Я бежала к КПП Академии МЧС, сжимая в руке помятую папку с документами. Каблуки предательски стучали по плитке, отдаваясь эхом в висках.

Только бы успеть.

Только бы успеть.

Потому что если не успею, вариантов всё исправить у меня нет. Совсем. Ни одного чёртова варианта.

— Простите, пропустите, — выдохнула я, протискиваясь вперёд к охране и всовывая в маленькое окошко свой паспорт. Пальцы дрожали.

— Фамилия! — рявкнул мужчина из-за стекла, и я слегка отпрянула.

— Корсакова, — сказала, сглотнув.

Он замер. Поднял на меня глаза — цепкие, колючие, из-под густых бровей.

— Однофамилица или родственница?

Я моргнула. О чём он?

— Я... я на приёмную комиссию опаздываю, — голос шалил и не желал звучать уверенно. — Пустите, пожалуйста.

— Алиса! — закричали мне в спину.

Знакомый голос. Самоуверенный, хриплый — голос моего жениха.

Век бы не слышала!

Сердце, и так работавшее на пределе, на мгновение просто перестало биться. Воздух застрял в легких, превратившись в колючий комок.

Поймал. Всё-таки поймал.

Я не обернулась. Не смогла.

Перед глазами всё поплыло, а ноги, обутые в изящные туфли для турнира, вдруг стали ватными.

Мужчина за окошком смотрел на меня ещё секунду, потом хмыкнул, что-то чиркнул в своём журнале и вернул паспорт.

— Прямо и направо. Живее, Корсакова.

— Спасибо! — выдохнула я и ринулась к турникету, который загорелся зелёным.

Плевать на приличия, плевать на то, как я выгляжу. Главное — зайти за черту, где гражданские правила больше не действуют.

— Стой!

Ну нет, Архонтов!..

— Эй, гражданин! Куда без пропуска? — голос дежурного из-за стекла прозвучал для меня как небесная музыка. — Назад! За линию!

Дежурный задержал его всего на мгновение, но мне и этого хватило.

Всё!

Турникет!

Я в Академии!

Рискнула оглянуться через плечо. Мой жених стоял по ту сторону стеклянной перегородки.

Запыхавшийся, злой, в своём дурацком дорогом костюме.

Архонтов.

Тот, кого я ненавидела всеми фибрами души. Тот, кому родители продали меня с потрохами за “выгодный союз”.

Он вцепился в металлический поручень так, что побелели костяшки.

Между нами было всего два метра и бронированное стекло, но для него это была непреодолимая стена.

— Ты думаешь, это тебя спасет? — выплюнул он, глядя мне прямо в глаза. — Из-под земли достану. Папаша твой тебя на блюдечке принесет, как только прижму!

Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как во рту пересохло от ужаса. Руки всё еще ходили ходуном, но я заставила себя выпрямиться.

Он вдруг рванул к турникету! И я вскрикнула!

Но дорогу ему преградил мужчина в форме.

Я не сразу заметила, откуда он взялся — паника застилала глаза. Подтянутый, хмурый, с маленькими звездами на погонах, он остановил Архонтова одной рукой.

Жест был легким, почти небрежным, но мой “жених” врезался в эту ладонь, как в бетонную стену.

— Куда? — коротко бросил офицер.

— Да я с ней! — Архонтов ткнул в меня пальцем, теряя хваленое самообладание. — Это моя невеста! Алиса, иди сюда, пока я окончательно не вышел из себя!

Офицер даже не взглянул в мою сторону. Он просто сместился на полшага, полностью перекрывая проход.

— Пропуск есть?

— Да какой пропуск, вы вообще знаете, кто…

— Не положено. Пропускной режим, — отрезал военный, и я невольно улыбнулась. — Покиньте помещение.

Архонтов дернулся, привычно желая рявкнуть, раздавить авторитетом или деньгами, но осекся. Здесь не его территория. Здесь не его власть. Здесь не его деньги всё решают, а устав.

Архонтов понял это. Одёрнул пиджак, натянул на лицо свою привычную вальяжную улыбку. Ту, от которой у меня всегда сводило скулы.

— Ну куда ты собралась, Лисичка? — голос вкрадчивый, ласковый, будто он с ребёнком разговаривает.

— Родине служить, — ответила я и покосилась на офицера.

Тот чуть повернул голову в мою сторону. Взгляд короткий, цепкий. Оценивающий. Я выдержала его, хотя внутри всё дрожало.

— Да ты там и недели не протянешь, — пренебрежительно сказал Архонтов. — Если тебя вообще возьмут.

— Это уже приёмной комиссии решать, — возразил офицер, оттесняя Архонтова к двум другим мужчинам в форме.

Командир кивнул им. Они взяли Архонтова под локотки — вежливо, но жёстко, без вариантов.

Каким же жалким он казался по сравнению с ними.

Улыбка сползла с его лица, уступая место злости.

— Алиса! — заорал он так, что стекло задрожало. — Ты пожалеешь! Ты без меня ничто, слышишь? Никто! Нищая танцовщица без будущего!

Я сжала папку с документами так, что пальцы онемели.

Дверь за ним захлопнулась. Архонтов еще что-то орал с улицы, но звук вяз в толстых стеклах КПП.

Внутри меня всколыхнулось что-то горячее и огромное, сдавливая горло. Свобода. Она пахла хлоркой, которой был вымыт пол, но это ерунда. Теперь это был самый сладкий запах в моей жизни. Я прикрыла глаза на мгновение, но эйфорию тут же сбило тяжелое:

— Проводи к приёмной комиссии, — скомандовал капитан кому-то за моей спиной.

Я обернулась.

Высокий. Широкие плечи, которые обтягивала идеально сидящая форма — тёмная, с нашивками, в которых я ничего не понимала, но выглядело эффектно.

Чёткие скулы, жёсткая линия челюсти, губы, которые, наверное, вообще не умеют улыбаться. И глаза.

Серые. Холодные. Глубокие, как омут, в котором тонут все мысли разом.

— Товарищ капитан, — в голосе незнакомца прозвучала неприкрытая досада, — у меня увольнительная через десять минут...

Но капитан обрезал его коротким взглядом.

— Отставить увольнительную. Проводишь на медкомиссию, к психологу, а потом на плац. Сдаст нормативы — доложишь лично. И выдай ей что-то переодеться.

— Так точно, товарищ капитан, — процедил сероглазый сквозь зубы.

Курсант медленно перевел взгляд на меня. Его глаза равнодушно скользнули от моих блёсток на веках до сценических туфель на высоких каблуках. В этом взгляде не было ни капли мужского интереса — только брезгливое недовольство человека, которому подкинули грязную работу.

— Головой за неё отвечаешь, — пригрозил капитан, выходя из вестибюля. — Выполняй!

Мы остались одни. Тишину нарушало только гудение ламп под потолком.

— И что это за цирк? — спросил меня сероглазый. Голос низкий, с металлической хрипотцой. — Ты вообще понимаешь, куда пришла?

Я сжала папку с документами, возвращая себе самообладание.

— В академию МЧС. На отбор.

— Отбор? — он коротко усмехнулся, глядя на меня как на умалишенную. — По-моему, ты дверью ошиблась. Ты вообще представляешь, что такое марш-бросок?

— Я спортсменка! У меня нагрузки по десять часов в день! — выпалила я, задыхаясь от возмущения. — Вот прямо с турнира по бальным танцам и приехала, не успела переодеться...

— Танцы — это не спорт, это самодеятельность, — отрезал он, обрывая меня на полуслове.

Он шагнул вперед, сокращая дистанцию до непозволительного минимума. Мне пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Слушай правила, “спортсменка”, — в его голосе послышалась опасная мягкость. — Пока ты на этой территории, я для тебя и бог, и царь, и старшина. Как я скажу, так ты и сделаешь. Уяснила?

Я шла за сероглазым грубияном.

В коридоре на меня косились.

Серьёзно косились.

Курсанты, другие абитуриенты, даже уборщица с тряпкой замерла и проводила меня взглядом. Я ловила эти взгляды кожей: удивлённые, насмешливые, презрительные.

Ещё бы.

Туфли на каблуках, сценический макияж, лёгкая накидка, которая не могла скрыть, что под ней платье, в котором я танцевала на финале чемпионата — расшитое камнями, с разрезом.

Я сжала в руке сумку. Там лежали легинсы, футболка, спортивный лифчик и кеды. Всё, что нужно для нормативов. Всё, во что я не успела переодеться, потому что боялась попасться Архонтову.

Не зря боялась…

Курсант шёл впереди. Широкие плечи, прямая спина, идеальная выправка. Он даже не оборачивался, не проверял, иду ли я за ним. Ему было плевать. Я для него наказание и ходячая проблема, из-за которой сорвался выходной.

— Сюда, — бросил он через плечо и толкнул дверь с табличкой “Медицинская комиссия”.

Очередь из абитуриентов, женщины в белых халатах. Сероглазый подошёл к одной, что-то коротко сказал. Та кивнула и посмотрела на меня.

— Иди, — подтолкнул он меня в сторону кабинета осмотра.

Ну я и пошла.

— Раздевайтесь. До пояса.

И всё прошло как в тумане.

Я скинула накидку, стянула платье через голову. Танцевальное бельё на тонких бретельках совершенно не соответствовало обстановке. Врач окинула меня взглядом.

— Спортсменка?

— Артистка бального танца, — поправила я автоматически.

— С соревнований что ли? Или для нас расстаралась? — хихикнула молодая медсестра.

— Прямо с турнира, — кивнула я.

— И в таком виде на комиссию?

— Не успела переодеться.

Врач покачала головой.

— Молодёжь…

— Позвоночник в порядке. Дышите. Не дышите. Давление... повышенное. Волнуетесь?

— Есть немного.

Она хмыкнула, поставила закорючку в карте.

— Зрение проверяли?

— Минус единица. В линзах.

— Одевайтесь и в следующий кабинет.

Я быстро натянула легинсы и футболку, а платье и туфли буквально запихала в сумку. — Сестра? — вдруг весело спросила медсестричка, когда я уже была у двери.

— В каком смысле?

— Ну, его сестра? — она кивнула на дверь, за которой ждал мой “надзиратель”.

— Нет, — непонимающе ответила я.

— Оо, — протянула она. — Неожиданно.

— Что неожиданно?

Но она только улыбнулась и ничего не ответила.

Я вышла в коридор с ощущением, что упускаю какой-то местный юмор…

Сероглазый стоял у стены, скрестив руки на груди. Увидев меня в спортивной форме, он медленно, вызывающе медленно прошелся взглядом по моей фигуре. Тяжело так, изучающе.

Тяжело так, изучающе.

— Что? — не выдержала я.

— Ничего, — ответил он. — Пошли.

Психологом оказалась женщина лет пятидесяти, с уставшими глазами и быстрыми движениями. Она всучила мне тест и щёлкнула секундомером:

— Триста вопросов. Время пошло.

Я смотрела на лист и видела только строчки, которые плыли перед глазами.

“Почему вы хотите служить?”

Потому что всегда хотела доказать самой себе, что чего-то стою.

А ещё, потому что здесь пропускной режим. И потому что сюда не впустят Архонтова. Здесь я буду спать в казарме, и никто не придёт ко мне ночью без моего согласия.

Я написала: “Хочу помогать людям”.

“Как вы отнесётесь к необходимости переезда в другой регион/гарнизон?”

Положительно! Очень положительно! Подальше от Архонтов. Чем дальше, тем лучше!

— Время, — сказала психолог и забрала лист. — Можете идти на плац. Хотя в вашем платье вы тут все нормативы уже сдали. По части эпатажа.

Осталось самое сложное.

Волосы в тугом хвосте, кеды зашнурованы. А вот грим стереть было нечем — так и осталась с “боевой раскраской” и блёстками на веках.

— За мной, — скомандовал Сероглазый.

Плац был залит солнцем так, что слепило глаза.

ТТам уже выстроились человек пятьдесят — в основном парни. Девушек я насчитала всего шесть, и они косились на меня так, будто я была инопланетянкой.

— Новый год ещё не скоро! — крикнул кто-то из толпы. — Эй, блестящая, может, станцуешь нам? Покажешь класс? — раздался чей-то издевательский свист.

Я стиснула зубы до боли. Не обращать внимания. Просто не обращать внимания.

И тут раздался голос. Низкий, холодный, с металлическими нотками.

— А ну заткнулись!

Смех оборвался мгновенно. Тишина стала почти физической.

— Есть вопросы к ней? — спросил у них Сероглазый. — Так я готов ответить.

Парни мгновенно потеряли интерес к моей персоне. Кто-то уставился в землю, кто-то отвернулся, делая вид, что занят разминкой.

Заступился.

Надо же.

— Через пять минут забег у девушек, — бросил он, даже не глядя в мою сторону. — Разминайся. Подойду, когда нормативы кончатся.

И ушёл.

— Ничего себе, — выдохнула брюнетка, тут же оказавшаяся поблизости. — Какого бойца отхватила.

— Какого? — спросила я.

— Легенда академии. Сын генерала. К нему даже офицеры на “вы” обращаются. И он за тебя впрягся...

Она посмотрела на меня с новым интересом.

— А ты кто вообще такая?

— Корсакова! На старт! — рявкнули впереди и я помчалась к инструктору.

____________________________

Дорогие читатели! Добро пожаловать в историю Захара и Алисы.

Будет и весело, и грустно, и горячо. Если понравилось начало, поставьте пожалуйста книге звёздочку.

И подписывайтесь на автора, чтобы не потеряться!

Проды каждый день)

Я стояла на плацу и чувствовала, как адреналин всё ещё бурлит в крови после стометровки. Третье место — неплохо для начала. Но времени на отдых предусмотрено не было.

— Девушки, кросс три километра! — рявкнул инструктор, мужик с лицом, не обещающим ничего хорошего. — Время на прохождение — пятнадцать минут. Кто не уложится — до свидания.

Три километра. Пятнадцать минут.

На беговой дорожке это было легко, а вот так на стадионе…

Я сглотнула.

— На старт!

Я встала в строй. Девушек осталось пятеро — одна сошла после стометровки. Брюнетка, Света, встала рядом.

— Не отстанешь? — спросила она, разглядывая меня.

— Время покажет.

— Марш!

Девчонки рванули со старта, как на стометровку, а я решила приберечь силы и поймала свой танцевальный ритм. Дыхание на четыре счета, пружинистый шаг. Спокойствие. На втором километре я обошла Свету. Она что-то злобно крикнула вслед, но я не слышала. Глаза нещадно жгло от размазавшегося грима, блёстки впивались в веки, превращая мир в сверкающее марево.з

Я пересекла черту второй.

— Тринадцать сорок две, — зафиксировал инструктор. — Корсакова — вторая. Молодец, бальница. Для генеральской невестки — стальной характер.

Я упёрлась руками в колени, пытаясь протолкнуть воздух в горящие легкие. Что он сказал? Какой невестки?

Спросить не успела — он уже отошёл. Я выпрямилась и поймала взгляд Захара.

Он смотрел на меня. Всё так же холодно.

— Пошли в раздевалку, — Света подхватила меня под руку. — Ты вообще зверь, Корсакова. Откуда такие темпы?

— Танцы, — улыбнулась я. — Это тоже спорт.

Даже если некоторые думают иначе!

В раздевалке было шумно. Девушки стягивали мокрую форму, кто-то мылся в душевой, кто-то просто сидел на скамейках и пил воду.

Света сунула мне салфетки для снятия макияжа.

— На, смывай свою боевую раскраску.

— Спасибо огромное!

Расцеловать эту Свету захотелось.

— Корсаков-то свою пристроил! — донеслось из-за шкафчиков. — Такая фифа, вы видели? В блёстках и на каблуках припёрлась, явно папочка-генерал невестку одобрил.

Я замерла с мокрым лицом. Это они про меня?..

— Ты правда жена Захара? — спросила Света.

— Какого Захара? — уточнила я, вытираясь.

— Корсакова. Который тебя привёл.

Я уставилась на неё.

— Так он тоже Корсаков?

Ах вот оно что… Это их местная звезда, видимо. А меня приняли за его родственницу.

Света прищурилась.

— Тут слухи расходятся быстро. Но ты зря ты под него легла, куколка, тут таких не любят, — добавила Света тихо.

— Я ни под кого не ложилась! — возмутилась я.

— Девственница что ли? — хохотнула Света. — А чего он тогда за тебя впрягается? Заступился на плацу, проводил везде...

— Капитан приказал, вот и помогает. Меня к нему приставили.

— Ну да! — не поверила Света..

Я сжала кулаки. Потом выдохнула.

— Дочка кого-то из офицеров? — нахмурилась Света.

— Нет, — устало ответила я.

— Ладно, проехали, лучше объясни, что нас дальше ждёт?

— Списки. Кто прошёл, тот остаётся и топает в казарму, кто нет — едет домой.

Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент дверь раздевалки распахнулась.

На пороге стоял Захар.

Девушки взвизгнули, кто-то прикрылся полотенцем, кто-то выругался.

— Алиса, — рявкнул он, даже не глядя по сторонам. — На выход. Живо.

Света присвистнула.

— Иди, жена, — шепнула она с усмешкой.

Я вздохнула, схватила сумку и пошла за ним.

А он не шел — он летел по коридору, чеканя шаг. Я едва поспевала, чувствуя, как после кросса подкашиваются ноги.

Захар, а ему шло это имя, толкнул дверь в тесную каморку без окон, забитую рулонами брезента и стеллажами с формой. Затащил меня внутрь и с силой захлопнул дверь.

В тусклом свете лампы его глаза казались почти черными от ярости.

— Объясни мне, — медленно, едва сдерживаясь, начал он, — почему половина Академии уверена, что ты моя жена? Какую сказку ты им напела, пока я ждал тебя у медкомиссии?

Я вспомнила ту хитрую медсестричку, которая спросила не сестра ли я Захару… Она придумала, додумала и разболтала?

— Не в курсе, о чём ты, — соврала я.

Он стоял у двери. Руки скрещены на груди, челюсть сжата. Взгляд — рентген.

— Все уверены, что я тайно женился.

— Я никому такой чуши не говорила.

— Фамилия! — вдруг рявкнул он так, что у меня уши заложило.

Я вздрогнула, отступая к стеллажу.

— Корсакова, — выдохнула я, чувствуя, как предательски дрожат колени.

— Издеваешься? — Захар подошёл вплотную, обдавая меня ледяным презрением. Он навис надвигающейся скалой, лишая меня возможности дышать. — Моя фамилия “Корсаков”. В этой академии может быть только один Корсаков. И это точно не ты.

— Придётся подвинуться, — я дерзко вскинула подбородок, хотя коленки всё еще дрожали. — Теперь нас двое.

Захар ударил ладонью по стеллажу прямо над моим ухом. Грохот железа заставил меня вздрогнуть, но я не отвела взгляда.

— Ты поступила, — он выплюнул это как приговор. — Но слушай внимательно: ты здесь не выживешь. Ты кукла в блёстках, которая сломается через неделю и будет рыдать в подушку. Так что забирай документы и вали отсюда, пока не поздно.

Я на мгновение лишилась дара речи.

— Ты с ума сошел? — наконец выдавила я, делая шаг назад и упираясь поясницей в холодный металлический стеллаж. — Я только что пробежала три километра, выплёвывая легкие, смыла с себя три слоя грима практически хозяйственным мылом и прошла этот чертов отбор не для того, чтобы “валить”!

— Мой отец — генерал-лейтенант. И сейчас каждый второй в этом здании уверен, что ты — моя протеже. А каждый первый — что ты моя девка, которую я пристроил под теплое крылышко. Ты позоришь мою фамилию самим своим присутствием здесь!

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Твою фамилию? — я шагнула к нему вплотную. — Ошибаешься, курсант. Это МОЯ фамилия. И я имею на нее такое же право, как и ты. Хочешь, чтобы я ушла, потому что я порчу твою идеальную репутацию? Так вот — хрен тебе!

— Если останешься. — Его губы чуть дёрнулись. — Я устрою тебе индивидуальный график подготовки.

— Это угроза?

— Обещание, жена!

Я набрала в лёгкие побольше воздуха, чтобы разразится новой тирадой, но этот сероглазый закрыл мне рот рукой!

— Репутация — это всё для будущего офицера. Я не позволю какой-то бальнице в стразах превратить мой курс в посмешище. Так что собирай вещи. Я договорюсь, тебя выпустят через задние ворота, чтобы твой нарядный жених тебя не сцапал прямо на пороге.

Ах он и про это уже узнал.

Он убрал руку. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри разгорается упрямое, злое пламя.

— Ну значит ты в курсе, что если я выйду отсюда, меня повезут сразу к алтарю с человеком, которого я ненавижу?

— Это. Не. Моя. Проблема. — выдохнул он сквозь зубы. — Академия — не убежище для сбежавших невест.

— Ошибаешься, — я выпрямилась, вздернув подбородок. — Ты сам сказал — я поступила. Теперь академия — мой дом родной. И по документам я такая же Корсакова, как и ты. Хочешь, чтобы я ушла? Заставь меня. Но предупреждаю: я привыкла тренироваться по восемь часов в день на паркете до кровавых мозолей. Твои нормативы после этого — просто разминка.

Захар молча сорвал с полки тяжелый сверток с камуфляжем и швырнул его мне. Я едва удержала равновесие, прижимая к себе жесткую ткань.

— Жалкая троечка, — бросил он через плечо, взглянув на мою грудь. — Сапоги подберешь сама.

— Что это значит? — я прижала пакет к той самой груди.

Он остановился у двери, взявшись за ручку.

— Это значит, что завтра в пять сорок пять начнется твой персональный ад, Алиса. Раз уж ты так хочешь носить мою фамилию — я сделаю так, что ты ее возненавидишь. У тебя есть пять минут, чтобы переодеться. Провожу в женский блок.

— Это моя фамилия, а не твоя! — прошипела я, но уже в закрытую дверь, потому что Захар вышел вон.

Я осталась одна в тусклом свете лампы.

Развернула форму. Она была грубой, колючей и пахла складом, но для меня сейчас это было ценнее любого бального платья.

Скинув леггинсы, я быстро влезла в камуфляжные брюки. Они оказались велики в талии, пришлось затягивать ремень до последней дырочки. Глядя в маленькое мутное зеркало на стене, я увидела там другую себя. Блёстки под глазами так и не смылись до конца, поблескивая на фоне бледной, измученной кожи.

— Посмотрим, кто из нас сломается первым, — подумала я, застегивая пуговицы куртки.

Когда я вышла в коридор, он стоял у стены, глядя на часы. Увидев меня в форме, он усмехнулся.

— Пошли.

Мы шли по длинным коридорам, и я кожей чувствовала, как шепотки сопровождают нас.

— Смотрите, точно она…

— Да вон, он лично ее в каптерку водил...

— Корсаков и Корсакова. Ну точно, семейный подряд.

Захар ни разу не сбился с шага, его спина казалась каменной.

У дверей женского блока он остановился.

— Пять сорок пять. У выхода. Опоздаешь на секунду — и я лично подам рапорт о твоем несоответствии дисциплине. Спи крепко, “лисичка”. Это твоя последняя спокойная ночь.

Он развернулся и ушел, не оборачиваясь.

Я зашла в кубрик и устало села на кровать.

Отличное начало, Алиса, ничего не скажешь.

Не знаю сколько времени прошло, я просто сидела и пыталась остановить бешено мчащееся куда-то сердце. Остальные девчонки ввалились в кубрик шумной толпой.

— О, а вот и прима нашего балета, — Света, та самая брюнетка, бросила свои вещи на соседнюю койку. — Что, “муж” распорядился выдать обмундирование без очереди? Нам сказали, форму только завтра после утреннего построения дадут.

Я почувствовала, как щеки снова начинают гореть.

— Захар — не мой муж. И не брат. Мы просто однофамильцы.

— Ага, конечно, — подала голос высокая блондинка, имени которой я еще не знала. Она картинно вытирала лицо полотенцем. — И капитан на КПП просто так за тебя впрягся, и Захар лично тебя по кабинетам выгуливал. Слушай, Корсакова, если ты думаешь, что фамилия папочки-генерала даст тебе здесь право спать до обеда, то зря.

В этот момент меня переклинило. А зачем мне их разубеждать?

— Ладно, вижу, мне от вас ничего не удастся скрыть, — я медленно подняла взгляд на блондинку и выдавила самую загадочную и вместе с тем наглую улыбку, на которую была способна.

В кубрике мгновенно воцарилась тишина. Света замерла с расстегнутой сумкой

— А Захар так просил не афишировать. Говорил, “Лисичка, подожди хотя первые полгода, не зли курсантов”. Но вы же у нас такие проницательные.

— Так это... правда? — Света даже присела на край своей койки. — Ты реально жена Корсакова-младшего?

— А разве по нему не видно? — я бросила куртку на спинку кровати, оставшись в футболке, и начала деловито распускать хвост. — Видели, как он на меня смотрел? Ревнует к каждому столбу. Даже форму сам выбирал, чтобы, не дай бог, лишнего не обтягивало. “Личный ад”, говорит, мне устроит. Знаете, какой он собственник?

Я видела, как в глазах девчонок презрение сменяется дикой смесью зависти и опасения.

— Ну, тогда понятно, почему тебя капитан на КПП чуть ли не под козырек приветствовал, — протянула блондинка, и в ее голосе уже не было былой агрессии. — Я Инна, кстати.

— Алиса, — кивнула я.

Инна хотела что-то добавить, но дверь в кубрик распахнулась с таким грохотом, что Света едва не свалилась с кровати.

— Смирно! — рявкнул зычный голос.

Девчонки подскочили как подброшенные. Я на автомате повторила за ними, вытянулась в струнку. В дверях стояла женщина в форме — капитан, с каре светлых волос и взглядом, который, казалось, мог прожечь бетон.

— Я — капитан Савельева, ваш курсовой офицер, — она медленно прошла вдоль строя, и её берцы чеканили каждый шаг. — Для тех, кто ещё не понял: вы не на курорте и не в балетном классе.

Она остановилась прямо напротив меня. Её взгляд скользнул по моим блёсткам, которые в тусклом свете казались неуместным издевательством над… что тут у них в ходу? Над уставом!

— Слушать внимательно. Через десять минут — отбой. В пять сорок пять подъём для тех, кто в спецсписке на допподготовку. Остальные — в шесть ноль-ноль. Форма одежды согласно сезону. Если увижу хоть одну ресничку накрашенную или кольцо на пальце, будете драить плац зубными щётками. Понятно?

— Так точно, товарищ капитан! — нестройно ответили девчонки.

— Не слышу!

— ТАК ТОЧНО, ТОВАРИЩ КАПИТАН! — заорали мы так, что в ушах зазвенело.

Савельева удовлетворённо кивнула, но уходить не спешила. Она заложила руки за спину и смерила нас взглядом.

— И ещё одно. Поскольку группа абитуриенток в этом году экспериментальная, приказом начальника академии за вами закреплён старший куратор из числа отличников старших курсов.

По кубрику пронёсся тихий вздох предвкушения. Девчонки затаили дыхание.

— Старший сержант Захар Корсаков, — отчеканила Савельева. — Он отвечает за вашу дисциплину, физическую подготовку и быт. Любое его распоряжение приравнивается к моему. Всем всё ясно?

В кубрике стало так тихо, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Инна и Света синхронно повернули головы в мою сторону. В их глазах застыл немой вопрос: “Ну ни фига себе ты устроилась, Лисичка”.

— Вольно, — недовольно сказала Савельева и вышла.

Дверь за ней закрылась. В кубрике повисла тяжелая тишина.

— Сдаем мобильники, — раздался голос Инны. Она уже стояла у двери с пластиковым ящиком. — Живее, девки. Савельева дважды не заходит. Если найдет под матрасом — лишимся увольнительных на месяц вперед.

Я замерла

— В смысле... сдаем?

— В прямом, куколка, — усмехнулась Света, доставая старую, потертую “Нокию”. — Смартфоны — в сейф к офицерам. Кнопочные — в ящик. Получишь перед отбоем на полчаса, если за день не накосячишь. Добро пожаловать в реальность.

Я дрожащими пальцами достала мобильник. В нем была вся моя жизнь. Контакты тренеров, музыка для танго, переписка с подругами... и сотни пропущенных от Архонтова. Если я его сейчас отдам, я останусь один на один с этим местом. Совсем.

— У меня нет кнопочного, — севшим голосом сказала я.

— Значит, будешь изучать устав по бумажке, — отрезала Инна. — Отбой через три минуты.

Я в последний раз взглянула на экран. Последнее сообщение от Архонтова висело в уведомлениях как приговор: «Ты всё равно будешь моей» . Пальцы дрожали, когда я быстро набрала маме: “Мам, я остаюсь. Привези, пожалуйста, вещи на КПП. Люблю”. Я чуть не всплакнула, глядя, как мой телефон исчезает в ящике под слоем других аппаратов. Всё. Связь с миром оборвана. Теперь я — просто фамилия в списке.

Свет погас резко, оставив только тусклую лампу в коридоре, свет которой падал полоской на пол нашего кубрика.

— Ну ты даешь, Алиска! — сказала Света в темноте. — Твой мужик — наш главный? Это же... это же джекпот! Ты понимаешь, что мы теперь под крылышком самого крутого парня в академии?

— “Под крылышком”? — я нервно усмехнулась, вспоминая его бешеные глаза в каморке. — Девчонки, вы плохо знаете Захара…

— Ой, да ладно тебе ломаться, — Инна игриво бросила в меня подушкой, но я увернулась. — Ревнует просто, вот и хочет приглядывать. Повезло тебе, Корсакова. Будешь нашей связной с “верхами”.

Я молча устроилась на кровати.

Повезло?

Если бы они знали, что завтра в пять сорок пять “верхи” собираются закопать меня прямо на этом самом плацу, они бы мне точно не завидовали.

Я лежала на жестком матрасе, глядя в темный потолок. Скрипели кровати, кто-то тяжело вздыхал.

Перед глазами стоял Захар. И его обещание превратить мою жизнь в ад.

Кто-то стащил с меня одеяло.

Я застонала, попыталась зарыться лицом в подушку, и тут же пожалела об этом. Каждая мышца отозвалась резкой, ноющей болью — вчерашний кросс, подтягивания и бесконечные нормативы напоминали о себе с жестокостью… Корсакова!

— Вставай, “невеста”, — прошипела Света, пихая меня в бок. — Твой Корсаков уже, небось, на плацу секундомер полирует.

— Давай-давай, — поддакнула ей Инна. — Опоздаешь, и он нас всех в асфальт закатает за соучастие!

Я подорвалась на кровати.

Нет, Архонтов, я всё выдержу! Всё, что угодно!

И ты, Корсаков. Даже не думай, что я сдамся!

Пальцы дрожали, когда я натягивала на себя форму, но моей целеустремлённости не было предела. Я всем им покажу, чего стою!

Взгляд в зеркало заставил издать тихий стон.

Блёстки... чертовы сценические блёстки так и не отмылись до конца, сияя под глазами как свидетельство о том, что до этого кубрика у меня была другая жизнь. Счастливая жизнь, в которой было любимое дело.

Ничего. Я умылась с остервенением.

С третьего раза всё точно смоется.

И про ту старую жизнь тоже забуду. Хотя бы временно.

Волосы в тугой хвост, и никаких вариантов.

Я выскочила в коридор, выглядя почти прилично, и врезалась взглядом в каменное изваяние.

Захар скрестил руки, глядя прямо перед собой. Ну это у него прямо любимая поза!

Когда дверь за моей спиной захлопнулась, он медленно перевёл взгляд на часы.

— Пять сорок три, — констатировал он холодным, режущим голосом. — Рано, Алиса. Решила продемонстрировать рвение?

Я подошла ближе, чувствуя, как от страха и дерзости в горле становится сухо. После вчерашнего признания девчонкам назад пути не было.

— Просто не хотела заставлять “любимого” ждать, — прошептала я, когда между нами осталось меньше метра.

Захар медленно прищурился. В его серых глазах вспыхнуло что-то такое опасное, первобытное почти, от чего мне захотелось немедленно телепортироваться обратно в кубрик. Под одеяло. А лучше за КПП.

— Если ты думала, что моя фамилия поможет тебе здесь, — сказал он вкрадчиво, делая шаг ко мне, вжимая меня в стену одним своим присутствием. Я видела каждую тёмную крапинку в его стальных глазах, слышала его дыхание, чувствовала запах его парфюма, это был горький цитрус…. — Ты ошиблась. Моя фамилия здесь — это не щит, а мишень. И раз уж ты “моя”, то и спрашивать я с тебя буду как с самого себя.

Он резко отстранился и указал на дверь, ведущую на плац.

Ох, Корсаков, знал бы ты, что я эти слухи подтвердила…

— На выход. Взвод построится через двадцать минут. К их приходу ты должна пробежать пять километров. Чтобы твой “муж” мог гордиться твоей формой.

— Пять километров за двадцать минут?! Я вчера…

Мы как раз вышли на плац, залитый рассветными лучами. Там уже кто-то занимался.

— Время пошло, — отрезал Корсаков, демонстративно нажимая на кнопку секундомера. — Беги, пока я добрый.

Добрый! Как же!

Я сжала кулаки и… побежала.

Бежала и проклинала этого сероглазого, будь он неладен!

И не зря, ведь эти пять километров превратились в жестокую бесконечность.

Первый километр я бежала на чистой ярости. Представляла, что каждый толчок кроссовок об асфальт — это удар по его безупречно выбритой челюсти. На третьем километре ярость сменилась агонией. Лёгкие превратились в два раскаленных куска угля, ноги налились свинцом. Плац расплывался перед глазами.

А после я перестала думать. Просто переставляла ноги. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

В голове пульсировала только одна мысль: “Убью его. Когда-нибудь я его точно придушу, шнурком от секундомера”. Особенно ярко эти мысли пульсировали в голове, когда он обогонял меня в очередной раз, и выглядел при этом так, будто совсем не устал.

Но вот на улице стало людно, а мои километры ещё не кончались…

— В строй, Корсакова. Взвод, равняйсь! Смирно!

Я не уложилась в двадцать минут… и Захар посмотрел на меня с презрением.

Так начался мой первый официальный день в академии МЧС.

О… и это было только начало.

В столовой пахло кашей. Я смотрела на липкую массу в тарелке и вспоминала свои утренние смузи с семенами чиа.

— Ешь, — Света пихнула меня локтем. — А то сил не будет.

— На одном пафосе ты до обеда не дотянешь, — хохотнула Инна.

Я попробовала зачерпнуть кашу, но в этот момент гул голосов стих —- Захар вошёл в столовую во главе группы старшекурсников, и по тому, как расступались перед ним люди, было ясно… ясно, что я попала!

Он шёл так, будто коридор принадлежал ему по праву рождения. Форма сидела идеально, взгляд скользил поверх голов ни на ком не останавливаясь. В мою сторону он вообще не посмотрел, но я кожей чувствовала, как весь взвод замер, ожидая моей реакции.

И лучше бы они делали это молча!

— “Жена”-то не ест. Не привыкла к казенным харчам? — громко шепнул кто-то за соседним столом. Кажется, тот самый рыжий, который вчера острил про Новый год.

Я сжала ложку так, что побелели костяшки, и демонстративно запихнула в рот кашу.

Оказалось, это вкусно. Но как представлю, сколько там сахара…

Дальше была лекция по пожарной тактике. И это было физически больно. Вместо того чтобы обсуждать композицию танца, я слушала про “расчет сил и средств при тушении пожаров в зданиях с массовым пребыванием людей”.

Голова пухла от терминов. Рука устала записывать. Глаза слипались после утренней пробежки. А капитан Савельева прохаживалась между рядами, как надзиратель в колонии строгого режима.

— Корсакова!

Я аж подпрыгнула на месте.

— Встать.

Я встала. Ноги дрожали.

— Скажите мне, какова норма подачи воды для тушения жилого дома?

Я замерла.

Вода? Норма?

Я знала только норму воды, которую мне нужно выпивать после тренировки. Можно с лимоном.

— Я... я ещё не успела выучить, товарищ капитан.

— Не успела она, — капитан Савельева усмехнулась. — А вот шуры-муры с курсантами старшего курса накрутить успела.

По аудитории прошёлся шепоток.

Я вспыхнула.

— Это не...

— Сядь, Корсакова. И чтоб завтра все нормы знала.

Даже она уже в курсе…

Но самым худшим была практика на полигоне.

А почему?!

ПОТОМУ ЧТО ТАМ БЫЛ ЗАХАР!

Нам выдали боёвки — костюмы пожарных, которые нам предстояло научиться быстро надевать. Куртка, штаны, ремни, шлем, краги, сапоги. Всё это весило, наверное, как я сама. В этой штуке я чувствовала себя не грациозной танцовщицей, а перевернутым майским жуком.

— Надеваем на время! — скомандовал Захар. — Марш!

Я запуталась в штанинах, шлем съехал на глаза. Руки тряслись от усталости…

Захар подошёл ко мне, когда я в пятый раз пыталась застегнуть тугую пряжку. Его пальцы грубо оттолкнули мои руки.

— Ты возишься дольше всех, — прошипел он, затягивая поясной ремень так сильно, что я невольно выдохнула ему в грудь. — Пока ты наряжаешься, в доме сгорает семья из четырех человек. Ты не на сцене, Алиса. Здесь цена твоей медлительности — чужие жизни.

Хотела сказать, что женщин-тушителей почти не бывает, и все девчонки уйдут либо в психологию, либо в инспекторы, но кому это интересно? Точно не Корсакову!

Он дернул застежку так сильно, что меня качнуло вперед. Наши взгляды встретились. В его глазах была ледяная ярость, а в моих — жгучая обида.

— Я стараюсь!

— Старайся лучше. Упала — отжалась. Десять раз. Прямо в боёвке.

— Ты издеваешься?! — выкрикнула я.

— Вся группа! Упали отжались десять раз! — поправил он холодным тоном. — Выполнять!

Я смотрела на него и ненавидела.

Честно, от всей души, каждой клеточкой своего уставшего тела.

А вся остальная группа ненавидела меня, ведь Корсаков упрямо смотрел мне в глаза и считал.

— Одиннадцать раз. Двенадцать раз. Тринадцать раз. Ещё, Корсакова? — спросил он стиснув зубы. — Вся учебная группа будет отдуваться за твоё неумение подчиняться приказам. Четырнадцать раз.

Я выдохнула и упала в грязь, начав отжиматься.

Раз. Два. Три…

Боёвка весила тонну. Руки дрожали. Грязь лезла в лицо.

— Что встали?! — рявкнул Корсаков. — Упали отжались четырнадцать раз.

Я слышала их тяжелое дыхание, сдавленные проклятия и скрип зубов.

Да… прекрасно… теперь меня будут любить ещё больше.

Рыжий парень справа от меня — тот самый шутник — хрипел так, будто у него лопались легкие. Света и Инна работали молча, но я кожей чувствовала исходящие от них волны ледяной ярости.

— Четырнадцать! — наконец выдохнул Захар. — Встать! В одну шеренгу становись!

Я встала, вся в грязи, тяжело дыша.

Захар смотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло. Удовлетворение? Или... нет, показалось.

Захар прошел вдоль строя. Остановился напротив меня. На его идеально начищенных берцах не было ни единого пятнышка

— Это был урок командной работы, — произнес он негромко. — В МЧС нет одиночек. Если один из вас танцует балет, пока другие работают — горят все. Свободны. Бегом в казарму на чистку обмундирования. Корсакова, остаться.

Взвод сорвался с места. Я слышала, как Инна бросила на ходу: “ Ну спасибо, Лисичка. Удружила”.

Мы с Захаром остались одни на пустом полигоне.

— Ты чудовище, — выдохнула я, вытирая грязь со щеки тыльной стороной ладони. Блёстки под глазами теперь окончательно смешались с землей. — Ты же специально это сделал. Чтобы они меня возненавидели.

— Я сделал так, чтобы ты поняла: здесь не паркет, — Захар подошел ближе, его тень накрыла меня. — Ты хотела носить мою фамилию? Привыкай, что за неё нужно платить. Кровью, потом или ненавистью окружающих — выбирай сама.

— Я не выбирала твою фамилию! Она у меня с рождения!

Плакать хотелось нещадно, но я держалась. Вроде бы.

— Тогда учись ей соответствовать.

К вечеру ноги гудели так, будто их пропустили через мясорубку. Спина не разгибалась. Руки дрожали.

Мы стояли в коридоре общежития, выстроенные в очередную шеренгу, слушая монотонный голос дежурного. Он вещал про правила поведения, про распорядок, про то, что будет за опоздания.

Я смотрела прямо перед собой и мечтала только об одном — упасть лицом в подушку и не просыпаться до утра.

Захар проходил вдоль строя, проверяя внешний вид. Останавливался у каждого, цепким взглядом окидывал форму, придирался к мелочам.

Он дошёл до меня. Оглядел меня. Внимательно. Медленно.

— Что, товарищ куратор, не знаете к чему придраться? — выдохнула я, глядя прямо перед собой.

— Тряпку и ведро возьмёшь у дежурного, — сказал он спокойно. — Учебный корпус, третий этаж, левое крыло. Чтоб к утру сияло.

— За что?!

— За несоблюдение субординации.

Я медленно перевела на него взгляд.

В свете тусклых ламп его лицо казалось ещё более жёстким. Высеченным из камня. Ни одной лишней эмоции.

А мне хотелось взвыть.

Ну кто тянул меня за язык?

— Так точно, товарищ старший сержант! — прорычала я и пошла искать тряпку.

На третьем этаже было тихо. Только я, ведро воды, тряпка и мои слёзы.

Пол был грязным. Очень грязным. Казалось, его не мыли со времён основания академии.

Коридор был бесконечным, залитым тусклым светом дежурных ламп.

Архонтов сейчас наверняка в “Турандот”. Заказывает стейк с кровью, пьёт красное вино и рассказывает своим друзьям, какая я неблагодарная дура.

Хрен тебе, Архонтов.

Я с силой возила тряпкой по линолеуму.

И тебе, Корсаков, тоже хрен. Я вымою этот чертов этаж так, что ты в нем отражаться будешь. Если для свободы нужно мыть полы — я буду их мыть. Только бы не сдохнуть в процессе…

Шаги раздались внезапно. Тяжелые, размеренные. Я не подняла головы. Просто продолжала тереть чёрную полосу от чьих-то берцев. Может и моя чёрная жизненная полоса сотрётся?

— Чище, Корсакова. В углах еще осталась пыль.

Я подняла голову.

Захар стоял в проеме, прислонившись к косяку. Без куртки, в одной тонкой футболке, которая обтягивала его плечи так, что было видно каждое движение мышц.

Увидев моё заплаканное лицо он сжал кулаки.

— Почему ты не ушла? — спросил он вдруг. — Вернулась бы в свой мир, эта грязь не для тебя, сама понимаешь.

Я выпрямилась, чувствуя, как хрустит позвоночник. Грязная, лохматая. Опёрлась на швабру.

— Мой мир, — усмехнулась я. — Тебе не понять.

Не буду я перед ним лебезить. Хотя бы не когда мы одни.

— Это не высшая математика, уж постараюсь понять.

— В моем “мире” меня продали как породистую кобылу.

Сказала и улыбнулась, чтобы не заплакать снова. Не буду я перед ним реветь.

— Здесь я хотя бы сама решаю, от чего мне сдыхать. От твоих отжиманий или от усталости.

— Балерина с характером смертника, — констатировал Захар.

— Бальница, — поправила я.

Мы стояли так, смотрели друг на друга. В тусклом свете коридора его глаза казались бесконечно глубокими омутами.

— Не уедешь? — спросил он снова, и в его голосе уже не было привычного льда. Скорее... усталость. И странное, пугающее меня понимание.

Я медленно покачала головой.

— Нет.

— Иди, — сказал он наконец, отлепляясь от косяка.

Я упрямо сжала ручку швабры.

— Я ещё не домыла.

— Иди, я сказал. — Захар сделал шаг вперед и бесцеремонно протянул руку к МОЕМУ ведру.

Это была поблажка. Жалость. И это взбесило меня сильнее, чем все его отжимания на полигоне.

— Отвали! — прошипела я, резко дергая ведро на себя. — Я ещё не домыла. Не надо мне делать одолжений!

Он не ожидал такого отпора. На его лице промелькнуло изумление, моментально сменившееся уже знакомой мне яростью.

— Корсакова, ты идиотка?! — он перехватил дужку ведра, пытаясь вырвать его из моих рук. — Это приказ! Вали в казарму!

— Не пойду! Я не домыла! — я вцепилась в ведро мертвой хваткой.

Для меня это было дело принципа!

Мы тянули ведро в разные стороны. Захар был сильнее, но мое упрямство было безграничным. Вода выплескивалась на пол, заливая берцы и штанины.

— Отпусти, дура! — Захар дернул сильнее, сокращая дистанцию до минимума. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, его бешеное дыхание.

— Нет!

В какой-то момент дужка ведра выскользнула из моих мокрых, ослабевших пальцев. Инерция отбросила меня назад, ноги поехали по залитому водой линолеуму. Я взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие, но тщетно.

— Алиса! — Захар рванулся ко мне, бросая ведро. Оно с грохотом рухнуло, выливая всю черную жижу на пол.

Он успел перехватить меня за талию, но было поздно. Он сам поскользнулся в этой луже. И мы вместе, сцепленные в нелепом объятии, рухнули на мокрый пол.

Грохот от падения двух тел и ведра, казалось, должен был поднять всю академию.

Я оказалась внизу. Тяжелое, мускулистое тело Захара придавило меня к ледяному, грязному линолеуму. Я выдохнула весь воздух из легких. Моя форма моментально пропиталась грязной водой.

Но я этого почти не чувствовала.

Потому что Захар лежал прямо на мне…

Лицо Захара находилось в считанных сантиметрах от моего. Мы были так близко, что я чувствовала бешеный ритм его сердца, который вторил моему собственному.

Мгновение на осознание и…

Мы замерли.

Его серо-стальные глаза впились в мои. В них больше не осталось ледяной ненависти — только темное, тягучее пламя.

Это пламя расплавило время. Секунды растянулись, превращаясь в вечность.

Мокрая ткань формы липла к коже, но я не чувствовала холода — только жар его ладоней, до боли сжимающих талию.

Мы лежали на полу в коридоре, залитые не самой чистой водой, и и нелепость ситуации на мгновение заставила мои губы дрогнуть в попытке улыбнуться. Но…

Захар смотрел слишком серьезно. Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым.

И я вдруг ощутила, что между нами слишком мало места. Его не было совсем.

Его руки всё ещё держали меня. Мои — вцепились в его футболку.

Вода капала с его волос на моё лицо.

— Я... — начала я, пытаясь обрести голос.

— Молчи, — оборвал он, едва касаясь моих губ своими.

И в следующее мгновение он меня поцеловал.

Это не было похоже на романтическую сцену из кино. Его губы врезались в мои неистово, жадно, по-зверски. Он забирал воздух, выпивал душу. До дна. До последней капельки. Не давая шанса опомниться.

А я… не знаю, что со мной произошло. Наверное я просто забылась. Расслабилась в его сильных руках после всех этих испытаний… Поддалась этому дикому штурму. Шторму. Буре. Ему.

Я ответила.

Я ответила ему!..

И когда я ответила, он резко отстранился.

Отшатнулся даже.

Секунду назад он выпивал меня досуха, а теперь смотрел так, словно я была не девушкой, а неразорвавшимся снарядом.

Он смотрел на меня расширенными глазами, а мне вдруг стало так стыдно. Стыдно за свой порыв. Что сдалась. Что сама начала ему отвечать.

— Это... — начал он, тяжело дыша.

— Ничего не было, — выдохнула я, сама не зная, откуда взялись эти слова. Просто это был единственный способ не сойти с ума прямо сейчас.

Побоялась того, что он скажет, и решила первой расставить всё по своим местам.

Он сжал челюсть. В его взгляде мелькнуло что-то странное — боль? Злость? Сожаление?

— Ничего не было, — повторил он эхом. И добавил жёстко: — Забудь. Иди в кубрик.

Я, ошарашенная тем, что произошло, поднялась на ноги, скользя ладонью по стене и чувствуя, как по спине стекает ледяная вода, а внутри всё полыхает.

— Марш в кубрик! — рявкнул он на меня.

И я дёрнулась.

— Ты чудовище, Корсаков.

Ноги были ватными, а во рту остался вкус его губ.

До кубрика я дошла на автопилоте, двигаясь как сломанная кукла. Душ не помог — вода не смывала ощущение его пальцев на талии. И после я лежала, глядя в темный потолок, пытаясь заглушить воспоминания, которые снова и снова прокручивались в голове.

Коридор, грязная вода и его руки. Его губы. Его глаза. Его дыхание. Его напор. Его жар, который по венам растекался. Который как клеймо. Как что-то, от чего не избавиться.

Забыть? Нет, такое не забывается по приказу. Такое если только выжечь чем-то. И то не знаю…

Утром я надеялась, что всё это окажется дурным сном. Но синяки на талии от его пальцев и подозрительно чистый пол на третьем этаже говорили об обратном.

И вот тогда началось настоящее танго.

Следующая неделя превратилась в сюрреалистичный триллер.

Мы старательно играли в амнезию.

Вечера в коридоре не существовало.

Подумаешь!

Вода высохла, одежда выстирана, а поцелуй... поцелуй по уставу должен был быть стерт из памяти.

Только где сердце, а где устав?

Воздух между нами искрил так, что, казалось, вот-вот сработает пожарная сигнализация.

— Пятки вместе, носки врозь, Корсакова! — рычал он на утреннем разводе, проходя мимо меня. — Ты на плацу, а не на фуршете.

— Тебя отжиматься где учили? Пятую точку опусти, чего ты ей крутишь, ты не на сцене!

— Взвод, равнение на Корсакову! Посмотрите, как НЕ надо держать спину. Она думает, что здесь фотосессия для глянца. Инна, покажи этой балерине, как выглядит настоящий упор лежа.

— Пуговицы застегни. Все. Верхнюю тоже.

— Патлы свои собери! Взвод, из-за того, что Корсакова не может собрать свои патлы — еще три круга по плацу. Все вместе. Дружно поблагодарите свою “звезду” за утреннюю пробежку

И так далее…

Я впивалась ногтями в ладони, мечтая ударить его. Но вместо этого просто чеканила: “Так точно, товарищ старший сержант”.

Наша война вышла на новый уровень, где пленных не брали.

И не только я это заметила.

— Слышь, Корсакова, — Инна подошла ко мне в душевой после очередного разгрома от Захара, когда я пыталась оттереть мазут с пальцев. — Ты какая-то дерганая. Что, “муж” дома скандал устроил?

— Как ты могла заметить, мы не живем вместе, Инна, — огрызнулась я. — И вообще, хватит об этом.

— Да ладно тебе. Просто весь взвод заметил, что он тебя гоняет в три раза сильнее, чем нас. Это у вас такие ролевые игры? Или ты реально где-то накосячила?

Я промолчала.

Накосячила?

Я и сама не знала, почему он так на меня взъелся. Подумаешь, однофамильцы…

Ну или ладно…

Я понимала, что это из-за того поцелуя, которого не было.

Но вот из-за чего именно?

Из-за того, что мы целовались? Так он сам меня поцеловал.

Из-за того, что я сказала, что ничего не было? Так он же меня и оттолкнул, когда я ответила!

А! Бесит!

Хорошо, что времени на самоедство у меня не оставалось.

Учеба, физподготовка, практика. Это отнимало все силы, которые у меня были и ещё немного тех, которых у меня не было.

Но мало помалу я привыкала к жизни в академии. И к его придиркам тоже привыкала.

Даже дразнить начала.

Он меня в наряд полы драить, а я превращала это в сольное выступление — танец со шваброй! Да так, что народ аплодировал.

Он меня на кухню, а я как запою с девчонками поварихами! Женщиночки хохочут, мне хорошо, а Корсаков бесится.

А вот так. Да! Бесись, товарищ старший сержант!

Помни вкус того, чего не было!

Помни и знай, повтора тебе никогда не дождаться!

Но не все было так гладко. Мой триумф закончился ровно там, где начались пожарные узлы.

Мы перешли к изучению узлов и работы с лестницей-штурмовкой. Мои руки, привыкшие к изящным взмахам кистей, пасовали перед грубой верёвкой.

Двойная спасательная петля в моих пальцах превращалась в нелепое кружево, которое сползало и ломалось при малейшем натяжении. Савельева смотрела на мои потуги с плохо скрываемым презрением.

Здесь нельзя было ни спеть, ни станцевать. Здесь нужно было просто завязать узел, от которого зависит, выживет человек или упадет с четвертого этажа.

Пока что падала только я. С высоты собственного самомнения.

Но я не привыкла сдаваться, а потому однажды после отбоя, я пробралась в ангар, чтобы потренироваться…

В четверг, после отбоя, когда курсанты видели десятый сон, я прокралась в учебный ангар. Я знала, что рискую, но перспектива вылета из академии пугала меня сильнее очередного наряда. К ним я уже привыкла.

Я мучилась с двойной спасательной петлей уже полчаса, когда за спиной раздался голос:

— Петля затягивается на груди, а не на горле.

Я вздрогнула, выронив верёвку.

Захар.Он вышел на свет медленно, засунув руки в карманы брюк. Без формы — в простой черной футболке и джинсах — и так он казался еще крупнее и опаснее.

— Давно ты тут? — нахмурилась я.

— Достаточно давно, чтобы понять, насколько ты ничтожна в узлах.

Мои щёки вспыхнули. Как я не заметила, что он был здесь всё это время?!

— Господин Великий Узел! Я просто тренируюсь, — буркнула я, нагибаясь за веревкой. — Уходи. Не мешай.

— Ты делаешь всё неправильно, — он проигнорировал мою просьбу, сокращая дистанцию в два шага. — Дай сюда.

Он встал за моей спиной, его руки, горячие и уверенные, накрыли мои ладони, а грудь коснулась моей спины, и я почти перестала дышать. Это было слишком похоже на тот момент в коридоре.

И мы оба знали, что ничем хорошим это не кончится.

— Веди веревку сверху, — шептал он мне на ухо, руководя моими руками. — Перехлест. Затяжка. Видишь?

— Вижу, — выдохнула я, хотя перед глазами плыло.

Мы стояли так несколько минут. Он не отпускал мои руки, хотя узел уже был готов. Его дыхание щекотало мне шею, и я чувствовала, как его сердце бьется в унисон с моим — быстро и неровно.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила я, не оборачиваясь. — Ты же хотел, чтобы я ушла.

— Я и сейчас этого хочу, — его голос стал хриплым. — Но ты не слушаешься, а я командир твоего взвода, Лисичка. Провалишь экзамен — спросят с меня.

Ложь. Красивая, всё упрощающая ложь. Я закрыла глаза и откинула голову назад — на его плечо.

Плевать, что это глупо.

Плевать, что мы с ним в состоянии войны.

Плевать, что он невыносимый, дурацкий, солдафонский тиран.

Я просто устала.

Просто в ангаре холодно, а Захар тёплый.

Ничего такого, просто…

Хотелось стоять так. Долго.

На долю секунды мне показалось, что он сейчас оттолкнет меня, рявкнет “Смирно!” и отправит в кубрик писать объяснительную. И это было бы лучше! Тогда было бы понятно, что поцелуй тот — случайность. Что я просто увидела того, чего на самом деле не было.

Но Захар не пошевелился. Наоборот, он медленно, словно преодолевая сопротивление самого себя, прижал меня крепче. Его руки, всё еще сжимавшие веревку вместе с моими, стали пугающе нежными.

Мгновение, и он развернул меня к себе лицом.

Ещё мгновение, и я оказалась зажата между ним и тяжелым металлическим стеллажом с пожарным оборудованием.

Захар навис надо мной. В его глазах больше не было льда. Там бушевал пожар пятой категории сложности.

— Сама напросилась, — выдохнул он.

Он накрыл мои губы своими — на этот раз не резко, как в ту ночь на мокром полу, а медленно, глубоко и властно.

Это всё ещё не было похоже на нежное свидание.

Это было продолжение нашей войны, где никто не хотел сдаваться.

Его ладони, грубые от постоянных тренировок, переместились с моих рук на талию, притягивая меня так близко, что я чувствовала пряжку его ремня.

В этот момент ничего кроме нас двоих не существовало. Ничего.

Ни его генеральский отец и гигантская ответственность, ни моя ситуация с договорным браком.

Пустота.

Только два бешено колотящихся сердца, которые тянулись друг к другу.

И когда я ответила, в этот раз он не оттолкнул меня. Только сжал крепче в объятиях.

Его руки, грубые от веревок и железа, скользнули под мою форменную куртку. Я вскрикнула ему в губы — от неожиданности, от холода его пальцев на моей горячей коже, от этого сумасшедшего, запретного удовольствия, которое пронзило меня до кончиков пальцев.

Захар не просто целовал — он забирал меня всю, без остатка. В этом поцелуе смешалось так многое. Здесь была и злость, и влечение, и нежность одновременно.

Я сама не поняла, как мои руки оказались у него на шее, зарываясь в короткие, жесткие волосы.

Захар оторвался от моих губ всего на секунду, тяжело дыша. Его лоб уперся в мой.

— Ты хоть понимаешь, что ты для меня такое, Алиса? — прохрипел он, не открывая глаз. — Ты — системный сбой. Ты всё, чего здесь быть не должно. Красивая, сияющая, добрая, ты вся светишься, улыбаешься, порхаешь, как бабочка с цветка на цветок.

Он резко выдохнул, и в этом звуке было столько злости на самого себя, что мне стало непосебе. Я хотела отстраниться, но он перехватил мой подбородок, заставляя смотреть прямо в его полыхающие серые глаза.

— Ничего не было, — прошептала я, пытаясь возвести между нами прежнюю стену.

— Было, — отрезал он. — Ты мне нравишься настолько, что это уже похоже на болезнь. Я зависим от твоего упрямого взгляда, Алиса. И я ненавижу себя за это.

— Почему… — я запнулась, не зная, что спросить. Почему он так жесток? Почему он здесь? Почему это плохо?

Но Захар снова накрыл мои губы своими, на этот раз мягче, почти отчаянно, пробуя на вкус мой страх и мой ответный жар. Его руки скользнули под мою рубашку, обжигая кожу ладонями, и я почувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног.

Я сама не поняла, как оказалась лежащей на матах.

— Алиса… — выдохнул он мне в шею, и от того, как интимно и надломленно прозвучало мое имя, у меня по всему телу разошлись мурашки.

В этот момент…

В этот момент его рука, горячая и тяжелая, скользнула по моему животу вверх, и я почувствовала, как внутри всё сжимается от неведомого ранее, пугающего и одновременно манящего чувства. Мат был холодным, но мне было жарко. Его дыхание, его близость… А я ведь знала о страсти только по красивым движениям в танго.

— Захар... — выдохнула я, упираясь ладонями в его плечи.

Он не услышал, его поцелуи стали более лихорадочными, спускаясь к груди.

— Захар, стой! — уже громче сказала я и слегка толкнула его.

Он замер мгновенно. Словно я рванула стоп-кран. Несколько секунд он просто лежал, уткнувшись лбом в моё плечо, и я чувствовала, как бешено колотится его сердце. А потом он медленно поднялся, сел на пятки и провел рукой по волосам, тяжело дыша.

В ангаре воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием.

— Извини, — хрипло бросил он, не глядя на меня. — Я... я зашел слишком далеко.

Я села, дрожащими руками застегивая пуговицы рубашки. В горле стоял ком. Я была напугана собственной реакцией не меньше, чем его напором.

— Я не... я никогда этого не делала, — прошептала я, глядя в пол.

Захар резко повернул голову.

Он долго смотрел на меня, будто заново оценивая. Вся его напускная жесткость куда-то испарилась, оставив после себя странное, почти бережное выражение лица.

— Ты серьезно? — тихо спросил он. — Лисичка, ты...

— “Бальница в стразах” оказалась не такой опытной, как ты думал? — я попыталась съязвить, но голос сломался на последнем слове.

Захар вдруг коротко и странно усмехнулся.

— Иди в кубрик, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучало что-то хозяйское, почти нежное. — Сейчас патруль пойдет по второму кругу.

Я поднялась, неловко поправляя форму. Ткань казалась слишком грубой для кожи, которая всё ещё горела от его прикосновений. Захар тоже встал, легко и бесшумно.

Он не спешил отводить взгляд. Наоборот, Захар смотрел на меня сверху вниз — медленно, жадно, с какой-то новой, несвойственной ему довольной усмешкой. В его глазах больше не было борьбы. Там читалось чистое мужское торжество.

— Иди, — он мягко подтолкнул меня к выходу, но в последний момент перехватил мою ладонь и коротко сжал её. — И не броди больше по академии одна. Поняла? Только со мной.

Он отпустил нехотя.

Но когда я уже дошла до двери, он окликнул меня:

— Алиса.

Я обернулась.

— Завтра в пять сорок пять.

Я кивнула.

И в первый раз за все время в академии полетела спать… счастливая!

И проснулась счастливая тоже.

На сборы давалось время, за которое я раньше успевала только ресницы накрасить. Теперь за сорок пять секунд я должна была впрыгнуть в форму, затянуть берцы и стоять по стойке “смирно”.

И у меня практически получалось!..

Утром он ждал меня в коридоре. Не на плацу, не у выхода на зарядку, а прямо у дверей жилого блока.

Захар стоял, прислонившись спиной к стене, и в его позе было что-то новое. Исчезла та напряженная пружина, вечно готовая выстрелить.

Теперь в его взгляде, скользнувшем по мне, читалось собственническое спокойствие. Он смотрел на меня так, будто я была его личной победой, самой ценной из всех.

— Это для меня? — я уставилась на маленькую баночку с мазью в его руках.

— Да, давно хотел тебе дать, но повода не было. И если ты сейчас не перестанешь на меня так смотреть, я…

— Что? — Я потянулась за баночкой, но он не отпустил.

Перехватил мои пальцы, переплёл со своими.

— Поворачивайся, — сказал он коротко.

— Что?

— Поворачивайся. Сама ты не достанешь, где надо.

— Я думала, это для рук, — промямлила я, потирая мозоли от плетения узлов.

— Это для мышц. Поворачивайся.

Я замерла.

— Захар, тут коридор. Патруль, дежурный... кто-нибудь увидит.

— Пусть смотрят, — отрезал он, и в этом коротком “пусть” было столько вызова всему миру, что у меня перехватило дыхание. Он больше не собирался прятаться. По крайней мере, не от меня. — Поворачивайся.

Я медленно повернулась спиной. Сердце колотилось где-то в горле.

Его пальцы уверенно отодвинули воротник моей формы. Холодный воздух коснулся шеи, а следом — его руки. Тёплые, чуть шершавые, уверенные.

Он наносил мазь медленно. Слишком медленно. Растирал по коже круговыми движениями, втирая в мышцы, которые ныли после… после всего.

— Здесь болит? — спросил он тихо, надавливая на плечо.

— Ага, — выдохнула я.

Он продолжил массировать. Его пальцы спускались ниже, к лопаткам, потом забрались под форму снизу к пояснице.

Я чувствовала прикосновения каждой клеточкой.

Дышать становилось трудно.

— Захар... — прошептала я.

— Тихо, — ответил он. — Я почти закончил.

Но он не заканчивал. Его руки двигались по моей спине, разминая, согревая, даря облегчение... и одновременно сводя с ума.

Я закрыла глаза, впитывая это ощущение. В коридоре действительно никого не было, но даже если бы в этот момент вышел весь взвод во главе с начальником академии, я бы не шелохнулась.

Когда я развернулась к нему, мы оказались в опасной близости. Его лицо было в паре сантиметров от моего.

— Спасибо, — выдохнула я.

Захар смотрел на меня долго, очень долго. В его серых глазах бушевала буря.

— Алиса, — сказал он хрипло. — Если ты будешь так на меня смотреть, я сорвусь и поцелую тебя прямо под камерой наблюдения.

Я отвела взгляд.

А он всё равно поцеловал.

Медленным, глубоким, обещающим поцелуем.

Кто-то открыл дверь в конце коридора, и мы отпрянули друг от друга.

Но нам и не надо было ничего никому объяснять.

— Милуетесь, голубки? — засмеялся парень, вышедший из кубрика.

Захар даже не вздрогнул. Он медленно отстранился, всё еще придерживая меня за талию, и лениво повернул голову к нарушителю.

— Давно нарядов вне очереди не получал? — рявкнул Захар, и я засмеялась.

Парень испарился быстрее, чем я успела моргнуть.

— Нам нужно идти. Скоро построение, — напомнила я.

— Знаю, — прорычал он. — Но я не хочу тебя отпускать.

— Я тоже не хочу отпускаться, — ответила я, улыбаясь.

Он усмехнулся.

— Что ты со мной делаешь, а?

— То же, что и ты со мной.

Он поцеловал меня в лоб. Быстро, невесомо.

— Вечером... вечером поговорим.

Я кивнула и пошла по коридору, чувствуя, как горят губы, как горит спина в тех местах, где касались его руки, как горит все внутри.

Корсаков меня поцеловал.

Настоящий Корсаков.

Следующие недели стали нашей личной утопией. Это был странный, ломаный романтик. Без цветов и ресторанов, но с одной шоколадкой на двоих. И одним дыханием. Честно-честно!

Да, на плацу он всё еще требовал от меня невозможного, гонял до седьмого пота и кричал о “балетных замашках”. Но теперь глаза его при этом смеялись.

Курсанты тоже заметили перемены. Исчез тот липкий страх, который окутывал взвод раньше. Ребята начали шутить, Захар стал чаще скупо кивать на удачные маневры. В воздухе пахло весной, несмотря на октябрьскую изморозь.

А по вечерам он молча мазал мои стертые руки заживляющим кремом, а я рассказывала ему о том, как мечтала танцевать в Вене.

Я видела, как он меняется. Его суровое лицо светлело, когда он встречал мой взгляд. А я... я начала понимать, что за этой броней скрывается человек, на которого возложили ответственности по самую макушку. Как же! Сын того самого генерала!

И моя волшебная сказка закончилась как раз в его кабинете…

Месяц пролетел как один сбивчивый, сумасшедший вдох.

Лучший месяц моей жизни.

Никогда ещё я не смотрела так смело в будущее, как теперь.

Каждую ночь мы встречались в ангаре. Каждую ночь его руки учили меня чему-то новому — не только узлам и снаряжению, но и тому, как это — чувствовать себя нужной. Я засыпала в кубрике с улыбкой, ощущая на коже покалывание от его жесткой щетины и вкус мятной жвачки на губах.

А потом он исчез.

Утром на построении я по привычке выпрямила спину, ожидая его тяжелого, собственнического взгляда, который всегда сканировал меня с ног до головы. Но на месте Захара стоял другой старшекурсник — с пустыми глазами и сухим голосом.

— Старший сержант Корсаков отбыл по распоряжению штаба. На неделю, — бросил он.

Неделя. Семь дней без него. Захар не предупредил даже! Видимо, срочно отправили.

— Ничего, — шепнула Света, заметив, как я побледнела. — Вернется твой генеральский сынок. Видимо, папочка вызвал на ковер.

Я кивнула, натягивая дежурную улыбку, но внутри поселился холод. Ощущение какое-то неприятное. Предчувствие чего-то плохого.

Вот угораздило же меня влюбиться в курсанта! У него же вся жизнь будет такая. Из операции в операцию, со службы на службу…

И на шестой день меня вызвал к себе капитан.

Я думала, это по поводу учёбы. Думала, выговор за недоученные нормативы. Или вот за поведение — танцы со шваброй там…

Я ошиблась.

В кабинете капитана меня ждал не наш ротный.

Мужчина в безупречной форме, с сединой на висках и глазами, которые смотрели на меня так, будто я была пустым местом. Генеральские погоны. Знакомая фамилия на табличке.

— Курсант Корсакова по вашему приказанию прибыла! — отрапортовала я.

— Садитесь, Алиса, — сказал он холодно.

Я села. Внутри всё сжалось.

— Я не буду ходить вокруг да около.

Сказка закончилась в кабинете с тяжелыми дубовыми панелями. Генерал Корсаков не кричал. Он смотрел на меня как на досадную помеху в отчетах, которую нужно просто стереть ластиком.

— Вы отвлекаете его, Алиса. У Захара впереди распределение в элитный отряд. Это карьера, о которой мечтают миллионы. А вы… — он брезгливо окинул взглядом мою учебно-полевую форму. — Вы просто танцовщица, которая решила спрятаться от своего жениха за спиной моего сына.

Я сжала зубы.

— А у сына своего вы спрашивали, кто я ему?

— Нет, Алиса. Вас двоих никто не спрашивает, — холодно ответил генерал Корсаков. Мой персональный палач. — Что вы вообще понимаете в своём возрасте?

Он усмехнулся и достал пачку сигарет.

— Ты не против?

Я ничего не ответила, и он закурил.

— Захар теперь ночами где-то пропадает, на занятиях рассеян, и все вокруг только и говорят, что о его "невесте". О тебе, — он указал на меня дымящейся сигаретой.

— Мы просто...

— Да помолчи, красивая, — отрезал он. — Я знаю, что между вами. И именно поэтому вызвал тебя на разговор. Любишь его?

Я горько усмехнулась.

— Видимо, здесь нет правильного ответа, — сказала я. — Признаюсь, что люблю, и вы скажете, что тогда я должна его отпустить. А если не люблю, то вы посулите мне отступные.

— Ещё и умная, — засмеялся генерал. — Ну сама же понимаешь, ему такая не нужна. Ему нужна глупенькая, красивенькая, тихая. Чтобы дом содержала, детей растила. А ты… у тебя ж характер.

Он глубоко затянулся дымом.

— И что не так с моим характером? — спросила я.

— Я навёл справки у твоих командиров. Сложный у тебя характер. Стальной. Не генеральская ты жена, девочка. А Захар у меня в эту сторону стремится. Это его мечта с детства.

— Или ваша? — спросила я.

— Говори да не заговаривайся, — генерал подался вперед, и тень от его массивной фигуры накрыла меня, как могильная плита. — Я же с тобой по-доброму. Нежненько. А ты в дурочку играешь. Ты же не глупая девочка. Я же сказал, что навёл справочки. Папа твой, например, в непростой жизненной ситуации сейчас. У него в компании намечается крупная аудиторская проверка, а он ещё даже не в курсе.

Я замерла. Холод пополз по позвоночнику.

— Один мой звонок — и его бизнес, ради которого он даже дочь родную готов продать, рассыплется, как карточный домик.

Он дунул, будто перед ним и правда был карточный домик.

— Но я также могу ему и помочь. Долги поправить не проблема, когда знаешь нужных людей. Кредиторы сами про долги забудут, если к ним с правильной стороны подойти. А иногда достаточно только сроки увеличить, и компания сама справится.

Он улыбался, разводил руками, говорил со мной как с идиоткой.

— Мы поняли друг друга, Алисочка?

— Вы не имеете права, — прошептала я, чувствуя, как немеют кончики пальцев, а на глаза наворачиваются слёзы.

— В этом городе у меня есть все права, которые мне нужны, — отчеканил он каждое слово. — Ты же паразитка, Алисочка. Присосалась к моему сыну, чтобы спасти свою шкуру от Архонтова. Я тебя не осуждаю, ситуация у тебя сложная, Архонтов этот мерзкий тип, посмотрел я по нему отчёт. И я помогу тебе избавиться от его внимания. Но Захара тебе не отдам, уж извини.

— Он же не ваш, не ваша вещь, чтобы вы так его жизнью распоряжались, — сказала я сломлено.

— Я тебя понимаю, девочка, ты же не в военной семье выросла, не особо знаешь, что такое иерархия. Но у нас в армии как раз всё просто. Вы оба мне принадлежите, если хочешь упростить.

— Но мы же…

— Неуставные отношения, оставление поста, потеря бдительности. Если так продолжится, то его вышвырнут из академии с позором. Без права восстановления. Без будущего. Он пойдет работать охранником в супермаркет, и через год будет ненавидеть тебя каждой клеткой своего тела за то, что ты разрушила его жизнь.

Он сделал паузу.

— Или… вот ещё один вариант, если ты начнёшь кочевряжиться, — генерал достал из папки лист бумаги. — Отправится на север. Закрытый гарнизон. Спецотряд. Командировка на два года. Там из него сделают настоящего офицера, а не сопливого влюбленного мальчишку. Если доживёт до конца.

— А Захара спросить не пробовали? — зло спросила я. — Чего он хочет?

— Это армия, Алисочка. Здесь никто ни у кого ничего не спрашивает. Какой приказ дадут сверху, тот и выполняешь. Ты же курсант. Уж такие вещи должна понимать.

— А “верх” это значит вы?

Он сделал паузу, и его губы растянулись в подобии сочувствующей улыбки.

— Мы ему уже приготовили невесту. Ждёт его девушка, которая понимает правила нашей игры. Дочь моего соратника, Маришка. Красивая девчонка, — он обвёл воздух руками, показывая её изгибы. — Да они и знакомы с детства. Знаешь, в нашем кругу браки заключаются в штабах да на ужинах для своих.

Я закусила щёку изнутри.

— Забирай документы, Алиса. Тихо. Без сцен. Вам всё равно не быть вместе. И ещё… если Захар узнает об этом разговоре — я уничтожу твоего отца. Даю слово офицера.

__________________

Ради детей мы готовы на многое...

Я вышла из кабинета генерала, не чувствуя собственного тела. В ушах всё ещё звенело “слово офицера” и имя “Маришка”. Мир вокруг стал серым, картонным. Стены коридора, которые я только начала считать своими, теперь давили.

Я не пошла в кубрик. Ноги сами принесли меня к учебному ангару. Я толкнула тяжелую дверь, надеясь просто посидеть в полумраке и тишине, но у судьбы были другие планы.

Захар стоял у стеллажа, вполоборота к двери. Без кителя, в одной черной футболке, подчеркивавшей мощный разворот плеч. Услышав скрип, он обернулся. Его лицо, до этого хмурое и сосредоточенное, мгновенно преобразилось. В серых глазах вспыхнуло то самое пламя, которое я так боялась и так любила.

— Лисичка? — он нахмурился, заметив меня. — Ты чего здесь? Я же только…

Я не дала ему договорить — рванулась к нему и буквально врезалась в его грудь. Мои руки вцепились в его плечи так, будто я тонула, а он был моим единственным спасательным кругом. То ли спасательным кругом, то ли якорем, тянущим ко дну.

— Алиса, эй... — он перехватил мои ладони, пытаясь заглянуть в глаза. — Что случилось? Ты белая как мел. Кто тебя обидел? Савельева? Или девчонки? Кто этот смертник?

Папа твой, Захар. Но я молчала, только мотала головой, вжимаясь лицом в его шею. От него пахло цитрусом. С горчинкой. Мой любимый аромат.

— Захар, просто замолчи, — выдохнула я ему в ключицу. — Пожалуйста. Ничего не говори.

Его руки, тяжелые и надежные, сгребли меня в охапку, отрывая от пола.

— Как же я скучал.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них плескалась нежность — открытая, беззащитная, настоящая.

Я потянулась к нему и поцеловала.

Медленно. Нежно. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать.

Он ответил сразу. Его руки скользнули по моей спине, прижимая ближе, вдавливая в себя, воспламеняя.

— Алисссссааа, — он на секунду отстранился, тяжело дыша, его ладони обхватили мое лицо. В полумраке ангара его глаза казались почти черными.

Захар взял меня за руку и повел меня вглубь ангара, за массивную тушу пожарной машины, где нас не достал бы ни один луч дежурного фонарика.

Он прижал меня к холодному борту машины, приподнял за бёдра, начал целовать — жадно, властно, горячо.

Отстранился.

— Иди в кубрик, Лисичка.

— Никуда я не пойду.

— Ты не хочешь продолжения, а я такой голодный, что готов сожрать тебя прямо здесь.

— Хочу.

Осознание прошло через меня словно ток.

Да.

— Не отпускай меня, — прошептала я, снова припадая к его губам.

Я целовала его с жадностью обреченной. Каждое прикосновение было как последний глоток воздуха перед погружением в бездну.

— Алиса, — его голос стал низким, рокочущим, и я почувствовала, как эта вибрация передается моему телу. — Лучше мне уйти.

— Нет, — я перехватила его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Не уходи. Никуда не уходи. Я хочу тебя. Сейчас.

Захар замер. Его кадык дернулся. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — и в этом взгляде было столько желания. Он хотел обладать мной. И сдерживался изо всех сил.

— Ты понимаешь, о чем просишь?

— Понимаю.

Он тяжело выдохнул, упираясь лбом в мой лоб. Его пальцы сжали мою талию так сильно, что завтра наверняка останутся синяки. Но мне было плевать. Пусть остаются. Это будет единственное, что я заберу с собой.

— У меня... — он запнулся, и в его голосе прорезалась непривычная неловкость. — У меня защиты с собой нет. Я дойду до казармы и…

— Нет! — почти выкрикнула я, прижимаясь к нему всем телом. Если он сейчас уйдёт, я не решусь больше! — Не уходи. Захар, пожалуйста. Не оставляй меня одну.

— Лисичка! Ну что же ты.

— Сейчас. Пожалуйста, давай сделаем это сейчас.

Я вцепилась в его футболку, не давая отстраниться ни на миллиметр.

Он смотрел на мои пальцы, на открывающуюся полоску кожи, и я видела, как в нем рушатся последние барьеры…

— Как же я это ждал, — выдохнул он, подхватывая меня под бедра и… открывая тяжёлую дверь пожарной машины…

Он помог мне забраться внутрь, уложил на широкое сиденье, пахнущее кожей и сталью, Заблокировал замок. Щелчок механизма прозвучал как приговор прошлой жизни. Назад пути не было.

И хорошо.

Внутри было тесно, темно и оглушительно тихо, лишь наше сбивчивое дыхание разрезало этот вакуум.

Он навис надо мной, упираясь руками в спинку сиденья.

— Только скажи, и я остановлюсь, — прошептал он, расстёгивая мою рубашку.

Не скажу, Захар.

Не скажу.

Пусть весь мир рухнет, Захар. Мне плевать. Не скажу. Ничего не скажу.

Он уже рухнул.

Только эта ночь и осталась.

Я не думала о последствиях. Ни о чём не думала. Просто очень хотела, чтобы он был моим первым. Моим тайным венчанием в кабине красной машины под вой невидимых сирен моего отчаяния.

— Алиса... — его голос сорвался, превращаясь в рык. — Последний раз спрашиваю. У меня ничего нет. Я не смогу остановиться.

— И не надо, — выдохнула я, переплетая свои пальцы с его мозолистыми ладонями. — Будь во мне. Весь. Без остатка. Я хочу чувствовать тебя, один раз.

Это было безумие.

Захар больше не спорил. Его губы нашли мои в сокрушительном, собственническом поцелуе. Его руки, привыкшие к грубому снаряжению, теперь с пугающей нежностью избавляли меня от формы.

Каждый сантиметр моей обнаженной кожи вспыхивал под его прикосновениями.

В тесноте кабины, под тихий гул ангара, время замерло. Были только его горячие руки, его тяжелое тело и этот всепоглощающий запах горького цитруса.

Когда он вошел в меня — резко, властно, заполняя собой всю мою пустоту — я вскрикнула, впиваясь ногтями в его мощные плечи. Это была не просто страсть. Это была битва за право любить. Без страха, без оглядки на завтра, потому что будущего у “нас” не существовало — только это “сейчас”, зажатое между холодным сиденьем и его горячим телом.

Я впивалась ногтями в его спину, стараясь запомнить каждое движение, каждый его вздох.

Захар был пожаром. Пожаром пятой категории, который невозможно потушить.

А я и не пыталась.

В этот миг мы были свободны. Горели, сгорали, светились. И я знала: что бы ни случилось дальше, этот момент навсегда останется со мной. Момент высшей точки и одновременно — начало падения.

В тот момент я чувствовала себя живой как никогда.

Здесь, в темноте, не было званий, фамилий и чужих приказов. Были только мы. Его губы, жадно впивающиеся в мои, его руки, которые баюкали и подчиняли одновременно. Я плавилась в этом огне, отдавая ему всё — свою боль, свой страх, свой первый раз.

Наотмашь. До хрипоты. До мурашек на коже. До слёз. До крови. До шрамов, которые навсегда остануться со мной.

Когда всё закончилось, он не отстранился. Захар прижал меня к себе, укрывая своим телом, словно защищая от всего мира.

Его сердце билось о мою грудь — тяжелыми, мощными толчками. Он целовал меня в макушку, в висок, переплетая наши пальцы.

— Теперь ты точно никуда от меня не денешься, Корсакова, — прошептал он в самую шею, и я почувствовала, как он улыбается. — Единственная моя.

Удар. Прямо в солнечное сплетение.

Я закрыла глаза, глотая обжигающие слезы.

— Захар... — мой голос надломился.

— Тш-ш-ш, — он приложил палец к моим губам. — Отдыхай, Лисичка. У нас еще есть пара часов до подъема. Я тебя не отпущу.

Отпустишь, Захар.

Отпустишь.

И забудешь.

Через несколько часов я уйду. А ты останешься. Будешь жить дальше. Забудешь.

Должен забыть.

А я запомню.

Каждую чёрточку лица запомню, каждый шрам на теле, каждый вздох.

Всего тебя запомню, Корсаков.

И фамилию свою буду носить, будто она твоя.