Несколько сотен лет назад

Ветер вгрызался в плоть ледяными зубами.

Александр стоял на краю утеса. Носки сапог нависали над пустотой. Внизу океан глухо, размеренно бился о камни, как сердце, которое устало качать кровь по венам. Белая пена вскипала в трещинах скалы и тут же оседала, слизывая с гранита крошку. Пахло йодом, гниющими водорослями и мокрым железом — где-то под водой ржавел остов разбитого корабля.

Он не смотрел вниз. Он смотрел вперед — туда, где небо сходилось с морем в мутную серую полосу, похожую на старый шрам.

— Не делай этого, Александр!

Голос сзади. Сорванный, с присвистом — Михаэль запыхался. Камни здесь острые, как ножи, поставленные лезвием вверх. Горбун пробирался по ним уже четверть часа. Кожа на ладонях содрана — он хватался за выступы, чтобы не упасть. На плаще виднелись бурые пятна от скальной пыли и крови. Он прихрамывал сильнее обычного.

— Алекс!

Тишина. Только ветер.

Михаэль сделал еще шаг. Оступился. Нога ушла в расщелину, он ругнулся сквозь зубы на древнем языке, которого больше никто не помнил. Выбрался. Пошел дальше.

— Подумай… подожди… — он наконец приблизился настолько, что можно было не кричать. Говорил отрывисто, глотая воздух между словами. — Она все еще может вспомнить.

Последняя фраза прозвучала неуверенно. Как вопрос, на который он сам не знал ответа. Александр не обернулся. Но плечи его дрогнули — едва заметно, будто кто-то положил ладонь на оголенный нерв.

— Я пытался.

Голос глухой, прокуренный морской солью. Он говорил не Михаэлю. Он говорил воде, ветру, горизонту — тому, что не умеет спорить.

— Я находил ее шесть раз. Я делал все, чтобы напомнить ей. — Он замолчал, перекатывая во рту слова, как камни. — Я так старался…

Последнее слово сломалось пополам. Грудь сдавило. Ребра вдруг стали тесными, как клетка, которую кто-то сжал в кулаке. Воздух встал в горле пробкой. Александр попытался вздохнуть — вышло только короткое, рваное сипение.

Слезы пришли без предупреждения. Горячие на ледяном ветру. Они текли по щекам, смешиваясь с солеными брызгами океана, и падали вниз, в ту же пустоту, куда он собирался шагнуть.

Михаэль не подошел вплотную. Остановился в трех шагах. Сгорбленный, низкий, похожий на корягу, которую море выбросило на берег и забыло забрать обратно. Он прикрывал глаза ладонью от ветра, но смотрел прямо — не в спину Александру, а туда же, в горизонт.

— Да-да, я знаю, — заговорил он тише, почти ласково, как говорят с диким зверем, который вот-вот бросится. — Я все знаю, Саша. Константинополь. Флоренцию. Пекин. Я был там с тобой. Я видел, как ты старался. Я видел, как она умирала у тебя на руках — каждый раз по-разному, но с одним и тем же пустым ненавидящим взглядом. Она не помнила.

Александр вздрогнул всем телом. Михаэль никогда не говорил об этом вслух. Никто не говорил.

— Но разве она не стоит того, чтобы пытаться снова? — горбун повысил голос, и в нем зазвенело что-то странное уже не надежда, нет. Скорее упрямство старого солдата, который не умеет сдаваться. — Ты не должен обнуляться. Ты нужен этому миру.

Александр наконец обернулся. Лицо его было мокрым. Светло-серые, почти белые на фоне свинцового неба глаза смотрели не на Михаэля, а сквозь. Так смотрят люди, которые уже прыгнули, просто тело еще не поняло.

Он молчал долго. Ветер трепал его волосы, бросал в лицо пряди, выбившиеся из хвоста. Соль въедалась в микротрещины на губах. Боль была единственным доказательством того, что он еще здесь. Еще живой.

— Ты прав, — сказал он наконец. Голос сел, но звучал ровнее. — Она стоит целого мира.

Он отвернулся от пропасти. Сделал шаг в сторону Михаэля. Потом еще один. Камни под сапогами крошились, но он не оступался. Горбун протянул руку чтобы поддержать. Александр не взял. Прошел мимо, вверх по тропе.

Михаэль задержался на секунду. Посмотрел вниз — туда, где океан продолжал биться о скалы, равнодушный к драмам бессмертных. Покачал головой и пошел следом.

Две фигуры растворились в тумане, который наползал с моря — густой, плотный, пахнущий йодом и гнилью. Через минуту на утесе уже никого не было. Только ветер и соль. И где-то далеко, под водой, продолжал ржаветь остов разбитого корабля.

Глава 1

Наши дни.

Леся.

Вода из крана шла какая-то рыжая.

Я смотрела, как ржавчина собирается в раковине тонкими нитями, похожими на венозную сетку. Трубы в нашем доме меняли последний раз еще при Хрущеве, а может, и раньше — какая теперь разница? Результат один: холодная вода с привкусом железа и ощущением, что умываешься кровью.

Я подставила ладони, зачерпнула и плеснула в лицо. Короткий шок. Кожа стянулась, поры закрылись. Я выпрямилась и посмотрела в зеркало. Оттуда глядела незнакомая женщина. Черты те же — острый подбородок, бледная кожа, волосы, которые я уже месяц не стригла и не красила, так что от корней отросла серая мышиная полоса. Но что-то внутри, за глазами, за слоем эпидермиса, исчезло. Как будто кто-то вынул внутренности, а оболочку оставил. И оболочка ходит, говорит, варит детям гречку. Функционирует. Но не живет.

Прошел ровно месяц с того вечера, когда Стас собрал вещи.

Я до сих пор помнила все в деталях, не потому что хотела, а потому что мозг зачем-то заархивировал каждую секунду. Ужин, состоящий из запеченной курицы, риса с овощами, чая с бергамотом. Обычный вторник. Стас отодвинул тарелку и сказал:

— Мне нужно с тобой поговорить.

Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в район моего левого плеча, и я сразу поняла — что-то случилось.

— Я ухожу к Ире. Сегодня.

Ирина Павловна, его бухгалтерша. Я видела ее пару раз на корпоративах — крашеная блондинка с гелевыми ногтями и смехом, от которого у меня сводило зубы. Стас говорил, что она отличный специалист. Он не говорил, что она отличная специалистка по чужим мужьям.

— Ты давно с ней? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим и плоским. Как будто я читала текст с листа, а не задавала вопрос, от ответа на который зависела моя жизнь.

— Полгода. Может, больше. Какая разница?

Он пожал плечами так, будто речь шла о смене тарифного плана на телефоне. Потом встал и начал собирать вещи. Не только свои. Он выгреб все, что смог упаковать: ноутбук, телевизор из гостиной, даже микроволновку, которую мы покупали вскладчину. Я стояла в дверях и смотрела, как он деловито обматывает технику пупырчатой пленкой. Спрашивать «почему» было бессмысленно. Спрашивать «как же дети» — тем более. Он уже решил.

На следующий день, пока я была на работе, а мальчики в школе, он приехал с грузчиками и вывез все остальное. Я вернулась в квартиру с выпотрошенными розетками, где от прежней жизни остались только детские кровати, старая плита и кредитный договор на два миллиона.

Машину, которую мы брали в кредит и оформляли на его мать «на всякий случай», он переоформил в тот же вечер. Без даты. Чтобы в случае чего можно было оперативно все провернуть. Что он и сделал. Теперь автомобиль чужой, а долг мой.

На алименты я подавать не стала. Не из гордости. Просто не могла заставить себя набрать его номер. Даже ради детей. Даже ради денег. Что-то внутри сжалось в кулак и отказывалось разжиматься.

В то утро я стояла в ванной, смотрела на незнакомку в зеркале и думала: можно ли назвать депрессией полное опустошение? Нежелание есть, пить и уж тем более работать? Я где-то читала, что депрессия — это химический дисбаланс. Серотонин, дофамин, норадреналин — нейромедиаторы, которые перестают работать как надо. Но у меня было другое ощущение. Не дисбаланс. Пустота. Как будто из меня вынули какой-то орган, а название его я забыла. Вроде и жить можно, но каждая клетка ноет по утраченному.

Я записала в блокнот: «Симптомы: тахикардия, отсутствие аппетита, сон по три-четыре часа. Диагноз? Не депрессия. Что-то другое».

С кухни потянуло горелым. Я выключила воду и пошла спасать остатки гречки.

Дети уже сидели за столом. Артем хмуро ковырял ложкой кашу, Саша пил чай и смотрел в телефон. Близнецы, четырнадцать лет. Одинаковые с лица, разные по характеру. Артем — старший на двенадцать минут, вечно насупленный, с колючим взглядом исподлобья. Саша — мягче, тише, но если взрывался, то так, что туши свет. После ухода отца оба замкнулись. Артем стал огрызаться, Саша — молчать. Я не знала, что с этим делать, и просто старалась быть рядом. Получалось плохо.

— Мам, ты как зомби, — сообщил Артем, не поднимая глаз от тарелки. — Может, поешь?

— Я уже.

— Стакан воды не считается.

Я промолчала. В холодильнике из съестного оставались бутылка кефира и засохший сыр. В хлебнице — полбатона. На ужин хватит, если растянуть, а завтра я планировала зайти в магазин после зарплаты. Если ее вообще дадут — в университете задерживали выплаты уже вторую неделю.

— Мы не голодные, — сказал Саша, хотя я видела, как он подбирает крошки со стола. — Ты иди, а то опоздаешь.

Я кивнула, чмокнула обоих в макушки и вышла. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая запах горелой гречки и тревожную тишину квартиры.

Университетская лаборатория встретила меня запахом сероводорода и спирта. Я переоделась в халат, застегнула пуговицы до самого горла и села за рабочий стол. В кабинете было тихо, только гудела вытяжка. Я любила это место. Здесь все подчинялось четким, нерушимым, законам, прописанным в учебниках. Смешай одно с другим, нагрей до нужной температуры, получишь предсказуемый результат. Никаких сюрпризов, никаких «я ухожу к Ире». Химия не предает.

В дверь постучали, и вошла Паулина Сергеевна, завкафедрой, грузная женщина с вечно растрепанным пучком на голове и цепким взглядом поверх очков.

— Лесь, у меня к тебе разговор.

Я напряглась. Последний раз «разговор» начинался именно так и закончился увольнением половины лаборантов.

— У нас тут заказ от «Атона», — продолжила она, присаживаясь на край стула. — Знаешь такую контору? Международная корпорация, все такое. Им нужно перевести древний манускрипт, который они где-то откопали. Текст на смеси египетского и латыни. Я сразу про тебя подумала — ты ж у нас полиглот.

— Я лаборант, — напомнила я. — С химией работаю.

— А кто тебе мешает совмещать? Заплатят хорошо. Деньги тебе сейчас не лишние, насколько я понимаю.

Это было правдой, и Паулина Сергеевна об этом знала. О моей ситуации судачил весь университет — спасибо бывшему мужу, который не постеснялся вывозить технику среди бела дня на глазах у соседей.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте посмотрю.

Она выложила на стол папку. Внутри лежал кусок пергамента, помещенный в прозрачный файл. Я надела перчатки и осторожно вынула его. Пергамент был старым, пожелтевшим, с темными пятнами по краям. Больше похож на выделанную кожу, чем на бумагу. Я поднесла его к свету и увидела рисунок: обнаженная девушка с длинными волнистыми волосами. Художник, кто бы он ни был, прорисовал каждую линию с удивительной тщательностью. Казалось, он любил ее. Или боялся. Или и то, и другое сразу.

— Симпатичная, — заметила Паулина Сергеевна. — Но ты на текст смотри, а не на картинки.

Я перевела взгляд на строки под рисунком. Буквы были ровными, четкими, выведенными уверенной рукой. Древнеегипетские иероглифы шли вперемешку с латинскими символами, образуя причудливый узор. Я начала читать, и мир на секунду поплыл.

Буквы складывались в слова быстрее, чем я успевала думать. Язык был мне знаком — не как выученный, а как вспомненный. Так бывает, когда слышишь мелодию из детства и вдруг осознаешь, что помнишь слова, хотя тебе их никто не говорил.

«Если ты море — я стану водой, если ты тонкая пальма — я стану твоими плодами, если ты будешь луной — я стану солнцем твоим. Ты моя душа, я твой дух. Нет меня без тебя, Зарина моя».

В груди кольнуло. Остро, под левым ребром, где-то в районе сердца. Я прижала ладонь к этому месту и замерла.

— Лесь? Ты чего застыла?

— Ничего, — я встряхнула головой. — Просто текст странный. Очень личный. Как будто любовное письмо.

— Ну так расшифруй, — Паулина Сергеевна поднялась. — К вечеру жду перевод. И смету заодно составь — сколько ты хочешь за работу.

Она вышла, а я осталась сидеть над пергаментом, пытаясь понять, что со мной происходит. Имя «Зарина» крутилось в голове, как монетка, упавшая на кафель. Я знала его. Не из учебников, не из справочников. Я знала его откуда-то изнутри, из глубины, куда не дотягиваются ни знания, ни логика.

Перевод занял три часа. Я записала все в блокнот, каждое слово, каждый символ. Внизу, под текстом, рука сама вывела знак — змею, кусающую себя за хвост. Я посмотрела на него и нахмурилась. Я не планировала рисовать. Палец двигался сам, будто им управлял кто-то другой. Я приписала снизу: «Уроборос. Алхимический символ цикличности. Возможно, ошибка перевода». Потом зачеркнула «ошибка».

Домой я вернулась поздно. Дети уже спали. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне. Я села за стол, открыла блокнот и перечитала перевод. Строчки лезли в голову, как заноза под кожу. «Если ты море — я стану водой». Это ж надо так любить. В моем мире такого не было. В моем мире были кредиты, ржавая вода из крана и бывший муж, который вывез микроволновку.

Я захлопнула блокнот. Легла в кровать не раздеваясь, уставилась в потолок и долго слушала, как за окном шумит ветер. Он пах бензином, мокрым асфальтом и осенью. Но где-то на краю сознания, уже проваливаясь в сон, я почувствовала другой запах. Разогретый металл и кедр. Мужские руки со следами ожогов.

Я дернулась и проснулась. За окном по-прежнему была осень. В кране по-прежнему шла рыжая вода. Я по-прежнему была Лесей Ветровой, лаборантом, матерью двоих детей и женщиной, которую бросил муж.

Но что-то изменилось. Что-то уже начало просыпаться.

Глава 2

Александр

Москва внизу никогда не спит.

Я стоял у панорамного окна пентхауса и смотрел, как город переваривает сам себя — огни, смог, бесконечные ленты машин, ползущих по МКАДу светящимися гусеницами. Где-то там, в этом муравейнике, рождались, умирали, женились, разводились, брали кредиты и выплачивали ипотеку. Проживали свои короткие слепые жизни, не зная, что за ними наблюдают. Не зная, что мы существуем.

Четвертая ночь без сна. Сон для меня не необходимость. Я могу не спать неделями, месяцами, годами — тело бессмертного восстанавливается иначе, ему не нужен отдых в человеческом понимании. Но иногда я заставляю себя лечь, закрыть глаза и провалиться в темноту, потому что без этого мозг начинает плавиться от воспоминаний. Проблема в том, что в темноте приходит она.

Каждую ночь разная. Рыжая норманнка с ножом в ребрах, которую я нашел на берегу фьорда — она вырывалась, кричала что-то на своем языке и плюнула мне в лицо, прежде чем умереть. Черноглазая китаянка, выпившая яд прямо за чайной церемонией, — она улыбалась, глядя мне в глаза, и ее губы синели быстрее, чем я успевал что-то сделать. Венецианка, шагнувшая с моста Риальто в зеленую воду канала, — я вытащил ее, откачал, держал за плечи, а она хохотала, глядя на мое мокрое лицо, и говорила как сильно она меня ненавидит.

Шесть жизней. Шесть лиц. Одна душа. Зарина.

Каждый раз, просыпаясь, я помнил каждую секунду. Помнил запах ее кожи — он не менялся от тела к телу, легкий, с нотой миндаля и меди. Помнил ее голос — тембр, интонации, манеру растягивать гласные, когда она сердилась. Помнил, как она умирала у меня на руках. Каждый чертов раз умирала, а не выбирала меня. Потому что я давил. Потому что я требовал. Потому что я пугал ее своей бессмертной любовью, как пугает ребенка слишком яркий огонь.

Я отвернулся от окна. Город продолжал мерцать за спиной, но я больше не хотел на него смотреть.

Дверь открылась без стука. Михаэль. Кто же еще. Горбун, хромающий на левую ногу, в неизменном сером костюме, который сидел на его сгорбленной фигуре как на вешалке. В руках — поднос с чашкой. От чашки поднимался пар, пахло травами и чем-то терпким, лекарственным.

— Ты не спал, — сказал он вместо приветствия. — Выпей.

Я взял чашку, но пить не стал. Просто держал в ладони, чувствуя, как тепло растекается по пальцам. Механическое тепло. Оно ничего не грело внутри.

— Я больше не могу, Михаэль, — произнес я, глядя на пар. — Я устал.

Он молчал. Потом подошел ближе и сел в кресло напротив, не спрашивая разрешения. За шестьсот лет совместной жизни мы давно перестали нуждаться в формальностях.

— Ты говорил это в 1847-м, — заметил он тихо. — И в 1912-м. И в 1944-м. Но ты все еще здесь.

— В 1847-м я был моложе, — я поставил чашку на подоконник. — В 1912-м у меня еще была надежда. В 1944-м шла война, и я не мог позволить себе сдохнуть, потому что нужен был Клану. Сейчас мирное время, Михаэль. Клан справится без меня. Совет давно хотел подвинуть меня с поста — пусть забирают. Я свое отслужил.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я повернулся к нему. Он смотрел на меня снизу вверх, поджав губы. Морщины на его лице складывались в знакомый узор — тревога пополам с упрямством.

— Я хочу запустить протокол, — сказал я ровно. — Обнуление. Пусть Совет решит дату. Я свое отслужил.

Повисла тишина. Михаэль замер — так замирает старый пес, услышавший далекий выстрел. Я видел, как дернулся его кадык, как побелели костяшки пальцев, сжатых на подлокотнике.

— Ты дашь себе год, Александр, — проговорил он наконец. — Год. И если ничего не изменится, я сам проведу ритуал. Но не сейчас. Не сегодня. Ты понял меня?

Я кивнул. Не потому, что согласился. Потому что спорить с Михаэлем в такие моменты было все равно что спорить с приливом.

За спиной Михаэля, в проеме двери, ведущей в спальню, возникло движение. Я почувствовал ее запах раньше, чем увидел, — тяжелые духи с нотой мускуса и еще чего-то сладкого, приторного. София.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку, в шелковом халате, который ничего не скрывал. Длинные загорелые ноги, свежий маникюр, волосы рассыпаны по плечам. Красивая, хищная, но чужая.

— Иди ко мне, любимый, — промурлыкала она, даже не взглянув на Михаэля. Она никогда не замечала его. Он был для нее частью интерьера, вроде старой мебели, которую не выкидывают только потому, что привыкли.

— София, я работаю, — ответил я, не двигаясь с места. — Закажи себе что-нибудь. Колье, машину или платье. Что хочешь. И уйди.

Ее лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть — на секунду маска совершенной красоты треснула, и оттуда выглянуло что-то острое, злое, нетерпеливое.

— Ты в последнее время невыносим, — бросила она.

— Я в последние лет триста невыносим. Привыкай.

Она фыркнула, развернулась и скрылась в спальне. Через минуту вышла уже одетая — элегантное платье, туфли на шпильке. Процокала к выходу, не глядя на меня. Хлопнула дверью. В комнате остался запах ее духов — тяжелый, прилипчивый, с нотой мускуса и лжи. Я подошел к окну и распахнул створку, впуская холодный октябрьский воздух.

— Она тебя когда-нибудь убьет, — заметил Михаэль из кресла. — Не со зла. Просто от скуки.

— Пусть попробует. Хоть какое-то разнообразие.

Он покачал головой, но комментировать не стал. Встал, забрал с подоконника нетронутую чашку и направился к двери.

— В десять совет директоров, — сообщил он на ходу. — Не опаздывай. Ты глава корпорации, Саша. Иногда полезно об этом вспоминать.

Я не ответил. Дверь закрылась. Я остался один.

Совет директоров проходил в конференц-зале на сороковом этаже. Длинный стол красного дерева, кожаные кресла, экраны на стенах — стандартный набор корпоративной власти. За столом сидели двенадцать человек, и только четверо из них были людьми. Остальные — Хранители, бессмертные, члены Клана. Они выглядели как успешные топ-менеджеры, но за дорогими костюмами прятались существа, которые помнили еще Римскую империю.

Я сел во главе стола и открыл повестку. Отчеты, бюджеты, слияния, поглощения. «Атон» был ширмой для Клана, но ширма должна работать безупречно. Мы владели активами по всему миру: нефть, газ, технологии, фармацевтика. Деньги текли рекой, но меня они не интересовали. Я управлял этой империей только потому, что без дела сошел бы с ума окончательно. Работа заполняла пустоту, по крайней мере на время.

Пока шло совещание, я смотрел на лица подчиненных и видел их ауры — мутные, серые, с вкраплениями жадности, страха, амбиций. Дар видеть эманации чувств работал всегда, хотел я того или нет. Иногда это было полезно. Чаще утомляло. Люди лгали так часто, что мне казалось, будто я сижу в облаке грязного дыма.

Когда совет закончился, я вернулся в кабинет и сел разбирать бумаги. Секретарша принесла почту: контракты, счета, отчеты филиалов. Среди вороха документов лежала тонкая папка с логотипом университета.

Я открыл ее без особого интереса. Манускрипт, найденный при раскопках в Долине Царей три месяца назад. Клан заказал экспертизу и перевод через городской университет, потому что своих специалистов по мертвым языкам у нас сейчас не было. Ничего особенного я от этой папки не ждал — обычная рутина, которую можно было бы перепоручить любому из заместителей. Но что-то заставило меня оставить ее на столе. Возможно, просто желание отвлечься от отчетов.

Я пролистал первую страницу — описание артефакта, анализ материалов, спектрография чернил. Скучно. Вторая страница — сам перевод. Я пробежал глазами текст: «Если ты море — я стану водой, если ты тонкая пальма — я стану твоими плодами…» Слова показались смутно знакомыми, но я не стал на этом зацикливаться. За тысячу лет я прочитал столько древних текстов, что они давно слились в один бесконечный свиток.

Перевод был выполнен аккуратно, даже педантично. Каждая строка выверена, каждый термин уточнен в сноске. В самом низу страницы стояла подпись — «Олеся Ветрова» — и рядом, почти машинально, был пририсован какой-то символ. Змея, кусающая себя за хвост.

Я задержал взгляд на этом символе на пару секунд. Уроборос. Алхимический знак цикличности. Ничего особенного — переводчики часто оставляют пометки на полях. Я закрыл папку и отложил ее в стопку обработанных документов.

Но через минуту снова открыл.

Что-то было не так. Я перечитал подпись. Олеся Ветрова. Обычное имя, обычная фамилия. Ничего не напоминает. Никаких ассоциаций. Но где-то под ребрами, глубоко, в том месте, где у нормальных людей бьется сердце, возникло странное ощущение — слабое, едва уловимое, как эхо от далекого удара. Я всмотрелся в буквы, пытаясь понять, что меня зацепило. Почерк? Наклон влево, петля у буквы «е» похожа на перевернутую «з». Красиво, но мало ли на свете людей с красивым почерком? Символ? Уроборос рисуют все, кто хоть раз открывал учебник по алхимии.

Ничего конкретного. Пустяк. Случайность.

Я снова закрыл папку, на этот раз решительно, и убрал ее в ящик стола. Следовало заняться отчетом по слиянию с европейским филиалом, но мысли почему-то возвращались к переводчице. К ее подписи. К этой дурацкой змее на полях и словах перевода, которые были так знакомы…

Я сам не заметил, как нажал кнопку интеркома.

— Марина, найди мне контакты переводчика, который работал с университетским манускриптом. Фамилия Ветрова. Олеся Ветрова. Хочу лично поблагодарить за качественную работу.

— Будет сделано, Александр Викторович.

Я отпустил кнопку и откинулся в кресле. Зачем мне ее контакты? Что я собираюсь делать — звонить незнакомому человеку и рассыпаться в благодарностях за перевод, который мог бы сделать любой студент? Глупость. Обычная человеческая глупость, которой я не позволял себе уже лет триста.

Но ощущение под ребрами не проходило. Слабое, непонятное, лишенное логики. Так болит мышца, о которой ты забыл, но однажды неудачно повернулся во сне и теперь чувствуешь ее при каждом движении. Я не знал эту женщину. Я никогда о ней не слышал. Но что-то древнее, спящее, задавленное столетиями рутины — вдруг шевельнулось и приоткрыло глаз.

Я одернул себя. Переутомление. Недосып. Четыре ночи без сна делают свое дело. Нельзя искать знаки там, где их нет. Нельзя придумывать совпадения, когда перед тобой просто перевод, просто подпись, просто человек, которого ты никогда не видел.

За окном шумел октябрьский ветер. Город мерцал огнями, равнодушный к моим мыслям. Я встал, надел пиджак и вышел из кабинета. Внизу ждала машина — предстояла встреча с партнерами в ресторане. Обычный вечер. Обычная жизнь.

Но папка с переводом осталась лежать не в ящике стола, а сверху, на самом виду. Я забыл убрать ее. Или не захотел. Не помню. Да это и не важно.

Важно то, что вечером, сидя в ресторане напротив скучающего австрийского инвестора, я вдруг поймал себя на том, что вспоминаю наклон букв. Петлю у «е». И символ — змея, кусающая свой хвост. Вечный цикл. Бесконечное возвращение.

Я тряхнул головой и заказал еще виски. Австриец что-то говорил про дивиденды. Я кивал, не слыша ни слова.

Глава 3

Утро началось с крика Артема.

— Мам, у меня рубашка мятая! Я в этом в школу не пойду!

Я стояла у плиты и переворачивала остатки вчерашней гречки, разогревая их на сковороде. Масла не было, поэтому каша пригорала ко дну и противно шипела. Рубашка. Утюг. Точно, я забыла погладить вчера, потому что засиделась с переводом допоздна, а потом просто вырубилась, даже не раздевшись.

— Надень свитер, — крикнула я в ответ. — За окном октябрь, никто не заметит.

— Свитер грязный!

— Тогда футболку. В шкафу, вторая полка.

За спиной послышалось ворчание, потом шаги, потом звук открываемого шкафа. Я выключила плиту и прислонилась лбом к холодному кафелю. Еще только семь утра, а я уже чувствовала себя выжатой, как тряпка после мытья полов.

Саша, в отличие от брата, собирался молча. Он вообще стал молчаливым после ухода отца — говорил только по делу и только когда спрашивали. Я видела, как он сидит за столом и методично жует бутерброд с тем, что осталось от засохшего сыра, и сердце сжималось от бессилия. Мне нечего было им дать. Ни нормальной еды, ни спокойствия, ни уверенности в завтрашнем дне.

— Вечером куплю продукты, — пообещала я, хотя сама не знала, на какие деньги. — И рубашку поглажу. Все поглажу.

— Ага, — буркнул Артем и вышел в коридор.

Через пятнадцать минут оба исчезли за дверью, оставив после себя тишину и грязные тарелки в раковине. Я посмотрела на часы. До работы — час с небольшим. Времени достаточно, чтобы заехать в «Атон» и забрать подписанный экземпляр договора. Паулина Сергеевна вчера специально позвонила и напомнила: «Лесь, они переслали перевод по почте, Александр Викторович ознакомился, все утвердил. Но бумажный экземпляр с печатью нужно забрать лично. Курьер у них опять заболел, а нам для отчетности нужен оригинал. Съезди, а? За доставку доплатят».

Доплата мне была нужна. Особенно сейчас, когда Сашины брюки протерлись на коленях, а у Артема рубашка трещала по швам. Я натянула первое, что попалось под руку, — мешковатый свитер крупной вязки, который висел на мне как на вешалке после месяца невольной диеты, и старые джинсы с вытянутыми коленями. Волосы собрала в хвост, но пряди выбивались и падали на лицо. Краситься не стала. В зеркало бросила короткий взгляд и тут же отвела глаза. Выглядела я как аспирантка, которую бросил научный руководитель вместе с темой диссертации.

«Атон-тауэр» встретил меня холодом. Стекло, бетон, турникеты, охранники с каменными лицами — все такое огромное, что я сразу почувствовала себя букашкой, заползшей в чужой муравейник. В холле пахло кондиционером, кофе и деньгами. Тем специфическим запахом дорогой кожи и типографской краски, который бывает только в офисах крупных корпораций. Мои старые кеды мягко ступали по мраморному полу, и каждый шаг отдавался эхом.

Я подошла к стойке ресепшн. Девушка с бейджиком «Анна» окинула меня взглядом, который я расшифровала без труда: «Очередная курьерша. Можно не напрягаться».

— Мне нужно забрать документы, — сказала я. — От университета. Перевод манускрипта. Должен быть подписанный экземпляр договора.

— Секунду, — Анна застучала по клавиатуре. — Да, есть. Сейчас принесут.

Я отошла от стойки и встала у стены, чтобы не мешать. Кругом сновали люди в костюмах: мужчины в дорогих туфлях, женщины на шпильках, все с идеальными прическами и сосредоточенными лицами. Я рассматривала холл, чтобы чем-то занять глаза. Панорамные лифты, стеклянные переходы, живая стена из вьющегося растения, каскадом спускающегося с балкона второго этажа. Красиво, дорого, но чуждо.

А потом я повернулась, чтобы переложить рюкзак с одного плеча на другое, и в кого-то врезалась.

Удар пришелся плечом в грудь. Я пошатнулась, рюкзак соскользнул, папка, которую мне только передала Анна, вылетела из рук. Бумаги рассыпались веером по мраморному полу.

— Черт. Извините. Я не…

Я присела на корточки и начала судорожно собирать листы. Краем глаза заметила, что человек, в которого я врезалась, не двигается. Просто стоит. Я подняла голову.

Мужчина. Высокий, сухопарый, в темно-сером костюме, который сидел так, будто его шили прямо на теле. Светло-серые глаза, почти белые, с темным ободком по краю радужки. Он смотрел на меня сверху вниз, и я вдруг заметила странную вещь: воздух вокруг его плеч дрожал. Не сильно — легкое марево, как над разогретым асфальтом. Я моргнула. Марево осталось.

Рядом с ним стояла блондинка в красном платье и смотрела на меня с выражением, которое я не смогла расшифровать. Чуть позади маячил невысокий сгорбленный мужчина в очках.

Мужчина просто молча смотрел. Я почувствовала себя неуютно, как будто меня изучали. Как будто я была не случайной прохожей, а кем-то, кого он знал.

— Извините, — повторила я, поднимаясь. — Я вас не заметила.

Он не ответил. Блондинка дернула его за рукав.

— Алекс? Ты чего?

Он моргнул. Медленно, как человек, который просыпается после долгого сна. Перевел взгляд на нее, потом снова на меня. Я сунула папку с бумагами под мышку и попятилась.

— Я, пожалуй, пойду. Извините еще раз.

Я развернулась и быстро пошла к выходу. Кеды скользили по мрамору. Свитер прилип к спине от пота. Я не оборачивалась, но спиной чувствовала его взгляд — тяжелый, горячий, приклеившийся между лопаток.

На улице я остановилась и вдохнула холодный октябрьский воздух. Сердце колотилось быстрее обычного. Я прислонилась к стене здания и закрыла глаза.

Что это было? Воздух не может дрожать в помещении. Это физически невозможно. Никакого асфальта, никакого солнца — октябрь, кондиционер, ровная температура. А я видела марево. Собственными глазами.

Недосып? Стресс? Депрессия, какой бы она ни была. Я перечислила причины мысленно, как формулы в лабораторном журнале. Организм истощен, нервная система расшатана, отсюда и зрительные искажения. Плюс голод — я опять не завтракала. Все логично. Все объяснимо.

Я оттолкнулась от стены и пошла к метро. В вагоне села в угол, прижала рюкзак к груди и попыталась выбросить странного мужчину из головы. Не получилось. Перед внутренним взором стояло его лицо — серые глаза, темный ободок, дрожащий воздух над плечами. И еще что-то в его взгляде, чему я не могла подобрать названия. Не узнавание. Не интерес. Скорее — сбой. Как будто он наткнулся на что-то неожиданное и не знал, как реагировать.

Я тряхнула головой. Хватит. У меня двое детей, кредит и работа, на которой платят копейки. Мне некогда сходить с ума.

Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и здравого смысла, шевельнулось смутное беспокойство. Даже не беспокойство — эхо беспокойства. Слабое, едва уловимое. Как будто я услышала далекий звук, но не разобрала, что это было.

Я списала его на голод и забыла.

Глава 4

Я закрыл дверь кабинета и повернул ключ.

Совещание с советом директоров я отменил. Встречу с австрийцами перенес на завтра. Телефон перевел в беззвучный режим и бросил на стол экраном вниз. Все это было неправильно, несолидно и абсолютно не соответствовало образу главы корпорации, который я выстраивал последние лет тридцать. Но сейчас меня это не волновало. Меня вообще мало что волновало с того момента, как я вышел из лифта в холле, собираясь уволить начальника службы безопасности, и врезался в женщину, которую не видел тысячу лет.

Зарина.

Я не знал ее нового имени. Я не знал, кем она работает, где живет и почему оказалась в моем холле с дурацкой папкой в руках. Но я знал другое. Запах. Когда она упала на колени и начала собирать бумаги, я вдохнул — и легкие обожгло. Миндаль и медь. Тот самый запах, который не менялся от тела к телу, от века к веку, от континента к континенту. Так пахла Зарина в кузне, когда окалина летела ей на руки. Так пахла китаянка, выпившая яд. Так пахла венецианка, шагнувшая с моста. Запах, который я искал в каждой женщине последнюю тысячу лет и не находил нигде.

И еще — тишина. Мой дар видеть ауры отключился в ту же секунду, как она подняла голову и посмотрела на меня. Я не видел ее эмоций. Не видел цвета ее страха, любопытства или раздражения. Передо мной был чистый лист. Так бывало только с ней. Только Зарина была для меня непрозрачной, нечитаемой, закрытой — единственный человек в мире, чью душу я не мог препарировать взглядом.

Я стоял посреди холла и смотрел, как она убегает. Мешковатый свитер болтался на худом теле. Волосы выбивались из хвоста. Старые кеды скользили по мрамору. Она выглядела измученной, загнанной, полуголодной — и все равно была прекрасна. Потому что это была она. Моя Зарина. В седьмой раз. Снова живая. Снова рядом. Снова не помнящая меня.

Михаэль положил руку мне на плечо. Я не заметил, когда он подошел.

— Саша, — сказал он тихо. — Ты в порядке?

Я перевел на него взгляд. Горбун смотрел встревоженно, даже испуганно. Я понимал почему. Последний раз он видел такое выражение на моем лице в 1944-м, когда я нашел Зарину в теле медсестры полевого госпиталя, а через неделю она погибла под бомбежкой, так и не вспомнив меня.

— Это она, — сказал я. Голос прозвучал хрипло и чуждо, будто я разучился говорить.

— Ты уверен?

— Да. Я почувствовал.

Михаэль помолчал. Потом протянул мне подобранный с пола листок, который она не заметила, когда убегал. Я взял его машинально и сунул в карман, не глядя.

— Иди в кабинет, — распорядился горбун. — Я отменю все на сегодня. И найду информацию о ней.

Я кивнул и пошел к лифту. Ноги двигались сами, тело функционировало на автопилоте. Внутри же все горело и рушилось одновременно. Тысяча лет. Я жду ее тысячу лет. И вот она снова здесь — в старых джинсах. Все повторялось.

Теперь я сидел в кабинете и смотрел на листок, который подобрал Михаэль. Перевод манускрипта. Ее почерк — наклон влево, петля у буквы «е» похожа на перевернутую «з». Зарина всегда так писала. Внизу подпись: «Олеся Ветрова». И символ — змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Вот откуда мне были знакомы эти символы. Просто я не видел их почти тысячу лет.

Дверь открылась. Михаэль вошел с папкой в руках и сел напротив, не спрашивая разрешения.

— Ветрова Олеся, — начал он без предисловий. — Тридцать лет. Лаборант в городском университете, химический факультет. Двое детей, близнецы, четырнадцать лет. Муж ушел месяц назад, оставил ее с кредитом в два миллиона.

Я молчал. Михаэль продолжил:

— Прописка в старом районе, квартира в хрущевке. Зарплата — тридцать тысяч. Кредит платить нечем, банк пока дал отсрочку. Судя по фотографиям в личном деле, за последнее время похудела килограмм на десять-пятнадцать.

— Хватит, — сказал я.

Михаэль замолчал. Я смотрел в окно. Облака ползли низко, обещая дождь. Где-то там, в старом районе, в хрущевке, сидела моя жена.

— Что ты будешь делать? — спросил Михаэль.

Я потер переносицу. Хороший вопрос. В прошлых жизнях я действовал напролом. Являлся к ней, осыпал дарами, требовал внимания, пытался разбудить память силой. Один раз даже похитил — в Венеции, в 1743-м. Она выбросилась из окна через три дня. С тех пор я стал осторожнее, но все равно давил. Потому что не умел иначе. Потому что каждая секунда без нее была пыткой.

— Ничего, — ответил я.

Михаэль приподнял бровь.

— Я серьезно. Ничего не буду делать.

— Ты врешь.

Я перевел взгляд на него. Горбун смотрел спокойно и цепко. За шестьсот лет он научился читать меня лучше, чем я сам.

— Ты уже открыл ее досье, — сказал он. — Ты уже знаешь, где она живет. Ты уже придумал, как подобраться к ней через университет. Я прав?

Я не ответил. Михаэль вздохнул и покачал головой.

— Саша, в прошлый раз ты обещал себе, что не будешь вмешиваться. В позапрошлый раз тоже. И каждый раз ты срываешься, потому что не можешь смотреть, как она страдает.

— Она голодает, — сказал я тихо. — Ее дети голодают. У нее кредит, который ей нечем платить. Я не могу просто сидеть и смотреть.

— Можешь. Ты бессмертный. Ты умеешь ждать.

— Я устал ждать.

Мы замолчали. За окном начался дождь — мелкий, октябрьский, колючий. Капли застучали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Я смотрел на них и думал о том, что где-то там Леся Ветрова, лаборант, мать двоих детей, возможно, тоже смотрит в окно. И даже не подозревает, что я существую. Что я ждал ее тысячу лет. Что я все еще надеюсь найти способ быть рядом, даже если поклялся себе не вмешиваться.

Я знал, что Михаэль прав. Я срывался каждый раз. Я давил, пугал, требовал. И каждый раз получал ненависть. Но сейчас что-то изменилось. Я впервые увидел ее не как Зарину, которую нужно вернуть, а как живую женщину в беде. Уставшую, загнанную, но не сломленную.

— Я не буду давить, — сказал я наконец. — Обещаю. Просто помогу. Через университет. Через фонд. Она даже не узнает.

Михаэль хмыкнул.

— Она узнает. Ты не умеешь быть незаметным. Особенно когда дело касается нее.

— Значит, научусь.

Я встал и подошел к окну. Дождь усиливался, заливая стекло потоками воды. Где-то внизу, под этим дождем, жила моя жена. И я должен был найти способ вернуть ее, не разрушив все снова.

— Михаэль, — позвал я, не оборачиваясь.

— Да?

— Найди мне повод заехать в университет. Завтра.

Горбун вздохнул.

— Какой именно повод?

— Любой. Поблагодарить переводчика за работу. Предложить сотрудничество. Что угодно.

— Ты обещал не вмешиваться.

— Я соврал.

За спиной послышался невеселый смешок. Потом шаги. Потом звук закрывающейся двери. Я остался один. Дождь продолжал стучать в окно, а я стоял и смотрел на город, который только что стал для меня целым миром. Потому что в нем была она.

Глава 5

В торговом центре пахло попкорном, резиной от новых кроссовок и чьими-то духами — приторными, с нотой карамели, от которых у меня сразу засвербило в носу. Я терпела. Артему нужны кроссовки, потому что старые порвались по шву, и теперь при каждом шаге из дырки выглядывал носок. Учитель физкультуры уже сделал замечание. Артем после этого швырнул кроссовки в мусорное ведро, а я достала их обратно и сказала, что купим новые, как только будут деньги.

Деньги появились. Пять тысяч — премия за перевод манускрипта, которую Паулина Сергеевна выбила для меня вне очереди. Я собиралась потратить их на продукты, но кроссовки оказались важнее.

— Мам, ну эти же уродские, — Артем скривился и отодвинул скидочную пару, которую я ему протянула. — Я в таких в школу не пойду.

— Это обычные кроссовки. Черные, без рисунка. Что с ними не так?

— У них подошва белая. Белая подошва — это прошлый век.

Я сжала зубы и мысленно досчитала до десяти. Потом до двадцати. Саша стоял рядом и молчал, переводя взгляд с меня на брата. По его лицу я видела, что он тоже считает кроссовки уродскими, но не говорит этого, потому что жалеет меня. От этой жалости мне становилось только хуже.

— У нас три тысячи, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если ты найдешь в этой ценовой категории что-то получше, я куплю. Нам еще продукты купить надо.

Артем обвел взглядом полки. Ценники на нормальные модели начинались от пяти тысяч. Он это видел. Я видела, что он это видел.

— Тогда вообще никакие не надо, — буркнул он и засунул руки в карманы. — Похожу в старых.

— Старые порвались.

— И что? Подумаешь, дырка. Сейчас модно рваное носить.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от обиды. От усталости. От этой бесконечной, изматывающей усталости, которая стала моим постоянным состоянием за последний месяц. Мне хотелось сесть прямо на пол, посреди спортивного отдела, и просто разреветься. Но я не могла. Рядом стояли дети. Они смотрели на меня и ждали, что я решу проблему, как решала всегда. А я не знала как.

И в этот момент я услышала голос.

— Добрый день.

Я обернулась. У меня внутри все оборвалось. Он стоял в трех шагах от нас — высокий, в темно-сером пальто, с этим своим дрожащим воздухом вокруг плеч. Тот самый мужчина из «Атон-тауэр». Александр. Я запомнила имя, потому что блондинка в красном позвола его тогда, дергая за рукав.

— Вы? — выдохнула я.

Он не ответил. Вместо этого он шагнул к полке, взял те самые кроссовки, на которые смотрел Артем, и положил их на кассу. Я заметила, что он даже не посмотрел на ценник. Просто взял и положил.

— В подарок, — сказал он, поворачиваясь к Артему. — Рекламная акция «Атона». С днем рождения.

Артем уставился на него волком. У него была такая манера — смотреть исподлобья, недоверчиво, даже агрессивно. Он не любил чужих. Особенно чужих мужчин.

— У меня не день рождения.

Александр даже не моргнул.

— Значит, повезло. Подарок без повода.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Меня накрыло волной жара — такой, что захотелось расстегнуть куртку.

— Вы, — повторила я. — Не надо. Мы сами.

Я потянулась к кошельку, чтобы доказать — достать эти несчастные пять тысяч и заплатить, хоть мы и останемся без ужина, а возможно и без нескольких ужинов. Но я не хотела принимать подачек. Но Александр уже бросил оплатил. Кассирша — молодая девушка с бейджиком «Кристина» — пробила кроссовки быстрее, чем я успела добраться до кошелька. Он забрал чек и протянул его мне.

— Не смотрите так, — сказал он, глядя мне в глаза. — Это не благотворительность. Это маркетинг.

— Какой маркетинг? — я понимала, что мой голос звучит глупо и беспомощно. — Вы даже не знаете, кто я.

— Вы переводчик, — он чуть склонил голову. — Ваш перевод манускрипта был великолепен. Компания ценит хороших специалистов. Считайте это премией.

Я хотела сказать, что премию мне уже выдали и она лежит у меня в кошельке. Хотела сказать, что он не имеет права так поступать — появляться из ниоткуда, покупать моему сыну кроссовки и стоять с таким лицом, будто это в порядке вещей. Хотела сказать, что я не нуждаюсь в его жалости. Но Саша вдруг взял коробку с кроссовками и прижал к груди. Просто взял. Без слов. А Артем посмотрел на меня с таким выражением, что все слова застряли окончательно.

Я взяла чек. Наши пальцы соприкоснулись — на секунду, не дольше. Кожу обожгло, будто я прикоснулась к горячей сковороде. Я отдернула руку. Он тоже. Его глаза сузились. На лице промелькнуло что-то странное, неуловимое. Но он тут же взял себя в руки, кивнул и развернулся.

— Всего доброго, — бросил он через плечо. — Хорошего дня.

И просто ушел — длинная фигура в сером пальто, растворяющаяся в толпе покупателей. Я осталась стоять с чеком в одной руке и кошельком в другой. В голове гудело.

— Мам, — Артем тронул меня за локоть. — Кто это?

Я не ответила. Я не знала, что ответить. Человек из «Атона», мужчина с дрожащим воздухом вокруг плеч и глазами, от которых у меня подкашивались ноги. Он купил моему сыну кроссовки. Он сказал «маркетинг». Он врал. Я чувствовала, что он врал, но не могла понять почему.

— Мам, — снова позвал Артем. — Мы берем кроссовки или что?

Я опустила глаза. Чек все еще был зажат в пальцах. Коробка — в руках у Саши. Кристина за кассой смотрела на меня с легким недоумением.

— Берем, — сказала я, хотя внутри все бушевало. — Пошли.

Мы вышли из торгового центра под мелкий октябрьский дождь. Я держала коробку с кроссовками и думала о том, что мне хочется догнать этого человека и ударить. Или догнать и спросить, что ему от меня нужно. Или догнать и просто посмотреть еще раз — почему воздух вокруг него дрожит? Почему у меня при взгляде на него сердце срывается с ритма? Почему мне кажется, что я знаю его? Но это невозможно.

— Классные кроссовки, — тихо сказал Саша, когда мы садились в автобус. — Спасибо, мам.

Артем ничего не сказал. Но в автобусе он сидел и гладил коробку, как гладят кошку. Я смотрела на них обоих и чувствовала, как к горлу снова подступает ком. Только теперь не от усталости. От чего-то другого. Чему я пока не могла подобрать название.

Глава 6

Телефон зазвонил на следующий день, когда я мыла пробирки.

Я стояла в лаборатории, по локоть в пене, и пыталась оттереть со стенок какой-то стойкий осадок, оставшийся после вчерашнего эксперимента. Вода была теплой, пена пахла хлоркой, и я почти задремала под монотонный шум вытяжки. Телефон завибрировал в кармане халата, я дернулась, пробирка выскользнула из мокрых пальцев и разбилась о край раковины. Мелкие осколки стекла брызнули во все стороны.

— Черт, — пробормотала я, вытирая руки о халат и доставая телефон.

Номер был незнакомым. Городской, с кодом, которого я не помнила.

— Алло?

— Госпожа Ветрова? — голос в трубке был женским, молодым и слишком бодрым для десяти утра. — Вас беспокоит департамент специальных проектов корпорации «Атон». Меня зовут Вероника. У меня к вам предложение о сотрудничестве.

Я прислонилась бедром к раковине и уставилась в стену. «Атон». Опять. Сначала кроссовки в торговом центре. Теперь звонок. Что этому человеку от меня нужно?

— Я слушаю.

— Мы ознакомились с вашим переводом манускрипта, — продолжала Вероника бодрым тоном человека, который зачитывает скрипт. — Качество работы нас впечатлило. «Атон» ищет специалиста по древним и мертвым языкам для долгосрочного сотрудничества. Перевод, анализ, экспертиза артефактов. Оклад — сто двадцать тысяч рублей в месяц. Офис в нашем здании. Лабораторное оборудование предоставляется. Генеральный директор заинтересован в вашем участии.

Сто двадцать тысяч. Я мысленно повторила цифру. Моя зарплата в университете составляла сущие копейки. Сто двадцать — это в несколько раз больше. Это закрыть кредит за год, а не за пять лет. Это купить детям нормальную зимнюю обувь, а не искать на распродажах прошлогодние коллекции. Это мясо в супе, а не бульонный кубик. Это жизнь. Почти нормальная жизнь.

Но что-то скрежетало. Что-то не складывалось. Слишком щедро. Слишком вовремя. Слишком настойчиво.

— Откуда вы узнали обо мне? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Вы выполняли перевод по заказу нашей компании через университет, — легко ответила Вероника. — Мы запросили рекомендации у вашего руководства. Паулина Сергеевна дала вам блестящую характеристику.

Паулина Сергеевна. Значит, она в курсе. Я мысленно сделала пометку поговорить с завкафедрой при первой возможности.

— Мне нужно подумать.

— Конечно. Но имейте в виду — вакансия срочная. Мы бы хотели получить ответ до конца недели.

Я попрощалась и положила трубку. Осколки пробирки все еще блестели в раковине. Я собрала их мокрой салфеткой, выбросила в мусорное ведро и села на стул. Сто двадцать тысяч. Почему-то я вспомнила глаза Александра. Вспомнила, как он смотрел на меня в холле. Вспомнила кроссовки, которые он купил моему сыну, и свой собственный гнев — дикий, иррациональный, совершенно необъяснимый. И приняла решение.

Я перезвонила Веронике через десять минут.

— Спасибо за предложение, — сказала я твердо. — Но я вынуждена отказаться. Меня устраивает моя текущая работа.

— Госпожа Ветрова, возможно, вы не до конца понимаете условия…

— Я все понимаю. Спасибо. До свидания.

Я нажала отбой и отключила телефон. Сердце колотилось. Я чувствовала себя так, будто только что закрыла дверь перед носом у хищника. Глупо? Возможно. Но что-то внутри меня кричало, что принимать помощь от этого человека нельзя. Не потому что он плохой. Не потому что он желает мне зла. А потому что, если я приму — обратной дороги не будет. Я не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто знала.

Через час позвонили из банка.

— Олеся Игоревна? — голос был сухим и официальным. — Спешу сообщить, что ваш кредит реструктуризирован. Платеж снижен до нуля на двенадцать месяцев. Спонсорская программа «Атон-фонда» для сотрудников бюджетной сферы.

Я держала телефон побелевшими пальцами.

— Я не подавала заявку на реструктуризацию.

— Программа автоматическая. Распространяется на всех сотрудников государственных учреждений, попавших в сложную финансовую ситуацию. Ваша кандидатура была одобрена автоматически.

— Я отказываюсь.

Пауза.

— Простите?

— Я отказываюсь от участия в программе. Пожалуйста, верните мой кредит в прежний статус.

— Госпожа Ветрова, это невозможно. Программа утверждена на уровне совета директоров «Атон-фонда». Мы не можем отменить решение задним числом. Если у вас есть возражения, вы можете направить официальное письмо в головной офис.

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Потом до двадцати. Не помогло.

— Хорошо, — сказала я. — Я направлю письмо.

Положила трубку. Посмотрела на телефон. Потом на свои руки. Они дрожали. Я спрятала их в карманы халата и глубоко вдохнула. В лаборатории пахло хлоркой, сероводородом и еще чем-то — едва уловимым, как будто разогретым металлом. Я мотнула головой. Опять этот запах, который преследовал меня с того дня, как я врезалась в Александра в холле.

Вечером я принесла продукты, купленные на полученную премию. Посмотрела на четверть заполненный холодильник и поняла, что продуктов хватит от силы на неделю. А потом снова гречка без масла, без мяса. Без ничего. Просто вареная крупа в тарелках.

Я стояла в дверях кухни и смотрела на них. На их острые лопатки под футболками. На их бледные лица. На Сашины брюки, протертые на коленях. На Артемовы кроссовки — новые, купленные тем самым мужчиной, от которого я только что пыталась отгородиться. Мне казалось, что я делаю правильный выбор. Гордый и честный. Но глядя на детей, я вдруг поняла, что гордость не купит им масла. Честность не заплатит за школьную форму. А мое иррациональное чутье не объяснит им, почему мы голодаем, когда помощь сама плывет в руки.

Я достала телефон и нашла в истории вызовов номер Вероники.

— Алло? Госпожа Ветрова? Я очень рада, что вы передумали.

Я не передумала. Я сдалась. Но вслух этого не сказала.

— Когда мне нужно выйти на работу?

— В понедельник. Пропуск будет готов завтра. С вами свяжутся.

Я положила трубку и села на табуретку. Артем поднял глаза от телефона.

— Мам, ты чего?

— Ничего. Я нашла новую работу.

Он пожал плечами и вернулся к экрану. Саша ничего не спросил, но я видела, как он смотрит на меня — слишком внимательно для четырнадцатилетнего подростка. Я заставила себя улыбнуться и потянулась за чайником. Надо было заварить чай. Надо было сделать вид, что все в порядке. Надо было убедить себя, что я приняла правильное решение, а не позволила человеку с дрожащим воздухом вокруг плеч купить меня вместе с моей гордостью.

Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и стыда, шевельнулось странное и незнакомое чувство. Похожее на облегчение. Потому что теперь я знала, что завтра у моих детей будет масло. И мясо. И, возможно, даже яблоки, которых мы не видели уже месяц. А все остальное — кредиты, гордость, Александр с его непонятными мотивами — подождет. Разберусь потом. Сейчас главное — накормить сыновей.

Глава 7

В понедельник я пришла в «Атон-тауэр» ровно в девять.

На проходной меня уже ждали. Та самая Вероника из департамента специальных проектов оказалась миниатюрной брюнеткой с идеальной укладкой и улыбкой, которая не менялась ни на миллиметр, — профессиональная, отрепетированная, как у стюардесс. Она вручила мне пропуск, провела через турникеты и повела куда-то вниз, минуя офисные этажи с их стеклянными перегородками и ковровыми покрытиями. Мы спускались по лестнице, потом еще по одной, потом шли длинным коридором без окон, где пахло бетонной пылью и чем-то неуловимо знакомым.

— Лабораторный комплекс расположен на подземном уровне, — объясняла Вероника, цокая каблуками по бетону. — Так удобнее: меньше вибраций от города, стабильная температура, никаких посторонних. Господин Александр Викторович распорядился, чтобы вас разместили в отдельном кабинете.

— А Александр Викторович это… — уточнила я. Хоть и подозревала, кто это.

— Генеральный директор «Атон». — ответила девушка.

Я кивнула, хотя внутри все сжималось. Отдельный кабинет. Личное распоряжение самого директора. Слишком много внимания к обычному лаборанту, которого взяли переводчиком. Но я напомнила себе о детях, о кредите, о масле на завтрак — и промолчала.

Дверь в лабораторию оказалась тяжелой, металлической, с электронным замком. Вероника приложила пропуск, замок пикнул, дверь открылась. Я шагнула внутрь и замерла на пороге.

Это было не просто помещение. Это был целый мир. Высокие стеллажи, заставленные склянками, банками, колбами. Вытяжные шкафы с прозрачными створками. Столы с реактивами, горелками, весами. Вдоль стен — шкафы с артефактами: старые пергаменты в герметичных контейнерах, куски керамики с клинописью, металлические пластины с выбитыми символами. Пахло химией и старым пергаментом.

Я сделала шаг вперед, потом еще один. Мои кеды мягко ступали по серому линолеуму. Руки сами потянулись к штативу с пробирками, и я поймала себя на том, что расставляю их в том порядке, в каком привыкла работать.

— Вот ваш кабинет, — Вероника указала на дверь в дальнем конце лаборатории. — Остальные сотрудники здесь не работают, это ваш личный сектор. Если что-то понадобится, на стене есть список внутренних номеров. Обед в столовой на третьем этаже. Вопросы?

— Вопросов нет, — ответила я, продолжая оглядываться.

Вероника ушла. Я осталась одна. Только вытяжка тихо гудела под потолком. Я обошла свои владения, провела пальцами по стеллажам, прочитала этикетки на склянках. Соли, кислоты, щелочи, реактивы для спектрографии. Все новое, дорогое, профессиональное. Не чета университетской лаборатории, где половина оборудования помнила еще советские времена.

Свой кабинет я обустроила за час. Расставила книги, разложила инструменты, достала блокнот, в который привыкла делать короткие записи важных событий дня. Повесила халат на крючок у двери. Села за стол и начала работать. Первое задание уже ждало меня: анализ состава чернил на фрагменте древнеегипетского папируса. Я надела защитные очки, включила горелку и погрузилась в работу.

Время текло незаметно. Я смешивала реактивы, нагревала пробирки, записывала наблюдения и бормотала себе под нос. Это было мое любимое состояние: когда мир сужается до одной химической реакции, до одной формулы, которую нужно разгадать. Здесь не было кредитов, бывшего мужа, усталости и страха. Только вещество А, вещество Б и результат их взаимодействия. Химия не лжет. Химия не предает.

Я настолько ушла в работу, что не заметила, как открылась дверь.

— Добрый вечер.

Я вздрогнула так, что чуть не опрокинула пробирку. Подняла голову. В дверях стоял Александр.

Он был без пиджака, в одной рубашке, рукава закатаны до локтей. Стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. Свет из коридора падал ему на спину, оставляя лицо в тени, но глаза все равно были видны — светло-серые, почти белые, с этим вечным темным ободком, от которого у меня каждый раз сбивалось дыхание.

— Вы долго там стоять будете? — спросила я, стаскивая очки. Голос прозвучал резче, чем хотелось, но я не жалела об этом.

— Проверяю безопасность труда, — ответил он, и уголок его губ дрогнул.

— Безопасность — это когда стучатся.

Он помолчал, потом сделал шаг назад, в коридор.

— Привыкайте. У нас open space.

И ушел. Просто развернулся и ушел, оставив дверь приоткрытой. Я смотрела на пустой проем и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Пульс 120, не меньше. Я машинально нащупала блокнот, открыла на нужной странице и записала: «Объект А. Сегодня: вторжение в личное пространство. Пульс зашкаливает. Аритмия или…»

Я не дописала. Захлопнула блокнот и бросила его в ящик стола. Потом стянула перчатки, швырнула их на стол и уставилась в стену. Что он здесь делает? Почему приходит лично, а не отправляет кого-то из подчиненных? Зачем ему следить за тем, как работает новенький переводчик? И главное — почему воздух вокруг него снова дрожал, а у меня до сих пор горела кожа в том месте, где мы случайно соприкоснулись пальцами в торговом центре?

Я не знала ответов. Но кое-что понимала совершенно точно. Я совершила ошибку, согласившись на эту работу. Потому что теперь он будет рядом постоянно. А я не знала, как долго смогу притворяться, что его присутствие не выбивает меня из колеи.

За окном под потолком сгущались сумерки. Я вздохнула, надела перчатки и вернулась к работе. Химия не лжет. Химия не предает. Буду держаться за это.

Глава 8

Прошла неделя. Александр не появлялся.

Я работала каждый день с девяти до шести, иногда задерживалась допоздна. Переводила тексты, анализировала состав древних чернил, составляла каталог артефактов, которые хранились в шкафах вдоль стен. Работа мне нравилась — тихая, кропотливая, требующая полного погружения. Никто не дергал, не отвлекал, не устраивал планерок. Я приходила, надевала халат, садилась за стол и исчезала для внешнего мира на несколько часов. Идеально.

Но где-то на третий день я поймала себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре.

Это было глупо и раздражало меня до скрежета зубовного. Лаборатория находилась в подвале, мимо моей двери почти никто не ходил. Изредка пробегали лаборанты из смежного крыла, иногда проходил кто-то из охраны. Но каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, я замирала и поднимала голову от микроскопа. Ждала. Сама не знала, чего именно жду. И злилась на себя за это ожидание.

К пятнице я убедила себя, что все в порядке. Он заходил проверить новую сотрудницу — обычное дело для руководителя. Теперь он убедился, что я справляюсь, и потерял ко мне интерес. Тем лучше. Мне не нужны были его визиты, его взгляды и этот дрожащий воздух, от которого у меня каждый раз сбивалось дыхание. Я пришла сюда работать, а не разгадывать загадки.

В пятницу вечером я задержалась особенно поздно. Дети ночевали у школьного друга — одноклассник Артема пригласил обоих на день рождения с ночевкой. Квартира пустовала, спешить было некуда. Я сидела над очередным манускриптом — на этот раз что-то на средневековой латыни, с вкраплениями арамейского, — и пыталась расшифровать формулу. Какая-то алхимия, причем довольно путаная. Автор явно не хотел, чтобы его поняли непосвященные, и щедро пересыпал текст ложными указаниями и зашифрованными символами.

В животе заурчало. Я глянула на часы — начало десятого. Сегодня я даже не обедала. В столовую ходить не любила, с собой ничего не приносила, а про ужин просто забыла. Обычное дело. Я вздохнула и потянулась за очередной пробиркой. Еще полчаса — и пойду домой.

В дверь постучали.

Я вздрогнула. Стук был коротким и уверенным. Не лаборант, не охранник. Отложила пробирку, сняла очки и сказала:

— Войдите.

Дверь открылась. В дверном проеме стоял Александр. Без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей. В руках он держал два пластиковых контейнера с логотипом ресторана, который находился на первом этаже «Атон-тауэр». От контейнеров поднимался пар, и по лаборатории поплыл запах мяса, розмарина, и чего-то сладкого. Гранатовый соус, определила я машинально.

— Ужин, — сказал он, переступая порог. — Ресторан прислал на всех сотрудников, кто в офисе после восьми.

— Я не заказывала.

— Это подарок.

Он поставил контейнеры на край стола, подальше от реактивов. Я смотрела на него, потом на еду, потом снова на него. Он стоял напротив, опустив руки, и смотрел на меня своим изучающим пристальным взглядом

— Почему вы это делаете? — спросила я.

Он не притворился, что не понял вопроса. Взял стул, стоявший у стены, поставил его напротив моего стола и сел. Между нами теперь были пробирки, горелка и штатив с реактивами.

— Вам нужно есть, — ответил он. — Вы худая.

Я усмехнулась. За последний месяц я слышала это слишком часто.

— Это мое дело. Может мне нравиться быть худой.

Он молчал. Я видела, как он обдумывает следующую фразу, как взвешивает слова. Так люди не отвечают на простые вопросы. Так люди решают, сколько правды они могут себе позволить.

— Это политика компании, — произнес он наконец. — Да и я лично против того, чтобы сотрудники умирали от голода на рабочем месте.

Я невольно улыбнулась и открыла контейнер. Пахло мясом, розмарином, гранатовым соусом. У меня закружилась голова — от голода и от этого запаха одновременно. Я взяла пластиковую вилку и начала есть. Он не притронулся ко второму контейнеру, просто сидел и смотрел в окно под потолком, за которым уже совсем стемнело.

Мы молчали. Молчание было натянутым, но не враждебным. Скорее выжидательным. Как будто мы оба знали, что разговор не окончен, просто взяли паузу.

— Вы всех сотрудников кормите? — спросила я, прожевав.

Он перевел взгляд на меня. Светло-серые глаза потемнели.

— Всех, кто голоден. Привычка, — он пожал плечами, но плечи двигались слишком скованно. — Глупая, но живучая.

Я кивнула и вернулась к еде. Мясо было мягким, соус терпким и сладким одновременно. Я ела и думала о том, что этот человек — глава огромной корпорации, владелец мировой империи, мужчина, от которого воздух идет волнами, — сидит в подвальной лаборатории и разговаривает со мной. Зачем? Какой ему в этом смысл? И почему мне вдруг стало так горько, будто я тоже потеряла кого-то, кого не помню?

— Спасибо за ужин, — сказала я, когда контейнер опустел. — Было вкусно.

— Пожалуйста.

Он встал, забрал контейнеры и направился к двери. У порога обернулся.

— В понедельник привезут новую партию артефактов из хранилища. Будет много работы. Не забывайте обедать.

— Постараюсь.

Он кивнул и вышел. Дверь мягко закрылась. Я осталась одна в тихой лаборатории, где пахло озоном, старым пергаментом и остатками гранатового соуса. Посидела минуту, глядя на дверь. Потом достала блокнот и записала: «Объект А. Сегодня: принес ужин. Вопрос: почему мне не все равно?»

Захлопнула блокнот и начала собираться домой. Завтра суббота. Два дня без лаборатории. Нужно проветрить голову. Нужно вспомнить, что я здесь ради детей и кредита, а не ради мужчины с дрожащим воздухом и мертвой женой в прошлом.

Вот только выходило почему-то плохо.

Глава 9

Воскресенье. Единственный день, когда можно никуда не спешить.

Я стояла у гладильной доски и воевала с Артемовой рубашкой. Рубашка сопротивлялась — стрелки на рукавах не хотели заглаживаться, воротник топорщился, а под мышками ткань протерлась почти до дыр. Я возила утюгом туда-сюда, добавляла пар, шипела сквозь зубы и мечтала о временах, когда мужские рубашки гладили не матери-одиночки с тридцаткой в кармане, а какие-нибудь специально обученные люди.

Телефон зазвонил на середине левого рукава.

Я выпрямилась, морщась от боли в спине, и потянулась к трубке. Номер незнакомый, городской.

— Алло?

— Госпожа Ветрова? Вас беспокоят из отдела по делам несовершеннолетних. Ваш сын, Артем Ветров, задержан полицией. Драка в торговом центре на Юго-Западной. Просьба подъехать.

Утюг выпал из рук. Хорошо, что не на ногу — на гладильную доску, сбив рубашку на пол. Я не стала ее поднимать. Даже не посмотрела. В коридоре схватила куртку, натянула кроссовки, не завязав шнурки, и вылетела за дверь. Кредитка ушла в минус, когда я вызывала машину через приложение. Плевать. Разберусь потом.

В участке пахло хлоркой, дешевым кофе и чем-то кислым, что бывает только в местах, где люди проводят много времени. Я ворвалась в дежурную часть, задыхаясь и озираясь по сторонам. Артем сидел на деревянной лавке у стены — разбитая губа, синяк под глазом, костяшки пальцев сбиты в кровь. Рядом с ним сидели еще двое подростков. Один прижимал к носу окровавленный платок, второй смотрел в пол. Их родители — мать с отцом — стояли тут же и что-то громко доказывали полицейскому.

— Заявление будем писать! — кричала мать, размахивая руками. — Он нашему Леше нос сломал! Вы видели, сколько крови? Мы этого так не оставим!

Я подошла к Артему. Он не поднял головы.

— Что случилось? — спросила я, стараясь дышать ровно. Получалось плохо.

Артем молчал.

— Ваш сын ударил несовершеннолетнего, — объяснил полицейский, уставший мужчина с красными глазами и несвежей формой. — Разбил нос. Родители пострадавшего пишут заявление. Свидетели есть. Драка зафиксирована.

— Артем, — я присела перед ним на корточки и заглянула в лицо. — Почему ты это сделал?

Он отвел взгляд. Молчал. Упрямо, зло, как умел только он.

— Он сказал, что у меня мать шлюха, — выдавил наконец Артем. Голос был глухим и сорванным. — Что она за деньги с мужиками спит. Что ее видели в торговом центре с каким-то богатым хмырем, который нам кроссовки купил. Я ударил.

Я побледнела. Воздух вышел из легких, как из проколотого шарика. Случайная встреча в торговом центре, которая для кого-то превратилась в сплетню. Грязную, унизительную сплетню, долетевшую до ушей моего сына.

Полицейский вздохнул и потер переносицу.

— Свидетели подтверждают, что парень действительно оскорбил вашу семью. Но драка есть драка. Пострадавший несовершеннолетний, родители требуют компенсации. Если заявление уйдет в дело, вашего сына поставят на учет.

Я обняла Артема за плечи. Он был напряжен, как натянутая струна. Я чувствовала, как дрожат его мышцы под моей ладонью. Мой мальчик. Мой упрямый, колючий, невозможный мальчик. Он защищал меня. Он ударил человека за слово «шлюха». А я стояла и не знала, что теперь делать. Денег на компенсацию не было. Связей, чтобы замять дело, — тем более.

Дверь открылась, и в участок вошел Александр.

Я заметила его не сразу. Сначала почувствовала, как воздух в помещении дрогнул, стал плотнее и теплее. Он вошел в дежурную часть, как входят в зал заседаний совета директоров, — спокойно, уверенно, с ощущением собственного права здесь находиться. Пространство вокруг него сжалось. Просто статус. Человек, который привык, что двери открываются до того, как он к ним прикоснется.

Он не смотрел на меня. Он сразу подошел к полицейскому и отвел его в сторону. Между ними состоялся короткий тихий разговор, из которого я не разобрала ни слова. Полицейский кивал, хмурился, потом снова кивал. Через десять минут он вернулся к родителям пострадавшего и что-то им сказал. Те заспорили, но уже тише, без прежнего напора. Еще через пять минут заявление отозвали. Свидетели подписали бумаги. Артема отпустили.

Я стояла в углу, обнимая сына, и смотрела, как Александр решает мои проблемы. Молча. Без единого вопроса. Без единого требования. Просто пришел и все уладил.

Когда формальности закончились, он подошел к нам. Артем поднял глаза — исподлобья, настороженно.

— Спасибо, — сказал он. Коротко. Сухо. Но искренне.

Александр кивнул. Его лицо было спокойным, но я видела, как дрогнул уголок его губ.

— Ты правильно сделал, что заступился, — сказал он Артему. — Но в следующий раз бей в корпус. Лицо — это улики.

Артем моргнул. Потом хмыкнул — почти улыбнулся.

— Как вы узнали? — первое, что спросила я. Ведь я ему точно не звонила.

— Это я, — тихо прошептал сын, — Я позвонил.

— Я вас отвезу, — сказал Александр, переводя взгляд на меня. — На улице дождь. Такси ждать долго. И молодец, что позвонил.

Я хотела отказаться. Честно хотела. Но вспомнила, что денег у меня все равно нет, а до дома добираться час на автобусе с пересадкой. Артем промокнет, а завтра ему в школу. Я кивнула.

Мы вышли на крыльцо участка. Дождь лупил по асфальту косыми струями, ветер швырял в лицо пригоршни ледяной воды. У тротуара стоял черный внедорожник — огромный, блестящий, с затемненными стеклами. Александр открыл заднюю дверцу, пропуская Артема, и тот забрался внутрь, ворча что-то про сиденья с подогревом. Потом Александр повернулся ко мне.

— Давайте руку.

Я посмотрела на его протянутую ладонь. Широкая, сухая, с длинными пальцами. Я помедлила секунду, потом вложила свою ладонь в его. И обожглась. Не в переносном смысле — в прямом. Его кожа была горячей, как будто он только что держал руки над огнем. Жар прокатился от моих пальцев к запястью, потом выше, к локтю, к плечу, разлился по всей руке и ухнул куда-то в грудь. Я чуть не отдернула ладонь, но он уже сжал ее — крепко, уверенно, без колебаний — и помог мне забраться на высокую подножку.

Это длилось всего пару секунд. Я села в кожаное кресло, пахнущее дорогим салоном и кедром. Он отпустил мою руку, и жар сразу ушел, сменившись холодом, — таким резким, что я поежилась. Александр захлопнул дверцу, обошел машину и сел за руль.

Всю дорогу я смотрела в окно. Артем задремал на заднем сиденье, привалившись головой к подголовнику. Александр молчал. Я тоже молчала. Но внутри меня все гудело, как после удара током. Я смотрела на свои пальцы, которых он коснулся, и не могла понять, что со мной происходит. Кожа на ладони до сих пор помнила его тепло. Не обычное человеческое тепло. Что-то другое. Что-то, чему я не могла подобрать названия.

Он припарковался у моего подъезда. Дождь все еще шел, заливая стекла потоками воды. Я разбудила Артема, открыла дверцу и обернулась.

— Я вам должна, — сказала я, глядя Александру в глаза.

Он покачал головой.

— Ничего вы мне не должны. Парень защищал мать. Это правильно.

Он сказал это просто. Без пафоса. Как будто действительно так думал. Я кивнула и вышла под дождь, придерживая капюшон. Артем нырнул в подъезд первым. Я задержалась на секунду, глядя, как черный внедорожник разворачивается и уезжает в темноту, разбрызгивая лужи.

Дома я обработала Артему ссадины, накормила ужином и уложила спать. Саша, который ждал нас, ничего не спросил — только посмотрел на синяк брата и молча ушел в свою комнату. Я сидела на кухне и смотрела в одну точку. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня. Полицейский участок. Разбитая губа Артема. Александр, входящий в дверь, как хозяин мира. Его слова: «Парень защищал мать. Это правильно». И его ладонь — горячая, сухая, сжавшая мои пальцы так, будто он делал это тысячу раз до этого. Будто моя рука была единственной, которую он хотел держать.

Я открыла блокнот и записала: «Объект А. Сегодня: решил проблему с полицией. Отвез домой. Помог забраться в машину, взял за руку. Кожа горячая, температура явно выше нормы. При прикосновении — жар, разливающийся от пальцев к груди. Вопрос: это реакция на него лично или какая-то патология? Проверить пульс».

Я захлопнула блокнот и убрала его в ящик. Потом легла спать и еще час смотрела в потолок, слушая, как дождь стучит по карнизу. И где-то на краю сознания, уже проваливаясь в сон, я вдруг поняла, что его запах — горячий металл и кедр — до сих пор держался в моих волосах. И мне это нравилось. И это пугало меня больше всего.

Глава 10

После случая с Артемом что-то изменилось.

Не в мире — мир остался прежним, с его октябрьскими дождями, ржавой водой из крана и вечно пустым холодильником. Что-то изменилось во мне. Я перестала шарахаться от Александра при каждой встрече. Не то чтобы я начала ждать его визитов — нет, конечно нет. Просто, когда он заходил в лабораторию, я больше не вздрагивала. Привыкла. Так привыкают к соседской собаке, которая поначалу пугает лаем, а потом оказывается, что она просто хочет, чтобы ее почесали за ухом.

Он заходил теперь чаще. Якобы по работе — проверить, как продвигается каталогизация артефактов, или уточнить детали перевода. Иногда просто приносил кофе. Ставил бумажный стаканчик на край стола, подальше от реактивов, и отходил к двери. Я брала стаканчик, пила и продолжала работать. Мы говорили. Не о важном, а так, о текстах, о химии, о погоде за окном. Но каждый разговор напоминал ходьбу по тонкому льду. Под словами лежало что-то еще, и я чувствовала это кожей.

В четверг мне выдали аванс. Я открыла приложение банка, чтобы проверить баланс, и чуть не выронила телефон. Сумма оказалась почти вдвое больше той, что значилась в договоре. Я пересчитала трижды, потом сверилась с расчетным листком, который прислали на почту, потом позвонила в бухгалтерию.

Девушка на том конце провода говорила спокойно и чуть рассеянно, как человек, который отвечает на такие вопросы по десять раз на дню.

— В трудовом договоре указан минимальный оклад, Олеся Игоревна, это стандартная практика. У нас действует система премирования, выплаты каждые две недели. Надбавка зависит от сложности проектов, в которых вы участвуете. В этом месяце у вас два объекта высокой категории, отсюда и сумма.

— Это точно не ошибка?

— Точно. Хорошего дня.

Я повесила трубку и еще минуту сидела, глядя на экран телефона. Система премирования. Сложность проектов. Звучало логично. Звучало почти правдоподобно. Но где-то внутри меня скребся червячок сомнения, и я никак не могла его унять.

Вечером того же дня я поехала в супермаркет и купила продуктов на две недели вперед. Мясо, масло, сыр, яблоки — настоящие, красные, а не те сморщенные огрызки, что продавались по акции. Еще взяла шоколадок и две упаковки печенья. Дома я разложила покупки в холодильнике и какое-то время просто стояла, глядя на полки. Наполненные полки. Впервые за долгое время. К горлу подкатил ком, но я сглотнула его и занялась ужином.

На выходные я запланировала поездку в торговый центр. Теперь я могла позволить себе купить детям нормальные вещи сама. Саше — новые брюки. Артему — рубашку. Обоим — зимние ботинки, потому что в старых уже проступали дырки на подошве. Я даже присмотрела себе джинсы, которые не будут висеть мешком, и свитер без катышков. Чувство было странным. Не радость, а скорее облегчение, смешанное с недоверием. Как будто я получила передышку и боялась, что ее в любой момент отберут.

В пятницу Александр зашел в лабораторию около полудня.

Я стояла на стремянке и пыталась достать с верхней полки тяжелый фолиант в кожаном переплете — какой-то средневековый трактат по алхимии, который мне понадобился для сверки перевода. Фолиант не поддавался, застрял между двумя другими книгами, и я, пыхтя, тянула его за корешок, рискуя потерять равновесие.

— Давайте помогу.

Я опустила взгляд. Александр стоял у подножия стремянки и смотрел на меня снизу вверх. На нем был светло-серый костюм, и я машинально отметила, что этот цвет делает его глаза еще светлее, почти прозрачными.

— Я сама.

— Вы сейчас упадете, и мне придется объяснять охране труда, почему мой лучший переводчик лежит на полу с сотрясением.

— Лучший? — я усмехнулась. — У вас их много?

— Вы первый, — он чуть склонил голову. — И единственный.

Я не нашлась с ответом и просто кивнула. Он поднялся на две ступеньки — стремянка была узкой, и нам пришлось стоять почти вплотную. Я чувствовала запах его одеколона, нагретой ткани и того странного тепла, которое всегда исходило от его кожи. Он легко, одной рукой, вытащил фолиант и протянул его мне. Наши пальцы соприкоснулись. Между ними проскочила искра. В прямом смысле — маленький электрический разряд, сухой треск, легкий укол в подушечку указательного пальца. Я одернула руку быстрее, чем собиралась. От неожиданности.

— Синтетика, — сказал Александр, и уголок его губ дрогнул. — Свитер.

— Наверное, — я прижала фолиант к груди обеими руками. Кожа на пальце все еще покалывала. — Спасибо.

Он спустился со стремянки, отряхнул ладони и направился к двери. У порога обернулся.

— Кофе? — спросил он.

— Черный. Без сахара.

Он кивнул и вышел. Я осталась стоять на стремянке, прижимая к груди алхимический трактат четырнадцатого века. Сердце колотилось. Палец до сих пор горел в том месте, где проскочил разряд. И я точно знала, что свитер тут ни при чем.

Вечером я сидела дома, на кухне, и писала в блокнот. Дети уже спали. За окном шумел дождь. Я вывела аккуратным почерком: «Контакт с объектом А. Искра. Буквально. Физика или химия?» Подумала и дописала: «Что он со мной делает?»

Потом зачеркнула последнюю фразу. Потом снова обвела. Захлопнула блокнот и долго сидела, глядя на холодильник, полный еды, на новые брюки Саши, висящие на спинке стула, на коробку с зимними ботинками в прихожей. Все это появилось у меня благодаря работе в «Атоне». Благодаря ему. Я не знала, чего он хочет, и это пугало меня все меньше. А вот то, что происходило с моим пульсом при каждом его появлении, пугало все больше. И я ничего не могла с этим поделать.

Глава 11

Лифт дернулся и встал.

Я как раз возвращалась с третьего этажа, где в столовой купила сэндвич и чай. Александр зашел на двадцать седьмом — я не ожидала его увидеть, он обычно пользовался персональным лифтом в другом крыле. Но сегодня почему-то вошел в общий, кивнул мне, нажал кнопку сорокового этажа и встал у противоположной стены. Мы ехали молча, глядя каждый в свою точку. А потом кабина дернулась, лампы мигнули, и свет погас.

Полная темнота. Такая, в которой не видно собственных пальцев, если поднести их к глазам.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной стенке, и слушала тишину. Лифт не гудел, не двигался, вообще не подавал признаков жизни. Только где-то далеко, за стенами шахты, слышался слабый гул — возможно, генератор. Мое дыхание стало частым и поверхностным, я чувствовала, как воздух выходит из легких слишком быстро, а обратно заходит слишком мелко. Паника? Нет. Просто темнота. Я не любила темноту с детства, хотя причин для этого вроде бы не было.

— Авария на подстанции, — раздался голос Александра из темноты. — Такое иногда бывает. Резервное освещение должно включиться через минуту.

Он говорил спокойно, даже буднично. Его дыхание было ровным и глубоким, совсем не таким, как мое. Я слышала его в двух шагах от меня, но видеть не могла — темнота поглотила все.

— Я не боюсь, — сказала я, хотя он не спрашивал. — Просто не люблю.

— Понимаю.

Пауза. Тишина давила на уши. Я переступила с ноги на ногу и поежилась — в лифте было прохладно, а мой свитер грел плохо. Где-то в темноте Александр переменил позу, и я услышала, как скрипнула кожа его ботинок.

— У вас шрам, — сказала я вдруг. — За ухом. Я видела, когда вы наклонялись…

Он ничего не ответил. Я продолжила, потому что молчание вдруг стало невыносимым.

— Откуда он?

Тишина затянулась. Я уже решила, что он не ответит, но тут его голос прозвучал снова — глуше, чем раньше.

— Ударился в детстве. Качели.

Я не поверила. Не знаю почему. Может быть, дело было в том, как он это сказал — слишком ровно, слишком гладко, как человек, который повторяет заученную ложь уже много лет. Может быть, в том, что я видела этот шрам длинный, тонкий, слишком точный для падения с качелей. Такой след оставляет не железная перекладина. Такой след оставляет лезвие.

В темноте, лишенная зрения, я вдруг почувствовала что-то странное. Смутный образ, как отражение в мутной воде. Моя рука сжимает рукоять ножа. Короткое лезвие, загнутое на конце — кажется, такие называют серпами. Я бью в шею, за ухо. Я целилась в сонную артерию, но он успел отшатнуться, и лезвие только рассекло кожу. Кровь течет по его воротнику, он смотрит на меня — не с гневом и болью, а с удивлением. Как будто не ожидал, что я действительно это сделаю.

Я тряхнула головой. Образ исчез. Сердце колотилось где-то в горле.

— Качели, — повторила я вслух. — Ну да.

Свет загорелся. Вспыхнул резко, ударил по глазам, и я зажмурилась. Когда открыла глаза, Александр стоял на том же месте — у противоположной стены. Его лицо было спокойным, но я заметила, как напряжены желваки на скулах. Он смотрел на меня несколько секунд, а потом отвел взгляд. Первый раз за все время. За все наши встречи, за все разговоры в лаборатории, за все принесенные кофе. Он всегда смотрел прямо, изучающе, не мигая. А теперь отвел глаза, как человек, которого застали врасплох.

Лифт дернулся и поехал вверх. Я смотрела на Александра. Я изучала его — как химическую формулу, как неизвестное вещество, которое нужно разложить на составляющие. Шрам от ножа, которому, судя по цвету кожи, не свежий. И этот странный образ, который пришел ко мне в темноте, — такой яркий, такой детальный, что я до сих пор чувствовала холод рукояти в ладони.

Лифт остановился на моем этаже. Двери открылись.

— До свидания, — сказала я, выходя.

— До свидания, — ответил он.

Я шла по коридору в лабораторию и думала о том, что мне срочно нужно записать этот образ в блокнот, пока он не стерся из памяти. А еще о том, что Александр врет. И о том, что я почему-то знаю правду, которой он не говорит. Просто знаю. Как будто это я держала нож. Как будто это моя рука оставила шрам за его ухом.

Я села за стол, достала блокнот и записала: «Объект А. Лифт. Шрам за ухом. Говорит — качели. Я видела другое. Нож. Короткое лезвие. Он пытался меня удержать, а я ударила. Откуда эти видения?»

Посидела, глядя на запись. Захлопнула блокнот и долго сидела, глядя в стену, пока чай в бумажном стаканчике не остыл окончательно.

Глава 12

В четверг Александр принес мне новый текст.

Он зашел в лабораторию около десяти утра — без стука, но я уже привыкла к этой его манере и не вздрагивала. В руках он держал не кофе, а плотный кожаный тубус. Поставил его на край стола, подальше от реактивов, и какое-то время просто смотрел на него, не говоря ни слова.

— Что это? — спросила я.

— Манускрипт. Очень старый. Написан на смеси древнеегипетского и праязыка. Я хочу, чтобы вы перевели его лично.

— Почему именно я?

— Потому что у вас талант.

Я хмыкнула. Он всегда так отвечал, когда не хотел говорить правду. Но я взяла тубус и открыла его. Внутри лежал пожелтевший, хрупкий свиток с обтрепанными краями. Я надела перчатки, осторожно развернула его на столе, закрепив углы грузиками, и склонилась над текстом. Буквы были мелкими и ровными, выведенными женской рукой — легкой, почти летящей. Чернила выцвели, но читались.

Я начала переводить с первой строки и почти сразу забыла обо всем.

'Я встретила тебя в год, когда солнце стояло высоко, а ветер пах солью и дымом. Ты стоял у горна, и твои руки были в саже, и твои глаза были цвета грозового неба. Ты не заметил меня. Ты вообще никого не замечал, когда работал. А я стояла в дверях твоей кузни и смотрела, как ты бьешь молотом по раскаленному металлу, и думала: вот человек, который не боится огня. Вот человек, который может согреть, а не сжечь.

Я полюбила тебя не сразу. Сначала — твой голос. Он был низким и спокойным, как море перед штормом. Потом — твои руки. Ты чинил мне застежку на плаще и случайно коснулся моего запястья, и я помню это прикосновение до сих пор. Оно было горячим. Не как огонь, а как солнце. Потом твой смех. Ты редко смеялся, но когда смеялся, мне хотелось вечно смотреть на тебя.

Я люблю тебя. Ты мой, а я твоя. Так было, так есть, так будет. Твоя Зарина'.

Я оторвалась от текста. В груди что-то сжалось. Я перечитала перевод еще раз. Слова были простыми, но от них веяло такой любовью, что у меня защипало в глазах.

— Это не исторический документ, — сказала я. — Это любовное письмо.

Александр стоял у окна, спиной ко мне. Плечи напряжены. В воздухе вокруг него дрожало марево.

— Да, — ответил он. — Это письмо.

— Очень красивая история любви, — я провела пальцем по строчкам перевода. — Она описывает его руки, его голос, его смех. Она любила его так, что слова пережили столетия. Кто они? Кем были эти люди?

Он повернулся. Взгляд стал задумчивым и каким-то далеким.

— Это древняя легенда, — сказал он. — О богине красоты и боге огня. Зарина была покровительницей рассвета, золотого света, который появляется на горизонте перед восходом. А он — бог кузнецов и пламени. Они встретились, полюбили друг друга, но их миры были слишком разными. Она жила на небе, он — под землей, у горна. Легенда гласит, что она спускалась к нему каждую ночь и стояла в дверях кузни, глядя, как он работает. А он не замечал ее, пока однажды не поднял глаза.

Я слушала затаив дыхание.

— И что дальше?

— Дальше — долгая история. Они расставались и находили друг друга снова. Она забывала его, он искал ее. Говорят, она оставила ему это письмо перед тем, как исчезнуть. Чтобы он помнил. Чтобы он ждал.

— Красиво, — сказала я. — И печально.

— Да. Печально.

Я опустила глаза на перевод. Богиня красоты. Бог огня. Красивая сказка. Но почему-то от этих слов у меня сжималось горло. Как будто я знала этих людей. Как будто я сама стояла в дверях кузни и смотрела на мужчину, который не замечал меня.

Александр ушел, не попрощавшись. Я проводила его взглядом. В голове крутилось имя — Зарина. И еще это странное чувство, будто я только что прочитала собственное письмо. Которое не помнила, как писала.

Ночью мне приснился сон.

Холодное, тяжелое море, цвета ртути. Оно билось о скалы далеко внизу, и от каждого удара дрожала каменная кладка под моими ногами. Я стояла на крепостной стене. Ветер рвал волосы. Пахло гарью, йодом и мокрым камнем.

Рядом стоял мужчина. Я не видела его лица, только крупные руки, со следами старых ожогов. Эти руки легли на мои плечи тяжело и уверенно.

«Зарина, — сказал он низким голосом. — Останешься сегодня?»

Я рассмеялась. Мой смех был чужим — более звонким, более молодым. И я ответила словами, которые не придумывала:

«Когда-нибудь обязательно останусь»

Я проснулась резко, в темноте. Сердце колотилось. За окном шумел дождь. Дети спали. Я лежала и смотрела в потолок, а руки мужчины все еще ощущались на моих плечах. И запах нагретого металла и кедра.

Я села на кровати и потянулась к блокноту. Записала: «Сон: крепость, море, мужчина без лица. Назвал меня Зариной. Я ответила: „Когда-нибудь обязательно останусь“. Руки в ожогах. Запах кедра и металла». Подумала и дописала: «Это имя из письма. Зарина — богиня рассвета из легенды, которую рассказал Александр. Почему мне снится, что я — это она? И почему мужчина из сна похож на него?»

Я отложила ручку и уставилась в темноту. Ответа не было. Но было странное, пугающее чувство, что легенда, которую рассказал Александр, — не просто легенда. И что женщина, написавшая то письмо, — не просто персонаж. И что я знаю ее. Знала всегда.

Глава 13

Она ворвалась в лабораторию без стука.

Я сидела за микроскопом, изучая структуру чернильных волокон на фрагменте папируса, когда дверь распахнулась и в проеме возникла она. Блондинка из холла. Та самая, что висела на локте Александра в мой первый день. Я не знала ее имени, но узнала это лицо сразу — то же холодное, оценивающее выражение, тот же взгляд, каким смотрят на пятно, которое нужно вывести с ковра.

Сегодня она была при полном параде. Узкое красное платье, обтягивающее бедра так, что, кажется, разойдутся швы. Каблуки, на которых нормальный человек не смог бы пройти и трех шагов. Губы накрашены темной помадой. От нее пахло резкими, агрессивными духами, с нотой мускуса и чего-то приторного. Запах ворвался в мое пространство, смешался со старым пергаментом, и мне сразу захотелось открыть окно.

— Добрый день, — произнесла она, растягивая гласные. — Я София. Девушка Александра.

Она выделила последнее слово так, будто оно было титулом. Вот теперь я узнала ее имя. Она его назвала, с той особенной интонацией, с какой представляются люди, уверенные в своем праве здесь находиться. Я сняла очки, положила их на стол и выпрямилась на стуле. Позвоночник заныл от долгого сидения в одной позе.

— Олеся, — ответила я ровно. — Вы что-то хотели?

— Просто познакомиться. — Она шагнула ближе, и ее каблуки застучали по линолеуму, как маленькие молотки. — Александр много о вас говорит. Даже слишком много. Прямо не замолкает.

Она обвела лабораторию взглядом. Я видела, как ее глаза скользят по стеллажам, по пробиркам, по моему сменному халату, висящему на крючке, и в них читалась не то брезгливость, не то насмешка. Как будто она зашла в зоопарк и разглядывала незнакомого зверька.

— Говорит, вы талантливый переводчик. — Она сделала микроскопическую паузу. — И больше ничего.

Последние два слова она произнесла отдельно, выделив голосом, как выделяют жирным шрифтом в документе. Я поняла послание. «Ты никто. Просто сотрудница. Не обольщайся».

— Очень рада, что вы зашли, — сказала я, не меняясь в лице. — У меня много работы, так что если вы не против…

Я потянулась к очкам, давая понять, что разговор окончен. Но она не двинулась с места. Вместо этого заметила мой блокнот, который лежал на краю стола, и взяла его быстрее, чем я успела среагировать.

— Ух ты, — протянула она, листая страницы. — Дневничок? Химия, реактивы, переводы… Сны? Какие сны, Олеся? Вам снятся замки и принцы?

— Положите. — Мой голос стал жестче. Я встала.

— «Объект А», — прочитала она вслух и подняла бровь. — «Пульс 120». «Контакт: искра». Это еще что такое? Это кто — объект А? Уж не мой ли Саша?

Я выхватила блокнот у нее из рук. Резче, чем следовало. Она рассмеялась — коротким, лающим смехом, от которого у меня заныли зубы.

— Ой, какие мы грозные. — Она поправила волосы, и ее ногти блеснули под лампами. — Ладно, работайте. Я просто хотела убедиться, что вы понимаете расстановку сил.

— Какую расстановку?

— Александр — мой. Он всегда был моим и всегда будет. А вы тут временно. Переводчица. Курьерша. Кто вы там еще. Не обольщайтесь насчет его внимания — он просто коллекционирует интересных людей. Когда интерес пройдет, он выкинет вас, как выкидывал всех предыдущих. Поняла?

Я молчала. Она улыбнулась — красивой, отрепетированной улыбкой, которая не затрагивала глаз.

— Вот и умница. Работайте. Переводите свои мертвые языки. Только помните: я вас предупредила.

Она развернулась на каблуках и вышла. Дверь захлопнулась. Запах ее духов остался в лаборатории — тяжелый, прилипчивый, от которого меня мутило.

Я стояла у стола, сжимая блокнот в руках. Пальцы дрожали. Не от страха, а от ярости. Чистой, неразбавленной, совершенно иррациональной ярости, какой я не испытывала даже тогда, когда Стас вывозил из квартиры микроволновку. Тогда была пустота. Сейчас был огонь. И он жег изнутри, оставляя после себя странное, горькое послевкусие.

Я села на стул и попыталась вернуться к микроскопу. Не вышло. Волокна чернил расплывались перед глазами. В ушах все еще звучал ее голос: «Александр — мой». Я поймала себя на том, что сжимаю зубы, и заставила себя расслабить челюсть. Потом открыла блокнот и записала:

«Объект С. (София). Сегодня: вторжение в лабораторию. Угрозы. Назвала Александра „своим“. Реакция: ярость. Причина? Вторжение в личное пространство. Определенно. Просто вторжение».

Я перечитала запись и поняла, что вру себе. Не в личном пространстве было дело. И не в том, что она рылась в моем блокноте. Меня жгло другое. Слова «Александр — мой» жгли. Фраза «вы тут временно» жгла. Мысль о том, что эта холеная хищница с ее приторными духами имеет на него какие-то права, жгла так, что хотелось разбить что-нибудь стеклянное. Пробирку. Колбу. Что угодно.

Я не ревновала. Я не могла ревновать человека, с которым у меня ничего нет. Но что-то внутри меня, древнее и темное, уже считало его своим. И это пугало меня больше, чем угрозы Софии. Больше, чем сны. Больше, чем имя «Зарина», которое до сих пор крутилось в голове, как заевшая пластинка.

Я захлопнула блокнот и убрала его в ящик стола. Потом надела очки и вернулась к микроскопу. Волокна чернил. Спектрография. Процентное содержание железа. Вот чем я должна заниматься. Вот что имеет значение. А не женщина в красном платье, которая считает, что имеет право указывать мне, где мое место.

Но до конца рабочего дня я так и не смогла сосредоточиться. И когда вечером Александр зашел в лабораторию с очередным бумажным стаканчиком кофе, я взяла его молча, не глядя ему в глаза. Потому что боялась — если посмотрю, он увидит там то, что я сама пока не готова была признать.

Глава 14

Дождь зарядил с самого утра и к вечеру не ослаб ни на минуту.

Я стояла под узким козырьком у служебного выхода из «Атон-тауэр» и смотрела, как вода заливает парковку. Асфальт блестел, отражая желтые огни фонарей. Воздух пах мокрым бетоном, бензином и прелыми листьями. Я ежилась в своей куртке, которая не была рассчитана на октябрьские ливни, и гипнотизировала экран телефона. Приложение такси зависло. Просто взяло и зависло, показывая бесконечный крутящийся значок загрузки. Я перезагрузила его трижды. Не помогло.

— Садитесь.

Я подняла голову. Рядом с козырьком, почти вплотную к тротуару, стоял черный «Астон Мартин». Окно опустилось, и из салона пахнуло теплом и тем самым запахом — нагретый металл и кедр. Александр сидел за рулем в одной рубашке, без пиджака, и смотрел на меня без улыбки.

— Я сама, — сказала я, убирая телефон в карман. — Такси сейчас приедет.

— До метро идти пятнадцать минут. Промокнете до нитки. — Он чуть склонил голову. — Это не ухаживание. Это логистика.

Я хотела возразить. Правда хотела. Но ветер швырнул в лицо пригоршню ледяных капель, и я сдалась. Открыла дверцу и села в салон. Кожаное кресло приняло меня, как принимают уставшее тело после долгого дня. В машине пахло Александром. Не одеколоном — запах был глубже, теплее, он шел от обшивки, от подголовника, от воздуха, который гудел климат-контролем. Нагретый металл и кедр. Мне стало жарко. Я расстегнула куртку.

Он вырулил с парковки и повел машину в сторону моего района. Дворники мерно скользили по стеклу, размазывая воду. Я смотрела в окно. Москва расплывалась за стеклом желтыми огнями и мокрыми силуэтами прохожих. В салоне было тихо — только негромкий шум мотора и шорох шин по асфальту.

— Ваша девушка приходила сегодня, — сказала я вдруг.

Он не повернул головы. Не изменился в лице. Только пальцы на руле чуть сжались и тут же расслабились.

— Какая девушка?

— Блондинка. София. Она сказала, что вы — ее. И чтобы я не обольщалась.

Тишина. Дворники качнулись влево, вправо. Я смотрела на его профиль — прямой нос, жесткая линия челюсти, темный ободок вокруг светло-серой радужки. Он молчал, и я продолжила, потому что слова уже вырывались сами:

— Она думает, что вы ко мне неравнодушны.

Александр притормозил у моего подъезда. Заглушил мотор. Дворники замерли на полпути. Он повернулся ко мне — не резко, но так, что пространство в салоне вдруг сжалось, и воздух стал плотнее.

— А вы что думаете?

Его голос звучал низко и ровно. Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. На ноготь с облупившимся лаком, на сухую кожу костяшек, на въевшийся в подушечки запах реактивов, который не брал ни один лимон. Ученый и химик. Женщина, которая привыкла все раскладывать по формулам. Но сейчас ни одной формулы у меня не было.

— Я думаю, что вы странный, — сказала я медленно. — Что вы появились в моей жизни слишком вовремя. Что вы знаете обо мне больше, чем я вам рассказывала. И что мне это не нравится.

Он кивнул. Коротко, без улыбки.

— Честно.

Я открыла дверцу и вышла под дождь. Холодная вода тут же потекла за шиворот, но я не ускорила шаг. Хлопнула дверцей, прошла несколько метров до подъезда и уже у двери обернулась.

Он все еще стоял. Вышел из машины и стоял под дождем, в одной рубашке, не замечая, как вода течет по его лицу. Смотрел на меня. Свет фар выхватывал его силуэт из темноты, и воздух вокруг него дрожал сильнее обычного. Или это дождь искажал перспективу.

Я быстро зашла в подъезд и прижалась спиной к холодной стене. Внутри пахло сырой штукатуркой и чужим табаком. Сердце грохотало в ушах. Я стояла и дышала — часто, поверхностно, как после долгого бега. В голове крутилась одна фраза: «А вы что думаете?» Я не знала, что я думаю. Я не знала, что я чувствую. В моем блокноте закончились формулы. Осталась только пустота. И грохот сердца. И запах нагретого металла, который до сих пор держался на моих волосах.

Я поднялась в квартиру, не зажигая свет. Дети были дома — смотрели телевизор в гостиной. Я прошла на кухню, села на табуретку и долго сидела, глядя на холодильник, полный еды. На новые ботинки в прихожей. На свою жизнь, которая еще месяц назад была понятной и простой, а теперь превратилась в уравнение с слишком большим количеством неизвестных. И главное неизвестное — мужчина, который стоит под дождем у моего подъезда. Который приносит кофе и древние свитки. Которого я не знаю, но чье тепло узнаю из тысячи.

Я не стала записывать это в блокнот. Там нечего было записывать. Только пустота. И грохот сердца.

Глава 15

Новая партия артефактов прибыла в понедельник утром.

Два ящика, опечатанных сургучом и снабженных бирками хранилища. Я вскрыла их в присутствии Михаэля — он зашел, чтобы сверить номера по описи, молчаливый и деловитый, как всегда. В первом ящике лежали керамические таблички с клинописью. Во втором — металлические предметы: браслеты, кольца, несколько монет. И медальон.

Я достала его последним. Маленький, размером с двухрублевую монету, из потемневшего серебра. Цепочка тонкая, почти невесомая, с мелкими звеньями ручной работы. На лицевой стороне — гравировка. Змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Я провела пальцем по выпуклому контуру и почувствовала, как металл нагревается от прикосновения.

— Это из частной коллекции, — сказал Михаэль, заглядывая в опись. — Датировка — примерно тысяча лет. Найден при раскопках в Иране. Александр просил передать его вам лично.

Я кивнула, не отрывая взгляда от медальона. Что-то в нем было странное. Не гравировка — уроборосов я уже навидалась. Не возраст — я держала в руках вещи и постарше. Что-то другое. Что-то, что отзывалось в груди глухим, низким гулом, как колокол, в который ударили один раз и оставили звучать.

Я взяла медальон в ладонь. И мир погас. Лаборатория, стеллажи, свет ламп — все пропало в один удар сердца. Вместо этого перед глазами встала яркая, цветная картина, с запахами и звуками.

Я видела мужские руки. Те же, что во сне, — крупные, с длинными пальцами и следами старых ожогов на тыльной стороне ладоней. Они держали этот самый медальон. Застегивали цепочку на моей шее. Двигались медленно и бережно, как двигаются руки человека, который боится сделать больно.

«Он защитит тебя, Зарина», — произнес низкий голос с хрипотцой. — «Где бы ты ни была».

Я знала этот голос. Я слышала его во сне. Я слышала его тысячу лет назад, на крепостной стене, когда ветер рвал волосы, а море билось о скалы.

Видение оборвалось так же резко, как началось. Я снова стояла в лаборатории, под лампами дневного света. Михаэль что-то говорил — кажется, спрашивал, все ли в порядке, — но я не слышала слов. Медальон выпал из моих пальцев и звякнул о стол. Я посмотрела на свои руки. Подушечки пальцев светились. Причем светились буквально, слабым золотистым светом, как будто я прикоснулась к чему-то радиоактивному. Но это была не радиация. Это было что-то другое. Что-то, чему я не могла найти названия в своих химических справочниках.

— Олеся Игоревна? — голос Михаэля пробился сквозь гул в ушах. — Вы побледнели.

— Я в порядке, — соврала я. — Мне нужно выйти. На минуту.

Я почти бегом покинула лабораторию и заперлась в туалете в конце коридора. Прислонилась к раковине, включила холодную воду и сунула ладони под струю. Свет на пальцах погас, но ощущение ожога осталось. Я терла руки мылом, терла бумажным полотенцем, но жжение не проходило. Оно шло не снаружи. Изнутри.

Я подняла голову и посмотрела в зеркало. Из отражения на меня глядела женщина, которую я знала тридцать лет. Олеся Ветрова. Лаборант. Мать двоих детей. Брошенная жена. Но где-то там, за зрачками, пряталась другая. Та, что стояла на крепостной стене. Та, что смеялась и говорила: «Я всегда возвращаюсь». Та, чье имя было выгравировано на медальоне, который только что обжег мне пальцы.

— Я не сумасшедшая, — сказала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Это просто стресс и усталость. Галлюцинации от недосыпа.

Отражение молчало. Но где-то глубоко внутри, под слоем логики и химических формул, тихий голос произнес то, что я боялась услышать. «Ты знаешь, что это правда. Ты всегда знала».

Я выключила воду и еще минуту стояла, вцепившись в края раковины. Потом глубоко вздохнула, поправила волосы и вышла в коридор. Ноги несли меня обратно в лабораторию, но мысли крутились вокруг медальона и мужских рук с ожогами, голоса, назвавшего меня Зариной. Я не знала, что происходит. Но я знала, что больше не смогу притворяться, будто ничего не замечаю.

Вечером, когда дети уснули, я снова открыла блокнот. Записала: «Артефакт: медальон с уроборосом. При прикосновении — видение. Мужские руки (те же, что во сне). Голос: „Он защитит тебя, Зарина“. Пальцы светились. Ожога нет, но жжение сохраняется до сих пор. Вопрос: что это было?» И ниже, другим почерком, более мелким и неровным: «Я не сумасшедшая?»

Я закрыла блокнот и долго сидела в темноте, слушая, как за окном шумит дождь.

Глава 16

Мне снова приснился сон. На этот раз длиннее и ярче, чем все предыдущие.

Я стояла в кузне. Настоящей, не из учебника истории, а живой, дышащей, полной грохота и огня. Жар от горна плавил воздух, дрожал над углями прозрачными волнами, и я чувствовала его кожей, обволакивающий, как теплая вода. Вокруг громоздились инструменты: молоты, клещи, заготовки мечей и подков. Пахло окалиной, раскаленным железом и древесным углем. Мои руки были в саже до локтей.

Я держала молот. Тяжелый, с грубой деревянной рукоятью, отполированной чужими ладонями. Передо мной на наковальне лежал оранжевый, светящийся изнутри, как закатное солнце кусок металла. Я замахнулась, но рука дрогнула, и я поняла, что не знаю, куда бить. Молот в моих пальцах казался чужим, как инструмент, которым я когда-то владела, но забыла как.

Сзади подошел он.

Я не видела лица, но знала, кто это, еще до того, как его руки легли поверх моих. Он встал вплотную, прижался грудью к моей спине, и я почувствовала, как его тепло проникает сквозь ткань платья, сквозь кожу, сквозь ребра — прямо в сердце. Его ладони накрыли мои, сжали пальцы на рукояти и повели молот вниз. Удар. Искры брызнули в стороны, как рассерженные пчелы. Металл загудел.

«Вот так, Зарина», — сказал он мне в самое ухо, и от его голоса у меня завибрировало где-то в основании черепа. — «Мягче. Ты не врага убиваешь, ты создаешь».

Я рассмеялась. Смех был легким и беззаботным, каким я не смеялась уже много лет.

«Я алхимик, Александр, а не кузнец», — ответила я, поворачивая голову, но все еще не видя его лица. — «Мне нужна формула, а не молот».

Он поцеловал меня в макушку. Губы были горячими и сухими, и я почувствовала, как он улыбается в мои волосы.

«Ты — все, что мне нужно».

Я проснулась.

В груди была тоска. Огромная, нечеловеческая, она расползлась под ребрами, как ледяная вода, и дышать стало невозможно. Я села на кровати и обхватила плечи руками. За окном было темно. Дождь прекратился, и теперь стояла глубокая, вязкая тишина, какая бывает только перед рассветом. В соседней комнате посапывали дети. В кухне капал кран.

Я плакала.

Слезы текли по щекам, капали на старую футболку, в которой я спала, а я не могла остановиться. Я плакала по человеку, которого не помнила. По жизни, которой не жила. По любви, которую у меня украли — или я сама от нее отказалась? Я не знала. Ответ лежал где-то там, за пеленой сна, в кузне, пропитанной запахом окалины и древесного угля. В руках, которые держали мои ладони так бережно, будто я была самой хрупкой вещью на свете. В голосе, который назвал меня Зариной и сказал, что я — все, что ему нужно.

Я дышала ртом, глотая воздух и слезы одновременно. Впервые за полтора месяца я плакала. Не от усталости, не от бессилия, не от обиды на бывшего мужа. А от дикой, необъяснимой тоски по тому, чего у меня никогда не было. Или было — так давно, что память стерлась, но тело осталось помнить. Помнить тепло его груди у моей спины. Помнить вес его ладоней на моих пальцах. Помнить его голос. Помнить его имя — Александр. Не «объект А», не «мужчина из „Атона“». Мой Александр.

Я замерла с этой мыслью. Мой? Откуда она взялась? Я не знала его. Мы не были знакомы и месяца. Он был моим начальником, странным, непонятным, с его дрожащим воздухом и шрамами, происхождение которых он скрывал. Но сейчас, в тишине предрассветной кухни, я вдруг поняла то, чего не понимала раньше. Я хочу его увидеть. Не из любопытства. Не из благодарности за помощь. Из нужды. Такой же острой и необъяснимой, как эта тоска. Как будто он был единственным человеком на свете, который мог объяснить мне, что происходит. Кто я. Почему мне снятся чужие жизни. Почему его прикосновения обжигают, а его голос звучит в моих снах.

Я умылась холодной водой, вернулась в кровать и легла, глядя в потолок. До рассвета оставался час. Я не уснула. Я лежала и думала о том, что завтра пойду в лабораторию и буду ждать его. Как ждала каждый день. Только теперь не буду притворяться, что это не так. Хватит. Я устала врать себе. Я хочу знать правду. Даже если эта правда разрушит все, что я знала о себе.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стояла кузня. Жар от горна. Искры, брызжущие из-под молота. И его голос. «Ты — все, что мне нужно». Я повторяла эти слова снова и снова, пока небо за окном не начало сереть. И где-то глубоко внутри, под слоем сомнений и страха, тихий голос ответил: «И ты — все, что нужно мне».

Глава 17

Вечер опустился на лабораторию незаметно.

Мы работали над переводом уже четвертый час. Текст оказался сложным — праязык, предшественник латыни и древнеегипетского, с вкраплениями символов, которых не было ни в одном справочнике. Я расшифровывала строку за строкой, Александр комментировал исторический контекст. Он сидел рядом, придвинув стул вплотную к моему, и склонялся над столом так, что его плечо почти касалось моего. Я чувствовала тепло его тела. Чувствовала запах — нагретый металл, кедр, что-то еще, мужское и живое, от чего у меня каждый раз сбивалось дыхание. Тот самый запах из сна. Из кузни.

— Здесь ошибка, — сказал он, указывая на строку в середине страницы. — Не «огонь небесный», а «огонь, что внутри». Это алхимический термин. Обозначает не внешнее пламя, а внутренний жар трансмутации.

Я кивнула и внесла правку. Наши головы почти соприкасались. Если бы я чуть повернулась, то коснулась бы щекой его виска. Я не поворачивалась. Я сидела, замерев, и смотрела в текст, хотя буквы уже плыли перед глазами. Все, что я могла чувствовать, — это его близость. Его тепло. Его голос, который звучал низко и ровно, как колокол.

— Теперь правильно, — пробормотала я и потянулась за пробиркой на дальний край стола.

Он повернулся в тот же момент.

Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я видела его светло-серые, с темным ободком по краю радужки глаза. Видела мелкие морщинки в уголках, которых не замечала раньше. Видела, как дрогнул его кадык, когда он сглотнул. Воздух вокруг него шел волнами, и я чувствовала их кожей, как чувствуют приближение грозы.

— Леся… — его голос прозвучал хрипло и низко.

Я не ответила. Я смотрела на его губы. На нижнюю, чуть более полную, чем верхняя, с едва заметной трещинкой посередине. И понимала, что хочу знать, какие они на вкус. Не как ученый, не как наблюдатель — как женщина. Которая слишком долго была одна. Которая забыла, что такое прикосновение. Которая вдруг осознала, что мужчина, сидящий напротив, — не объект исследования. Он — тот, кого я ждала. Тот, кто мне снился. Тот, чей запах я узнала бы из тысячи.

Мысль ударила как пощечина. Я отшатнулась. Стул скрипнул по линолеуму.

— Мне домой надо, — выпалила я, хватая сумку. — Дети дома одни. Уже поздно.

Я почти бегом пересекла лабораторию, не оборачиваясь. Но у самой двери мне послышался шепот. Тихий, едва различимый за гулом вытяжки. Мне показалось — или он действительно произнес: «Зарина. Пожалуйста. Останься. Хоть раз».

Я замерла. Сердце бухнуло в груди и ухнуло в живот. Зарина. Он сказал «Зарина». Я не ослышалась. Он назвал меня именем женщины из сна. Женщины из манускрипта. Женщины, чей медальон обжег мне пальцы. Я медленно обернулась. Александр стоял у стола, опустив голову, сжав кулаки на столешнице. Он не видел, что я еще здесь.

Я вышла в коридор и прижалась спиной к стене. В висках стучало. Мне казалось, что я слышу это имя — Зарина — внутри собственной головы. Что оно звучит и звучит, как заевшая пластинка. Что я схожу с ума. Медленно и неотвратимо схожу с ума. Или не схожу. И от этой мысли мне становилось страшно. Не от того, что это может быть ложью. От того, что это может быть правдой.

Я не помню, как добралась до дома. Дети уже спали. Я сидела на кухне и смотрела в одну точку. На столе лежал блокнот, но я не открыла его. Мне нечего было записывать. Все формулы кончились. Остался только шепот Александра, который до сих пор звучал у меня в ушах. «Пожалуйста. Останься. Хоть раз».

Глава 18

Приглашение пришло за неделю.

Я нашла его на своем столе в лаборатории — плотный конверт кремового цвета с золотым тиснением. Внутри карточка: «Корпорация „Атон“ приглашает вас на торжественный прием в честь двадцатипятилетия компании. Дресс-код: вечерний. Присутствие всех сотрудников обязательно». Я перевернула карточку. Никаких пометок, никаких «явка по желанию». Обязательно — значит обязательно. Я вздохнула и сунула приглашение в сумку. Вечерние платья в моем гардеробе отсутствовали как класс. Последний раз я надевала что-то похожее на собственную свадьбу, и то платье давно уехало в комиссионку вместе с остатками прошлой жизни.

Пришлось идти в салон.

В субботу утром я оставила детей у соседки, сняла с карточки половину зарплаты и отправилась в торговый центр. Сначала платье. Я перемерила штук десять, прежде чем нашла то самое. Темно-синее, в пол, с открытыми плечами и мягкими складками, которые струились вниз, как вода. Ткань была гладкой и прохладной на ощупь, и когда я посмотрела на себя в зеркало примерочной, то замерла. Из отражения глядела не уставшая лаборантка с ржавой водой из крана. Оттуда глядела женщина, которую я не видела уже много лет. Высокая, стройная, с ключицами, проступившими после месяца невольной диеты, и глазами, которые вдруг стали казаться больше и темнее.

Я взяла платье. Потом были туфли — серебристые, на каблуке, который я не носила со студенческих времен. Потом салон красоты, где мне сделали укладку и маникюр. Я сидела в кресле, смотрела, как чужая женщина колдует над моими волосами, и чувствовала себя самозванкой. Как будто я притворялась кем-то другим. Как будто это платье, эти туфли и эта укладка принадлежали не мне, а кому-то гораздо более смелому. Кому-то, кто не боится смотреть мужчине в глаза и не убегает, когда он касается ее руки.

Вечером я стояла перед зеркалом в прихожей и не узнавала себя. Темно-синий шелк обнимал фигуру, как вода. Волосы, уложенные мягкими волнами, падали на плечи. Тушь делала глаза глубже, а помада — губы ярче.

— Ничего себе, — присвистнул Артем, выглянув из комнаты. — Мам, ты куда?

— На корпоратив.

— Надеюсь, тот мужик из «Атона» оценит, — хмыкнул он и скрылся за дверью, прежде чем я успела возмутиться.

Зал приемов располагался на последнем этаже «Атон-тауэр». Огромное помещение с панорамными окнами, через которые Москва светилась внизу россыпью золотых огней. Хрустальные люстры, белые скатерти, официанты с шампанским на подносах. Люди в вечерних нарядах — мужчины в смокингах, женщины в платьях, сверкающих драгоценностями. Я вошла и сразу почувствовала себя чужой. Нет, выглядела я не хуже других. Просто эта атмосфера — гул голосов, звон бокалов, легкий смех — была мне незнакома.

Я взяла бокал с подноса и отошла к окну. Шампанское было холодным и сухим, пузырьки лопались на языке. Я смотрела на город и думала, сколько можно простоять здесь в одиночестве, прежде чем это станет неприличным.

Ко мне подошли. Сначала один мужчина — молодой, улыбчивый, из отдела маркетинга, представился Денисом и пригласил на танец. Я отказалась. Потом второй — постарше, в дорогих очках, сказал, что я «самая красивая женщина в этом зале». Я усмехнулась и покачала головой. Третий просто протянул руку. Я уже открыла рот, чтобы отказаться в третий раз, но не успела.

— Она не танцует, — раздался голос у меня за спиной.

Я обернулась. Александр в черном смокинге, который сидел на нем так, будто был второй кожей. Волосы зачесаны назад, на запястье дорогие часы. Он смотрел не на меня, а на мужчину, который все еще держал протянутую руку. Тот, кажется, мгновенно все понял и растворился в толпе, даже не попрощавшись.

— Я не нуждаюсь в охране, — сказала я.

— А я и не охраняю, — он взял два бокала с подноса проходящего официанта и протянул один мне. — Просто вы не хотели танцевать. Я вас спас.

— От чего?

— От скуки. Он из бухгалтерии. Говорит только о налоговых вычетах.

Я невольно улыбнулась. Александр стоял рядом, и воздух вокруг него дрожал привычным маревом. Он смотрел на меня не так, как раньше.

— Вы сегодня другая, — сказал он тихо.

— Волосы уложила, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Обычно они в хвосте.

— Дело не в волосах, — он не отводил взгляда. — Дело в том, что вы наконец разрешили себе быть красивой.

Я не нашлась с ответом и просто отпила шампанского. В висках уже шумело — то ли от алкоголя, то ли от его близости.

— Потанцуйте со мной, — сказал он. Это не было вопросом.

Я поставила бокал на поднос и вложила ладонь в его руку. Горячую и сухую. Ту самую, что держала мои пальцы в кузне в моем сне. Он вывел меня в центр зала, где уже кружились пары, и положил руку мне на талию. Сквозь шелк я почувствовала жар его ладони. Он притянул меня ближе. Мы начали двигаться медленно, не в такт музыке, а в своем собственном ритме.

— Вы танцуете как человек, который делал это при дворе Людовика Четырнадцатого, — заметила я.

— Я танцевал при дворе Людовика Четырнадцатого, — ответил он, и я не поняла, шутит ли он.

Его пальцы чуть сжались на моей талии. Я чувствовала его дыхание на своем виске. Его запах окутывал меня, и я перестала замечать других людей в зале. Перестала слышать музыку. Остался только он. Его глаза — светло-серые, с темным ободком. Его губы — в нескольких сантиметрах от моих.

Танец закончился. Он проводил меня к окну и задержал мою руку в своей.

— Я сейчас вернусь, — сказал он. — Мне нужно поприветствовать партнеров.

Я кивнула и осталась у окна. Александр скрылся в толпе. Я допила шампанское, поставила бокал на поднос и решила выйти в коридор, чтобы немного передохнуть от шума.

Я не успела сделать и трех шагов.

— Леся⁈

Голос ударил в спину. Я замерла. Этот голос я узнала бы из тысячи. Из миллиона. Он снился мне в кошмарах первый месяц после развода. Я медленно обернулась. Передо мной стоял Стас. Мой бывший муж. Собственной персоной — в дорогом костюме, с бокалом виски в руке и выражением лица, которое я могла расшифровать без труда. Удивление, неверие и алчность. Он смотрел на меня так, как смотрят на вещь, которую однажды выбросили, а потом обнаружили, что она стоит гораздо дороже, чем казалось.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он, подходя ближе. Его глаза скользнули по моему платью, по укладке, по туфлям. — Ничего себе. Ты выглядишь… иначе.

— Я работаю здесь, — ответила я холодно. — А ты?

— Меня пригласили. Я теперь партнер юридического отдела, — он улыбнулся, и улыбка была той самой, которую я когда-то считала обаятельной. Теперь она казалась мне оскалом. — Не знал, что ты в «Атоне». Ты же вроде в университете работала? Лаборантом?

— Все меняется.

— Вижу, — он обвел меня взглядом еще раз, уже более откровенно. — Сильно меняется. Слушай, может, отойдем? Поговорим. Столько времени прошло.

— Нам не о чем говорить.

— Да брось, — он взял меня за локоть. Пальцы сжались сильнее, чем нужно. — Я же вижу, ты в порядке. Дети в порядке. Может, обсудим, как дальше жить? Без обид.

— Отпусти, — сказала я тихо.

— Да ладно тебе, — он продолжал улыбаться, но глаза оставались холодными. — Пойдем, выйдем. Пять минут.

Он потянул меня к выходу. Я попыталась вырвать руку, но он держал крепко. Вокруг были люди, но никто не смотрел в нашу сторону. Никому не было дела до женщины, которую бывший муж тащит в коридор.

— Стас, отпусти, — повторила я громче.

— Заткнись и иди, — процедил он сквозь зубы, и от этого тона меня захлестнуло волной воспоминаний. Так он говорил всегда, когда считал, что я делаю что-то не так. Когда я не соответствовала его ожиданиям. Когда я была недостаточно красивой, недостаточно стройной, недостаточно удобной.

Он вытащил меня в коридор и прижал к стене. Здесь было тихо, только издалека доносилась музыка.

— Слушай сюда, — сказал он, наклоняясь к моему лицу. — Ты устроилась в «Атон». Хорошо. Умница. Но не думай, что я забыл про кредит. Машина, квартира — это все наше. Общее. И я хочу свою долю. Ты меня поняла? Так что давай без сцен. Просто обсудим, как…

Он не договорил. Чья-то рука легла на его плечо, резко развернула и впечатала в противоположную стену. Стас охнул. Его бокал с виски вылетел из пальцев и разбился о пол.

Александр держал его за лацканы пиджака, прижав к стене так, что ноги Стаса едва касались пола. Воздух вокруг него дрожал и плавился, и я впервые видела его таким. Не спокойным, не сдержанным, а разъяренным и опасным.

— Ты, — произнес он тихо и страшно, — сейчас уберешь руки. Развернешься. И выйдешь из этого здания. Если я увижу тебя еще раз рядом с ней, ты пожалеешь о своем рождении.

— Ты кто такой? — прохрипел Стас, пытаясь вырваться.

— Я тот, кто сотрет тебя в порошок и не заметит, — ответил Александр. — У тебя десять секунд.

Он отпустил его. Стас пошатнулся, одернул пиджак и посмотрел на меня с такой злобой, что я поежилась.

— Сука, — бросил он. — Все-таки нашла себе богатого. Я так и знал.

— Девять, — сказал Александр.

Стас исчез. Просто развернулся и почти бегом скрылся в конце коридора. Его шаги затихли. Мы остались вдвоем.

Я стояла, прижавшись к стене. Руки дрожали. Внутри все кипело — смесь страха, унижения и ярости. Александр повернулся ко мне. Его лицо все еще было жестким, глаза метали молнии. Он шагнул ближе.

— Он причинил вам боль?

— Нет. Просто напугал.

— Что он вам сказал?

— Что хочет свою долю, — я усмехнулась криво. — Кредит, машина, квартира. Он считает, что я ему что-то должна.

Александр сжал кулаки. Желваки на скулах напряглись.

— Он больше никогда к вам не приблизится, — сказал он.

— Это не ваша забота.

— Это моя забота, — его голос стал ниже, тверже. — Все, что касается вас, — моя забота.

Я подняла глаза. Он стоял вплотную. Воздух между нами дрожал и искрил, как перед грозой.

— Почему? — спросила я. — Почему вы так со мной носитесь? Что вам от меня нужно?

Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Он был слишком близко. Воздух между нами дрожал и искрил, как перед грозой, и я чувствовала жар, исходящий от его тела, даже сквозь ткань платья.

— Почему вы так со мной носитесь? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. — Что вам от меня нужно?

Он не ответил. Просто смотрел — долгим, тяжелым взглядом, от которого у меня подкашивались ноги. Светло-серые глаза с темным ободком. В них что-то горело. Не просто желание. Что-то глубже. Что-то древнее.

— Вы ревновали, — сказала я вдруг. — Там, в зале. И сейчас. К Стасу.

— Да, — ответил он. Коротко. Без попыток оправдаться.

— Но вы не имеете права.

— Знаю.

— Вы меня почти не знаете.

— Знаю, — повторил он. — Но это ничего не меняет.

— Что не меняет?

— То, что я чувствую.

Он подался вперед. Я не отступила. Его горячая, сухая ладонь легла на мою щеку. Большой палец провел по скуле, стирая мокрую дорожку. Я даже не заметила, что плакала. Его прикосновение обожгло, но я не отдернулась. Не смогла. Его рука была точно такой, как в моем сне, — крупной, с длинными пальцами и скрытой силой, которую он сдерживал. Сейчас он не сдерживал ничего.

— Вы меня пугаете, — прошептала я.

— Я знаю. Но вы не уходите.

— Я не могу.

— Почему?

Я не ответила. Потому что не знала ответа. Потому что ответ был слишком страшным. Его лицо приблизилось. Я чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, частое. Чувствовала его запах — кедр и нагретый металл, и что-то еще, от чего у меня кружилась голова. Его вторая рука легла на мою талию. Пальцы чуть сжались, притягивая меня ближе.

— Одно слово, — произнес он хрипло. — Скажите мне уйти. И я уйду.

Я должна была сказать. Обязана. Вместо этого я стояла и смотрела на его губы. На нижнюю, чуть более полную, чем верхняя. На едва заметную трещинку посередине. И понимала, что погибаю. Что все мои формулы, блокноты, попытки держаться на расстоянии — все летит к черту. Потому что я хотела его. Не понимала почему. Не знала зачем. Просто хотела — так, как не хотела никого и никогда.

Я не сказала ни слова.

Он поцеловал меня.

Это не было нежным прикосновением. Не было осторожным вопросом. Это был настоящий, дикий голод. Его губы впились в мои, жестко и жадно, и я ответила так же — отчаянно, как будто это был последний поцелуй в моей жизни. Одна его рука держала мое лицо, вторая вжимала меня в стену. Мои пальцы вцепились в лацканы его смокинга, сжали ткань, притянули его ближе. Еще ближе. Между нами не осталось воздуха. Только жар. Только вкус шампанского на его губах. Только мое сердце, которое колотилось так, будто собиралось проломить ребра.

Он целовал меня так, словно ждал этого всю жизнь. Словно я была водой, а он умирал от жажды. Его пальцы зарылись в мои волосы, шпильки посыпались на пол, укладка рассыпалась, но мне было плевать. Я отвечала ему — страстно, исступленно, забыв обо всем. О бывшем муже. О детях. О том, что я — обычная лаборантка, а он — глава огромной корпорации. В этот момент не было ни корпораций, ни кредитов, ни прошлого. Только он. Только я. Только этот поцелуй, который длился вечность и закончился слишком быстро.

Мы оторвались друг от друга, когда легкие начало жечь. Оба тяжело дышали. Его лоб прижался к моему. Глаза горели. В них было столько всего — нежность, страсть, боль, надежда, — что у меня перехватило дыхание.

— Леся, — выдохнул он.

Мое имя. Просто мое имя. Но в том, как он его произнес, было столько чувства, что у меня защипало в глазах. Я вдруг остро осознала, что стою в коридоре, прижатая к стене, в сбившемся платье, с рассыпавшимися волосами, и целую мужчину, которого знаю меньше месяца. И это самое правильное, что со мной случалось за последние несколько лет.

И от этого мне стало страшно.

— Я не могу, — прошептала я.

Он замер. Его руки все еще держали меня. Пальцы на моей талии напряглись.

— Почему?

— Потому что я себя не узнаю. Потому что я так не делаю. Я не целую мужчин на корпоративах. Я не схожу с ума от одного прикосновения. Я — мать-одиночка, у меня кредит и двое детей, и я не могу позволить себе… это.

— Что — это?

— Вас.

Я мягко высвободилась из его рук. Он не удерживал. Просто стоял и смотрел, как я отступаю на шаг. На два. Как поправляю платье дрожащими пальцами. Как провожу рукой по волосам, пытаясь собрать их в подобие прически.

— Леся, — снова позвал он.

— Мне нужно домой. Дети дома одни.

Я развернулась и пошла по коридору. Каблуки стучали по мрамору. Слезы текли по щекам, размазывая остатки туши. Я не оборачивалась. Я знала, что он стоит там же, где я его оставила, и смотрит мне вслед. Я чувствовала его взгляд между лопаток — горячий, тяжелый, не отпускающий.

В такси я прижалась лбом к холодному стеклу. За окном проплывали огни ночной Москвы. Я трогала губы кончиками пальцев. Они все еще горели. Я все еще чувствовала его вкус. Я все еще хотела вернуться.

Но я не могла. Не потому что он любил кого-то другого. Не потому что я боялась его прошлого. А потому что я боялась себя. Той женщины, которой становилась рядом с ним. Женщины, которая забывала обо всем. Которая теряла голову от одного прикосновения. Которая была готова раствориться в нем без остатка. Я не знала эту женщину. И боялась узнать ее слишком близко.

Дома я сняла платье, стерла остатки макияжа и долго сидела на кухне, глядя в одну точку. На столе лежал блокнот. Я открыла его и записала: «Сегодня был страстный поцелуй. Я хотела этого. Я хочу его. И это пугает меня больше всего». Захлопнула блокнот и пошла спать. Но уснуть не смогла. Перед глазами стояло его лицо. Его голос. Его руки. И этот поцелуй, который я не могла забыть. Который я не хотела забывать. Который изменил все.

Глава 19

Она позвонила на следующее утро после корпоратива.

Я лежала в кровати и смотрела в потолок. Спать не получилось почти всю ночь — я ворочалась, трогала губы кончиками пальцев и вспоминала. Его руки. Его запах. То, как он прижал меня к стене в коридоре и целовал так, будто от этого зависела его жизнь. А потом — как я убежала, оставив его одного.

Телефон завибрировал на тумбочке. Номер незнакомый. Я ответила.

— Олеся? Это София, — голос звучал бодро и почти дружелюбно. — Нам нужно поговорить. Давай пообедаем сегодня? Есть пара важных тем.

Я помолчала. Но понимала, что звонок не мог быть случайным.

— Хорошо, — сказала я. — Где?

Она назвала ресторан в десяти минутах от офиса. Я повесила трубку и села на кровати. В зеркале напротив отражалась женщина с красными от недосыпа глазами. Я снова потрогала пальцами губы. Вспомнила его вкус. Зажмурилась. Потом встала и начала одеваться. Серый свитер, старые джинсы. Никакой косметики. Не для нее — для себя. Чтобы помнить, кто я. Чтобы не начать притворяться, будто я одна из них.

Ресторан оказался именно таким, каким я его представляла. Дорогой, пафосный, с белыми скатертями и официантами, которые двигались бесшумно, как тени. София уже сидела за столиком у окна. Красное платье обтягивало ее фигуру, как вторая кожа. На запястье поблескивал браслет с бриллиантами. От нее пахло теми же духами, что и в прошлый раз, — мускус и что-то приторное. Я села напротив и сразу почувствовала контраст. Она — глянцевый журнал. Я — страница из лабораторного отчета.

— Рада, что ты пришла, — она улыбнулась. Улыбка была красивой и пустой, как витрина. — Я заказала воду. Ты что будешь?

— Воду.

Официант принес стакан с лимоном. Я не притронулась. София болтала о пустяках — о погоде, о новой коллекции какого-то дизайнера, о том, как тяжело быть женщиной в мире бизнеса. Я слушала вполуха и ждала, когда она перейдет к делу.

Она перешла.

— Кстати, о вчерашнем, — она отодвинула стакан и посмотрела мне прямо в глаза. — Я видела, как ты танцевала с Александром. Очень мило. Он умеет вести, правда? Столько лет практики.

Я промолчала. София улыбнулась уголком губ.

— Но ты же понимаешь, что это ничего не значит? — продолжила она. — Александр — мужчина с потребностями. Иногда он может позволить себе небольшие развлечения. Танцы, кофе в лабораторию. Поцелуи в коридоре. Я знаю об этом. Я не ревную.

Внутри у меня все сжалось. Она знала о поцелуе. Знала о коридоре. Я почувствовала, как горят щеки, но заставила себя смотреть ей в глаза.

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы ты не обольщалась, — она пожала плечами. — Вчера ночью, после того как ты убежала, он вернулся ко мне. И знаешь, это была потрясающая ночь. Он был таким страстным, таким голодным. Ты бы удивилась. Иногда мне кажется, что твое присутствие его заводит. Этакий катализатор. Он танцует с тобой, а потом приходит ко мне и выплескивает все, что накопилось.

Она сделала глоток воды. Мои пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки. София заметила это и усмехнулась.

— А под утро, — сказала она медленно, смакуя каждое слово, — он сделал мне предложение. С кольцом. Сказал, что устал ждать и хочет, чтобы я стала его женой. Официально.

Это была ложь. Я знала, что это ложь. Знала каждой клеткой своего тела. Но легче от этого не становилось. Потому что даже ложь, произнесенная так уверенно, таким спокойным и победным тоном, оставляла трещины. Маленькие, тонкие, но трещины.

— Поздравляю, — сказала я ровно. — Зачем вы мне это рассказываете?

— Затем, что я хочу, чтобы ты понимала расстановку сил, — она подалась вперед. — Ты — временное увлечение. Я — постоянная величина. И я не позволю какой-то лаборантке разрушить то, что я строила годами.

Она достала из сумочки телефон, открыла галерею и повернула экран ко мне. Я увидела фотографию моих детей. Артем и Саша идут со школы, дата внизу фото указывала вчерашний день.

— Милые мальчики, — произнесла София мягко. — Артем и Саша. Вчера, четырнадцать сорок три. Они как раз выходили после уроков. Знаешь, у вашей школы такая хлипкая ограда. И камер почти нет. Я навела справки.

Кровь отлила от моего лица. Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Вы мне угрожаете?

— Я тебя предупреждаю, — она убрала телефон в сумочку и встала. — Держись от него подальше. Уволься. Исчезни. И тогда с твоими мальчиками ничего не случится. Они продолжат ходить в свою школу с крысами в подвале и жить своей обычной жизнью. Если же нет…

Она не договорила. Просто улыбнулась — красивой, ледяной улыбкой — и бросила на стол несколько купюр.

— Приятного аппетита, — сказала она. — Подумай о детях.

И ушла. Каблуки простучали по мраморному полу и стихли. Я осталась сидеть за столиком, глядя на стакан с нетронутой водой. Руки дрожали. В висках стучало. Ее слова крутились в голове, как заевшая пластинка. «Он сделал мне предложение». «Подумай о детях». «Исчезни».

Я знала, что первое — ложь. Но второе и третье были правдой. Она действительно могла навредить моим мальчикам. У нее были деньги, связи и полное отсутствие тормозов. А у меня — только кредит, старая квартира и мужчина, который целовал меня так, будто я была воздухом, а он — утопающим. Но этого было недостаточно. Слишком мало, чтобы рисковать детьми.

Я достала блокнот и записала дрожащей рукой: «Объект С (София). Угроза детям. Фото от вчерашнего дня. Требует исчезнуть. Что делать?» Подумала и дописала: «Уволиться. Прекратить контакты с А. Немедленно». Обвела последнее слово трижды. Захлопнула блокнот и вышла из ресторана.

На улице шел дождь. Я стояла под козырьком и смотрела, как вода заливает тротуар. В голове билась одна мысль: я должна уйти. Должна исчезнуть из его жизни, пока София не исполнила свою угрозу. Это было правильное решение. Единственно возможное. Но почему-то от одной мысли об этом внутри все разрывалось на части. Я вспоминала его лицо там, в коридоре. Его руки на моей талии. Его голос: «Одно слово. Скажите мне уйти». Я не сказала тогда. А теперь должна сказать. Пока не стало слишком поздно.

Я достала телефон и написала Веронике из отдела кадров: «Мне нужно подать заявление на увольнение. Когда можно подойти?» Ответ пришел через минуту: «Завтра, в любое время».

Я убрала телефон и шагнула под дождь. Вода текла по волосам, по лицу, смешиваясь со слезами. Я не замечала. Я думала о том, что завтра приду в лабораторию в последний раз. Соберу вещи. И уйду навсегда. И никогда больше не увижу его глаз. Его рук. Его губ. Это было правильно. Так нужно. Но от этого было так больно, будто я снова теряла что-то, чего даже не успела найти. Кого-то, кого любила тысячу лет назад и продолжала любить сейчас, даже не помня об этом.

Глава 20

Я пришла в «Атон-тауэр» рано утром. В вестибюле было пусто, только охранник пил кофе за стойкой и кивнул мне, узнавая. Я кивнула в ответ и прошла к лифтам. Пальцы сжимали папку с заявлением. Две строчки, написанные от руки: «Прошу уволить меня по собственному желанию». И подпись. Все. Двух месяцев не прошло, а я уже ухожу.

В отделе кадров было тихо. Вероника сидела за столом и что-то печатала. Когда я положила перед ней заявление, она подняла брови.

— Олеся Игоревна? Что-то случилось?

— Семейные обстоятельства, — ответила я. — Спасибо за все. Вы были очень добры.

Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула и поставила печать. Я забрала копию и вышла. В коридоре остановилась, прижалась спиной к стене и глубоко вздохнула. Осталось последнее.

Михаэля я нашла в его кабинете на сороковом этаже. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и пил чай из большой керамической кружки. Когда я вошла, он отложил бумаги и посмотрел на меня внимательно, чуть склонив голову набок.

— Олеся Игоревна, — произнес он. — Вы рано сегодня.

Я положила копию заявления перед ним на стол.

— Я увольняюсь.

Он не стал читать. Просто посмотрел на листок, потом на меня.

— Вы уверены?

— Да. Спасибо за все, Михаэль. Вы были ко мне очень добры. Но мне нужно заботиться о семье.

Он помолчал. Пальцы обхватили кружку. Морщины на его лице стали глубже.

— Это как-то связано с Софией? — спросил он тихо.

Я не ответила. Но моего молчания было достаточно.

— Понятно, — сказал он. — Что ж, я не могу вас удерживать. Но если вы передумаете — дверь открыта.

— Не передумаю.

Я развернулась и вышла, не прощаясь. С Александром я тоже не попрощалась. Не потому что не хотела. Потому что если бы я увидела его сейчас, если бы он посмотрел на меня своими светло-серыми глазами и спросил «почему», я бы не смогла уйти. А я должна была.

В лаборатории я собрала вещи. Блокнот, перчатки, несколько личных книг. Медальон с уроборосом оставила на столе. Он все равно не был моим. Я провела пальцем по его гравировке в последний раз. Металл был холодным. Никаких видений. Никакого жара. Как будто он знал, что я ухожу навсегда, и отпускал меня.

Дверь лаборатории закрылась за мной с мягким щелчком. Я прошла по коридору, поднялась на лифте в вестибюль и вышла на улицу. Дождя не было. Светило редкое, октябрьское солнце. Я стояла на крыльце и смотрела на стеклянную башню «Атона», которая отражала небо. Где-то там, наверху, Александр еще не знал, что я ушла. Но скоро узнает.

Я развернулась и пошла к метро. Внутри было пусто. Ни слез, ни боли — ничего. Только глухое эхо, как в брошенном доме.

АЛЕКСАНДР

Я узнал об этом вечером.

Весь день прошел в переговорах — сначала с азиатским филиалом, потом с юристами, потом с советом директоров. К тому моменту, как я добрался до кабинета, за окнами уже стемнело. Я сел в кресло и потянулся к телефону, машинально проверяя пропущенные. И тут увидел уведомление из отдела кадров. «Сотрудник Ветрова О. И. уволена по собственному желанию».

Я перечитал дважды. Потом встал. Потом снова сел. В груди что-то сжалось — не сердце, оно у меня давно не билось. Что-то другое. Что-то, что я считал давно атрофированным.

Через минуту я уже шел по коридору к кабинету Михаэля. Не вошел, а ворвался. Дверь ударилась о стену. Горбун поднял голову от бумаг и посмотрел на меня так, будто ждал этого весь день.

— Где она? — спросил я. — Почему уволилась?

Михаэль отложил ручку и снял очки.

— Сядь.

— Я не хочу сидеть. Я хочу знать, что произошло.

— Ей угрожала София, — сказал он ровно. — Вчера, пригласила на обед, показала фотографии детей, рассказала какую-то ложь про твое предложение руки и сердца. Сказала, что если Леся не исчезнет, дети пострадают. Она боится за сыновей, Александр. Поэтому уволилась.

Я стоял и слушал. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. София. Угрозы детям. Что-то внутри меня — то, что спало много веков, — начало просыпаться. Медленно, как вулкан, который молчал слишком долго. Я почувствовал, как воздух вокруг нагревается. Как по венам разливается жар. Пальцы сжались в кулаки.

— София, — произнес я. — Где она сейчас?

Михаэль встал. Он был ниже меня на голову, горб делал его фигуру неуклюжей, но сейчас он выглядел так, будто собирался встать у меня на пути. И он знал, что это бесполезно.

— Саша, не глупи.

— Где она?

— Ты не можешь просто…

— Я могу, — перебил я. — Я сжигал города ради одной женщины, Михаэль. Ты помнишь. А эта дрянь угрожала ее детям. Моим детям. Ты понимаешь, что она сделала?

— Понимаю. Но если ты убьешь Софию, это ничего не исправит. Леся не вернется. А ты потеряешь все, что построил.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Тишина звенела, как натянутая струна.

— Я не убью ее, — сказал я наконец. — Я просто объясню ей правила.

Я развернулся и вышел. Дверь за моей спиной хлопнула так, что дрогнуло стекло. В коридоре было пусто. Я шел к лифту, и каждый шаг отдавался эхом. Пальцы все еще были сжаты в кулаки. Воздух вокруг дрожал и плавился, как над горном.

Я не знал, где сейчас София. Но я найду ее. И когда найду, она поймет, что угрожать семье бессмертного — плохая идея. Очень плохая. Возможно, последняя в ее жизни.

Глава 21

АЛЕКСАНДР

Я нашел ее в пентхаусе.

Она сидела на диване, листала журнал и пила белое вино. Шелковый халат, волосы по плечам, поза абсолютного довольства. Кошка, сожравшая канарейку. Когда я вошел, она подняла голову и заулыбалась.

— Любимый! Ты рано. Я думала, у тебя совет директоров до ночи. Будешь вина?

Я не ответил. Пересек гостиную и остановился перед ней. Она замерла с бокалом в руке. Что-то в моем лице заставило ее улыбку погаснуть.

— Что случилось?

— Ты встречалась с ней.

Короткая пауза, но достаточная, чтобы я все понял. Она не стала отпираться.

— Ходила, — сказала она спокойно, ставя бокал на столик. — И что? Обычный деловой обед. Я просто обозначила границы. Ты мой мужчина, Александр. Я не собираюсь делить тебя с лабораторной мышью, которая не понимает, с кем связалась.

— Ты показала ей фотографии ее детей. Ты угрожала.

— Я предупредила, — она пожала плечами. — Это разные вещи. Смертные хорошо понимают язык предупреждений. Особенно когда речь идет об их отпрысках.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на нее. София выдержала мой взгляд секунд пять, потом от отвела глаза. Поправила волосы. Потянулась за бокалом. Рука дрогнула.

— Ты злишься, — сказала она. — Я понимаю. Но это пройдет. Все твои увлечения проходили. Вспомни ту рыжую из маркетинга. Или ту, из Парижа. Ты перегорал и возвращался ко мне. Так будет и в этот раз.

— Нет.

— Что «нет»?

— Не в этот раз.

Она подняла бровь. Все еще уверенная. Все еще думающая, что контролирует ситуацию. Я видел ее мутную ауру с прожилками страха, но пока не паники. Пока.

— Ты собрала на нее досье, — продолжил я. — Ты знаешь о детях, о бывшем муже, о кредитах. Ты знаешь, где она живет и где учится ее сыновья. Ты использовала это, чтобы запугать ее. Чтобы заставить уволиться.

— Я защищаю свои интересы.

— У тебя нет здесь интересов.

Она усмехнулась.

— Три года, Александр. Три года я была рядом. Я знаю твои привычки, твое тело, твои слабости. Я знаю, какой кофе ты пьешь по утрам и почему не спишь по ночам. Я знаю, кого ты ищешь в каждой женщине. И я ни разу, ни единого раза не перешла черту. А эта мышь — она кто? Она даже не догадывается, кто ты такой.

— Вот именно, — сказал я. — Она не догадывается. И не должна. А ты решила поиграть в хозяйку. Ты ошиблась.

Я подошел ближе. Она инстинктивно откинулась на спинку дивана. Я наклонился, упираясь руками в подлокотники по обе стороны от нее, запирая в клетку. Наши лица оказались на одном уровне. От меня шел жар, и она чувствовала его — я видел, как испарина выступила у нее на висках.

— Послушай меня внимательно, — произнес я тихо. — Ты сейчас соберешь вещи. Все. Заберешь то, что я дарил. Уедешь из этого города. И никогда больше не приблизишься ни к ней, ни к ее детям. Ты не напишешь ей. Не позвонишь. Не передашь записку через третьих лиц. Ты исчезнешь из ее жизни. Полностью.

— А если я не соглашусь? — она пыталась держать лицо, но голос предательски сел.

Я чуть склонил голову.

— Ты же умная женщина, София. Ты три года наблюдала за мной. Ты знаешь, на что я способен, когда у меня отнимают важное. Ты знаешь истории. Ты слышала, что случилось с домом Медичи, когда они встали у меня на пути. Ты слышала про пожар в Эдо. Ты знаешь, что я делаю с теми, кто угрожает людям, которые мне дороги.

Она молчала. Ее зрачки расширились. Дыхание стало частым и поверхностным. Я чувствовал, как колотится ее сердце.

— Я не угрожаю, — сказал я. — Я объясняю правила. Ты играла в моем доме три года. Ты пользовалась моими деньгами, моим статусом, моей защитой. Это была честная сделка. Но ты нарушила главное правило: никогда не трогать то, что принадлежит мне по праву. А эта женщина и ее дети — мои. Не в юридическом смысле. В том, который ты не сможешь оспорить.

София облизала пересохшие губы. Я видел, как в ее голове крутятся мысли. Она пыталась найти лазейку, рычаг, способ перевернуть ситуацию. И не находила.

— Ты никогда не говорил о ней так, — прошептала она. — Ни об одной. Даже о…

Она осеклась. Имя уже готово было сорваться с губ, но она прикусила язык. Правильно. Умница. Одно слово — и наш разговор пошел бы совсем по-другому.

— Вот именно, — сказал я. — Даже о ней.

Я выпрямился и отошел к окну. За стеклом мерцала Москва — равнодушная, вечная, ничего не знающая о драмах бессмертных. Я засунул руки в карманы. Спиной чувствовал ее взгляд — растерянный, испуганный, лихорадочно ищущий выход.

— У тебя есть время до завтра, — сказал я, не оборачиваясь. — Счета я закрою. Машину оставишь на парковке. Квартиру в Париже можешь сохранить — это плата за три года. Но в России ты не появишься. Никогда. Условия ясны?

Она встала и остановилась за моей спиной, не решаясь подойти вплотную.

— Ты действительно думаешь, что она примет тебя? — спросила она глухо. — Обычная женщина, которая боится собственной тени? Ты старше ее на тысячу лет, Александр. Ты живешь в мире, о котором она даже не подозревает. Ты думаешь, она обрадуется, когда узнает правду?

Я повернулся.

— Это не твоя забота.

— Ты совершаешь ошибку.

— Возможно. Но это моя ошибка. Не твоя.

Она смотрела на меня еще несколько секунд. В глазах стояли слезы, но она не позволяла им пролиться. Потом коротко кивнула, развернулась и пошла в спальню. Я слышал, как открываются ящики, как звенят вешалки. Сборы были быстрыми и молчаливыми.

Я не стал ждать, пока она уйдет. Вышел в коридор, вызвал лифт и спустился вниз. В машине сидел, откинувшись на подголовник, и смотрел на огни приборной панели. Разговор с Софией был окончен. Но ее последние слова застряли в голове, как заноза.

Обрадуется ли Леся, когда узнает правду? Примет ли? Сможет ли полюбить человека, который старше ее на тысячу лет? Человека, который видел, как горят города, и не всегда был на стороне тех, кто тушил пожары?

Я не знал. Но я знал другое: София больше не тронет ее. Дети в безопасности. А все остальное — решим. Шаг за шагом. Как всегда. У меня было время. Целая вечность. И я собирался использовать каждую секунду.

Глава 22

Прошло семь дней.

Я не работала. Сидела дома, смотрела в потолок и пыталась убедить себя, что все вернулось на круги своя. Прежняя жизнь — переводы на фрилансе, готовка, уборка, дети. Та самая жизнь, которую я вела до «Атона» и которая теперь казалась мне чужой. Как старое пальто, из которого давно вырос.

Дни тянулись медленно и пусто. Я бралась за переводы, но буквы расплывались перед глазами. Принималась готовить, но еда пригорала. Пыталась читать, но мысли уползали в сторону. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за дверью. К шагам на лестничной клетке. К звонку телефона. Ждала. Сама не зная чего. Может быть, звонка. Может быть, стука в дверь. Может быть, его голоса.

Ничего не было. Семь дней тишины.

В среду вечером я сидела на кухне и листала блокнот. Перечитывала старые записи. Пролистала до последней страницы и дописала: «Он не звонит. Я сама так хотела. Тогда почему так пусто?» Захлопнула блокнот и убрала в ящик. Встала, налила чай, села обратно. Чай остыл, а я так и не сделала ни глотка.

В пятницу вечером Артем подошел ко мне сам. Я сидела на диване, бессмысленно переключая каналы. Он сел рядом, молча, как садился всегда, когда хотел поговорить о чем-то важном. Я выключила телевизор.

— Мам, — сказал он, глядя не на меня, а куда-то в стену. — Тот мужик из «Атона». Александр. Он кто вообще?

Я дернулась, как от удара током.

— Никто. Просто… бывший начальник.

Артем повернул голову и посмотрел на меня. Слишком взрослым, слишком понимающим взглядом для четырнадцатилетнего пацана.

— Ага. А чего ты тогда плачешь по ночам?

Я замерла.

— Я не плачу.

— Плачешь. Я слышал. — Он пожал плечами. — Из-за папы ты так не плакала.

Я не знала, что ответить. Просто сидела и смотрела на сына, а он смотрел на меня. Мой мальчик. Мой упрямый, колючий, вечно огрызающийся мальчик. Когда он успел так вырасти? Когда научился видеть меня насквозь?

Артем взял пульт и снова включил телевизор. На экране замелькали какие-то гонки. Он сделал звук потише и добавил, не глядя на меня:

— Он звонит нам, кстати.

Я нахмурилась.

— Кому — вам?

— Ну, мне и Саше. Почти каждый день. Спрашивает, как дела. Как ты. Говорит, чтобы мы следили, чтобы мама нормально питалась. Что тебе нужно поправляться. И чтобы звонили ему по любому вопросу. Вообще по любому.

Я сидела, не в силах вымолвить ни слова. Внутри все перевернулось. Александр звонил моим детям каждый день. Спрашивал, как я… Сказал звонить по любому вопросу… Он не исчез. Не бросил. Не забыл.

— Артем, — сказала я тихо. — Что еще он говорил?

— Ничего особенного. — Артем пожал плечами. — Что он не давит. Что если мама захочет — она знает, где его найти. И что ты всегда можешь вернуться.

Я отвернулась, чтобы он не заметил, как у меня защипало в глазах.

— Когда он звонил в последний раз?

— Вчера. Спросил, поела ли ты. Я сказал, что ты опять забыла пообедать. Он ругнулся. Смешно так — не по-русски, а на каком-то другом языке. Сказал, чтобы я положил перед тобой тарелку и не уходил, пока не съешь.

Я нервно рассмеялась. Смех вышел сдавленным, похожим на всхлип. Артем покосился на меня, но ничего не сказал.

— Мам, — произнес он после паузы. — Когда папа ушел, ты стала как робот. Есть, спать, работать. А когда появился этот мужик, ты ожила. Я не знаю, что у вас там случилось, и не лезу. Но если ты из-за нас перестала с ним общаться — не надо. Мы не маленькие. Мы справимся. А ты иди и разберись уже со своей жизнью.

Он встал и вышел из комнаты, а я осталась сидеть на диване, глядя в одну точку. По щекам текли слезы, но я не вытирала их. Я думала о том, что мой сын оказался мудрее меня. О том, что Александр не бросил. Он звонил. Каждый день. Моим детям. Следил, чтобы я ела. Чтобы поправлялась. Чтобы была в порядке. Ничего не просил взамен. Не давил. Просто был рядом — единственным доступным ему способом.

Глава 23

Был субботний вечер. Дети играли в приставку в гостиной, звуки выстрелов и взрывов доносились через стену приглушенным гулом. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку. Десятый день без работы. Десятый день без него.

Звонок в дверь раздался около семи. Я подумала — соседка, забыла ключи. Или Артем заказал доставку, не предупредив. Я вытерла руки о джинсы и пошла открывать.

На пороге стоял Александр.

Без звонка. Без предупреждения. В темно-сером пальто, с которого стекали капли дождя. В одной руке он держал небольшой бумажный пакет. Я замерла, вцепившись в дверную ручку, и несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Воздух в прихожей сразу стал плотнее и теплее.

— Можно? — спросил он.

Я отступила, пропуская его. Он вошел, огляделся. Его взгляд скользнул по старой вешалке, по детским кроссовкам у порога, по моим тапочкам со стоптанной подошвой. Он повесил пальто на крючок и протянул мне пакет.

— Это вам.

Я заглянула внутрь. Мандарины. ярко-оранжевые, с зелеными листочками. Я почувствовала их запах — свежий, цитрусовый, праздничный, — и вспомнила, как однажды в лаборатории сказала, что в детстве бабушка приносила мне мандарины на Новый год, и это был единственный подарок, которого я ждала. Он запомнил.

— Проходите, — сказала я. Голос прозвучал глухо.

Мы прошли на кухню. Я машинально поставила чайник, достала вторую чашку, хотя он не просил. Александр сел на табурет у окна и положил руки на стол. Крупные, с длинными пальцами. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри все сжимается.

— Как вы? — спросил он.

— Нормально.

— Врете.

Я пожала плечами. Чайник закипел, я заварила чай и поставила чашку перед ним. Он не притронулся. Мы сидели молча, и тишина между нами была густой и вязкой, как кисель.

— Я пришел извиниться, — сказал он наконец. — За Софию. За все, что она вам сделала.

— Вы не обязаны.

— Обязан. Она была моей ответственностью. И она навредила вам. Это моя ошибка.

Я кивнула и обхватила чашку ладонями. Чай обжигал пальцы, но я не отпускала. Мне нужно было что-то чувствовать. Что-то, кроме этого странного жара, который исходил от него и заполнял кухню.

— Она уехала, — продолжил Александр. — За границу. Навсегда. Она больше не приблизится к вам и к вашим детям. Я позаботился об этом.

— Как?

— Это не важно. Важно, что угрозы больше нет. Никто не тронет ваших сыновей.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня спокойно и серьезно. В его лице не было ни тени сомнения. Я вдруг поняла, что он не просто «поговорил» с Софией. Он сделал что-то, после чего она исчезла навсегда. Что-то такое, о чем он не хотел мне рассказывать.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул. Снова пауза. Дождь стучал по подоконнику. В гостиной что-то взорвалось — Артем выигрывал очередной раунд.

— Леся, — произнес он другим голосом. Ниже. Глубже. — Я пришел не только за этим.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар. Он смотрел на меня — светло-серые глаза с темным ободком, — и я знала этот взгляд. Так он смотрел на меня на корпоративе, перед тем как прижать к стене и поцеловать. Так он смотрел в лаборатории, когда думал, что я не вижу. Так он смотрел всегда. Как будто я была единственной женщиной в мире.

— Я люблю вас, — сказал он. — Я полюбил вас в тот день, когда вы врезались в меня в холле и рассыпали свои бумаги. Вы стояли на коленях, собирали листы и бормотали извинения, а я смотрел на вас и не мог отвести взгляд. Вы были самой красивой женщиной, которую я видел за всю свою жизнь. И с каждым днем вы становились только прекраснее.

Я открыла рот, но он покачал головой.

— Подождите. Дайте мне сказать. Я люблю, как вы хмурите брови, когда переводите сложный текст. Как вы забываете поесть и потом злитесь на себя. Как вы орете на меня за то, что я не стучусь. Как вы смотрите на своих сыновей, когда думаете, что они не видят. Я люблю вашу гордость, вашу глупую, бессмысленную гордость, из-за которой вы готовы голодать, лишь бы не принять помощь. Я люблю ваши руки, которые пахнут реактивами. Ваш голос. Ваш смех, который я слышал всего пару раз и запомнил навсегда. Я люблю вас, Леся. Всю. Целиком. И я прошу вас стать моей женой.

Тишина. Только дождь. Только мое сердце, которое колотилось где-то в горле. Я смотрела на него и не могла поверить. Он предлагал мне то, о чем я не смела и мечтать. Но вместо радости внутри поднималась паника.

— Вы серьезно? — прошептала я.

— Абсолютно.

— Но вы… вы — Александр. Глава «Атона». А я — лаборант. У меня двое детей. Кредит. Квартира с ржавой водой.

— Я знаю.

— Вы живете в пентхаусе. Вы летаете на частных самолетах. Вы… вы даже не человека не похожи.

Он не ответил. Только смотрел на меня — спокойно, без страха, без попытки оправдаться.

— Я не знаю, кто вы, — продолжила я, и голос задрожал. — Вы говорите загадками. Вы исчезаете и появляетесь. Вокруг вас воздух дрожит. Вы предлагаете мне брак, но я о вас почти ничего не знаю. Кто вы, Александр?

Он помолчал. Пальцы чуть сжались на столешнице.

— Я тот, кто ждал вас очень долго. И кто не хочет ждать больше ни минуты.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Я покачала головой. Слезы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться.

— Я не могу. Простите. Я не могу принять ваше предложение. Между нами пропасть. Вы — там, наверху, в своем мире денег и власти. А я — здесь, с детьми, с кредитом и с этой дурацкой гречкой на плите. Я не впишусь в вашу жизнь. И вы не впишетесь в мою.

— Я вписался. Я здесь.

— Вы здесь как гость. Как спаситель, который решает мои проблемы. А я не хочу, чтобы меня спасали. Я хочу сама. Понимаете?

Он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул и встал.

— Понимаю.

— Простите.

— Вам не за что извиняться. Это я поторопился.

Он вышел в прихожую и снял пальто с крючка. Я стояла в дверях кухни и смотрела, как он одевается. Плечи прямые, спина жесткая. Ни одного лишнего движения.

— Если вам или детям что-то понадобится, — сказал он, не оборачиваясь, — у вас есть мой номер. Звоните в любое время.

— Александр…

Он повернулся. Его глаза были спокойными, но я видела — за этим спокойствием пряталась боль. Огромная, древняя, задавленная внутрь.

— Я не исчезну, — сказал он. — Даже если вы меня прогоните. Даже если вы никогда не ответите взаимностью. Я буду рядом. Всегда. Просто знайте это.

И ушел. Дверь закрылась мягко, без стука. Я стояла в пустой прихожей и смотрела на мокрые следы от его ботинок на линолеуме. Артем выглянул из гостиной.

— Мам, все нормально?

— Да.

— А чего он приходил?

— Предложение сделал.

Артем моргнул.

— Какое предложение?

— Руки и сердца.

Он присвистнул.

— А ты?

— Отказала.

— Ну и дура.

— Артем!

— Что «Артем»? — он пожал плечами. — Мужик серьезный. Не то что папа. И на тебя смотрит как на восьмое чудо света. А ты его — за дверь. Где логика?

Я не ответила. Потому что логики не было. Была только глухая, тянущая боль, совсем не похожая на ту, что я испытывала после ухода Стаса. Та боль была пустотой. Эта — разрывом. Как будто от меня оторвали кусок и унесли с собой.

А ночью мне приснился сон.

Древний каменный зал с высокими сводами, которые терялись в темноте. Факелы на стенах горели неровным, дрожащим огнем, и тени метались по камню, как живые существа. Пахло дымом, горькими травами и чем-то сладковатым — то ли ладаном, то ли ядом.

Я стояла на коленях в центре зала. На полу был начертан круг, а в нем — символ. Уроборос. Змея, кусающая свой хвост. Линии были выведены мелом, солью и чем-то темным, похожим на засохшую кровь. Я знала этот круг. Я чертила его два дня. Я готовила этот ритуал тщательно, без спешки, запирая за собой дверь за дверью. Семь печатей. Семь замков. Он не сможет войти.

Я знала, что он пытается.

Последние два дня он не отходил от моих дверей. Я слышала его голос — сначала спокойный, потом громче, потом сорванный, хриплый. Он звал меня по имени, просил открыть, объяснить, что случилось. Он не понимал. Он не знал, что я видела.

А я видела. Ту женщину. Ее рыжие волосы, рассыпанные по его подушке. Ее руки на его груди. Его лицо — запрокинутое, с закрытыми глазами, искаженное наслаждением. Я видела их через щель в двери, видела всего несколько секунд, но этого хватило. Мой разум почернел. Мое сердце остановилось. Я развернулась и ушла, не выдав себя ни звуком.

Теперь я стояла на коленях в круге и держала чашу. Темная жидкость пахла миндалем и медью. Она была теплой, почти горячей, и пар поднимался над ней легкой дымкой. Я знала рецепт. Я готовила его сама — долго, тщательно, как учили алхимики старой школы. Глоток — и я забуду все. Себя, его и эту боль, которая разъедала меня изнутри, как кислота. Глоток — и я уйду в новую жизнь. Чистую, пустую и свободную.

Я поднесла чашу к губам.

И в этот момент стена рухнула.

Не дверь — дверь он не смог бы выломать, печати держали крепко. Он пробил стену. Каменную кладку толщиной в три локтя. Камни брызнули в стороны, пыль взметнулась до сводов, и в проломе возник Александр. Молодой, без шрама за ухом, в разорванной рубашке, с руками, сбитыми в кровь. Его глаза были дикими, безумными, полными ужаса.

— Зарина! Остановись!

Я покачала головой.

— Поздно. Я уже выпила.

Он бросился ко мне, но круг вспыхнул, отбрасывая его назад. Он ударился о каменный пол, вскочил и снова рванулся вперед — и снова был отброшен. Я смотрела на него сквозь пелену, которая уже затягивала мои глаза. Яд действовал быстро. Очень быстро. Я чувствовала, как холод поднимается от ступней к коленям, от коленей к животу, от живота к сердцу.

— Это был не я! — закричал он. — Зарина, послушай! Меня опоили! Эликсир забытья! Я не понимал, что делаю! Я не узнавал себя! Это была ловушка, Зарина! Ловушка!

Я замерла. Чаша выпала из моих пальцев и покатилась по каменному полу. Эликсир. Ловушка. Не он. Я посмотрела на его лицо — разбитое, окровавленное, мокрое от слез, — и вдруг поняла, что он говорит правду. Я знала этот эликсир. Я сама учила его распознавать яды. И я не заметила. Не проверила. Просто увидела — и поверила. Увидела — и сломалась.

— Прости, — прошептала я. Губы уже немели. — Прости, я не знала.

— Останови действие! — он бил кулаками о барьер круга, и каждый удар отдавался в моем замирающем сердце. — Ты же алхимик! Ты можешь! Останови!

— Не могу. Яд уже в крови. Его не вывести.

Он закричал. Страшно, дико, нечеловечески. Его голос эхом разнесся под сводами и затих где-то в темноте. Я видела, как он упал на колени, как его плечи затряслись от рыданий. Я хотела дотянуться до него, но руки уже не слушались. Тело становилось чужим, холодным, невесомым.

— Найди меня, — прошептала я. Язык заплетался. — В следующих жизнях. Найди меня. И если я полюблю тебя — я вспомню. И у тебя будет шанс. У нас будет шанс.

— Я найду, — выдохнул он. — Я найду тебя, где бы ты ни была. Клянусь. Я буду искать тебя вечно.

Я хотела улыбнуться, но губы больше не двигались. Темнота сгущалась. Последнее, что я видела, — его лицо. Изуродованное горем. Любящее. Родное. А потом — ничего.

Я проснулась в холодном поту. За окном шумел дождь. Дети спали. Я сидела на кровати и дышала, как загнанный зверь. Сердце колотилось, и каждый удар отдавался в висках.

Сон был ярче и реальнее всех предыдущих. Я до сих пор чувствовала вкус миндаля и меди на языке. Я до сих пор видела его лицо — разбитое, окровавленное, полное отчаяния. Я до сих пор слышала его крик.

Это была не измена. Это была ловушка. Кто-то опоил его эликсиром, лишил воли и подсунул другую женщину, чтобы я увидела. Чтобы я сломалась. Чтобы я ушла. И я сломалась. Я поверила. Я провела ритуал и выпила яд, не дав ему даже шанса объяснить.

А он пробил стену. Голыми руками. Чтобы спасти меня. И не успел.

Я сидела в темноте и плакала. Не по себе нынешней — по той, древней, которая совершила страшную ошибку. По мужчине, который ждал меня тысячу лет. По любви, которую я разрушила собственными руками. По шансу, который я ему дала — «если полюблю, вспомню» — и который он искал все эти века.

Теперь я знала правду. И эта правда была тяжелее любого сна.

Глава 24

АЛЕКСАНДР

Я устал.

Это была не та усталость, что проходит после сна или после кружки горячего чая. Это была усталость, которая копилась веками. Которая въелась в кости, в кровь, в каждую клетку бессмертного, не знающего износа тела, но знающего боль. Я устал ждать. Устал помнить. Устал надеяться и получать отказ.

После того вечера в ее квартире прошло три дня. Я не звонил. Не писал. Не появлялся у ее подъезда. Я дал ей то, чего она хотела, — свободу от меня. И каждая минута этой свободы была пыткой. Потому что я знал, что она не передумает. Она не вернется. Она не полюбит. Я сделал все, что мог. Я помогал ей, не требуя ничего взамен. Я был рядом, когда ей было трудно. Я убрал Софию с ее пути. Я предложил ей все, что у меня было, — себя. И она отказала.

Этого следовало ожидать. Так было всегда. Шесть жизней. Шесть отказов. Шесть смертей, которые я не смог предотвратить. Седьмая — не стала исключением. Просто в этот раз она не умерла. Она просто не захотела меня.

В среду утром я собрал Совет Клана.

Мы встретились в закрытом зале на сороковом этаже «Атон-тауэр» — двенадцать Хранителей, бессмертных, тех, кто правил Кланом последние несколько столетий. Они сидели за длинным столом красного дерева, и их ауры мерцали разными оттенками — любопытство, тревога, плохо скрытое торжество у тех, кто давно хотел занять мое место. Я встал во главе стола и обвел их взглядом.

— Я ухожу, — сказал я без предисловий. — Это решение окончательное. Я передаю полномочия следующему по старшинству. Элиас, ты примешь пост.

Элиас — высокий, седовласый, с лицом римского сенатора, которым он когда-то и был, — поднял бровь. Он не ожидал. Никто не ожидал.

— Причина? — спросил он.

— Личная.

— Это связано с женщиной?

— Это не имеет значения.

— Имеет, — он откинулся на спинку кресла. — Ты ведешь Клан шестьсот лет, Александр. Ты пережил войны, расколы, охоту инквизиции и две мировые. А теперь уходишь из-за смертной?

Я посмотрел на него. В его ауре мелькнуло беспокойство — он понял, что перешел черту.

— Она не просто смертная, — сказал я тихо. — Она — моя жена. И я ухожу не из-за нее. Я ухожу из-за себя.

В зале повисла тишина. Никто не произнес имени Зарины, но все знали, о ком речь. Все помнили. Элиас кивнул — медленно, с уважением.

— Когда?

— Сегодня. Я уже подписал документы.

Я вышел из зала, не оглядываясь. За спиной зашелестели голоса, но я не слушал. Моя часть была сделана. Клан получит нового главу. Империя «Атон» продолжит работать. Все, что я строил веками, перейдет в другие руки. Мне было все равно. Я строил это не для себя. Я строил это, чтобы занять руки, пока ждал ее. Теперь все это не имело значения.

Михаэль ждал меня в моем кабинете. Сидел в кресле у окна, сгорбленный, маленький, и смотрел на меня с выражением, которое я слишком хорошо знал. Укоризна и тревога.

— Ты серьезно, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Ритуал забытья. Тот самый, что ты хотел провести на утесе тысячу лет назад.

— Да.

— Но тогда я тебя остановил.

— Тогда у меня была надежда. Теперь ее нет.

Михаэль встал. Подошел ко мне. Его горб делал фигуру неуклюжей, но в глазах горела тихая, древняя ярость, накопленная за столетия службы.

— Ты эгоист, Александр. Ты всегда был эгоистом. Ты готов стереть себя только потому, что одна женщина не ответила тебе взаимностью? А как же Клан? А как же я?

— Клан перейдет Элиасу. Ты останешься советником — он тебя ценит.

— Мне плевать на Клан! — он почти крикнул. — Ты мой единственный друг. За все века у меня не было никого, кроме тебя. И ты хочешь просто исчезнуть? Стереть память? Переродиться кем-то другим, кто меня даже не узнает?

Я молчал. Он тяжело дышал. Потом взял себя в руки, выпрямился и заговорил тише:

— Подожди. Хотя бы пока она жива. Она смертна. Ей отмерено шестьдесят, семьдесят, может, восемьдесят лет. Для тебя это мгновение. Дождись. Увидь ее жизнь до конца. А потом — делай что хочешь.

— Ты не понимаешь, — ответил я. — Я не могу смотреть на нее. Я не могу знать, что она здесь, в этом городе, дышит, ходит по тем же улицам, и не иметь права приблизиться. Это пытка. Лучше не помнить вообще, чем помнить и не иметь.

Михаэль долго смотрел на меня. Потом опустил голову.

— Ты все решил.

— Да.

— Дай мне хотя бы день. Один день. Я подготовлю ритуал по всем правилам. Не хочу, чтобы ты что-то напутал и застрял между мирами.

Я кивнул. Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился.

— Ты ей что-нибудь оставишь?

— Оставлю. Дом, счета и акции «Атона». Она никогда не узнает, что это от меня. Бумаги оформят как государственную субсидию для многодетных. Или как выигрыш в лотерею. Она поверит.

Михаэль покачал головой.

— Ты уйдешь даже не попрощавшись с ней.

— Так лучше. Для нее.

Он вышел. Я остался один в пустом кабинете, залитом серым октябрьским светом. Подошел к столу и открыл папку, которую подготовил заранее. Договор дарения. Загородный дом в тихом районе, сорок минут от Москвы. Документы на передачу пакета акций «Атона» — небольшого, но достаточного, чтобы дивиденды капали на счет Леси пожизненно. Счет в банке на предъявителя — сумма, которая закроет все ее кредиты и оставит запас на много лет вперед. Все документы были оформлены через подставные фонды и государственные программы. Она никогда не узнает, от кого это пришло. Решит, что государство наконец повернулось лицом. Или что судьба улыбнулась. Или что это случайность. Она не верит в совпадения, но это примет. Потому что выбора у нее не будет.

Я закрыл папку и отодвинул в сторону. На сегодня дела были закончены. Завтра я начну готовить ритуал. Завтра я запущу процесс, который сотрет меня. Тысячу лет памяти. Тысячу лет любви. Тысячу лет боли. Все исчезнет. И я наконец обрету покой.

Я встал и подошел к окну. Москва внизу жила своей жизнью — шумела, дышала, ползла огнями. Где-то там была Леся. Моя Леся. Женщина, которую я любил больше всего на свете. Которая не помнила меня. Которая отказалась от меня. Которая проживет свою короткую, яркую, человеческую жизнь и никогда не узнает, что за ней присматривали. Что ее детей охраняли. Что все, что у нее есть, — это моя последняя дань. Мое прощание.

Я прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Все закончится завтра. Осталось потерпеть совсем немного. Осталось пережить одну ночь. А потом — пустота. Сладкая, долгожданная пустота, в которой нет ни памяти, ни боли.

И это было самым страшным. Потому что даже сейчас, на пороге забвения, я не хотел забывать. Я хотел, чтобы она открыла дверь. Чтобы сказала: «Останься». Чтобы посмотрела на меня так, как смотрела там, в коридоре, перед поцелуем.

Но чуда не будет. Чудес не бывает. Я знаю это лучше всех. Я живу на свете тысячу лет. И за это время я не видел ни одного чуда. Только боль. Только ожидание. Только ее лицо, которое я потерял. Нашел и потерял снова.

Глава 25

Я пришла в «Атон-тауэр», чтобы сказать ему.

Два дня я не спала. Два дня я ходила по квартире, смотрела в потолок, забывала есть и не отвечала на вопросы детей. Я прокручивала в голове сон снова и снова. Древний зал. Факелы. Чаша с ядом. Его лицо, когда он пробил стену. Его крик: «Это был не я!» И мои последние слова: «Найди меня. Если полюблю — вспомню. У нас будет шанс».

Вчера я вспомнила. Я полюбила. И я должна была сказать ему об этом.

Утром я надела то самое темно-синее платье, которое купила для корпоратива. Распустила волосы. Подвела глаза. Артем, увидев меня в прихожей, присвистнул.

— Мам, ты куда?

— Признаваться в любви.

— Ну наконец-то.

Я приехала в «Атон» и сразу поднялась на сороковой этаж. Секретарша в приемной Александра подняла голову и удивленно моргнула.

— Олеся Игоревна? Вы же уволились.

— Мне нужен Александр. Срочно.

— Его нет. Он сегодня не выходил на связь. И господин Михаэль тоже. У них какая-то встреча, но я не знаю где.

Я достала телефон и набрала Михаэля. Гудки шли долго. Потом он ответил.

— Михаэль, это Леся. Где Александр?

Слишком долгая тишина.

— Вы опоздали, — сказал он глухо. — Ритуал уже начат.

У меня внутри все оборвалось.

— Какой ритуал? О чем вы?

— Забвение. Он решил уйти. Передать полномочия, стереть память, переродиться. Он сказал, что вы его не любите. Что все кончено. Я пытался его отговорить.

— Где он⁈

— На крыше. Но вы не успеете. Круг замкнут. Формула читается. Если прервать сейчас…

Я не дослушала. Бросилась к лестнице. Каблуки застучали по ступеням. Лифт — слишком медленно. Лестница — быстрее. Я бежала, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало: не успею, не успею, не успею.

Дверь на крышу. Тяжелая, металлическая. Я толкнула ее обеими руками и вылетела на плоскую бетонную площадку. Ветер ударил в лицо. Небо было низким и серым, как ртуть. В дальнем конце крыши, у вертолетной площадки, горели свечи. Михаэль стоял в центре начерченного круга и держал в руке ритуальный нож. Его низкий, монотонный голос звучал на древнем языке, которого я не знала в этой жизни, но понимала каждое слово. Соль светилась. Воздух гудел. Александр стоял на коленях в центре круга и смотрел в пустоту.

— Стой! — закричала я. — Александр, стой!

Он не шевельнулся. Михаэль поднял голову. Я побежала к ним, спотыкаясь о какие-то кабели и вентиляционные трубы. Ветер рвал мои волосы, платье хлестало по ногам. Я упала — колено ударилось о бетон, боль прострелила до бедра. Вскочила и снова побежала.

— Остановите ритуал! — крикнула я Михаэлю.

— Я не могу. Только он.

Я подошла к самому краю круга. Соль жгла мне ноги даже через подошву туфель. Александр наконец поднял глаза. Светло-серые, с темным ободком. В них была пустота. Не та пустота, которую я видела у него раньше, — живая, глубокая, полная скрытой боли. Эта пустота была мертвой. Пустота человека, который уже все решил. Который попрощался.

— Зачем вы пришли? — спросил он. Голос был чужим. Плоским.

— Чтобы остановить тебя.

— Поздно. Ритуал начат. Я не могу больше ждать. Я устал.

— Ты не можешь просто взять и стереть себя!

— Могу, — он говорил спокойно, даже равнодушно. — Я уже все подготовил. Дом оформлен на вас. Счет в банке. Акции компании. Вы не будете нуждаться. Дети получат образование. Вы проживете хорошую жизнь. А я уйду.

— Я не просила оставлять мне дом! — закричала я. — Я не просила уходить! Вы сделали мне предложение, Александр! Вы просили меня стать вашей женой! А теперь вы просто исчезнете? Это так вы держите слово?

Он вздрогнул. В его глазах что-то дрогнуло.

— Вы отказали.

— Я была дурой! Я испугалась! Я не верила, что вы можете любить меня — обычную, смертную, с двумя детьми и кредитом. Я не верила, что кто-то вообще может любить меня так. Но сейчас я здесь. Я пришла, чтобы сказать вам…

Я шагнула в круг. Соль захрустела под ногами. Свечи вспыхнули ярче, воздух задрожал сильнее. Михаэль что-то крикнул, но я не слышала. Я опустилась на колени прямо перед Александром. Мы оказались лицом к лицу. Я видела каждую морщинку в уголках его глаз. Каждую трещинку на губах. Каждую каплю пота на виске.

— Я помню, — сказала я. — Я помню все.

Он смотрел на меня и не верил.

— Этого не может быть.

— Может. Я видела сон. Древний зал. Факелы. Я готовила ритуал два дня. Ты пытался пробиться ко мне, но я запечатала все двери. Семь печатей. Семь замков. Ты не мог войти.

Он замер. Его лицо побелело. А я продолжала:

— Я видела тебя с другой женщиной. Я думала, что ты предал меня. Я не знала про эликсир. Я не знала, что это ловушка. Я выпила яд. А потом ты пробил стену. Голыми руками. Ты кричал, что тебя опоили. Что это был не ты. Но было поздно. Яд уже был во мне. Я сказала тебе: «Найди меня. Если полюблю — вспомню. У нас будет шанс». И ты нашел. Шесть раз находил. А я шесть раз умирала, потому что ты давил, требовал, пугал меня своей любовью. Но в этот раз — в этот раз ты не давил. Ты просто был рядом. Ты приносил мне кофе. Ты купил кроссовки моему сыну. Ты вытащил Артема из полиции. Ты разобрался с Софией. Ты звонил моим детям и спрашивал, поела ли я. Ты любил меня молча. Ты любил меня терпеливо. И я полюбила тебя в ответ.

Я взяла его лицо в ладони. По его щекам текли слезы. Мои пальцы дрожали. Ветер выл над крышей, но я не чувствовала холода. Только жар. Только его жар.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Не Зарина. Не память о ней. Я, Леся. Та, что врезалась в тебя в холле и рассыпала бумаги. Та, что забывала есть и злилась на твой кофе. Та, что боялась тебя и тянулась к тебе одновременно. Я люблю тебя. Здесь и сейчас. Без магии. Без обрядов. Просто люблю.

Он молчал. Смотрел на меня. А потом его руки — те самые руки, крупные, с длинными пальцами и следами старых ожогов, — легли на мои плечи. Он притянул меня к себе. Его лоб прижался к моему. Его дыхание смешалось с моим.

— Тысячу лет, — прошептал он. — Я ждал тебя тысячу лет.

— Я знаю. Прости, что так долго. Пробки.

Он засмеялся. Коротко, сдавленно, как будто не верил, что еще способен смеяться. А потом поцеловал меня. Не как тогда, в коридоре, — с голодом и отчаянием. По-другому. Нежно. Благодарно. Как целуют после долгой разлуки. Как целуют, когда наконец нашли то, что искали всю жизнь.

Свечи вокруг нас погасли. Соль почернела. Михаэль опустил нож и отвернулся. Я краем глаза видела, как он вытирает глаза рукавом. Ритуал был разорван. Круг разрушен.

Мы оторвались друг от друга. Александр все еще держал мое лицо в ладонях.

— Ты правда помнишь?

— Я помню достаточно. Остальное вспомню. У нас теперь есть время.

— Целая вечность.

— Ну, для начала — одна человеческая жизнь. Потом посмотрим.

Он улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не вежливо, не горько, не через силу. Светло. Как тогда, в кузне, когда он обнимал меня со спины и клал свои руки поверх моих.

— Кстати, — сказала я, поднимаясь с колен и отряхивая платье от почерневшей соли. — Кажется, кто-то делал мне предложение. Оно еще в силе?

Он встал следом. Посмотрел на меня. Глаза уже не были пустыми. Они сияли.

— В силе, — сказал он. — Сегодня. Завтра. Всегда.

— Тогда я согласна.

Михаэль, который все это время стоял в стороне, кашлянул.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Закажу ужин. Вы как, Олеся Игоревна, любите итальянскую кухню?

— Люблю, — ответила я. — Только давайте без «Игоревны». Просто Леся.

— Договорились. Просто Леся.

Он развернулся и зашагал к двери. Его горбатая фигура скрылась в проеме. Мы остались вдвоем. Ветер стихал. Соль лежала на бетоне черными разводами. Где-то далеко внизу шумела Москва, не подозревая, что на крыше «Атон-тауэр» только что закончилась тысячелетняя история. И началась новая.

— Пойдем? — спросил Александр.

— Пойдем.

Александр подхватил меня на руки и прижал к горячей груди. Я обняла его за шею и вдохнула такой знакомый и родной запах. Мой мужчина, мой муж, теперь со мной. На следующие тысячу лет так точно…