу ладонью и посмотрела на телефон, который лежал рядом. Вот же напасть… семь процентов.

— Да ты издеваешься… — пробормотала я.

Семь процентов в этом темнолесье. Где ни связи толком, ни людей, ни черта. Лучше и не придумаешь.

Я сильнее вцепилась в руль и прибавила газу, потому что мне надо было выбираться отсюда как можно скорее.

Дорога была просто адская. Грязища страшная, как я вообще туда доехала? Ума не приложу.

Машину то и дело вело, колеса буксовали, где-то под ними пищало, где-то скрежетало, где-то меня подбрасывало так, что я зубами клацала.

Фары выхватывали из темноты куски дороги, лужи, какие-то ветки, колеи, и мне реально было страшно… встану сейчас посреди этой черной жижи, и потом хоть вой.

Я уже отъехала достаточно далеко, чтобы даже не думать разворачиваться за его машиной.

Все. Нет. Едем вперед. Все, что не случается, к лучшему в любом случае. Что-то да придумаю.

И в какой-то момент почувствовала, как машину повело сильнее.

Колеса провернулись. Мотор дернулся. И все.

Я встала.

— Нет… — выдохнула я, нажимая газ.

Машину качнуло и она заглохла.

Я замерла. Посмотрела перед собой. Потом на телефон.

Четыре процента.

— Черт…Ну как так-то?!

Схватила телефон. Связи нет. Вообще. Ни одной палки.

— Да вы издеваетесь… — процедила я, уже чувствуя, как начинает подступать паника.

Только не сейчас, мамочки, ну почему? Только не тут.

Я закрыла глаза, выдохнула и заставила себя не поддаваться тревоге.

Все. Хватит. Реветь потом будешь. Сейчас надо думать.

Включила фонарик, открыла дверцу. Порылась на пассажирском, чуть не уронила сумку в кусты, зацепилась рукавом за ручку, выматерилась уже в полный голос и вылезла из машины.

И тут же почти по щиколотку провалилась в грязь.

>— Да ладно?!

Холодная жижа сразу полезла на ботинки, в нос ударил запах мокрой земли, сырости и какой-то гнилой травы, а я стояла посреди этого кошмара и чувствовала, как меня опять накрывает.

Волосы лезли в лицо, резинка сползла с моего крысиного хвоста… Дубленка новая белая цеплялась за дверцу, ноги уже были грязные, руки тоже, потому что я машинально уперлась ладонью в капот, а вокруг… ни души, ни связи, ни черта.

Только темень, грязь и моя заглохшая ласточка.

Я обошла машину, посветила на колеса.

Села конкретно…

— Так… — пробормотала, сглатывая. — Сейчас как-то вытолкнуться надо…

Пыхтела я, наверное, минут тридцать, не меньше.

Я то упиралась ладонями в багажник, то пыталась раскачать машину, то снова садилась за руль,пыталась завестись, вывернув колеса, то опять выскакивала наружу и с остервенением толкала свою бедную ласточку, уже сама не понимая, на что рассчитываю.

Грязь под сапогами безумно противно хлюпала, ноги разъезжались, пальцы сводило от напряжения, а толку — ноль.

Колеса только еще глубже вкапывались в это чертово месиво, будто земля решила сожрать мою машину целиком.

Я уже и материлась, и уговаривала ее, и грозила ей, как родной.

— Ну давай, малышка… Ну давай же… Ну пожалуйста…

Потом:

— Да чтоб тебя! Ну шевелись уже, корыто!

И все без толку.

Когда я в очередной раз влезла в салон, схватила телефон и посмотрела на экран, у меня аж внутри все провалилось. Один процент.

Один, мать его, процент.

Еще немного — и я останусь тут вообще в полной темноте.

Посреди леса. Одна.

В дубленке, которая еще пару часов назад была белой, а теперь выглядела так, будто я в ней картошку по колено в жиже сажала.

Стояла возле машины, тяжело дышала, вытирала тыльной стороной ладони пот со лба и только сейчас поняла, что меня трясет уже не от злости, а от усталости.

Вся вспотела, вся мокрая, волосы выбились, хвост развалился, щеки горели, а руки уже начинали дубеть.

Вокруг стояла такая темень, что хотелось выть. И тишина, только где-то впереди, далеко-далеко, глухой гул трассы.

Я еще раз обошла ласточку, посветила “остатками” фонарика, посмотрела на колеса, которые уже утонули так, что хоть крест ставь, и с досадой ударила ладонью по крыше.

— Да ну что за день такой, а?

Ноги уже подкашивались.

Я открыла дверцу, плюхнулась обратно на сиденье и захлопнула ее за собой, решив хоть немного согреться.

Я втянула голову в плечи, потерла руки друг о друга. Помогало плохо. От сиденья шло слабое остывшее тепло, но его уже почти не осталось.

Машина остыла, как и я. Только внутри все еще жгло от злости, от унижения, от этой дурацкой ночи, которая будто решила добить меня окончательно.

Так и сидела, смотрела в лобовое стекло, за которым была одна сплошная черная муть, и думала: идти обратно или к трассе ловить попутку?

Назад — к этому уроду, к его любовнице? Да ни за что.

До трассы, если по-честному, было ближе. Я это понимала.

Слышала же этот гул. Значит, не так далеко. Значит, если дойти — можно поймать машину и выбраться.

Но, господи, как же мне было страшно. Ночью… в этом чертовом лесу. В этой грязи. Без связи.

И с лицом, наверное, таким, что любой водитель, увидев меня на обочине, перекрестился бы и нажал газ.

Приведение Любовь….

Я снова посмотрела на телефон. Экран мигнул, потускнел. Сети как не было, так и не было. Вообще ни одной палки. Я уже машинально потянула провод зарядки, а потом вспомнила.

— Пушистый…

Этот хвостатый террорист…. почему именно сегодня? Неужели судьбе меня совсем не жалко?

Все одно к одному.

— Молодец, Любань, — пробормотала я, растирая ладони. —. Полный комплект собрала.

Выдохнула, еще раз попыталась завести машину. Повернула ключ. Раз. Второй. Третий.

Ничего.

Мотор дернулся, кашлянул, будто издевательски, и снова затих.

— Да чтоб тебя… — процедила я, стискивая зубы. — Ну ты же уже должна была остыть… Ну давай…

Но спасения не было. Хоть молись, хоть пляши. Ласточка сегодня решила, что она устала не меньше меня.

Еще минут десять просидела, наверное. По ощущениям. Может, и меньше, может, больше. Время опять поплыло.

Сидела, вжавшись в сиденье, терла руки, втягивала голову в плечи, вслушивалась в темноту и пыталась собраться.

От усталости меня уже вело. От страха тоже. От обиды особенно. Но сидеть тут до утра я не могла. С телефоном в один процент — тем более.

Если он вырубится окончательно, потом хоть вообще сиди и жди, пока волки с медведями на чай заглянут.

— Все, — сказала я себе вслух. — Хватит. Надо идти.

Схватила сумку, сунула телефон в карман, натянула рукава дубленки пониже, волосы распустила, чтобы уши от ветра прикрыть, хотя толку от этого уже не было никакого, понимаю.

Одеваться нужно нормально, а не как девчонка щеголять…

Дверцу закрыла, зачем-то даже проверила, закрыла ли. Как будто кому-то в этой грязи сдалась моя бедная развалюшка. Хотя, с другой стороны, еще не хватало, чтобы ее тут ночью угнали.

— Ну да, конечно, очередь стоит, — фыркнула я сама себе. — За моей красавицей в болоте.

И пошла.

Минут через десять, а может и все пятнадцать, я уже перла по этой дорожке через поле и лес в сторону трассы, матерясь на каждом шагу.

Сапоги вязли так, будто меня тянули вниз. Я то и дело выдергивала одну ногу, потом вторую, скользила, цеплялась, шипела, спотыкалась и шла дальше, потому что вариантов не было.

— Сейчас кикимора местная выйдет и скажет мол, привет, коллега.

Все.

Думала я в этот момент только о сыне. Если сейчас ему что-то понадобится или случитсся, а я без связи? Вообще. И меня от этого внутри скручивало так, что хотелось сесть прямо в эту грязь и разреветься.

Господи, хоть бы он уже поел и просто смотрел что-нибудь, играл в компьютер или залипал в телефон и даже не заметил, что меня нет дольше обычного. Хоть бы не волновался…

Потом я вспомнила про нашу соседку. Про бабу Галю. И меня это немного отпустило. Совсем чуть-чуть, но отпустило. Она же всегда рядом. Всегда нос свой сунет, всегда все знает, кто куда пошел и кто во сколько вернулся, но в такие моменты это даже хорошо.

Она Данилку любит. Присматривает за ним иногда, когда я задерживаюсь. Пироги нам таскает по праздникам, то с капустой, то с яблоками, то еще с чем-нибудь. Если что, он к ней обратится. Она его не бросит.

— Да и не надо тебе ни к кому обращаться, — пробормотала я себе под нос, шлепая дальше. — Сиди дома, Даня, пожалуйста. Поешь и сиди. Маме и так тут весело. Разрешаю даже посуду не мыть и смотреть фильм допоздна, только бы ничего не случилось.

Редкие фонари трассы внезапно показались впереди.

Сначала я даже не поверила. Просто где-то вдали, сквозь ветки и черную муть, замаячили тусклые желтоватые пятна.

— Ну наконец-то…

Только туда бы еще подняться…

Потому что, как назло, дорога шла в горку. Ну конечно. А как иначе? Если уж жизнь решила меня сегодня гонять, то почему бы еще не заставить карабкаться наверх, цепляясь руками за кусты, как горная коза в истерике.

Я сделала еще пару шагов и вдруг замерла.

Сзади что-то треснуло.

Прямо отчетливо.

Я обернулась так резко, что чуть не свернула себе шею, и у меня аж сердце ухнуло куда-то в пятки.

Колошматило всю, как ненормальную.

В голове сразу понеслось: кабан, собака, маньяк, лесник, бомж, черт с рогами…

— Ну еще бы, Люб… — прошептала я, пытаясь не впасть в панику. — Кто шляется по таким местам по ночам? Только ночные бабочки да ты, дурья голова твоя…

И от этого собственного бреда мне стало одновременно смешно и страшно.

Я сглотнула, крепче сжала сумку, развернулась и пошла быстрее. Почти побежала. Хотя куда там побежишь, когда под ногами трясина такая.

— Валерчику там хорошо на теплой кроватке, паскуда… — процедила я сквозь зубы, цепляясь руками за кусты.

Ветки били по рукавам, царапали ладони.

Я ползла наверх, как последняя выжившая в фильме ужасов. Сапоги скользили, колени пару раз подогнулись, я чуть не села на задницу, но все-таки упрямо лезла дальше.

В какой-то момент уже не шла, а реально карабкалась, помогая себе руками.

— Давай, Люба… — шипела я сама себе. — Давай… Еще чуть-чуть…

Наконец добралась до обочины. Передо мной вырос этот дурацкий ограничитель. Я кое-как перелезла через него, гимнастка года, зацепилась дубленкой, чуть не порвала рукав, выругалась так, что, наверное, даже совы в лесу перекрестились, и выпрямилась уже на самой трассе.

Сразу огляделась по сторонам.

И, что и следовало ожидать…

Ни одной машины.

Вообще.

Пустая дорога. Черная лента асфальта, уходящая в обе стороны, и только одинокий фонарь.

Стоял себе, светил, как издевательство.

Я медленно повернула голову в ту сторону, уставилась на этот далекий желтый круг и невесело усмехнулась.

— Это и есть свет в конце туннеля?

Ой…

Ну и где мой принц на белом коне? Или это у нас только в сказках?

Я стояла на трассе и шагала туда-сюда, уже не чувствуя нормально ни ног, ни пальцев, ни вообще себя целиком.

Замерзла так, что казалось, еще немного — и окончательно задубею. Сапоги промокли, носки тоже, дубленка была вся в грязи, хотелось сесть прямо на этот чертов асфальт и зарыдать от безысходности.

Я то обнимала себя руками, то снова совала их в карманы, то вытаскивала и растирала ладони, но помогало плохо.

Стою, смотрю назад, туда, откуда только что сама выбралась, и в голову лезет одна идиотская мысль за другой.

Может, надо было пойти обратно к Валере?

Может, уже бы ехала в тепле, нашла бы там зарядку. Может, придумала бы хоть что-то, кроме как торчать на трассе, как потерянная… Но потом я сразу представляла эту рожу и эту белобрысую наливную сливку у него в кровати, и меня опять передергивало.

Нет. Нет, туда я бы не вернулась. Даже если бы там мне выдали плед, чай и кусок горячей пиццы, я бы все равно не смогла переступить обратно через тот порог.

Шагала вдоль обочины, как ненормальная, вглядывалась в темноту и уже почти перестала чувствовать время. Только фонарь вдалеке, только ветер, только редкий гул трассы и я.

В какой-то момент показались огни. Где-то далеко. Машина….

Я сразу встрепенулась, выпрямилась, подняла голову, будто меня током ударило, и давай махать руками.

Сначала одной, потом обеими, потом еще шагнула ближе к краю дороги, чтобы меня точно заметили.

Господи, как же у меня сердце застучало…. Прямо бешено. Так, что я даже дыхание задержала. — Ну пожалуйста! Остановись! Я не знаю кто ты, я не знаю куда ты едешь, но просто остановись. Мне просто помощь нужна.

Я огляделась по сторонам, будто только сейчас по-настоящему увидела, в каком вообще виде сижу у него в машине, и в этот момент до меня окончательно дошло, насколько его это дурацкое, “Хорошо выглядишь, Кузнецова” — было неуместным.

Да я выглядела как женщина, которую жизнь за один вечер пожевала, выплюнула и сверху еще грязью присыпала для красоты. Лицо наверняка красное, глаза опухшие, тушь, если она еще где-то выжила после этого вечера, точно размазалась к чертовой матери. Хорошо выгляжу? Да ну конечно.

Просто мисс Вселенная, застрявшая в болоте и пойманная на трассе бывшим мужиком, который когда-то разнес мне всю жизнь к чертям.

— Ладно. Извините, что пачкаю вам салон. Остановите, правда... Я выйду.

Сама понимала, что это самая бредовая идея из всех возможных. Просто эталон идиотизма. Выйти снова ночью на трассу, в грязи, с мертвым телефоном, после того как меня только что одна машина чуть не смела и окатила лужей, а другая… вот эта... хотя бы остановилась. Но оставаться с ним?

Сидеть в одной машине и слышать этот голос, который я узнала бы хоть через десять лет, хоть через двадцать.

Нет. Мне не хотелось. Совсем. Внутри все сопротивлялось. Все, от головы до пяток.

— Не придумывай, Люб, — отозвался Саша,— Довезу. Тебе куда?

Я несколько секунд молчала, потом все-таки назвала адрес и сразу после этого сильнее вжалась в заднее сиденье и уставилась в окно, надеясь только на одно… что мы сейчас просто доедем молча.

Без разговоров. Без воспоминаний.

Но, конечно же, это был Шарапов. И, конечно же, он не мог просто заткнуться и везти.

Он выключил свет в салоне, снова погрузив нас в темноту, только приборная панель мягко светилась впереди, подсвечивая его профиль, этот до боли знакомый…

Сидит себе как ни в чем не бывало, будто ничего не произошло, будто не было этих лет, будто не было меня, беременной, брошенной, растоптанной, будто мы вчера виделись и просто случайно пересеклись после работы.

— Ты как вообще? — спросил вдруг Саша через пару минут. — Сколько лет, столько зим.

Ну и вопрос…

— Нормально все.

— Нуи хорошо. Молодец.

Я медленно перевела на него взгляд.

В темноте было плохо видно, но когда он чуть повернул голову, когда свет от приборки мазнул по его рукам, по рулю, по пальцам, я почему-то первым делом уставилась именно туда. На правую руку. На безымянный палец.

Кольца не было.

Я сглотнула.

Не носит, что ли? Понятно все.

Да и чему я, собственно, удивляюсь. Наверное, еще одну женщину с ребенком бросил, козлина.

А может, где-то сейчас сидит такая же, как я когда-то, и ждет его с работы, и не знает, что перед ней ходячая катастрофа для женской психики.

С него станется.

Меня аж передернуло от этой мысли.

Шарапов же завел разговор под бубнеж радио.

То подпевал хиты, тоо продолжал говорить.

Что-то про погоду. Про то, что сегодня вообще черт знает что творится и что в таких дебрях даже днем не каждый сунется, а меня вообще угораздило.

— И как тебя вообще занесло в такие места? — усмехнулся он. — Ты там грибы, что ли, ночью собирала?

Я резко повернула к нему голову.

— А ты-то сам тут что делаешь?

— Получал по башке от начальства, — он не медлил ни секунды.— Даже коньяк, который я привез ему в дань и догонку, не помог. Отметелили меня по полной, отправили в отпуск, я вот и думаю, пойду что-ли бывшую на трассе подберу.

Он думает это тоже смешно? Ничуть.

— Понятно, — только и процедила я сквозь зубы.

Понятно. Конечно.

А у меня еще более интересная культурная программа.

После этого мы поехали молча. И, слава богу. Я снова отвернулась к окнуи просто смотрела вперед.

На редкие фонари. На вывески и знакомые повороты.

Город постепенно вырастал из темноты и чем больше знакомых очертаний я видела, тем сильнее отпускало напряжение в груди. Совсем чуть-чуть осталось.

Вот здесь аптека круглосуточная. Вот здесь шиномонтаж. Вот этот поворот на старую заправку.

Вот рекламный щит, который уже третий год обещает всем скидки на кухни.

Господи, родной город. Никогда бы не подумала, что буду смотреть на облезлую вывеску “Мир дверей” с такой нежностью.

— Люб, — снова подал голос Саша, и я внутренне сразу напряглась. — Кофе хочешь? Или чайку, может, горячего?

Я даже не повернулась.

— Меня дома ждут, — ответила я вроде бы мягко, но так, чтобы было понятно: нет. Без вариантов.

Мне не хотелось от него ни кофе. Ни чай. Ни остановок.

Все это было уже не к месту.

— Пусть твой муженек не боится, — протянул вдруг водитель, чем меня крайне ошарашил. — Я тебя надолго не задержу.

Я невольно подняла взгляд и встретилась с ним в зеркале заднего вида.

Он смотрел на меня.

С этой своей чертовой самоуверенностью, которая всегда меня бесила. Даже сейчас. Особенно сейчас, наверное, от злости.

Шарапов только чуть усмехнулся, еле заметно.

— Хотя… может, номерок оставишь?

Как назло, в этот вечер весь город будто решил издеваться надо мной напоследок дня.

Один светофор.

Второй.

Третий.

Красный, красный, снова красный.

Машина то и дело тормозила, и с каждой такой остановкой меня будто сильнее вжимало в сиденье от усталости.

Я уже не злилась даже толком, на это сил тоже не осталось.

Меня просто вымораживало изнутри. Я хотела только одного… просто домой. Узнать, что с сыном все хорошо. Скинуть с себя эту мокрую одежду, залезть под одеяло. Упасть лицом в подушку и вырубиться в ту же секунду.

Я уже сейчас это облегчение чувствовала. Стоило мне только добраться до кровати, и я бы уснула раньше, чем успела бы укрыться нормально.

А вместо этого я сидела в машине с Шараповым.

И он, как назло, не умолкал ни на секунду.

То спрашивал что-то.

То вспоминал какую-то ерунду.

То пытался разговорить меня так, будто мы старые приятели, которые случайно встретились после отпуска, а не люди, у которых за спиной целая поломанная жизнь.

Этот его бубнеж вымораживал сильнее, чем мокрые джинсы и все вместе взятые.

Я уже даже не отвечала ему почти. В основном молчала, глядя в окно и считая про себя фонари, дома, повороты.

Схожу с ума, лишь бы не слышать его и не втягиваться в этот разговор, на который у меня не было ни желания, ни сил.

Когда наконец показался мой двор, я едва не застонала от облегчения.

Родной дом.

Подъезд.

Кривая лавка у клумбы.

Фонарь, который опять мигал через раз.

Господи, да я сейчас была готова расцеловать даже облезлую дверь в подъезд, лишь бы уже выйти из этой машины и закончить этот вечер.

Шарапов сбавил скорость, посмотрел по сторонам:

— В хорошем районе живешь.

Я прикрыла глаза на секунду и медленно выдохнула.

— Саш… можно просто довезти молча?

Мда.

Машина остановилась у подъезда, и я сразу потянулась к ручке, готовая выскочить так быстро, будто за мной черти гнались, но, конечно, он и тут успел раньше.

Отстегнулся. Вышел. Обошел машину и открыл мне дверь.

Ну конечно.

Джентельмен.

Я выбралась наружу, чувствуя, холодный воздух.

— Спасибо.

Он будто и не заметил моего тона.

Взял с сиденья мою сумку, захлопнул дверь и пошел следом к подъезду, словно это вообще его законное место — сопровождать меня…

Я уже еле держалась.

Честно? Еще немного и я бы либо разревелась прямо у двери, либо стукнула его этой самой сумкой по голове.

У подъезда он поставил сумку рядом, а потом вдруг встал так, что буквально перекрыл мне проход, и с этой своей невозможной наглостью спросил:

— Что, больше не скажешь мне ничего?

Я подняла на него глаза.

И в этот момент меня уже не злость взяла первой.

Усталость…

Я смотрела на него и не узнавала.

— Ты эгоиста кусок, — выдохнула я прямо ему в лицо. — Ты вообще не видишь, что мне не до встреч? Не до разговоров. Не до разборов. Вообще не до твоих “номерок оставишь”.

Шарапов дернул бровью, а я шагнула ближе, чтобы до него точно дошло.

— Посмотри на меня, саш!!! Просто посмотри.

Я сделала акцент на каждом слове.

— Я мокрая. Я грязная. Я замерзла. Я устала и мне домой надо. Мне лечь надо. А ты тут стоишь и мочишь свои шуточки, будто это вообще уместно.

На секунду он правда замолчал.

Взгляд у него скользнул по моему лицу, по волосам, по куртке, по джинсам, по обуви, заляпанной грязью, и я уже почти поверила, что до него наконец дошло.

Но это же Шарапов.

Он усмехнулся едва заметно и выдал своим фирменным тоном:

— То, что ты искупалась в луже, не значит, что я не хотел бы тебя снова увидеть.

Я уставилась на него так, будто передо мной стоял не человек, а диагноз на больного придумка я

Вот правда.

Невыносимый.

Просто невыносимый мудак.

— Захочешь — увидишь, — процедила я сквозь зубы. — Вот смотри. Я сейчас ухожу. Спасибо и всего доброго.

Вытащила ключи.

Пикнула домофоном.

И уже открывая дверь, не удержалась:

— Не рада была видеть.

Схватила сумку, влетела в подъезд и захлопнула за собой дверь, даже не оглянувшись.

И только когда оказалась внутри, под тусклым желтым светом, в этом знакомом подъездном запахе краски, пыли и чьих-то котлет, вдруг поняла, что у меня ноги дрожат.

Я ввалилась в квартиру, будто за мной кто-то гнался, и только когда дверь за спиной закрылась, когда щелкнул замок, я поняла, насколько у меня уже нет сил. Вообще. Ни капли.

Я стояла в коридоре, еле-еле переводя дух, с сумкой в руке, мокрая, продрогшая, с ноющими от усталости ногами и ощущением, будто меня по этой ночи протащили волоком.

Неужели я правда дома?

И тут из комнаты вышел Даня. Сонный, лохматый, в своей любимой футболке. Щурится, трет глаза, еще толком не проснулся, но как только увидел меня, то распахнул их моментально.

— Ты, мам, как? — и сразу же шагнул ко мне. — Что случилось? Ты где была?

У меня внутри все дрогнуло. Господи, сынок…

— Ой, машина сломалась, — пробормотала я, стаскивая с плеча сумку, — Все в порядке, ты только не пугайся. Просто застряла.

Он посмотрел на меня очень внимательно. Вот прямо так, как иногда смотрят взрослые мужчины, когда пытаются быстро понять, насколько все плохо и что делать дальше.

Однако в ответ только кивнул.

— Я поставлю чай.

У меня аж губы дрогнули.

— Спасибо.

Я была рада, что у меня такой сын. Такой понимающий… заботливый. В такие минуты я была готова его хоть завтра со школы забрать и сказать мол:

— Сиди дома, отдыхай и прости, что мама так поздно вернулась и не дала тебе выспаться.

Я кое-как разулась, оставляя у порога все следы этого мерзкого вечера и поплелась в комнату за чистой одеждой.

Шла уже на одном упрямстве, потому что меня буквально шатало от усталости. Казалось, еще немного и я прямо тут, посреди квартиры, сяду на пол и не встану. Там только ползти потной до кровати. но такого я не допущу, бодримся.

Проходя мимо кухни, мельком заглянула в дверной проем и увидела, как Даня уже хозяйничает у стола. Поставил чайник, достал кружку и, сосредоточенно нахмурившись, распаковывал печенье.

Печенье… Для меня.

Я даже улыбнулась.

Вот ведь… копия Шарапова. И от этой мысли у меня в груди что-то кольнуло так неожиданно, что я аж разозлилась на саму себя.

— Только его мне сейчас не хватало для мозгового штурма.

Но Данина забота все равно грела душу. Очень.

Я быстро вытащила чистые вещи, домашние штаны, футболку, белье, халат, прижала все это к себе и уже по дороге в ванную крикнула:

— Спасибо, сынок! Спокойной ночи!

— Чай тебе оставлю тут! — донеслось следом.

— Угу!

И я буквально сбежала в душ.

Когда на меня полилась горячая вода, я прикрыла глаза и едва не застонала. Господи… Вот оно.

Вот сейчас я впервые за весь этот проклятый вечер почувствовала, что все. Все закончилось.

Я дома и не стою больше одна посреди черной трассы, не машу руками редким машинам, не боюсь, что кто-то выскочит из темноты.

Я стояла под этой водой и чувствовала, как с меня будто сползает весь этот адовый день.

Как будто я не просто мылась, а я отдирала от себя этот вечер по кускам.

Трассу. Лес. Холод.Беспомощность. Унижение. Страх. Его голос.

И от этого внутри вдруг стало так больно и так хорошо одновременно, что мне захотелось просто сесть прямо в этой душевой кабине на пол и разреветься.

Я устала. До ломоты в теле. До дрожи в руках. До той степени, когда тебе уже не хочется ни злиться, ни разбираться, ни даже думать.

Только стоять под горячей водой и повторять себе одно и то же:

— Все, Люба, все, домой добралась, хватит, пережила, этот день закончился. Господи, спасибо, что закончился. Спасибо, что я сейчас здесь, а не там, в этой темнот и сейчас могу просто дать себе право отогреться и ни с кем не разговаривать.

Горячая вода стекала по плечам, по спине, по рукам, смывала все.

И заодно, будто назло, смывала в памяти его голос.

— Привет, Кузнецова. Хорошо выглядишь.

Тьфу.

Ну и встреча. Ну и наглость.

— Номерок оставишь.

Да я ему что вообще? Совсем сумасшедший, что ли? Хотя не зря, наверное, как сам там бурчал, что у него на работе какие-то проблемы. Начальство его, видите ли, приложило. И правильно. Мало, видимо.

Раз у человека хватает настроения после такого кататься по ночам, подбирать бывших женщин на трассе и строить из себя чертового героя-спасателя с шуточками.

Я аж фыркнула, намыливая волосы. Надо же…

Столько лет прошло, а бесить он умел все так же мастерски. Одним голосом, одной усмешкой. Одним этим своим взглядом в зеркало заднего вида.

И все равно я поймала себя на том, что думаю о нем слишком много для человека, о котором вообще не собиралась вспоминать.

Нет. Хватит.

Не о призраке прошлого мне сейчас надо думать, а о настоящем. О машине, которая черт знает где. О том, как ее теперь вытаскивать? И как на работу ехать завтра в обед? Нужно показать зал для проведения свадьбы молодой паре. Вот о чем надо думать.

Когда я наконец выползла из душевой кабины, вся распаренная, с мокрыми волосами, в ванной уже висел густой пар, а зеркало затянуло так, что собственного лица было не видно. Я провела ладонью по стеклу и уставилась на свое отражение.

Ну… уже хоть похожа стала на человека, а не на чучело.

Я быстро вытерлась, переоделась, натянула чистые вещи, сверху запахнула банный халат и на секунду просто замерла, тяжело выдохнув.

И тут меня как током шарахнуло.

Точно.

Телефон.

— Точно! Телефон! — вырвалось у меня вслух.

Я поставила этот злосчастный телефон на зарядку, села за стол и наконец взяла в руки кружку. Чай был еще горячий, с лимоном.

Даня даже лимон мне порезал…

Я смотрела на эти тонкие желтые дольки, плавающие у края, и у меня внутри снова что-то сжалось.

— Какой же все-таки у меня умный и заботливый сын. Маленький еще вроде бы, школьник, а в такие моменты уж точно взрослее многих взрослых мужиков.

Ничего лишнего не спрашивал, не лез, не суетился. Просто увидел, что мать пришла никакая, и сделал то, что мог.

Поставил чай. Достал печенье. Порезал лимон. И от этого у меня на душе стало так щемяще, что я на секунду даже прикрыла глаза и просто сидела, грея ладони о кружку.

Кажется, я хорошо его воспитываю… пусть по большей мере и одна.

Сделала глоток и только после этого перевела взгляд на экран телефона. Там мигали пропущенные.

Много. Очень много. Почти все от Валеры.

— Еще бы, Валерон, ты не звонил.

Я ухмыльнулась себе под нос, сняла с головы полотенце и швырнула его на соседний стул.

Потом распахнула халат, который нацепила поверх пижамы, потому что меня бесило все и сразу.

И в то же время я была такая уставшая, что даже злиться толком не получалось.

Вот это было самое мерзкое. Когда внутри вроде бы все кипит, а тело уже не вывозит.

Сидишь, пьешь чай, смотришь на экран и понимаешь, что тебе настолько лень отвечать и настолько не хочется слышать его голос, его это жалкое

— Любочка, ты не так все поняла.

Хренасдва! Все я так поняла, уж не идиотка. Ему бы молчать.

Да и я молчала. Специально.

Не стала брать трубку, не стала читать сообщения. Даже не открыла ничего.

Просто допила чай до дна, чувствуя, как по телу наконец расходится тепло, и оставила телефон на столе, чтобы заряжался дальше.

Пусть помучается, еще позвонит.

— Хоть сто раз. Хоть двести. Сегодня я ему ничего не должна. Да и в будущем тоже.

Я встала, еще раз проверила входную дверь, хотя уже заходила и закрывала ее. Но мне мало было. Мало.

Я щелкнула замком, потом накинула вторую щеколду тоже, с таким удовольствием, будто не дверь запирала, а лично перед его носом задвигала железный засов.

— Чтобы если что этот лысый черт сюда точно не прошел. — буркнула себе под нос.

— Ни ногой! Только через мой труп.

И только после этого я пошла в спальню.

Не зря, кстати, прихватила с кухни большой мусорный пакет. Очень не зря. Потому что как только я переступила порог комнатты, как только увидела шкаф, комод, его полки, вещи, его следы в моей жизни, во мне будто что-то щелкнуло.

— Воооот…. этим и займемся, все равно пока не усну.

Я подошла к гардеробной и распахнула дверцу так, что та стукнулась о стену.

—Ой… Ну что, муженек? Поехали!

Вот его сраные семейники летят в пакет. Вот рубашки туда же.

Вот футболки, майки, ремень, какие-то джинсы, спортивные штаны цвета хаки, носки, носки, еще носки.

Господи, да как можно столько носков иметь, если ты не сороконожка?

— А по любовницам в стареньких не находишься, падлюка! Вдруг ножки не раздвинут при виде твоей дырки на большом пальце?

Туда. Все туда. Три контейнера с очками для этого крота.

Я даже замерла на секунду, уставившись на них, а потом фыркнула.

Сиськи, наверное, выбирал у своей любовницы так, чтобы без очков видеть.

И с таким удовольствием сгребла эти коробки, что аж легче стало. Летите, родные. В пакет, к остальному мусору.

Я скидывала все подряд, даже не разбирая. Не плакала да и не устраивала драму.

Не прижимала к груди его рубашки и не вспоминала «а вот в этом он был в отпуске».

Да ну к черту, в сраку пошел. Ничего такого.

Меня саму это даже немного удивило. Потому что, наверное, в книжках в такие моменты женщины рыдают, падают на кровать, рвут фотографии, а я стояла в пижаме, в халате, с мокрыми волосами и методично выбрасывала из своей спальни мужика, как старый хлам после генеральной уборки.

Может, осознание еще не пришло?

Может, просто усталость перебила все остальное. А может… может, я его и не любила настолько, чтобы сейчас убиваться.

Я даже замедлилась на секунду, сжимая в руках его очередную рубашку. А ведь правда…. Может, и не любила.

Может, просто жила рядом, как женщина, которой тоже было немного удобно, что дома есть какое-то подобие мужика.

Что вроде, ну… зато я не одна. Что в доме есть кто-то, кто откроет банку, донесет сумки, забьет гвоздь, отвезет в магазин, поворчит на Даню за компьютер, полежит рядом ночью, создавая иллюзию, что ты не одна против всего мира.

Подобие семьи. Подобие опоры. Подобие мужа.

А по факту… вот это. Лысый черт с любовницей.

Я аж скривилась и с еще большим азартом сгребла следующую стопку. Благо у меня все всегда лежало по порядку. Уж в вещах у меня был идеальный расклад. Все по полкам, по местам.

Тут уж не запутаешься и не вышвырнешь лишнего.

Открыл шкаф и вот здесь ложь, вот здесь жадность, вот здесь измена, вот здесь тупость, а вот сюда лучше вообще не лезть, там одно сплошное дерьмо.

Я так увлеклась, что даже не сразу услышала шаги.

Даня стоял у меня за спиной, в дверях, сонный, взъерошенный, в той же домашней серой футболке.

Посмотрел на меня, на распахнутый шкаф, на пакет, набитый вещами, и нахмурился:

— Мам… ты чего тут?

Я посмотрела на него, потом на этот пакет, потом снова на него и вдруг поняла, что юлить уже не хочется.

Вообще. Хватит. Никаких тут потом поговорим. Никаких мол все сложно и взрослые сами разберутся».

Ребенок не дурак, он все видит и все чувствует.

Я выпрямилась, заправила мокрую прядь за ухо и выдохнула:

— Да, сынок… дядя Валера просто съезжает от нас.

На секунду в комнате повисла тишина.

А потом Даня… улыбнулся.

Ого.

У меня аж брови вверх поползли.

— Козел, мам?

— Сынок… — я машинально попыталась его одернуть, чисто по привычке, потому что мать же, воспитание же, приличные слова и все такое.

Но потом посмотрела на его лицо.

И… кивнула.

— Козел.

Даня фыркнул, шагнул в комнату и уже совсем другим тоном произнес:

— Так и надо. Я давно хотел тебе сказать.

Вот тут я уже напряглась.

— О чем?

Он помялся секунду, переступил с ноги на ногу, а потом выдал:

— Ну… о дяде Халере. Он плохой совсем.

Я смотрела на Даню и уже заранее чувствовала, что сейчас услышу что-то такое, после чего внутри у меня окончательно перевернется все, что и так за этот вечер встало вверх дном.

Смотрю на него и понимаю, что он слишком внимательный. Слишком взрослый для своих лет. И от этого мне становилось только хуже.

Потому что я вдруг особенно ясно увидела, как сильно он вырос рядом со мной. Не просто сам по себе вырос, а вынужденно.

Пока я пыталась жить, работать, тянуть быт, строить хоть какое-то подобие семьи, он уже давно все видел, все понимал и делал свои выводы.

А я, взрослая женщина, мать, которая должна была первой замечать, что происходит в ее доме, в упор не видела очевидного. Или не хотела видеть…

Возможно, я так отчаянно цеплялась за картинку нормальной жизни, что закрывала глаза на то, что сын рядом со мной уже давно живет не в семье, а рядом с чужим мужиком, который даже не пытался стать ему отцом.

— Мам, — начал он, помялся, переступил с ноги на ногу,— я тебе давно хотел сказать… только ты не злись.

Я медленно села на край кровати, сжимая в руках этот проклятый пакет, набитый Валериными вещами, и кивнула.

У меня уже не было сил ни злиться, ни бояться, ни делать вид, что ничего страшного.

Я просто смотрела на сына и уже понимала, что сейчас прилетит еще одна правда. И, наверное, самая гадкая. Потому что одно дело это застать мужика с бабой. И совсем другое — узнать, что твой собственный ребенок давно замечал то, чего ты, слепая дура, не замечала месяцами.

— Говори, сынок.

Он шумно выдохнул перед тем как сказать:

— Я видел его на сайте знакомств.

Я не дернулась.

После всего, что уже произошло за этот вечер, мне казалось, что удивить меня уже невозможно.

Но внутри все равно что-то мерзко и тяжело опустилось вниз. Потому что это был уже не просто Валера-кобель.

Это был мой сын, который давно знал. Мой ребенок видел это дерьмо раньше меня. Носил это в себе.

Молчал. И молчал не потому, что ему было все равно. А потому что он берег мать от правды, которую она сама должна была увидеть первой.

Я понимаю это. Он явно не хотел лезть или возможно думал, что я ему не поверю.

— Да и вообще, мам… — продолжил он уже смелее, — Он тебе не пара. И меня он не любил. Я, конечно, не просил, чтобы он меня “сыночек” называл, но ты сама пойми… козел он.

Я это видела… видела. Господи, я же все это понимала.

Как Валера раздражался, если Даня слишком долго крутился рядом. Как отмахивался.

Как мог сделать замечание не потому, что воспитывает, а потому что ему мешают.

Как не интересовался, чем живет мой сын, что у него в школе, что он любит, чего боится, о чем думает?

Для Валеры Даня был не ребенком женщины, с которой он живет, а каким-то лишним предметом мебели, который просто стоит в углу и иногда шумит.

А я? А я, как последняя идиотка, каждый раз все это оправдывала. Ну устал человек. Ну не привык к детям. Ну не родной отец. Ну характер у него такой, потом привыкнет. Ну надо время….

Да какое, к черту, время? Сколько? Год? Два? Пока мой сын окончательно поймет, что рядом с нами живет чужой мужик, которому плевать на него?

— Знаю, сынок, — выдохнула я, — Знаю.

И на этих двух словах меня наконец пробило.

Это ведь я привела этого человека в наш дом. Я сама.

Никто мне его не навязал. Не судьба, не обстоятельства, не злой рок.

Я. Я сама пустила в нашу жизнь мужика, который не любил моего ребенка.

Который ел с нами за одним столом, спал в моей постели, ходил по этой квартире, пользовался всем, что здесь было, и при этом параллельно сидел на сайтах знакомств, лайкал каких-то баб, врал мне в лицо и жил так, будто мы с Даней… это просто удобный фон. И самое страшное было не в том, что он оказался кобелем.

А в том, что я все это время подсовывала сыну под нос фальшивую семью и называла это нормальной жизнью.

Дура.

— Прости, — вырвалось у меня совсем тихо. — Прости, что не замечала.

Даня тут же мотнул головой, будто я сморозила какую-то глупость.

— Да ладно, мам.

Я отбросила этот чертов пакет в сторону, притянула сына к себе и обняла так крепко, что он даже охнул.

Уткнулась носом в его макушку.

Мой мальчик. Мой родной. Мой хороший.

Единственный мужчина в доме, который меня не предал. Маленький еще, худой, сонный, но именно он был моей опорой.

Не Валера. Не кто-то там еще. Не все эти взрослые, важные, якобы надежные мужики, которые вечно оказываются с гнильцой.

А мой сын. И от этой мысли хотелось одновременно реветь и смеяться, потому что жизнь, конечно, та еще дрянь…

И утешить тебя может только собственный ребенок.

Мы так и легли с ним на кровать, я подала ему второе одеяло.

Нащупала пульт и включила какой-то фильм на фоне, даже не смотрела, что там шло, лишь бы в комнате что-то бубнило.

Даня устроился рядом,сделал маленькую стенку из подушки и обнял ее.

— Я думаю, мам, тебе другой мужчина нужен. Нормальный. Сильный и смелый. И чтобы тебя любил. А не этот кусок чумной Халеры.

Я даже усмехнулась.

— Ну, сынок… не борщи с выражениями.

— Ну а что, мам? — он сразу вскинулся, даже голову поднял, — Я же прав. Он там теть всяких лайкал. Думаешь, я не видел? Не говорил тебе просто потому, что не хотел, чтобы ты плакала.

Я повернула к нему голову, посмотрела на него и почувствовала, как внутри все сжалось так сильно, что даже в груди заныло.

Я снова обняла его, медленно провела ладонью по волосам, пригладила вихры на макушке, поцеловала в висок и прижала к себе еще крепче.

— Спасибо, сынок, — прошептала я. — Что хоть ты у меня такой заботливый.

Он только шмыгнул носом и уткнулся в подушку, как будто ему самому от этого разговора стало легче.

А у меня внутри тем временем расползалась эта тупая боль.

Меня долго, методично, прямо у меня дома держали за дуру.

В моей квартире. В моей постели. За моим столом. На моих глазах.

А я не видела. Не замечала, ну или не хотела замечать. Закрывала глаза. Подбирала оправдания. Додумывала за него хорошее. Лепила из дерьма семью.

А мой сын все это время уже все понимал. Вот это било сильнее всего… моя собственная слепота и глупая взрослая женская вера в то, что если быть удобной, терпеливой, хозяйственной, не скандальной, не слишком требовательной, то мужчина рядом обязательно станет нормальным.

Ни черта это так не работает. Не становится.

И вот я лежала рядом с Даней, гладила его по волосам, слушала, как на фоне кто-то что-то бубнит из телевизора, и в голове у меня крутилась одна очень простая, очень дурацкая мысль.

— Ну а где мне, собственно, найти нормального мужчину? Вот где? В каком отделе они вообще продаются? В каком магазине? На какой полке?

И главное, почему я вообще должна его искать?

Почему женщина вечно должна что-то искать, подстраивать, выстраивать, надеяться, лепить, терпеть, объяснять, прощать?

Мне что, заняться больше нечем?

Может, и не надо никого. Вообще. Жили же мы с Даней. Жили. Справлялись.

И дальше справимся,я знаю.

А так… не везет мне в любви.

— Любви не везет в любви… — прошептала я себе.

Прозаично.

Даня уснул у меня под боком быстро, засопел.

Я еще какое-то время лежала рядом, смотрела на его лицо в полумраке и гладила по волосам, пока не поняла, что сама уже не усну.

Во мне все было натянуто до предела. Голова гудела, тело ломило от усталости, глаза щипало, а внутри все равно ходило ходуном.

Слишком много на один день. Слишком много для одной женщины, которая и так годами тянула все на себе и зачем-то упрямо называла это жизнью.

Осторожно, чтобы не разбудить сына, я выбралась из кровати, подоткнула ему одеяло получше, задержала ладонь у его плеча и только потом вышла из комнаты.

На диван я буквально рухнула, но легче не стало.

Включила свою любимую комедию, ту самую, которую обычно пересматривала, когда хотелось хоть немного выдохнуть, отвлечься, сделать вид, что мир не так уж плох.

Только в этот раз она меня не радовала. Ни одна шутка не цепляла и ни одно лицо на экране не вызывало улыбки.

Я сидела, поджав под себя ноги, с кружкой уже остывающего чая в руках, и чувствовала только одно — одиночество.

Такое знакомое, что даже обидно.

Потому что, если уж по-честному, я ведь с этим одиночеством жила годами. Не сегодня оно началось. Не в тот момент, когда я увидела Валеру с бабой.

И даже не тогда, когда сын признался, что давно все понимал.

Оно было рядом уже давно. Просто раньше я старательно прикрывала его чужими тапками в прихожей, мужской курткой на вешалке, храпом в спальне, общими ужинами, разговорами ни о чем и глупой женской надеждой, что если рядом кто-то лежит, значит, ты не одна.

Какая же чушь, Люба, какая глупость.

Какой же унизительной чушью я кормила себя все это время.

Я сделала еще глоток чая, поморщилась и сидела, смотрела в экран, а сама думала о какой-то до смешного простой вещи: женское счастье, наверное, не в мужике под боком.

Можно спать с человеком годами, варить ему суп, стирать его трусы, знать, как он любит чай и сколько сахара сыплет в кофе, а потом узнать, что у него сайт знакомств, лайки каким-то теткам и любовница.

Снова на те же грабли.

Да… что уж там, счастья все равно не было. Значит, оно в чем-то другом. В чем?

Да черт его знает. В ребенке? Это не обсуждается.

В себе? В том, чтобы не ждать удара? В том, чтобы не бояться смотреть в телефон мужа? Я правда уже не понимала.

И самое мерзкое, что мне было не столько больно, сколько зло. Вот реально зло.

Чем они вообще думают, когда рушат привычную жизнь? Чем? Неужели правда пять минут на стороне стоят того, чтобы развалить годы? Годы, мать их.

Быт. Дом. Доверие. Уют. Комфорт. Привычку. Общие планы.

Неужели ради пары жалких перепихов это все можно так легко выкинуть?

Неужели у них вообще ничего не шевелится кроме писюньки?

Комедия бубнила фоном, герои на экране кривлялись, а меня это только раздражало сильнее. Бесило все. Абсолютно все.

И фильм, который раньше спасал, а сейчас бесил. И то, что спать не хотелось, хотя тело уже сдавалось и голова тяжелая…

За окном уже серел рассвет, а я вместо сна сидела, как дура, в халате, с кружкой, с опухшими глазами и с ощущением, будто меня хорошенько вывернули наизнанку и бросили сохнуть.

Я встала, прошлась по комнате, опять села, опять встала.

Не знала, куда себя деть.

Хотелось чем-то занять руки, голову, хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть в этом мерзком вязком состоянии.

В итоге пошла к полке, достала бигуди.

— Господи, ну вот до чего дошла, — и начала накручивать волосы.

Сидела потом на диване, уже с этими дурацкими бигудями на голове,и сама бы над собой посмеялась, если бы не было так погано.

Красавица, мать ее. Брошенная, обманутая, в бигудях под утро. Хоть на обложку журнала, Люб, ей богу, выставляй.

Потом я попыталась переключиться на работу. Открыла переписку, полезла в заметки по свадьбе, которую сейчас вела, уставилась в список задач и поняла, что эта невеста меня когда-нибудь точно доведет. Щепетильная… не то слово.

Там уже не свадьба, а международная операция. Салфетки не того оттенка — трагедия.

Ленты на стульях не те и сразу катастрофа.

Цветы должны быть нежно-пыльно-персиковые, но не унылые…

— Попробуй еще пойми, что это вообще значит.

Я смотрела на ее сообщения, перечитывала список хотелок и ловила себя на том, что не могу сосредоточиться.

Буквы расплывались и мозг отказывался работать.

Меня и без этой свадьбы уже можно было паковать в дурку.

Хотелось закрыть все, выключить телефон, забиться куда-нибудь под одеяло и не вылезать оттуда сутки.

Но вместо этого я сидела, упрямо таращилась в экран и делала вид, что я взрослый функциональный человек, а не женщина, которой сегодня на голову вывалили слишком много.

И именно в этот момент телефонза вибрировал у меня в ладони.

Я опустила взгляд и сразу поняла, кто это.

Неизвестный номер.

Сообщение от Шарапова я перечитала раза три, будто надеялась, что буквы вдруг сложатся во что-то другое.

— Видимо, свадьбу твою организовываю, — цежу я, и у самой во рту горечь такая, будто я не слова сказала, а стекла нажевалась.

Я даже не пытаюсь сделать лицо попроще.

Не пытаюсь быть милой. Не пытаюсь играть в профессионала, который выше этого всего.

Потому что какого черта вообще?

Я только что стояла старалась не думать о личных передрягах, а тут… ате-нате вам. Шарапов. Снова.

Как тупой прикол от жизни, у которой сегодня явно на меня отдельные планы.

— А вы знакомы? — тут же спрашивает клиентка.

И вот тут меня прямо подбрасывает изнутри.

Я уже открываю рот, чтобы ответить, но Шарапов, как всегда, лезет раньше.

— Да, знакомы. Моя…

И все.

И тишина.

Я даже не сразу понимаю, что именно меня так резко шарахнуло. Не слово. Не фраза. А то, что он запнулся. Реально запнулся. Шарапов. Тот самый, у которого язык всегда работал быстрее всех, у которого на любую ситуацию находился ответ, подкол, ухмылка, отмазка. А тут он реально завис.

Я чуть папку не выронила.

Моя кто?

Моя бывшая?

Моя дура, которую я когда-то бросил?

Моя ошибка?

Моя… кто?!

И вот именно эта его заминка меня напрягает.

Потому что на долю секунды я, как идиотка, слышу это “моя” — и во мне вспыхивает что-то давно похороненное.

Не радость даже. Хуже. Как будто тебе в старый шрам ногтем ткнули.

Но он, конечно, быстро выкручивается.

— …старая знакомая.

Вот и все.

Старая знакомая. Я чуть не смеюсь ему в лицо.

Старая знакомая. Такаы уж старая, Саша? Ссам то давно молодым стал?

Не женщина, с которой он когда-то собирался жить. Не та, которую целовал так, что у меня колени подкашивались. Не та, которая потом сидела одна с двумя полосками в руках и ревела в подушку. Не та, которая мечтала за него замуж. Не та, которая похоронила половину своей молодости в этом его молчании.

Старая знакомая.

ЗНАКОМАЯ! ОК.

Ну конечно.

— А ты что? Что-то не так согласовали? — уже спрашивает он у блондинки, будто ничего не случилось.

А я стою и чувствую, как меня изнутри распирает сразу всем. Злостью. Стыдом. Неловкостью.

Какой-то идиотской болью, которая вообще не должна была так быстро проснуться.

И главное, что я злюсь не только на него.

На себя тоже. За то, что меня вообще качнуло и так коротко, так по-живому полоснуло.

Клиентка, надо отдать ей должное, не дура. Она все считывает сразу.

— Да нет, — говорит она. — Все понравилось. Вы поговорите тогда, а я пока осмотрюсь.

И уходит.

А я стою, все еще глядя на него, и мне уже плевать, что это клиент, что работа, что надо держать лицо.

Потому что я в эту секунду только одно думаю… только бы это не была его женщина. Только бы не его свадьба.

И от этой мысли мне становится еще противнее. Потому что с какого черта меня вообще это волнует?

Шарапов, сволочь, видимо, что-то у меня на лице считывает, потому что уголок рта у него ползет вверх.

— Это жена моего друга, — произносит Саша и кивает куда-то в сторону.

Я машинально смотрю.

Там чуть дальше стоит мужчина, разговаривает по телефону. Высокий, светловолосый мужчина. Лет… на пять, ну, моложе меня. Это видно сразу. Не мальчишка, конечно, но моложе.

Такой весь вылизанный и эта блондинка рядом с ним смотрится так, будто они с обложки какого-нибудь журнала про красивую жизнь.

Похожи на пару, особенно тогда, когда она его успокаивающе по плечу гладит.

— Его невеста, а не моя, — добивает он.

И вот тут внутри меня предательски отпускает.

Совсем чуть-чуть.

На секунду.

Как будто туго натянутую веревку кто-то ослабил.

И я от этого чуть не взрываюсь еще сильнее. Потому что какого черта мне легче? Почему мне вообще не все равно? Почему я вообще это почувствовала?

— Понятно, — отвечаю я тут же. — Это не имеет значения.

И сразу разворачиваюсь.

Потому что если еще секунду постою рядом, он точно увидит лишнее. А мне этого не надо.

Да и явно не в тот день, когда один мужик уже показал мне, как легко вытереть об меня ноги, а второй вылез прямо из той части жизни, которую я годами держала под замком.

Я выхожу на улицу быстро, даже можно сказать бегу.

Как будто реально мне срочно надо проверить террасу. Или парковку. Или где там будут встречать гостей.

На самом деле мне надо просто уйти от него на пару метров, пока меня не накрыло окончательно. Потому что внутри уже творится бардак.

Когда тебя одновременно бесит человек и тебя же саму бесит, что он до сих пор вообще способен что-то в тебе перевернуть.

На улице сыро, ветер лезет под куртку. Я выхожу на террасу, хватаюсь за перила, смотрю вперед, а сама вообще ничего не вижу.

Перед глазами только одно: он опять здесь.

И, конечно, шаги сзади.

Ну а как же еще, Любань?

Я даже не оборачиваюсь сразу. Стою. Сжимаю перила.

Потом резко поворачиваюсь.

— Саш, тебе что-то нужно? Ты как вообще мой номер нашел?

Он стоит напротив. Близко. Чересчур близко.

И вот в этот момент меня прямо окунает с головой туда, откуда я, казалось, уже давно вылезла.

Я смотрю на него и все. Все летит к черту.

Вот он стоит передо мной, взрослый мужик, хмурый, руки в карманах, и мне бы видеть только это. Только реальность. Только здесь и сейчас. Но нет. В голове, как назло, сразу рвется старая пленка.

Вот он молодой. Вот я молодая. Вот мы стоим друг напротив друга и не можем надышаться друг другом. Вот он смеется. Вот притягивает меня к себе.

Вот у меня в груди бабочки, дурость, счастье, все вместе. Вот мне кажется, что все, это и есть моя жизнь. Мой мужчина. Мой дом. Мое будущее.

Вот я уже мысленно примеряю его фамилию и уже думаю, какая у нас будет свадьба.

Господи, я же реально думала про свадьбу. Про платье. Про кольца. Про то, как буду с ним жить.

Навсегда. Как полная дура, как все влюбленные женщины.

А потом — бац.

Он уходит и я остаюсь одна.

И вот эта часть до сих пор во мне сидит, как заноза. Не потому что он ушел.

А потому что я после этого еще какое-то время все равно жила надеждой.

Ждала.

Верила.

Думала, что сейчас вернется. Сейчас напишет. Сейчас объяснит. Сейчас все наладится, я ведь беременна.

Я сидела у окна и ревела, верила, что если он узнает, то все. Больше не сможет исчезнуть.

И что делаю я первым делом? Сначала говорю его матери.

До сих пор не понимаю, зачем. Наверное, потому что доверяла. Потому что считала ее родной. Потому что мне казалось, что она взрослая, она поможет, она подскажет, как лучше, как правильно и обрадуется, что скоро у нас с Сашей будет ребенок, ее внук.

Я ведь тогда еще была дурой. Наивной. Верила, что взрослые люди не предают, если видят, что ты в таком положении.

А она сказала:

— Давай подождем.

Подождем. Потому что у него служба и сейчас нельзя.

— У него все может пойти наперекосяк, поносишь сейчас и скажем а пока что не время. Потом.

Потом.

Какое мерзкое слово.

Я тогда это проглотила. Реально проглотила потому что любила. Потому что боялась навредить ему. Потому что ставила его выше себя. Выше своего страха…

А потом…

Потом мне сообщают, что у него уже другая. Вот так.

Не он сам, а через чужие рты.

У него другая.

И я в тот день, кажется, внутри просто умерла. Просто села и поняла, что все. Что этот ребенок будет только мой. Что я этот секрет с собой унесу и возьму с его матери слово, что она никогда Саше не расскажет.

А я ничего не буду просить и не буду унижаться.

Не буду бегать с животом и кричать:

— Это твой сын. Как ты мог?!

Потому что если мужчина сам тебя выбрал не искать, то значит, все.

И вот сейчас он стоит передо мной.

Здесь.

И я одновременно хочу его ударить и… господи, даже смотреть на него больно.

Потому что это не просто мужик из прошлого. Это тот человек, после которого у меня вся жизнь пошла по другому пути.

Если бы он тогда остался, то была бы я сейчас здесь? Была бы у меня эта работа? Был бы Валера? Была бы вся эта долбаная боль?

Или все сложилось бы иначе?

Я не знаю.

И от этого еще хуже.

Потому что нет ничего гаже, чем смотреть на человека и понимать: ты мог стать моей жизнью. А стал моей раной.

Он молчит пару секунд. Просто смотрит.

И я не выдерживаю. Потому что если он сейчас начнет опять юлить, ухмыляться, делать вид, что ничего страшного, я реально вцеплюсь ему в лицо прямо на этой террасе.

— Ну? — спрашиваю уже с нажимом. — Нашел номер, написал ночью, теперь еще и сюда нарисовался. Тебе что вообще от меня надо?

Он щурится, чуть склоняет голову, и от этого жеста у меня снова все внутри неприятно переворачивается.

Сколько лет прошло, а я все равно помню его до мелочей. Это бесит до жути.

— Тот, кто ищет, тот всегда найдет, — отвечает он.

И вот тут меня окончательно прошивает.

Я даже смеюсь.

Только вот поздно, слишком поздно.

— Да? — спрашиваю я, смотря ему в глаза. — Что ж ты захотел найти только сейчас, а не раньше?

— Так вышло.

Чего?

— Действительно.

Он просто улыбается, а я думаю. И все?

Реально?

Это все?

— Да что уж там прошлое воротить, — выдыхаю я, — Мне некогда, я работаю. Ты прав. Нечего.

Сказала и сама же почувствовала, как внутри все еще ходит ходуном. Не отпустило. И не отпустит так быстро.

Такие вещи за одну фразу не закрываются.

Я разворачиваюсь, поднимаю подбородок и иду обратно к террасе. Потому что да, у меня работа.

Мне за это деньги платят, а не за то, чтобы я стояла и тонула в прошлом, как дурочка.

Потому что клиентка у меня с характером, свадьба большая, подрядчики не собраны до конца, а еще я, между прочим, с утра на ногах после того, как узнала, что жила с козлом.

Так что хватит.

Александр Шарапов уж точно подождет.

Все потом. Когда-нибудь. Может быть. Если вообще надо.

Я возвращаюсь к клиентке. Она как раз стоит рядом с мужем, и вот тут я понимаю, что до этого видела только половину картинки.

Вблизи ее жених выглядит еще моложе, чем мне показалось сначала.

Не мальчик, нет. Но моложе меня точно.

Мы идем по залу уже втроем, и я снова вхожу в свой ритм.

Показываю, где будет стоять президиум, где логичнее ставить живую музыку, где удобнее пустить официантов, чтобы они не носились у гостей перед глазами, где можно сделать фотозону, чтобы люди не толпились в проходе.

Клиентка слушает, задает вопросы, иногда перебивает, иногда цепляется к мелочам, но уже без той настороженности, с которой смотрела на меня в начале.

Муж тоже включается. И вот с ним, как ни странно, мне даже легче. Он не лезет в каждую ленточку, не спорит ради спора, а задает вопросы по делу: где парковка для гостей, сколько времени уйдет на перестройку площадки после выездной регистрации, как быстро можно подать торт, если вдруг они захотят сместить тайминг.

Бывают же мужчины, которые в теме не только когда счет оплачивать. И тут же следом я сама себя мысленно одергиваю.

Не начинай. С тебя на сегодня хватит мужских открытий.

— Я вам вечером отправлю обновленный тайминг и схему по декору, — говорю я, открывая планшет и на ходу показывая референсы. — По ведущему еще раз напомню, что у него сбор за два часа до начала, саундчек отдельно. И очень прошу — если будут какие-то резкие идеи в духе “а давайте добавим голубей, оркестр и огненный дождь”, лучше пишите мне не в ночь перед свадьбой.

Мужчина неожиданно смеется, а клиентка закатывает глаза.

— Это вы сейчас про меня? — сухо спрашивает она.

— Это я сейчас про всех невест, — вздыхаю я, уже без натуги, потому что с ними контакт все-таки нашелся. — Вдруг порыв фантазии будет не остановить.

И вот тут она наконец улыбается и я сразу понимаю, что все, зацепились. С ней можно работать, Не подарок конечно, но работать можно.

Через сорок минут мы заканчиваем.

Я обещаю выслать все, что обещала, еще раз прохожусь по основным точкам, мы прощаемся, и у меня изнутри вырывается только одно: фух, отбилась.

Клиентка с мужем уходят к парковке, что-то обсуждая между собой, и я уже думаю, что сейчас быстренько вызову такси, поеду дальше по делам, а потом, может, успею заехать на поле посмотреть на свою бедную машину, если меня раньше не хватит инфаркт.

И, конечно, в этот момент рядом снова возникает он.

Шарапов.

— Давай подвезу, — предлагает он так, будто это самая обычная вещь в мире. — Я помню куда.

И я, честное слово, отвечаю раньше, чем успеваю подумать.

— Ты мне лучше помог бы машину мою с поля достать.

Сама сказала и сама внутри чуть не хлопнула себя по лбу. Вот молодец, Люба. Браво.

Только что клялась себе, что держишь дистанцию, а через секунду уже втягиваешь его в свою проблему. Но поздно. Слово не воробей и уже вылетело.

А самое смешное, что я уже в ту же секунду понимаю, что это, между прочим, реально выход.

Потому что моя “красотка” до сих пор торчит там, как памятник женской глупости и ночной истерике, и самой мне ее оттуда не вытащить. Хоть трактор запрягай.

Шарапов даже не моргает.

— Без проблем, — отвечает сразу. — Поехали, только заправимся.

И вот тут я, к своему стыду, реально радуюсь.

Вот прямо по-человечески.

Потому что да. Потому что наконец-то хоть одна проблема за последние сутки может решиться быстро, без нервотрепки и без унижений. Потому что я уже устала тащить все сама и сейчас, с этим делом, мне реально нужна помощь.

И если эту помощь сейчас может дать именно он… ну что ж. Мир не рухнет. Еще сильнее он уже все равно не рухнет.

— Отлично, — отвечаю я и даже не скрываю, что мне полегчало.

Мы идем к его машине, и я, садясь внутрь, вдруг ловлю себя на совершенно дурацкой мысли:

— Слава богу, сегодня я сижу спереди.

е как вчера ночью, когда все было через одно место, когда меня колотило, когда я сама не понимала, то ли плакать, то ли орать, то ли смеяться от абсурда.

Он заводит машину, включает музыку фоном.

Не лезет сразу с вопросами. И это, как ни странно, даже помогает. Потому что если бы он сейчас начал резко копать в душу, я бы, наверное, открыла дверь на ходу и вышла.

Но Саша просто выруливает с парковки, выезжает на дорогу, и только через минуту бросает, не поворачивая головы:

— Как, говоришь, тебя угораздило туда попасть вчера?

Я смотрю в окно, а потом понимаю, что мне уже плевать на красивые формулировки.

— Мужа за причиндалы ловила, — чеканю сухо. — С любовницы снимала.

Тишина на секунду.

Потом он выдает:

— Мудак.

Я даже поворачиваюсь к нему.

— Как можно такой женщине, как ты, изменить? — добавляет он уже тише.

И вот тут я не выдерживаю и коротко смеюсь.

С насмешкой над собой, над ним, над всей этой гребаной жизнью.

Потому что, ну да. Отличный вопрос.

Правда, очень вовремя. Спустя столько лет, когда он сам когда-то сделал ровно то же самое… просто другим способом.

Я отворачиваюсь обратно к окну и думаю про себя… ну ты же как-то смог, Шарапов.

Но вслух говорю другое.

— Да ладно, все мужчины кобели.

— Все да не все, — ухмыляется он.

Я фыркаю и больше ничего не отвечаю.

Потому что не хочу сейчас спорить.

Не хочу начинать этот разговор, пока у меня голова еще после бессонной ночи гудит, пока внутри все на взводе.

Пока я сама не понимаю, чего во мне больше — злости на Валеру или старой боли рядом с Сашей.

Дальше мы едем молча.

Музыка на фоне, дорога мелькает за окном, я достаю телефон и пишу Дане.

Спрашиваю, как он, поел ли, не забыл ли про занятие. Он отвечает быстро:

Ее вопрос так и остался висеть между нами. Уже и кофеек ей принес, а по сути все равно… напряжение максимальное.

И дальше мы какое-то время ехали молча.

Только мотор урчал, а я смотрел вперед и чувствовал, как меня самого изнутри выворачивает.

Потому что рядом сидела Люба. Реально рядом.

Не в памяти, не в каком-то старом сне, не в тех ночах, когда я, как идиот, вспоминал ее на пустом месте. А тут… красивая до зубовного скрежета.

И пахло от нее все так же. Не духами даже. Ею. Этого я вообще не ожидал. Думал, за столько лет хоть это сотрется. Хрен там.

Я только руку на коробку передач положил, и меня уже шарахнуло так, что перед глазами на секунду вообще не эта дорога встала, а совсем другая ночь.

Люба тогда опять полезла в окно. Как и всегда, когда ее мать начинала закручивать гайки.

Я стоял внизу под домом, матерился шепотом, потому что эта ненормальная уже торчала на подоконнике, держась одной рукой за хиленькую раму, а второй мне сумку свою кидала.

Сумка прилетела мне в грудь, я едва не выругался в голос, а она сверху шипит:

— Тише ты! Мама услышит!

Да куда уж тише, если ты сейчас башкой вниз навернешься с этой своей пожарной лестницы!

Дом старый, железо ржавое, ступени ходят ходуном, а ей весело.

Дуреха совсем.

И вот она уже ногу спускает, цепляется, потом соскальзывает, я внизу аж руки выставляю и чувствую, как у меня сердце в горле встало.

Еще секунда и она реально летит мне в руки. Я ее тогда поймал, прижал так, что она пискнула, а потом начала смеяться прямо мне в шею, зараза.

Я ей в волосы рычу:

— Ты когда-нибудь убьешь меня.

А она мне:

— Не убью. Ты же сильный.

И улыбается так, будто не с высоты только что свалилась, а подвиг совершила.

Я тогда злился на нее до трясучки. И любил так, что сам себе не верил.

Сжал сейчас руль крепче и мельком глянул на нее.

Сидит, в окно смотрит, губы поджаты, пальцы на стакане с кофе белые. Злится. Вся как струна натянутая. И все равно это она.

Та, ради которой я в свое время готов был и под окнами стоять, и по дворам бегать, и с ее матерью воевать, и с комендантами ругаться, лишь бы урвать пару часов.

Мы ведь как тогда жили? Урывками.

То она из дома сбежит, то я с части сорвусь, то где-то встретимся между делом, то в кино, то на набережную, то просто в машине сидим, жрем шаурму, и она мне мозг выносит, почему герой в фильме тупой, а героиня дура.

И я же все это помню, до мелочи. Как она опаздывала всегда.

Помню… как неслась ко мне через двор в своих кедах, волосы растрепаны, щеки красные, а я уже стою злой, потому что сеанс через пять минут.

Люба подбегает, хватает меня за рукав и хохочет:

— Успели?

— Нет, уже титры идут.

И она мне в бок локтем:

— Не ври.

И потом уже в темноте кинотеатра уминаетт этот свой сладкий попкорн, сует мне под нос, хотя знает, что я его терпеть не могу, и шепчет:

— Попробуй.

— Отстань.

А сам потом все равно беру, потому что если не возьму, она не успокоится. И сидит довольная. Прижмется ко мне боком, голову на плечо, и у меня в тот момент одно в башке… вот так бы и жить.

И сейчас рядом сидела не та девчонка, которая вылезала ко мне в окно. Сейчас рядом сидела женщина, которая смотрела на меня так, будто я ей всю жизнь сломал.

И от этого меня уже не просто подбешивало.

Меня это цепляло так, что зубы сводило.

Потому что я тоже, мать вашу, не понял, в какой момент все рухнуло. У меня тоже не было ответа. Только пустота после нее и закрытая дверь.

Только злость, что она взяла и пропала. Без разговора. Без объяснений. Без шанса хоть что-то сказать.

Я тогда приехал к ней с башкой набекрень, как пацан. С кольцом в кармане, как идиот. Реально с кольцом. Потому что решил: все, хватит тянуть. Заберу ее.

Пусть орет ее мать, пусть кто угодно лезет, мне плевать.

Я знал, что она скажет да. Я, дурак, был в этом уверен. А вместо этого получил пустой двор, закрытую дверь и чужие рожи, которые мне пожимали плечами. Словно ее и не было. Словно мне ее вообще придумали.

— Что? — резко бросила Люба, даже не повернув головы. — Чего ты пялишься?

Я усмехнулся криво.

— Да вот думаю, как ты сейчас тоже интересно живешь.

Она тут же повернулась ко мне, зло сверкнула глазами.

— Это еще почему?

— Потому что нормальные люди с пожарной лестницы ночью не прыгают. Да и видимо на трассе ночью не остаются в одиноочке.

Она замерла и медленно прищурилась.

— Ты это сейчас серьезно вспомнил?

— А что, не было?

— Было, — буркнула она и снова отвернулась к окну. — Ты тогда чуть не сожрал меня.

— Потому что ты летела вниз, как мешок с картошкой.

— Сам ты мешок.

— А ты психованная.

Она фыркнула. И вот это ее короткое фырканье ударило по мне сильнее, чем весь наш прошлый разговор. Потому что на секунду рядом снова была та Люба.

Та, которая спорила со мной из-за ерунды, огрызалась, а потом через минуту уже ржала.

Я даже сам не понял, как уголок рта дернулся. И тут же убрал это к черту. Не время. Совсем не время.

— Ты помнишь, как мы в кино сбегали? — вырвалось у меня раньше, чем я сам решил, надо это говорить или нет.

Она молчала пару секунд, потом тихо, зло, будто сама на себя бесилась за то, что отвечает:

— Помню.

— Вечно опаздывала.

— А ты вечно ныл.

— Я не ныл.

— Да? А кто мне каждую встречу говорил: “Люба, я тебя прибью”?

— Так я ж не прибил.

— К сожалению.

— Врушка.

— А ты, между прочим, тогда сам чуть не попался моей матери, — вдруг добавила она, все так же глядя в окно.

— Один раз.

— Три.

— Один.

— Три, Саша.

— Один раз она меня реально увидела.

— А два других?

— Не считаются.

— Почему это?

— Потому что я успел спрятаться.

Тут она уже не выдержала и тихо рассмеялась. Совсем коротко. Но у меня от этого смеха внутри аж дернуло. Господи.

Я этот звук помнил. Сколько лет прошло, а я помнил, как она смеется, как нос морщит, когда ей смешно, как глаза щурит.

И от этого уже хотелось материться. Потому что я только начал понимать, что я нихрена ее не отпустил.

Все эти годы думал мол, да ладно, прошло, переболело, жизнь пошла дальше.

А сейчас она села рядом, фыркнула пару раз, и все. Приехали. Все снова тут. И это бесило так, что хоть об стену головой.

Я сбросил скорость перед ямой, аккуратно объехал, потом снова посмотрел вперед.

— А потом ты пропала, — я только тяжело выдохнул.

Она тут же напряглась. Я это даже боковым зрением увидел.

— Не начинай.

— Нет, начну.

— Саша…

— Нет, Люба, — перебил я, уже сам чувствуя, как голос становится жестче. — Хватит! Что ты как девочка мне смс пишешь, мол иди к черту? Нормально это думаешь?

Она повернулась ко мне резко.

— Не ори на меня.

— А я еще не ору.

— Останови машину.

— Не остановлю.

— Я сказала, останови!

— А я сказал — нет.

Она аж задохнулась от злости, но я уже тоже завелся.

Все. Доехали. Хватит ходить вокруг да около. Хватит этого цирка. Я не мальчик уже, чтобы дальше молчать и делать вид, что мне нормально.

— Я приехал тогда к тебе, — процедил я, глядя на дорогу. — Почему ты исчезла?

— В смысле — исчезла? — я даже сначала не поняла, что он сейчас сказал, потому что у меня в голове будто что-то коротнуло.

Я сидела с этим чертовым латте в руках, смотрела на него и чувствовала, как внутри снова поднимается злость, только уже не сегодняшняя.

Не из-за Валеры, не из-за ночи, а та самая, старая, глубокая, которую я годами держала где-то далеко, чтобы не сойти с ума.

— Ты сейчас серьезно, Саш? Я исчезла? Это я исчезла? Мне твоя мать фотки показывала, где ты стоишь весь такой морячок в своей тельняшке.

Я аж запнулась.

— Стоишь, ферзь, бнимаешь какую-то беременную девушку, улыбаешься так, будто у тебя там жизнь начинается, а потом еще твоя святая мамочка призналась, что другая от тебя беременна. Другая баба, Саша! От тебя беременна! И ты мне сейчас говоришь, что это я исчезла? Ты охренел, Шарапов?

Я слышала собственный голос и сама понимала, что он уже летел выше, жестче, срывался на крик, но остановиться не могла.

Меня прорвало.

Все, что я тогда проглотила, все, что не сказала, все ночи, когда лежала с ладонью на животе и убеждала себя, что справлюсь, все дни, когда мне хотелось набрать его номер, но я не набирала.

Гордость, боль и унижение жрали сильнее страха.

Все это сейчас полезло наружу, как гной из старой раны.

Я столько лет думала, что он меня бросил.

Что выбрал другую, что просто вычеркнул меня, потому что так удобнее. И вот он сидит рядом и смотрит на меня так, будто я ему какую-то сказку рассказываю. Принц с горы!

— В плане? — хрипло спросил он, и от этого его “в плане” мне захотелось вцепиться ему в лицо когтями.

И разодрать к едрене фене!

— В прямом, Саша! — почти рявкнула я. — В самом прямом! Ты еще скажи, что отрицаешь!

Он резко дернул головой, сжал руль обеими рукамми, и вдруг выдал:

— Отрицаю.

Я аж воздухом подавилась.

— Что?

— Отрицаю, — повторил он уже жестче, и в машине стало так на мгновенье тихо.— Мне сказали, что ты не стала дожидаться. Передали твое письмо, где ты мне пишешь, что устала, не хочешь больше ждать, что тебе все это надоело и давай, мол, отворот-поворот, Гудбайчики, Шарапов.ты сама писала, что я тебе больше не нужен, Люб. Что ты выбрала другую жизнь, и ебала ты быть ждуньей.

Я смотрела на него и не могла сразу выдавить ни слова.

У меня даже руки онемели.

Стакан с кофе дрогнул, я быстро поставила его в подстаканник, потому что еще секунда — и я бы либо облила себя, либо швырнула этот латте в лоб Шарапову.

Письмо? Какое, мать его, письмо?

Клочок бумаги и он все? Весь такой полупокер прав… и меня обвинить хочет?

Хренасдва!

Какой отворот-поворот? Какая другая жизнь?

Я тогда жила от звонка до звонка, от слуха до слуха, от надежды до следующего унижения.

Я ждала его так, что сама себя потом ненавидела за эту зависимость.

Я ходила с его ребенком под сердцем и все равно где-то внутри до последнего думала, что сейчас он узнает, сейчас вернется, сейчас все объяснится.

— Какое письмо, Саша, блять? — вырвалось у меня, и я уже не выбирала слова. — Какое сраное письмо?! Я ждала тебя! Ты слышишь? Ждала! Я не писала тебе никаких писем! Я не отказывалась! Я не устала ждать, я, наоборот, как идиотка ждала, что ты появишься и скажешь, что все это ошибка! А вместо этого твоя мать показала мне фотографии, рассказала про твою беременную бабу, и я сидела потом одна и понимала, что мне даже спросить не у кого, потому что вы все уже решили за меня!

— Мне передали письмо, — упрямо повторил он, но в голосе уже что-то надломилось. — Мне его передали, Люб. Я его читал.

— Да кто передал?! — я повернулась к нему всем корпусом, уже не помня, что мы вообще в машине, что вокруг люди, что это заправка, что надо ехать за моей машиной, а не устраивать разбор века. — Кто?! Твоя мать? Она? Та самая женщина, которая мне сказала, что у тебя другая беременна? Та самая, которая просила “подождать”, потому что у тебя служба, потому что нельзя портить тебе карьеру, — я осеклась, — любвоью и личной жизнью нельзя портить ничего. Я была одна! А ты мне сейчас про письмо?!

Он резко выдохнул, отвернулся к окну, провел ладонью по лицу и на секунду замолчал.

Но я уже не могла. Меня несло.

Мне только дай, и я лечу…

Слишком поздно было останавливаться.

Слишком много лет это все сидело во мне и гнило, пока я пыталась жить дальше, пока растила Даню, пока работала, пока пыталась устроить личную жизнь, пока уговаривала себя, что прошлое закрыто.

Да ни черта оно не было закрыто!!!

Оно все это время стояло за моей спиной и ждало момента, чтобы ударить.

— Ты меня бросил, — прорычала я, глядя на его профиль, на его идеальную бритую башку и ухоженную бороду. — Ты меня не дождался. Ты поверил какому-то письму, а не мне. Ты даже не приехал. Не спросил. Не нашел. Не устроил скандал. Не прижал меня к стенке и не потребовал сказать в глаза. Ты просто взял и исчез из моей жизни. А я потом собирала себя по кускам и еще должна была радоваться, что вообще выжила. Разве это был поступок мужчины? Или ты у нас можешь только о других рассуждать, что они мудаки? А сам то.

Я выдержала паузу и добавила.

— В чужом глазу соринку, а в своем бревна…

— Все, хватит, — резко прервал меня он, и я дернулась от его голоса. — Хватит нести этот бред.

— Бред?! — я почти задохнулась. — Это моя жизнь, Саша! Моя! Это не бред!

— И моя тоже! — он ударил ладонью по рулю так, что я вздрогнула. — Ты думаешь, мне легко это слушать? Ты думаешь, я сейчас сижу и радуюсь? Мне сказали одно, тебе сказали другое. У тебя фотки. У меня письмо. У нас, выходит, у обоих какая-то сраная постановка вместо правды!

Я открыла рот, но слова застряли. Потому что вот это ударило уже иначе.

Постановка. Да. Очень похоже. Слишком похоже. И от этого меня передернуло еще сильнее, потому что если это правда… если нас тогда просто развели по разным углам, как слепых котят… если он правда ничего не знал… если он правда думал, что я сама его бросила… Господи. Нет.

Я не хотела сейчас об этом думать. Не могла. Это было слишком больно.

Шарапов затих.

Несколько секунд просто смотрел вперед, потом медленно повернул ко мне голову, и я впервые за все утро увидела, что его тоже тряхнуло.

Он был злой. Очень злой, но не на меня одну.

— Поеду сегодня к матери, — добавил он. — Поговорю и пусть объяснится.

Я сжала губы.

— Да пускай. Пусть расскажет, как мне о твоей беременной бабе рассказывала. Пусть в глаза мне скажет, с удовольствием послушаю.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго для водителя, пусть и на пустой трассе.

Потом коротко кивнул.

Плохо. Страшно. Да и вообще полное смятение.

Потому что сейчас мы оба, кажется, поняли, что все, что было между нами, могло оказаться не просто болью и предательством, а чужой грязной игрой.

— Договорились, Кузнецова, — произнес он. — Привезу ее к тебе и ты ей в глаза скажешь все, что только что сказала мне.

— Да пожалуйста, — зло ответила я, хотя внутри уже трясло так, что хотелось открыть дверь и выйти подышать. — Мне есть что сказать.

Он еще секунду смотрел на меня, потом перевел взгляд вперед, завел двигатель, и только тогда я поняла, что мы уже не на заправке.

Вернее, не просто стоим где-то на дороге.

Мы уже подъехали к тому самому месту, к выезду на проселочную дорогу, где начиналась моя вчерашняя грязевая эпопея.

Я так вцепилась в наш разговор, так провалилась в этот кошмар прошлого, что даже не заметила, как мы доехали.

Шарапов кивнул вперед, туда, где за деревьями начиналась разбитая дорога к полю:

— А сейчас давай вытаскивать твою малышку…

Шарапов свернул с дороги на проселок, будто ездил по таким колеям всю жизнь, а я сидела рядом, смотрела вперед и только сейчас начинала понимать, насколько вчера в темноте вляпалась по полной.

Днем все выглядело еще хуже. Моя машина торчала у края поля, перекошенная, вся в засохших брызгах грязи, как обиженная барышня, которую бросили посреди бала.

Колеса утонули уже не так страшно, как ночью, потому что земля за день успела схватиться, солнце подсушило верхний слой, да и погода сегодня, на удивление, стояла получше.

Но все равно видно было сразу… сама бы я эту красотку не вытащила. Ни за что.

Шарапов остановился, заглушил двигатель, молча вышел, и я тоже выбралась следом.

Ветер шевельнул волосы, я машинально убрала их за ухо и осталась стоять, пока он уже обходил мою машину кругом, оценивая, куда лучше цеплять, как вытаскивать, с какой стороны тянуть, чтобы не дернуть резко и не сделать только хуже.

И вот стою я в платье посреди поля… красотка, не иначе.

Еще не хватало, чтобы Валера сейчас своей мадамой поехал в нашу сторону. Было бы вообще эпик-шоу.

Смотрю на Сашу и приятно, что согласился помочь. Хоть я до сих пор и не понимала, что за дурь он там нес про письма, мать и все наше прошлое.

— Ну что, красавица, — бросил он, хлопнув ладонью по крыше моей машины, — будем тебя спасать.

— Только аккуратно, — буркнула я, подходя ближе. — Это вообще-то не ведро с гайками.

Он усмехнулся.

— Вижу, любишь ты неплохие игрушки.

— Люблю. В отличие от некоторых.

— Ага, — коротко улыбнулся он, уже открывая багажник своего внедорожника. — Домкрат не нужен. Трос есть. Перчатки тоже. Пойдешь помогать или будешь стоять и командовать?

— А что, если я хочу совместить?

— Это я уже понял, Кузнецова.

Он достал мощный буксировочный трос, тяжелый, грязноватый, явно не новый, но надежный.

Потом полез под задний бампер моей машины, присел, проверяя крепление. Я тоже наклонилась, хоть и вряд ли могла чем-то помочь в своем платьишке, кроме как держать край троса и не мешаться.

Но стоять столбом тоже не хотелось. Он объяснил коротко, по делу, куда цеплять, как лучше поставить руль потом, когда я сяду за свою, когда давать газ, когда не дергаться.

И от этого я вдруг снова поймала себя на том, что смотрю на его руки. Большие. Сильные.

Сколько он качается? Ужас.

Он возился с железом так легко, будто не машину вытаскивал, а пуговицу на рубашке застегивал. Быстро, четко, без нервов. А я рядом топталась в своих сапогах, старалась не влезть в грязь поглубже и не думать о том, что еще вчера этот человек был просто призраком из прошлого, а сегодня уже стоит у моей машины и спасает меня, как будто так и надо.

— Люб, — окликнул он, не поднимая головы. — Сядешь за руль, как скажу. Руль держи ровно. Газу много не давай. Поняла?

— Я не дурочка.

— Я этого и не говорил.

— Но подумал.

Он поднял на меня взгляд, прищурился, и уголок рта у него дернулся.

— Подумал.

— Вот засранец.

— Иди в машину, командирша.

Я фыркнула, но послушалась. Забралась в свою красавицу, села за руль, который за ночь будто стал еще роднее, и на секунду даже ладонью провела по панели. Господи, как же я вчера психовала, когда оставляла ее тут. У меня сердце кровью обливалось. Машина у меня была не просто транспортом. Я ее любила. Холила. И сейчас, пока Шарапов возвращался к своему внедорожнику, пока заводил мотор, пока в зеркале я видела, как он высунул руку в окно и махнул мне, внутри что-то нервно подрагивало. Не только из-за машины. Из-за всего. Из-за этого дня. Из-за него. Из-за разговора. Из-за того, что прошлое вдруг не просто всплыло, а вцепилось в горло и не отпускало.

Первая попытка пошла внатяг. Его машина рванула плавно, без дурных рывков, трос натянулся, моя дернулась, я крепче вцепилась в руль, и сердце ухнуло в пятки. Колеса пробуксовали, плюнули сухой грязью, но уже не зарылись так глубоко. Шарапов остановился, сдал чуть назад, снова натянул, уже под другим углом. Я открыла окно.

— Не идет! — крикнула я.

Он вышел, подошел ближе, наклонился к моему окну.

— Идет. Не истери. Сейчас еще раз. Когда дерну — слегка поддай газ. Слегка, Люб. Не устраивай родео.

— Я тебя сейчас сама устрою.

— Потом, — спокойно бросил он и пошел обратно.

Вот зараза. И ведь специально. Видит, что я на взводе, и все равно поддевает. Но второй раз пошло уже лучше. Его внедорожник медленно, с натугой, но потянул. Трос напрягся так, что у меня внутри все сжалось. Моя машина дрогнула, качнулась, колеса прокрутились, и вдруг — будто кто-то отпустил. Она пошла.

Медленно. Со скрипом. С рывком. Но пошла.

Я даже ахнула и невольно улыбнулась, когда поняла, что мы реально вытаскиваемся.

Еще чуть-чуть, еще метр, еще один… и вот уже колеса выбрались из колеи, кузов выровнялся, и моя красавица, вся грязная, но гордая, наконец оказалась на более твердой земле.

Я резко затормозила, выскочила из машины и чуть не поскользнулась, пока бежала к нему.

— Есть! — выкрикнула я, не сдержавшись.

Шарапов уже вышел, осматривал трос, потом перевел взгляд на меня и усмехнулся.

— Ну все. Спасательная операция завершена.

— Спасибо, — поблагодарила я, и в этот раз без колкостей. Искренне. — Правда. Спасибо.

Он только кивнул, будто для него это было вообще не событие.

Снова присел, быстро отцепил трос от моей машины, потом от своей, свернул его, бросил в багажник.

Я тем временем обошла свою, оглядела бампер, пороги, колеса. Грязи конечно море, но ничего не оторвано. Уже счастье.

Я села за руль, повернула ключ и на секунду даже не поверила. Завелась. Сразу. ВОТ ЭТО ДА!

Мотор заурчал, и я от облегчения чуть не рассмеялась.

— Да ладно… — выдохнула я, выглядывая в окно. — Сегодня ты в ударе, Шарапов. В твоих руках она даже заводится.

Он оперся ладонью о крышу моей машины, наклонился к окну и посмотрел на меня сверху вниз.

— Я всегда был полезный. В моих руках не только машины заводятся, но и женщины бывает.

— Ой, все, давай не зазнавайся.

— Уже поздно.

Я ухмыльнулась, потом вырулила следом за его машиной обратно к дороге.

Сначала ехали медленно, потому что проселок все еще был дрянной, потом выбрались на асфальт, и мне стало даже как-то легче.

Словно не только машину вытащили, а еще и меня саму из какой-то болотной ямы.

Хотя, если честно, внутри все было далеко не так радужно.

Меня все равно трясло после нашего разговора. Мысль о том, что нас могли тогда развести и обмануть, сидела занозой.

И чем дальше я ехала за его машиной, тем сильнее это жгло.

У заправки он притормозил, я тоже. Он вышел, подошел к моему окну.

— Ну все, — кивнула я.— Спасибо. Пока.

Он даже бровью не повел.

— Нет.

— Что значит “нет”?

— Значит, я тебя до дома провожу.

Я уставилась на него.

— Зачем еще?

— Вдруг снова сломаешься.

— Ну уж спасибо за услугу, — протянула я с таким выражением, что любая другая женщина уже закатила бы глаза и уехала.

А он только усмехнулся.

— Не благодари.

Я сжала руль, покачала головой, посмотрела на него и вдруг поняла, что спорить сейчас уже лень.

Да и если честно… не так уж сильно мне хотелось, чтобы он просто взял и уехал.

Бред. Полный бред.

— Ладно, Шарапов, — буркнула я, скрещивая руки на груди. — Бог с тобой. Хочешь проводить, так провожай.

Прошло два дня.

Два.

И Шарапов как поехал к своей мамочке разбираться, так и сгинул.

Ни звонка. Ни сообщения. Ничего. Ну а чего я вообще ждала? Сейчас остынет, подумает, решит, что проще сделать вид, будто ничего не было, и дальше жить спокойно.

Мало ли что там какая-то Кузнецова наговорила. Наверное, мамочка ему быстро объяснила, что я истеричка, фантазерка, дура обиженная, и он такой:

— А, ну тогда ладно.

Да и все. Финал. Занавес.

Вот и сказочке конец.

Я стояла у плиты, жарила Дане оладушки и злилась сама на себя за то, что вообще об этом думаю. Масло шипело, тесто поднималось, а у меня в голове уже второй день крутился один и тот же бред.

Вот сейчас он приедет. Вот сейчас позвонит. Вот сейчас скажет:

— Люб, надо поговорить.

И я же понимаю, насколько это жалко. Насколько глупо. Взрослая женщина… а мысли все об одном.

Муж изменщик где-то шляется с сиськастой воблой, а я стою и думаю о мужчине из прошлого, который за два дня ни разу не объявился.

Проводил и умотал в закат.

— Господи, Люба, — бурчу себе под нос, переворачивая оладушек. — Ну сними ты уже розовые очки. Какие приедет? Какие поговорить? Сама-то себя слышишь?

Я фыркнула, но в груди все равно неприятно ныло.

Потому что, как ни крути, а задело меня это сильно. Очень. Особенно после того разговора в машине. После этих его воспоминаний. После того, как он смотрел на меня тогда… будто и правда все эти годы не понимал, куда я делась.

И я, дура, ведь поверила на секунду. Реально поверила. Представила, что сейчас он поедет к матери, устроит там скандал, поймет, что нас тогда развели как лошков, что это не я его бросила, не он меня… и потом приедет ко мне.

Не знаю зачем. Но приедет.

А он не приехал.

И вот стою я сейчас в своей кухне, с лопаткой в руке, жарю сыну перекус и понимаю, что опять напридумывала себе черт знает что.

Оладушки получались красивые. Румяные. Даня их любил. Особенно со сгущенкой. И вот тут я резко вспомнила, что сгущенка закончилась еще позавчера.

— Да твою ж… епрст.

Я устало прикрыла глаза.

Ладно. Сейчас дожарю последние и схожу в магазин. Тут пять минут. Даня скоро с тренировки придет голодный как волк. Съест все и не заметит. Не в сухомятку же.

При мысли о сыне у меня внутри всегда что-то отпускало. Не полностью. Но отпускало.

Потому что если бы не Даня… я даже думать не хотела, в какую яму могла бы скатиться после всего этого колейдоскопа предательств и ммозговыноса.

После Саши тогда. После Холеры сейчас. После всей этой вечной гонки за каким-то женским счастьем, которое мне, видимо, просто не положено.

Я вдруг почувствовала, как по щеке покатилась слеза.

И только через пару секунд поняла, что плачу.

Опять.

Да что ж такое-то.

Я быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони, зло шмыгнула носом и уставилась на сковородку.

— Всем на меня плевать, — прошептала я в пустую кухню. — Вообще всем.

И ведь самое мерзкое — я реально ждала, что Валера припрется. Будет ломиться в дверь. Начнет что-то мямлить. Скажет:

— Люб, давай поговорим.

Я даже пару раз ночью прислушивалась, когда в подъезде хлопала дверь. Дура. Настоящая дура. Все ждала, что вот сейчас он поймет, как накосячил, испугается, что семью потерял, и прибежит мириться. Не простила бы, только сам факт, что приполз бы меня все равно бы порадовал.

Ага.

Размечталась.

Да он, наверное, сейчас с этой своей кобылой лежит и радуется, что дома никто мозг не выносит.

Я перевернула последний оладушек и резко выдохнула, потому что в груди уже жгло так, что хотелось или орать, или что-нибудь разбить.

Никогда.

Вот просто никогда мне не быть счастливой женщиной.

Никогда не встретить мужика, который не предаст, не свалит, не выберет кого-то другого или не начнет жить двойной жизнью за моей спиной.

Карма у меня такая, что ли?

Одни козлы.

— Мне точно подойдет фраза “Поматросил и бросил.”

Красиво живешь, Любочка..

Я поставила тарелку с оладьями на стол, села рядом и закрыла лицо руками.

И в голове опять полез Саша. Как назло. Его голос. Его взгляд тогда в машине. И в голове флешбеки. Эти дурацкие побеги через окно. Господи. Смотрела на человека, кивала, а сама думала: а вдруг он правда ничего не знал?

И от этого еще хуже.

Потому что если он не знал… тогда что получается? Тогда мы оба столько лет жили, думая друг про друга черт знает что? Тогда я зря его ненавидела? Зря вычеркивала? Зря сидела беременная и убеждала себя, что он просто подонок?

Меня аж передернуло.

Нет.

Нет-нет.

Не надо.

Я резко поднялась, взяла кружку с уже остывшим чаем и сделала глоток.

Руки дрожали. От усталости. От недосыпа. От нервов. От всего сразу.

Потому что внутри у меня сейчас была полная каша.

С одной стороны — Валера, которого хотелось придушить.

С другой — Шарапов, который опять зачем-то влез мне под кожу.

И хуже всего было то, что меня задело именно его молчание.

Не Валерино.

Сашино.

Потому что где-то глубоко внутри я, как последняя идиотка, все-таки ждала, что он приедет.

Что скажет:

— Люб, это все какая-то дичь.

Что его мать признается. Что он посмотрит на меня и поймет — я не врала. Что он тогда ошибся. Что я его не бросала.

Еще раз посмотрела на часы и тяжело выдохнула. Сорок минут. Максимум сорок минут — и Даня вернется с тренировки.

Голодный, уставший, взъерошенный, с этим своим вечным: “Мам, а есть что пожрать?”

И от одной этой мысли мне стало чуть легче. Хоть что-то в моей жизни было понятным. Сын придет домой. Я его накормлю. Мы снова будем сидеть на кухне, обсуждать школу, тренировки, его дурацкие мемы молодежи.

Без всех этих бывших, измен, вопросов и старых ран, которые вдруг решили вскрыться спустя столько лет.

Быстро натянула спортивный костюм поверх домашней футболки, сунула телефон в карман и вышла из квартиры.

Спустилась вниз, думая только о сгущенке и о том, как бы не расклеиться окончательно до прихода Дани.

Потому что при сыне я старалась держаться. Всегда. Не люблю, когда он видит меня разбитой.

До магазина дошла быстро.

Набрала сгущенку, варенье, хлеб, еще зачем-то кинула в корзину шоколадку Дане и пачку салфеток, потому что дома вечно все заканчивалось одновременно.

Я ходила как в тумане. Расплатилась, вышла обратно во двор и уже почти дошла до подъезда, как вдруг остановилась так резко, что пакет едва не вылетел из руки.

Машина.

Его машина.

Ой….

Я смотрела на темный внедорожник у подъезда и чувствовала, как меня начинает колотить до дрожи в пальцах.

Потому что я, идиотка, столько раз прокручивала в голове эту встречу за последние два дня, что сейчас просто не понимала… это реально или у меня уже крыша поехала?

Он тут.

Шарапов тут.

Лобовое стекло блеснуло, и я увидела его силуэт. Он сидел за рулем и смотрел прямо на меня. Даже отсюда чувствовала этот взгляд давящий.

А потом он коротко мотнул головой.

Мол, садись.

И я, дура такая, вместо того чтобы развернуться и уйти домой, почему-то пошла к машине. Ноги сами понесли.

Сердце долбило так, что я уже слышала его в ушах. Господи. Да что ж это такое-то. Почему меня так трясет рядом с ним спустя столько лет?

Я подошла ближе, и в этот момент дверь машины открылась.

Шарапов вышел.

Раздраженный, небритый…

Господи, какой же он был злой.

Он пошел ко мне быстрым шагом, а я так и осталась стоять возле подъезда с этим несчастным пакетом со сгущенкой, будто приросла к месту.

Саша подошел почти вплотную и остановился.

Челюсть сжата. Глаза прожигают насквозь.

У меня аж ладони похолодели.

— Саш…

Но договорить я не успела.

Он сделал еще полшага ближе, и следом прозвучала та самая фраза.

Тот самый вопрос, от которого у меня по телу пошла дрожь.

— Почему ты не сказала мне о сыне?

— Ты не сказала мне о сыне, — Шарапов держал меня за руку и не собирался отпускать.

Повторял одну и туже фразу.

— Люба. Почему ты не сказала, когда мы увиделись, позавчера. Ты знала, что я поеду и рано или поздно все выясниться.

Пальцы сжали запястье так, что я сразу почувствовала, что отпусскать Саша не собирается.

— Почему, Люб?

Я смотрела на него и не могла сразу ответить.

Перед глазами стоял подъезд, пакет со сгущенкой в другой руке, его машина у бордюра, его лицо слишком близко, злое, потемневшее, перекошенное не яростью даже, а чем-то хуже.

Болью. Обидой. Правом, которое он вдруг решил предъявить спустя столько лет.

А у меня внутри в одну секунду смешалось все: страх за Даню, злость на Сашину мать, старая обида, вчерашняя ночь, Валера, оладьи на плите, сын, который через десять минут должен был прийти домой, и этот мужчина, который стоял передо мной и спрашивал так, будто я одна виновата во всем, что случилось.

— Какой смысл об этом говорить? Столько лет прошло, — выдохнула я, пытаясь выдернуть руку.

— Я бы не бросил вас, — отчеканил он глухо, и вот тут меня дернуло.

Прямо дернуло, как от удара током.

Потому что это “вас” прозвучало так, будто он уже поставил себя рядом. Будто имел право. Будто эти одиннадцать лет можно было одним словом перекрыть и зайти туда, где он ни разу не был.

В первые зубы Дани. В его температуру по ночам. В платную школу, которую я оплачивала, считая каждую копейку. В гимнастику, соревнования, разбитые колени, первые обиды, первые победы. В мой страх, когда он болел.

В мое одиночество, когда я одна решала, как жить дальше.

— Себе-то не ври, Шарапов, — я все-таки одернула руку, но он отпустил не сразу, и от этого меня разозлило еще сильнее. — Оставь меня в покое и больше не приезжай. Ты знаешь и знаешь, какой смысл? У тебя там…

— Ты меня послушай, — он шагнул ближе, а я машинально отступила к двери подъезда, потому что от его напора у меня уже все внутри ходило ходуном. — Я хочу его увидеть. Люб, мне мама все рассказала.

Ах, надо же. Неужели?

А я-то думала, что она язык прикусила и ты о сыне по кофейной гуще узнал.

— Жаль, что сейчас, Саш, — вырвалось у меня.

Я тут же прикусила губу, потому что не хотела показывать ему ни капли слабости.

— Мне сейчас пора.

— Не уходи от разговора.

— Я не ухожу. У меня сын скоро придет домой, понял? Буквально через десять минут. И я не собираюсь устраивать ему цирк у подъезда, где какой-то незнакомый мужчина требует права, о которых вспомнил через столько лет. саш, угомонись. Ты его не знаешь и любить или хотеть увидеть… явно не хочешь. Не обманывай себя, что он или я… — я делаю паузу, — нужны тебе.

Он как будто получил по лицу. Челюсть у него дернулась, взгляд стал еще тяжелее, но он не сорвался.

Только сделал вдох, посмотрел в сторону, потом снова на меня. А я стояла и понимала, что меня колотит.

Я столько лет берегла Даню от этого. От этой правды. От фамилии Шарапова. От вопросов, на которые сама не знала, как отвечать без боли. Я растила его одна, потом пыталась встроить в свою жизнь Валеру, ошиблась, обожглась, но Даня оставался моим. Только моим.

А сейчас Саша стоял напротив и смотрел так, будто собирался войти в эту территорию без стука.

— Сядем в машину, — приказал он уже ниже. — Поговорим нормально.

Я покачала головой.

— Нет.

— Люба.

— Нет, Саша. Не сейчас. Не здесь. И вообще не так. Ты не можешь просто приехать, узнать что-то от своей мамы и требовать у меня сына. Он не вещь. Не потерянный чемодан. Не твоя награда за то, что ты наконец-то решил разобраться. Если бы ты хотел, ты бы приехал раньше, узнал бы познакомился и помогал бы нам хотя бы, я не требовала бы у тебя быть мне верным мужем… но отцом тогда… не сейчас, когда он взрослый уже. Уу него трудный возраст итак, обьявившегося папашки-промокашки ему еще не хватало. Не трави душу и не травмируй мне ребенка.

— Я не требую его, — сдержанно произнес он, но по глазам было видно, как ему дается каждый звук. — Я прошу дать мне его увидеть.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он тебя не знает.

— Я не собираюсь врываться к нему с криком “Дарова, я батек твой”, Люб, — он резко провел ладонью по лицу и тяжело выдохнул. — Я не идиот.

— Очень спорно.

— Люб, не надо сейчас.

— А что мне надо? — я сорвалась уже громче и тут же оглянулась на подъезд, потому что меньше всего хотела, чтобы кто-то из соседей высунулся и получил бесплатный спектакль. — Стоять и благодарить тебя за то, что ты приехал? За то, что твоя мама через херову тучу лет решила исповедоваться? За то, что ты теперь хочешь его увидеть? А где ты был, Саш? Где ты был все это время? Я не про вчера. Не про два дня назад. Все эти годы где ты был? В пи… на верхней полке.

Да, я переборщила. Понимаю это, но продолжаю смотреть ему в глаза.

Он смотрел на меня так, будто я каждое слово вбивала ему под кожу.

И мне от этого было не легче. Наоборот. Больнее.

Потому что какая-то маленькая, совсем глупая часть меня все еще хотела, чтобы он сказал что-то такое, от чего этот ужас станет не таким ужасным. Чтобы объяснил.

Чтобы оказалось, что не было той подлости, которую я годами носила в себе.

Но жизнь так не работает.

Ничего не стирается одной фразой. Ни беременность и проживание этого состояния в одиночку, ни роды без него, ни первые годы, где я сжимала зубы и делала вид, что справляюсь легко.

— Я был там, где меня оставили, — сказал он наконец, и в голосе у него скребло так, что мне захотелось зажмуриться. — С письмом, где мне объяснили, что я больше не нужен. С твоим исчезновением. С матерью, которая теперь сидит и трясется, потому что я впервые за много лет потребовал от нее не юлить. И с мыслью, что ты сама так решила.

Я сглотнула. В горле стало сухо.

— А я была с ребенком, — ответила я тише, — С твоим ребенком, Саша. И тоже с твоей матерью, которая объяснила мне, что у тебя там другая беременная, что мне надо подождать, что тебе нельзя ломать службу, что потом все как-нибудь решится. А потом выяснилось, что у тебя “другая”, и я поняла, что все. Хватит. Бегать, унижаться, доказывать, что я не какая-то временная девочка, мне было не к лицу. Я была беременна. Я была одна. И да, я решила, что мой сын будет моим. Потому что ты меня не искал.

— Мне сказали, что ты не хочешь, чтобы я искал.

— А мне сказали, что у тебя новая жизнь.

Мы оба замолчали.

Вокруг вдруг стало слишком шумно: где-то хлопнула дверь подъезда, проехала машина, на детской площадке скрипнули качели, кто-то из соседей ругнулся у мусорки.

Обычный день. Обычный двор. А у меня прямо у подъезда рушилась вся версия моей жизни, с которой я прожила столько лет. И я не знала, что с этим делать.

Орать? Плакать? Бить его этим пакетом со сгущенкой? Смешно.

— Я хочу его увидеть, — повторил Саша, но уже иначе. — Люб, войди в мое положение.

Я почти рассмеялась, но совершенно без радости.

— В твое положение? Серьезно? А в мое кто-нибудь входил? Когда я с пузом ходила? Когда мне было страшно? Когда я Даньку рожала? Когда он ночью орал, а я сидела на полу рядом с кроваткой и думала, что сейчас сдохну от усталости? Когда он болел? Когда я выбирала, купить себе сапоги, потому что мои порвались, или оплатить ему секцию? Когда я придумывала, что сказать ребенку, почему у него нет папы, нормального папы? В твое положение, Саш?

Саша тяжело выдохнул и приобнял меня за плечо.

— Я не прошу отдать мне сына, — сказал он. — Я прошу увидеть. Пока как знакомый. Как старый знакомый. Представишь меня кем хочешь. Дядей Сашей. Кем угодно. Я не скажу ему ничего без тебя. Ни слова. Только увидеть. Понять… — он запнулся, сжал челюсть, потом договорил: — Увидеть, Люб, какой он.

Вот тут я чуть не сломалась. Именно на этом. “Какой он”. Потому что Даня у меня был замечательный. Упрямый, умный, колючий, добрый, смешной, сильный.

С этими Шараповскими глазами, которые я иногда не выносила просто за то, что они каждый день напоминали мне о прошлом.

И Саша имел право знать, какой он? По крови — да. По жизни — нет. И вот этот разрыв между “да” и “нет” сейчас раздирал меня на куски.

— Он тебя не знает, — повторила я, — И он не маленький. Он все чувствует. Все видит. Он не дурак, Саш. Ты войдешь, он на тебя посмотрит, и я не знаю, что он увидит. Я не знаю, что он спросит. Я не знаю, что я отвечу.

— Скажешь, что я старый знакомый.

— И все?

— Пока да.

— А потом?

— Потом будем думать, — он смотрел мне в глаза, — Вместе. Я не хочу ему навредить. И обухом по голове ребенка ошарашить в мои планы тоже не входит.

В голове орало сразу все: нельзя, нельзя, нельзя.

И рядом другое: а если он имеет право?

А если я сейчас из злости сделаю то же самое, что когда-то сделали с нами — решу за всех?

Господи, как же ненавижу взрослые решения.

Особенно те, где в любом варианте кому-то будет больно.

— Мам! — где-то в конце двора раздался знакомый голос, и я вздрогнула всем телом.

Даня.

Я резко повернула голову.

Сын шел со стороны спортзала, в куртке нараспашку, с рюкзаком за плечом, взъерошенный, разгоряченный после тренировки.

Увидел меня, поднял руку, потом заметил Шарапова и шаг замедлил. Я сразу почувствовала, как у меня внутри все сжалось в узел.

Вот он. Мой мальчик. И вот его отец.

Стоят в одном дворе впервые за всю жизнь, и я держу в руках пакет со сгущенкой, как последняя идиотка, потому что не знаю, куда себя деть.

Саша тоже увидел его. И в этот момент с ним что-то произошло. Лицо застыло. Взгляд прилип к Дане.

Он будто перестал замечать меня, подъезд, двор, все вокруг.

Просто смотрел. На его походку, на рюкзак, на волосы, на лицо.

Я не знала, что именно он видит, но по тому, как у него сжались пальцы, поняла, что видит достаточно.

— Люб, — хрипло произнес он, не отрывая взгляда от Дани. — Это он, да?

Я не ответила сразу. Не смогла. Горло сжалось.

Даня подошел ближе, посмотрел на меня, потом на Сашу.

— Мам, все нормально?

Вот тут я будто очнулась.

— Да, сынок, все нормально, — я быстро шагнула к нему, коснулась плеча, поправила рюкзак, хотя он в этом вообще не нуждался. Просто мне надо было его коснуться. Убедиться, что он рядом. — Это… дядя Саша. Мой старый знакомый.

Даня перевел взгляд на Шарапова. Долго смотрел.

Слишком долго для ребенка, которому просто представили знакомого. Потом кивнул.

— Здравствуйте.

Саша будто на секунду забыл, как отвечать. Я видела это. Видела, как он глотнул, как у него дернулась скула, как он словно силой заставил себя не сделать лишний шаг.

— Привет, — произнес он. — Данил, да?

— Да, — сын нахмурился. — а…

Я тут же вмешалась:

— Мы встретились по работе, он помог мне машину вытащить. Помнишь, я говорила, что застряла?

Даня посмотрел на меня с подозрением, потом на Сашу.

— А. Спасибо тогда. — мой сын протянул ему руку. — моей маме точно нужна была помощь.

Отец на мгновенье завис, а затем ее пожал…

У меня от этого мурашки по телу.

— Не за что, — ответил Шарапов.

Смотрел на сына так, что мне стало страшно. Потому что в этом взгляде было слишком много. Слишком быстро. Слишком опасно для моего бедного, еле собранного сердца.

— Ладно, — я резко вмешалась, потому что еще секунда, и я точно не выдержу. — Мы домой. Дань, я оладушки пожарила.

— Оладушки? — Даня сразу оживился. — Отлично. Я голодный.

— Я заметила.

Я уже хотела увести его в подъезд, но Саша вдруг шагнул чуть ближе.

— Люб.

Я повернулась к нему всем корпусом и взглядом сразу предупредила: только попробуй сейчас сказать что-то лишнее.

Он понял. По глазам понял.

— Я зайду, — сказал он.

— Не надо. — шикнула я.

— Надо. — прочитала я по губам.

— Саша…

— Данил, надо что в магазине тебе? Я сейчас схожу за гостинцем и к вам в гости зайду, — вдруг проинформировал Шарапов и посмотрел на сына.

— Можно лимонада.

— Хорошо…

Я все-таки настояла, чтобы он ушел.

— Не надо, Саш. Давай в следующий раз. Нам обоим надо своими делами заниматься.

Он смотрел мне в глаза долго. Так, будто хотел еще что-то сказать. Может, про сына. Может, про нас. Может, опять начать копаться в прошлом, от которого у меня уже голова кругом шла. Но в итоге только коротко кивнул.

Без споров.

Подошел к Дане, протянул ему руку.

— Давай, спортсмен.

Сын серьезно пожал ее в ответ, а я в этот момент почему-то снова почувствовала этот дурацкий укол внутри.

— Пока, — сказал Даня.

— Пока.

Саша еще раз посмотрел на меня, потом сел обратно в машину. Я уже собиралась увести сына домой, как стекло медленно опустилось.

— Ладно. Я завтра приеду.

Ой…

Он ведь теперь реально никуда не денется.

— Хорошо, — тихо кивнула я.

Вечер вроде бы шел обычный. Кухня, чайник, тарелки, Данин рюкзак у стула, Марс , белявый кот, под столом охотился на мой шнурок, а я стояла у плиты и понимала, что внутри у меня снова полный бардак.

Снаружи все выглядело прилично: мама готовит ужин, сын скоро сядет за уроки, кот носится по квартире, жизнь вроде бы продолжается.

Только я сама продолжаться никак уже толком не могла. После встречи с Шараповым меня будто разболтало изнутри.

Я то злилась на него, то злилась на себя, то вспоминала его взгляд, когда он увидел Даню, и тут же хотелось закрыть лицо руками.

Потому что этот взгляд прилип ко мне намертво. Саша смотрел на сына так, словно за одну секунду получил целую жизнь, которую у него выдернули из рук.

И я теперь сама уже толком не понимала, кто тут кому что выдернул.

Я столько лет жила с одной правдой, крепко держалась за нее, ругалась ею в мыслях, защищалась ею от прошлого, а теперь эта правда вдруг дала трещину.

Даня мой. Мой мальчик. Моя опора, мой смысл, моя единственная честная победа во всей этой жизни.

Я столько раз думала, что без него просто пропала бы. После Саши, после Валеры, после всех этих мужских «подвигов» на мою голову. А он рос. Хороший, упрямый, заботливый, иногда вредный, иногда слишком взрослый для своего возраста. И вот сейчас, пока он гладил кота и спорил с ним, что шнурки жрать нельзя, я вдруг снова увидела в нем Сашу. В линии бровей. В наклоне головы. В этой привычке хмуриться, когда что-то решает.

И меня так резко кольнуло, что я отвернулась к плите, будто мне срочно понадобилось помешать ничего.

— Мам, есть хочу зверски, — сообщил сынок, заходя на кухню. — Я сегодня почти умер на тренировке. Тренер нас вообще пожалеть решил в другой жизни.

— Руки мой, герой спорта, потом за стол.

— Я чистый душой.

— Руки, Данил.

Он состроил страдальческое лицо, но пошел в ванную. Я поставила на стол тарелку, достала сметану, хлеб, нарезала огурец, хотя он его опять оставит на краю тарелки, потому что “зелень портит еду”.

И пока все это делала, ловила себя на странном желании оглядываться. Как будто сейчас на кухню войдет еще кто-то. Большой, лысый, в тельняшке или в своей темной куртке, встанет у стола, глянет на Даню, скажет что-нибудь резкое, а сын ему ответит в том же духе.

Господи, какая дурь. Откуда вообще эти картинки? Я сама себя готова была ругать. Никакой семьи у нас троих нет. Есть я. Есть Даня. Есть мужчина, который появился спустя одиннадцать лет и теперь хочет узнать сына.

И есть огромная яма между нами, в которую можно рухнуть с головой, если сделать один лишний шаг.

Даня сел есть, и кухня сразу стала живее. Он рассказывал про тренировку, про какого-то мальчишку, который решил выпендриться и чуть не навернулся с перекладины, про тренера, который орал так, что даже родители в коридоре притихли.

Я слушала, кивала, подливала чай, улыбалась в нужных местах, но все равно где-то сбивалась. Сын быстро это заметил. Он вообще последнее время стал слишком хорошо меня читать. Слишком.

Иногда мне казалось, что я воспитала себе маленького детектива, которому достаточно одного моего взгляда, чтобы понять: мама врет, мама тревожится, мама опять делает вид, что все под контролем.

— Ты опять странная, — подметил он, макая оладушек в сгущенку.

— Спасибо за комплимент.

— Я серьезно. Ты как будто тут сидишь, а сама где-то в другом месте.

Я поставила кружку на стол и заставила себя улыбнуться.

— Просто устала. День длинный был.

— Из-за того дяди?

Вот и все. Приехали.

Я на секунду даже ложку в руке остановила. Даня смотрел на меня открыто, прямо, без детской наивности.

Он спрашивал вроде бы просто, но за этим вопросом уже стояло больше. Он видел двор. Видел Шарапова. Видел, как я на него реагирую. И, наверное, уже сам собрал в голове какие-то куски.

Дети иногда собирают быстрее взрослых. Особенно дети, которым пришлось рано научиться смотреть внимательнее.

— Какого дяди? — потянула я время.

Даня закатил глаза.

— Мам. Ну того. Который машину тебе вытащил. Который сегодня у подъезда стоял.

— Саша, — сказала я, и имя во рту прозвучало слишком знакомо. — Его зовут Саша.

— Он тебе кто?

Я провела пальцем по краю кружки, пытаясь придумать ответ, который даст мне еще пару дней. Или пару часов. Хоть что-нибудь.

— Старый знакомый.

— Очень старый?

— Очень. Явно ведь не твой ровесник.

Даня кивнул, но по лицу было понятно, что ответ его вообще не устроил. Он взял еще один оладушек, откусил, пожевал, потом снова посмотрел на меня.

— Ты рядом с ним другая.

У меня внутри все сжалось.

— Какая?

— Ну… дерганая. Злая. И еще… грустная, что ли.

Я резко встала, начала собирать со стола лишнее, хотя убирать там было почти нечего. Просто руки надо было чем-то занять.

— Даня, ешь.

— Я ем.

— Тогда ешь, а не допрашивай мать.

— Я просто спросил.

— У тебя уроки есть?

— Есть. И математика опять.

— Отлично. Вот математику и будем мучить, а не меня.

Он фыркнул, но тему, слава богу, отпустил. Хотя я видела: временно. Даня был не из тех, кто забывает, если что-то зацепило. Он мог промолчать, отложить, сделать вид, что ушел в свои дела, а потом вернуться с вопросом так внезапно, что у меня сердце в пятки.

И вот этого я боялась больше всего. Потому что разговор про Сашу уже висел над нами. Про Данино происхождение. Про его отца. Про правду, которая слишком долго лежала под замком. И я понятия не имела, как ее доставать, чтобы никого не порезать.

После ужина мы сели за уроки. Даня страдал над математикой так артистично, что я пару раз едва удержалась от смеха.

Он хмурился, грыз ручку, ворчал, что нормальным людям эти задачи в жизни вообще не пригодятся, а я сидела рядом и объясняла ему одно и то же уже третий раз. В какой-то момент он поднял на меня глаза и выдал:

— Вот если я стану спортсменом, мне это зачем?

— Чтобы считать свои деньги, когда станешь великим спортсменом.

— Для этого калькулятор есть.

— А если телефон сядет?

— Тогда у меня будет помощник.

— Богато живешь уже в мечтах.

Он улыбнулся, и я снова увидела Сашу. Так ясно, что даже слова застряли. Та же искра в глазах. Та же манера отвечать быстро, с вызовом, будто весь мир для него большая площадка для спора.

Я вдруг представила, как Саша сидел бы сейчас напротив, забирал у него тетрадь, ворчал бы, что мужчина должен уметь считать хотя бы сдачу и расстояние до цели, Даня бы огрызался, они бы сцепились из-за какой-нибудь ерунды, а я стояла бы у плиты и ругалась на обоих.

Такая обычная картинка. До боли обычная. И именно этим убила. Потому что у нас этого не было. Ни одного такого вечера. Ни одного ужина втроем. Ни одного урока с отцом. Ни одного разговора после тренировки, где Саша мог бы похлопать его по плечу и сказать: “Нормально, парень, держишься”. Ничего.

Меня это накрыло так резко, что я отвернулась к окну.

За стеклом уже темнело, в кухне отражалась лампа, рядом шуршал тетрадью Даня, и все было так просто, так по-домашнему, что сердце заболело еще сильнее.

Я ведь правда справилась. Подняла его. Работала. Тащила. Покупала форму, оплачивала школу, лечила, кормила, утешала, радовалась его победам.

Но почему-то именно сейчас впервые за много лет мне стало больно от того, что я делала это одна. Не потому что не смогла. Смогла.

А потому что где-то в параллельной жизни рядом мог быть его отец. Мог видеть, как сын растет. Мог спорить с ним, гордиться им, ругать его за разбросанные вещи. Мог. И вот это “мог” стало самым гадким словом вечера.

— Мам, ты плачешь? — вдруг спросил Даня.

Я моргнула и быстро провела пальцем под глазом.

— Нет. Просто устала.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что часто устаю.

Ой…

Он помолчал, потом вдруг протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

— Мам, все будет нормально.

Я посмотрела на его руку поверх моей и чуть не разрыдалась сильнее. Ребенок. Мой ребенок опять утешает меня. Да сколько же можно? Когда уже я начну давать ему только радость, а не эти взрослые тяжести, которые он считывает без слов?

— Конечно будет, — ответила я и сжала его пальцы. — У нас с тобой всегда все будет нормально.

— И с Марсом.

— И с этим шерстяным террористом тоже.

Кот как раз вылез из-под стула, будто понял, что обсуждают его величество, и залез Дане на колени.

Сын засмеялся, я тоже улыбнулась. На несколько минут кухня снова стала просто кухней. Без Шарапова. Без Валеры. Без старых тайн.

Даня дописал задания, я проверила, Марс лег прямо на учебник, и сын торжественно объявил, что кот против математики, а значит, природа на его стороне.

Позже Даня ушел в душ, потом еще что-то собирал к школе, а я ходила по квартире и пыталась собрать себя.

В спальне до сих пор стоял пакет с вещами Валеры. Я посмотрела на него и ощутила пустоту вместо привычной злости. Потом надо будет выставить. Потом надо будет решать развод, документы, школу, разговоры, черт знает что еще.

А сейчас сил хватало только на то, чтобы выключить лишний свет и налить себе чай.

Я зашла к Дане, когда он уже лежал в кровати, укрытый по плечи, с Марсом в ногах. Он сонно посмотрел на меня.

— Мам.

— Что?

— Этот дядя Саша… он хороший?

Я застыла у двери. Вот так просто. Один вопрос — и все внутри снова встало на дыбы.

— Не знаю, сынок, — сказала я после паузы. — Когда-то я думала, что да.

— А сейчас?

Я подошла, села на край кровати, поправила ему одеяло.

— А сейчас я разбираюсь.

Даня кивнул, будто принял ответ, хотя я видела, что в голове у него вопросов стало только больше.

Я наклонилась, поцеловала его в лоб, задержалась рядом на секунду.

— Спи. Завтра рано вставать.

— Угу. Мам?

— Ммм?

— Ты только грустной долго не будь.

Вот тут я уже вообще чуть не развалилась.

— Постараюсь, — прошептала я и быстро вышла, пока он не увидел мои глаза.

Я уехал от ее дома не сразу. Сел в машину, захлопнул дверь, положил руки на руль и несколько минут тупо смотрел перед собой, хотя двор уже давно плыл перед глазами мутным пятном.

У подъезда еще секунду назад стояли Люба и мальчишка.

Данил. Мой сын.

Это слово никак не хотело становиться просто словом.

Оно будто вставало поперек горла, давило, жгло, выворачивало все внутри.

Сын. Одиннадцать лет.

Одиннадцать лет пацан жил где-то рядом, в этом же городе, ходил в школу, тренировался, болел, смеялся, злился, рос, становился похожим на меня, а я ничего не знал.

Ничего. Даже его имени до недавнего времени не знал.

Я смотрел, как он пожал мне руку, серьезный такой, с прямым взглядом, и у меня в груди что-то рвануло так, что я едва не схватил его и не прижал к себе прямо там, посреди двора.

Но нельзя было. Люба стояла рядом вся натянутая, с этим своим лицом “только попробуй”, а мальчишка еще не знал, кто я ему.

Для него я был каким-то Сашей, маминым старым знакомым, мужиком, который помог с машиной.

Не отцом. Не папой. Не тем, кто должен был быть рядом с первого дня. И это слово “должен” било по голове сильнее любой кувалды по наковальне.

Я все-таки завел машину и выехал со двора, но ехал как на злости, на одном упрямстве, потому что внутри уже поднималось такое, что оставаться рядом с Любой было опасно.

Я мог сорваться. Мог начать требовать, давить, говорить лишнее при сыне, а я дал ей слово.

При нем ничего. Без нее ничего. Все через нее.

Только вот в голове у меня уже стоял другой адрес. Мать. Я ехал к ней снова и чувствовал, как пальцы сами сжимаются на руле, как челюсть болит от того, что я стискиваю зубы.

Она знала. Она, мать ее, знала.

Не просто где-то что-то слышала, не просто ошиблась, не просто решила “потом поговорим”.

Она знала, что Любка была беременна. Она знала, что у меня есть ребенок. Она знала, что я живу все эти годы с мыслью, будто меня выкинули из жизни, будто Люба сама ушла, будто я ей стал не нужен.

И молчала.

Смотрела мне в глаза на праздники, на дни рождения, на свои жалкие чаепития, спрашивала, почему я такой злой, почему не женюсь, почему ни с кем не складывается, почему в доме пусто, и молчала.

Вынуждала завести семью и такой плохой опыт был. Плохой опыт, по ее наводке.

Вот это меня добивало больше всего. Не сама ложь даже. А то, что она смотрела, как я живу, и молчала.

К ее дому я подъехал уже в таком состоянии, что охранник во дворе, кажется, даже здороваться передумал.

Я вышел из машины, хлопнул дверью, поднялся на этаж, открыл дверь своим ключом и сразу услышал с кухни ее голос.

Она говорила по телефону, привычно, немного жалобно, как умела, когда хотела казаться слабой и несчастной.

Я остановился в коридоре на секунду и вдруг понял, что ненавижу этот голос.

Раньше он раздражал, давил, доставал, но я терпел, потому что мать. Потому что семья. Потому что она одна, отец давно умер, потому что я, как последний идиот, все равно считал себя обязанным.

А сейчас этот голос резанул по нервам так, что захотелось разбить что-нибудь об стену. Я прошел на кухню, даже обувь не снял.

Она подняла голову, увидела меня и тут же побледнела. Телефон медленно опустила на стол, не завершив разговор. И я уже по ее лицу понял: она знает, зачем я пришел.

— Сашенька… — начала она.

— Не называй меня так, — сказал я, и сам услышал, насколько глухо это вышло. Не крик. Пока нет. Хуже. Когда внутри уже настолько много злости, что голос садится сам.

Она заморгала, пальцы сжали край стола. На ней был домашний костюм, аккуратная укладка, чашка чая рядом, какие-то печенья на блюдце. Все у нее было как всегда. Чисто. Прилично. Правильно.

Ага. Картина маслом.

Только у меня перед глазами стоял не этот ее порядок, а Данил у подъезда. Его глаза. Его рука в моей. Его короткое “здравствуйте”.

Мой сын поздоровался со мной как с дядей с улицы. А моя мать сидела тут с печеньем, трапезничает все.

— Ты его видел? — спросила она вдруг, и этим подписала себе приговор окончательно.

Я медленно поставил ключи на стол. Слишком аккуратно. Специально, наверное, чтобы не швырнуть их ей в ноги.

— Видел.

Она прикрыла глаза, будто ей стало плохо.

— Саша, я…

— Молчи, — оборвал я. — Пока молчи. Потому что если ты сейчас начнешь это свое “я хотела как лучше”, я не знаю, что сделаю.

Она резко подняла на меня взгляд.

— Я действительно хотела как лучше.

И вот тут меня прорвало.

— Для кого?! — рявкнул я так, что она вздрогнула. — Для кого лучше, мать? Для меня? Для Любы? Для моего сына? Для того мальчишки, который одиннадцать лет жил без отца? Для кого ты лучше делала?!

— Она тебе была не пара, — выпалила мать, вцепившись в свою старую фразу, как в спасательный круг. — Я тебе тогда говорила. Говорила! Она не подходила тебе. Девчонка с характером, без положения, без понимания, что такое служба, семья офицера, ответственность. Она бы тебе жизнь перекосила.

Я даже засмеялся. Коротко, зло, без капли веселья.

— Не пара, — повторил я. — Опять. Ты всю жизнь одно и то же твердишь. Не пара. Не та. Не из тех. Не подходит. Да кто ты такая, чтобы решать, кто мне пара, а кто нет?

— Я твоя мать!

— Ты мать? — я шагнул к столу, и она отшатнулась на стуле. — Мать не крадет у сына ребенка. Мать не врет ему в лицо одиннадцать лет. Мать не делает из его жизни кладбище, а потом не пьет чай и не говорит про “не пара”. Ты ведь сама, как ты говоришь мать. А оставила женщину без поддержки. Представь моему отцу обо мне бы так же не сказали?

Она начала плакать. Так типо нервно, с этим своим тонким всхлипом, который раньше иногда меня останавливал. Сейчас нет.

Сейчас каждое ее всхлипывание только сильнее раскручивало злость. Потому что я уже видел, как она будет играть: слезы, сердце, давление, “я старая женщина”, “я все для тебя”.

Сколько раз это было. Сколько лет я под это молчал.

— Ты ничего не понимаешь, — проговорила она сквозь слезы. — Ты тогда был молодым. У тебя карьера начиналась. Тебя ждали назначения, море, люди. А она беременная. Она бы тебя привязала. Ты бы все бросил.

— Да! — заорал я. — Бросил бы! Если надо было — бросил бы! Или перестроил бы. Или нашел бы выход. Это была моя жизнь, слышишь? Моя. Не твоя. Не твой штаб, не твой чертов план на мое будущее. Моя женщина. Мой ребенок. Мое решение.

— Ты бы потом пожалел.

— Я жалею сейчас! — ударил я ладонью по столу так, что чашка дернулась, чай плеснул на скатерть. — Сейчас, мама! Сегодня! Вчера! Все эти годы! Я всю жизнь жил как выжженный, потому что думал, что Люба меня бросила. Ты хоть понимаешь это? Я жил с мыслью, что она сама ушла. Что не дождалась. Что выбрала кого-то другого. Я каждую женщину после нее сравнивал с ней и злился, потому что ни одна не была ею. Я домой приходил и не понимал, зачем мне этот дом. На службу уходил и радовался, что там хотя бы думать некогда. Я пил, дрался, срывался, лез в море, в риск, в работу, куда угодно, лишь бы не помнить. А ты знала. Ты все знала… как твой ребенок страдает.

Она прикрыла рот рукой. Слезы текли по лицу, но мне уже было все равно. Я хотел, чтобы она слышала. Каждое слово. Пусть хоть сейчас поймет, что натворила. Пусть ей станет так же больно, как мне, когда я смотрел сегодня на сына и понимал, что незнаком ему.

— Я же тебе письмо передала, — прошептала она.

Я застыл.

— Какое письмо?

Она дернула плечом, словно сама испугалась того, что сказала.

— То письмо. От нее. Где она писала, что устала ждать, что ей такая жизнь не нужна, что она хочет строить свое будущее без тебя.

— Она ничего не писала, — сказал я медленно. — Я спросил ее. В глаза спросил. Она ничего не писала.

Мать поджала губы.

— Она могла соврать.

— Она могла? — я наклонился к ней через стол. — А ты, значит, святая? Ты, которая скрыла от меня сына, сейчас мне будешь рассказывать, кто мог соврать?

— Я не хотела, чтобы ты разрушил свою судьбу.

— Ты ее разрушила, — сказал я. — Ты. Своими руками. Ты вырвала у меня Любку, сына, нормальную жизнь. И знаешь, что самое поганое? Ты еще сделала так, чтобы я ненавидел ее. Чтобы не искал. Чтобы гордость моя встала поперек горла. Ты прекрасно знала, куда бить. Знала, какой я. Знала, что если мне подсунуть письмо, где она сама отказывается, я не пойду унижаться. Не буду бегать. Не буду просить. Ты знала меня лучше всех и этим воспользовалась.

Она резко поднялась.

— А что мне оставалось? Смотреть, как ты губишь себя рядом с этой девчонкой?

— Я любил ее!

— Любовь проходит.

— У меня не прошла! — крикнул я ей в лицо. — Не прошла, мама. Слышишь? Не прошла. Я сегодня увидел ее и понял, что все эти годы просто себя обманывал. Я думал, что переболел, что выжег, что забыл. А ни хрена. Она стоит у подъезда, вся злая, уставшая, с пакетом в руке, и я опять хочу к ней. Сразу. Как тогда. И рядом стоит мой сын. Мой. С моими глазами. С ее упрямством. И он мне руку жмет как незнакомому мужику. Ты понимаешь, что ты сделала?

Она опустилась обратно на стул, будто ноги отказали.

— Я думала, потом… может быть… когда-нибудь…

— Когда-нибудь? — я выдохнул, и меня даже качнуло от ярости. — Когда ему сколько будет? Двадцать? Тридцать? Когда я помру? Когда ты помрешь? Когда-нибудь она решила. Одиннадцать лет, мама. Одиннадцать лет он рос без меня. Одиннадцать лет Люба одна тащила то, что мы должны были тащить вместе. Она, может, ночами не спала, болела, работала, считала деньги, водила его на тренировки, в школу. А я где был? В море. На службе. С пустотой в башке. С твоим письмом, которого, выходит, могло вообще не быть. Ты хоть понимаешь, что если это письмо не она написала, то ты не просто соврала. Ты нас похоронила живыми.

— Не говори так, — прошептала мать.

— А как говорить? Аккуратно? Чтобы тебе легче было? Нет. Не будет легче. Ты хотела контролировать мою жизнь — получи. Вот она, моя жизнь. Мне тридцать семь. Женат был — развелся. Семьи нет. Дома нет. Счастья нет. Женщины, которую любил, нет рядом. Сын вырос без меня. Зато карьера, да? Зато погоны. Зато тебе было удобно рассказывать знакомым, какой у тебя сын офицер. Поздравляю. Выиграла.

Она плакала уже открыто, плечи дрожали, лицо стало старым, растерянным. И где-то глубоко внутри привычная часть меня дернулась: пожалей, остановись, это же мать. Но я задавил это. Потому что сколько можно? Сколько можно жалеть человека, который не пожалел ни меня, ни Любу, ни ребенка?

— Ты не понимаешь, каково быть матерью, — выдохнула она. — Я хотела защитить тебя.

Я посмотрел на нее и вдруг стало тихо внутри. Не легче. Нет. Просто злость на секунду стала холодной.

— Теперь понимаю, — сказал я. — У меня есть сын.

Она подняла голову.

— Саша…

— И вот я смотрю на него и думаю: если когда-нибудь он полюбит женщину, если у него будет ребенок, если он придет ко мне со своей жизнью, я лучше себе язык откушу, чем полезу решать вместо него. Потому что ребенок — это не вещь, которую можно спрятать в шкаф, пока “не время”. Любовь — не мебель, которую можно переставить, чтобы интерьер лучше смотрелся. Ты сделала не защиту. Ты сделала подлость. Большую, грязную, мерзкую подлость.

Она закрыла лицо руками.

— Я боялась потерять тебя.

— И потеряла, — сказал я.

Она замерла.

Вот эти два слова попали в нее сильнее всего. Я видел. Слезы будто оборвались, лицо вытянулось, губы задрожали.

— Не говори так.

— Говорю. Потому что после этого я не знаю, кто ты мне. Мать? Мать так не делает. Ты забрала у меня сына. У него — отца. У Любы — возможность быть не одной. И все ради чего? Ради своих представлений, кто мне пара? Ради своей гордости? Ради того, чтобы я жил по твоей схеме?

— Я люблю тебя.

— Любовью это не называется.

Она встала из-за стола и пошла ко мне, но я отступил. Первый раз в жизни отступил от собственной матери так, будто от чужого человека. Она остановилась, поняв, и на лице у нее снова появилась паника.

— Саша, сынок…

— Не надо.

— Дай мне все объяснить.

— Объясняй, — сказал я. — Только без слез.Конкретно. Откуда письмо? Кто его написал? Почему ты сказала Любе про беременную женщину? Как эту хуйню прижумала? Кто была на фотографии? И почему я узнаю о сыне только сейчас?

Она молчала.

Вот тут я понял: она не готова говорить правду. Даже теперь. Даже когда все раскрылось. Даже когда я стою перед ней и прошу не как сын, а как человек, которому развалили жизнь. Она все еще считала, что может выбрать, какую часть мне дать, какую оставить себе.

Я кивнул.

— Понятно.

— Нет, подожди…

— Нет. Ты подождала уже одиннадцать лет. Хватит.

Я развернулся к выходу, но у двери остановился. Потому что было еще одно. Самое важное. То, что надо было сказать, чтобы она не вздумала лезть к Любе сама, давить, рыдать, просить встречи с внуком, устраивать свою привычную драму.

— Слушай меня внимательно, — сказал я, не оборачиваясь. — К Любе ты не пойдешь. К Дане тем более. Не позвонишь, не напишешь, не появишься у их дома, у школы, у секции. Если я узнаю, что ты полезла к ним без меня, я сделаю так, что ты вообще их никогда не увидишь. Поняла?

— Он мой внук, — прошептала она.

Я медленно повернулся.

— А ты ему кто? Женщина, которая украла у него отца? Подумай над этим, прежде чем произносить слово “внук”.

Она всхлипнула, но я уже не слушал. Вышел в коридор, хлопнул дверью и только в лифте понял, что руки трясутся. Не от слабости.

От того, как сильно я держал себя, чтобы не разнести эту кухню к чертям. Лифт ехал вниз, а я смотрел на свое отражение в мутном зеркале и видел мужика, который за один день постарел лет на десять. Смешно.

Вчера у меня был отпуск после ссоры с начальством, мотоцикл в гараже, пустая квартира и старая злость на женщину, которая когда-то исчезла.

Сегодня у меня есть сын. Есть Люба, которая смотрит на меня как на угрозу. Есть мать, которой я больше не доверяю ни на грамм. И есть одиннадцать лет, которые никто мне не вернет.

На улице я сел в машину и долго не заводился. Просто сидел, смотрел на двор и пытался дышать. В голове снова и снова всплывал Даня. Его рука в моей. Его вопрос:

— А вы откуда знаете?

 Господи. Пацан спросил, откуда я знаю его имя. А я хотел сказать: потому что я должен был выбрать тебе это имя. Должен был спорить с твоей матерью, как тебя назвать. Должен был забирать вас из роддома.

Должен был стоять над кроваткой и думать, что у меня теперь есть сын. Должен был учить тебя завязывать шнурки, держать удар, не лезть на рожон, защищать мать. Должен был быть рядом. А вместо этого стоял у подъезда, как прохожий.

Я достал телефон. Открыл переписку с Любой. Пальцы зависли над экраном. Хотел написать много. Что мать все подтвердила. Что я не знал. Что мне жаль. Что я готов ждать. Что хочу увидеть его снова. Что хочу поговорить. Что хочу ворваться в их жизнь и в то же время понимаю, что не имею права. Все это крутилось в голове, но на экран легла только одна фраза.

Он на меня похож.

Я отправил и откинулся на сиденье. Потому что это было единственное, что я мог сказать сейчас без крика. Без требований. Без боли, которая разрывала грудь. Он похож. Да.

И теперь я не собирался делать вид, что могу дальше жить, будто этого не знаю. Назад дороги уже не было. Ни для меня. Ни для матери. Ни для Любы.

Ни для этого мальчишки, который даже не понял еще, что его отец сегодня впервые в жизни стоял рядом с ним и едва не развалился от одного рукопожатия.

Утром я проводила Даню в школу и решила, что сегодня спасусь работой.

Не в смысле уйду в дела и стану вся такая собранная женщина из журнала, нет.

У меня журналов в жизни хватало только на то, чтобы подложить под качающийся стол.

Я имела в виду другое: если вокруг будут звонки, письма, клиенты, площадки, подрядчики и чьи-то свадебные капризы, у меня хотя бы не останется времени сидеть и пялиться в телефон, ожидая, что Шарапов снова напишет. А я ждала.

Вот в этом и была самая большая мерзость. Я могла сколько угодно делать вид, что мне плевать, могла бурчать себе под нос, что у меня сын, работа, развод на носу и вообще взрослая жизнь, но рука все равно тянулась к телефону.

Проверить. Вдруг. А вдруг он написал? А вдруг у него что-то там в голове встало на место? А вдруг он не исчезнет опять? И от этого хотелось самой себе дать по лбу. Хорошенько. Чтобы мозги обратно на место встали.

Ой, наивная ты, Кузнецова. Ой, наивная.

В офис я приехала уже злая. На себя, на Сашу, на Валеру, на весь мужской род и немного на погоду, потому что весна на берегу — это отдельный вид издевательства.

Вроде солнце выглянет, а через пять минут такая сырость лезет под куртку, что хочется переехать в пустыню.

Я только дверь открыла, как Настя вылетела из переговорной с лицом, будто у нас не праздник сорвался, а банкетный зал взорвался вместе с тортом.

— Люба, хорошо, что ты приехала! — начала она с порога.

Я даже сумку поставить не успела.

— Что уже? — спрашиваю, стягивая куртку.

— Только не говори, что невеста передумала выходить замуж.

— Хуже.

— Хуже развода до свадьбы? Интересно.

— Мастер-класс по керамике накрылся. У мастера печь умерла, представляешь? Печь. Сегодня утром. Я прикрыла глаза, досчитала мысленно до трех, потом поняла, что трех мало, и досчитала до десяти.

— А запасной вариант?

— Есть девушка, но она делает не кружки, а тарелки.

— Настя, детям семь лет. Им все равно, как пачкаться глиной. Согласовывай тарелки, скажи родителям, что так даже моднее. Сейчас все едят из авторской керамики, пусть растят вкус с детства.

— А если спросят, почему поменяли?

— Скажешь, улучшили программу. Все. Следующий пожар.

Пожаров оказалось много. У одной клиентки фуршет вдруг вырос на пятнадцать человек, потому что ее муж “забыл сказать про коллег”. Забыть про пятнадцать человек — это, конечно, талант.

Я бы так хотела забывать про свои проблемы, но нет, мои ходят вокруг меня с плакатами и машут руками.

Другая невеста решила, что хочет не шампанское на welcome, а “что-нибудь необычное, но чтобы всем понравилось”. Я написала бармену и честно предупредила, что если он предложит коктейль с лавандой, я сама приеду и этой лавандой его придушу.

Потом фотограф требовал уточнить, где будет розетка, ведущий просил переслать тайминг уже в четвертый раз, потому что “файл потерялся”, а администратор площадки прислал схему зала в таком качестве, что я на ней видела не столы, а пиксельную кашу.

Я сидела за компьютером, открывала одно окно за другим и думала: вот оно, нормальное человеческое болото. Тут хотя бы понятно, кого ругать и за что.

К обеду я наконец добралась до той самой свадьбы, где были друзья Шарапова.

Я специально сначала отложила этот чат в сторону, потому что одно упоминание этой компании уже дергало внутри ненужную струну. Но работа есть работа. Открываю переписку, вижу новые правки от блондинки и сразу понимаю: кофе.

Без кофе читать такое опасно. Вдруг вырубит. Ночью спала плохой.

Я встала, дошла до кухни, налила себе кружку, вернулась к компьютеру и только тогда начала разбирать. Невеста писала длинно, подробно, без истерики, но так, что у меня глаз начинал дергаться после каждого второго пункта.

“Цветочную композицию хочется сделать более воздушной, но не пустой”. “Стулья выглядят слишком свадебно”. А какие они должны быть на свадьбе, простите, похоронные? “Зону для подарков лучше убрать с прохода, но чтобы гости сразу понимали, куда идти”.

То есть, дорогая моя, тебе нужна зона, которой не видно, но которую все видят. Прекрасно. Обожаю такие задачи.

Я сидела, пила кофе, переписывала ее пожелания нормальным человеческим языком для декораторов и ловила себя на том, что начинаю к этой девушке привыкать.

Да, с ней придется попотеть. Да, она может довести до нервного тика всю команду. Но зато у нее в голове была картинка. Не “сделайте мне красиво”, а конкретное ощущение, которое она хотела получить. С такими тяжело, но не бессмысленно.

Я переписывалась с флористом, двигала в схеме welcome-зону, считала, куда лучше поставить стойку с напитками, чтобы гости не сбивали друг друга боками у входа, и параллельно ловила себя на том, что снова думаю о Саше. Вот вообще при чем тут Саша?

Я читаю про скатерти, свечи, рассадку, а в голове стоит его лицо, когда он смотрел на Даню.

Я открыла таблицу, вбила цифры, потом поймала себя на том, что вместо суммы смотрю в одну ячейку и думаю: а что он сейчас делает? Был у матери? Поговорил? Узнал? Хотел весь со мной поехать и снова все решил сам, даже со мной не посоветовавшись.

И если узнал, истинную причину ее намерений, то почему молчит? Нет, ну правда, Люба, ты нормальная вообще? У тебя будущий бывший муж вещи еще не забрал, сын в школе, клиенты на шее висят, а ты сидишь и ждешь, что моряк из прошлого принесет тебе адекватное объяснение на блюдечке.

Да не принесет. Мужики обычно приносят проблемы, грязные носки и фразу “ты не так поняла”.

Логичные их объяснения — это уже фантастика.

К концу дня я была выжатая, но в этом даже была польза.

Когда у тебя глаза от монитора режет, спина ноет, а в голове вместо мыслей список задач, переживать становится труднее. Я отправила невесте обновленную схему, написала подрядчикам, сохранила таблицы, закрыла ноутбук и только тогда взяла телефон.

Сообщение от Шарапова висело на экране уже часа два.

Я ехал к ней и сам себя за это ненавидел. Потому что нормальный человек на моем месте поехал бы домой, сел бы, налил себе кофе, может, даже водки, и попытался бы хоть как-то уложить в голове то, что узнал за последние дни. Но я уже давно перестал быть нормальным, если дело касалось Любы.

С ней у меня вообще никогда не получалось по-человечески. Сначала любил так, что крышу сносило, потом ненавидел так, что проще было в море уходить, лишь бы не вспоминать, а теперь сидел за рулем, курил одну за другой и ехал к ее дому, потому что не мог иначе.

Перед глазами стоял Даня. Стоял у подъезда, серьезный, с рюкзаком, смотрел на меня как на какого-то знакомого мужика, а я видел свои глаза. Свой взгляд. Свое упрямство. Даже как губы поджал, когда что-то заподозрил, — мое. Одиннадцать лет. Одиннадцать, мать их, лет.

Пока я жил с мыслью, что меня выкинули из жизни, мой сын рос без меня. Учился ходить без меня. Болел без меня. В школу пошел без меня. На тренировки свои бегал без меня.

И я даже имени его не знал. Даже имени, блядь. А сегодня он пожал мне руку и сказал «спасибо», как чужому дяде, который просто помог его матери с машиной. И я с этого момента нормально дышать не мог.

Телефон зазвонил, когда я стоял на красном. Я глянул на экран и стиснул зубы. Виктор Петрович. Мамин ухажер, мать его.

И по совместительству мой начальник, который сначала сам списал меня в отпуск «остыть на суше», а теперь, видимо, решил, что я уже достаточно проветрился.

Он мне и так за последние годы крови попил прилично, а сейчас вообще попал не вовремя. Я ответил, потому что привычка и служба, мать ее, въелась глубже кожи.

— Шарапов, уходишь через неделю.

Я смотрел на этот чертов красный свет и понимал, что если сейчас начну разговаривать по-человечески, то сорвусь еще быстрее.

— Нет, — отчеканил я.

— Что значит нет?

— То и значит.

— Ты в отпуске был достаточно. Корабль будет готов, уйдешь.

— Нет.

— Шарапов, ты давно в себя поверил?

— Пошел нахер, — сказал я и сам услышал, как это прозвучало.

Даже не крик. Просто усталость, злость и желание, чтобы все, кто сейчас лезет в мою жизнь, закрыли рты и отвалили хотя бы на сутки.

Он, конечно, взорвался. Начал орать, что я охренел, что он мне даст «пошел нахер», что я забыл, с кем разговариваю, что корабль будет готов, что мне прикажут — и я пойду.

А я сидел, слушал его и вдруг понимал, что еще пару недель назад, может, сцепился бы, поругался, но в итоге вышел бы. Потому что служба. Потому что приказ. Потому что море всегда было проще, чем суша.

Там все понятно: приказ, команда, работа, ответственность. А на суше мать, которая врала мне одиннадцать лет, женщина, которую я любил и потерял, сын, который не знает, что я его отец. И начальник этот туда же, со своим «выйдешь».

Да хрен ему. Не сейчас.

— Я в отпуске, ты сам меня списал, — сказал я. — Вот и не трогай.

— Ты уйдешь и глазом не моргнешь, иначе тебе не поздоровится.

— Пугай кого-нибудь другого.

— Я к вам домой приеду, понял?

— Приезжай, — зло усмехнулся я, хотя он этого не видел. — Заодно с моей матерью чай попьешь, вы же это любите. Договариваться за моей спиной. Я все знаю.

В трубке повисла пауза. Вот теперь попал. Потому что этот хрен тоже был с ней связан. Слишком близко. Слишком удобно. Слишком давно. И теперь я уже никому из них не верил.

— Ты о чем?

— О том. Давай.

Я сбросил.

Красный все еще горел. Я открыл окно, затянулся, выпустил дым наружу и почувствовал, что мне дурно. Не от сигареты.

От всего сразу. Слишком много злости в крови. Слишком много вопросов. Слишком много лет, которые никто не вернет. Хотелось развернуть машину, приехать к матери снова и вытрясти из нее всю правду до последней крошки. Кто писал письмо.

Как она вообще решилась сказать Любе, что у меня другая беременна. Как она жила потом.

Как смотрела на меня, когда я возвращался из рейсов и сидел за ее столом с таким лицом, будто в жизни у меня все в порядке.

Но вместо этого я ехал к Любе.

Дурное предчувствие уже сидело в груди и не давало свернуть.

Я сам себе говорил, что это бред. Что я просто накрутил себя. Что Люба сейчас дома, ругается на работу, кормит Даню и мысленно посылает меня куда подальше. И пусть. Пусть посылает.

Пусть выгонит еще раз. Пусть скажет, что не хочет видеть. Я это переживу. Но мне надо было подъехать. Увидеть окна. Убедиться, что там все нормально. Что этот кошмар хотя бы сейчас закончился.

Дорога тянулась издевательски долго. Каждый светофор, как назло, красный.

Каждая машина впереди едет так, будто водитель везет хрустальную вазу, а не свою задницу домой.

Я курил, держал руль одной рукой, другой выбивал пепел в окно и матерился сквозь зубы.

— Давай, сука, давай… — бормотал я, когда очередной придурок решил притормозить на желтый.

У меня сердце колотилось так, что в висках стучало. И я давно знаю это ощущение. Перед дракой так бывает. Перед заходом в шторм. Перед моментом, когда еще ничего не случилось, но тело уже понимает: сейчас будет плохо.

Я столько лет на службе провел, столько раз видел, как люди пытаются сами себя успокоить, а через минуту все летит к чертям, что своему нутру привык верить.

А сейчас нутро орало.

Едь.

Быстрее.

Едь к ней.

К дому я подъехал резко, даже не сразу понял, как припарковался. Вышел, хлопнул дверью, поднял голову к окнам. Свет. Вроде бы свет. Ничего страшного снаружи.

Обычный двор, люди идут, кто-то с пакетами, кто-то с собакой, во дворе пацаны гоняют мяч, женщина у подъезда ругает ребенка за грязные кроссовки. Все как у всех.

Только мне от этого легче не стало.

Я пошел к подъезду, уже доставая телефон, чтобы написать Любе, но в этот момент из подъезда вышел мужик с мусорным пакетом, придержал дверь плечом, и я вошел следом. Даже не подумал. Просто шагнул внутрь.

В лифте ждать не стал. Поднялся по лестнице. Этаж я уже знал. Адрес знал. Все теперь знал. Не потому что следил за ней, как ненормальный, хотя если она спросит, то именно так и скажет.

А потому что когда узнаешь, что у тебя есть сын, ты за сутки собираешь о нем все, что можешь. Где живет. Где учится. Какая секция. Во сколько возвращается. Какие маршруты. Не чтобы лезть. Чтобы знать.

Чтобы если что быть рядом даже если поздно уже.

На площадке было тихо, но дверь ее квартиры меня сразу насторожила. Она была открыта.

Не распахнута настежь, но не закрыта.

Я остановился на секунду и посмотрел на ручку. В голове мелькнула мысль, что, может, Даня забыл захлопнуть. Может, Люба вернулась с пакетами и сейчас в коридоре возится. Может, все нормально.

Только рука сама потянулась к двери, и я дернул ручку.

Дверь поддалась.

И почти сразу изнутри донесся грубый мужской голос.

— Ты че, сука, думала, я белый и пушистый?!

Я даже не понял, как оказался внутри. Просто влетел. Дверь ударилась о стену, где-то в коридоре что-то звякнуло, а передо мной стоял Даня.

Он стоял в проходе, бледный, глаза огромные, плечи напряжены.

Я увидел его — и меня на секунду будто прибило к полу.

Сын

В моей голове сразу стало тихо. Очень опасно тихо.

— Дядя Саш… — выдохнул он, и голос у него сорвался. — Там... там маме плохо… я полицию….

Этих слов хватило.

Я уже бежал.

Не спрашивал где, не разбирал, что он еще сказал. По голосу. На крик. Через коридор, мимо разбросанных вещей, мимо какого-то пакета, мимо кота, который шмыгнул под тумбу.

Я видел только одно: дверь в комнату, откуда доносился этот хриплый мужской мат и Любино сбитое дыхание.

Картина в комнате врезалась в голову так, что, наверное, до конца жизни будет стоять перед глазами.

Люба у окна.

Одной рукой держится за подоконник, второй прижимает что-то к лицу. На щеке кровь. Губа разбита.

Волосы растрепаны, лицо белое, глаза огромные, но злые. Даже сейчас злые, моя упрямая девка.

Перед ней этот лысый здоровый хрен.

Валера, как я понял.

Тот самый муженек, который еще имел наглость приходить сюда и открывать рот.

Стоит, пыхтит, рубашка перекошена, лицо красное, руки сжаты, и по нему видно: он еще не понял, что сейчас закончилась его жизнь в прежнем виде.

Я не помню, что подумал первым.

Наверное, ничего.

Мыслей вообще не было.

Даня в коридоре.

Кровь на лице Любы.

Этот урод перед ней.

И была такая злость, что если бы я дал ей волю сразу, его пришлось бы выносить отсюда ногами вперед.

Я сделал шаг.

Он повернул голову, увидел меня и сначала даже не понял, кто я.

В его глазах мелькнуло тупое раздражение, потом настороженность.

Хорошо.

— Ты кто такой? — рявкнул он.

Я прошел в комнату, сделал пару шагов, оценивая схватит ли он Любу.

Главное ей не навредить, вдруг у него оружие за спиной.

Кто эту суку знает.

И тут шаги за спиной, я даже не обернулся.

— Даня, выйди в коридор.

— Я...

— Выйди.

Голос у меня был такой, что сын не стал спорить.

Я услышал, как он отступил.

И только тогда посмотрел на Валеру.

— Ты че, сука... — произнес я тихо. — Руку на нее поднял?

Все произошло за какие-то минуты, а мне казалось, что я стою внутри этого кошмара и никак не могу понять, где в нем дверь наружу.

Еще недавно Валера держал меня в гостиной, перегораживал путь своим телом, орал мне в лицо, что я совсем страх потеряла, что я еще пожалею, что решила выставить его вещи, что квартира общая, что сын мой его достал, что я возомнила себя королевой, а потом я дернулась к выходу, он схватил меня за плечо, толкнул, и я лицом ударилась о край шкафа.

Удар был такой глупый, что я даже сразу боли не поняла.

Только звон в голове, кровь во рту, Данин крик из коридора и Валерин мат, который стал еще громче, будто он сам испугался того, что сделал, и решил перекрыть это ором.

А потом дверь ударилась о стену, в квартиру ворвался Саша, и дальше все пошло так быстро, что я успевала только хватать ртом воздух и смотреть, как моя жизнь разваливается прямо на глазах у сына.

Шарапов влетел в гостиную и будто занял собой всю комнату.

Я видела его спину, широкие плечи, то, как он одним движением встал между мной и Валерой, как даже не обернулся ко мне, потому что смотрел только на него.

Валера сначала еще пытался что-то орать, махал руками, пятился, но Саша шел на него так, что вся его наглость на глазах сдувалась.

Я хотела сказать “не надо”, хотела схватить его за рукав, потому что Даня был в коридоре, потому что полиция могла приехать в любую секунду, потому что если Саша сейчас сорвется, это станет уже другой бедой, но у меня язык будто прирос к нёбу.

Я стояла у окна, держалась за подоконник и чувствовала, как по губе течет кровь.

Перед глазами плыло, стены слегка ехали в сторону, и в голове билась только одна мысль: Даня. Где Даня? Видит ли он? Боится ли? Господи, только бы он не кинулся сюда. Только бы Валера до него не добрался.

А потом все превратилось в грохот. Саша дернул Валеру за грудки, тот попытался вывернуться, зацепил плечом стул, стул с треском ударился о пол, из коридора донесся Данькин сорванный голос, а следом уже послышались чужие шаги, команды, резкие мужские голоса.

Полиция приехала так быстро, что я даже не сразу поняла, что это они. Потом уже в голове щелкнуло: Даня. Это Даня вызвал.

Мой мальчик успел позвонить, пока Валера удерживал меня в гостиной, пока я пыталась вырваться, пока этот лысый черт орал, что сейчас поставит меня на место.

Я увидела в коридоре людей в форме, увидела, как один сразу бросился к Валере, второй к Саше, услышала:

— Руки! Отойти! Всем стоять! — и только тогда меня по-настоящему затрясло.

Валера оказался на полу первым. Даже сейчас, когда его прижали к паркету, он пытался отползти от Саши, как огромный таракан от тапка.

Одной рукой цеплялся за дорожку, второй закрывал лицо, ругался, хрипел, что его избили, что он заявление напишет, что это его квартира, что я сама его довела.

Я смотрела на него и не узнавала человека, с которым жила. Хотя, может, только сейчас и узнала. Вот он, весь настоящий, без домашней майки, без “Люб, кофе сделаешь?”, без ленивых улыбок и привычных отговорок.

Настоящая Холера… именно настоящая, потому что мужчиной после его поступка… я его назвать не могу.

Красный, злой, трусливый. Только что орал на женщину и ребенка, а теперь отползает по коридору от мужчины, который оказался сильнее.

И мне от этой картины стало так гадко, что тошнота поднялась к горлу. Я бы, наверное, сама упала, если бы не держалась за подоконник.

Сашу удерживали двое. Он еще пытался вырваться, плечом дернулся, головой мотнул, и один полицейский сразу рявкнул:

— Стоять! Руки убрал!

Саша будто не слышал. Он смотрел только на Валеру. Взгляд у него был такой, что у меня сердце обмерло.

Я видела в нем не просто злость. Там была та грань, за которой человек уже не думает о последствиях. И это пугало меня сильнее, чем Валера на полу.

Потому что я знала, что Саша сейчас может сделать такое, что потом уже не отмотать назад. Он офицер. У него служба.

Его и так, кажется, трясло после всего с матерью, после Дани, после этих одиннадцати лет.

А теперь еще я с разбитым лицом у окна.

Господи, да что же я за наказание такое? Почему все, кто оказывается рядом со мной, в итоге попадают в эту мясорубку?

— С вами все в порядке? — рядом оказался полицейский, молодой, темноволосый, с блокнотом в руке. Он смотрел на мое лицо, на кровь, на руку, которой я держалась за подоконник. — Женщина, слышите меня? Скорая нужна?

Я хотела ответить, что да, слышу, что все нормально, что только сына надо вывести, что Шарапова не трогайте, он защищал, что Валеру заберите к чертовой матери, но слова застряли. Я открыла рот и выдохнула какой-то обрывок. Голова кружилась сильнее.

Комната дернулась, и полицейский шагнул ближе, будто готовился меня подхватить.

А я вдруг увидела, как Сашу начинают уводить к выходу.

Один держал его за локоть, второй шел рядом, контролировал, чтобы он снова не рванул к Валере. И вот тут меня прорвало.

— Саша! — выкрикнула я, сама испугавшись своего голоса. — Саша, он не виноват!

Шарапов сразу повернул голову. В одно мгновение. Будто только мой голос мог прорезать весь этот шум. Увидел меня, дернулся вперед, но его тут же удержали.

— Люб! — рявкнул он. — Сядь! Не стой!

И снова повернулся к Валере, который уже пытался подняться на локоть под руками полицейского.

— А тебе крышка, понял?! Ты за это ответишь, тварь! Я тебя из-под земли достану! Я тебя достану!

— Хватит! — рявкнул один из сотрудников. — Успокойтесь!

— Он ее ударил! — Саша дернулся так, что полицейскому пришлось навалиться плечом. — Ударил!

— Разберемся.

— Да что вы разберетесь?! — он орал уже на них, но взгляд все равно возвращался ко мне. — Люб, Даню уведи! Слышишь? Уведи его!

Я повернулась к кухне и наконец увидела сына. Даня стоял в дверном проеме, с телефоном в руке, бледный, растерянный, глаза огромные.

Он смотрел то на меня, то на Сашу, то на Валеру, которого уже поднимали с пола. И в этом детском лице было столько ужаса, что мне стало уже не до себя.

Ни до губы, ни до крови, ни до полиции, ни до того, что Сашу могут увезти.

Мой ребенок видел все это.

Мой сын, которого я всю жизнь пыталась защитить от грязи, стоял посреди кухни и смотрел, как взрослые мужчины орут, дерутся, как его мать стоит с разбитым лицом.

Я шагнула к нему, но меня повело в сторону. Полицейский тут же взял меня под локоть.

— Сядьте, пожалуйста. Вам нехорошо.

— Не надо скорую, — сказала я слишком быстро. — Не надо. Я сейчас умоюсь. Все нормально.

— У вас кровь.

— Он меня толкнул, я ударилась. Но скорая не нужна. Даня... Даня, иди сюда.

Сын сделал шаг, потом еще один. Подошел ко мне, но не обнял сразу, будто боялся причинить боль.

Я сама притянула его к себе одной рукой, прижала к боку, почувствовала, как его трясет, и вот тогда меня накрыло окончательно. Не слезами даже, а каким-то пустым ужасом.

Если бы Валера дернулся к нему. Если бы сын попытался встать между нами. Если бы Саша не приехал. Если бы полиция задержалась. В голове одна за другой вспыхивали эти “если”, и от каждого становилось плохо.

Валеру тем временем подняли.

Он уже не орал так громко, только бормотал, что он потерпевший, что его избили, что у него свидетели будут, что жена сама довела, что он пришел поговорить, а на него набросился какой-то мужик. Я смотрела на него и чувствовала, как меня начинает трясти уже от злости.

Вот же подлец.

СУКА.

Только что держал меня, не выпускал из гостиной, угрожал, орал так, что ребенок вызвал полицию, а теперь стоит, изображает обиженного.

На рубашке у него оторвана пуговица, на щеке красное пятно, нос вроде целый. Жив, здоров, еще и языком мелет.

А Саша, который влетел сюда, потому что увидел открытую дверь и услышал крик, теперь стоит под руками полиции.

— Он защищал меня, — повторила я уже тверже, глядя на капитана, который как раз подошел ближе. — Слышите? Он защищал меня. Валера ворвался в квартиру, он меня удерживал, угрожал, толкнул. Я ударилась лицом. Сын вызвал полицию. Саша пришел уже после.

Капитан посмотрел на меня внимательно, потом на Даню, потом на Валеру, который тут же начал что-то бурчать.

— В отделении объяснение дадите. Сейчас всех доставим, там оформим. Вам медпомощь нужна? Фиксировать побои лучше сразу.

Побои….

Это слово ударило так мерзко, что я даже зажмурилась на секунду. Побои. У меня. В моей квартире. От моего мужа. Да как я вообще до этого дошла?

Как впустила такого человека в дом? Как позволила Дане жить рядом с ним? Я же видела звоночки, видела его раздражение, видела, как он может говорить гадости и потом делать вид, что пошутил. Но чтобы вот так... чтобы руками... Господи.

Хорошо, что машина тогда сломалась… иначе никогда бы не узнала, какая он скотина.

— Я умоюсь, — выдохнула я. — Потом поеду. Только сына...

— Сын с вами?

— Да. Нет. То есть... — я запуталась и сжала Данино плечо. — Мне надо, чтобы он был в безопасности.

— Можете вызвать родственников?

Родственников…

Я чуть не засмеялась. Каких? Валериных? Да упаси господи.

Саша… Он снова повернулся ко мне у двери, и я увидела, как у него ходят желваки, как он сдерживается из последних сил.

Наши взгляды встретились. Он хотел остаться. Я видела это всем телом. Хотел вырваться, подойти ко мне, к Дане, закрыть нас собой от всех сразу. А его вели.

— Саш! — выдохнула я. — Я скажу, как было! Слышишь? Я скажу!

Он кивнул. Коротко. Но взгляд не смягчился.

— Даню держи рядом, — сказал он. — Я сейчас разберусь.

— Давай на выход, — оборвал полицейский.

— Да иду я, — рявкнул он, потом снова посмотрел на Валеру. — А ты молись, чтобы мы больше один на один не встретились.

— Угроза при сотрудниках, — буркнул Валера, уже прячась за полицейским.

— Заткнись, — почти одновременно сказали я и Саша.

И в другой ситуации я бы, может, даже усмехнулась. Но сейчас только прижала Даню крепче. Полицейские вывели Сашу первым.

Валеру повели следом, и он, проходя мимо меня, попытался скривить губы, будто хотел что-то сказать. Капитан сразу положил ладонь ему на плечо и развернул к выходу.

— Молча. Вы уже наговорили.

Валера дернулся, но пошел. И я впервые за весь вечер почувствовала, что квартира стала чуть тише. Не легче. Нет. Но хотя бы без его голоса.

Когда дверь за ними закрылась, я будто разом осела.

Даня подхватил меня за руку, полицейский тоже шагнул ближе.

— Мам!

— Я держусь, сынок. Держусь.— но на самом деле держалась я плохо.

Ноги были ватные, голова гудела, кровь снова пошла из носа. Я прижала салфетку, которую кто-то сунул мне в руку, и пошла в ванную. Даня шел за мной по пятам.

— Останься в кухне, — попросила я.

— Мам...

— Дань, пожалуйста. Я сейчас умоюсь и выйду. Все хорошо.

— Он посмотрел на меня так, что я чуть не разрыдалась. Потому что он не верил. И правильно делал. Но все же остался у двери.

В ванной я открыла воду и посмотрела в зеркало. И вот тут меня наконец догнало.

Моим лицом.

Губа распухла, под носом кровь, на скуле уже проступало пятно, волосы прилипли к вискам, глаза красные.

Я выглядела так, будто жизнь взяла меня за волосы и протащила по всем своим углам.

Я намочила ватный диск, осторожно приложила к носу, потом смыла кровь с подбородка. Руки дрожали так, что диск выскользнул и упал в раковину. Я наклонилась, подняла его, и меня снова повело. Пришлось сесть на край ванны.

Валера толкнул меня. Вот так просто. Толкнул, и я ударилась о шкаф. Мой муж.

Человек, который пил мой кофе, жил в моей квартире, знал моего сына, знал, где у нас лежат полотенца и какие кружки Даня любит. И вот он смог.

Не просто изменить, не просто соврать, не просто оскорбить. Смог схватить и толкнуть. А если бы я ударилась виском? А если бы рядом был Даня? А если бы он встал между нами? Меня затрясло так сильно, что я зажала рот рукой, чтобы не всхлипнуть. Сын за дверью.

Нельзя. Только не сейчас.

А потом мысль резко перескочила на Сашу. Его увели. Из-за меня. Из-за моей квартиры, моего мужа, моей ошибки. Валера ведь точно будет писать заявление.

Он же трус, а трусы всегда орут громче всех, когда их ставят на место. Скажет, что Саша ворвался, напал, избил. А Саша офицер. У него служба. Начальство и так, кажется, дергает его обратно. Что теперь будет? Вызовы, объяснения, разбирательства.

Господи, да только этого не хватало. Он приехал, потому что почувствовал беду, потому что дверь была открыта, потому что мой сын сказал, что мне плохо. А теперь ему может прилететь за то, что он защитил меня.

Я подняла голову и снова посмотрела в зеркало. Слезы все-таки пошли. Тихо, без звука. Я даже не вытирала сразу.

Просто сидела на краю ванны, с ватным диском у носа, с разбитой губой и понимала: моя жизнь больше не вернется в прежний вид.

После этой двери, полиции, крови, Даниных глаз и Сашиного крика уже нельзя будет сделать вид, что ничего страшного. Валера перешел черту. Саша перешел обратно в мою жизнь. Даня все видел. И теперь всем нам придется с этим жить.

— Мам? — тихо позвал сын из-за двери.

Я быстро вытерла щеки, глубоко вдохнула и ответила:

— Сейчас выйду, родной. Все нормально.

Но голос у меня сорвался.

Ладно, пора.

Я сидела на заднем сиденье такси и смотрела вперед так, будто от этого что-то зависело. Машина полиции ехала перед нами, Даня молчал рядом, а у меня сердце колотилось где-то в горле.

Господи, да кто вообще мог подумать, что сегодняшний день закончится именно так? Утром я ругалась с подрядчиками, отвечала клиентам про салфетки, цветы и ведущих, потом ехала домой с мыслью, что наконец-то выдохну, переоденусь и просто лягу на диван.

А сейчас еду в отделение полиции с разбитым лицом, сыном под боком и полной кашей в голове.

Я вообще не понимала, что меня там ждет. Что будут спрашивать? Как все было? Во сколько? Сколько раз Валера меня толкал? Что говорил? Что делал Саша? Зачем он приехал? Я не знаю.

А если Холера начнет врать? А он начнет. Я этого человека слишком хорошо знаю.

Сейчас уже сидит и придумывает, какой он бедный и несчастный. Меня от одной мысли начинало трясти. Я смотрела на свои руки и видела, как дрожат пальцы.

Даже губа болела меньше, чем душа. Потому что рядом сидел Даня. Он за весь путь почти ничего не сказал. Прижимал к себе рюкзак и смотрел в окно.

Мне хотелось обнять его и увезти отсюда куда-нибудь далеко.

Все зашло слишком далеко.

Такси свернуло к отделению, и я машинально подняла глаза. Сначала даже не поняла, что именно увидела. Просто возле входа стояла женщина. Потом еще секунда. Еще одна. И у меня внутри будто что-то оборвалось.

Мать Саши.

Я узнала ее сразу. Спустя столько лет. Узнала мгновенно.

Рядом с ней стоял высокий мужчина в форме, что-то ей говорил, а я смотрела только на нее.

На женщину, которая когда-то гладила меня по голове и называла дочкой. На женщину, которой я верила.

На женщину, после разговора с которой си

дела ночами на кухне и ревела в кружку с давно остывшим чаем. На женщину, которая сказала мне, что у Саши другая жизнь, другая женщина и другой ребенок. И я поверила.

Господи, как же я тогда поверила. Молодая дура. Влюбленная дура.

А теперь она стояла в двадцати метрах от меня.

А рядом со мной сидел ее внук. Ее родной внук, которого она ни разу в жизни не видела.

— Нет... — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

— Не тут? — переспросил водитель через зеркало.

А я даже не услышала его сразу.

Смотрела вперед и чувствовала, как меня начинает колотить. Потому что я не хотела ее видеть.

Не хотела вообще. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

И Даню ей показывать тоже не хотела. Особенно сейчас.

Я не знала, что скажу ей. Не знала, что сделаю. Не знала даже, смогу ли смотреть ей в лицо.

Потому что столько лет прошло, а боль никуда не делась. Просто лежала где-то глубоко. А сейчас снова поднялась наверх и вцепилась в горло.

— Мам... — тихо позвал Даня.

Я повернулась к сыну и только тогда поняла, что сижу, вцепившись в ремень безопасности так, будто сейчас самолет падает.

Он смотрел на меня тревожно. По-настоящему тревожно. И мне вдруг стало стыдно.

Потому что я опять думаю о себе, о своей старой боли, о своих обидах, а рядом сидит мальчишка, которому сегодня досталось куда сильнее, чем мне.

Я накрыла его руку своей и попыталась улыбнуться. Получилось плохо.

— Все хорошо, родной.

Соврала.

Потому что хорошо не было ничего.

Впереди отделение полиции.

Внутри сейчас будет Саша. Его уже выводят.

Возле входа его мать.

А между всем этим стояла я и понимала только одно…

Убежать уже не получится.

Я не могу бросить Шарапова...

— Офицер, а такое вытворяешь, — мамин дружок выводил меня по коридору отделения за локоть, будто я не сам на своих ногах идти мог, и от этого меня вело еще сильнее.

Не от страха, не от стыда, а от неистовой ярости.

Потому что стоило мне закрыть глаза, я снова видел Любу у окна, кровь на ее лице, видел Даню в коридоре, бледного, с этим взрослым испугом в глазах, и видел этого лысого урода, который еще имел наглость раскрывать рот.

Если бы не форма вокруг, если бы не сын рядом, если бы не Любин голос за спиной, я бы там закончил все иначе. И Виктор Петрович это понимал.

Држал меня возле себя, шипел что-то про службу, репутацию, рапорт, про то, что я совсем башку потерял, а я слышал через раз. Мне было плевать.

На рапорт, на корабль, на его звезды, на все их бумажки. В голове стояла только одна мысль: я приехал вовремя. В этот раз приехал вовремя.

И если за это теперь придется выслушивать начальника, пусть хоть охрипнет.

Я бы снова сделал то же самое.

Мы уже почти дошли до конца коридора, когда я обернулся. Просто дернуло. Я искал глазами Любу. Она стояла чуть дальше, напротив моей матери.

Мать в своем пальто, с этим лицом страдающей святой, рядом с ней какой-то сотрудник, еще женщина за стойкой смотрит, Даня сидит на лавке у двери, ссутулившись, и держит рюкзак на коленях. Я даже не сразу понял, что происходит.

Мать что-то сказала Любе. Я не расслышал слов, но увидел Любину спину, ее плечи, то, как она замерла на секунду.

А потом она развернулась и дала моей матери пощечину.

Звонко. На весь коридор.

Так, что даже Виктор Петрович осекся на полуслове.

Я остановился.

Просто встал, как вкопанный, и пару секунд смотрел, не веря глазам.

Люба… моя Любаня, с разбитой губой, с лицом после удара этого урода, стояла перед женщиной, которая украла у нас одиннадцать лет, и дала ей пощечину. Один удар ладонью.

И в этом ударе было все, что она, видимо, держала в себе с того самого дня, когда мать сказала ей про мою “другую” и похоронила нас обоих живыми.

Мать схватилась за щеку, раскрыла рот, будто хотела что-то сказать, но Люба уже не слушала. Она развернулась и пошла по коридору к выходу. Не побежала, не стала объясняться, не начала оправдываться перед полицейскими. Просто пошла.

Прямая, бледная, с этой ватой у носа, с распухшей губой, но такая, что у меня внутри все сжалось. На секунду она подняла глаза на меня. Только один взгляд.

И я в нем увидел столько боли, что мне захотелось вырваться из рук Виктора Петровича и пойти к ней. Просто подойти. Забрать ее оттуда, посадить рядом с Даней, закрыть собой от моей матери, от Валеры, от полиции, от всего этого проклятого коридора. Но она отвела взгляд и села на лавку рядом с сыном, прямо у двери.

Даня сразу подвинулся к ней, она положила ладонь ему на затылок, притянула ближе, и меня этим добило окончательно.

Блять. Сука. Что мать ей опять сказала?

Что можно было сказать женщине после всего, чтобы та, избитая, уставшая, с ребенком рядом, не выдержала и ударила? Я головой понимал, что мать заслужила.

Заслужила еще тогда, одиннадцать лет назад. Но видеть это было так неожиданно, так по живому, что я вообще перестал слушать, что твердит мне начальник.

— Шарапов, ты меня слышишь вообще? — Виктор Петрович резко дернул меня за рукав. — Саша, мы сейчас тебя отмазываем, понял? Сейчас. Пока этот лысый клоун не развернул тут жалобу, пока дежурный еще готов слушать, пока все видят, что ты за женщину встал, а не по пьяни морду бил. И через неделю ты уходишь.

— Не хочу, — сказал я, даже не глядя на него.

Смотрел только на Любу и Даню у двери. Она сидела, чуть наклонившись, будто сил держать спину уже нет, а сын был рядом, плечом к ней прижался и смотрел в пол.

Мой сын. Мой мальчишка, который сегодня вызвал полицию, потому что какой-то урод орал на его мать. И я должен сейчас слушать про корабль? Про выход? Про службу?

— Не хочу, — повторил я уже тверже. — Я в отпуске. Ты сам меня списал.

— Да хоть в монастырь я тебя списал, — зло ответил он. — Хватит дурить. Корабль будет готов, и ты придешь. Иначе тебе этот сегодняшний вечер так припомнят, что сам пожалеешь. Ты думаешь, я тут просто так стою? Я твою задницу прикрываю, Шарапов. Тебя сейчас можно оформить так, что мало не покажется. Ворвался, устроил драку, угрожал. Да, защищал женщину, да, ситуация на твоей стороне, но если начнут копать, тебе легче не станет. А мне еще объяснять, почему капитан первого ранга в отпуске бегает по квартирам и валит гражданских мужей на пол.

— Он ее ударил, — процедил я, поворачиваясь к нему. — При ребенке. При моем сыне.

Виктор Петрович моргнул. Я увидел, как до него дошло сука до конца.

Может, мать ему уже что-то успела сказать, может, он сам сложил два и два, но сейчас он посмотрел на Даню у двери, потом на меня, и лицо у него стало другим. Не добрым, нет. Он вообще добрым не был. Но в глазах мелькнуло понимание.

Или досада, что влипли мы все теперь глубже, чем казалось.

— Это твой пацан? — спросил он ниже.

— Мой.

— Мать твою…

— Вот именно.

Он провел ладонью по лицу, глянул туда, где моя мать все еще стояла, держась за щеку, а потом снова на меня.

— Значит так. Дело твое. Ты можешь сейчас пойти домой, можешь быть с ними, — он кивнул на Любу и Даню, — можешь изображать героя дальше. Или можешь посидеть, подождать в обезьяннике, пока наши очень быстрые коллеги будут разбираться в ситуации, опрашивать всех, писать бумаги, принимать заявление от того лысого, если он совсем дурак, и проверять, не надо ли тебя закрыть до утра для порядка. Я тебе сейчас говорю не как мамин… — он запнулся, скривился, — не важно как кто. Как начальник говорю. Не сейчас показывай характер. Сейчас выдохни, подпиши где надо, дай объяснение и иди к ним. А через шесть дней придешь на службу.

— Через неделю говорил.

— Уже шесть дней осталось, пока ты тут морды бил.

Я хотел послать его снова. Очень хотел. Прямо в лицо. Потому что он тоже был частью этой маминой жизни, этой ее сети, где все решали за меня. Он слишком давно крутился рядом, слишком хорошо знал мою мать, слишком удобно сейчас стоял в форме и распоряжался моей судьбой. Но я посмотрел на Любу.

Она сидела на лавке, закрыв лицо ладонью, Даня рядом что-то ей говорил, а она кивала, явно через силу. Я видел след от удара. Видел кровь. Видел, как она старается держаться ради сына, хотя сама на пределе.

И я понял, что если сейчас упрусь, начну качать права, полезу в драку уже с системой, меня правда могут оставить здесь до утра. А она выйдет из отделения одна. С сыном. После полиции, после Валеры, после моей матери в коридоре.

Я не мог. Не хотел. Мне надо было быть рядом с ними хотя бы сейчас. Хотя бы эту неделю. Хотя бы шесть дней. А потом… потом, значит, рейс.

Море. Корабль. Все как всегда. Только теперь уже не как всегда. Потому что на суше останутся не просто дела. На суше останется самое дорогое мне.

Я смотрел на нее и вдруг очень ясно понял, чего хочу прямо сейчас. Подойти, сесть рядом, забрать у нее эту дурацкую салфетку, посмотреть, насколько сильно разбита губа, вызвать врача, если надо, отвезти домой, уложить на диван, сделать чай, посадить Даню рядом и сказать им обоим, что все, этот урод больше не войдет.

Хотел прижать Любу к груди и закрыть ее от всех. Дать ей хоть минуту, где не надо держаться, не надо объяснять, не надо бояться, что со мной будет. Потому что я уже видел это в ее глазах.

Она не только за себя боялась. Она за меня боялась тоже. За мою службу, за разбирательство, за то, что Валера напишет заявление. А я хотел, чтобы она хоть раз подумала не обо всех вокруг, а о себе. Но Любка такой не была. Она и с разбитым лицом сначала кричала, что я не виноват.

— Куртку, — сказал я Виктору Петровичу.

— Что?

— Куртку мою дай.

Он посмотрел на меня с подозрением, но куртку протянул. Я выхватил ее из его рук, дернул на себя, потом встретился с ним взглядом.

Он ждал, что я снова начну спорить. Ждал, что сорвусь. А я уже принял решение. Не потому что он меня продавил.

Нет. Не дождется.

Просто сейчас рядом с Любой и Даней я был нужнее, чем в этом коридоре с гордой мордой и перспективой сесть на лавку за решеткой до утра.

— Буду через шесть дней, — сказал я.

Он коротко кивнул, будто именно этого и добивался. — И без фокусов, Шарапов.

— Фокусы закончились.

— Очень надеюсь.

— Зря, — бросил я уже на ходу, но спорить дальше не стал.

Я пошел к ним. По коридору, мимо моей матери, которая попыталась сделать шаг ко мне. Я даже не посмотрел в ее сторону. Если бы посмотрел, сорвался бы. А мне нельзя было.

Когда я подошел, сын первым поднял голову.

Я присел перед ними на корточки, чтобы быть ниже, чтобы не нависать. Посмотрел сначала на него.

— Ты молодец, — сказал я. — Полицию вызвал быстро.

Даня сглотнул и кивнул.

— Я думал… он маму…

— Ты все правильно сделал, — перебил я. — Слышишь? Все правильно.

Потом я посмотрел на Любу. Она пыталась отвернуться, будто не хотела, чтобы я видел ее лицо. Поздно. И эту ее боль, которую она опять пыталась спрятать за злостью.

Я протянул руку, но остановился на полпути.

— Люб.

Она подняла глаза.

— Тебя отпустили?

— Отпустили.

— А Валера?

— Валера пусть пока радуется, что живой.

— Саша…

— Я молчу, — сказал я. — При ребенке молчу.

Даня вдруг фыркнул. Совсем коротко, нервно, почти без улыбки, но я услышал. И у меня от этого внутри что-то дернулось. Впервые за этот вечер не от злости. От чего-то другого.

Люба тяжело выдохнула, прижала салфетку к губе и посмотрела куда-то в сторону, туда, где у стойки снова маячила моя мать. Я проследил за ее взглядом, потом вернулся к ней.

— Что она сказала?

Люба сжала губы.

— Потом.

— Люб.

— Потом, Саш. Не сейчас.

Я кивнул. Не стал давить. Хотя внутри снова закипало. Потому что если мать сказала что-то про Даню, про меня, про то, что Люба сама виновата, я… Нет. Потом. Сейчас не об этом.

Я поднялся и протянул ей руку.

— Пойдем. Дадим объяснения и уедем.

Она посмотрела на мою ладонь, потом на меня. Несколько секунд. Долго. Будто решала, можно ли ей сейчас опереться на меня. И это было больнее любого крика.

Потому что когда-то она прыгала мне в руки с пожарной лестницы без мысли, что я не поймаю.

А сейчас думала, можно ли взять мою руку в отделении полиции после того, как ее муж ударил ее, моя мать снова влезла в ее жизнь, а я вот такой явился и устроил драку.

Наконец она вложила пальцы в мою ладонь.

Я сжал их. Не сильно. Так, чтобы она знала: я рядом.

— Буду через шесть дней, — повторил я уже самому себе где-то внутри.

Потому что через шесть дней мне придется уйти.

Но до этого я не отойду от них ни на шаг.

Я стояла напротив этой желчной женщины в коридоре отделения и держалась только потому, что рядом был Даня.

Губа болела, нос снова начинал саднить, под глазами тянуло от усталости, голова после удара о шкаф гудела, а мне еще надо было стоять и слушать ее, потому что, видимо, одного Валеры на сегодня судьбе показалось мало.

Вот же песня…

Она подошла ко мне не сразу, сначала стояла возле мужчины в погонах, говорила с ним вполголоса, то и дело косилась на меня, на сына, на дверь кабинета, куда увели Сашу, а потом все-таки направилась к нам, и я уже по одному ее лицу поняла: добра ждать не стоит.

Ни извинений, ни раскаяния, ни хотя бы человеческого вопроса о том, что случилось.

Размечталась я, куда там.

Она смотрела на мое разбитое лицо так, как смотрят на грязное пятно на скатерти, и от этого меня начало трясти еще сильнее, чем в такси.

Даня сидел на лавке, сжимал рюкзак на коленях, и я специально встала чуть впереди, закрывая его собой, потому что не хотела, чтобы эта женщина даже взглядом до него дотронулась.

Не после того, как она одним своим “как лучше” вырвала у него отца на одиннадцать лет.

Она остановилась передо мной, поджала губы, окинула меня с ног до головы и сказала так, что у меня сразу зазвенело в ушах:

— Ну что? Пришла? Тебя тут ждали, что ли?

Я медленно повернула голову к сыну:

— Дань, отойди, пожалуйста, на минуту.

Он сразу понял, что сейчас будет не обычный разговор, встал нехотя, отошел к стене, но далеко не ушел, а я мысленно сказала себе: только не при нем, Люба, только держи рот на замке, не дай этой женщине устроить ребенку еще один спектакль.

Только вот она, конечно, не собиралась щадить ни меня, ни его.

— Нечего мальчика прятать, — усмехнулась она. — Все равно уже вырос, раз по отделениям с матерью катается.

— Не смейте говорить о нем! Вообще ни слова. Вы к нему никакого отношения не имеете.

 — Надо же, — протянула она и поправила ворот пальто, будто я ей не запретила лезть к моему сыну, а сделала замечание из-за ерунды. — Какая строгая стала. Раньше такой не была. Раньше глазками хлопала, Сашеньку ждала, ко мне за советами бегала. А теперь, смотрю, характер вырос. Только вид у тебя, Любовь, конечно... Кто тебе лицо-то так разукрасил? Муженек? Или ты опять сама все довела?

Я смотрела на нее и чувствовала, как в голове становится тесно от злости. Вот она. Та самая женщина, которой я когда-то верила.

Которая гладила меня по плечу, говорила, что я ей почти дочь, что Саша упрямый, но любит глубоко, что служба у него такая, надо потерпеть.

А потом тем же самым ртом сказала мне про другую женщину. Про беременность. Про то, что мне лучше не мешать.

— Вы пришли зачем? — спросила я. — Убедиться, что я плохо выгляжу? Убедились. Можете идти.

— Я пришла к сыну, — отрезала она. — Не к тебе. Ты всегда была временной неприятностью. Я тогда это понимала и сейчас понимаю. Саша тебе не пара был. Не пара. Я ему всю жизнь говорила. У него дорога, служба, положение, а ты… — Она снова посмотрела на мое лицо, на куртку, на руки, на ватный диск у носа и скривилась. — Ну вот и результат. С кем связалась, то и получила.

Я даже засмеялась.

— Не пара, — повторила я. — Вы за эти годы новых слов так и не выучили? Все одно и то же? Не пара. Не подходит. Не тот круг. Не та женщина. Вам самой не надоело?

— Мне надоело смотреть, как мой сын из-за тебя жизнь себе ломает, — резко ответила она. — Он мог нормально жениться, мог детей в семье растить, мог не таскаться за прошлым, если бы ты опять не появилась со своими бедами.

— Я появилась? — я шагнула к ней ближе, и она чуть дернула подбородком, но отступать не стала. — Это я появилась? Это я к нему домой пришла? Это я ему письма подсовывала? Это я сказала ему, что мне ничего не надо? Это я пришла к беременной девочке и сказала, что у ее мужчины другая?

— Не устраивай сцену, — процедила она. — Здесь люди.

— Люди? — я оглянулась по коридору, где действительно уже смотрели на нас: дежурная за стойкой, женщина с папкой, какой-то парень у автомата с водой. — Вот и отлично. Пусть люди слышат. Пусть слышат, как одна мать решила за сына, с кем ему жить, а потом одиннадцать лет молчала про родного внука.

— Не называй его так, — резко сказала она. — Еще неизвестно, что там у тебя за история.

— Что? — я даже переспросила, потому что на секунду не поверила своим ушам. — Ты прекрасно поняла. Сын вырос, похож — и что теперь? Саша мягкий на такие вещи, его этим можно взять. А ты всегда знала, куда ударить.

— Да вы больная, — выдохнула я. — Вы правда больная на всю голову.

Она усмехнулась, скотина, ни на секунду не сомневалась в себе.

— Ой, ладно тебе, — сказала она, махнув рукой. — Сволочь так сволочь, больная так больная. Зато я хотя бы со своим выродком по мужикам не таскаюсь.

Коридор для меня в эту секунду стал глухим. Я слышала только это слово. Выродком??? Моего Даню.

Я не подумала. Я не выбирала.

Рука поднялась сама, и пощечина вышла такая звонкая, что несколько человек в коридоре одновременно повернулись к нам.

Она схватилась за щеку и уставилась на меня с таким возмущением, как будто это я сейчас перешла черту, а не она назвала моего ребенка этим мерзким словом.

— Рот свой закрой, — прошипела я сквозь зубы. — И не смей так говорить о моем сыне. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Выродком ты своего внука назвала, поняла? Родного внука. Мальчика, которого сама лишила отца.

— Ты не имеешь права поднимать на меня руку, — прорычала она, а я уже не могла остановиться.

— Пошла нахер, стерва.

Она открыла рот, но я подняла руку, останавливая.

— Нет. Сейчас не вы говорите. Сейчас я. Вы уже наговорились тогда, когда решили за всех. Вы уже достаточно сделали. Теперь слушайте. Моего сына вы не тронете. Не подойдете к нему. И я не позволю вам еще и сверху свою желчь вылить. Хотите рыдать — идите к Саше. Хотите оправдываться — тоже к нему. Хотите рассказывать, какая я не пара, — расскажите зеркалу. Никто другой суку такую просто не вытерпит. Мне все равно. Но если вы еще раз откроете рот про моего сына, я забуду, что мы в отделении полиции. Поняли? Пощечина покажется вам сказкой.

Она смотрела на меня, прижимая ладонь к щеке, и в ее лице мелькало то зло, то растерянность, то привычное желание поставить меня на место.

Но я уже не та девочка, которая когда-то сидела у нее на кухне и слушала про “надо подождать”.

Не та далеко.

Я развернулась и пошла к сыну. Ноги дрожали, голова снова поплыла, губа противно пульсировала, но я шла.

Один шаг, второй, третий. Даня поднялся мне навстречу, и я увидела, что он все слышал. Конечно слышал. Что бы я ни делала, защитить его полностью уже не получилось.

Он смотрел на меня так внимательно, что я не выдержала и только тихо сказала:

— Все хорошо, Дань. Садись.

— Мам, она кто? — спросил он.

Я сглотнула, села рядом с ним на лавку и взяла его за руку.

— Потом, сынок. Я все объясню. Не сейчас.

Он кивнул.

Я подняла глаза и увидела Сашу в другом конце коридора. Он стоял рядом с тем мужчиной в погонах, который вывел его из кабинета, и смотрел на нас. На меня. На Даню.

Потом на мать, которая все еще стояла с рукой у щеки. По его лицу я поняла: он видел. И пощечину видел, и то, как я ушла.

Может, слов не слышал, но, наверное, догадался. А мне в этот момент стало страшно. Не перед свекровью. Не перед отделением. Перед тем, что будет дальше.

Валера наверняка уже там сочиняет, что он жертва, что Саша ворвался и избил его без причины, что я сама виновата, что Даня все перепутал.

А Саша офицер. У него служба.

Его и так держали, разговаривали с ним жестко, а теперь все это из-за меня.

Из-за моего мужа, моего дурацкого решения когда-то выйти за Валеру, чтобы у нас с Даней была семья в кавычках.

Я смотрела на Сашу и хотела крикнуть ему, чтобы он не лез больше, чтобы не портил себе жизнь, чтобы дал мне самой разобраться.

И одновременно хотела, чтобы он подошел, сел рядом и просто был тут.

Вот такая я молодец. Сама не знаю, чего хочу.

Только одно знала точно: сына я больше никому не отдам. И говорить про него, что он выродок — не позволю никому.

Мы приезжаем домой уже ночью.

Такой ночью, когда город наконец заткнулся, окна в домах потухли, а у людей осталась одна мечта — добраться до кровати и провалиться в сон.

Только мне почему-то не спится даже сейчас. Вообще нет ощущения, что надо.

Голова тяжелая. Губа болит. Лицо горит после удара.

Внутри вообще творится черт знает что.

Слишком много всего произошло за один день.

Я вылезаю из такси медленно. Саша уже стоит рядом с дверью, открывает ее сначала мне, потом Дане.

Сын выползает сонный, лохматый, с кругами под глазами. Держится молодцом, но я вижу — устал.

Господи, как же он устал. Ребенок должен был сегодня после тренировки прийти домой, поесть и играть в телефон, а вместо этого оказался в полиции и видел такое, чего детям видеть вообще не надо.

Мы идем к подъезду молча. Никто не разговаривает.

Даже Даня. Только возле самой двери он вдруг поднимает голову и спрашивает совсем обычным голосом, словно весь этот ужас остался где-то далеко:

— Мам, может бургер закажем?

Я даже улыбаюсь. Первый раз за весь вечер по-настоящему.

Потому что вот он, мой сын. Взрослые с ума посходили, а ему сейчас нужен бургер. Еще бы.

Нормальный горячий бургер. И мне, если честно, тоже.

— Сейчас все закажем, — говорю я и треплю его по волосам. — Двойной?

— Тройной, — бурчит он.

— После такого дня имеешь право.

Даня еще держится. Из последних сил, но держится.

Зевает, трет глаза, делает вид, будто ему интересно, что там бормочет телевизор, а сам уже спит с открытыми глазами.

Я смотрю на него и не могу насмотреться.

Сын. Мой сын. Одиннадцать лет, мать вашу.

Одиннадцать лет какой-то чужой мужик водил его за руку, ругал за двойки, покупал ему велосипед, сидел с ним за одним столом, а я в это время ходил по морям и был уверен, что женщина, которую люблю, просто взяла и вычеркнула меня из своей жизни.

От одной этой мысли кулаки сами сжимаются.

Хочется вернуться в отделение, взять мать за плечи и трясти до тех пор, пока она не ответит мне на один вопрос.

Зачем? Нахрена?

Что такого сделала Люба, что ты решила сломать две жизни сразу?

Чем она тебе помешала? Тем, что любила меня? Тем, что ждала? Тем, что родила моего сына?

Я ведь сегодня смотрел на Даню и видел себя в его возрасте. Упрямый взгляд.

Манера голову наклонять. Даже привычка молчать, когда внутри все кипит. Моего пацана растил кто угодно, только не я.

И за это я матери никогда не прощу. Никогда.

Хоть сто раз потом проси прощения, хоть на коленях ползай. Есть вещи, после которых дороги назад нет.

Она эту дорогу сама сожгла.

— Мам, я спать пойду.

Люба сразу поворачивается к нему.

— Иди, родной. Зубы почисть.

— Уже бегу.

Он поднимается с дивана, мнется возле меня пару секунд.

— Спокойной ночи… дядя Саша.

Слово режет слух.

Дядя.

Но я сам виноват. Столько лет меня рядом не было.

— Спокойной ночи, чемпион.

Я треплю его по волосам. Он улыбается и уходит в комнату.

Через несколько минут хлопает дверь, становится тихо.

Такая тишина, что слышно, как чайник на кухне щелкнул.

Мы остаемся вдвоем.

Я поворачиваюсь к Любе. Она сидит рядом, обхватив кружку ладонями, смотрит куда-то перед собой, но я вижу — мысли у нее совсем не здесь.

Она опять прокручивает сегодняшний день. Наверняка…

Валеру. Полицию. Мать мою. И меня. Господи… сколько же ей пришлось вынести за один вечер. Да и не за вечер. За херову тучу лет.

Я пересаживаюсь ближе. Совсем немного.

Так, чтобы между нами осталось всего несколько сантиметров.

Она поднимает на меня глаза. Уставшие. Красные.

И такие родные, что у меня дыхание сбивается. Передо мной уже не та девчонка, которая вылезала ночью из окна, а я ловил ее возле пожарной лестницы, боясь, что она шею себе свернет.

Не та, что смеялась в кинотеатре, когда нас с последнего ряда выгнал билетер.

Не та, что бегала по набережной босиком и спорила со мной до хрипоты.

Передо мной женщина, которая прожила без меня больше десяти лет.

Родила моего сына. Поднимала его одна. Плакала без меня. Радовалась без меня. Болела без меня.

И от этой мысли мне хочется самому врезать себе за то, что позволил так легко себя обмануть. Надо было искать.

Надо было плюнуть на все письма.

Надо было приехать, взять ее за плечи и посмотреть в глаза.

Я ведь знаю Кузнецову. Знал. Она никогда не ушла бы молча. Никогда. А я поверил бумажке. Бумажке, мать ее.

Я осторожно поднимаю руку и убираю прядь волос ей за ухо.

Она не дергается. Не отворачивается.

Просто смотрит на меня. Господи… сколько лет я мечтал просто коснуться ее. Без спешки. Без вокзалов. Без проводов. Просто вот так. Сидеть рядом.

— Кузнецова…

Она улыбается.

Совсем чуть-чуть.

— Что, Шарапов?

— У нас шесть дней.

Она молчит.

— Через шесть дней я уеду.

Люба опускает глаза.

— Знаю.

— Потом три месяца море.

Она кивает.

— Знаю.

Я беру ее ладонь. Холодная.

— Тогда давай проживем эти шесть дней так, чтобы мне потом было за что держаться. Мне не нужны красивые слова. Не нужны обещания. Я просто хочу наверстать хоть что-то. Хочу утром отвозить Даню в школу. Хочу вечером встречать вас дома. Хочу узнать, какой кофе ты теперь пьешь. Какие фильмы смотришь. Почему до сих пор складываешь руки точно так же, когда переживаешь. Хочу познакомиться с собственным сыном. Не за один вечер. Узнать, чем он живет. Что его бесит. О чем мечтает. Хочу, чтобы он перестал называть меня дядей, но не потому, что я заставлю. А потому, что сам однажды этого захочет.

По щеке Любы медленно скатывается слеза.

Я большим пальцем стираю ее.

— Саш…

— Что?

— Мне так больно думать, сколько времени мы потеряли.

Я усмехаюсь.

Только веселья в этой усмешке нет.

— Время украли. Сами мы его не теряли.

Она смотрит вопросительно.

— Не судьба нас развела, Люб. Не жизнь. Не обстоятельства. Мать моя. И я больше не собираюсь делать вид, что все это какая-то трагическая случайность. Нет. Она сознательно влезла туда, куда никто не просил. Решила, что имеет право распоряжаться моей жизнью. Решила за меня, кого любить. Решила за тебя, рожать одной или нет. Решила за Даню, будет у него отец или нет. Кто она после этого? Мать? Нет. Для меня мать так не поступает. Сегодня в отделении я смотрел на нее и вообще не узнавал человека, который меня вырастил. Потому что нормальная женщина, увидев тебя с разбитым лицом, подошла бы помочь. Обняла бы. Спросила, как ты. А эта… первым делом полезла тебя добивать. После всего, что уже натворила. После того как одиннадцать лет назад переломала нам жизнь. И знаешь что? Когда ты ей влепила… я даже не дернулся. Потому что видел — заслужила. Еще как заслужила. Пусть скажет спасибо, что ты оказалась добрее меня. Потому что я сегодня впервые в жизни смотрел на собственную мать и не чувствовал ничего, кроме злости.

Люба молча положила ладонь поверх моей.

— Не надо, Саш…

— Надо. Хватит ее оправдывать. Всю жизнь кто-то ее оправдывал. Отец. Я. Все вокруг. А итог один. Одиннадцать лет украденной жизни. Одиннадцать лет без сына. Я больше не собираюсь делать вид, что ничего страшного не произошло. Не получится. Слишком поздно.

Она придвигается ближе. Совсем немного. Наши плечи соприкасаются.

Я закрываю глаза на секунду.

Е-мае…

Как же мне этого не хватало.

— Кузнецова…

— Что, Шарапов?

Я улыбаюсь.

— Давай завтра вместе поедем на эту свадебную подготовку . Познакомишь меня со своими клиентами. Потом заберем Даню после школы. Съездим куда-нибудь поужинать. А на выходных снимем домик. Пожарим мясо. Посидим у костра. Ты расскажешь мне все, что было без меня. Я расскажу все, что было без вас. Не хочу больше терять ни одного дня.

Она долго смотрит мне в глаза, потом едва заметно кивает.

— Давай.

Я сжимаю ее ладонь крепче.

— И еще…

— Что?

— Можно я сегодня останусь?

Она улыбается уже по-настоящему. Такая красивая, даже с разбитым носом.

— Фильм сначала выбери, Шарапов.

— Это значит да?

— Это значит… оставайся. Надеюсь, ты не храпишь.

— Пойдем спать... Если честно, я сейчас усну прямо на диване.

— Пойдем.

Она поднимается первой. Я тоже встаю следом.

Мы идем в спальню медленно, будто специально растягиваем эти несколько шагов.

Люба открывает дверь, включает маленький ночник возле кровати, и комната сразу становится уютной.

Я задерживаюсь на пороге. Странное чувство. Когда-то давно я мечтал просыпаться рядом с этой женщиной каждое утро. Представлял нашу спальню. Наш дом. Нашу жизнь.

Потом решил, что этого никогда уже не будет. А сейчас стою в ее комнате и до сих пор не верю, что все происходит со мной.

Люба садится на край кровати и осторожно касается пальцами переносицы.

Я сразу замечаю.

— Болит? — Я присаживаюсь перед ней на корточки, осторожно беру ее за запястье, не давая снова трогать синяк, и заставляю посмотреть мне в глаза. Лицо за эти часы стало еще бледнее, под глазами залегли тени, а на переносице проступил темный след. Меня снова накрывает злость. — Только не говори, что ерунда. Я же вижу.

Она виновато улыбается и тихо вздыхает.

— Очень болит. — Люба пожимает плечами и пытается перевести все в шутку. — Но если честно... сейчас больше спать хочется, чем лечиться.

— Не получится.

— Почему?

— Потому что я тебе не дам.

Она вопросительно поднимает брови.

— Шарапов...

— Сиди здесь. — Я поднимаюсь, легко касаюсь ладонью ее щеки и, прежде чем выйти из комнаты, тихо добавляю: — Даже не думай без меня лечь.

— Есть, товарищ командир.

— Вот именно.

Я возвращаюсь через минуту с аптечкой, таблеткой и бутылкой воды. Люба, увидев все это, начинает смеяться.

— Господи... Я же не при смерти.

— Не при смерти. — Я сажусь рядом, открываю упаковку и вкладываю таблетку ей в ладонь. Наши пальцы соприкасаются, и я задерживаю ее руку в своей чуть дольше, чем нужно. — Но у меня сердце каждый раз переворачивается, когда я на тебя смотрю.

Улыбка медленно исчезает с ее лица.

Она молча запивает таблетку, ставит стакан на тумбочку, а потом неожиданно кладет ладонь мне на грудь.

— Я думала... ты никогда больше не приедешь. — Она медленно проводит рукой по моей футболке, словно сама проверяет, что я настоящий, а не очередной сон. В глазах появляются слезы, но она продолжает улыбаться. — Столько раз представляла себе этот вечер... Потом сама себя ругала. Говорила: "Хватит, Люба. Он давно живет своей жизнью". А сегодня ты лежишь рядом со мной... И знаешь... я до сих пор поверить не могу. Даже представить не могла, что еще хоть раз в жизни окажусь с тобой в одной кровати…

Кузнецова устраивается рядом сама.

Медленно ложится на бок, подтягивает под голову подушку и несколько секунд просто смотрит на меня.

Так внимательно, будто боится моргнуть. Будто стоит ей закрыть глаза — и я исчезну.

Я улыбаюсь ей, а самому до сих пор не верится, что все это происходит. Не где-то в голове. Не в воспоминаниях. Не в очередном сне, после которого просыпаешься с тяжелой грудью. Она рядом… на расстоянии вытянутой руки.

Я осторожно придвигаюсь ближе. Между нами остается всего несколько сантиметров. Люба сама сокращает их до нуля. Осторожно кладет ладонь мне на грудь.

Через футболку чувствуется тепло ее пальцев. Я накрываю ее руку своей и несколько секунд просто держу.

Ни один из нас не торопится что-то сказать. Слова сейчас только мешают.

— Я думала, ты никогда больше не приедешь. — Люба медленно проводит ладонью вверх по моей груди, останавливается на плече и грустно улыбается. Глаза блестят, но плакать она уже не хочет. Кажется, слез за сегодняшний день не осталось. — Столько раз представляла, что однажды услышу звонок в дверь... Потом сама над собой смеялась. Говорила: "Хватит, Люба. Он давно живет своей жизнью". А сейчас лежу рядом с тобой... и до сих пор не верю, что это правда.

Я не отвечаю сразу. Вместо этого поднимаю руку и очень медленно заправляю ей волосы за ухо.

Кончики пальцев скользят по виску, по щеке, задерживаются возле подбородка. Господи... сколько раз я вспоминал это лицо.

Каждую веснушку помнил. Каждую ямочку на щеках, когда она смеялась. И сейчас мне страшно убрать руку.

Кажется, отпущу — и она опять исчезнет.

— А я думал… Представлял, что если мы когда-нибудь встретимся, ты даже смотреть на меня не захочешь. Пройдешь мимо... будто меня никогда и не было.

Она качает головой, придвигается еще ближе и неожиданно утыкается лбом мне в плечо.

— Очень старалась. — Она тихо усмехается сама над собой, а пальцы продолжают лениво рисовать какие-то круги у меня на груди. — Каждый день старалась. Когда Даня спрашивал про папу. Когда по телевизору показывали корабли. Когда на улице встречала моряков. Я каждый раз говорила себе: "Все. Забудь его". А вечером ложилась спать... и вспоминала, как ты ловил меня под окнами. Как мы убегали в кино. Как сидели на пирсе до утра. Представляешь? Хотела помнить плохое, а память все равно подсовывала счастливые дни.

Я тихо смеюсь.

— А помнишь, как ты каблуком за пожарную лестницу зацепилась?

Она сразу поднимает голову.

— Господи... — На ее лице появляется такая живая улыбка, что я сам начинаю смеяться. — Я тогда решила, что точно вниз полечу.

— А я тебя поймал.

— Ты потом еще полчаса ворчал.

— Потому что ты сумасшедшая.

— Потому что мама меня не отпускала.

— А ты все равно лезла через окно.

— Потому что ты ждал.

Она произносит последние слова совсем тихо.

Я чувствую, как внутри снова становится тяжело.

— Всегда ждал.

Она поднимает руку и осторожно касается моей щеки.

— И сейчас дождался...

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Без разговоров. Без шуток. Только ее пальцы медленно скользят по моей щетине. Она словно заново запоминает мое лицо.

Я закрываю глаза на мгновение, потому что от этого простого прикосновения по всему телу проходит волна мурашек

Господи... я ведь действительно забыл, что такое, когда любимый человек касается тебя просто так. Без повода.

— Колючий стал. — Она улыбается уже веселее и легонько проводит ногтем по моей щеке. — Раньше ты гладкий был.

— Возраст.

— Стареешь, Шарапов.

— Кто бы говорил.

Она тихо смеется, но сразу морщится и прижимает ладонь к переносице.

— Ай...

Я моментально становлюсь серьезным.

— Сильно?

— Когда смеюсь...

— Значит, не буду тебя смешить.

— Нет. — Она быстро качает головой, берет меня за футболку и тянет обратно к себе, потому что я уже собирался отодвинуться. — Не уходи никуда. Мне хорошо вот так.

Эти слова проходят насквозь.

Я ложусь ближе, обнимаю ее одной рукой, очень осторожно, чтобы случайно не задеть лицо.

Она сразу устраивается у меня под боком, кладет голову мне на плечо и тихо выдыхает.

Я чувствую, как постепенно уходит напряжение из ее тела.

Еще час назад она сидела в отделении полиции, ругалась с моей матерью, переживала за сына, за меня, за все сразу. А сейчас просто лежит рядом. Слава Богу.

Я наклоняюсь и целую ее в макушку.

Она улыбается.

— Знаешь... — Люба не поднимает головы, продолжая слушать мое сердце. — Самое странное не то, что ты сейчас здесь.

— А что?

— Самое странное... что рядом с тобой мне опять двадцать. — Она тихонько сжимает пальцами мою футболку и смеется уже совсем осторожно. — И это ужасно несправедливо.

— Почему?

— Потому что утром проснусь... а мне снова тридцать с лишним, работа, свадьбы, счета, список покупок...

— А мне рейс через шесть дней.

Она сразу перестает улыбаться.

Пальцы на моей груди замирают.

Я понимаю, что зря сказал это вслух.

Люба поднимает голову и долго смотрит мне в глаза.

— Тогда давай... — Она осторожно касается губами моего подбородка, словно сама стесняется этого порыва. — Давай хотя бы эти шесть дней проживем так, чтобы потом было что вспоминать.

Я прижимаю ее к себе крепче.

— Не "что вспоминать", Кузнецова.

Она вопросительно смотрит на меня.

— А что?

Я улыбаюсь.

— Чтобы было ради чего возвращаться. Я ведь вернусь к тебе, если ты меня дождешься.

Я проснулась не сразу.

Сначала почувствовала тяжесть его руки на своей талии, потом грудь за спиной, к которой меня прижимало так бережно, будто я могла рассыпаться от одного лишнего движения.

Несколько секунд лежала с закрытыми глазами и боялась пошевелиться.

Не потому, что мне было страшно. Наоборот.

Мне было так хорошо, что даже сердце билось осторожнее, словно само не хотело спугнуть это утро.

Нос ныл противно, переносицу тянуло, губы пересохли, голова после вчерашнего дня казалась набитой ватой, а все равно я лежала и улыбалась, уткнувшись щекой в подушку.

Саша был рядом. Он правда лежал за моей спиной, обнимал меня и не отпускал.

Я осторожно повернулась к нему лицом, но тут же поморщилась, потому что нос отозвался болью, и Саша сразу открыл глаза, будто не спал, а всю ночь сторожил каждое мое движение.

— Болит? — спросил он хриплым после сна голосом и тут же нахмурился, глядя на мое лицо. — Люба, не ври.

— Болит, — призналась я и зачем-то засмеялась, но смех тут же ударил в переносицу.

Я зажмурилась, а он приподнялся на локте и так внимательно осмотрел меня, что стало даже неловко.

— Не смотри так. Я и без тебя знаю, что красавица сегодня на любителя.

— Ты у меня красавица каждый день, — сказал он и провел пальцами возле моего виска, не задевая синяк. — А вот за нос я все еще хочу кое-кому руки оторвать.

— Началось, — пробормотала я и спрятала лицо у него на груди, потому что от его слов по коже разошлась дрожь. — Моряк проснулся и сразу собрался кого-то калечить.

— Моряк проснулся с женщиной в руках, у которой разбит нос. Есть повод.

Я подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Волосы у него после сна лежали как попало, на щеке отпечаталась складка от подушки, футболка сбилась на плече, и в этом сонном, домашнем Саше было что-то такое, от чего у меня горло перехватило сильнее, чем вчера от всех разговоров.

Я столько лет видела его в памяти другим: молодым, загорелым, смеющимся на пирсе, потом злым в своих фантазиях, чужим, недосягаемым.

А утром он лежал в моей постели, щурился на свет из окна и держал меня так, будто это было самое правильное место для его рук.

Я осторожно коснулась пальцами его щеки, провела по щетине и улыбнулась, хотя нос снова отозвался болью.

— Колючий, — сказала я.

— Уже выяснили. Старею.

— Не кокетничай, Шарапов. У тебя это плохо получается.

— А что у меня хорошо получается?

Я сразу почувствовала, как щеки вспыхнули, потому что он смотрел на меня с таким мужским интересом, что все утро стало тесным, жарким и слишком близким.

Я ткнула его пальцем в грудь.

— Кофе тебе хорошо получается пить. Вот вставай и доказывай.

— Командуешь уже?

— А ты думал, я тебя просто так к себе пустила? У меня тут рабочая сила нужна. Кофе, пакеты, ужин, мужские руки в хозяйстве и поездка по работе.

— По работе точно нужнно ехать? — он прищурился.

— Твои друзья, Саш. Нужно утвердить зал, рассадку, декор, меню и еще тысячу мелочей, без которых потом невеста будет рыдать в телефон, а я виновата во всем, потому что организатор всегда виноват.

— Ты после вчерашнего собираешься ехать на свадьбу?

— Не на свадьбу. На организацию свадьбы. Это разные виды бедствия.

— Люба.

— Саша, я не могу не поехать. Это знакомые твои. Они мне доверили весь день. Там уже все забронировано, подрядчики ждут, нужно подписать окончательные правки. Если я сегодня лягу дома и изображу умирающего лебедя, завтра вся подготовка посыплется.

— Умирающий лебедь… ну-ну, Кузнецова.

— Вот только люди скажут, что организатор у них явился после драки.

— Люди скажут, что ты самая красивая.

Я замолчала. Он сказал это без насмешки, без лишней игры, будто другого ответа в природе не существовало.

Я отвернулась, чтобы встать, но он поймал меня за пояс халата и не дал сразу уйти.

— Куда?

— В зеркало посмотрю. Надо понять масштаб катастрофы.

— Я уже посмотрел.

— И как?

— Влюбиться можно.

— Ты необъективен.

— Наконец-то.

Я все-таки выбралась из его рук, накинула халат и пошла к зеркалу. Отражение встретило меня без пощады.

Синяк на переносице стал темнее, под глазами залегли тени, волосы после сна торчали в разные стороны, губы припухли, и вообще весь мой вид кричал: женщина вчера прожила отделение полиции, крики, ссору, слезы, ночь без сил и еще каким-то чудом встала утром.

Я осторожно провела пальцами возле переносицы и поморщилась.

— Что же мне люди скажут? — выдохнула я, глядя на себя в зеркало.

Саша подошел сзади.

Встал за моей спиной, положил ладони мне на талию и посмотрел на мое отражение поверх моего плеча.

В зеркале мы выглядели так, будто стояли вместе каждое утро много лет подряд: я в халате, и взъерошенными волосами, он в футболке, небритый, сонный, но весь такой счастливый возле меня.

— Упрямая ты.

— Ты так говоришь, будто это плохо.

— Я так говорю, потому что горжусь.

От этих слов у меня снова что-то защемило под ребрами.

Я отвела взгляд от зеркала, но Саша наклонился и поцеловал меня в висок. Не торопясь.

Так, чтобы я запомнила это прикосновение вместе с утренним светом, с запахом кофе, которого еще не было, с болью в носу и с ощущением его ладоней на моей талии.

— Сначала завтрак, — сказала я, поглаживая его руку. — Потом Даню отправим в школу. Потом магазин, потому что в холодильнике мышь повесилась. Потом поедем к ребятам, утвердим свадьбу. А вечером ты обещал приготовить нам вкусный ужин.

— Программа насыщенная.

— Добро пожаловать в мою жизнь, Шарапов.

— Мне нравится.

— Ты еще не видел мой список покупок.

— Я видел твою злость. Список меня не напугает.

За дверью ванной вдруг хлопнул замок, и Даня сонно протянул:

— Мам, у нас хлеб есть? Доброе.

Мы с Сашей одновременно посмотрели друг на друга и засмеялись.

Я быстро привела волосы в порядок, насколько это было возможно без настоящего чуда, умылась, осторожно обошла синяк кремом и вышла на кухню.

Даня уже стоял босиком, в школьных брюках и мятой рубашке, которую надо было гладить еще вчера, но вчера у нас была ситуация, которая вдруг решила перевернуться кверху дном.

Сын посмотрел сначала на меня, потом на Сашу, который вышел следом, уже натянув джинсы, но все еще с растрепанными волосами, и на кухне сделалось неловко на один короткий миг.

Не плохо. Просто непривычно. Даня привык видеть нас вдвоем с утра: я и он, чайник, бутерброды, мои вечные просьбы быстрее собираться. А тут за столом оказался еще один человек.

 Мужчина, который вчера вечером был для него «дядя Саша», а для меня — весь мой прошлый мир, вернувшийся без стука.

Мир, подобравший меня на трассе в ливень.

— Доброе утро, — сказал Саша первым и сел не на мое место, а на соседний стул.

— Доброе, — ответил Даня и покосился на него с интересом. — Вы кофе пьете?

— Пью.

— Мама крепкий делает.

— Я выдержу.

— Даня… — Я поставила чайник на плиту и обернулась к сыну. — Может, ты вообще сегодня дома останешься? После вчерашнего. Я напишу классной, что тебе нехорошо.

Даня застегивал пуговицу на рукаве и даже головы не поднял.

— Мам, мне нормально. У нас контрольная по математике. Если не пойду, потом сдавать отдельно придется.

— Но ты же вчера перенервничал.

— Ты тоже перенервничала, но сегодня на свадьбу едешь.

— Не на свадьбу, а по работе.

— Значит, я тоже по работе. У меня школа.

Саша прикрыл рот кулаком, скрывая улыбку, а я бросила на него взгляд, который должен был означать: только попробуй поддержать ребенка против матери.

Но Шарапов, конечно, поддержал. Просто сделал вид, что он тут ни при чем.

— Логика у парня железная.

— Спасибо, дядя Саша, — Даня сразу оживился и расправил плечи.

— Не за что.

— Вы оба сейчас договоритесь, — предупредила я, доставая кружки.

Саша посмотрел на него с такой едва заметной улыбкой, что у меня сжалось горло.

Они сидели за одним столом. Мой сын и его отец, хотя это слово еще не прозвучало вслух и висело где-то между чашками, хлебницей и сахарницей.

Даня тянулся к нему осторожно, не зная, куда поставить это новое чувство, а Саша смотрел на мальчишку так, будто старался не напугать ни его, ни себя.

Я резала хлеб, мазала масло на ломтик, слушала их короткие реплики и думала, что жизнь странная штука.

Вчера я могла потерять все, а сегодня варила кофе мужчине, которого когда-то любила так сильно, что потом много лет не могла вырвать из себя даже его имя.

Мы позавтракали без больших разговоров.

Даня торопился, жевал бутерброд на ходу, искал второй носок, потом тетрадь, потом сменку, которая, как выяснилось, лежала у него прямо под стулом.

Я ворчала для порядка, Саша пил кофе и с видом человека, попавшего в незнакомый порт, наблюдал за нашим утренним безумием.

В какой-то момент он поднялся, снял с вешалки Данину куртку и подал ему. Просто так. Без лишних слов. Даня замер на секунду, потом взял.

— Спасибо.

— Держи.

У двери сын вдруг обернулся ко мне:

— Мам, вы идите. Своими делами занимайтесь. Я после школы сам дойду. У меня ключи есть.

— Позвонишь, как выйдешь.

— Позвоню.

— И как дойдешь.

— Мам.

— Даня.

Он закатил глаза, но улыбался.

Потом повернулся к Саше, и я увидела, как между ними снова возникла та самая неловкая пауза. Даня переминался с ноги на ногу, сжимал лямку рюкзака, а Саша ждал, не давил, не лез первым. И тогда сын сам протянул руку.

— До свидания, дядя Саша.

Саша пожал ему ладонь. Не как маленькому мальчику, а как человеку, которого уважал.

— До свидания, Даня. Удачи с контрольной.

— Спасибо. Я нормально напишу.

— Не сомневаюсь.

Сын улыбнулся шире, потом быстро чмокнул меня в щеку, поморщился, увидев мой нос, и снова стал серьезным.

— Ты там… это… не падай больше.

— Постараюсь.

— И лед приложи.

— Да, командир.

— У вас тут все командиры, — сказал Саша.

Даня хмыкнул, открыл дверь и убежал вниз по лестнице.

Я еще несколько секунд стояла у порога, прислушиваясь к его шагам, пока они не растворились в подъезде.

Потом закрыла дверь, повернулась и поняла, что мы с Шараповым остались вдвоем.

Саша стоял посреди прихожей, смотрел на меня и улыбался так, будто ждал именно этого момента с самого утра.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один.

Я отступила к стене, но не потому, что хотела сбежать.

Просто организм решил, что стены теперь нужны для опоры, потому что Саша смотрел на меня слишком откровенно.

Он остановился рядом, положил ладони по обе стороны от меня, отрезая путь, и наклонился так близко, что я увидела темные ресницы, мелкие морщинки возле глаз и эту его наглую улыбку, от которой у меня всегда сдавали нервы.

— Эх ты.

Он вдруг развернул меня к себе боком и шлепнул по заднице.

— Саша!

Он даже не сделал вид, что раскаялся.

— Что?

— Ты что себе позволяешь?

— Мы вдвоем вроде бы только остались.

— И что теперь?

— Теперь могу позволить себе быть менее приличным.

— Александр Шарапов!

— Любовь Кузнецова, — передразнил он меня с самым невинным лицом. — Ты сама сказала: мужские руки в хозяйстве. Я проверял, все ли на месте.

День выжал из меня все силы до последней капли, и когда мы наконец-то вернулись домой, я уже не шла, а переставляла ноги на одном упрямстве.

Сначала магазин, потом встреча с ребятами, потом зал, рассадка, спор двух мам из-за цветов, жених, который каждые пять минут смотрел на часы, невеста с папкой референсов и глазами человека, который готов отменить любовь из-за оттенка салфеток.

Я улыбалась, объясняла, считала, сверяла, ставила подписи, удерживала чужое счастье на своих плечах, а Саша весь день был рядом и будто с интересом смотрел на мою жизнь со стороны.

Он носил пакеты, придерживал двери, забирал у меня папку, когда я начинала перекладывать ее из руки в руку, пару раз так глянул на администратора зала, когда тот попытался спорить по смете, что тот сразу вспомнил все обещанные скидки и нашел недостающие стулья.

Под конец даже невеста, смущаясь, сказала мне, что у меня очень представительный помощник,мол даже не думала, что Шарапов может быть таким галантным.

А я чуть не поперхнулась водой, потому что помощник в этот момент стоял за моей спиной с видом командира, который временно согласился участвовать в сухопутном бедствии ради одной упрямой женщины с разбитым носом.

Дом встретил нас обычным запахом прихожей,

Детскими кроссовками у стены, сумкой с продуктами, которую Саша поставил на пол, и той усталостью, после которой хочется сесть прямо на коврик и больше не вставать до нового года.

— Все, — выдохнула я, стягивая обувь. — Я сегодня спасла одну свадьбу, два семейных конфликта и меню без рыбы. Могу умереть.

— Рано, — Саша снял куртку и повесил ее на крючок. — У нас ужин.

— Шарапов, я тебе честно говорю, я сейчас могу съесть даже сырую картошку.

— Не оскорбляй повара.

— Повар еще ничего не приготовил.

— Повар устал смотреть, как ты весь день командуешь людьми, и теперь сам будет командовать кухней.

Он прошел на кухню, включил свет, закатал рукава и так уверенно разложил продукты по столу, будто не в первый раз хозяйничал именно здесь.

Я встала в дверном проеме и несколько секунд просто смотрела.

На его широкую спину, на руки, которые доставали мясо из пакета, на то, как он открывал ящик с ножами и сразу находил нужный, хотя утром еще не знал, где у меня лежит сахар.

В этом было что-то невозможное. Саша на моей кухне.

Не в памяти, не на пирсе, не в той юности, где все было горячо, страшно и безрассудно, а здесь: среди моих кастрюль, чашек, Даниных магнитов на холодильнике, пакета с гречкой, хлеба и салфеток, купленных по акции.

Он смотрелся здесь чужим и своим одновременно, как большая морская вещь, принесенная волной в маленькую квартиру, но почему-то именно рядом с ним кухня становилась другой.

Не только моей.

Я вдруг поняла, как сильно за эти годы привыкла делать все одна: одна тащить пакеты, одна думать, что приготовить, одна ругаться с сантехником, одна вытирать стол, одна слушать, как в холодильнике гудит мотор, когда Даня уже спит.

И сейчас от простого звука ножа по доске у меня защипало глаза.

— Ты чего там встала? — спросил Саша, не оборачиваясь. — Контролируешь?

— Да. Вдруг ты мне кухню взорвешь.

— В моряках без кухни не выжить.

— Ты на корабле готовил?

— Бывало.

— И никто не умер?

— Были жалобы на характер повара, но еда спасала ситуацию.

Я усмехнулась и прошла ближе.

Он уже натер мясо специями, включил духовку, нарезал лук крупными кольцами и вдруг… совершенно неожиданно, сделал шаг в сторону, будто под музыку, хотя никакой музыки в кухне не было.

Просто из старенького радио на подоконнике шуршала какая-то песня, то пропадая, то возвращаясь.

Саша покачнул плечами, повернулся ко мне, взял меня за руку и потянул к себе.

— Ты что делаешь?

— Танцую.

— С луком?

— С тобой.

— У тебя мясо.

— Мясо подождет.

— Саша, мясо не ждет. Оно потом сгорит, и Даня будет есть уголь.

— Не сгорит.

— Откуда такая вера?

— Потому что я рядом с плитой.

— Ты сейчас рядом со мной.

— Значит, мясу повезет меньше.

Я хотела возмутиться, но он уже обнял меня за талию, притянул к себе, и я уперлась ладонями ему в грудь.

После длинного дня тело сначала напряглось по привычке, будто ждало, что сейчас надо будет снова куда-то бежать, что-то объяснять, кому-то звонить, но Саша никуда не торопил.

Он медленно качнулся со мной в такт песне, потом еще раз, и кухня, с ее плитой, разделочной доской и пакетом картошки на стуле, вдруг стала похожа на самый странный танцпол в моей жизни.

Его ладонь лежала у меня на пояснице, большая, горячая, тяжелая, другая рука держала мою ладонь.

Я чувствовала его запах — специи, улицу, мужской одеколон, немного дыма от сковороды, — и от этого запаха грудь наполнялась чем-то забытым.

Не девичьей глупостью, не тем отчаянным ожиданием из двадцати лет, а тоской, которая много лет жила в костях, под кожей, в привычке не смотреть на моряков на улице слишком долго.

Я скучала по нему так, что сама себе не признавалась.

Скучала не только по поцелуям, не только по его рукам, не только по тем ночам, которые память бережно прятала от здравого смысла.

Я скучала по тому, как рядом с ним переставала быть человеком, который всегда должен справляться.

Рядом с ним мне хотелось на несколько минут снять с себя все: работу, счета, ответственность, страхи, списки, чужие свадьбы, Данины тетради, боль в переносице, годы без него.

Просто положить голову ему на плечо и позволить миру крутиться без моего участия.

— Устала? — спросил он, склонившись к моему уху.

— Очень.

 — Тогда стой. Я сам тебя потанцую.

— Так не говорят.

— У меня сегодня свой русский язык.

Я засмеялась, сразу поморщилась из-за носа, а он тут же остановился, заглянул мне в лицо и коснулся пальцами моих волос.

Убрал выбившуюся прядь за ухо, провел большим пальцем по виску, задержался у скулы.

Его прикосновения были такими бережными, что мне захотелось закрыть глаза.

Будто он не просто касался лица, а заново собирал меня после всего, что было вчера и сегодня.

После тех лет, где он существовал как больная заноза в сердце, которую я делала вид, что давно вынула.

— Какая ты красивая, — шепнул он.

— Саша, у меня синяк на пол-лица.

— Я вижу.

— И нос распух.

— И все равно красивая.

— Ты сегодня решил меня добить?

— Я сегодня решил говорить то, что должен был говорить чаще.

У меня дрогнули губы. Я опустила взгляд на его футболку, потому что смотреть прямо было трудно.

Слишком много он открывал во мне одним своим голосом, одним движением пальцев, одним взглядом, в котором не было жалости.

Только желание, нежность, злость на тех, кто меня обидел, и еще какая-то мужская решимость, от которой становилось страшно и сладко одновременно.

Я прижалась лбом к его груди, осторожно, чтобы не задеть нос, и почувствовала, как он выдохнул мне в волосы.

Его руки сомкнулись на моей спине. Не сдавили, а удержали.

Как тогда, много лет назад, когда он ловил меня под окнами.

Только тогда я была девчонкой, которая думала, что любовь всегда побеждает, если очень сильно верить.

А сейчас была женщиной, которая знала цену одиночеству, знала, как выглядят ночи без звонков, знала, как растет ребенок, когда рядом нет его отца, и все равно стояла на кухне у этого мужчины в руках и хотела забыть хоть на час, что завтра может снова принести боль.

— Я скучала, — выдохнула я ему в грудь. — Сильно скучала, Саш.

Он замер. Потом его ладонь поднялась выше, легла мне на затылок, пальцы вошли в волосы.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь.

— Тогда скажи.

Я закрыла глаза.

Слова шли тяжело, будто я вытаскивала их из того места, куда за долгие годы складывала все ненужное, опасное и слишком живое.

— Я скучала по глупостям. По тому, как ты смеялся. По тому, как спорил со мной из-за ерунды. По рукам твоим. По запаху. По тому, как ты смотрел, будто я одна на всем белом свете. Потом Даня рос, у меня были дела, работа, люди, свадьбы, чужие букеты, чужие клятвы, чужие первые танцы… А я иногда стояла в зале, смотрела, как жених берет невесту за руку, и думала: вот бы хоть раз не быть той, кто все организует. Хоть раз быть той, кого ждут.

Саша резко притянул меня к себе крепче.

— Я ждал.

— Поздно, — сказала я, но злости в этом слове уже не было. Только усталость. — И все равно… я скучала.

Он наклонился и поцеловал меня в волосы.

Потом в висок. Потом в щеку, рядом с синяком, так осторожно, что у меня дыхание сбилось сильнее, чем от любого настоящего поцелуя.

— Теперь буду рядом, пока ты разрешишь.

— У тебя рейс.

— У меня пять дней. Потом рейс. Потом возвращение.

— Ты так легко говоришь.

— Нелегко. Просто иначе я сам с ума сойду…. Без тебя, моя Любовь Кузнецова.

На плите что-то зашипело громче, и мы оба одновременно повернули головы.

Из духовки потянуло жаром и специями, сковорода с луком начала подозрительно темнеть по краям. Я ахнула.

— Мясо!

— Екарный бабай, — Саша отпустил меня и бросился к плите, схватил лопатку, перемешал лук и с таким серьезным видом спас содержимое сковороды, что я снова рассмеялась, на этот раз уже прижимая ладонь к носу заранее.

— Вот видишь! Я говорила, что сгорит.

— Не сгорело. Это легкая карамелизация.

— Это ты сейчас так обугленный лук называешь?

— Кузнецова, не мешай профессионалу.

— Профессионал чуть не устроил нам заказ доставки.

— От тебя трудно оторваться.

— Это правда.

Он обернулся на меня, и в глазах у него вспыхнуло такое довольство, будто я вручила ему медаль.

Потом достал из холодильника бутылку шампанского, которую мы купили совершенно случайно, хотя на самом деле не случайно, потому что я сама положила ее в корзину, делая вид, что беру «на всякий случай».

Саша посмотрел на этикетку, потом на меня.

— Откроем?

— У нас повод?

— Есть.

— Какой?

— Мы не спалили дом.

Я рассмеялась и кивнула.

Он открыл бутылку, пробка вылетела с хлопком, я вздрогнула, а он тут же поставил бутылку на стол и обнял меня одной рукой.

— Прости.

— Ничего. Просто неожиданно шустрый ты.

Мы пили шампанское на кухне, пока в духовке доходило мясо, а на столе лежали овощи, хлеб, зелень, сыр, и от всего этого обычного домашнего беспорядка у меня кружилась голова сильнее, чем от пузырьков.

Саша отрезал кусочек сыра, поднес мне к губам, и я сначала хотела взять руками, но он покачал головой.

Я посмотрела на него с укором, но съела прямо с его пальцев.

Он улыбнулся краем губ так, что мне захотелось бросить в него полотенцем, потому что нельзя было быть таким довольным от одной ерунды.

Потом он снова включил «мою волну», поймал другую песню, поставил бокал на стол и протянул мне руку.

— Еще один танец.

— Ты ужин готовишь или меня кружишь?

— Совмещаю.

— Опасный ты человек, Шарапов.

— Поздно заметила.

Я вложила ладонь в его руку, и он снова увел меня в этот смешной кухонный танец между столом и плитой.

Мы двигались совсем немного, потому что места было мало, но мне хватало.

Его рука на спине, моя щека у его плеча, его подбородок у моих волос, запах мяса из духовки, бокалы с шампанским на столе, вечер за окном.

Ох… я все эти годы ждала не абстрактного счастья. Я ждала его.

— О чем думаешь? — спросил Саша.

— О том, что мясо опять может сгореть.

— Врешь.

— Немного.

— Люба?

Я подняла голову.

— О том, что я очень долго жила без этого.

Он понял.

Я хотела еще отшутиться, но в этот момент за спиной щелкнул замок входной двери.

Мы оба вздрогнули и одновременно обернулись, только Саша успел быстро отойти на полшага, а я, как назло, все еще держала его за футболку.

В прихожей послышался шорох рюкзака, потом Даня заглянул на кухню.

Волосы у него были взъерошены после улицы, щеки красные от холода, в руках сменка, на лице — странная, взрослая и хитрая улыбка.

Он посмотрел на бокалы, на Сашу у плиты, на меня рядом с ним, на наши руки, которые мы не успели нормально убрать, и вдруг сказал:

— Я рад, что вы снова вместе.

Мы оба обернулись к нему не сразу, словно смысл слов дошел с задержкой.

Я застыла возле стола, Саша замер с полотенцем в руке.

Я смотрела на сына и не понимала, откуда он взял это «снова»,

— Ты о чем?

Даня улыбнулся шире, пожал плечами и повторил:

— Я рад, что вы снова вместе.

Я смотрела на сына и никак не могла понять, почему он сказал именно снова...

Слишком точное слово, от которого у меня пальцы сами разжались на Сашиной футболке.

Музыка из радио продолжала шуршать, в духовке доходило мясо, на столе стояли бокалы с шампанским, а мы втроем застыли посреди кухни.

Саша первым опустил полотенце на стол и повернулся к сыну всем корпусом.

Я видела, как он напрягся, как внимательно смотрит на Даню, как ждет ответа и уже заранее боится его услышать.

Меня тоже кольнуло нехорошее предчувствие.

Даня иногда мог ляпнуть что-нибудь от себя, додумать, услышать обрывок разговора, но сейчас он стоял слишком собранный, слишком взрослый, с этой виноватой улыбкой, которая появлялась у него только в одном случае — когда он уже что-то натворил и пытался понять, насколько сильно я буду ругаться.

— В каком смысле… снова? — спросила я, поставив бокал на стол. Рука дрогнула, стекло звякнуло о столешницу, и Даня сразу отвел взгляд. — Откуда ты вообще знаешь, что мы когда-то были вместе?

Сын переминался с ноги на ногу, потом снял рюкзак, поставил его у стены и почесал шею.

Я узнала этот жест. Так он делал, когда собирался признаться в чем-то неприятном.

Саша молчал, только отошел от плиты и встал рядом со мной, плечом коснувшись моего плеча.

Я почувствовала его присутствие и чуть выдохнула, хотя тревога уже засела под ребрами.

— Мам, ты только не кричи сразу, ладно? — Даня поднял на меня глаза, потом посмотрел на Сашу и снова на меня. — Я давно знаю, что был какой-то Саша. Просто не знал, что это он.

— Даня, откуда? — Я шагнула ближе, всматриваясь в его лицо. — Кто тебе сказал?

— Никто. — Он выдохнул и сел на край стула, уперев ладони в колени. — Я сам нашел.

— Что ты нашел? — Голос у меня стал резче, и сын втянул голову в плечи.

— Коробку.

Одного этого слова хватило. Я сразу поняла, о чем он говорит.

Та коробка стояла на верхней полке шкафа, за стопкой зимних вещей, куда я сама годами почти не заглядывала.

В ней лежали письма Саши. Старые фотографии. Билет из кинотеатра.

Засушенный клочок какой-то ерунды, которую я когда-то считала бесценной.

Все то, что я не смогла выбросить, хотя столько раз собиралась.

Я стояла посреди кухни, смотрела на сына и чувствовала, как подступает злость. Сразу и обида, и страх, и желание встряхнуть ребенка за плечи, и понимание, что он уже давно не малыш.

— Ты лазил в моем шкафу? — спросила я, медленно складывая руки на груди. — Без спроса?

Даня виновато кивнул.

— Полгода назад.

— Полгода? — Я даже переспросила, потому что эта цифра меня добила. — И ты молчал полгода?

— Я не знал, как сказать.

— Сначала объясни, зачем ты вообще туда полез.

Он покраснел, и я сразу поняла: сейчас будет еще одна новость.

— Я хотел денег взять, — пробормотал он и тут же поднял ладони, увидев мое лицо. — Немного! Мам, правда, совсем немного. У меня тогда девочка одна нравилась. Я хотел ей подарок купить. Думал, у дяди Валеры там заначка лежит. Он пару раз деньги в шкаф убирал, я видел.

Я закрыла глаза и на секунду прижала пальцы к вискам. Господи. Девочка. Подарок. Кража. Валерина заначка. И моя коробка. Все в одном признании. Хотелось одновременно отругать сына, обнять его и самой сесть, потому что ноги уже начинали слабеть.

— Данила, ты понимаешь, что собирался украсть деньги? — Я посмотрела на него строго, и он сразу опустил голову. — Не взять в долг. Не попросить. Украсть.

— Понимаю. — Он сжал пальцы между коленями и заговорил быстрее, боясь, что я перебью. — Я потом не взял. Честно. Я вообще денег не нашел. Нашел коробку. Там сверху фотография лежала. Ты молодая, рядом парень в тельняшке. Потом письма. Я сначала одно открыл, потом еще одно. Мам, я знаю, что нельзя было. Ты прости меня. Я тогда такой дурак был.

— Тогда? — Я невольно подняла брови. — Полгода назад ты был дураком, а сейчас резко поумнел?

Саша рядом кашлянул, скрывая усмешку, но я бросила на него такой взгляд, что он тут же сделал серьезное лицо.

Даня тоже понял, что шутки пока рано.

— Мам, я правда прочитал все, — признался он и посмотрел на меня уже без улыбки. — Все письма, которые там были. И понял, что ты его любила. Сильно. Там по каждому слову видно было. И он тебя любил. Писал, что вернется, что вы поженитесь, что будет дом, дети… Я тогда вообще не понял, почему вы не вместе. Думал, может, он погиб или пропал. Потом увидел фотографию получше, прочитал фамилию. Шарапов.

Он повернул голову к Саше.

Тот стоял рядом со мной, и лицо у него стало таким, что у меня самой перехватило дыхание.

В глазах появилась боль, которую он редко показывал.

Саша смотрел на сына и, кажется, уже не слышал ни радио, ни духовку, ни меня. Только его слова.

— Поэтому, когда я вас увидел возле подъезда, сразу вспомнил ту фотографию, — продолжил Даня, переводя взгляд с него на меня. — Сначала сомневался. На фото он молодой совсем, волосы другие, лицо другое. Потом вы начали разговаривать… Я видел, как ты на него смотришь, мам. Ты ни на кого так не смотрела. Даже на дядю Валеру.

Я сглотнула и отвернулась на секунду, потому что глаза защипало. Вот, значит, как.

Я столько лет думала, что прячу от сына все свои чувства, что он не замечает, как я живу рядом с мужчиной, которого уважаю привычкой, терплю из удобства и ни разу не люблю.

А он видел. Дети видят больше, чем мы думаем.

Они считывают паузы, взгляды, пустоту за ужином, напряжение в голосе, когда речь заходит о счастье.

— Ты поэтому ничего не сказал? — спросила я, вернувшись к нему. — Полгода молчал, потому что решил, что я до сих пор люблю какого-то Сашу?

— Да. — Даня кивнул, и голос у него стал тише. — Я понял, что тебе тяжело. И что дядю Валеру ты не любишь. Он меня тоже не любил. Я не просил, чтобы он меня сыном называл, но он вообще никогда не хотел быть рядом. Только делал вид, когда ему было удобно. А ты старалась, мам. Я видел. Просто у тебя не получалось с ним быть такой, как сейчас.

— Какой? — спросила я, хотя ответ уже знала.

— Счастливой.

Слово ударило прямо в грудь. Я отвернулась, но слеза уже скользнула по щеке. Потом еще одна.

Злость на сына за шкаф, письма и попытку стащить деньги никуда не делась, но поверх нее поднялось другое чувство — боль от того, что мой мальчик столько месяцев носил это в себе, смотрел на меня, молчал, пытался защитить от вопросов и сам складывал кусочки нашей жизни.

Я подошла к нему, взяла за плечи и притянула к себе.

Даня сразу обнял меня за талию и уткнулся лицом в живот, как в детстве, когда приходил мириться после какой-нибудь шалости.

— Дурачок ты мой, — прошептала я, гладя его по волосам. — В шкафы лазить нельзя. Деньги брать нельзя. Письма чужие читать тоже нельзя. Я тебя за это еще поругаю, когда перестану реветь.

— Я знаю, мам. — Он обнял меня крепче и тоже всхлипнул. — Прости. Я правда больше не буду.

— Я тебе поверю, когда ты мне все честно расскажешь про ту девочку и подарок.

— Уже не надо. Она с другим ходит.

— Ну хоть деньги не пропали зря, — выдохнула я сквозь слезы и почувствовала, как Даня тихо засмеялся у меня под рукой.

Саша все это время стоял рядом. Я повернула голову и увидела, что он смотрит на нас, сжав губы. По его щеке медленно прошла слеза.

Он не вытер ее, не отвернулся, не попытался скрыть.

Просто стоял и смотрел на сына, которого сегодня слышал так близко, может, ближе, чем за все эти дни. Даня заметил тоже.

Он выпрямился, вытер нос рукавом, за что я сразу нахмурилась, потом посмотрел на Сашу и чуть смутился.

— Я тогда еще кое-что понял, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — Когда увидел вас впервые рядом. Ну… не в первый раз вообще, а тогда, возле дома. Ты, мам, на него так посмотрела. И он на тебя. Я потом фотографию вспомнил и понял.

Саша сделал шаг к нему.

— Что понял? — спросил он, и голос у него сел.

Даня поднял голову. Несколько секунд смотрел ему в глаза, потом произнес уже без улыбки, без игры, очень серьезно:

— Что вы мой папа.

У Саши дрогнуло лицо.

Он выдохнул, провел ладонью по рту и присел перед сыном, чтобы оказаться с ним на одном уровне.

Даня стоял, напряженный, ждал реакции, а я держала его за плечо и сама едва дышала.

— Я твой папа, — сказал Саша, глядя ему прямо в глаза. Он положил ладонь сыну на затылок, притянул ближе и прижался лбом к его лбу. — И прости меня, сын… прости, за то, что меня не было. Я не знал. Клянусь тебе, не знал.

Даня не ответил сразу.

Потом обнял его за шею.

Саша прижал сына к себе так крепко, что у меня уже не осталось сил сдерживаться.

Я плакала, стояла рядом, гладила обоих по плечам и понимала, что жду этот момент всю жизнь, хотя никогда не позволяла себе его представить.

Мой сын держался за отца.

Саша закрывал глаза, уткнувшись лицом ему в волосы.

И среди этого домашнего вечера наша семья наконец собралась вместе — после чужих решений и долгой дороги друг к другу.

Следующие два дня проходят у нас одним длинным счастливым днем, в котором я путаю часы, забываю заряжать телефон и отвечаю клиентам лишь тогда, когда Саша напоминает, что деловые женщины тоже иногда должны смотреть на экран.

Мы откладываем все, что можно отложить, выключаем будильники, покупаем билеты в кино на дневной сеанс и втроем садимся на последний ряд с огромным ведром попкорна, хотя Даня сразу заявляет, что делить его будет по справедливости…

А справедливость в его понимании означает половину себе и оставшуюся половину нам с Сашей.

Фильм оказывается смешным, местами глупым, я пару раз прикрываю глаза от слишком громких сцен, а потом ловлю себя на том, что смотрю вообще не на экран.

Даня сидит между нами, запускает руку в попкорн, шепотом комментирует каждую вторую сцену, Саша наклоняется к нему, что-то отвечает, они начинают спорить, кто из героев поступил правильнее, и мне хочется навсегда оставить их именно такими.

Сына — с довольной улыбкой и крошкой на футболке. Сашу — с рукой на спинке Даниного кресла и глазами, которые каждый раз возвращаются к мальчику, стараясь взять за эти несколько дней все, что у него отняли за одиннадцать лет.

— Вы кино смотреть собираетесь? — шепчу я, наклоняясь к ним через сына, а Саша поворачивает ко мне голову и с деловым видом забирает из моих пальцев последнюю горсть попкорна.

— Мы обсуждаем важные мужские вопросы, Кузнецова. — Он отправляет попкорн в рот, получает от меня толчок локтем и ухмыляется, нисколько не стесняясь. — А ты нам мешаешь.

— Я вам мешаю? — возмущаюсь шепотом, протягиваю руку к ведру и обнаруживаю там лишь соль на дне. — Вы сожрали все и теперь еще меня обвиняете?

Даня закрывает рот ладонью, давясь смехом, а Саша поднимает пустое ведро и заглядывает внутрь с крайне озадаченным видом.

— Странное дело. Полное было. Наверное, женщина рядом съела.

— Какая женщина? — Я оглядываюсь по сторонам, изображая поиски подозреваемой, и сын уже трясется от смеха, стараясь не мешать остальным зрителям.

— Мама, ты слишком громко ищешь.

— Потому что преступники должны быть наказаны, — сообщаю я и незаметно щипаю Сашу за бок.

Он перехватывает мою руку, переплетает наши пальцы и оставляет их у себя на колене. После этого я уже не пытаюсь вырваться.

Сижу, чувствую его ладонь, слышу Данин смех и понимаю, что последние годы я существовала на маленьких бытовых радостях, приучая себя ждать от жизни меньше.

Сейчас счастья так много, что оно едва помещается в груди.

На следующий день Саша поднимает нас с утра и объявляет поездку в аквапарк, пока Даня в одних носках скользит по коридору, разыскивая плавки, а я стою у шкафа и пытаюсь вспомнить, куда убрала свой купальник после прошлогодней поездки.

Через два часа мы уже шагаем по мокрой плитке под грохот воды, визг детей и музыку, которую перекрывают крики людей на горках.

Даня тянет Сашу к бассейну, сразу показывает вышки, трубы и огромную воронку, при одном взгляде на которую мне хочется устроиться на лежаке и сообщить, что женщинам с пострадавшим носом запрещены любые вращения.

Саша выслушивает сына, кивает, оценивает глубину бассейна, потом спрашивает, умеет ли тот нырять.

Даня мнется, признается, что пробовал, но каждый раз набирал воду в нос, и через минуту они уже стоят по грудь в воде.

Я устраиваюсь на бортике, опускаю ноги в бассейн и наблюдаю, как Саша объясняет ему, когда вдохнуть, как оттолкнуться и куда направить руки.

Он терпеливо повторяет одно и то же, поддерживает Даню под живот, отпускает, снова ловит, когда тот выскакивает на поверхность с круглыми глазами и начинает отплевываться.

— Я сейчас утону, — Даня проводит обеими ладонями по лицу и смеется, а Саша придерживает его за плечо, давая отдышаться.

— Утонуть я тебе не дам. Воду носом пить тоже отучим. Еще раз.

— Может, хватит на сегодня? — спрашиваю я, уже готовая полезть к ним и забрать ребенка, однако Даня качает головой раньше отца.

— Мам, я сейчас сделаю. Дядя Саша сказал, я слишком рано голову поднимаю.

— Слушай инструктора, — сдаюсь я, хотя не свожу с них глаз. Саша снова показывает движение, Даня набирает воздух, ныряет и в этот раз проходит под водой несколько метров.

Выныривает он рядом со мной, хватает ртом воздух, убирает волосы со лба и кричит так, что люди на соседней дорожке оборачиваются:

— Получилось!

— Получилось, — подтверждает Саша, подходит к нему и ударяет ладонью о его ладонь. — Еще пару раз, и мать придется вытаскивать из воды тебе.

— Меня вообще никто никуда вытаскивать не будет, — заявляю я, поднимая подбородок, а Даня прищуривается, переглядывается с отцом, и я сразу понимаю: эти двое уже решили проверить мое утверждение.

Через полчаса я стою перед огромной синей горкой, держу надувной круг и проклинаю мужскую способность уговаривать женщину до тех пор, пока она не согласится на очевидное безумие. Даня уже уселся впереди, Саша устраивается за мной и обхватывает одной рукой за талию, а я вцепляюсь в ручки круга и еще раз пытаюсь договориться.

— Я передумала. — Поворачиваю голову к Саше, однако он сидит слишком близко, улыбается и своим видом сообщает, что отступление закрыто.

— Люба, мы сюда пятнадцать минут поднимались. — Он поправляет мою руку на ручке и прижимает к себе, когда работник аквапарка подталкивает круг к краю. — Я тебя держу.

— Это очень утешает перед смертью, — успеваю сказать я, а потом нас срывает вниз.

Горка заглатывает круг, вода бьет в ноги, Даня орет от восторга, я ору от ужаса, Саша смеется мне прямо в ухо, пока нас бросает из стороны в сторону.

Воронка встречает нас новым кругом ада. Мы носимся по стенкам, спускаемся ниже, меня разворачивает, волосы лезут в лицо, я теряю ручку, хватаю Сашу за колено и в самый неподходящий момент открываю рот.

Вода оказывается везде.

Я кашляю, пытаюсь вдохнуть, круг вылетает в бассейн, и мы втроем оказываемся в воде.

Саша подхватывает меня под руки, ставит на ноги, убирает волосы с моего лица, но вместо заботы на его физиономии появляется такая довольная улыбка, что я сразу понимаю, что он видел все.

— Только попробуй засмеяться, — предупреждаю я, кашляя и вытирая воду с глаз.

Саша сжимает губы, держится секунды три, потом сгибается от хохота. Даня рядом тоже начинает ржать, показывая, как я пыталась поймать воду ртом.

— Мам, ты так глаза открыла! — сын изображает мое лицо, и оба уже не могут остановиться.

— Отлично, — сообщаю я, выбираясь на бортик. — Семья называется. Женщина едва не погибла, а они веселятся.

— Кузнецова, ты хлебнула два глотка, — Саша идет следом, обнимает меня за плечи и целует в мокрый висок. — Зато теперь понимаешь Даню.

— Я понимаю только одно, что вы оба хулиганы!

— Мама, еще раз поедем? — спрашивает сын с такой надеждой, что я смотрю на него, потом на Сашу и сдаюсь.

— Один раз. И в воронке вы оба держите меня.

— Есть, — одновременно отвечают они, после чего мы снова идем к лестнице, смеясь и толкая друг друга плечами.

Из аквапарка мы выбираемся с мокрыми волосами, красными щеками и голодом, который уже невозможно перебить автоматом с шоколадками.

Заходим в кафе неподалеку, занимаем столик возле окна, заказываем бургеры, картошку и мороженое, хотя я предупреждаю, что после такого количества еды домой нас придется катить.

Даня берет огромный шоколадный рожок, Саша — три шарика разных вкусов, а мне заказывает клубничное, потому что помнит, какое я любила много лет назад.

Я сначала смотрю на стаканчик, потом на него, а он пожимает плечами и подвигает ложку ближе.

— Ты думала, я все забыл? — Саша опирается локтем о стол, следит, как я пробую мороженое, и по глазам вижу: ждет реакции.

— Я думала, мужчины забывают такое через неделю, — признаюсь я, снимая ложкой клубничный край. — Особенно мужчины, которые умудряются годами не замечать очевидное.

— Сейчас опять начнем ругаться? — Он тянется к моему стаканчику, получает ложкой по пальцам и с усмешкой забирает шарик у Дани. — Я вообще-то отдыхаю с семьей.

— С моей, — напоминаю я.

— Уже с нашей, — отвечает он и подмигивает сыну.

Даня кивает, поддерживая отца, и я понимаю, что осталась в меньшинстве.

После кафе мы заходим в магазин, покупаем домой два ведра попкорна, газировку, мармелад и еще одну упаковку мороженого, хотя никакой человек после нашего обеда не должен хотеть есть до завтрашнего дня.

Даня складывает покупки в корзину, Саша таскает пакеты, я иду рядом и слушаю, как они обсуждают фильм на вечер.

Все выглядит настолько просто, что мне становится страшно от собственной радости.

Эти дни закончатся.

Саша уедет.

Дом снова станет тише, его кружка останется в шкафу, куртка исчезнет с крючка, а я буду ждать звонков и считать недели.

В машине Даня болтает на заднем сиденье, перечисляя горки по степени опасности, Саша отвечает ему через зеркало, а я смотрю на фонари за окном и держу его руку, лежащую между нами.

Молчать долго не выходит. Он проводит большим пальцем по моим пальцам, бросает короткий взгляд и сразу понимает, куда делось мое настроение.

— Ты чего задумалась, Кузнецова? — спрашивает Саша, сжимая мою ладонь, пока машина останавливается на светофоре. — Только не говори, что устала. Я уже различаю твои лица.

— Да ничего, — начинаю я по привычке, но он поднимает бровь, и я сдаюсь. Поворачиваюсь к нему, разглядываю знакомый профиль, руки на руле, волосы, которые еще не высохли после бассейна, и признаюсь: — Просто не люблю с тобой прощаться. Никогда не любила. Даже когда ты уходил на один вечер, я злилась. Сейчас знаю, сколько дней осталось, и каждый час пролетает слишком быстро.

— Я ненадолго, Кузнецова, — Саша подносит мою руку к губам, касается костяшек и снова смотрит на дорогу.

В голосе у него пропадает шутка, зато появляется то, чему я хочу верить.

— Три месяца пройдут. Я вернусь. Теперь у меня мотивация такая, что корабль сам быстрее пойдет. — Он переводит взгляд в зеркало и подмигивает Дане.

Сын улыбается, кивает и отвечает с заднего сиденья:

— Мы будем ждать.

Я тоже киваю, сжимаю Сашину руку и отворачиваюсь к окну, пряча слезы. В этот вечер мы едем домой счастливые, с пакетами попкорна, газировкой и мокрыми купальниками в багажнике.

И я разрешаю себе думать только о том, что он вернется. Потому что теперь мы ждем его вдвоем.

Но кто бы знал, что скоро я не захочу, чтобы он возвращался.

Последние дни пролетели так быстро, что я не успела понять, куда они делись.

Еще вчера мы втроем возвращались из аквапарка с пакетами попкорна, смеялись в машине и спорили, какой фильм смотреть вечером, а сегодня утром я уже стояла босиком на кухне и красным маркером обводила на календаре дату, которую до этого старалась не замечать.

День, когда Саша уходил в море.

Календарь висел на холодильнике уже несколько лет, я записывала туда школьные собрания, рабочие встречи, стоматолога, дни рождения клиентов и все мелочи, которые легко вылетали из головы.

Теперь среди них появилась дата, от которой у меня сжималось горло.

Я провела маркером круг один раз, потом зачем-то еще раз, сделала линию толще и долго смотрела на нее, пока за спиной не раздались шаги.

Саша подошел ко мне со спины, обнял, прижал к себе и уткнулся носом в мои волосы.

Он уже успел принять душ, от него пахло гелем и кофе, который он варил на плите, пока я лежала в кровати и делала вид, что сплю.

— Не смотри на календарь так, Кузнецова, — произнес он, проводя ладонью по моему животу. — Он ни в чем не виноват.

— А кто виноват? — спросила я, накрывая его руку своей.

— Тот, кто решил сегодня от меня сбежать?

— Я не сбегаю. Мне домой надо заехать, вещи собрать, документы проверить. Потом еще в часть, там несколько подписей осталось, медкомиссию закрыть. После моей последней встречи с начальником мне уже ничего не… — Он осекся на полуслове, отпустил меня и потянулся за кружкой.

Я сразу повернулась к нему, потому что заметила, как изменилось его лицо.

— Что тебе не надо?

— Ничего особенного, — отмахнулся он, отпивая кофе. — Обычная бумажная возня перед выходом. Ты же знаешь, у нас без трех печатей даже чихнуть нельзя.

— Саша, — я продолжала смотреть на него, ожидая нормального ответа, но он лишь поставил кружку в раковину и поцеловал меня в висок.

— Люб, не накручивай себя с утра. Я съезжу, все соберу и вечером буду у причала. Корабль отходит из военного порта, туда посторонних далеко не пускают, но до пропускного пункта ты сможешь приехать. Там и попрощаемся.

Даня вышел из комнаты уже одетый, с рюкзаком на одном плече и бутербродом в руке.

Он торопился в школу, жевал на ходу и пытался застегнуть куртку, а Саша сразу направился к нему.

За эти дни у них появились свои привычки.

Саша проверял, взял ли Даня ключи, спрашивал про уроки, поправлял ему воротник и каждый раз напоминал не бросать рюкзак где попало.

Сын сначала ворчал, что я и без того контролирую каждый его шаг, но слушался и даже ждал этих коротких разговоров.

— Учись нормально, — сказал Саша, потрепав его по волосам. — И мать сегодня не доводи. У нее и без тебя настроение боевое.

— Я никого не довожу, — возмутился Даня, отступая от него и приглаживая волосы ладонью. — Это она сама нервная.

— Очень удобно, — отозвалась я, подавая сыну шапку. — Еще и виноватой меня выставили.

— Я вечером позвоню, — пообещал Саша, глядя на Даню уже без улыбки. — У причала долго не стойте, там ветер. И слушай маму.

— Сам слушай, — буркнул сын, но через секунду шагнул к нему и обнял.

У меня защипало глаза, когда Саша прижал его к себе, положил ладонь на затылок и несколько раз провел по волосам.

Он не говорил ничего лишнего, держал сына дольше обычного, а потом отстранился и постучал пальцем по его плечу.

— Давай, юнга. В школу опоздаешь.

Даня натянул шапку, вышел в коридор, но задержался у двери, ожидая Сашу.

Тот уже надел куртку, проверил карманы, забрал небольшую сумку, которую собрал еще вечером, и вдруг обернулся ко мне.

— Ты смотри, Любонька, — сказал он, прищурившись, хотя в глазах у него не было привычной насмешки, — вдруг это наша последняя встреча, и ты к вечеру решишь, что возвращаться мне не стоит.

Я сначала улыбнулась, решив, что он опять пытается спрятать тревогу за шуткой. Потом увидела, как крепко он сжал ручку сумки, и улыбка пропала.

— Не говори ерунду. — Я подошла ближе, поправила ему воротник и провела пальцами по щеке. — С чего мне передумывать?

— Мало ли. За день многое может случиться. — Шарапов наклонился, поцеловал меня в губы и задержался рядом.

— Сообщи мне тогда сегодня на пирсе. Или у пропускного пункта. Желательно до того, как корабль отчалит, чтобы я успел достойно пострадать.

— Я буду ждать тебя, — ответила я, обхватывая его за шею. — И сегодня, и через три месяца. Так что можешь не пытаться меня напугать.

Он выдохнул мне в волосы, сильнее прижал к себе, потом поцеловал еще раз и отпустил.

Через минуту они с Даней вышли вместе, переговариваясь в подъезде, а я осталась стоять в прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам.

Сегодня у меня был выходной, и я заранее решила провести его дома.

Мне хотелось занять руки, перестать смотреть на часы и не представлять, как Саша складывает форму, проверяет документы, подписывает очередные бумаги и готовится уйти туда, куда я не могла поехать следом.

Я начала с Даниного шкафа, потому что дверца уже несколько дней закрывалась только после сильного толчка.

Вытащила на кровать футболки, школьные брюки, толстовки, носки без пары и целую гору учебников, половину которых он, судя по всему, вообще не носил в школу.

На письменном столе обнаружилась еще одна стопка, и я сначала решила, что сын специально оставляет книги дома, пока не вспомнила его объяснение.

Они с соседом по парте договорились делить учебники пополам: один приносил математику и русский, второй — историю, биологию и географию.

Я тогда хотела возразить, рассказать про дисциплину и ответственность, но вовремя вспомнила себя в его возрасте.

Я тоже таскала далеко не все, половину тетрадей оставляла дома, домашнее задание иногда списывала на перемене и однажды умудрилась спрятать дневник в старой коробке на балконе, чтобы мама не увидела замечание классной руководительницы.

В школе я была еще той хулиганкой, поэтому читать Дане лекции о примерном поведении было бы лицемерием.

Я разложила вещи по полкам, выбросила старые бумажки, нашла под кроватью обертку от шоколадки, которую он обещал не есть перед сном, и отправила сыну фотографию с подписью: «Вечером поговорим».

Он тут же ответил тремя смеющимися рожицами и написал, что доказательств недостаточно.

После детской я перешла на кухню. Здесь сразу стало ясно, что последние дни готовил Саша.

Он прекрасно жарил мясо, варил кофе и мог соорудить ужин из того, что находилось в холодильнике, но после него кухня выглядела так, словно на ней работала целая смена поваров, ни один из которых не знал о существовании тряпки.

На дверцах гарнитура остались жирные отпечатки, возле плиты засохли брызги соуса, на столешнице лежала одинокая луковая шелуха, а конфорку украшал кофейный след, который я заметила еще утром.

Все эти дни мне было плевать. Я видела пятна, проходила мимо и выбирала вместо уборки диван, фильм, разговоры или возможность просто сидеть рядом с Сашей, пока он что-то рассказывал Дане.

Теперь дом опустел, и я взялась за тряпку с такой злостью, словно могла отмыть вместе с плитой свое дурное предчувствие.

Я протерла дверцы, разобрала шкаф с крупами, выбросила просроченные специи, которые Валера покупал для какого-то сложного торта и потом ни разу не открыл.

Имя бывшего мужа всплыло в голове внезапно, и я сразу отодвинула баночки в мусорный пакет.

Не хотелось сегодня думать о нем. Не хотелось портить день, который и без того давался мне тяжело.

Я как раз оттирала пятно возле ручки духовки, когда в прихожей раздался звонок. Сначала один короткий, затем второй, более настойчивый.

Я выпрямилась, вытерла руки о полотенце и посмотрела на часы. Для курьера было слишком рано, гостей я не ждала, Даня должен был вернуться только после обеда.

Первая мысль оказалась о Саше. Наверное, забыл документы или зарядку, которые вчера оставил у кровати.

Я даже улыбнулась, представляя, как он сейчас войдет и начнет обвинять меня в том, что рядом со мной теряет голову и забывает самые важные вещи.

Звонок повторился, теперь уже длинный, а следом в дверь постучали.

— Иду, — крикнула я, бросая полотенце на столешницу. — Можно было не ломать дверь.

Подойдя к прихожей, я посмотрела в глазок и замерла.

На площадке стояла незнакомая женщина.

Рядом с ней был мальчик лет семи или восьми в темной куртке и вязаной шапке.

Он держал женщину за руку, переминался с ноги на ногу и смотрел куда-то в сторону лестницы. Она подняла лицо к двери и снова постучала, уже костяшками пальцев.

— Вы кто? — спросила я, не открывая замок.

 Женщина приблизилась к двери, и я увидела ее лучше: уставшее лицо, сжатые губы, волосы собраны в хвост.

Она знала, куда пришла, и явно не собиралась уходить.

— Откройте, Любовь,… — начала она, затем поправилась, сделав короткую паузу. — Нам надо поговорить.

Я открыла дверь и несколько секунд просто смотрела на женщину, пытаясь понять, где могла ее видеть.

Лицо мне ничего не говорило.

Мальчик рядом тоже был незнакомым — худой, серьезный, в темной куртке, застегнутой до самого подбородка.

Он держал мать за руку и разглядывал коврик под ногами, не вмешиваясь и не задавая вопросов.

Женщина первой нарушила молчание, однако я все равно не сразу сообразила, что она обращается именно ко мне.

— Вы к кому вообще? — спросила я, придерживая дверь рукой и не собираясь пускать их внутрь. — Вы знакомая Валеры?

Если честно, мысли сразу метнулись к бывшему мужу.

Явно не соседка за солью пришла.

С такой недовольной миной не приходят и по имени так дерзко не называют.

Тем более, она знает мое имя… да. Откуда бы? Я не особо контактирую с теми, кто живет рядом.

После всего, что узнала о Холере, я уже могла поверить во что угодно.

В любовницу, в ребенка, о котором он молчал все эти годы, во вторую жизнь, которую вел за моей спиной.

Я даже успела подумать, что была бы рада, если этот мальчик окажется его сыном.

Валера наконец получил бы то, о чем столько говорил, а я избавилась бы от последнего чувства вины перед ним.

Женщина не дала мне закончить эту мысль.

Она толкнула дверь ладонью и шагнула на порог с таким видом, словно я занимала ее квартиру и теперь должна была объяснить, на каком основании здесь нахожусь.

— Мне сказали, что вы тут живете, — произнесла она, оглядывая прихожую, полку с обувью, детскую куртку Дани и мужскую куртку Саши, которую он оставил на крючке утром.

— Я не смогла промолчать. Мне очень интересно, почему вы проводите время с моим мужем.

Я сначала даже не поняла вопроса.

Слова прозвучали отчетливо, каждое дошло до меня, однако смысл не складывался.

Я смотрела на нее, потом перевела взгляд на мальчика и снова на женщину.

Что такое она несет, она что квартирой ошиблась?

Ни черта не понимаю?

Может это кого-то с работы жена? Но праздники… не помню, чтобы последний раз заказ делала мужчина.

В основном свадьбы, да женщины приходят с организацией детский дней рождений.

— Вы о ком? — переспросила я, чувствуя, как пальцы на дверной ручке начинают дрожать. — О каком муже?

Она усмехнулась, и эта усмешка ударила сильнее, чем ее наглость.

— Об Александре Шарапове. О ком же еще? — Женщина положила ладонь мальчику на плечо и слегка подтолкнула его вперед. — Это наш сын. А вы сейчас рушите нашу семью. Верните мне мужа и прекратите устраивать этот цирк.

Все, что она сказала дальше, слилось в один гул. Я перестала различать отдельные слова, машинально отступила и ухватилась за стену.

Ноги стали ватными, в висках застучало, перед глазами на секунду потемнело.

У Саши не было жены… ведь. Он сам говорил.

Все эти дни он жил у меня, оставлял вещи, строил планы, обнимал Даню, обещал вернуться через три месяца.

Это все ложь?

Не понимаю.

Я знала его слишком давно, чтобы поверить первой встречной, но женщина стояла на моем пороге с ребенком и произносила его имя без запинки.

— У него нет жены, — выговорила я, стараясь удержать голос. — Вы о чем вообще? Кто вы такая?

— Кто я такая? — Она резко открыла сумку, начала что-то искать, потом вытащила паспорт и раскрыла его прямо перед моим лицом. — Смотрите внимательно.

Я опустила глаза на страницу. Фамилия. Имя. Дата рождения. Затем отметка о браке. Черным по белому было написано, что брак зарегистрирован несколько лет назад.

Фамилия мужа — Шарапов. Имя — Александр. Отчество я прочитала дважды, надеясь, что ошиблась, что это другой человек, однофамилец, совпадение, глупая подделка.

Дата стояла настоящая. Печать тоже выглядела настоящей.

Я оттолкнула паспорт рукой и снова прижалась плечом к стене, потому что иначе могла просто сползти на пол.

— Это ваш сын? — спросила я, глядя на мальчика. Он был всего на пару лет младше Дани, может, на три.

Темные волосы, прямой нос, сжатые губы. Я искала в нем черты Саши, сама ненавидя себя за это, и находила сходство там, где его могло вообще не быть.

— Да, наш сын, — ответила женщина и убрала паспорт обратно в сумку. — И он прекрасно знает, что его отец сейчас бегает к другой женщине. Вы ведете себя, как последняя гулящая. У вас самой взрослый ребенок, был муж, вы должны понимать, что семью разрушать нельзя. Однако вы просто взяли и забрали наше время с Сашенькой. Драгоценное время, которое он должен был провести с сыном перед уходом.

Я слушала ее и не понимала, почему должна оправдываться перед женщиной, которую вижу впервые.

Еще утром Саша лежал рядом, целовал меня, обнимал Даню и говорил, что вернется.

Несколько часов назад я проводила его из этой квартиры.

Теперь на пороге стояла его жена и обвиняла меня в том, что я отняла у нее мужа.

— Вам лучше уйти, — сказала я, расправляя плечи. Руки продолжали дрожать, но я спрятала их за спину. — Сейчас же.

— А что вы мне сделаете? — Она сделала еще один шаг, окончательно заходя в прихожую. — Вызовете своего любовника? Или пожалуетесь ему, что законная жена посмела прийти?

— Я вызову полицию, — ответила я и потянулась к телефону, оставленному на тумбе. — Вы вошли в мою квартиру без разрешения и отказываетесь уходить.

— И что вы скажете полиции? — она рассмеялась, не отводя глаз. — Что вы любовница моего супруга, а я пришла задать вам несколько вопросов? Прекрасно. Давайте вызовем. Пусть все узнают.

— Не при ребенке, — напомнила я, взглянув на мальчика.

Он по-прежнему молчал, но теперь смотрел прямо на меня. В его лице не было ни удивления, ни обиды.

Только усталость, слишком взрослая для его возраста.

— А что ребенок? — женщина пожала плечами. — Мой сын знает, что его папа гуляет. И знает, кто в этом виноват. Вы.

— Не надо делать меня виноватой, — произнесла я и шагнула к ней, заставляя отступить к двери. — Я не знала о вашем существовании. Саша сказал, что свободен. У нас с ним своя история, которая началась задолго до вашего брака, и я ничего у вас не отнимала. Теперь выйдите из моей квартиры.

— Своя история? — Она скривилась и снова посмотрела на куртку Саши. Потом протянула руку, коснулась рукава и усмехнулась. — Даже вещи уже сюда перевез. Быстро вы его обработали. Смотрю как бы тебя не обрюхатил быстренько.

Женщина коситься и мне аж неловкой… ребенок… зачем она так при нем. Хабалка неадекватная.

Пауза.

— Так вот, слушайте внимательно. Если я еще раз увижу, что вы подходите к нему, звоните, пишете или храните у себя его вещи, вам мало не покажется. Я не позволю разрушить нашу семью из-за такой… — она окинула меня взглядом с головы до ног, подбирая слово, — из-за такой женщины, как вы. Я надеюсь, вы меня поняли. Я человек вспыльчивый. И то, как я отреагирую на следующую вашу выходку, вам не понравится.

Я остановилась совсем близко и посмотрела ей в глаза.

Страх никуда не делся, боль тоже, однако позволить ей унижать меня в моем доме я не могла.

— Вы мне угрожаете? — спросила я, медленно убирая ее руку с Сашиной куртки.

Женщина ухмыльнулась, поправила сумку на плече и потянула сына к выходу.

— Это еще очень мягко сказано.

Она развернулась, взяла мальчика под локоть и вышла на площадку.

Уже возле лестницы остановилась, посмотрела на меня через плечо и добавила:

— Я вас предупредила, Любовь.

Даня после школы ушел на тренировку, а я осталась дома одна. Еще минут десять после ухода той женщины я стояла в прихожей, смотрела на закрытую дверь и не могла заставить себя пошевелиться.

Потом дошла до ванной, включила свет и увидела себя в зеркале. Тушь растеклась под глазами темными полосами, губы дрожали, лицо стало совсем измученным, и от собственного отражения мне сделалось еще больнее.

Мамочки… второй раз. Он второй раз сделал со мной одно и то же.

Сначала отнял одиннадцать лет жизни, позволил мне поверить, что бросил беременную ради другой, а теперь вернулся, залез в мой дом, обнял нашего сына, говорил о семье, оставил здесь вещи — и снова оказался не тем человеком, которого я любила.

Я намочила ватный диск и провела под глазом, размазывая черную полосу еще сильнее.

Руки не слушались. Пришлось умываться несколько раз, пока вода не стала стекать с лица прозрачной.

Я смотрела на себя и пыталась понять, как вообще могла поверить ему так быстро. Где была моя осторожность? Где здравый смысл? Почему я не спросила прямо, свободен ли он, почему не потребовала доказательств, не полезла проверять? Потому что это был Саша.

Мой Саша, которого я ждала столько лет, которого любила даже тогда, когда убеждала себя в обратном.

Вот только теперь выяснилось, что никакого моего Саши давно не существовало. Был мужчина с женой, ребенком, который на несколько дней пришел в мою и позволил мне принять это за счастье.

Телефон завибрировал на стиральной машине. Я вздрогнула и не сразу решилась посмотреть на экран. Сообщение было от него.

В каюту я зашел уже после того, как корабль отошел от причала.

За дверью гремели шаги, кто-то таскал вещи, кто-то проверял оборудование, по связи передавали команды, а я бросил сумку возле койки и сел, не снимая формы.

Несколько минут смотрел в стену перед собой и не понимал, что вообще произошло за последний час.

Еще утром Любка целовала меня в прихожей, обещала ждать, поправляла воротник и смеялась над моей дурацкой шуткой про последнюю встречу.

Я оставил у нее часть вещей, потому что собирался возвращаться не в пустую квартиру, а домой.

К ней. К сыну. Впервые за много лет я уходил в море и точно знал, ради кого должен вернуться.

А потом она приехала к причалу в голубом платье, с заплаканными глазами, посмотрела на меня так, что у меня до сих пор мороз по спине шел, и сказала, что не хочет меня больше видеть.

Ни объяснений, ни обвинений, ни привычного Любкиного крика.

Всего несколько слов, после которых я поднялся на борт, ничего не понимая и даже не успев ее остановить.

Над столом висела фотография, которую я распечатал накануне.

Хотел взять несколько снимков, но остановился на одном.

На нем Даня стоял между нами после аквапарка, мокрый, довольный, с растрепанными волосами.

Одной рукой он обнимал мать, другой держался за мое плечо, а я смотрел не в камеру, а на него.

В тот момент даже не заметил этого. Только сейчас разглядел, что на снимке улыбаюсь сыну, и от этой улыбки стало еще хуже.

Я поднялся, подошел к стене и провел пальцем по краю фотографии. Мой сын.

Я мог произносить это хоть сто раз и все равно каждый раз останавливался на этих словах.

Мой мальчишка, которому уже одиннадцать лет.

Не младенец, которого можно уложить на сгиб руки, не малыш, которому я мог бы завязывать шнурки и читать перед сном, а взрослый пацан со своим характером, привычками, друзьями и твердым мнением по любому поводу.

Мне нравилось называть его сыном. Даже слишком.

Я ловил любую возможность вставить это слово в разговор, хотя старался не давить на Даню и не пугать его своей внезапной отцовской радостью.

Спрашивал у Любки, где сын, когда сын вернется, что сын любит на завтрак. Она несколько раз смеялась надо мной и просила не повторять одно и то же через каждое предложение, а я не мог остановиться.

Одиннадцать лет у меня не было права произносить это слово, а теперь оно принадлежало мне.

Мне нравилось разговаривать с Даней утром на кухне, пока Любашка собиралась.

Нравилось спрашивать про школу и выслушивать его длинные объяснения о том, почему учитель по математике неправильно понял ситуацию.

Нравилось спорить с ним о фильмах, музыке и спорте. Даня упирался до последнего, хмурился, доказывал, что я ничего не понимаю в современных играх, а потом сам придвигался ближе и просил рассказать еще что-нибудь про море.

Он не поддакивал мне из вежливости и не пытался понравиться. Если считал, что я не прав, так и говорил.

Если сердился, не скрывал. Если смеялся, то от души, запрокидывая голову совсем как Любка в юности.

Я только начал его узнавать. Узнал, что он терпеть не может вареный лук, прячет носки под кроватью и делает уроки под музыку, хотя мать уверена, что так невозможно сосредоточиться.

Узнал, что он боится глубины, но никогда в этом не признается, поэтому в аквапарке полез нырять, сжав зубы, лишь бы не показаться слабым передо мной.

Узнал, что после ссоры быстро отходит, а просить прощения стесняется и вместо этого приносит чай или начинает говорить о какой-нибудь ерунде.

Мне хотелось знать о нем все. Какой предмет любит, кто его лучший друг, почему бросил одну секцию и выбрал другую, кем хочет стать.

Хотелось приходить на его тренировки, проверять дневник, ругаться за двойки, учить его водить машину, а потом делать вид, что не переживаю, когда он впервые поедет один.

Я уже думал о вещах, до которых еще несколько лет, потому что впервые получил возможность думать о будущем не только на срок очередного похода.

А теперь Любка могла лишить меня всего этого. От одной мысли, что после возвращения Даня не откроет мне дверь, становилось тяжело дышать.

Я не мог обвинять ее в том, что она захочет оградить сына от меня. Если она решила, что я снова ее обманул, то и Даню ко мне не подпустит.

Она всегда защищала мальчишку и правильно делала. Только я не обманывал ее. Ни в этот раз.

Я пришел к ней со всем, что у меня оставалось, ничего не скрывал, не держал запасного выхода. За несколько дней перевез часть вещей, потому что хотел жить с ними.

После похода собирался окончательно съехать из своей квартиры.

Уже прикидывал, куда поставить Данин спортивный инвентарь, как освободить полку под свои документы и что делать с Любиной машиной, которую давно пора было нормально отогнать в сервис.

Мне были нужны их обычные проблемы, ее ворчание, разбросанные Данины учебники, кот, который ночью лез на подушку и пытался отвоевать мое место.

Все то, от чего другой мужик мог устать, я воспринимал как подарок, который едва не потерял навсегда.

Я снова сел на койку, уперся предплечьями в колени и закрыл глаза. Передо мной стояла Любка у причала.

Ветер бросал волосы ей на лицо, она убирала их рукой, но на меня смотрела не отрываясь.

В ее взгляде была такая боль, что я до сих пор не мог прийти в себя. Она не просто передумала ждать моряка.

Не испугалась трех месяцев разлуки и не решила, что наши отношения развиваются слишком быстро.

Любовь считала меня виноватым.

В чем-то серьезном.

В чем-то, о чем я сам пока не знал.

Я перебрал в памяти все последние дни, каждый разговор, звонок, сообщение. Мать не появлялась.

Валера после полиции не звонил.

Служебные дела Кузнецову не касались.

Утром она была рядом, а днем уже смотрела на меня как на человека, который второй раз сломал ей жизнь.

Значит, кто-то пришел к ней после нашего ухода. Или позвонил. Что-то показал, рассказал, убедил. И я обязательно выясню кто.

— Любка, ну почему ты не сказала? — выдохнул я, глядя на фотографию. — Почему сразу не спросила меня?

Она имела право злиться. Имела право ударить, обругать, потребовать объяснений. Я бы выслушал все.

Пускай при всем причале, пускай перед экипажем. Мне было плевать, кто и что подумает.

Но она оставила меня без единой зацепки, а теперь между нами вода, три месяца службы и невозможность сорваться назад.

Раньше море было единственным местом, где мне становилось легче. Здесь все подчинялось порядку: команда, задача, ответственность.

Сейчас оно только отдаляло меня от семьи, которую я едва успел обрести.

В дверь постучали. Я не сразу ответил, поэтому стук повторился сильнее.

— Товарищ капитан третьего ранга Шарапов, вас командир вызывает.

— Понял. Сейчас буду.

Я поднялся, провел ладонью по лицу, поправил форму и еще раз взглянул на фотографию.

Даня улыбался, Люба прижималась к его плечу, а я стоял рядом с ними, занимая место, которое считал своим.

Отступать я не собирался.

Три месяца пройдут. Я вернусь, найду Любовь и заставлю ее рассказать, что произошло.

Не для того мы потеряли одиннадцать лет, чтобы сейчас отдать еще хотя бы один день чужой лжи или очередному недоразумению.

До каюты командира я дошел быстро. Постучал, получил разрешение и вошел.

За столом сидел мой дорогой начальник, капитан первого ранга Воронов, человек, который несколько лет назад вытащил меня из такой задницы, откуда самостоятельно я бы уже не выбрался.

История могла закончиться судом, увольнением и реальным сроком, но Воронов тогда влез, поднял старые связи, заставил меня закрыть рот и четко выполнять его указания.

Он не оправдывал меня и не гладил по голове.

Сказал прямо, что спасает не дурака Шарапова, а офицера, который еще способен принести пользу флоту.

С тех пор я мог спорить с ним по службе, огрызаться и не соглашаться, но приказ выполнил бы любой.

Он отложил бумаги, снял очки и внимательно меня осмотрел. По его лицу сразу понял: вызвал не по служебному вопросу.

— Ну привет, Сашка, — произнес Воронов, откидываясь на спинку кресла.

— Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга.

— Ты присаживайся. Да рассказывай, как эти дни провел.

— Замечательно, — ответил я и остался стоять в проходе.

Воронов посмотрел на свободный стул, потом снова на меня.

Он умел молчать так, что человек сам начинал говорить, лишь бы прекратить эту пытку. Со мной обычно не работало, но сегодня сил на наши игры не было.

— Не юли, Шарапов, — наконец сказал он. — Нам с тобой три месяца ходить. Я не собираюсь все это время смотреть на твою траурную физиономию и гадать, кого ты похоронил перед отплытием. Садись.

Я медленно опустился на стул, сцепил руки и посмотрел на него.

— Никого не похоронил.

— Тогда что произошло?

— Женщина моя сказала, чтобы я не возвращался.

Воронов не усмехнулся и не полез с глупыми вопросами. Только нахмурился и несколько секунд изучал мое лицо.

— Та самая Любовь?

— Та самая.

— Мать твоего сына?

Я кивнул и сразу поправил его:

— Моего сына. Да.

Я вернулась домой вся разбитая и еще долго не могла поверить в то, что произошло.

По дороге несколько раз ловила себя на том, что вообще не понимаю, где нахожусь, куда иду и зачем.

Ноги сами несли меня вперед, руки сами открывали дверь, снимали пальто, ставили сумку у тумбы, а в голове все по кругу повторялись чужие слова, показанный паспорт и лицо Саши на причале.

Он смотрел на меня так, как смотрят на самого близкого человека, а я стояла напротив и говорила, чтобы он не возвращался.

До сих пор не понимала, как смогла произнести это вслух, как не сорвалась, не разрыдалась прямо там, не потребовала объяснений. Наверное, в тот момент во мне просто ничего не осталось.

Ни сил, ни здравого смысла, ни желания слушать очередную ложь.

Я видела перед собой мужчину, которого любила, и одновременно думала о женщине, назвавшей себя его женой, о мальчике рядом с ней, о документе, который она держала в руках, и от этой смеси боли, обиды и унижения меня трясло до сих пор.

Самочувствие было отвратительным.

Голова раскалывалась, в висках стучало, тело ломило, а внутри все сжималось так, что временами становилось трудно вдохнуть.

Я прошла в спальню, села на край кровати и закрыла лицо ладонями.

Всё это казалось мне странным, неправильным, слишком резко свалившимся на голову, но сейчас я просто не могла ни о чем думать.

Не могла ни строить догадки, ни разбираться в деталях, ни заново перебирать каждую фразу.

Единственное, что заставляло меня подняться, умыться и хоть немного привести себя в порядок, — необходимость встретить сына из школы.

Даня не должен был прийти домой и увидеть мать в состоянии, в котором я сейчас находилась.

Он и так только привык к мысли, что у него появился отец, только начал называть Сашу папой, только позволил себе к нему привязаться.

Я не имела права вываливать на него свои подозрения, пока сама не понимала, что правда, а что нет.

Я умылась холодной водой, несколько раз провела ладонями по щекам, надеясь, что краснота уйдет, но в зеркале всё равно отражалось опухшее лицо с покрасневшими глазами.

Когда хлопнула входная дверь и в прихожей раздались знакомые шаги, я еще стояла возле зеркала и пыталась натянуть на себя хотя бы подобие нормального выражения.

Не успела.

Даня появился в дверях, бросил на меня один быстрый взгляд и сразу остановился.

Он всегда замечал больше, чем мне хотелось.

Иногда делал вид, что не видит, иногда уходил к себе, если понимал, что я не готова говорить, но сейчас не ушел.

— Мам, ну ты чего ревешь? — спросил он и нахмурился, медленно стягивая с плеча портфель.

Я хотела отмахнуться, сказать, что просто устала или голова разболелась, но сил на новую ложь уже не было.

От его голоса в горле снова встал ком, и я отвернулась, чтобы не расплакаться сильнее.

— Грустно мне, — призналась я, проводя пальцами под глазами и понимая, что скрыть ничего уже не получится.

Даня внимательно посмотрел на меня, затем опустил портфель на пол и несколько секунд молчал.

Я уже приготовилась к вопросу, но он только тихо уточнил:

— Это из-за того, что папа ушел?

Я не смогла ответить и просто кивнула. От слова «папа» внутри опять всё болезненно сжалось.

Еще недавно я радовалась каждый раз, когда слышала его из уст сына, смотрела на Сашу и видела, как у него меняется лицо, как он пытается скрыть радость, но не может.

Теперь это же слово резало по сердцу.

Даня, видимо, решил, что я так переживаю из-за трехмесячной разлуки, и я не стала его поправлять.

Пусть пока думает именно так. Пусть не знает, что произошло на самом деле.

— Сейчас, — сказал он вдруг, подхватил портфель и быстрым шагом ушел в спальню.

Я осталась стоять в коридоре, не понимая, что он задумал.

 Через минуту он вернулся уже без куртки и портфеля, подошел ко мне и сел рядом на край кровати.

Сделал это с таким серьезным видом, что я невольно посмотрела на него внимательнее.

В его движениях иногда проскальзывало что-то Сашино: тот же прямой взгляд, та же манера сначала всё обдумать, а потом говорить.

— Мам, всё будет нормально, — начал Даня и положил ладонь мне на руку. — Он вернется. Вернется и будет себя хорошо вести. А если будет себя вести плохо, мы ему слабительного подсыплем.

Он произнес это совершенно серьезно, даже не улыбнувшись, и я несколько секунд просто смотрела на него.

Потом не выдержала и рассмеялась сквозь слезы.

Смех вышел слабым. Даня сразу расплылся в довольной улыбке, понимая, что добился своего.

— Сынок… — протянула я и покачала головой. — Что у тебя вообще в голове творится?

— Всё нормально у меня в голове, — возразил он, устраиваясь удобнее. — Зато ты смеешься. Значит, помогло.

Я притянула его к себе и крепко обняла. Он сначала замер, а потом обхватил меня руками за плечи и прижался.

В такие моменты я особенно ясно чувствовала, как быстро он растет.

Еще недавно сам приходил ко мне со своими страхами, а теперь сидел рядом и пытался успокоить меня. Неуклюже, по-детски, но так искренне, что у меня опять защипало в глазах.

— Хорошо, договорились, — сказала я, отстраняясь и вытирая щеку. — Если папа будет плохо себя вести, подсыплем слабительного.

— Вот и всё, — довольно отозвался Даня. — Проблема решена.

Он собирался уже встать, но я удержала его за руку.

— Подожди. Как в школе? На тренировке всё нормально?

— Нормально, — протянул он, сразу принимая скучающий вид, который появлялся у него всякий раз, когда я начинала подробно расспрашивать. — В школе всё нормально, тренировка нормально. Я сейчас в компьютер поиграю и потом уроки сделаю.

— Сначала уроки, потом компьютер, — напомнила я, хотя прекрасно понимала, что он всё равно поступит наоборот.

— Мам, ну я только немного, — начал он привычно торговаться, но, заметив мое лицо, смягчился и снова сел рядом. — Ладно, сделаю. Ты только не плачь больше.

Я провела ладонью по его волосам и посмотрела на него с благодарностью.

Он и правда был у меня замечательный. Со своим характером, упрямством, вечными просьбами купить вредную еду и нежеланием вовремя ложиться спать, но замечательный.

И сейчас, когда весь мир словно перевернулся, именно сын не давал мне окончательно развалиться.

— Хорошо. Ты у меня такой молодец, — сказала я и поцеловала его в висок. — Только чтобы мне на тебя в школе не жаловались.

— Я всё сделаю, — заверил он, а потом хитро прищурился. — А если не сделаю, ты папе пожалуешься?

Я едва заметно вздрогнула, но постаралась не показать этого.

— Пожалуюсь, конечно.

— Ну, папа в ближайшие три месяца мне ничего не сделает, — рассмеялся Даня и пожал плечами. — Пока он вернется, ты уже забудешь.

— Я ничего не забываю, — пригрозила я ему пальцем. — У меня память прекрасная.

— Да ладно тебе, мам, не переживай, — протянул он и снова обнял меня, уже сам. — Не дрейфь. Всё хорошо будет. Папа вернется.

Я положила подбородок ему на плечо и закрыла глаза. Он говорил это с такой уверенностью, что на мгновение мне самой захотелось поверить.

Просто поверить, что через три месяца Саша войдет в эту квартиру, бросит сумку у двери, подхватит Даню, прижмет меня к себе, и весь сегодняшний кошмар окажется ошибкой.

Но в голове тут же всплыло лицо той женщины, и я сжала пальцы на спине сына.

— Три месяца — это не так долго, мам, — продолжал Даня, поглаживая меня по плечу. — Сама знаешь. У нас вон четверть только идет. Пока контрольные, пока каникулы, он уже и вернется.

Я только кивнула, боясь, что если начну говорить, голос снова дрогнет.

— Спасибо, сынок. Ты у меня самый лучший на свете, — сказала я наконец. — Каким же я тебя хорошим воспитала.

Он отстранился, улыбнулся и важно ответил:

— Ну да. Это твоя заслуга.

— Скромный какой.

— Зато честный.

Я снова рассмеялась и слегка толкнула его в плечо. Он поднялся, направился к двери, но на пороге остановился и повернулся ко мне.

— Я пошел. Только, мам, если в магазин пойдешь, купи мне чипсы, пожалуйста.

— Опять ты со своей вредной едой, — вздохнула я, хотя уже знала, что куплю.

— Ну пожалуйста. Маленькую пачку.

— Хорошо, куплю. Только не засиживайся до ночи, а то завтра опять не выспишься и будешь весь день клевать носом.

— Не буду, — пообещал он, прекрасно понимая, что я ему не верю, и ушел к себе.

Через несколько минут из его комнаты донеслись знакомые звуки включившегося компьютера.

Я осталась сидеть на кровати и прислушивалась к ним, цепляясь за эту обычную домашнюю жизнь.

Даня что-то тихо бормотал, затем засмеялся, видимо, разговаривая с кем-то из друзей.

Всё вокруг продолжало жить, пока я пыталась понять, что делать дальше.

Как справляться с этим, как ждать три месяца, как смотреть сыну в глаза и не говорить, что его папа, возможно, совсем не тот человек, каким мы его считали.

Я сидела, плакала и снова прокручивала в голове сегодняшний день. Сначала мысли путались.

Я вспоминала женщину, паспорт, мальчика, ее угрозы, затем лицо Саши, его недоумение, когда я сказала, что не хочу его возвращения.

Мне хотелось закрыться от всего этого, не думать, не разбираться, просто принять, что меня опять предали, и попытаться жить дальше.

Но чем дольше я сидела, тем сильнее чувствовала: во всей этой истории было что-то слишком странное.

Почему эта женщина появилась именно тогда, когда Саша уже уехал? Она ведь знала, что он уходит в море. Знала, где и когда это произойдет.

Почему не пришла раньше, когда он был здесь, рядом со мной? Почему не дождалась его самого, не предъявила ему обвинения, не заставила объясниться?

Если она действительно его жена, если он действительно бросил ее с ребенком и завел другую семью, разве ей не хотелось посмотреть ему в глаза?

Разве не ему в первую очередь она должна была показать этот паспорт и потребовать ответа? Но она пришла ко мне. Одна.

В тот самый день, когда Саша уже не мог вернуться и ничего объяснить.

Я вытерла лицо и нахмурилась, вспоминая каждую деталь разговора. Она была уверена, что я не смогу связаться с ним сразу. Говорила быстро, давила, не оставляла времени опомниться. Показала документ, но держала его в своих руках.

Я видела фамилию, имена, печать, однако не проверила ничего.

Даже не попросила рассмотреть паспорт внимательнее.

В тот момент я была настолько потрясена, что поверила первому, что увидела.

А теперь, когда эмоции немного отступили, вопросы появлялись один за другим.

Почему Саша ничего не говорил? Мы были так близки.

Он хотел видеть сына, хотел жить с нами, перевозил вещи, строил планы.

Я видела, как он смотрел на Даню, как радовался каждому его слову, как учился быть отцом и боялся сделать что-то не так. Неужели всё это было театром одного актера?

Неужели человек мог настолько убедительно притворяться, каждое утро просыпаться рядом со мной, обсуждать наше будущее, говорить о возвращении и при этом знать, что где-то его ждут жена и другой ребенок?

Я пыталась представить это и не могла. Не потому, что слепо верила Саше, а потому, что слишком хорошо знала его.

Он мог быть резким, упрямым, порой грубым.

Мог замкнуться, уйти в себя, не сказать о том, что его беспокоит. Но жить годами в двойной лжи, смотреть мне в глаза и одновременно так же лгать другой женщине — это не вязалось с человеком, которого я любила.

И всё же паспорт я видела. Мальчик рядом с ней был.

Она называла конкретные вещи и говорила так, словно была уверена в каждой своей фразе.

Если это правда, если Саша действительно женат, если у них есть ребенок и они живут вместе, я не хотела, чтобы он возвращался. Именно поэтому и сказала ему это на причале.

Не хотела снова оказаться той женщиной, которую обманывают годами. Не хотела делить мужчину, ждать, пока он выберет, оправдывать его и слушать рассказы о том, что всё сложно.

Я уже пережила одиннадцать лет без него и переживу еще. Будет больно, тяжело, но я справлюсь.

Но если это неправда, всё будет иначе.

Я поднялась с кровати, подошла к окну и некоторое время смотрела во двор. Даня был прав: три месяца — это не вся жизнь.

За это время можно многое проверить.

Найти эту женщину, узнать, кто она, действительно ли состоит в браке с Александром Шараповым, откуда у нее паспорт и почему она появилась именно сейчас.

Я не собиралась ждать возвращения Саши, сидя дома и изводя себя догадками.

Рано было делать окончательные выводы.

Сейчас у меня были только чужие слова и собственная боль.

Этого недостаточно, чтобы разрушить всё окончательно.

Я глубоко вдохнула, вытерла последние слезы и посмотрела на телефон, лежавший на тумбочке.

Кажется, я уже знала свой следующий шаг.

Через день я ехала на свадьбу и всю дорогу пыталась убедить себя, что работа сейчас станет моим спасением.

Обычно так и бывало.

Стоило мне окунуться в чужой праздник, начать проверять списки, разговаривать с подрядчиками, следить за таймингом, успокаивать взволнованную невесту и отца жениха, который обязательно в последний момент вспоминал, что забыл коробку с кольцами или документы в другой машине, как собственная жизнь отходила на второй план.

В день свадьбы у меня не было права быть Любой, у которой болело сердце, которая не спала вторую ночь и по кругу вспоминала лицо Саши перед отплытием.

Я должна была стать организатором.

Человеком, который знает, где находятся запасные свечи, когда вынесут торт, кто встретит музыкантов и чем занять гостей, если молодожены задержатся на фотосессии.

Только сегодня привычное переключение не срабатывало. Я держала руль, смотрела на дорогу, а перед глазами всё равно вставал он.

Его недоумение. Его боль. То, как он всматривался в меня, пытаясь понять, что произошло, и не мог.

А я не дала ему ни одного объяснения. Просто сказала, чтобы не возвращался.

На заднем сиденье лежала папка с документами, планшет, запасная косметичка для невесты, нитки, иголки, пластыри, таблетки от головной боли и еще десяток вещей, без которых, как показывает опыт, нельзя выезжать ни на одну свадьбу.

У других в багажнике лежали красивые туфли и подарки, у меня — удлинители, скотч, запасные батарейки и коробка с маленькими булавками, способными спасти платье за несколько сотен тысяч.

Я усмехнулась этой мысли и почти сразу перестала улыбаться.

За последние годы я организовала столько свадеб, что давно сбилась со счета.

Видела невест, которые плакали от счастья еще до церемонии, женихов, тайком репетировавших клятвы в туалете, родителей, едва державшихся на ногах от волнения.

Я создавала для людей день, который они потом называли самым счастливым в жизни. Подбирала музыку, свет, цветы, помогала составить клятвы, напоминала фотографу поймать нужный момент, а сама так и не получила ничего подобного.

У нас с Сашей свадьбы не было.

Ни тогда, одиннадцать лет назад, когда мы были слишком молодыми и уверенными, что впереди еще всё успеется.

Ни сейчас, когда судьба каким-то чудом вернула его мне не будет.

 Мы только начали привыкать друг к другу, только позволили себе говорить о будущем, только Даня стал называть его папой, а я уже потеряла всё.

Возможно, потеряла сама. Собственными словами. Из-за женщины, которой поверила, не задав ни одного лишнего вопроса.

Я припарковалась возле ресторана, несколько секунд посидела в машине, собираясь с силами, а потом посмотрела на свое отражение в зеркале.

Визажист из меня, конечно, никакой, но следы бессонной ночи я замазала настолько хорошо, насколько смогла.

Глаза всё равно оставались тяжелыми, а лицо казалось чужим. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем выйти.

Сегодня никто не должен был увидеть, что происходит у меня внутри. Это был день других людей. Их праздник. Их начало семеной жизни.

И я не имела права приносить сюда свое несчастье.

Ресторан выбрали красивый, светлый, с большим залом и террасой, выходившей в ухоженный сад.

Еще несколько месяцев назад мы с невестой выбирали между этим местом и загородным комплексом, но в итоге остановились здесь из-за высоких окон и огромного количества воздуха.

Декораторы уже закончили оформление.

По залу тянулись композиции из белых и кремовых цветов, между ними стояли тонкие свечи в прозрачных подсвечниках, а над столом молодоженов свисали легкие ветви зелени.

Всё выглядело нежно, дорого и при этом не кричало о стоимости. Именно этого мы и добивались.

Невеста терпеть не могла излишнюю роскошь, но хотела, чтобы ее свадьба выглядела так, словно происходила в красивом европейском кино.

— Любовь Сергеевна, доброе утро! — администратор ресторана подлетел ко мне еще у входа, держа в руках рацию и папку. — Флористы закончили, фотограф уже на месте, ведущий будет через двадцать минут. По кухне всё готово, кроме горячего, его начнут ближе к приезду гостей.

— Доброе, — я кивнула, сразу включаясь в работу. — Фуршет на террасе выставляем за сорок минут. Шампанское пока не открывать, на солнце быстро нагреется. Где невеста?

— В комнате наверху. Визажист заканчивает.

— Жених приехал?

— Пока нет. Его машина задерживается.

— Позвоните водителю и уточните, на сколько. Только не говорите невесте, если там меньше пятнадцати минут. Ей сейчас и без этого есть о чем переживать.

Я прошла в зал, остановилась у первого стола, поправила карточку с именем гостя и внимательно осмотрела расстановку.

На двух стульях ленты были завязаны чуть слабее, чем на остальных. Официант тут же заметил мой взгляд и подошел.

— Здесь поправьте, пожалуйста. И проверьте все остальные. Не хочу, чтобы к середине вечера они сползли на пол.

— Конечно.

Дальше всё завертелось в привычном ритме.

Я поговорила с фотографом, уточнила маршрут съемки и попросила не задерживать пару после церемонии.

Проверила звук у музыкантов, потому что саксофон в дальнем углу зала почему-то звучал тише, чем на репетиции.

Нашла ведущего, который приехал на десять минут раньше таймминга и уже успел выпить кофе с барменом.

Просмотрела вместе с ним тайминг, еще раз напомнила, что родители жениха не любят длинных тостов и что дедушку невесты нельзя вытаскивать на конкурсы, даже если он сам начнет уверять обратное.

Потом поднялась к невесте.

Она стояла у окна в одном нижнем платье, пока визажист закрепляла последние пряди, и выглядела такой счастливой, что у меня болезненно сжалось сердце.

Лицо у нее светилось, щеки порозовели, а на губах всё время появлялась улыбка, которую она даже не пыталась скрывать.

Рядом суетилась ее мама, то поправляя платье, то проверяя букет, то в десятый раз спрашивая, точно ли приехал жених.

— Любовь! — невеста сразу протянула ко мне руки. — Ну как там?

Я подошла ближе, осторожно взяла ее за пальцы, чтобы не задеть свежий маникюр, и заставила себя улыбнуться.

— Там всё прекрасно. Зал готов, терраса готова, музыканты на месте. Жених едет и, судя по всему, нервничает сильнее вас.

— Правда? — она рассмеялась, а потом тут же прикусила губу. — Я сама сейчас упаду.

— Не упадете. У вас для этого слишком дорогое платье, — я поправила край фаты на ее плече. — Вы сегодня невероятная.

Она посмотрела на себя в зеркало, и в ее глазах появилось то самое выражение, которое я видела у многих невест. Счастливое неверие.

Женщина словно не могла до конца понять, что этот день действительно наступил. Что еще несколько часов — и она станет женой любимого человека.

Мне стало трудно дышать.

Я отвернулась к столику с косметикой, делая вид, что проверяю, всё ли лежит в запасной сумочке.

Когда-то я тоже думала о белом платье. Не о дорогом ресторане и не о сотне гостей. Мне было всё равно, где и как.

Я хотела только стоять рядом с Сашей и знать, что он выбрал меня.

Что больше никто не сможет развести нас по разным сторонам, соврать, заставить усомниться. Какая глупость.

Нас развели без всякого труда. Один раз его мать. Второй раз — женщина, которая пришла ко мне с паспортом тыкать мне в лицо.

Возможно.. развели как лохов, блин.

— Любочка, всё хорошо? — невеста заметила, что я замолчала, и тревожно посмотрела на меня через зеркало.

— Конечно, — я тут же выпрямилась. — Просто думаю, куда убрать вашу помаду, чтобы она была под рукой после церемонии.

Она успокоилась, а я снова спряталась за работой.

Попросила маму невесты не трогать фату, потому что визажист уже всё закрепила.

Нашла подружку, которой поручили носить косметичку.

Проверила букет, ленты, коробочку с кольцами. Всё было на месте. Всё шло именно так, как должно было идти.

Кроме моей жизни.

К приезду гостей ресторан окончательно ожил. На террасе зазвучала музыка, официанты вынесли подносы с канапе и бокалы, на дорожке появились первые родственники.

Кто-то обнимался, кто-то уже фотографировался у арки, женщины поправляли друг другу волосы, мужчины шутили и поглядывали на часы.

Я переходила от одной группы к другой, отвечала на вопросы, провожала пожилых гостей к столикам, объясняла, где оставить подарки.

Мне удалось почти полностью отключиться от собственных мыслей.

Я следила за тем, чтобы у входа не образовалась толпа, фотограф успевал снимать всех желающих, а родители невесты не начали встречать каждого гостя лично и не выбились из сил еще до церемонии.

Проблема, конечно, появилась. Без нее не обходилась ни одна свадьба.

— Любовь Сергеевна, можно вас на минуту? — администратор ресторана подошел ко мне с таким лицом, что я сразу поняла: случилось что-то неприятное.

— Что?

— На кухне сломался кран. Вода идет плохо, сейчас пришлось перекрыть часть линии.

Я прикрыла глаза и посмотрела на часы. До церемонии оставалось меньше часа, до горячего еще несколько, поэтому паниковать было рано.

— Мастер вызван?

— Уже едет.

— Сколько?

— Минут двадцать пять.

— Хорошо. До его приезда используйте воду из соседнего блока. Фуршет уже готов, посуду пока не трогаем, грязную складываем отдельно. Невесте и родителям ничего не говорим. Как только мастер будет на месте, сразу позовите меня.

— Думаете, успеем?

— Успеем. На какой свадьбе нет проблем? — я посмотрела на него и слегка улыбнулась. — Главное, чтобы гости о них не узнали.

Администратор заметно выдохнул и ушел, а я еще несколько минут проверяла, всё ли действительно не критично. Когда убедилась, что кухня справляется, вышла на террасу.

Мне нужно было хотя бы минуту постоять в стороне, вдохнуть воздух и привести мысли в порядок.

Солнце поднялось выше, свет ложился на белые скатерти и цветы, гости смеялись, кто-то уже поднимал бокал за молодых, хотя сами молодые еще даже не появились.

Красиво. Очень красиво. Я сама придумала этот праздник почти до мелочей, и всё равно сейчас смотрела на него как чужая.

У других людей начиналась счастливая жизнь.

А моя, возможно, закончилась два дня назад у причала.

Я оперлась ладонью о перила и прикрыла глаза.

Хотелось хотя бы на несколько секунд перестать думать о Саше. Не представлять, как он сейчас находится где-то далеко и не понимает, за что я его наказала.

Не вспоминать, что он три месяца не сможет ничего объяснить.

Не думать о том, что, возможно, я действительно поступила правильно и спасла себя от очередного унижения.

Но стоило мне открыть глаза, как взгляд сам скользнул по гостям и остановился на женщине у края террасы.

Сначала я не поняла, почему она кажется знакомой.

Женщина стояла ко мне вполоборота, смеялась и держала бокал шампанского.

На ней было светлое платье, волосы лежали на плечах аккуратными волнами.

Рядом находился мужчина, которого я никогда раньше не видела, и мальчик.

Я смотрела на них несколько секунд, не позволяя себе даже вдохнуть, а потом женщина повернула голову.

У меня похолодели руки.

Это была она.

Та самая, что стояла у моего порога.

Та самая, что называла себя женой Саши.

Я невольно отступила на шаг, прячась за широкой колонной. Сердце заколотилось так сильно, что я испугалась, что кто-нибудь рядом услышит. На мгновение решила, что обозналась.

Может, просто похожа. Может, бессонные ночи и нервы уже делают свое дело. Но рядом с ней стоял тот самый мальчик.

Я узнала его сразу. Те же волосы, то же лицо, та же куртка, только сегодня на нем была светлая рубашка.

Я не могла отвести взгляд.

Мужчина рядом что-то сказал, и женщина рассмеялась.

Потом свободной рукой обняла его за талию, прижалась боком и совершенно непринужденно поцеловала в щеку.

Не так, как целуют знакомого или коллегу. В этом движении было слишком много привычки. Она не спрашивала разрешения, не стеснялась гостей, не отстранялась.

 Мужчина обнял ее за плечи и притянул ближе.

Мальчик что-то показал ему на телефоне, дернул за рукав и поднял голову.

— Пап, смотри, — донеслось до меня.

Я обомлела.

Не просто удивилась. Меня словно ударили в грудь.

Воздух застрял где-то в горле, а пальцы сами вцепились в колонну. Мальчик назвал папой другого мужчину. Не Сашу. Того, кто сейчас стоял рядом с его матерью и с улыбкой смотрел на экран телефона.

В голове вспыхнула сцена у моей двери. Ее голос. Ее слова. Паспорт. Уверенность, с которой она рассказывала о семье, о муже, о сыне.

Я снова посмотрела на нее, уже не веря ни одному движению. Она выглядела счастливой. Расслабленной. Не похожей на брошенную жену, которая пришла защищать семью.

Она была здесь с другим мужчиной. Обнимала его. Целовала. А ребенок называл его отцом.

Руки дрожали, когда я достала телефон.

Первый кадр получился смазанным. Я стерла его, глубоко вдохнула и попробовала снова. На экране отчетливо были видны все трое: женщина, мужчина, мальчик.

Ее рука лежала у него на груди, его ладонь — на ее талии. Этого было достаточно.

Несколько секунд я стояла, не понимая, что делать дальше. Подойти к ней? Спросить прямо? Устроить скандал посреди чужой свадьбы?

Хотелось вцепиться ей в волосы и заставить повторить каждое слово, которое она сказала мне два дня назад. Но я не могла.

Вокруг были гости. Невеста. Жених. Люди пришли сюда радоваться, а не наблюдать, как организатор выясняет отношения с приглашенной женщиной.

Мне нужен был ответ.

Я быстро просмотрела список гостей в телефоне, но фамилия ничего мне не сказала.

Тогда вспомнила, что невеста хорошо знала всех приглашенных. Конечно, подходить к ней сейчас было последним делом.

Она принимала поздравления, улыбалась родственникам, то и дело поправляла фату.

У нее был самый важный день, а я собиралась лезть со своими вопросами.

Несколько минут я ходила по залу, пытаясь решить, можно ли спросить кого-то другого. Администратор не знал гостей. Родителей отвлекать было еще хуже. Оставалась только она.

Я дождалась, пока от невесты отойдут две женщины, и подошла ближе. Она сразу заметила меня и улыбнулась.

— Любовь, всё так красиво! Вы даже не представляете, как я счастлива.

От этих слов мне стало стыдно еще сильнее. Я не имела права омрачать ей день. Не имела права даже на минуту заставлять думать о чужих проблемах.

— Вы сегодня прекрасны, — сказала я, поправляя край фаты, хотя он и без того лежал идеально. — Правда. Всё получилось именно так, как мы хотели.

— Это благодаря вам, — она сжала мои пальцы. — Я бы без вас сошла с ума.

— Можно я задам один странный вопрос? — я понизила голос и оглянулась, убеждаясь, что нас никто не слушает. — Простите, что сейчас. Я понимаю, что день совершенно не для этого.

Она сразу стала серьезнее.

— Что-то случилось?

— Нет, со свадьбой всё прекрасно. Правда. Ничего не случилось, — поспешила я успокоить ее, затем достала телефон и открыла фотографию. Пальцы снова дрогнули, и мне пришлось перехватить смартфон обеими руками. — Скажите, пожалуйста, а кто это?

Невеста посмотрела на экран, потом на меня и удивленно подняла брови.

— А я думала, вы знаете.

У меня внутри всё оборвалось.

— Нет.

— Это Нина, — она указала на женщину на фотографии. — Она у нас работает. Мы ее поэтому тоже пригласили. Тем более Саши сегодня нет.

Я всмотрелась в лицо невесты, пытаясь понять, не ослышалась ли.

— Саши?

— Ну да. Это же его бывшая жена, — пояснила она и улыбнулась немного неловко. — Я, насколько поняла, вы сейчас вместе. Думала, вы с ней знакомы.

Слово «бывшая» не сразу дошло до меня.

Я продолжала смотреть на нее, а в голове медленно, по частям, складывался смысл.

Бывшая.

Не жена.

Бывшая жена.

— Бывшая? — переспросила я, хотя прекрасно услышала.

— Да, — невеста кивнула. — Они давно развелись. Я не знаю подробностей, Саша о ней почти не говорит. А Нина работает у нас, поэтому мы ее позвали. Надеюсь, я не сделала ничего плохого?

— Нет, что вы, — я быстро убрала телефон и заставила себя улыбнуться. — Всё хорошо. Вы мне очень помогли.

— Любовь, точно всё в порядке?

— Да. Просто один вопрос, который давно не давал мне покоя. Теперь всё стало немного понятнее.

Она всё еще смотрела с сомнением, но рядом уже появились новые гости с букетом и конвертом.

Я отступила в сторону, освобождая им место.

— Хорошего вам праздника. Я ненадолго отъеду, буквально на час. Здесь останется моя помощница, она всё контролирует. Мастер по воде уже приехал, так что и с рестораном вопрос решается.

— Хорошо, — невеста кивнула, хотя явно хотела спросить еще что-то. — Любовь, спасибо вам большое. Всё идет просто прекрасно.

— Вам спасибо, что выбрали меня, — ответила я и сжала ее руку. — Наслаждайтесь своим днем. Больше ни о чем не думайте.

Я отошла, нашла помощницу, быстро объяснила ситуацию с таймингом и рестораном, проверила, что у нее есть все номера подрядчиков. Только после этого позволила себе выйти.

Цепочка в голове выстроилась моментально.

Бывшая жена Саши.

Женщина, которая пришла ко мне и назвалась нынешней.

Ребенок, который якобы был его сыном, только что назвал папой другого мужчину.

Она дождалась, когда Саша уйдет в море. Пришла именно тогда, когда он уже не мог ничего объяснить. Показала мне паспорт, который я даже не проверила.

Надавила на самое больное. Знала, что после всего, что произошло одиннадцать лет назад, я не стану спокойно разбираться. Знала, что испугаюсь повторения. Что поверю в предательство раньше, чем позволю себе поверить Саше.

Я почти бегом дошла до машины, распахнула дверь и села за руль. Несколько секунд руки не слушались.

Ключ выпал на пол, и мне пришлось нагнуться, шарить под сиденьем, ругаясь сквозь зубы.

Хотелось кричать. На Нину. На себя. На Сашину мать.

Потому что сомнений в том, кто стоял за всем этим, у меня почти не осталось.

Нина не могла знать, когда именно Саша уходит, если ей не сказали.

Не могла знать мой адрес.

Не могла знать, чего именно я боюсь.

Не могла так точно ударить в старую рану без чужой помощи.

Мотор завелся со второго раза, машина затряслась, напоминая, что давно требует ремонта.

Обычно я бы начала переживать, прислушиваться к каждому стуку, обещать себе заехать в сервис. Сейчас мне было всё равно.

— Завтра, — процедила я, выезжая со стоянки. — Если мы с тобой сегодня доедем, завтра точно отвезу.

Дорогу я почти не замечала. Перед глазами стояло лицо Саши. Его взгляд. Теперь я понимала, что он действительно ничего не знал. Не мог знать.

Я сказала ему не возвращаться, а он ушел на три месяца с мыслью, что за несколько часов я перестала его любить.

Я сама сделала ему больно. Сама не дала объясниться.

Но злость на себя быстро смешивалась с яростью к женщине, которая всё это устроила.

В тот дом я больше никогда не собиралась приезжать.

После последнего разговора сказала себе, что ноги моей там не будет. Что мать Саши для меня умерла.

Она однажды уже забрала у нас одиннадцать лет, уже лишила сына отца, а отца — сына.

Я считала, что хуже сделать невозможно.

Ошиблась.

Она решила попробовать снова.

Пока я ехала, злость становилась тяжелее, крепче. Слез больше не было. Я вспоминала каждое ее слово, каждую попытку оправдаться, каждую фразу о том, что желает сыну добра.

Вот оно, ее добро. Саша уходит в море, не понимая, почему я его выгнала. Даня ждет отца, уверенный, что тот вернется.

Я два дня плачу и думаю, что снова выбрала не того мужчину второй раз.

А она, возможно, сидит дома и радуется, что ее план сработал.

Нет.

На этот раз я не позволю ей молчать.

Ворота дома были закрыты, и я несколько раз нажала на звонок. Никто не отвечал.

Тогда ударила ладонью по металлу так сильно, что заболела рука. Через минуту замок щелкнул.

Калитка открылась, но никто не вышел навстречу.

Я прошла во двор, не закрывая за собой. Дорожка, кусты, ступени — всё было знакомым и ненавистным.

Когда-то я приходила сюда молодой девочкой, надеясь понравиться матери любимого человека. Потом стояла на этих же ступенях и слушала ложь, которая разрушила мою жизнь.

Теперь я поднималась по ним не за одобрением и не за ответами, которые можно мягко попросить.

Дверь в дом оказалась приоткрыта. Я толкнула ее и вошла, даже не сняв обувь.

— Кто там? — раздался голос из гостиной.

Я прошла дальше.

Она сидела в кресле у окна с чашкой в руках.

Увидев меня, медленно поставила ее на стол и выпрямилась.

На лице появилось удивление, а следом что-то похожее на тревогу. Значит, ждала.

Не меня, может быть, но ждала, что рано или поздно всё вскроется.

Я остановилась напротив нее.

Внутри всё горело и мой голос не дрогнул.

— Здравствуй, сука.

— Здравствуй, сука, — произнесла я, глядя прямо на его мать.

Она побледнела, но только на секунду.

Потом медленно откинулась на спинку кресла, поджала губы и посмотрела на меня тем самым взглядом, которым много лет назад пыталась поставить меня на место.

Тогда я была слишком молодой, слишком испуганной и слишком зависимой от чужого мнения.

Мне хотелось понравиться ей, доказать, что я достойна ее сына, поэтому каждое резкое слово било в самое больное.

Сейчас перед ней стояла уже не та девочка.

Я прожила без Саши одиннадцать лет, одна вырастила нашего сына, научилась отвечать за себя и больше не собиралась позволять этой женщине решать, кому со мной быть и какое место я должна занимать в чужой жизни.

— Как ты со мной разговариваешь? — возмутилась она, выпрямляясь в кресле. Рука потянулась к чашке, но пальцы едва заметно дрогнули, и она тут же отдернула их, поняв, что я заметила. — Ты врываешься в мой дом, оскорбляешь меня и еще смеешь стоять здесь с таким видом?

— С каким видом мне надо стоять после того, что ты устроила? — я шагнула ближе, не снимая пальто и не собираясь присаживаться. От одного взгляда на эту комнату меня выворачивало. Здесь всё оставалось на своих местах: светлые шторы, тяжелая мебель, фотографии Саши на стене, среди которых не было ни одной со мной и Даней. Она годами выстраивала вокруг себя красивую картинку заботливой матери, а сама раз за разом ломала жизнь собственному сыну. — Может быть, поклониться тебе в ноги? Поблагодарить за то, что ты снова попыталась нас развести? Или сделать вид, что ничего не произошло, чтобы тебе было удобнее?

Она внимательно посмотрела на меня, и по ее лицу я поняла: всё знает. Не удивлена моими словами, не пытается понять, о чем речь. Только решает, как лучше выкрутиться и в какую сторону повернуть разговор, чтобы снова выставить виноватой меня.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — произнесла она после короткой паузы, но получилось слишком поспешно.

— Не понимаешь? — я достала телефон, открыла фотографию, сделанную на террасе ресторана, и протянула ей экран. — Тогда посмотри внимательно. Узнаешь?

Она бросила на снимок короткий взгляд и сразу отвела глаза. Этого было достаточно. Ни удивления, ни вопроса, кто эти люди.

Только раздражение от того, что я нашла Нину слишком быстро и теперь стою перед ней с доказательствами.

— И что я должна здесь увидеть? — холодно спросила она, складывая руки на груди.

— Нину. Бывшую жену Саши. Ту самую, которая два дня назад пришла ко мне домой, представилась его нынешней женой, показала паспорт и заявила, что этот мальчик — сын Саши. Только сегодня мальчик называл папой вот этого мужчину. Нина висела у него на шее, целовала в щеку и выглядела совершенно довольной жизнью. Тебе продолжить или ты уже вспомнила, о чем я говорю?

Она отвернулась к окну и тяжело выдохнула, всем своим видом показывая, что разговор ей неприятен не из-за вины, а из-за моей несдержанности. Я уже знала эту манеру. Сейчас она попытается объяснить, что всё сделала ради Саши. Что я сама вынудила ее вмешаться. Что она мать и лучше понимает, какая женщина нужна ее сыну.

— Да, — сказала она наконец. — Я попросила Нину поговорить с тобой.

От ее спокойного признания меня обожгло яростью. Где-то внутри я всё еще надеялась, что ошиблась.

Что Нина сама решила отомстить бывшему мужу, а его мать здесь ни при чем. Но нет.

Она произнесла это так, словно попросила соседку полить цветы, а не заставила женщину прийти в мой дом и разрушить чужие отношения.

— Поговорить? — переспросила я, сжимая телефон в ладони. — Ты называешь это разговором? Она соврала мне, что Саша женат. Показала документы. Привела чужого ребенка и назвала его сыном Саши. А я после этого поехала к нему и сказала, чтобы он не возвращался. Он ушел на три месяца, не понимая, что произошло. Ты знала, к чему это приведет?

— Знала, — ответила она, не повышая голоса. — На это и рассчитывала.

Я несколько секунд молчала, потому что не верила, что мать может говорить о боли собственного сына с таким безразличием.

Она прекрасно представляла, в каком состоянии он уйдет. Знала, что не сможет связаться со мной, что будет прокручивать наш последний разговор и искать причину в себе. И всё равно считала свой поступок правильным.

— Ты больная, — выдохнула я. — Тебе лечиться надо, а не чужую жизнь устраивать.

— Не смей разговаривать со мной таким тоном, — резко бросила она и поднялась из кресла. Теперь мы стояли друг напротив друга, и я впервые заметила, как сильно она постарела. Но ни возраст, ни усталость не сделали ее мудрее. Наоборот, она будто окончательно поверила, что имеет право вмешиваться, потому что прожила дольше и одна воспитала сына. — Я делаю то, что должна была сделать давно. Ты не достойна Саши.

Эта фраза уже звучала когда-то. Почти теми же словами. Тогда она заставила меня сомневаться в себе, потому что я не знала, кем стану, чего добьюсь и сумею ли одна воспитать ребенка.

Сейчас мне хотелось только рассмеяться ей в лицо.

— А кто достоин? — спросила я, медленно убирая телефон в карман. — Ты уже нашла подходящую кандидатуру? Или снова будешь перебирать всех женщин вокруг него и решать, кому разрешить подойти к твоему взрослому сыну?

— Точно не ты, — отрезала она. — Саша — офицер. Ему нужна женщина со статью, с воспитанием, которая понимает, как вести себя в обществе и что значит быть женой военного. А ты простушка. Вечная суета, эти твои свадьбы, чужие банкеты, проблемы, которые ты на себя взваливаешь. Ты импульсивная, эгоистичная, сначала делаешь, потом думаешь. Рядом с ним должна быть мудрая, спокойная женщина, которая не будет устраивать сцены и тянуть его в свою бесконечную драму.

Я смотрела на нее и не понимала, как человек может настолько не видеть собственного сына. Она говорила о нем как о красивом звании, форме и должности, к которым нужно подобрать соответствующее украшение.

Ей не была нужна женщина, которую Саша любит. Ей нужна была удобная невестка — молчаливая, благородная в ее понимании, готовая терпеть, улыбаться и соглашаться со свекровью во всем.

— Ты хоть раз спросила у Саши, какую женщину хочет он? — спросила я. — Не офицер Шарапов, не твой единственный сын, которого ты всю жизнь держишь за руку, а взрослый мужчина? Ты вообще умеешь его слышать?

— Я мать. Я знаю его лучше, чем кто-либо.

— Нет, — я покачала головой. — Ты знаешь только того Сашу, которого сама себе придумала. Удобного, послушного, обязанного всю жизнь доказывать тебе благодарность. Ты не знаешь, чего он боится. Не знаешь, как он смотрит на Даню. Не видела, как он ждал, когда сын впервые назовет его папой. Не знаешь, каким он бывает дома, когда снимает форму и перестает быть тем великим офицером, которым ты так гордишься. Ты не знаешь своего сына. Ты просто привыкла считать, что имеешь на него право.

Ее лицо исказилось. Я попала точно в цель, и она это почувствовала.

— Не тебе судить о наших отношениях. Ты появилась снова и сразу решила, что можешь занять главное место в его жизни.

— Я не занимала его. Он сам пришел ко мне.

— Потому что ты давишь на чувство вины! — повысила она голос и сделала шаг вперед. — Ты постоянно напоминаешь ему об этих одиннадцати годах, о ребенке, о том, что он якобы всё пропустил. Конечно, он чувствует себя обязанным. Ты этим пользуешься.

— Я ни разу не просила его возвращаться из чувства вины. Ни разу не заставляла общаться с Даней. Наоборот, боялась, что сын к нему привяжется, а Саша снова исчезнет. Но он остался. Сам. Потому что любит сына и потому что любит меня.

— Любовь проходит, — процедила она. — А последствия остаются.

— Ты опять решила проверить это на нас?

Она сжала губы, а потом с раздражением махнула рукой, словно устала объяснять очевидные вещи глупому ребенку.

— Ты сама всё доказала. Нина сказала несколько слов, показала паспорт, и ты тут же выгнала Сашу. Даже не спросила его. Не дала объясниться. Разве мудрая женщина так поступает? Ты не доверяешь ему. При первой же трудности готова всё разрушить. Я лишь показала, какая ты есть на самом деле.

От этих слов стало особенно больно, потому что часть правды в них была. Я действительно поверила Нине. Испугалась, не проверила, не дала Саше возможности объясниться.

 Но это не делало поступок его матери правильным. Она специально ударила туда, где у меня до сих пор болело, а теперь использовала мою реакцию как доказательство собственной правоты.

— Да, я ошиблась, — сказала я, заставив себя не отвести взгляд. — Я поверила, потому что уже один раз в жизни меня убедили, что Саша выбрал другую. И знаешь, кто сделал так, что я до сих пор боюсь повторения? Ты. Именно ты научила меня ждать удара. Ты забрала у нас одиннадцать лет, а теперь решила воспользоваться последствиями собственной лжи. Так что не рассказывай мне, какая я импульсивная. Это ты годами превращала доверие между нами в руины.

— Я защищала сына.

— От чего? От женщины, которую он любит? От собственного ребенка? От семьи?

— От тебя! — выкрикнула она. — С тобой он потеряет всё, чего добивался. Ты не подходишь ему. Ты никогда не понимала его службу. Будешь требовать внимания, обижаться на командировки, устраивать истерики. А ему нужен дом, в который он сможет возвращаться без скандалов. Женщина, которая умеет ждать и не ставит свои желания выше его долга.

— Ты сейчас серьезно говоришь мне, что я не умею ждать? — я невесело рассмеялась. — Я ждала его одиннадцать лет, даже когда думала, что он меня предал. Не строила новую жизнь, потому что внутри всё равно любила его. Одна растила нашего сына. Не просила у Саши денег, помощи, ничего. А когда он вернулся, я приняла его не из-за формы, должности или красивой фамилии. Я приняла его самого. С характером, с командировками, с упрямством, со всеми проблемами. И теперь ты рассказываешь мне, что я не умею ждать?

Она отвернулась, но я не собиралась останавливаться. Слишком долго молчала, слишком многое позволила ей решать за нас.

— Ты называешь меня эгоисткой, а сама готова уничтожить счастье сына только потому, что тебе не нравится его выбор. Ты думаешь, что любишь его сильнее всех, но любовь не выглядит так. Любовь — это не заставлять взрослого мужчину жить по твоему плану. Не врать ему, не натравливать бывшую жену на женщину, которую он любит, не лишать его ребенка. Ты ничего не делаешь ради Саши. Всё это ты делаешь ради себя, потому что боишься потерять над ним власть.

— Не смей! — она побледнела и схватилась за край стола. — Я всю жизнь посвятила ему. После смерти отца одна его подняла, дала образование, поддерживала, пока он строил карьеру. Я лучше знаю, что ему нужно.

— Он сам маменькин сынок и не может решить, что ему нужно? — спросила я. — Ты именно это сейчас хочешь сказать? Что взрослый мужчина, командующий людьми, не способен выбрать женщину без твоего разрешения?

— Не перекручивай мои слова.

— Я ничего не перекручиваю. Ты считаешь его слабым. Иначе не пыталась бы всю жизнь принимать решения за него.

— Не лезь в наши отношения, — прошипела она. — Ты понятия не имеешь, через что мы прошли.

— А ты не лезь в наши, — ответила я, подходя еще ближе. — Ты уже однажды влезла и украла у собственного сына одиннадцать лет. Тебе мало? Теперь решила окончательно его добить?

— Ты думаешь, он выберет тебя? — на ее губах появилась неприятная улыбка. — Когда узнает, что ты даже не попыталась ему поверить? Когда поймет, что одного слова посторонней женщины хватило, чтобы ты от него отказалась? Ты слишком уверена в себе, Люба.

— Да, я думаю, что он выберет меня, — ответила я, хотя внутри всё сжималось от страха. — Потому что он уже выбрал. А еще я знаю, что он узнает об этом представлении. Обо всем. О Нине, о паспорте, о том, что ты рассчитала момент его отъезда. Я ничего не стану скрывать.

Она дернулась, и на лице впервые появился настоящий испуг.

— Не смей втягивать его в это сейчас. Он на службе. Ему нельзя волноваться.

— А когда ты отправляла Нину ко мне, ты об этом не думала? Тебя не волновало, что он уйдет в море после слов женщины, которую любит? Не волновало, что он не сможет сосредоточиться, потому что будет думать, почему я его выгнала? Тогда его служба тебе не мешала?

— Я хотела, чтобы за эти три месяца он всё обдумал.

— Что именно? Почему его мать снова разрушила ему жизнь?

Она замолчала. Я видела, как быстро двигаются ее глаза, как она ищет новый довод, новую причину выставить себя правой. Но аргументы заканчивались, и оставалась только ее непоколебимая уверенность, что материнство дает право распоряжаться взрослым человеком.

— Ты всё равно не останешься с ним, — произнесла она тише. — Такие женщины, как ты, не выдерживают жизни военного. Сегодня ты обещаешь ждать, а завтра начнешь обвинять его в каждом отсутствии. Я просто пытаюсь избавить сына от будущей ошибки.

— Ты не можешь знать, как мы будем жить.

— Я старше тебя и лучше разбираюсь в людях.

— Нет. Ты просто старше. Это не сделало тебя умнее и уж точно не научило уважать чужие границы.

Она резко вскинула подбородок.

— Когда вырастишь сына, тогда поймешь. Посмотрим, как ты запоешь, когда Даня приведет в дом женщину, которая будет ему совершенно не подходить.

— Нет, не пойму, — сразу ответила я. — Потому что я уважаю своего сына. Его чувства и мнение для меня важны. Мне может не понравиться его выбор, я могу переживать, могу посоветовать, но не стану нанимать его бывшую, подделывать семейную драму и ломать ему жизнь. Знаешь почему? Потому что Даня — не моя собственность. Он вырастет и будет иметь право любить того, кого выберет сам.

— Сейчас легко рассуждать. Вот вырастет — посмотрим.

— Он уже растет, и я каждый день учусь отпускать его понемногу. А ты до сих пор держишь Сашу за горло и называешь это заботой.

Ее лицо стало жестким. Она подошла вплотную, и я почувствовала запах ее духов — тот же самый, что много лет назад. От этого воспоминания злость только усилилась.

— Уходи из моего дома.

— Уйду, — кивнула я. — Но сначала запомни. Оставь свои жалкие попытки нам насолить, пока совсем не потеряла сына. Вместо того чтобы сейчас жить нормально, общаться с ним, видеть внука, которого ты столько лет не знала, ты занимаешься этой хренью на старость лет. Тебе дали второй шанс. Саша снова разговаривает с тобой, Даня мог бы приходить сюда, называть тебя бабушкой. Но ты сама всё уничтожаешь.

— Не угрожай мне внуком.

— Я не угрожаю. Просто предупреждаю, что Даню к человеку, который ломает нашу семью, я не подпущу. И Саша меня поддержит, когда узнает, что ты сделала.

— Ты не имеешь права решать за него.

— Забавно слышать это от тебя.

Она сжала кулаки и отвернулась, но я уже не могла остановиться. Перед глазами снова стоял Саша у причала.

Его взгляд, полный непонимания. Даня, который просил меня не плакать и обещал подсыпать отцу слабительного, если тот будет плохо себя вести. Два дня боли, которых могло не быть, если бы эта женщина хоть раз подумала не о своей власти, а о сыне.

— Еще раз узнаю, что ты лезешь в нашу жизнь, я тебя задушу, — сорвалась я. Голос дрогнул от ярости, но мне было всё равно. — Не образно. Я сама не знаю, что со мной будет, если ты еще раз подойдешь к моему ребенку, отправишь кого-то ко мне или попытаешься навредить Саше. Держись от нас подальше.

— Ты мне угрожаешь? — она развернулась, ошеломленно глядя на меня.

— Да. Теперь угрожаю. Потому что нормальных слов ты не понимаешь.

Я резко развернулась и пошла к выходу. За спиной она что-то говорила — про мое воспитание, истеричность, про то, что именно такое поведение доказывает ее правоту.

Я не остановилась. Не хотела слушать ни одного слова. Дверь хлопнула так сильно, что стекло в ней дрогнуло, а я почти сбежала по ступеням и только у машины поняла, что меня трясет.

Руки не сразу попали ключом в замок. Я дернула дверь, села за руль и несколько секунд просто сидела, тяжело дыша. Злость всё еще бурлила внутри, но под ней уже поднималось другое чувство — отчаяние.

Что ей нужно? Чего добивается эта неугомонная женщина? Она уже лишила Сашу молодости рядом со мной, не дала увидеть, как рос его сын, заставила его столько лет верить, что я сама ушла. Теперь судьба каким-то чудом вернула нас друг другу, а она снова встала между нами. Ради чего? Чтобы доказать, что лучше знает? Чтобы Саша остался один, зато рядом с матерью? Чтобы привести к нему женщину, которая будет кланяться ей и спрашивать разрешения на каждый шаг?

Я ударила ладонями по рулю и закрыла глаза. Больше всего хотелось дозвониться Саше. Прямо сейчас. Рассказать всё, попросить прощения, сказать, что я ошиблась и что он ни в чем не виноват. Но связи не было. Мне предстояло ждать, зная, что он ушел с моей последней фразой в голове. И именно это я не могла простить его матери.

Она снова отняла у нас время.

Пусть не одиннадцать лет. Пусть всего три месяца. Но теперь я знала цену каждому дню без него.

Я завела машину и выехала со двора, даже не посмотрев на дом в зеркале. Нужно было возвращаться на свадьбу.

Улыбаться, следить за чужим счастьем, решать проблемы с водой и фотографом, пока мое собственное снова висело на тонкой нити.

Но теперь у меня хотя бы не осталось сомнений.

Саша меня не предавал.

И когда он вернется, я сделаю всё, чтобы он узнал правду.

Я не собираюсь отпускать его.

До возвращения остается всего несколько дней.

Стою на верхней палубе, опираюсь ладонями о прохладный металлический борт и молча смотрю вперед, туда, где океан сливается с небом в одну сплошную синюю полосу.

За столько лет службы я видел это зрелище, наверное, тысячи раз.

Встречал здесь рассветы, провожал закаты, попадал в такие шторма, что потом еще неделю руки сами искали поручни даже на суше.

Когда-то я мог часами смотреть на воду и думать только о работе, о маршруте, о людях, за которых отвечаю, о следующем походе. Сейчас все изменилось.

Я вообще не вижу перед собой океана.

Перед глазами совсем другая картина. Люба.

Ее глаза, такие же глубокие, как эта вода.

Ее улыбка, которая появляется всегда немного неожиданно, словно она сначала пытается быть серьезной, а потом все равно не выдерживает.

Ее волосы, которые ветер постоянно бросает ей на лицо, а она нервно убирает их за ухо одним привычным движением. Господи... какая же она красивая.

И ведь раньше я этого будто не замечал.

Нет, видел, конечно, но воспринимал как что-то само собой разумеющееся. Сейчас же, когда между нами тысячи километров, понимаю, что готов смотреть на нее бесконечно.

Мне больше ничего не надо. Ни должностей, ни очередных походов, ни этих бесконечных совещаний, ни бесконечной службы, которая когда-то казалась смыслом всей моей жизни.

Я просто хочу приехать домой. Хочу открыть дверь и увидеть ее. Хочу услышать, как Даня крикнет из комнаты:

— Мам, это папа приехал!

Хочу сесть вечером на кухне, пить чай и слушать их разговоры, которые раньше казались обычной бытовой болтовней, а сейчас вспоминаются как самое дорогое, что вообще было в моей жизни.

И чем ближе становится берег, тем отчетливее я понимаю одну простую вещь. Я устал жить от похода до похода.

Если раньше море было моей жизнью, то теперь оно стало тем, что постоянно забирает меня у семьи.

И впервые за всю службу мне это перестало нравиться.

Люба почти ничего мне не пишет. Иногда приходит короткое сообщение:

Прошло два года, и за это время я успел понять одну простую вещь: беременная Любаня — очень злой человек.

Я, конечно, предполагал, что с её характером во время второй беременности мне будет непросто, но даже представить не мог, что моя первая любовь окажется первым человеком, которого я способен терпеть настолько долго, много и безоговорочно.

Причём терпеть не из последних сил, не сцепив зубы и не считая дни до родов, а с какой-то странной мужской радостью, потому что каждый её каприз, каждое недовольное сопение, каждый взгляд, обещающий мне скорую расправу за неправильно поставленную чашку, означают только одно, что она рядом. Моя.

Ворчливая, беременная и такая красивая, что иногда я просто останавливаюсь посреди комнаты и смотрю на неё, забывая, зачем вообще сюда пришёл.

Сейчас она сидит на диване, укутавшись в плед до самого подбородка, хотя в квартире достаточно тепло, и хмуро наблюдает, как мы с Данилом пытаемся выбрать фильм на вечер.

Живот у неё уже большой, седьмой месяц всё-таки, и наша дочь иногда толкается так сильно, что Люба останавливается посреди фразы, прижимает ладонь к боку и недовольно требует от ребёнка вести себя прилично.

Девочка, судя по всему, уже сейчас знает, что слушаться мать необязательно.

Данил утверждает, что это она в меня, Люба говорит, что двух таких людей в одном доме не выдержит, а я делаю вид, будто меня вообще не касается этот разговор.

И вот сейчас, когда мы с сыном уже почти договорились, что будем смотреть, она вдруг тяжело вздыхает, вытаскивает одну руку из-под пледа и произносит таким тоном, будто сообщает нам о серьёзной семейной трагедии:

— Я хочу кукурузу.

Я медленно поворачиваю голову и несколько секунд молча смотрю на неё, потому что знаю, что если сразу задать неправильный вопрос, вечер будет испорчен окончательно.

Данил рядом уже начинает давиться смехом, но быстро прикрывает рот ладонью, заметив, как мать переводит на него взгляд.

— Какую кукурузу, Любань? — осторожно спрашиваю я, откладывая пульт на подлокотник и заранее готовясь услышать нечто невозможное.

— Варёную, — отвечает она, сильнее кутаясь в плед и прижимая ноги к дивану. — Горячую. Мне холодно, и я хочу варёную горячую кукурузу.

Я бросаю взгляд на окно, за которым давно темно, потом на часы, потом снова на жену.

Она всё это замечает, конечно, и сразу недовольно поджимает губы.

— Ну что ты на меня так смотришь, Саша? — возмущается Люба, устраивая ладонь на животе. — Я в первую беременность вообще ничего не хотела так сильно, как сейчас. Ни клубники зимой, ни солёных огурцов ночью, ничего. А теперь хочу кукурузу. Разве я многого прошу?

— Мам, ну ты выбрала время, — не выдерживает Данил и всё-таки смеётся, откидываясь на спинку кресла. — Где он тебе сейчас её возьмёт? На поле поедет?

— Я не у тебя спрашивала, — сразу отвечает она сыну и прищуривается. — И вообще, что вы оба угораете? Я беременная женщина, между прочим. Мне нельзя нервничать.

— Мы не угораем, — говорю я, хотя сам уже еле сдерживаюсь, потому что выражение её лица слишком серьёзное для разговора о кукурузе. — Мы решаем, как спасти тебя от голодной смерти. Любань, ну чего ты? Может, что-нибудь другое хочешь? Я сейчас сделаю тебе бутерброд, разогрею суп или...

— Не хочу я бутерброд, — перебивает она меня и устало прислоняется к стене за диваном. — Я хочу варёную кукурузу. С маслом и солью. Горячую. Саша...

Последнее моё имя она произносит уже не раздражённо, а жалобно, и всё, на этом сопротивление заканчивается.

Я поднимаюсь с дивана, тянусь за телефоном, а Данил, наблюдая за мной, начинает смеяться ещё сильнее.

— Пап, ты реально поедешь?

— А у меня есть выбор? — спрашиваю я, натягивая домашнюю кофту и кивая на его мать. — Ты посмотри на неё. Ещё пять минут, и она нас обоих выселит.

— Обоих не выселю, — бурчит Люба, но уголки губ у неё всё-таки дрогнули. — Данил останется.

— Спасибо, мам, — довольно отзывается сын. — Я знал, что ты меня любишь больше.

— Конечно, — отвечает она и кивает на меня. — Ты хотя бы губку после себя на место кладёшь.

Вот так мы теперь и живём.

Кто бы мог подумать, что именно в другом городе, куда я когда-то ехать вообще не собирался, мы будем по-настоящему счастливы.

Я перешёл служить в другое место, окончательно отказался от прежней жизни, которая годами казалась мне единственно возможной, и впервые не пожалел ни об одном решении. Да, мне до сих пор иногда снится море.

Бывает, просыпаюсь среди ночи и несколько секунд не понимаю, почему вокруг такая тишина, почему под ногами не качает и почему рядом дышит женщина, положившая холодную ступню мне на ногу.

А потом вижу Любу, слышу из соседней комнаты, как Данил снова ворочается во сне, и понимаю, что именно сюда я и должен был прийти. У нас обычная семья, не картинка из красивого журнала.

Мы ругаемся, миримся, спорим из-за ерунды.

Иногда я не туда кладу губку, забываю протереть стол после обеда или оставляю кружку возле компьютера.

Люба каждый раз смотрит на меня так, словно я специально проверяю её нервную систему на прочность, а потом начинает читать небольшую лекцию о том, что взрослый мужчина, офицер и будущий отец дочери должен уметь вытирать за собой крошки.

Я честно стараюсь. Не всегда получается, признаю, но стараюсь. Моя педантичная прекрасная Любаня помогает мне в этом каждый день, обычно громко и с выражением.

Данька сначала тяжело переживал переезд. Всё-таки пришлось менять школу, секцию, расставаться с ребятами, к которым он привык.

Первые недели он ходил мрачный, отвечал односложно и часто сидел с телефоном, переписываясь со старыми друзьями.

Я видел, что ему непросто, и даже несколько раз думал, не ошиблись ли мы, увезя его так далеко.

Но потом он втянулся. Нашёл новых друзей, записался в секцию, стал приходить домой с синяками, разбитыми коленями и историями, которые рассказывал за ужином, размахивая вилкой.

Сейчас после школы он сразу идёт на тренировку, потом возвращается голодный, как будто его неделю не кормили, и первым делом заглядывает к матери, чтобы спросить, как там сестра.

Иногда кладёт руку ей на живот и разговаривает с ребёнком так серьёзно, что мы с Любой молчим и только переглядываемся.

Он рад, что мы все вместе. Наверное, это для него важнее новой школы, города и друзей.

Теперь нам никто не мешает. Никто не стучит в дверь с чужими детьми, которых пытаются выдать за моих за определённую сумму. Никакие бывшие жёны не устраивают спектакли, никакие бабушки не приходят объяснять, почему наша мама недостаточно хороша для их сына. Никого.

И я никогда не думал, что обычное отсутствие чужих людей в собственной жизни может приносить столько покоя.

Мать теперь живёт с моим дорогим бывшим начальником. Как Люба и предполагала, они давно крутили роман, просто оба считали, что прекрасно всё скрывают.

Когда я узнал, даже удивляться не стал. В какой-то степени они подходят друг другу: оба любят решать за окружающих, оба уверены, что знают, кому и с кем будет лучше, и оба до последнего не признают собственных ошибок.

Ну, бог им судья. Дай бог счастья.

Я больше не хочу разбираться в их отношениях, слушать оправдания и выяснять, кто кого подтолкнул к очередной глупости. Ниночка дорогая постоянно к ним приезжает.

Мама, наверное, наконец получила ту семью, о которой мечтала, и теперь может сколько угодно обсуждать с ними мою неблагодарность.

Я помогаю ей, чем могу. Деньги перевожу, если нужно, вопросы какие-то решаю, иногда звоню. Она моя мать, и я не отказываюсь от этого.

Но тёплых отношений между нами так и не появилось. Наверное, уже и не появится.

Слишком многое произошло, слишком много времени у меня отняли её решения. Я больше не злюсь так, как раньше.

Просто держу расстояние, которое позволяет мне не ненавидеть её и при этом не пускать в свою семью. Валера тоже больше не появлялся.

Они с Любой наконец развелись, и почти сразу после этого мы поженились. Без большой свадьбы, без сотни гостей и показной роскоши.

Люба сама столько лет организовывала чужие праздники, что для себя захотела только самых близких, небольшой ресторан и нормальный спокойный день без чужих истерик.

Валера больше не выпендривался и не пытался со мной спорить.

Наверное, понял, что следующий разговор может закончиться для него хуже предыдущего.

А я ведь действительно думал, что ещё что-нибудь ему сломаю, если он снова полезет к Любе или Данилу. Но жизнь уже наказала его достаточно.

Главное, чтобы он не трогал мою семью.

Всё остальное меня не интересует.

Кукурузу я всё-таки нахожу. Не знаю, каким чудом, но в одном круглосуточном магазине лежат несколько початков в вакуумной упаковке, и через сорок минут я уже возвращаюсь домой с пакетом, замёрзший, злой на пробки и довольный собой так, будто выполнил особенно сложное задание.

Люба встречает меня на кухне, придерживая одной рукой живот, а второй листая какие-то записи в телефоне.

Плед она так и не сняла, просто накинула его на плечи и теперь стоит передо мной, похожая на очень сердитую маленькую царицу.

— Нашёл? — спрашивает она, сразу заглядывая в пакет.

— Нет, — серьёзно отвечаю я, снимая куртку. — Принёс тебе картошку.

Она медленно поднимает на меня глаза, и я не выдерживаю, улыбаюсь и достаю упаковку.

Люба тут же прижимает её к груди, будто я подарил ей драгоценность, а потом, заметив наши с Данилом лица, снова хмурится.

— Не смейтесь. Я правда очень хотела.

— Да мы ничего, — говорю я, подхожу ближе и целую её в висок. — Садись, я сейчас сварю.

— Только не перевари, — предупреждает она, устраиваясь за столом и открывая лежащий рядом блокнот. — И соли побольше. Нет, лучше я сама потом посолю. Ты опять насыплешь половину пачки.

— Люба, может, хватит работать? — спрашиваю я, ставя кастрюлю на плиту и краем глаза наблюдая, как она начинает быстро что-то записывать. — Тебе пора думать о семье. О новорождённой, которая скоро появится, о нашей доченьке, об отдыхе хотя бы иногда.

— Я и думаю о семье, — отвечает она, не отрывая взгляда от записей. — Но у меня новая свадьба через две недели. Там невеста уже три раза поменяла цвет скатертей и теперь хочет арку совсем в другом стиле. Я не могу всё бросить.

— Можешь, — возражаю я, уменьшая огонь и прислоняясь бедром к столешнице. — Просто не хочешь.

Люба поднимает голову, устало выдыхает и кладёт ручку рядом с блокнотом.

— Саш, ты же знаешь, мне скучно. Я не умею целыми днями сидеть и ждать родов. Тем более я почти всё делаю из дома.

— А потом будешь ночью не спать, днём работать и говорить, что совершенно не устала, — отвечаю я, подхожу к ней и осторожно забираю блокнот. — Давай хотя бы сегодня без свадеб. Сейчас поешь, потом пойдём смотреть фильм.

— Давай я ещё чуть-чуть поработаю, пока кукуруза варится, — просит она и тянется за записями, но я поднимаю их выше. — Саша, отдай.

— Не надо, уже поздно, — говорю я, убирая блокнот на холодильник, куда она сейчас точно не полезет со своим животом. — Сегодня ты отдыхаешь. И даже не смотри на меня так.