Пятница

Самый страшный день недели ― пятница. В этот день даже те мужчины, которые держатся и не употребляют в течение рабочей недели, срываются и уходят в «запой выходного дня». Я знаю о чем говорю. Мой муж такой. Был таким всегда. Только первые полгода наших отношений как-то держался и скрывал свою натуру.

Жаль, что я поспешила выйти замуж. Жаль, что, спасая разбитое сердце, приехала в Златокаменск, а не вернулась к родителям, как они предлагали. Теперь я в ловушке, в которую загнала себя сама.

― Ксюха! ― Муж вваливается в тесную разбитую двушку, в которой живем мы втроем: я, мой сын Артем и тот, кто согласился дать моему сыну фамилию и отчество: Николай Фомин. Или просто Колян, как зовут его на работе, а работает он ни много ни мало ― инкассатором.

― Коль, я же просила… ― Пытаюсь напомнить мужу, что я не Ксения, а Аксинья. Но его мои слова только раздражают.

― Язык сломаешь ― твое имя выговаривать! ― выплевывает он и гремит стеклотарой, выставляя из сумки на стол недорогое яблочное вино. «Червивку». Судя по количеству бутылок, у нас снова будут гости.

― Что стоишь?! Закинь все в холодильник! И бутеров накромсай на закусь! ― Николай достает из пакета самый дешевый хлеб кирпичиком и такую же дешевую колбасу.

Отломив небольшой кусок колбасы, прячу его в карман: побаловать сына. Ему бы в пять лет питаться паровыми котлетами и детскими сосисками. Но вместо этого я вынуждена кормить малыша колбасными обрезками и дешевыми пельменями. Другого мяса он не видит, потому что «папа» пропивает почти всю свою зарплату, а мне выйти на работу не позволяет.

Ревнует. Всегда ревновал. С первого дня, как познакомились. Только сначала не показывал, как сильно бесит его любой мужской взгляд в мою сторону. Да и живот вырос так быстро, что никто меня стройной в Златокаменске почти и не видел.

Потом, когда родила и похудела еще сильнее, чем до беременности ― Коля вдруг озверел. Он даже во двор с коляской меня пускать не хотел! Ему все время казалось, что я там прохожим глазки строю. Или что там ждет толпа любовников, готовых подраться между собой за мою благосклонность.

Сколько раз он выбегал во двор, стоило пройти мимо скамьи, где сидели мы с Артемом, мужчине или компании парней. Провожал их злобным взглядом и орал на меня за то, что я посмотрела им вслед. А я даже и не думала смотреть! Не до того мне. Я вообще ни на кого больше смотреть не хочу. Не верю в мужчин. Не верю в любовь и верность. Не мечтаю о семье.

Мечтаю об одном: чтобы Коля исчез из нашей с Артемом жизни!

Или чтобы удалось исчезнуть нам…

Если все получится ― скоро моя мечта сбудется. Муж прогадал, когда позволил мне взять в кредит хороший смартфон. Сам он в технике разбирается слабо. А я нашла способ заработать в сети. Так, чтобы Коля не знал. Завела себе виртуальный кошелек и виртуальные карты. Отказывая себе и сыну в новых вещах, в игрушках и косметике ― муж сразу заподозрил бы неладное! ― накопила довольно круглую сумму.

Часть отложила на будущее. На первое время, когда мы с Артюшей избавимся, наконец, от пропойцы-тирана. Часть потратила на новые документы ― для себя и сына. Осталось самое сложное и рискованное: побег.

Уйти от Николая я пыталась не раз. И всякий раз он меня возвращал. Сначала ― мольбами. Потом ― шантажом и угрозами. Да и куда бежать в чужом городе, где даже знакомых завести толком не успела? Только соседка и выручала…

Знаю, что есть женщины, которые готовы терпеть побои. Жить с мужиком, который поднимает руку на них и детей. Но я так и не смогла смириться с этим. Никогда не смогу. И никогда не прощу себе, что позволила Коле ударить Артема. Просто так, ни за что. По пьяни.

Мне еще предстоит залечить эту рану на добром сердечке сына. Выпросить прощения. Замолить грехи. Но это будет потом, когда мы освободимся. А пока…

― Ксюха, шевелись, сонная муха! Вот, мать огурцов передала с дачи ― тоже нарежь! Скоро пацаны придут, а у нас еще не накрыто! ― Муж сжимает и разжимает кулаки. ― Говорила мне мать, что ты неумеха городская, а я, дурак, не слушал!

Я сжимаю зубы. Высыпаю в таз и ставлю под кран колючие, как взгляд свекрови, молодые огурцы. Отмываю их от налипшей грязи. Приказываю себе терпеть и не нарываться. Это очень важно ― вести себя как обычно. Не вызывать подозрений.

Пусть Колян нажрется, как боров. Пусть уснет до утра. У меня уже все готово к побегу. Пока он проспится, пока очухается от похмелья, мы с Артюшей будем уже далеко. Там, где он нас никогда не отыщет!

Главное ― избежать побоев. Или хотя бы уберечь лицо. Женщина с синяками на лице слишком заметна. Всем бросается в глаза, запоминается. А мне надо стать совершенно обычной. Неприметной. Одной из десятков тысяч мамочек, едущих куда-то на поездах, автобусах, самолетах со своими непоседливыми детишками.

― Мама, можно я пойду на улицу? Там Денис и Сашка с мячиком… ― На кухню, пока Николай закрылся в ванной, тихонько заглядывает сын.

Я тайком сую ему в руку кусок хлеба, колбасы и уже очищенный огурец.

― Беги, Артюш. Только не уходи никуда со двора.

― А то папа снова драться будет? ― спрашивает сын, и мое сердце обливается кровью.

Я не отвечаю. Обнимаю худенькие плечи.

Глава 2

Побег

Николай грубо хватает меня за руку. Дергает к себе. Наклоняет над столом. Его мясистая ладонь задирает подол короткого домашнего платья, звучно, с оттягом прикладывается к моей ягодице. Я молчу, сцепив зубы: кричать, стонать, плакать нельзя — это взбодрит домашнего насильника еще больше.

― Сейчас я научу тебя, как мужа любить! ― Николай сдирает с меня трусы. Тычет между ног своим вялым огурцом-недомерком.

Свекровь считает, что я нарочно предохраняюсь. Не хочу рожать от ее сына. Отчасти она права. Последние два года я и правда предохраняюсь: один раз под предлогом того, что Артема надо сводить к доктору, выбралась к гинекологу и поставила спираль. А до этого больше года жила открыто, даже не думая, что могу забеременеть.

Но ― не забеременела. Поэтому я думаю, это у Коли проблемы. Он тоже об этом догадывается. Ведь и до меня у него были женщины, и ни одной он не смог сделать ребенка. Потому и согласился принять моего. Называет Артема своим сыном, чем бесит свекровь. Ну, ничего. Скоро мать моего мужа будет счастлива. Я избавлю ее от себя и своего мальчика навсегда.

Эти мысли помогают терпеть ту жалкую возню, которую муж называет сексом. Хорошо, что хватает его ненадолго. Пять минут и он, выплюнув пару капель семени, натягивает обратно семейники, снова бьет меня с размаху по оттопыренному заду и командует:

― Иди, приведи себя в порядок. Чтоб мужики видели, что жена у меня ― нормальная баба. Приличная. Не шмара какая.

Друзья Николая приходят минут через пятнадцать и тут же устраиваются за столом прямо на кухне. Они тоже принесли с собой выпивки. Пиво и червивка льются рекой. Картошку, которую я кое-как успеваю слить, едят голыми руками, только присаливая сверху. Хрустят огурцами и перьями мясистого лука.

Николай быстро хмелеет. Его взгляд становится мутным, недобрым. Но пока он держится. Все самое страшное начнется, когда его собутыльники уйдут или уснут. Я молюсь, чтобы муж не вспомнил о сыне. Не позвал его домой. Увести Артюху из дома будет намного сложнее, чем с улицы или от соседки, которая иногда оставляет его у себя, если слышит громкую музыку и пьяные крики из нашей квартиры.

К часу ночи Николай и его собутыльники набираются в стельку. Двое уходят, держась друг за друга. Один спит в зале на диване, уронив голову на подлокотник. Николай пытается встать.

― Ксюха, драная муха! ― едва ворочая языком, орет он. ― Иди сюда, *ядь! Помоги добраться до кровати!

Я покорно подставляю плечо и веду мужа в спальню. Внутренне ликую: хорошо, что диван занят ― не придется бегать мимо мужа, переодеваясь и собирая в дорогу самое необходимое. К тому же обошлось без мордобоя. Николай падает кулем и тут же отключается.

Не теряя времени, беру одежду для сына, который спит у соседки, переодеваюсь сама. Жду полчаса, потом спускаюсь на этаж, прошу соседку разбудить сына.

― Ты что это так поздно мальца забирать удумала? ― ворчит та. ― Спал бы уже до утра!

― Нет, теть Света. Коля проснется ― буянить будет, ругаться, что сын не пойми где по ночам пропадает, ― испуганно оглядываясь, бормочу я.

― Что, снова напился до поросячьего визга? ― качает головой соседка.

Я только вздыхаю в ответ, обнимаю Артюху за плечи, благодарю соседку, веду сына наверх.

Слышу, как захлопывается замок: соседка заперла дверь. Закрыв рот сына ладонью, веду его мимо наших дверей ― на последний этаж.

― Тихо. Молчи! ― прошу шепотом. ― Мы сейчас поедем кататься на машине. Там все объясню.

Сын испуганно хлопает глазами, но молчит: мой понятливый послушный мальчик! Быстро переодев его в джинсы вместо шорт, сама тоже переодеваюсь в джинсы-карго и лонгслив-оверсайз, прячу волосы под кепкой и становлюсь похожа на подростка.

Беру сына на руки, чтобы не топал. Остальные вещи закидываю в рюкзак, который вешаю на второе плечо. На цыпочках спускаюсь и выхожу из подъезда, тихо прикрыв дверь с испорченным электронным замком, который не издает ни звука.

Вдоль стены крадусь под окнами до угла дома. Там, за углом, ждет машина. Ее прислали те, кто помогает жертвам домашнего насилия навсегда сбежать от мужа-тирана.

― Закат угас, ― говорю пароль.

― Скоро рассвет, ― отвечает женский голос.

Я усаживаюсь на заднее сиденье, и машина тихо, не включая фар, отъезжает от дома.

― Мама, а теперь можно говорить? ― шепчет Артем.

― Теперь ― можно. ― Тоже тихо, почти шепотом, отвечаю я. Так, будто Николай все еще может услышать нас. Проснуться, догнать, вернуть, избить…

― Мы сбежали от папы? ― спрашивает сын.

― Он тебе не папа. ― Я впервые говорю Артему правду.

Сын потерянно молчит. Думает. Потом спрашивает:

― Мы едем к моему настоящему папе?

Горло сжимает болезненным спазмом: думать о том, кто бросил меня пять лет назад, до сих пор больно.

― Нет, сынок. Мы едем туда, где сможем жить только вдвоем. Ты и я. Нам же никто больше не нужен, правда?

Артемка снова долго молчит. Думает. Потом отвечает очень серьезно, как взрослый:

Новый дом

Мы приезжаем в областной центр ― не свой, соседний ― к пяти часам утра. Женщина, которая была за рулем, высаживает нас на автовокзале, но не центральном ― пригородном. Здесь нас встречает другая женщина, которая сидит за рулем такси.

Сын пересадки из машины в машину не замечает ― спит. Немногочисленные пассажиры тоже не смотрят в нашу сторону. Несколько человек торопливо загружаются в пригородный автобус, который должен вот-вот отъехать. Остальные платформы пусты. Камер видеонаблюдения поблизости тоже нет. Мои спасительницы нарочно встали так, чтобы не попадать в их поле зрения.

― У вас три часа до посадки, ― говорит владелица такси. ― Зови меня Дарья.

Я догадываюсь, что это не настоящее имя, но мне настоящее и не нужно, как и ей ― мое.

― Хорошо, спасибо. ― Я уже сижу на заднем сиденье такси и смотрю, как темная легковушка, которая доставила меня из Златокаменска сюда, в этот город, поворачивает на светофоре и исчезает из виду.

― Вы с ней больше не встретитесь, ― говорит Дарья.

― Да, я знаю. Жаль, что не смогла поблагодарить…

― Просто живите. Это будет лучшей наградой. ― Дарья везет меня на квартиру, где нам с Антошей предстоит сменить внешность. ― Краску я купила ту, что ты просила. Стрижку тебе сделаю сама. Вещи доставили. Уверена, что не хочешь покрасить и сына тоже?

― Уверена. И… я постригусь сама.

Стоит нам окончательно расстаться с Дарьей, я надену Антоше парик. Специальный, детский. И детские солнечные очки. Да, это перестраховка, но я хочу, чтобы даже те, кто помогает мне бежать, не смогли потом описать мою внешность и внешность сына.

― Смотри сама. ― Дарья не обижается. Понимает мои опасения. ― Приехали. Вот таблетка от подъезда, вот ключ от входной двери. Вернусь через два часа. Вы должны быть к тому времени готовы.

― Мам, мы уже приехали? ― просыпается сын, как только я выхожу из такси и направляюсь к подъезду.

― Не совсем. Здесь мы с тобой переоденемся, поиграем в маскарад, как тогда, когда ты ходил на новогоднюю елку.

― Здорово! ― радуется сын.

Он, кажется, уже забыл о моих ночных признаниях. Ему интересно другое.

Мы поднимаемся на второй этаж, я открываю квартиру под номером восемь. Это совсем скромная однушка, но здесь есть все самое необходимое: кухня, на которой я быстро готовлю завтрак. Ванная с зеркалом, глядя в которое, я быстро, но аккуратно обрезаю свои длинные, ниже плеч, светло-русые волосы. Немного волос снимаю машинкой, наношу краску, которая сделает меня ореховой шатенкой ― неброско, но цвет сильно отличается от моего обычного.

Когда за нами приезжает Дарья, мы с Антоном полностью готовы продолжить путь. На мне уже не лонгслив-оверсайз, а клетчатая рубашка, не джинсы, а брючки-клеш. Короткая темная с рыжим отливом стрижка, солнечные очки со стеклами на пол лица.

Светлые вихры Антона я обстригла почти под ноль, нарядила сына в шорты-комбинезон, новые ботинки и кепку козырьком назад. Теперь он похож на маленького рэпера. Узнать его в таком виде почти невозможно. А ведь будут еще парик и очки!

― Вас не узнать! ― улыбается Дарья.

«То ли еще будет!» ― думаю я про себя, а вслух просто благодарю ее.

Мы едем в аэропорт. Проходим регистрацию. Мой паспорт не вызывает никаких вопросов. Документы Антона ― тоже. Я с облегчением выдыхаю и сдаю в багаж чемодан со всеми нашими вещами ― старыми и новыми. На дне чемодана лежит пакетик с моими волосами: их можно будет продать.

Дарья машет нам напоследок:

― Добрый путь!

― Спасибо вам… всем. Надеюсь, больше не придется вас беспокоить, ― отвечаю я.

Мне и в самом деле хочется верить, что с прошлым покончено. Что оно отпустило нас и навсегда останется позади.

Сын переносит перелет спокойно. С интересом смотрит в окошко, как только его разрешают открыть. Охотно пьет сок и съедает до крошки стандартный обеденный паек. Через три часа мы приземляемся в Домодедово.

Здесь нас с Антоном никто не ждет и не встречает. Нам предстоит добираться до точки назначения самим. Впрочем, я неплохо ориентируюсь в столице. Пять лет училась здесь. Теперь же нам с сыном предстоит тут жить.

Ни та женщина, что увезла меня из Златокаменска и передала мне документы, так и не назвав своего имени, ни вторая, Дарья, не знают, что здесь, в Москве, мне уже сделали временную прописку и даже нашли работу для меня и садик для Антона.

Указания, куда ехать и где остановиться, мне передает моя куратор через мессенджер. Мы добираемся до квартиры по указанному адресу уже после обеда. Нас встречает женщина, Ирма Семеновна, сдающая квартиру на длительный срок за смешные по московским меркам деньги. Она уезжает за границу, но не хочет, чтобы погибли ее цветы и рыбки.

― Ребенок точно не будет бросать в аквариум всякую гадость? ― строго хмурит Ирма ровно выщипанные и окрашенные брови.

― Не буду. Я люблю рыбок! ― заверяет сын.

Он и в самом деле сто раз просил меня и Николая купить ему аквариум. Но, разумеется, Коля не разрешил.

Первый звоночек

Жизнь в Москве — как стремительный поезд: сначала пугаешься его скорости, а потом понимаешь, что отстать страшнее, чем держаться. Уже на следующий день после переезда я оформляю Тошку в поликлинике и детском саду.

Мой мальчик — настоящий герой. Когда воспитательница берет его за руку, чтобы вести в группу, он лишь на секунду задерживает взгляд на мне, крепко сжимает мои пальцы и отпускает. Ни слез, ни капризов — будто знает, как важно мне сейчас его мужество.

— Возьми, — шепчу я, сую ему в руки пакет. В пакете пять шоколадных яиц. — Угостишь новых друзей.

Он кивает серьезно, будто получает боевое задание. Смотрю, как его маленькая фигурка скрывается за дверью, и ловлю себя на мысли: он привыкает быстрее меня.

А я выхожу на новую работу. Мне предстоит обзванивать потенциальных клиентов и предлагать им услуги. Агентство «Пиксель» встречает меня легким хаосом. В воздухе витает запах свежемолотого кофе и чего-то сладкого — позже узнаю, что копирайтер Лиза каждое утро печет круассаны.

К рабочему месту меня провожает бухгалтер ― Светлана Аркадьевна. Я мгновенно проникаюсь уважением и доверием к этой солидной и строгой женщине, от которой пахнет лавандой. Ее зовут так же, как соседку, которая прятала у себя Тошку, когда он еще был Артемом. Это кажется мне добрым предзнаменованием.

— Вот твое место, — Светлана Аркадьевна указывает на стол, где монитор теснится между горой бумаг и кактусом в горшке. — Компьютер новый, но, если будет тормозить — скажи.

Я киваю, машинально проводя пальцем по пыльной клавиатуре. За последние годы я забыла, каково это — иметь собственное рабочее пространство. В Златокаменске мой «офис» ограничивался кухонным столом, который к вечеру заваливали грязной посудой.

― Здравствуйте. Я ― Милана Романова. Ваш новый менеджер по работе с клиентами, ― говорю я с дружелюбной улыбкой, обводя взглядом вполне современный опенспейс.

— О, новенькая! — Раздается голос за моей спиной.

Поворачиваюсь, вижу перед собой мужчину в розовой рубашке, расстегнутой на две пуговицы больше, чем нужно.

― Я Артур. ― Он подходит, ставит рядом моей клавиатурой кружку с надписью «Я — не стресс, я — аккаунт». — Ты же знаешь нашу русскую традицию? Кто вливается в коллектив…

— …тот вливает, — догадываюсь я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

В голове всплывают картины прошлого: Колян с друзьями, бутылки на столе, хриплый смех.

— Шампанское, коньяк — не стесняйся! — Артур хлопает меня по плечу. Его ладонь тяжела и горяча, как утюг.

Я делаю шаг назад, притворяюсь, что поправляю блузку:

— Я… лучше испеку торт. Домашний.

Артур хохочет:

— Ты что, монашка? Ладно, первый бокал — за мой счет!

— О, — раздается новый голос. Из-за перегородки появляется девушка с ярко-рыжими волосами. — Ты умеешь печь? Я Лиза. Держи в курсе — у нас тут вечные проблемы с десертами.

― Очередная пьянка вместо мозгового штурма? ― ворчит еще один сотрудник, встает, тоже подходит знакомиться. ― Дмитрий, арт-директор, ― представляется он. ― А вон та красотка ― Лиза, наш штатный копирайтер. И мы ничего не имеем против тортика, особенно домашнего. Но бутылку шампанского распить все равно придется. Иначе Артурчик еще год тебе ее поминать будет.

― Можно?.. ― Я поднимаю взгляд на Светлану Аркадьевну. ― И когда лучше?

― Завтра приноси. В обед посидим. Перед начальством прикрою, ― обещает бухгалтер, и я послушно киваю, немного успокаиваясь: бутылка шампанского на пять человек ― не та доза, чтобы кто-то всерьез опьянел и устроил скандал. Да и по карману не так уж сильно ударит, даже если взять марку подороже.

Артур не выглядит полностью довольным, но снисходительно кивает:

― Ладно. За домашний торт ― прощу, если вкусным будет. А теперь, Милана Романова, принимай дела. Тебя мне в подмогу взяли.

К полудню Артур заваливает меня файлами: базы клиентов, скрипты разговоров, презентации.

— Главное, не принимать отказы близко к сердцу, — поучает он, развалившись на моем столе. — Вчера один тип сказал, что подаст в суд за спам. Представляешь?

Я киваю, стараясь запомнить алгоритм: представиться, заинтересовать, предложить встречу. Все просто. Но когда беру трубку, пальцы холодеют.

— Добрый день, меня зовут Милана Ро… Романова, — запинаюсь на фамилии. Она все еще кажется мне чужой. — Я из агентства «Пиксель»…

Первый десяток звонков — как плавание в ледяной воде. Трое бросают трубку, не дослушав. Четверо вежливо отказываются. Двое угрожают пожаловаться. Один просит прислать коммерческое предложение.

После каждого «нет» делаю глоток воды — так меня научил куратор. Но когда набираю следующий номер, в горле все равно пересыхает.

Чувствую себя осмелевшей. Звоню по очередному адресу. В списке, который выдал Артур, значится, что это номер начальника отдела маркетинга строительной компании «Небоскреб».

— Добрый день, меня зовут Милана Романова. Я представляю рекламное агентство «Пиксель». По поводу сотрудничества с вашей компанией. С кем я могу обсудить… ― начинаю сразу, как только слышу, что абонент принял вызов.

Максим Белый

О звонке из рекламного агентства вспоминаю только на следующий день, когда утром, просматривая почту, вижу незнакомый адрес: [email protected].

Вспоминается приятный женский голос: довольно низкий, не писклявый, с мягким южнорусским акцентом. Чем-то он зацепил меня вчера. Заставил продиктовать свой рабочий мейл.

Открываю презентацию, изучаю. Составлена она грамотно. Себя подать ребята из «Пикселя» умеют. Отмечаю, что я встречал и даже запомнил их рекламные проекты. Билборды на МКАДе. Баннеры на тематических сайтах. Пожалуй, верю, что они и в самом деле показали неплохие результаты.

Учитывая, что весь отдел маркетинга компании «Небоскреб» я, как кризисный менеджер, недавно уволил, мне нужны ребята, которые возьмут вопросы рекламы на аутсорс. Понравится, как работают — можно будет рекомендовать их и на другие проекты холдинга, которым владеет мой отец. И которым однажды буду владеть я.

Набираю номер, указанный в контактах, и ловлю себя на том, что надеюсь снова услышать вчерашний голос. Как там ее звали? Милана. Милана Романова.

Но отвечает мне мужчина.

— Агентство «Пиксель», Артур, слушаю вас.

— Компания «Небоскреб», генеральный директор Максим Белый, — представляюсь веско.

На том конце провода — секундное замешательство: похоже, звонка не ждали. Во всяком случае, не так скоро.

— Слушаю вас, Максим. Мы готовы рассмотреть удобные для вас форматы сотрудничества, — отзывается Артур.

— Для начала хочу познакомиться с вашей командой. Жду вас завтра в десять утра у себя в офисе с презентацией. У вас ведь уже есть идеи, как улучшить узнаваемость нашего имени?

— Разумеется, есть! — теперь голос Артура звучит уверенно. — Спасибо за приглашение, будем!

— Жду.

Я первым заканчиваю разговор, вношу в план на завтра внеочередную встречу и с головой погружаюсь в решение текущих задач. Их у меня очень много. Но я обязательно построю полуразвалившийся «Небоскреб» заново! Это мой первый самостоятельный проект после возвращения из Нью-Йорка, и я намерен доказать отцу, что он может мне доверить задачу любой сложности!

Команда из «Пикселя» появляется на следующее утро ровно к десяти. Их пунктуальность радует. С любопытством разглядываю двух мужчин и женщину, пока они готовятся к презентации. Особенное внимание обращаю на женщину.

С виду ей чуть за тридцать. Она носит рыжие кудри до плеч. Острый подбородок упрямо выдвинут вперед. Острый нос усыпан веснушками. Я гадаю: неужели это она вчера общалась со мной? Голос, который я слышал, совсем не соответствует этой внешности.

— Дима, дорогуша, — вдруг обращается она к одному из своих коллег, — если твой блокнот сейчас случайно «забудется» здесь, я поставлю тебе в табеле пометку «слишком много художественного бунтарства для корпоративного рабства». А тебе, Артурчик… — она бросает взгляд на розовую рубашку второго коллеги, — …напоминаю: мы продаем рекламу, а не себя. Хотя с твоим-то декольте границы размыты.

В чувстве юмора рыжей не откажешь. Но ее голос — совсем не тот, которого я ждал. Он скорее похож на треск мороза за окном, чем на мягкий шепот ветра.

— Готовы? — поторапливаю гостей, старательно подавляя в себе разочарование и раздражение: я-то надеялся увидеть ту девушку, с которой накануне общался по телефону. Чей голос показался знакомым.

— Да. Лиза, тебе слово. — Артур присаживается на стул слева от меня. Дмитрий — справа. — Лиза — наш штатный копирайтер, — представляет рыжую.

Артур готовится комментировать. Дмитрий — арт-директор — открывает блокнот, достает карандаш: видимо, собирается делать заметки.

Отбросив в сторону ненужные мысли, стараюсь вникнуть в суть того, что излагает Лиза. Понимаю, что презентации не хватает глубины.

— Ваш «минимализм», — оборачиваюсь к Дмитрию, тычу кончиком маркера в эскиз, — выглядит как незаконченный скетч. Где мощь? Где вертикаль? Я не продаю коробки из-под обуви.

Дмитрий кладет блокнот на стол. Поворачивается ко мне, чтобы возразить, а я вижу рисунок, который он набросал карандашом на чистой странице.

Сердце подскакивает к кадыку, потом падает в живот.

— Стоп. Это кто? — смотрю на женский портрет полу анфас. Горло сжимается, голос становится сиплым.

— Милана Романова. Наш новый менеджер. Вы с ней позавчера говорили, — недоуменно приподняв брови, отвечает Дмитрий.

Отмечаю взглядом характерную линию брови: чуть приподнятую у виска, точь-в-точь как…

Нет! Не вспоминать! Не думать! Не сейчас…

— Почему именно ее рисуете? — понимаю, что задаю совсем не те вопросы, но иначе не могу. Сердце все еще не на месте, а пульс стучит в ушах.

Дмитрий пожимает плечами, снова берет карандаш, добавляет тени под скулой.

— Лицо запоминающееся. Будто постоянно носит маску. Вот эти морщинки у рта — от постоянного поджимания губ, — озвучивает задумчиво.

«Или от горечи», — мысленно возражаю я.

Вслух произношу совсем другое:

Феникс из стекла и стали

Лиза, Артур и Дмитрий возвращаются из «Небоскреба» со странными лицами.

— Что-то не так? Отказ? — переживаю я за клиента, которого лично нашла и уговорила познакомиться с командой «Пикселя».

— Нет, не отказ. Но надо работать, — бросает коротко Лиза, а Димка разглядывает меня еще более внимательно и задумчиво, чем раньше.

— Дима, не зависай, у нас времени до завтра! — окликает его Лиза.

Он встряхивается, мотает головой, будто после душа, и идет к ее столу. Они вместе утыкаются в монитор и начинают что-то обсуждать. Догадываюсь, что — рекламное предложение для «Небоскреба» и его владельца.

Возвращаюсь взглядом к своему монитору в намерении продолжить собственную работу. Натыкаюсь на прямой и пристальный взгляд Артура. Наш главный аккаунт сел на стул, который стоит впереди моего стола, задом наперед, облокотился на его спинку и смотрит на меня как на диковинное насекомое. Так, будто намерен поймать, проткнуть иглой и добавить к своей коллекции энтомологических находок.

— Что?.. — смущаюсь под этим изучающим взглядом.

— Откуда ты, говоришь, в Москву перебралась? — вопросом на вопрос отвечает Артур.

— Из Яснодара, — называю областной центр, из которого вылетала на самолете вместе с сыном.

Так рекомендовала мой куратор. Сказала, все равно, если будут искать, то обнаружат, что я проходила регистрацию в тамошнем аэропорту.

— Придется тебя, Милана, срочно натаскивать на работу с ВИП-клиентами, — без перехода, в лоб сообщает Артур.

— А как же… кто обзванивать будет?.. — теряюсь я.

К новой, повышенной ответственности я не готова. На холодных звонках только-только осваиваться начала.

— Раскидаем, как всегда, по всем, кроме Светланы Аркадьевны, — небрежно отмахивается Артур. — Думаешь, как мы до тебя справлялись?

Пожимаю плечами: я об этом не думала. Своих забот хватает.

Тем временем Лиза и Дима начинают о чем-то спорить.

— Иди, послушай, что старшие коллеги обсуждают, — кивает в их сторону Артур. — Ты должна быть в курсе. Вдруг Максим лично тебе вопрос задаст завтра на презентации.

Неохотно встаю со своего места, робко подхожу к столу копирайтера.

Дмитрий встает, приносит для меня стул.

— Не стой над душой, — бросает чуть раздраженно. Потом вспоминает. — Ты ведь на дизайнера училась?

— Да, но я же… по одежде, — тяну неуверенно.

— Ничего. Понятие о текстурах и фактурах имеешь. Изучай. — Он придвигает мне планшет, на экране которого открыта папка, озаглавленная как «Небоскреб».

В ней — информация о самой компании, об отдельных домах и о целом жилом комплексе, возведенном с ее участием. На первой странице — фотография генерального директора и его ФИО: Максим Леванович Белый.

Максим. Макс. Отец моего сына.

Сердце срывается в панический галоп. Пульс зашкаливает, долбит отбойником по ушам. Воздуха не хватает. В глазах мелькают мушки. Роняю планшет обратно на стол, вскакиваю, бегу к кулеру за холодной водой. Могла бы — засунула бы под этот маленький краник голову. Но приходится довольствоваться тем, что есть. Набираю воды в бумажный стаканчик, осушаю его в пару длинных глотков.

Паника отступает, но совсем немного. Набрав еще стакан, возвращаюсь к планшету.

— Ты какая-то бледная, — отмечает Лиза.

— Не выспалась, — вру я. — Не привыкла… на новом месте.

— Угу. — Всем своим видом Лиза показывает, что не верит ни единому слову. Но расспросы прекращает, и я выдыхаю с облегчением.

Снова смотрю на экран планшета. Первый шок прошел, зрение прояснилось, и теперь я в состоянии рассмотреть фотографию Максима более пристально.

Он… возмужал. Заматерел. Взгляд стал жестче, подбородок — тверже. Макс выглядит еще более мужественным и харизматичным, чем пять лет назад. Модная щетина делает его старше своих лет. Вертикальные морщинки между бровей добавляют брутальности слишком журнальной внешности. И только я знаю, какой трус и подлец прячется за этим привлекательным образом!

Смахиваю страницу со сведениями о нем, не читая. Ничего не знаю о том, как он жил после меня, и не хочу знать!

Погружаюсь в изучение материалов по компании «Небоскреб». С удивлением понимаю, что она на грани банкротства и очень нуждается в хорошем контракте, чтобы выбраться из кризиса.

Слышу краем уха, как Дима спрашивает у Лизы:

— Вот ты объясни мне, как копирайтер, о какой вертикали говорил этот Белый? Мощь — это всегда что-то приземистое, фундаментальное…

— Можно? — тянусь за другим планшетом.

Презентацию, созданную «Пикселем», я еще не видела.

Зато прекрасно помню вкусы Максима. Он ведь и меня заметил неслучайно. Пришел на выставку батика, заинтересовался моими работами, подошел, представился… и завертелось.

Тру виски, прогоняя наворачивающиеся слезы и ненужные воспоминания. Просматриваю созданные Димкой макеты. Дома на них похожи на смятые обувные коробки. Слишком небрежно. Так, будто рисовали карикатуру. Понимаю, что для рекламы небоскребов это и в самом деле не годится.

Стильный look

После утверждения моей концепции коллектив рассыпается по рабочим местам. Дима дорабатывает изображения, делает их объемными для одних материалов и плоскими ― для других. Лиза, заряженная кофеином и цинизмом, строчит как из пулемета, рождая текстовые креативы. А я надеваю гарнитуру и звоню следующему абоненту из списка Артура.

За час до конца рабочего дня Артур машет мне рукой, приказывая освободить уши.

― Презентация готова. Дима и Лиза введут тебя в курс дела: что говорить, на чем акцентировать внимание. Жаль, не успели прокачать тебя по отработке возражений, хотя… ― он хитро щурится, ― кое-что придумаем на ходу.

Следующий час пролетает в бешеном ритме. Я заучиваю презентацию до автоматизма. Ткни меня носом в любой слайд, и я выпалю все, что придумала Лиза. Артур устраивает импровизированный мозговой штурм: он, Лиза и Дима по очереди придумывают возможные каверзные вопросы Максима, тут же сочиняют ответы и требуют, чтобы я их запомнила.

Я послушно повторяю все, что мне велят, а про себя думаю, что главным вопросом может стать не содержимое презентации. Узнает ли меня Максим? Если нет ― все будет просто. Я сумею скрыть свое смятение. За четыре года жизни с мужем-тираном у меня появилась просто-таки стальная выдержка, и такая же маска.

Но что будет, если Максим станет настаивать на том, что узнал меня? Что мне тогда делать? Как себя вести? Как скрыть свою личность ― и то, что у меня от него сын? Рассказывать предателю о своем маленьком солнышке у меня нет никакого желания!

― Милана! Тук-тук! Ты совсем в домике? ― Лиза щелкает у меня перед носом пальцами, выдергивая из тягостных раздумий.

Моргаю, с трудом фокусируя взгляд.

― Что повторить? ― спрашиваю автоматически.

― Ничего. Утром пробежимся по материалу, и в бой. Слушай, у тебя вообще есть деловой костюм?

― Н-нет… ― Я растерянно хлопаю ресницами. Такого вопроса никак не ожидала.

― Как же ты в офисе работать собиралась? ― закатывает глаза к потолку Лиза, и тут же сама себе отвечает. ― Ну да, ты же не по собеседованию пришла…

― Мне сказали, дресс-код свободный, ― пропускаю мимо ушей ее колкость. По сути, так оно и есть. Устроилась по блату. Но я такого блата врагу не пожелаю… ― Могу летние брюки надеть и блузку.

Те самые, в которых прилетела в Москву. Они уже выстираны и висят на балконе. Надо бы отгладить вечером.

― Не прокатит. Денег на обновки, как я понимаю, тоже нет? ― Лиза приподнимает рыжие брови, смотрит на меня, как на нерадивую ученицу.

Молча пожимаю плечами. Деньги есть, но в обрез, только на самое необходимое.

― Поня-атно, ― тянет Лиза. ― Собирайся, поедем тебя одевать. Да не шарахайся так, костюмчик напрокат добудем. И прическу поправим, а то выглядишь, будто сама себя стригла в темноте.

Опускаю голову, прикусываю губу: Лиза попала в точку! Вообще, мои коллеги какие-то слишком наблюдательные и проницательные. Или нормальный коллектив и должен быть таким? Не знаю... Опыта работы в команде у меня нет. Не успела нажить.

Впрочем, волнует даже не это.

― Мне сына из садика забрать нужно, ― выдыхаю с тревогой.

Последнее, что мне нужно, так это чтобы Тоша сидел со сторожем, гадая, куда запропастилась мама. Он и так в чужом городе, среди незнакомых людей. Даже адрес новый еще не запомнил!

― Заберем, ― кивает Лиза. ― Надеюсь, он у тебя не нытик? Терпеть не могу вечно ноющих и истерящих спиногрызов!

― Нет. Антон ― не плакса, ― уверяю я.

И мы с Лизой едем за Антошей на ее машине. Желтый юркий фольксваген гольф срывается с места с ревом гоночного болида. Я стискиваю зубы и часто дышу носом, чтобы не пищать от страха.

Лиза включает «This Charming Man» и хохочет:

― Подгузники забыла надеть?

За Антоном иду одна: Лиза остается ждать в машине.

― Что я там не видела? ― кривит губы и делает музыку еще громче, чтобы заглушить несущиеся с прогулочных площадок детские визги.

Сын собирается быстро: в садике его приняли неплохо, но все равно со мной ему лучше. Спокойнее.

― Мы сейчас поедем кататься с тетей Лизой на ее желтой машине, ― предупреждаю его. ― Ты будешь хорошим мальчиком, и постараешься сидеть тихо и ничего не трогать, ладно?

― А то она рассердится и будет кричать? ― настораживается Тоша, и у меня сжимается сердце: он в каждом взрослом видит потенциальную угрозу.

― Нет. Просто если что-то сломаешь, у нас нет денег на ремонт, ― стараясь, чтобы голос не дрожал, успокаиваю его.

Подходим к машине. Открываю заднюю дверцу, пропускаю в салон Антона и сажусь рядом с ним сама.

― Ды-авствуйте, ― говорит мой вежливый мальчик.

Букву «р» он вечно проглатывает. Точнее, в его исполнении она звучит как что-то среднее между «г» и «ы».

― Привет-привет, ― Лиза смотрит на него, как на бомбу замедленного действия.

Детского кресла у нее, разумеется, нет, и я пытаюсь пристегнуть сына взрослыми ремнями. Лиза наблюдает за нашей возней со сложным выражением лица: раздражение на нем борется с пониманием и даже, кажется, сочувствием.

Максим Белый. Презентация

Команда «Пикселя» появляется ровно в назначенное время. В очередной раз радуюсь их пунктуальности.

― Направь их в конференц-зал, подойду через десять минут, ― бросаю секретарю по телефону и возвращаюсь к беседе со старым подрядчиком.

Тот юлит, пытается что-то скрыть. Понимаю, что придется отправить на стройку, которую заморозили прежние владельцы «Небоскреба», экспертов. Есть подозрения, что материалы подрядчик закупил классом ниже положенных, а разницу уже успел определить себе в карман.

От этой неприкрытой наглости разбирает злость. Вот не умеют некоторые работать честно! Так и норовят урвать лишнего, не считаясь с последствиями. А ведь последствия могут быть самыми трагическими!

Закончив разговор прозрачными намеками на предстоящую проверку, делаю глоток остывшего кофе и направляюсь на презентацию. По пути оставляю на столе секретарши полупустую чашку: пусть убирает.

В конференц-зале суетятся мои вчерашние знакомые: Дима, Артур, Лиза. Они настраивают проектор, раскладывают на столе эскизы. Еще одна молодая женщина стоит ко мне почти спиной и просматривает материалы на экране планшета. Догадываюсь, что это та самая Милана Романова, которую я так надеялся увидеть.

Что же. Я своего добился. Смотрю. Фигура Миланы не кажется мне знакомой. Та, о ком я вспомнил, беседуя с ней, была плотнее. Стройной, но не худышкой, как Милана, и вела себя куда более раскрепощенно. У Миланы слишком прямая спина и напряженные худенькие плечи. Тонкая шея подчеркнута короткой пышной прической из мелких вьющихся локонов цвета темной меди.

― Здравствуйте, ― произношу громко, чтобы привлечь всеобщее внимание. ― Готовы?

― Максим! ― тут же поднимает голову Артур.

Он снова в розовой рубашке. Видимо, у него их несколько. Артур идет мне навстречу, протягивает руку для приветствия. Следом подходит Дмитрий. Я здороваюсь с ними, почти не глядя. Слежу за Миланой ― прямо, не скрываясь.

При звуке моего голоса ее спина становится еще прямее. Она медленно, будто опасаясь уронить, кладет планшет на стол, плавно оборачивается. Встречается со мной взглядом. На ее лице совершенная безмятежность. В глазах ― ни тени узнавания. Смотрит так, будто видит впервые.

― Здравствуйте, ― произносит сдержанно.

А я чувствую толчок в грудь. Будто кобыла копытом лягнула. В глазах ― световые вспышки, от которых на пару мгновений слепну. Разве могут быть два совершенно чужих человека настолько похожи?! Нет, я бы не сказал, что Милана ― сестра-близнец моей потерянной любви ― Аксиньи.

У Миланы тоньше лицо, острее скулы, ровнее и темнее брови. Впрочем, что я знаю о том, какого цвета и какой формы эти брови на самом деле? Девушка явно их выщипала и покрасила. Но глаза и губы ― они те самые, знакомые до боли. До судорог в пальцах, которые сжимаются на спинке стула, давая мне дополнительную точку опоры.

― Синичка… ― произношу едва слышно. Так я называл Аксинью в моменты особой близости. Так зачем-то называю Милану.

― Простите? ― Темная бровь идеальной формы слегка поднимается. Больше на лице женщины не вздрагивает ни один мускул.

― Птичка. ― Хриплю, глядя на нее исподлобья. ― За окном пролетела.

― У нас все готово, Максим, ― не дает возникнуть неловкой паузе Артур.

Выдвигаю для себя тот самый стул, на который опираюсь. Падаю на него, делаю вид, что так задумано.

― Начинайте, ― даю отмашку и тянусь за бутылкой с водой. Хорошо, что она тут, в конференцзале, всегда есть на случай экстренных совещаний.

Милана становится рядом с Лизой. Включает показ первого слайда.

На белом экране возникает изображение, которого я никак не ожидал. Не мог себе представить. Небоскреб, подавляющий своей мощью и величием, показан снизу. Я вижу его жесткие ребра, уходящие вверх и постепенно сближающиеся. Вижу два крыла, окруженных строительными лесами, которые кажутся прутьями полуразрушенной клетки…

― Проект «Феникс», ― звучит такой знакомый и такой холодный голос. ― Подходит для продвижения на рынке офисной недвижимости…

Милана говорит размеренно, ровно ― чувствуется, что материал выучила наизусть. Слайд сменяется слайдом.

― Офисы компании «Небоскреб» ― взлетная площадка для вашего бизнеса! ― этот слоган попадает точно в цель.

Мне нравится концепция, подача, способность команды «Пикселя» меньше чем за сутки принести совершенно новое предложение ― яркое, смелое, оригинальное!

И нравится эта ледяная королева с волосами темной меди, которая так похожа на мою единственную любовь, которую пять лет назад мне пришлось оттолкнуть собственными руками.

― Вы рисуете, Милана? ― спрашиваю я, интуитивно догадываясь, что вовсе не арт-директор ― автор концепции. Слишком свежо для заезженных шаблонов строительного маркетинга. А Дима ― матерый профи, который хорошо знает тренды и привык следовать им, а не создавать новые.

― Простите? ― снова приподнятая бровь и лед в синих глазах. Сейчас ― слишком ярких, будто Милана надела цветные линзы.

― Милана рисует. Этот проект почти целиком ― ее заслуга. ― Дмитрий догадывается, куда я клоню, и идет ва-банк. Соображает, что лучше сейчас не пытаться присвоить себе чужие успехи.

Максим Белый. Неслучайный визит

Три дня. Ровно столько времени уходит на то, чтобы разорвать контракт с жуликом-подрядчиком, выбить из него компенсацию и найти нового поставщика. Три дня, в течение которых я не вижу Милану, но она не выходит у меня из головы ни на секунду.

По вечерам, когда офис пустеет и только мерцание монитора освещает мой кабинет, я наливаю виски и листаю соцсети. Ищу ее странички. Только в «Одноклассниках» профилей с таким сочетанием имени и фамилии ― почти две тысячи.

Понимаю, что, даже если буду просматривать их по сотне за вечер ― потрачу почти месяц на занятие, которое может не дать никакого результата. А ведь мое время стоит дорого! Но сдаваться не в моих правилах. Начинаю думать о том, кому бы делегировать задачу по поиску следов прошлой жизни Миланы.

Сегодня, получив от «Пикселя» правки по проекту «Феникс», я не выдерживаю и еду к ним без предупреждения. Повод вполне убедительный: «Ехал мимо, решил обсудить детали лично».

Офис встречает меня тишиной и пустотой: у них обеденный перерыв. Только офис-менеджер, женщина лет пятидесяти с жестким взглядом, расхаживает между столов, протирая пыль и пополняя запасы канцелярии.

― Можно увидеть Милану Романову? — спрашиваю, делая шаг вперед.

― …а вы ей кто? ― строго хмурится на меня женщина.

― ВИП-клиент. Максим Белый. ― Лезу в карман за визиткой.

Но офис-менеджер, похоже, обо мне наслышана.

― Не надо! ― машет она на меня руками. И тут же сдает коллегу. ― Милана в бухгалтерии, со Светланой Аркадьевной чаи гоняет.

В ее тоне — явная ревность. Я улыбаюсь, пробуя сыграть на этой струне.

― Ох уж эти мне любимчики начальства, правда?

Женщина быстро отворачивается.

― Не вижу ничего плохого в приятельских отношениях между коллегами, если они не вредят общему делу.

― А где кабинет Светланы Аркадьевны? ― спрашиваю у спины.

― Как выйдете, вторая дверь налево. ― Она так и не оборачивается.

Мне и не нужно. Я видел достаточно, чтобы знать, кого будет несложно разговорить в случае необходимости. Беда в том, что Милана в «Пикселе» новенькая, ее фото еще даже не появилось на корпоративном сайте, а коллеги, даже самые любопытные, пока не слишком осведомлены о ее жизни.

Милану и в самом деле нахожу в кабинете бухгалтера. Кабинет маленький, заваленный стопками бумаг.

Милана жует сэндвич с огурцом и салатом, запивая его дешевым кофе из автомата. Светлана Аркадьевна ― массивная, внушающая уважение одним своим видом, ― угощается кремовым пирожным.

Мое появление производит эффект взорвавшейся петарды. Милана роняет остатки сэндвича и вскакивает, едва не опрокинув свой кофе. Бухгалтер оборачивается к двери, недовольно смотрит на меня поверх очков в дорогой оправе:

― Вам кого?

— Это Вип-клиент, Максим Белый, ― представляет меня Милана своей старшей подруге.

И в этом выборе приятельниц я снова узнаю Аксинью: она всегда прекрасно ладила со старшим поколением, причем часто с теми, кого остальные опасались и считали монстрами.

— И что привело вас в наш скромный офис лично? Проблемы с договором? — Бухгалтер изучает меня с прохладным любопытством. Лебезить передо мной она явно не намерена.

— Нет, просто хотел обсудить детали проекта с дизайнером, — киваю в сторону Миланы.

Та стоит, будто приговоренная, сжав руки перед собой.

— Стаканчик я уберу, — вдруг говорит Светлана Аркадьевна, и Милана слабо улыбается ей в ответ.

Выходим в коридор. Смотрит на меня, как кролик на удава.

― Так чем я…

― Откройте проект. Покажу на изображениях, ― предлагаю миролюбиво.

Милана проходит к своему рабочему месту, садится перед монитором. Нарочно не сажусь рядом, а нависаю над ней, подавляя ростом и авторитетом.

— Вот здесь, ― показываю на логотип. ― Мне кажется, строительные леса перегружают изображение… Может, лучше превратить их в стилизованную надпись? Кстати, где вы учились?

Милана зависает. Несколько мгновений думает, и я не могу определить: то ли она обдумывает мое предложение, то ли не может вспомнить название учебного заведения, которое закончила.

― В Ярославском текстильном техникуме, ― наконец, неуверенно произносят ее губы, а я снова превращаюсь в озабоченного самца, все мысли которого об одном: как впиться в эти сочные губы, истерзать их до сладких стонов…

― Пришлите мне копию диплома. ― Не прошу: требую.

Милана еле заметно вздрагивает. Но, к счастью, даже не догадывается, что имеет полное право отказать.

― Х-хорошо… ― отвечает с запинкой. И добавляет. ― Я передам ваши пожелания арт-директору.

Я выпрямляюсь и нечаянно роняю с края стола блокнот. Он открывается на странице с наброском. На рисунке мальчик лет пяти играет на ковре с машинкой. Хрупкая детская фигурка. Нахмуренные брови ― и явное сходство с самой Миланой.

Ностальгия

После незапланированного визита Максима в офис «Пикселя» проходит четыре дня: два будних и два выходных. Первые наши с Антошей выходные в Москве. Я трачу их на то, чтобы сделать уборку в квартире, пробежаться по ближайшим дискаунтерам и докупить кое-что из одежды и по хозяйству.

Сын впервые оказывается в большом торгово-развлекательном центре и с удовольствием проводит время в детской игровой зоне: барахтается в бассейне с шариками, прыгает на батуте, бегает по лабиринтам и участвует в играх, которые проводит аниматор. Его радостные впечатления ― лучшее, что было в моей жизни за последние годы.

В понедельник сын идет в сад, а мы прежним составом снова отправляемся в «Небоскреб» с отчетом о проделанной работе и презентацией нового этапа. Можно было бы передать все материалы по почте, но господин Белый требует личную встречу. Разумеется, ВИП-клиенту все потакают.

Когда приходим в конференц-зал, замечаем новшества: по стенам развешаны карандашные наброски и эскизы. Артур и Лиза начинают раскладывать материалы, а мы с Дмитрием подходим к экспозиции. Я рассматриваю один эскиз за другим и чувствую себя все более странно: мне кажется, что неизвестный автор этих работ скопировал мой стиль.

Потом среди набросков замечаю один, который совершенно точно рисовала сама. Тогда, в прошлом. Еще когда в моей жизни не было самой большой боли ― предательства любимого мужчины, и самого большого счастья ― моего сына.

Сердце подпрыгивает в груди, сбивается с ритма. Невольно подношу руку к горлу. И, будто нарочно, в этот момент появляется Максим. Входит, практически врывается в зал размашистым шагом, здоровается сразу со всеми и встает между мной и Димой.

― Еще одна моя задумка на будущее. Подумываю назвать этот концепт «Ностальгия». Кстати, художница, которая рисовала эскизы, родом из Ярославля. Не знаете ее, Милана?

Молчу. Долго. Не могу сообразить, как мои работы могли оказаться у неведомой художницы из города, где я никогда не была. А вот у Максима они могли сохраниться. Он любил фотографировать мои наброски на телефон: говорил ― для вдохновения.

Неужели он не стер их, не удалил? Но к чему эта экспозиция? Для чего он перемешал мои эскизы с чужими, копирующими мой стиль?

― Боюсь, мы не знакомы, ― придумываю самый вежливый нейтральный ответ, на который способна. Голос дрожит.

Страшно оглянуться на Максима, встретиться с ним взглядом. Мне кажется, он все поймет. Прочитает по лицу, что я узнала свои рисунки.

― Вау, Максим и сам мог бы в рекламе работать! ― К нам подходит Артур, с искренним восхищением разглядывает экспозицию. ― Очень перспективный концепт, особенно для жилищного сектора. Люди любят поностальгировать, ощутить себя в прошлом ― знакомом, безопасном…

…Я бы тоже хотела ощутить себя в безопасности. Но Максим Белый прилагает все усилия, чтобы лишить меня даже того относительного спокойствия, которое я обрела, когда оказалась вдали от бывшего мужа, и вышла на работу. Стоит у меня за плечом ― почти вплотную, дышит в шею, окутывает своим теплым запахом с нотками дерева и мха.

Я не могу даже обернуться: обязательно столкнусь с ним при малейшем движении, уткнусь носом в грудь, и…

Воспоминания накатывают бурным потоком, грозят погрести под собой. Когда-то это казалось таким правильным и естественным ― прижаться всем телом к этому мужчине, обвить руками его шею, прильнуть губами к твердому подбородку, который к вечеру становился колючим…

― Что ж, давайте посмотрим, на каком мы этапе, ― Максим все же отступает, и я с облегчением втягиваю воздух полной грудью: оказывается, пока он стоял вплотную, я почти не дышала!

Медленно оборачиваюсь и замечаю внимательный задумчивый взгляд Лизы. Кажется, она начинает что-то подозревать. Чувствую, мне не избежать расспросов!

Презентацию на этот раз ведет она. Максим сидит во главе стола, мы с Димой ― по одну руку от него, Артур ― по другую. Мне удалось повернуть все так, чтобы Дима оказался к Максиму ближе. Но это не слишком спасает: я все равно постоянно ощущаю на себе внимание нашего ВИП-клиента, замечаю его короткие быстрые взгляды.

― А что скажет дизайнер? ― то и дело задевает он меня, вовлекает в обсуждение. ― Как бы вы улучшили это изображение, Милана?

Приходится отвечать. Бороться с бурлящими эмоциями и успевать сообразить, чего хочет от меня Максим, каких ответов ждет. Чувствую себя школьницей, которую назойливый преподаватель то и дело поднимает с места, требуя ответов на каверзные вопросы.

Наконец, эта пытка завершается. Первый этап принят, план второго ― согласован.

― Кстати, ― Максим не спешит нас отпускать. ― Время уже за полдень, у нас на втором этаже отличный ресторан с обеденным меню. Предлагаю спуститься…

― Простите, Максим, у меня на этот час другие планы, ― тут же открещивается Дима.

― У нас, ― поправляет его Лиза. ― Ты забыл, что мы на одной машине?

― А мы ― на другой, ― подмигивает мне Артур и, кажется, планирует согласиться на обед с Белым.

― Но ты нам нужен. Срочно. ― Обрывает его Лиза, хватает за локоть и тащит за собой к выходу. ― Максим, мы оставим вам Милану. Может, в более неформальной обстановке обсудите детали нового концепта…

Обед с привкусом прошлого

Ресторан «Элегия» впечатляет — и ценами, и интерьером. Максим кладет руку мне на талию — ровно на том уровне, где дозволено правилами этикета. Но его большой палец пару раз легонько поглаживает мою спину. Это можно посчитать намеком, а можно сделать вид, что его жест остался незамеченным. Я выбираю второе.

Максим ведет меня к угловому столику у окна, на котором стоит табличка «Зарезервировано». Разумеется, он и тут ВИП-клиент! Усаживает на узкий диванчик и устраивается рядом. Наши бедра почти соприкасаются. От его тела идет жар, и я начинаю плавиться от этого тепла — когда-то желанного и родного.

Пока ждем официанта, успеваю немного оглядеться: стеклянные стены с видом на Москву, белоснежные скатерти, слишком громкое тиканье хрустальных часов за стойкой… Почти пафосно, но все же по-деловому. Очень соответствует месту и посетителям. В том числе — Максиму Белому. Но не мне.

— Что вам предложить? — Милая девушка в стандартном наряде «белый верх, черный низ» подает нам папки с меню.

Максим, даже не глядя в него, уверенно начинает диктовать:

— Воду с лимоном, утиную грудку с вишневым соусом, картофельное пюре…

Каждое его слово все глубже окунает меня в прошлое. Начинает казаться, что и не было этих пяти лет разлуки. Не было неудачного брака, бегства от мужа-тирана…

Кровь отливает от лица, в ушах шумит от невыносимо острых эмоций. Максим помнит все: мою нелюбовь к сокам, наше первое свидание, когда он уговорил меня попробовать утку. И теперь он внимательно следит за мной. За тем, как мои подрагивающие руки пытаются удержать выскальзывающее из немеющих пальцев меню.

Я снова не смею поднять на него взгляд, встретиться с ним глазами.

— Что будет дама? — смотрит на меня официантка.

— Суп-пюре из брокколи, — выбираю то, что никогда не заказала бы в прошлой жизни, хотя ничего против брокколи не имею. — Равиоли с творогом и шпинатом. И… воду с лимоном.

Заставить себя пить соки — выше моих сил, даже если это выдаст меня с головой.

— Вы разлюбили утку, Милана? Раньше вы… — Максим обрывает себя на полуслове.

— Я — вегетарианка, — лгу, не поморщившись.

На самом деле, у Антоши аллергия на мясо птицы, так что я навсегда исключила этот продукт из нашего с ним рациона.

— Может, бокал вина? — предлагает Максим.

Я не знаю, чем является этот вопрос: проверкой? Простой данью вежливости? Искренним желанием побаловать меня и немного снять напряжение между нами?

— Мне еще возвращаться в офис… — качаю головой.

— Вы поедете на такси, Милана. К тому же, я попрошу принести нам самое легкое вино, от которого вы вряд ли всерьез опьянеете, — продолжает настаивать Максим.

— Тогда полбокала, — уступаю я.

Официантка, получив заказ, уходит, но очень скоро возвращается с уже наполненными бокалами и тарелкой с сырно-фруктовой нарезкой.

— Комплимент от заведения, — поясняет в ответ на мой недоумевающий взгляд.

Как только она уходит, Максим берет свой бокал и смотрит через него на свет.

— Знаете, Милана, в Москве есть один винный бар… Не из тех, что в справочниках для туристов, — задумчиво тянет он. — Под аркой на Солянке. Там до сих пор подают грузинское «Саперави» 2010 года — того самого, что пенилось в стаканах у фонтана на Патриарших…

— Там больше нет фонтана. Его снесли в… — резко замолкаю, осознав свою ошибку: Милана, недавно прибывшая в Москву, не может знать таких тонкостей.

Хватаюсь за стакан с водой, делаю небольшой глоток.

Максим медленно кивает, глядя на мои губы и след помады на стекле.

— Можно? — протягивает руку, забирает стакан, подносит к своему рту так, чтобы прикоснуться к следу моих губ. Тоже отпивает глоток.

Теперь кровь, разогревшись от пары глотков вина на пустой желудок, возвращается приливом к щекам. Я чувствую ее жар и догадываюсь, что выгляжу красной, как вареный рак.

Объяснений для своей осведомленности не нахожу. Но Максим и не требует.

— Попробуйте свой суп, Милана, — предлагает он, кивая на супницу, которую ставит передо мной официант.

Беру ложку, приступаю к еде. Вспоминаю прилипчивую рекламу с призывом жевать, а не говорить. Думаю о том, что в моем случае лучше было бы совсем онеметь: слишком легко я ведусь на провокации Белого. Слишком часто выдаю себя. Он, похоже, уже почти уверен, что я не Милана, а Аксинья, но отчего-то медлит с разоблачением, ведет непонятную игру.

Ему приносят утиную грудку, мне — равиоли.

— Может, все же попробуете кусочек? Вдруг я сумею убедить вас, что отказ от мяса — не самое удачное решение для молодой женщины, ведущей активный образ жизни? — Максим отрезает кусочек грудки, обмакивает ее в вишневый соус и подносит вилку к моему лицу. Не вплотную, но так, чтобы я без труда могла дотянуться.

— Спасибо, нет. — На этот раз отвечаю твердо: я обязана показать Белому границы, которые не следует переступать. А его жест — он слишком… интимный. Предполагает близость, которой между нами давно нет и больше не будет.

Милана

Мне нечасто приходилось ездить на такси, особенно по Москве. И лучше бы я обошлась без него в этот раз. За пять лет моего отсутствия столица словно раздулась от машин — их стало на порядок больше. Разноцветные потоки металла заполонили все улицы, и теперь мы застряли в бесконечной пробке.

— Это на час, не меньше, — равнодушно бросает водитель, постукивая пальцами по рулю.

Я сжимаю клатч и не знаю, что делать. С одной стороны, мне разрешили воспользоваться такси. С другой — если мы будем ползти так еще час, в офис «Пикселя» я попаду только к концу рабочего дня.

Принимаю компромиссное решение и набираю номер своего руководителя, Артура.

― Слушай, мы тут в пробке. Водитель говорит, что это надолго. Может, мне попробовать добраться на метро и автобусе? ― прошу совета.

Артур несколько секунд молчит, потом осторожно уточняет:

— Есть что срочное по итогам встречи с Белым?

― Нет, — отвечаю честно.

― Тогда считай, что у тебя сегодня короткий день. Езжай домой. Подумай над вторым этапом проекта — если появятся идеи, сделай наброски. Завтра обсудим.

Расплачиваюсь с таксистом за отрезок пути, покидаю раскаленное летним солнцем нутро серой «Калины», ныряю в прохладу метро. Радуюсь, что смогу забрать сына из садика пораньше, погулять с ним на детской площадке рядом с домом.

В вагоне удается занять свободное место. Тут же достаю телефон и открываю социальные сети. Мой профиль — фальшивка: имя любимой актрисы, самая распространенная фамилия, а вместо фото — безликая девушка, сгенерированная нейросетью. Никто не догадается, что это я.

С этого аккаунта проверяю страницы жен коллег Николая. Зачем? Наверное, чтобы убедиться, что там, в Златокаменске, все тихо. Что Николай по-прежнему беспробудно пьет, не вспоминая о беглой жене.

Но надежды рушатся в одно мгновение.

На странице одной из жен вижу нашу с Антошей фотографию, сделанную почти год назад в деревенском доме родителей бывшего мужа. Отдых на природе: юбилей свекра. Шашлыки, водка, мужской гомон. На том празднике жизни я была лишь прислугой — «подай-принеси».

Хорошо, что за это время сын заметно вытянулся, из милого пухляка превратился в тощего мальчонку. Узнать его по фотографии почти невозможно, особенно теперь, когда я сбрила наголо его светлые кудряшки.

Но сердце все равно сжимается от страха, когда вижу объявление:

«Внимание, розыск!

Помогите вернуть жену и ребенка!

Пропали из квартиры в мае. Возможно, вывезены в другой город.

Любая информация по телефонам…»

Ниже номера телефонов ― Николая, его матери, его начальника ― того самого, который когда-то работал в органах и сохранил там связи.

Сердце сжимается от страха: что, если кто-то видел машину, которая увезла нас, запомнил номера? Что, если найдут женщину, которая сидела за рулем этой машины, выйдут на моего куратора?

Нет! Нет-нет-нет!

Нас не найдут. Не посмеют тронуть тех, кто дал мне шанс на свободу!

Отключаю экран смартфона, прячу его в клатч, сижу с закрытыми глазами, пытаясь выровнять дыхание и справиться с внутренней дрожью.

И тут в голову приходит безумная мысль: в крайнем случае я могла бы попросить помощи у Максима. У него и его отца — связи, влияние. Но какой будет цена? Чего он захочет взамен? Я не знаю этого Максима. Да и старого, как выяснилось, не знала, иначе его предательство не стало бы таким ударом.

Впрочем, если другого выхода не будет, я лучше откроюсь Максиму и расскажу ему о том, что у него есть сын, чем позволю чудовищу ― бывшему мужу ― снова загнать нас в клетку.

Разумеется, мне бы и в голову не пришло искать Максима первой, но судьба зачем-то столкнула нас снова. А сам Максим разрушил мою уверенность в том, что он забыл меня ― Аксинью. Сегодня я убедилась: не забыл. Пока не знаю, что с этим делать. Но одно ощущение греет: моя судьба ему небезразлична.

С этой мыслью выхожу из метро, сажусь на автобус и через несколько остановок оказываюсь у детского сада.

Антон уже на улице с группой. Увидев меня, он кричит «Мама!» и бежит, раскинув руки. Ловлю его, прижимаю к себе, вдыхая знакомый сладкий запах детских волос. Здороваюсь с воспитательницей и забираю сына.

Мы идем, держась за руки, по залитым солнцем улицам, любуемся высокими красивыми домами, зеркальными фасадами и нарядными витринами. В городе, из которого мы сбежали, ничего подобного нет. Сын вертит головой по сторонам, засматривается на автомобили, рассказывает, как прошел его день.

Смотрю на Антошу и вижу, как с каждым днем он все больше оживает, становится все смелее, его лицо все чаще озаряет радостная улыбка, открытая и доверчивая ― такая, какой я, кажется, еще никогда у него не видела.

Любуюсь этой улыбкой и понимаю: я все сделала правильно. Антон не скучает по отцу-извергу, которого боялся. Наоборот, он расцветает, выпрямляется, как цветочек в заботливых руках умелого садовода.

Мы заходим в магазин, покупаем продукты. Немного гуляем на детской площадке. Я даже успеваю вспомнить о проекте и придумать пару новых идей.

Кофе с осадком

Кофеварка шипит, выпуская струйку пара. Я медленно подставляю свою чашку, используя этот момент, чтобы собраться с мыслями. Аромат свежего кофе смешивается с напряженной атмосферой на кухне.

Мне нужно решить, насколько можно довериться Лизе. Если бы речь шла только о Максиме, возможно, я бы и поделилась. Но одно откровение непременно потянет за собой другое. Придется признаваться, что я сбежала от мужа, который теперь разыскивает меня по всей стране. Кто знает, не поверит ли Лиза Николаю, который всегда умел выставить себя несчастной жертвой?

Поневоле вспоминаю слова куратора: «Чем меньше людей знает твою историю, тем безопаснее».

Пальцы сами сжимаются вокруг горячей чашки. Нет! Я не готова рисковать.

— Ну что, молчунья? — Лиза прихлебывает кофе, оставляя на белом фарфоре след помады цвета спелой вишни. — Или мне самой додумывать, почему Белый смотрит на тебя, как голодный волк?

Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Но вместо того, чтобы дрогнуть, одним глотком выпиваю кофе и резко ставлю чашку на стол.

— Какая разница, что он там себе думает? — Мой голос звучит четче, чем я ожидала. — Он платит — я работаю. Все, что было до этого — не твоя забота, Лиза.

Лиза медленно ставит свою чашку на самый край стола, будто проверяя мои нервы.

— Ого-го! — Она присвистывает, вытягивая губы. — Какие мы сегодня колючие... Ладно, не говори. — Ее палец скользит по запотевшему графину со сливками, оставляя неровный след на стекле. — Но если это угрожает проекту...

— Не угрожает! — перебиваю я, чувствуя, как гнев придает мне сил. — Я профессионал. Или ты сомневаешься?

За дверью внезапно раздается громкий смех Артура — неуместный в этом моменте, как кашель во время театрального представления. Мы обе вздрагиваем, на секунду отвлекаясь.

— Ладно. Поверю тебе на слово, — снисходительно пожимает плечами Лиза, но ее глаза говорят, что она полна сомнений, предположений и безудержного любопытства. — Кстати, Белый уже с утра прислал смс. Требует тебя на встречу завтра — якобы «уточнить концепт».

Я машинально готовлю себе новую порцию кофе. Забывшись, тычу в кнопку «двойной эспрессо». Чашка наполняется до краев. Первый глоток обжигает губы, второй оказывается горьким и пересоленным.

«Совсем как моя жизнь», — мелькает мысль. Я ловлю себя на том, что разглядываю темные разводы на дне. Они складываются в знакомый профиль. Николай? Максим? Или просто игра воображения?

— Можешь передать ему, если он снова позвонит тебе, что я все пришлю по почте. И... — выдыхаю раздраженно. — Он копию моего диплома затребовал. Будто мы в школе, а не в бизнесе.

Лиза едва не сбрасывает с края стола свою чашку. Быстро ставит ее в посудомойку. А когда оборачивается ко мне, ― я вижу на ее губах новую, колкую усмешку.

— Диплом? — она фыркает. — Ну да, конечно. «Ярославский текстильный», не так ли? — Ее взгляд становится острым, как луч прожектора. — Слушай, а ведь если он решит проверить...

— Проверить что? Что я три года училась шить фартуки? ― хмурюсь с показным недоумением. Похоже, напрасно я сболтнула Лизе о просьбе Максима…

— Не дури. — Лиза кладет в посудомойку капсулу с моющим средством. — У Белого-старшего связи в Минобразе. В прошлом году он так одного подрядчика уделал! Оказалось, тот «диплом» в переходе купил.

У меня перехватывает дыхание: мой диплом тоже поддельный. Неужели Максим докопается до правды? Ладно, Максим, а если его отец? А если об этом станет известно каким-нибудь блогерам или журналистам?.. Прощай, моя легенда!

…и свобода.

Наверное, я бледнею, потому что Лиза вдруг хватает меня за запястье, тянет к окну.

— Ладно. Раз уж ты решила играть в крутую шпионку... — Она достает телефон, листает контакты. — У меня есть знакомый. Проведет по базам любого учебного заведения. Но! Помогу, только если ты скажешь правду. Хотя бы о том, почему Белый так помешан на тебе.

— Я уже сказала — это не твое дело. ― Я вырываюсь из неожиданно крепкой хватки Лизы, отступаю к дверям.

Если выбирать, кому довериться... Максим, при всех его недостатках, никогда не встанет на сторону Николая. А больше мне от него ничего и не нужно.

— Ой, ну тогда извини, — Лиза саркастично ухмыляется, провожая меня острым взглядом. — Но мой знакомый внезапно уедет в отпуск. В Гималаи. Без связи.

Дернув плечом, вылетаю из кухни, стремительно несусь к своему рабочему месту. Вынимаю из сумки, в которой при желании можно спрятать целого слона, папку с набросками: накидала их утром, пока Антоша одевался и завтракал перед садиком.

— Милана! — Артур материализуется рядом, как джинн из бутылки. Хватает меня за локоть. — Димка рвет волосы над третьим вариантом макета. Иди спасай, ты же наша палочка-выручалочка!

Выдыхаю с облегчением. Пытаюсь улыбнуться. Киваю Артуру на папку, намекая, что мне есть, чем их порадовать. Разворачиваюсь к арт-директору. Тот мрачно вертит в руках карандаш.

Подхожу, смотрю на его стол. Перед Димой — отвергнутые эскизы с жесткой резолюцией Максима: «Банально. Переделать»

Милана

Не считая момента с допросом на кухне, который устроила мне Лиза, день оказывается не так уж плох. До обеда мы с Димкой в четыре руки колдуем над эскизами. Обедаю чашкой супа из пакетика и сэндвичем с огурцом в кабинете Светланы Аркадьевны. Бизнес-ланчи в кафетерии мне не по карману, а наша бухгалтер, брезгливо морща нос, называет общепит «рассадником инфекций». Так что мы, можно сказать, нашли друг друга.

Во время обеда обсуждаем с ней выращивание овощей в квартире. Мысленно прикидываю, что в съемном жилье можно разве что лук да петрушку выращивать — если хозяйка разрешит горшки на подоконник ставить.

После обеда возвращаюсь к холодным звонкам. Протоколы диалогов уже отскакивают от зубов, схемы работы с возражениями — как таблица умножения. Мой голос совсем не дрожит, даже когда на другом конце провода мне грубят или срываются на крик. Я знаю: даже если нападки кажутся личными, на самом деле они не имеют никакого отношения ко мне как к человеку. Зато многое говорят о собеседнике.

Когда рабочий день подходит к концу, и я начинаю собираться, ко мне подходит арт-директор.

― Сгрузил презентацию к завтрашнему дню на облако. Посмотри дома.

― Обязательно! ― обещаю Диме.

Забираю Антона из сада, замечаю, что у него разбита коленка.

― Что произошло? ― спрашиваю у сына.

Беру его за руку ― он морщится. Рассматриваю его ладошку и вижу, что кожа на ней ссажена.

― Бежал. Упал. ― Антоша не плачет от боли. Николай отучил. Кулаками и криками.

Подхожу к воспитательнице, требую объяснений, хотя знаю: дети — это вечные двигатели, вечно падающие с неокрепших ног.

― Играли в догонялки. Не уследила, простите! ― молодая воспитательница смотрит на меня с опаской, ожидая скандала.

Пара мальчишек, друзей Антона, которые подбежали, чтобы узнать, в чем дело, тут же подтверждают:

― Да! Мы играли!

― Не обижал вас Антон? ― Иду на хитрость, чтобы узнать, была ли какая-то ссора.

― Нет! Мы дружим! ― заверяют пацаны.

— Вот и хорошо! ― улыбаюсь с облегчением.

Идем с Антоном домой. Он отчего-то дуется.

― Что за кислая мина? — щекочу его.

― Почему ты подумала, что я Родика и Веньку обижал? ― Хмурит он белесые бровки.

― Я так не думала. Но хотела убедиться, что они не обижают тебя. И что ты ничего не скрываешь от меня.

― Я не скрываю, ― выпячивает подбородок Тоха.

— Вот и не скрывай никогда, ладно? Ты не должен терпеть, если кто-то начнет тебя задевать и обижать.

― Папа… Николай говорил, что в таких случаях надо давать сдачу… ― Антон смотрит на меня вопросительно: хочет убедиться, что я согласна. Что разрешаю ему защищать себя.

― Тут он прав, сынок. Себя надо отстаивать! ― подбадриваю я сына.

Тоха серьезно кивает, берет меня за руку и тянет вперед:

― Пошли, мам!

Для него вопрос решен, ответ получен, и он уже думает о другом.

Мне тоже удается выбросить из головы этот эпизод и сосредоточиться на другом. На ужине, на презентации, которую надо посмотреть, на деловом костюме, который так и висит у меня в шкафу: аренда затянулась. Надо бы его почистить и отгладить…

Вечер проходит в приятных домашних хлопотах. Ставлю готовиться паровые котлетки, вариться кашу: хозяйка квартиры оставила нам с Тошей мультиварку, в которой, оказывается, очень удобно готовить.

Пока ужин готовится, чищу аквариум: меняю фильтры, прочищаю сопло оксигенатора. Кормлю разноцветных обитателей этого хрупкого мира. Для более серьезного ухода через месяц должен приехать специалист.

Закончив с аквариумом, начинаю просматривать презентацию. Прерываюсь, чтобы поужинать и покормить Антона. Еще через час приходит время укладывать его спать. Мы ложимся вместе на диван, отключаем свет. Подсветка остается только над аквариумом. Он заменяет нам ночной светильник.

Тоша несколько минут смотрит на рыбок, потом засыпает.

Я изучаю слайды в смартфоне, делаю для себя пометки ― какие приходят идеи и ассоциации. Ближе к полуночи понимаю, что глаза слипаются, откладываю смартфон, съезжаю по подушке вниз и почти засыпаю…

Странный звук вырывает меня из поверхностного сна.

Треск!

Громкий, как удар хлыста.

Резко сажусь и распахиваю глаза, чтобы увидеть, как по передней стенке аквариума ползут ветвящиеся, будто молния, трещины. Понимаю, что трагедия неизбежна: вода уже сочится из трещин, выгибает стекло…

Сдергиваю с себя и сына одеяло, бросаю на пол перед аквариумом: это хотя бы отчасти спасет от потопа. Возможно, даже получится не затопить соседей. Следующим шагом перекрываю подачу воды в аквариум: он проточный. К сожалению, открыть пошире сточную трубу не могу: она имеет фиксированный просвет и забрана решеткой, чтобы туда не затягивало рыбок.

Хорошо, что и эту решетку я сегодня чистила. Или плохо? Может быть такое, что это я повредила аквариум, и поэтому теперь он разваливается у меня на глазах?

Милана

К четырем часам утра основные последствия катастрофы ликвидированы. Мокрое одеяло и постельное белье, издающее затхлый запах влаги, загружены в стиральную машину на короткую программу.

Рыбки – те, что выжили – теперь плавают в хрустальной вазе для фруктов, куда я вылила пятилитровую бутыль питьевой воды и засунула крошечный оксигенатор, купленный хозяйкой на случай отключения электричества. Его слабые пузырьки кажутся жалкой пародией на мощную систему фильтрации разбитого аквариума.

Осколки стекла и остатки водорослей, скользкие и холодные, как воспоминания, собраны в два мусорных пакета и ждут у порога – выносить их среди ночи я не решилась.

Зареванный Антон наконец уснул на диване, прикрытый моим весенним плащом – больше накрыть ребенка нечем. Тонкая ткань съежилась под его подбородком, сбилась к поясу, обнажив худенькие коленки.

Я безуспешно борюсь с дремотой, каждые полчаса поднимаясь к стиральной машине, чтобы вытащить одну порцию промокших вещей и загрузить следующую. Мои пальцы дрожат от усталости, а в висках стучит: «Ирма Семеновна... юристы... сколько стоит аквариум...».

В шесть утра, понимая, что больше не усну, встаю и бреду на кухню. Холодильник гудит, как раненый зверь. К счастью, на кашу с кусочком масла и детские сосиски деньги еще остаются. Я механически помешиваю крупу, глядя, как пузыри на поверхности лопаются один за другим – совсем как те пузырьки воздуха, что уносились к поверхности воды, когда треснуло стекло....

В семь поднимаю сына. Он не выспался. Снова вспоминает о рухнувшем аквариуме и погибших рыбках, хлюпает носом… Мне с трудом удалось накормить его завтраком и собрать, чтобы вовремя отвести в сад.

Перед тем, как уйти в группу, он вдруг обхватывает меня за ноги, запрокидывает голову и переспрашивает, глядя мне в лицо пытливо и испуганно:

― Мам, тетя Ирма нас прогонит, да?

― Я что-нибудь придумаю, Антош. Я же обещала, ― понимая, что сын забыл о наших ночных разговорах, еще раз клянусь ребенку.

…И спешу на станцию метро, где меня уже ждут коллеги из «Пикселя», чтобы вместе отправиться в «Небоскреб» к Максиму Белому.

Лиза, завидев меня, свистит:

― Бурная ночь? Выглядишь так, будто на тебе до утра ездили!

Ее рыжие кудри раскачиваются в такт словам, а зеленые глаза сверлят меня с любопытством.

― Как-то так... — Я развожу руками, чувствуя, как под глазами пульсируют темные круги. Никакой консилер не скроет эти фонари. — Не знаешь, где продают большие аквариумы?

Лиза поперхивается от неожиданности. Округляет глаза еще сильнее:

― Милана, ты не перестаешь меня удивлять! Кого собралась в стеклянной клетке держать?

― Вуалехвостов. Неонов. Петушков, — мой голос звучит плоско, как будто я зачитываю список из чековой ленты.

― Понятно, что ничего не понятно. ― Лиза открывает передо мной дверцу своей двухместной машинки, подталкивает в спину. ― Садись уже!

В дороге я успеваю наспех вспомнить презентацию и просмотреть свои пометки. Правда, помогает мне это мало: тяжелая голова занята совсем не рабочими вопросами.

Конференц-зал «Небоскреба» встречает нас холодным блеском стеклянных стен. На них по-прежнему висят мои старые наброски – те самые, что Максим когда-то называл «эскизами будущего».

― С вашего позволения, Максим Леванович, я расскажу о наших новых идеях, ― презентацию берется представлять арт-директор.

Я признательна Диме за то, что он решил принять удар на себя. Сегодня я не в состоянии сосредоточиться.

Максим сидит напротив, сцепив пальцы в замок. Он слушает Дмитрия, но его взгляд скользит по мне, как сканер, выискивая слабые места.

― Милана, — он прерывает Димин доклад, — этот акцент на руки... Как вам пришла в голову такая метафора?

Я замираю. В голове звенит пустота.

― Вы сегодня не с нами, — констатирует наконец Белый. Встает. ― Идемте-ка пообедаем, выпьем кофе. Заодно, может, расскажете, где витают ваши мысли.

Возражать я не пытаюсь: кофе мне и в самом деле необходим. Да и перекус не помешал бы: Антона-то я завтракам накормила, а вот сама поесть не успела.

В ресторане Максим приглашает за свой стол только меня. Лиза, Дима и Артем устраиваются поодаль ― там, где нашлось место. Слышать наши разговоры с такого расстояния они не могут.

Максим с удовольствием пользуется этим фактом и тут же переходит на «ты».

― Что случилось? Рассказывай, — начинает без предисловий.

― Вы всегда так бесцеремонны, Максим Леванович? ― В отличие от бывшего, я не собираюсь фамильярничать и тыкать ВИПу. ― Моя личная жизнь…

― …дала трещину, ― перебивает Максим, а я невольно вздрагиваю: перед глазами встает стекло аквариума, по нему ползут трещины. Мне вдруг кажется, что Максим читает мои мысли. ― Я хочу, чтобы ты полностью сосредоточилась на моих задачах, а не думала о своих. Еще раз: озвучь свои проблемы, и я их решу.

― Что вы за это попросите, Максим Леванович? ― Раз уж Максим решил говорить прямо и без намеков, я принимаю такую манеру общения.

Милана

Отработав полный рабочий день, я забираю сына из сада и веду его домой. Антон, беспечно резвившийся с друзьями на площадке, рядом со мной становится тихим и настороженным. От этого мое сердце обливается кровью. Чувствую себя той, которая снова не смогла. Подвела. Лузер. Гадкое слово. Но именно так я себя и чувствую — неудачницей, которая снова не смогла дать сыну самого простого: безопасности.

Это ощущение усиливается, когда, усадив сына с игрушками на диван, я начинаю готовить ужин и заодно серфить по интернету в поисках расценок на аквариумы и все, что к ним прилагается. Даже самые дешевые из них стоят как две трети обещанного мне в «Пикселе» оклада. До которого еще нужно дожить. Дизайнерские, авторские ― в десять раз больше.

Ирма Семеновна, конечно, держала дома именно такой — уникальный, с авторской отделкой. На этих фотографиях я не нахожу ничего похожего на ее хрустальный дворец для рыбок.

Листая один за другим сайты, невольно цепляюсь глазами за красивую картинку. На ней гламурная блондинистая дива со счастливым лицом держит на коленях двух пухлых карапузов. Этакая Мадонна с младенцами на современный лад. Не знаю, зачем читаю надпись, хотя понимаю, что передо мной ― реклама. Замануха.

…Центр планирования семьи и репродукции «Надежда»

…стать суррогатной матерью…

Что?..

Я зависаю на последней прочитанной строке. Смотрю на нее, как баран на новые ворота. В голове взрыв. В груди ― паника. Такая, что трудно дышать.

Милана! Очнись! Ты же не думаешь?.. ― вопит испуганно внутренний голос.

…Думаю. И самой от себя страшно.

Смартфон в руке взрывается трелью. «Ирма Семеновна», ― высвечивается на экране имя абонента.

Как же невовремя! Или, наоборот, вовремя.

Принимаю видеовызов.

― Милочка! ― Ирме Семеновне совершенно безразлично, что мне не нравится, когда она обращается ко мне так: то ли по имени, то ли снисходительно-обезличено, словно имени не помнит.

― Здравствуйте, Ирма, ― сжимаю зубы, чтобы они не стучали. Глубоко и медленно дышу носом.

― Вижу, вы на кухне. Ужин готовишь? ― Ирма улыбается с наигранной доброжелательностью, а ее цепкий взгляд скользит мимо меня: она пытается рассмотреть обстановку, убедиться, что мы с Антоном ничего не испортили.

― Да, вот только недавно вернулись, ― я без просьбы разворачиваю смартфон от себя и начинаю медленно поворачиваться вокруг своей оси, чтобы хозяйка могла оценить чистоту и целостность кухни.

Заодно уменьшаю до минимума огонь под сотейником, в котором тушится капуста: наш с Антоном ужин.

― Хорошо, теперь покажи мне орхидеи и аквариум, ― требует Ирма.

На ватных ногах покорно иду в зал. Показываю подоконник и кашпо на стенах. Потом медленно, через силу, разворачиваю камеру к стене, в нишу которой был отчасти утоплен аквариум.

Сейчас там зияет дыра.

― Аквариума больше нет. ― Я не смотрю в экран. Не хочу встречаться взглядом с хозяйкой. Видеть, как округляются ее глаза, искажается гневом надменное лицо.

Жду криков, брани, скандала.

Ирма Семеновна зловеще молчит. Я даже решаю, что связь прервалась, и все же разворачиваю экран к себе.

Вижу лицо хозяйки. Оно медленно багровеет и раздувается, как жабьи щеки.

— Значит, все, как я и думала… ― Она не кричит. Она шипит, как змея, и это еще страшнее. ― Говорила же племяннице: нечего пускать в дом женщину с ребенком! Да еще и с пацаном. Все разнесет в хлам!

― Антон не виноват. ― Не могу не вступиться за сына.

― А кто виноват? ― Ирма накаляется.

Понимаю, что говорить о том, что аквариум развалился сам ― бесполезно. И принимаю удар на себя.

― Я его вчера чистила… фильтры меняла, ― бормочу неуверенно: не могу придумать, что могло пойти не так во время стандартной, в общем-то, процедуры.

― Фильтры, значит. ― Шипение переходит в грозный рык. Тихо радуюсь, что Антон остался на кухне и не слышит этого голоса. ― И что же? Опрокинула? ― Ирма сама дает мне подсказку.

― Не знаю, как так вышло, ― мнусь, не говорю ни «да», ни «нет».

Похоже, Ирма сама за меня все прекрасно додумывает.

― Покажи паркет. ― Цедит та.

Паркет показываю без особого страха: он, к счастью, не промок и не вздулся. Хотя бы пол ремонтировать не придется.

― Я успела подстелить одеяло и кучу другого белья, ― предупреждаю новые вопросы. ― На паркет ничего не попало. К соседям ― тоже.

Ирма сопит. Думает.

― Рыбки все погибли? ― в последнюю очередь вспоминает об обитателях аквариума.

― Не все. Часть удалось спасти. ― Теперь камера телефона направлена на хрустальную вазу. ― Я завтра куплю для них новый аквариум, ― обещаю невыполнимое.

― О нет, милочка! ― Взрывается, наконец, Ирма. Теперь я точно понимаю: «милочка» — это не имя. Это унижение.

Милана

Долгие пять лет я запрещала себе думать о Максиме Белом. Не следила за его социальными сетями. Не искала его имя в новостях и в светской хронике. Он предал меня. Бросил. Это все, что я должна была знать и помнить, чтобы больше никогда не наступать на грабли с биркой «Белый» на рукояти.

Но теперь…

Прежде, чем решить, брать ли деньги у отца своего ребенка, или решиться на суррогатное материнство, я должна встретиться с той частью прошлого Максима, о которой ничего не хотела знать.

Возвращаюсь на кухню. Выключаю газ под сотейником, где томится наша скромная капуста. Отпускаю Антона играть с машинками в гостиной: пусть хоть ненадолго почувствует себя обычным ребенком, а не затравленным зверьком. Наливаю себе чашку ледяной воды из-под крана и берусь за смартфон.

Набираю в поиске: «Максим Леванович Белый».

Находится он легко: других Максимов Левановичей в стране нет. Вот такой он уникальный ― тот, кого я любила пять лет назад. Тот, кто растоптал мое сердце.

Первая же ссылка ― официальная биография. Его фото: новое, недавнее. На нем взрослый мужчина модельной внешности: правильные черты лица. Стильно-небрежная прическа. Модная до сих пор трехдневная небритость. И ― ни намека на улыбку. На легкость, которой он покорил меня при знакомстве.

Глаза ― как две пропасти, на дне которых камни и лед. Упадешь в них ― расшибешься в кровь. Насмерть.

Что с тобой случилось за эти годы, Максим?

Между бровей застыла глубокая морщина. Даже когда он улыбается, она не исчезает. Раньше ее не было. Раньше его лицо было открытым, живым...

Нет! Не думать!

Не фантазировать о том, как я могла бы сгладить эту складку. Заставить Максима снова стать легким. Радостным. Способным на открытые улыбки и искренний смех. Все, что меня интересует — могу ли я доверить ему себя и Антона настолько, чтобы взять деньги. Большие деньги. Без которых нам не выжить.

С трудом оторвав взгляд от фото, начинаю читать.

Родился. Учился. Стал заместителем генерального директора ― своего отца.

Женат…

Женат!

Максим ― женат!

…На дочери совладельца кампании, генеральным директором которой является Леван Белый. Отец Максима.

Что же. Деньги к деньгам.

Сердце подпрыгивает, а потом обрывается и летит камнем вниз в живот, а потом в ту самую пропасть, заполненную обломками скал и ледяными глыбами, которая почудилась мне в холодном взгляде Белого.

Несколько мгновений сижу, зажмурившись, и не дышу. Пережидаю боль, гуляющую порывами песчаной бури по телу. Выжигающую изнутри то, что еще не догорело.

Наконец, в голове начинает темнеть и звенеть от недостатка кислорода, и я делаю рваный судорожный вдох. Захлебываясь, пью воду из чашки, булькая опаленным непролитыми слезами сухим горлом.

Рывком встаю, делаю шаг к окну и прижимаюсь горячим лбом к холодному стеклу. Холод приносит облегчение. Замедляет круговорот из обрывков мыслей. Помогает вспомнить, кто я и где. Вернуться к собственным проблемам.

У меня есть цель. Одна-единственная: обеспечить Антону безопасность. Быть рядом. Дарить ему любовь. Вырастить его нормальным человеком — не таким, как Николай. Не таким, как... как Максим?

Я не знаю, чего хочет от меня Максим. И не хочу знать. Но одно ясно точно: я не стану еще раз вручать ему власть над собой. Не позволю шантажировать себя деньгами. А это означает, что денег у него я не возьму. Нельзя.

Значит, этот путь отпадает.

Остается один вариант.

Я продам свое тело. Выношу чужого ребенка.

Суммы, которую обещает центр «Надежда», хватит, чтобы рассчитаться с Ирмой и снять комнату на окраине. Да, добираться до «Пикселя» будет далеко. Да, Антошу придется переводить в другой сад, если повезет найти место. Не идеально, но... Но это хоть какое-то решение.

Глаза горят. Пальцы ― холодеют и трясутся, как у Николая после двухдневного запоя. Но все же я пункт за пунктом заполняю анкету для потенциальных суррогатных мам на сайте центра.

Возраст. Телефон. Московская прописка. Наличие детей…

Все сходится. Меня должны одобрить.

Знать бы, как скоро я смогу получить обещанные деньги. Мне нужно быстро. До конца недели. Успею ли?

Проверяю ответы, жму «Отправить».

Смотрю на время — почти восемь. Вряд ли кто-то работает в такое время. Думаю о том, что ответа придется ждать до следующего утра, но телефон играет бодренькую мелодию в стиле кантри, а на экране высвечивается номер «Надежды».

Несколько мгновений смотрю на экран, то ли не веря, что мне уже перезванивают, то ли не решаясь принять вызов. Но, наконец, провожу пальцем по экрану.

― Милана Романова? ― звучит из трубки приятный женский голос. Профессионально-бархатный, располагающий. Я сама научилась говорить таким. ― Вы оставили заявку…

С администратором Анной мы договариваемся, что я подъеду в центр уже завтра после работы ― вместе с Антоном.

Милана Романова

На следующий день я все время как на иголках: с трудом сижу на месте. Сбиваюсь и забываю, о чем говорила с потенциальными клиентами. Роняю карандаши, трижды повторяю одно и то же, все время смотрю на часы, которые неумолимо отсчитывают минуты до рокового часа.

Артур первым замечает неладное. Он подкатывает ко мне на офисном кресле, ловко подхватывает стакан с кофе, который вот-вот выпадет из моих дрожащих пальцев, и с преувеличенной театральностью ставит его на стол:

— Эй, ты сегодня выглядишь, как зомби после марафона! — Его брови ползут вверх, образуя забавные домики. — Или как я после корпоратива с клиентами. Признавайся, где вчера зависала?

Я пытаюсь улыбнуться, но губы дрожат. Кофе все-таки проливается — темная лужа растекается по столу, заливая список клиентов.

Лиза тут же материализуется рядом с пачкой салфеток. Она не задает вопросов. Просто прищуривает свои зеленые кошачьи глаза и методично вытирает лужу, будто стирая улики.

— Если бы я не знала, что ты мать-одиночка, — говорит она тихо, — подумала бы, что тебя вчера развлекали...

Ее взгляд скользит к моему животу. Я отодвигаюсь от стола — слишком резко. Лиза замирает.

Дима, обычно с головой погруженный в монитор, отрывается от работы. Его черная худи материализуется рядом. Я замечаю ее краем глаза.

— Ты в порядке? — Дима тычет карандашом в мою ладонь. — Руки у тебя трясутся, как у меня после трех ночных дедлайнов подряд.

Я прячу ладони под стол, словно меня поймали на воровстве.

— Да так... — бормочу, избегая его взгляда. ― Бессонница.

Артур фыркает:

— Ой, ладно! У тебя вид, будто ты на минном поле.

Лиза вдруг хватает меня за запястье. Ее пальцы холодные.

— Ты же знаешь, что можешь нам доверять? — шепчет она. Ее слова звучат слишком серьезно.

Я дергаюсь, как ошпаренная.

— Все нормально! — выпаливаю слишком громко, и мои слова гулко разлетаются по офису.

На секунду воцаряется тишина. Даже Светлана Аркадьевна из бухгалтерии выглядывает. Подозрительно щурится:

― Вы мне тут новенькую не прессуете?

Дима вздыхает, откатывается к своему столу:

— Ладно, умываю руки. Милана, если что — мы тут.

Артур добавляет:

— Главное — не разнеси офис до нашего возвращения. Мы же через час на встречу уезжаем.

Они переглядываются. Я понимаю: они решили, что дело в Максиме. И отчасти они правы. Но лишь отчасти.

С трудом дождавшись окончания рабочего дня, я освежаю лицо и тело влажными салфетками. Мчусь в садик за Антошей, и тут меня накрывает новая волна тревоги: как объяснить сыну, что мы не едем домой? Как рассказать четырехлетнему мальчишке о визите в клинику, не поселив в его сердце еще больше страхов?

Вспоминаю, как мы играли с сыном в секретных агентов, когда убегали от Николая. Наверное, придется снова сыграть в эту игру. Так будет проще объяснить ребенку, почему не стоит рассказывать чужим людям о нашем визите в клинику и о том, что будет после.

Сын, завидев меня, радостно бежит навстречу, забыв даже попрощаться с воспитательницей. Я ловлю его в объятия, вдыхая знакомый запах детского шампуня и акварельных красок — он сегодня явно рисовал.

― Антош, ― начинаю таинственным голосом. ― У нас с тобой сегодня секретное дело. Помнишь, как мы с тобой играли в шпионов, когда уезжали от папы Николая?

― Угу! Мы тогда прятались в машине, и ты сказала «ш-ш-ш», как в кино! ― Сын, к счастью, воспринимает все легко, без страха.

― Именно! ― Я поправляю ему воротник. ― Сегодня нам снова нужно быть тихими-тихими агентами. Мы зайдем в один секретный дом…

― Там злодеи? ― настораживается мой пугливый крольчонок.

― Нет-нет, там добрые доктора, ― спешу заверить я. ― Но они... мм... должны проверить, смогу ли я стать супергероем для одной мамы. Как твой медвежонок Тимми — помнишь, мы лечили его плюшевое сердечко?

— Да! Я ему градусник прикладывал! ― оживляется сын.

Врачей он не боится. Доверяет им. Тем более, что проверять будут не его, а меня.

― Сегодня будет похоже. ― Я целую его в макушку и возвращаю ему карамельку «Дюшес». Ту самую, которую положил он мне в сумочку утром на удачу. ― Только тебе дадут поиграть в комнате с игрушками, а потом…

― Потом нам дадут награду за миссию? ― Тоша иногда играет в игры в моем смартфоне, так что знает: результатом успешно пройденных испытаний должен стать приз.

― Конечно, агент Антошка. ― У меня выступают слезы на ресницах, и я поспешно их смаргиваю. ― Ты же у меня лучший напарник!

Здание центра «Надежда» выглядит не так, как я представляла. Никаких стеклянных фасадов, хромированных деталей или навязчивой рекламы — только строгие оштукатуренные стены песочного цвета, высокие прямоугольные окна и череда аккуратных табличек у входа. Четыре этажа, но здание кажется выше из-за узких вертикальных окон и устремленных вверх линий.

Милана Романова. Центр “Надежда”

Я замираю на пороге коридора, и мир вокруг сужается до одной точки.

Максим.

Здесь.

В этом стерильном коридоре, под мягким светом матовых ламп, он кажется нереальным. Как будто мои страхи материализовались и сели на кожаную скамью, отложив папку с документами.

Его взгляд поднимается — и накрывает меня волной.

— Мам... — Антон жмется ко мне, пряча лицо в моей куртке. — Кто этот дядя?

Мои пальцы сжимают его плечо слишком сильно.

— Никто, — шепчу я. — Просто... деловой партнер.

Но Максим уже встает.

— Милана, — произносит он мое имя так, словно у него сводит челюсти.

Я чувствую, как сердце колотится где-то в горле.

— Максим Леванович, — выдавливаю, делая шаг назад. — Какая... неожиданная встреча.

Макс не сводит глаз с Антона.

— Твой сын? — спрашивает тихо.

Я прикрываю ребенка собой, будто могу спрятать его.

— Да.

— Сколько лет?

— Четыре, — пищит у меня из-за спины Антоша.

Я прикусываю губу изнутри, и взгляд Максима тут же прикипает к моему лицу. Он наверняка помнит эту мою привычку ― кусать губы в момент, когда я испытываю сильную неловкость и смущение.

Глаза Максима чуть сужаются. Он поднимается со скамьи и делает шаг в нашу с сыном сторону.

— Интересное совпадение. ― Его голос звучит зловеще.

Антон, почувствовав напряжение, дергает меня за руку:

— Мам, ты обещала игрушки! Пойдем!

— Да, конечно, — хватаюсь за эту соломинку. — Нам пора.

Максим делает еще шаг вперед. Я отступаю, прижимая Антона к себе.

— Ты здесь зачем... — Он бросает взгляд на табличку «Врач-репродуктолог», и его лицо вдруг искажается. — У меня, значит, денег не взяла. Решила — лучше продаться?

Я чувствую, как кровь приливает к лицу.

— Это не продажа!

— Нет? — Он почти смеется, но в глазах — чистая ярость. — Тогда что?!

Я открываю рот, чтобы ответить, но он вдруг резко меняет выражение лица. Глаза еще больше сужаются, в них появляется что-то расчетливое.

— Хорошо! — говорит он неожиданно спокойно. — Не захотела брать у меня деньги просто так — возьмешь за услугу.

Я замираю.

— Что?..

— Нам с супругой нужна, — он делает паузу, сглатывает и болезненно морщится, — суррогатная мать.

Мир вокруг меня плывет.

— Ты... не можешь быть...

— Я ― нет, — он наклоняется ко мне, и его дыхание обжигает щеку. — Жена ― да. Ты ведь не будешь болтать об этой встрече? Не выдашь меня, Синичка?

Сейчас это прозвище бьет, как током. Теперь Максим точно уверен, что я не Милана, а Аксинья! И, кажется, почти уверен, что Антон ― его сын.

Дверь кабинета распахивается.

— Романова? — зовет медсестра. Как же вовремя!

Я бросаюсь вперед, увлекая за собой Антона.

Но шепот Белого преследует меня:

― Я тебя дождусь.

Дверь кабинета закрывается за мной с тихим щелчком. Я прислоняюсь к стене, пытаясь перевести дыхание.

— Мам, — Антон тянет меня за руку, — там кукла-робот! Можно поиграть?

— Да, конечно, — мои пальцы дрожат, когда я поправляю ему воротник и шепчу таинственно. — Только нам снова нужно поиграть в шпионов... Не говори тетям-врачам, что я разговаривала с дядей в коридоре, хорошо?

Он кивает и бежит к игровому уголку, где сидит женщина в белом халате — детский психолог, как объясняет медсестра.

— Романова? Проходите, — врач-репродуктолог уводит меня в соседний кабинет, указывает на кресло перед своим столом.

Кабинет уютный, даже слишком. Мягкие пастельные тона, плакаты с младенцами на стенах, запах лаванды. Как будто пытаются замаскировать холодный расчет под домашний уют.

— Расскажите, почему решили стать суррогатной матерью? — Врач улыбается, но ее глаза сканируют меня, как рентген.

Я сжимаю руки на коленях.

— Деньги, — отвечаю честно. — Мне срочно нужна крупная сумма.

— Понимаю. Но учтите — это не просто «услуга». Это девять месяцев вашей жизни, гормональная терапия, риски...

Ее слова тонут в гуле, что звучит у меня в голове. Я автоматически киваю, подписываю бумаги, отвечаю на вопросы о здоровье.

«Что, если Максим все еще там? Что, если он...»

— Теперь осмотр, — врач встает. — Раздевайтесь снизу до пояса.

Холодное кресло. Потом кушетка. Датчик УЗИ скользит по животу.

Милана Романова

Только оказавшись дома и отпустив сына гонять по ковру машинки, я наконец осознаю, что натворила: согласилась явиться к Максиму и Виктории. В их дом.

Мало того, что это нарушает некоторые пункты договора, который я подписала в «Надежде», так еще и встреча назначена на пятницу. На рабочий день!

Вот она — разница между теми, кто выжимает себя в офисах от звонка до звонка, и теми, кто распоряжается своим временем, как считает нужным. Я не могу просто так взять и исчезнуть. Виктория — запросто. С другой стороны, это ли не повод отказаться от встречи, сама возможность которой меня смущает до колик в животе?

Нет!.. Никаких отказов! Идти придется. Мне ведь нужны деньги. Других клиентов мне могут и не предложить. А если и предложат — когда? Через месяц? Через два? У меня нет этого времени. Ирма уже отсчитывает дни до нашего выселения. Пригласит участкового. Скажет, что мы проникли в ее квартиру незаконно…

Мы с Антошей окажемся на улице. Точнее, на улице окажусь я, а сына заберут органы опеки и отправят в приемник-распределитель. Выцарапать его потом оттуда будет почти невозможно.

Горло сжимает спазм.

«Нет. Нет, этого не будет!»

Что же. Придется отпрашиваться с работы. Как это будет ― боюсь даже представить. Мне ведь еще никогда не приходилось врать руководителю. Ночь провожу в метаниях и раздумьях ― какое придумать оправдание. И не нахожу ничего лучше, чем прикрыться сыном.

― Артур, доброе утро, это Милана Романова, ― звоню и заискивающе пищу в трубку, едва стрелки часов на кухне показывают девять утра. ― У сына температура. Я вызвала врача на дом. Можно мне отгул или день за свой счет?

― Начинается! ― в голосе Артура слышу явное недовольство. ― Как же с вами, детными мамами, сложно. А ничего, что у нас важнейший проект из-за тебя встанет? Думаешь, ВИП-клиенту есть дело до твоего сопливого сына?

У меня чешется язык сказать, что как раз тот самый ВИП-клиент меня и вынудил просить отгул. Но выдать нашу с Максимом тайну ― одну на двоих ― я не смею.

― Пришлите мне все, что сделаете сегодня, поставьте задачи, я посмотрю на выходных, клянусь! ― продолжаю уговаривать начальника.

Артур нехотя сдается.

― Ладно. Занимайся сыном. Что с тебя, матери-одиночки, взять… Но в понедельник — пять свежих идей по проекту!

― Да! Принесу! ― Я выдыхаю с облегчением и бегу будить Антошу: в сад ему не надо, но нам еще ехать через половину Москвы, чтобы добраться до престижного жилого комплекса, где у Максима и его супруги квартира.

Перед зеркалом останавливаюсь, критически разглядываю себя.

«Во что одеться?» ― вопрос не праздный. Здесь, в Москве, по одежке встречают больше, чем где-нибудь в провинции. Мне следует выглядеть не нищенкой. Но и не «продажной» девкой. В конце концов, я выбираю старые джинсы и тонкое худи-оверсайз — единственное, что хоть как-то скрывает отсутствие в моем гардеробе свежих и актуальных нарядов.

В сумку, кроме телефона, паспорта и бумажника кладу диплом ― на случай, если Максим все же вспомнит и попросит предъявить. Очередной талисман от сына: леденец «Дюшес».

…И всю свою решимость, которая тает с каждой минутой.

К десяти мы, само собой, не успеваем. У калитки, ведущей на территорию жилого комплекса, оказываемся ближе к половине одиннадцатого. И тут я обнаруживаю, что калитка заперта, а в будке рядом сидит охранник.

― Вы к кому? ― он выглядывает в окошко, оценивающе оглядывает мои дешевые джинсы и испуганного Антона.

― Нас ждет Максим Белый, ― торопливо отвечаю я и лезу в сумку за смартфоном: номер квартиры я сохранила в заметках, но цифры путаются — недосып и волнение делают свое дело.

― Я должен убедиться, что вас ждут. ― Охранник начинает набирать номер, не дожидаясь моей подсказки.

«Он что, знает Максима лично? Или просто помнит всех жильцов?»

Второе кажется невероятным: квартир здесь наверняка сотни.

Пока я размышляю, охранник кладет трубку и кивает:

― Проходите. Второй подъезд седьмой этаж.

«Как в песне», ― криво усмехаюсь я про себя и веду Антона через благоустроенную детскую площадку.

У сына разбегаются глаза. Тут и горка, и качели разных видов, и качалка, и турники ― чего только нет!

― Мам, мы поиграем? Потом? ― В глазах сына мольба. Он таких детских площадок и не видел никогда. А я не могу, не решаюсь сказать «да».

― Если нам разрешат, сынок, ― отвечаю со вздохом. — Это только для тех, кто здесь живет.

― Давай мы тоже будем здесь жить? ― просит мой малыш.

Его слова ― словно нож по сердцу: если бы Максим не бросил меня, сейчас, возможно, мы бы именно здесь и жили…

— Это очень дорогое жилье, мой хороший. Твоя мама столько не зарабатывает… ― стараясь, чтобы голос не дрожал, отвечаю я.

Спешу увести его в подъезд, отвлекая болтовней о садике, о будущей поездке в зоопарк…

Так мы поднимаемся на нужный этаж. Дверь в квартиру уже открыта. На пороге ждет Максим.

Милана Романова. В гостях у Белых

По лицу Максима понимаю: он слышал последние слова жены. В воздухе повисает напряжение, густое, как неразбавленный сироп.

― Вика. ― Произносит он строго. — Это лишнее.

Мне бы поспорить, потребовать объяснений, но сверху доносится звонкий смех Антона — такой беззаботный, будто в его мире не существует ни аквариумов, ни угроз выселения. Этот смех обезоруживает меня лучше любых аргументов.

«Какое мне дело до чужого ребенка, даже если выношу и рожу его я? Сами разберутся, как его растить и кому воспитывать», — пытаюсь убедить себя, но сердце не на месте.

Зато Викторию ничего не смущает. Она похожа на фарфоровую куклу из антикварной лавки: красивая, холодная, с пустыми глазами, в которых не отражаются эмоции. Окрик мужа не оставляет на ее лице ни тени раздражения.

― Так вот. ― Она смотрит сквозь меня и теребит в пальцах янтарные четки. И откуда только достать их успела? ― До рождения ребенка вы с сыном сможете жить здесь. Выплаты разобьем на три этапа ― так принято. Первый ― аванс ― сейчас, раз уж в «Надежде» одобрили вашу кандидатуру. Второй ― после наступления беременности и третий ― после рождения малыша.

Она говорит будто о рассрочке на стиральную машину, а не о продаже моего тела.

― Сколько я получу сразу? ― Щеки пылают, будто меня ударили по лицу. При Максиме обсуждать деньги унизительно, но выбора нет: я должна покрыть долг перед Ирмой и перевезти вещи.

― Шестьсот тысяч. ― Максим отвечает вместо жены, его взгляд скользит по моему влажному, липкому от волнения лбу. ― Я организую переезд. Не хватало, чтобы наша суррогатная мать надорвалась, таская коробки.

Краем глаза ловлю реакцию Виктории. Ноль! Абсолютное равнодушие к тому, что муж будет проводить время с другой женщиной, нестарой и симпатичной. Она уже где-то там, в своем мире травяных чаев и медитаций. Понятия не имею, в каких облаках она витает, но Максим как муж ее не интересует ни капли.

― Спасибо. ― Больше мне сказать нечего. Не при посторонних.

― Так, мне пора… давайте уже подпишем бумаги, и я пойду, ― торопит всех Виктория.

Подписываю предварительное согласие и расписку. В руках пачка купюр — больше, чем я держала за всю жизнь. Наличными. С ужасом думаю, что я таких денег и не видела никогда. Хорошо, что не придется ехать с ними и с ребенком через всю Москву в метро и маршрутках!

― Теперь поднимись и загляни в детскую. Может, вы с сыном захотите что-то туда докупить или что-то поменять… ― Максим кивает мне на лестницу, а сам отправляется провожать Викторию, которая очень торопится уйти.

Я поднимаюсь на второй этаж. Здесь две спальни, детская и второй санузел. Из детской доносится возбужденно-радостный голос сына:

― Ух ты! Вертолет на пульте! Его тоже можно брать?

― Взять можно, но запускать лучше на улице, ― отвечает сыну незнакомый женский голос.

Я заглядываю в комнату. У меня разбегаются глаза: комната будто сошла со страниц каталога дорогих игрушек. Кровать для сна ― в виде машинки. У одной из стен вертикальный скалодром с разноцветными зацепками. Там же палас с пушистым ворсом и игровой уголок.

Игрушек полно всяких: мячик. Машинки. Железная дорога. Роботы-трансформеры и динозавры. Вертолет. Пазлы. Еще что-то развивающее. У окна ― детский столик и книжная полка с детскими книгами.

― Вы… ― смотрю на женщину и неуверенно иду к книжной полке.

― Елена Витальевна. Буду няней Антона, если вы согласитесь. Вам ведь рожать… Одной, без мужа и родни, непросто будет.

Похоже, Елена Витальевна думает, что я уже в положении. Решаю прояснить этот момент сразу, чтобы избежать недопонимания.

― Я еще не… ― произношу тихо и беру с полки пару книг. Книги ― старые, слегка потрепанные, но все еще яркие. Залипаю на картинках. ― Мне только предстоит забеременеть. С помощью врачей. Я будущая суррогатная мать.

― Да, Максим Леванович объяснил… ― кивает няня.

― И хотел бы получить свою порцию объяснений, ― доносится голос у меня из-за спины. ― Кстати, книги ― мои. Те, что я читал в детстве. Как видишь, некоторые сохранились. Не хочешь осмотреть кухню, Милана? Заодно выпьем кофе.

Что же. Бежать некуда. Мне придется выслушать Максима и ответить на его вопросы. Снова оставив Антошу под присмотром Елены Витальевны, спускаюсь следом за ним на первый этаж, иду на кухню. Тут стоит заправленная кофеварка, и Максим тут же начинает ловко орудовать возле нее.

― Капучино с карамельным вкусом и корицей. Как ты любишь, ― говорит он с намеком. ― А ты помнишь, какой кофе нравится мне, Синичка?

О! Конечно же, я помню! Двойной эспрессо с солью на кончике ножа. Чтобы ярче ощущался вкус кофейных зерен.

В памяти многое сохранилось…

Но все еще страшно признать, что я — это я. Аксинья. Слишком болезненные воспоминания потянет за собой это признание. Я уже устала от боли.

Максим нетерпеливо подходит. Берет меня за плечи, сжимает их ― сильно, почти грубо. Смотрит в глаза ― настойчиво, пронзительно. И требует ответа:

― Скажи мне, Синичка: Антон ― мой сын?

Милана Романова. Поцелуй с ароматом кофе

Губы Максима пахнут кофе — тем самым ароматом юности, который я годами стирала из памяти. Они прижимаются к моим, скользят, лаская, уговаривая, соблазняя. Его язык нежно толкается в преграду из сжатых зубов, игриво кружит, пробуждая слишком много воспоминаний ― сладких, жарких, давно забытых.

Теперь, когда я побывала замужем, когда у меня, кроме Максима, был еще один мужчина ― мне есть с чем сравнивать. И эти сравнения не в пользу Николая. Бывший муж никогда не умел целоваться. Или клевал куда придется и как придется ― коротко и сухо, или грыз мои губы, причиняя боль, оставляя болезненные царапины.

Максим, даже в минуты злости, умудряется оставаться бережным. Не насилует мой рот, а вкушает его, как нежный бутон. Всасывает мою нижнюю губу, теребит ее кончиком языка, отпускает. Повторяет то же с верхней губой. И снова кружит языком по зубам, толкаясь в них, приглашая впустить глубже.

Я стою окаменев, забыв дышать. Колени подкашиваются, будто в первый раз. Опираюсь руками на кухонную тумбу, к которой прислонил меня Максим. Сердце бьется в горле. Мышцы сводит от желания приникнуть, обнять, вжаться в такое знакомое, сильное тело, от которого исходит родной запах морского бриза и древесного мха.

Но остатки разума твердят: нельзя! Не поддавайся! Оттолкни лжеца, предателя, который бросил тебя, чтобы жениться на другой. На дочери влиятельного бизнесмена. На деньгах. Будто им с отцом своей строительной империи было мало. Вот и пусть живет со своей куклой с пустыми глазами! Сам выбрал.

Собравшись с силами, я отворачиваю лицо. Делаю пару рваных, резких вдохов.

― Прекратите, Максим Леванович, ― хриплю совсем не так уверенно, как хотелось бы.

― Остановись, Синичка! ― рычит Максим, по-прежнему удерживая меня за плечи. ― Хватит играть в незнакомцев! Если бы ты знала, как я сходил с ума, когда вернулся в Москву и не нашел тебя! Как обзванивал всех, кого знал, о ком только догадывался ― лишь бы найти тебя! Где ты пряталась? Куда запропастилась?

― Т-ты искал меня?.. ― запинаюсь я. ― З-зачем?

― Чтобы убедиться, что с тобой все хорошо. Что тебя не нашли те, из-за кого мне пришлось уехать. Если потребуется ― защитить, помочь устроиться…

― Защитничек! ― горько кривлю я губы, вспоминая свое полунищенское существование в Златокаменске, ужас, который накрыл меня, когда поняла, что беременна. Отчаянное решение выйти за Николая, страшные годы жизни с мужем-тираном… ― Что ж ты сразу-то защитить не захотел?

― Я пытался!.. ― Максим хрипит так же, как и я. Его пальцы то сжимаются на моих плечах почти до боли, то пытаются погладить меня, то вцепляются в мои рукава с новой силой. ― Тогда лучшей тактикой защиты было сделать вид, что ты не моя. Что мы незнакомы. Я бы не смог быстро вывезти тебя за границу, а сам должен был уехать в тот же вечер. И ты осталась бы одна, даже не представляя, кто и почему против тебя действует!

― Так, может, объяснишь теперь, кто это был? Кто запугал самого Левана Белого и его сына? Конкуренты? ― выплевываю я слово за словом, пытаясь пропитать каждое ядом, что скопился на дне моей души. ― Или это все сказки для наивной провинциалки, чтобы оправдать брак с дочерью делового партнера отца?!

Максим вдруг отстраняется. Резко, без предупреждения. Так, что я бы упала, если бы не опиралась руками и спиной на тумбу. Отходит к окну. Нервно проводит ладонью по встопорщенным темно-русым волосам. Я вижу, как отражаются в оконных стеклах его стильные зеркальные запонки.

— Это были не просто конкуренты, — голос Максима становится резким, как хруст льда. — Они подсунули отцу поддельные контракты, подбросили документы в офис. Утром пришли с обыском — статья 159, мошенничество в особо крупном. Дали неделю на сборы — или тюрьма. — Он ведет рукой по подбородку. — Отец Вики был единственным, кто мог замять это... если я женюсь на его дочери. Ты думаешь, я не пытался найти другой выход? Две недели не спал, объездил пол-Европы....

― Как хорошо! Как складно! Даже хочется поверить! ― язвлю я.

Максим резко разворачивается, делает два стремительных шага ко мне, поднимает руку…

Мои инстинкты срабатывают раньше, чем я успеваю подумать. Голова втягивается в плечи, спина горбится, руки скрещиваются над головой, прикрывая ее от удара…

― Аксинья? ― Максим замирает в полушаге от меня, будто натолкнувшись на стену. Его глаза становятся огромными, как блюдца. ― Ты подумала, что я тебя ударю?!

― Н-нет… ― Я с усилием заставляю себя опустить руки, развернуть плечи.

Но глаза поднять не могу. Не готова встретиться с Максимом взглядом. Мне кажется, он прочтет в нем правду: я и в самом деле ожидала удара…

Максим медленно ведет головой от плеча к плечу, тянет и без того распахнутый на три пуговицы воротник рубашки ― словно он вдруг стал тесен.

― Теперь я верю, что у тебя был другой му…, ― произносит он злым голосом, и я не могу разобрать, на что он злится. ― Мудозвон. Назвать мужчиной того, кто способен поднять руку на женщину, у меня язык не повернется.

Я стою с опущенной головой. Сгораю от стыда. Щеки полыхают. Я и забыла, какой он проницательный ― Максим Белый. Как сложно от него что-нибудь скрыть. Как быстро он приходит к правильным выводам.

Милана Романова

― Меня звали Артем! ― отчаянно картавя и заменяя «р» на «ы», отвечает сын прежде, чем я успеваю его остановить.

Руки Максима на руле каменеют. Губы сжимаются. На скулах играют желваки. Я вижу это, даже наблюдая за Белым сзади и сбоку.

Максим молчит долго ― минуту или две. Дышит глубже и тяжелее, чем надо. Мне страшно, что он отвлечется, пропустит красный свет, не заметит выскочившего на «зебру» пешехода... Но я не знаю, что делать и что говорить.

Максим начинает говорить сам.

— Значит, ты назвала сына от другого мужчины так, как мы с тобой мечтали назвать нашего общего ребенка? ― цедит он сквозь зубы.

Антоша хватает мою сумку, лезет в кармашек:

― Мама, я возьму конфетку?

Стоило бы запретить ему сладкое ― впереди обед. Я приучаю сына, что вкусняшки можно только после еды. Но сейчас спорить с ним, уговаривать потерпеть ― нет сил.

― Бери, ― разрешаю устало.

День едва добрался до середины, а я уже вымотана: не физически ― морально.

Антон достает из кармашка леденец «Дюшес» ― тот самый, который сам положил туда утром.

― А для меня у тебя конфетка найдется, Антон? ― напрашивается на угощение Максим.

― У меня одна, ― показывает ладошку с зажатой в ней конфетой ребенок. ― Хочешь, откушу тебе половинку?

Мне вдруг становится весело. Я уже представляю, как перекосит холеное лицо бизнесмена, когда к его губам прикоснется обслюнявленный обломок карамели.

Но Максим, кажется, читает мои мысли. Его взгляд в зеркале заднего вида становится почти вызовом:

― Хочу. ― Серьезно отвечает он.

Антон, пыхтя, разворачивает фантик, засовывает леденец в рот и старательно грызет его. Леденец с хрустом ломается ― не пополам, на неровные осколки.

― Ой! ― Тоша выплевывает куски на фантик, разглядывает их пристально. ― Дядя Максим, пополам не вышло! Будете кусочек?

― Буду, — кивает тот, и я вижу, как его лицо странно смягчается, когда он аккуратно берет губами кусочек с детской ладошки. — Спасибо. Знакомый вкус, ― кивает, будто соглашаясь с чем-то. Закидывает леденец за щеку. ― Тебе нравится «Дюшес», Антон?

― Да! Это мои любимые! ― сдает себя с головой мой мальчик.

― Знаешь, я в твоем возрасте тоже их обожал, — Максим бросает на меня взгляд, полный торжествующей горечи. — Странное совпадение, правда, Милана? Имя. Вкусы. Хочешь, я найду еще десяток таких «совпадений»?

― Которые ничего не значат, ― я поджимаю губы и отворачиваюсь к окну, за которым мелькают серые дома.

― Или ты хотела бы, чтобы они ничего не значили, Синичка… ― Максим выезжает на кольцевую, встраивается в ряд, который движется неспешно, соблюдая все ограничения. Он ведет осторожно и плавно ― очевидно не хочет рисковать жизнью ребенка. И возвращается к разговору. ― Тебе не кажется, что я имею право знать, если Антон ― мой?..

― Ты потерял право знать, когда оставил нас, ― произношу я и понимаю, что снова проболталась.

Максим замечает мою оговорку сразу же.

― «Нас», Синичка? То есть, когда мы прощались, ты уже знала, что…

Я молчу. В окне отражается мое бледное лицо с темными кругами под глазами. Антон тем временем умудряется достать мой смартфон и открыть игру — звук выключен, но по его сосредоточенному сопению я понимаю: он уже в виртуальном мире.

Тишина в салоне становится такой густой, что начинает давить на уши. Но я не готова ее нарушить. Не готова признать, что скрыла от Максима беременность ― тогда, в последнюю нашу встречу. Но и врать, что забеременела от другого, встречаясь с Белым ― тоже не готова.

Максим скрипит зубами. Он уже все понял. Ему хочется накричать на меня, но он не смеет пугать ребенка. Хочется крушить и ломать ― но он за рулем и не может делать резких движений. Все, что ему остается — это дышать. Глубоко. Еще глубже. Судорожно, прерывисто.

Он и дышит. Долго. Наклонив голову, выпятив нижнюю челюсть, держась за руль, как за спасательный круг, который не дает ему утонуть в море невысказанных эмоций.

― Ты позволишь мне сделать генетическую экспертизу, ― наконец, объявляет Максим. ― Я намерен установить факт отцовства по суду и получить равные права.

― В таком случае, тебе придется выплатить мне алименты за все четыре года. Тоже по суду. ― Хмыкаю я. ― И мне не будет нужды становиться суррогатной матерью.

― Ты подписала предварительное согласие! ― рычит Максим.

— Именно что предварительное. До наступления беременности я могу отказаться — мне юрист центра разъяснил это очень доходчиво.

Не знаю, зачем я спорю с Белым. Зачем довожу его до бешенства. Никогда не замечала в себе такой стервозности, но сейчас она рвется из меня, как кипящее молоко из кастрюльки. Максим тоже замечает это.

Вдруг перестает бесноваться. Обмякает, будто из него выпустили весь пар. Глаза становятся пустыми и усталыми.

― Мстишь, Синичка? ― спрашивает тихо. ― Хочешь отыграться на мне за то, что натворили мы оба? Хорошо. Я стерплю. Только не впутывай сына и… Викторию. Они не причем.

Максим Белый. Гладиатор: между гневом и надеждой

Сколько раз за последние годы я говорил себе, что хуже быть уже не может. И каждый раз жизнь, словно насмехаясь, доказывала: может!

Вот и теперь. Только-только я обнаружил и убедился, что бывший муж Синички — бытовой тиран и насильник, как сам оказался в роли такого же тирана.

Стою, схватив любимую женщину в охапку, зафиксировав ей руки, чтобы не получить затрещину, и тут нас обнаруживает Антон. Сын. С воплем бросается на меня, колотит кулачками по ногам, верещит, как заяц, попавший в силки.

Милана стоит, замерев, прожигает меня полным негодования взором.

— Пусти! — цедит сквозь зубы.

Руки опускаются сами. Я осторожно, стараясь не уронить висящего на ноге ребенка, отступаю на пару шагов.

Антон отцепляется от меня, подбегает к Милане, жмется к ней в поисках защиты. Она опускает ладонь ему на плечо в извечном жесте матери, которая пытается укрыть и утешить свое дитя. На ее лице борются два чувства — гнев на меня и нежность к сыну.

Наверное, мне стоило бы уйти. Или хотя бы выйти, пока Милана соберет вещи. Но я не могу. Не согласен оставить все, как есть! Не позволю, чтобы четырехлетний малыш, которого я намерен однажды официально усыновить, считал меня моральным уродом.

— Антон. — Я присаживаюсь на корточки, пытаюсь заглянуть ребенку в глаза. — Послушай, я не собирался делать твоей маме больно. Я не бью женщин! Никогда!

— Я все видел! — выдвигается на полшага вперед этот отчаянный пацан. Смотрит на меня волчонком. — Ты держал маму за руки!

— Держал, — киваю я. — Но осторожно. И даже не пытался ударить…

— Неправда!.. Мама, скажи, пусть он уходит! — Антон оглядывается через плечо и вверх: на Милану.

Я тоже смотрю на нее. Ловлю ее взгляд. Вижу в ее глазах смятение. Похоже, она и сама не знает, что выбрать, как поступить. Оправдать меня в глазах сына или поддержать его обвинения.

Если она хочет вбить между мной и нашим ребенком клин — сейчас самое время. Идеальный момент! Стоит ей кивнуть, указать мне на дверь, сказать, что я и в самом деле собрался ее ударить, — и все будет кончено. Антон никогда мне не поверит. Никогда не простит. Я стану для него врагом навсегда.

Милана колеблется. А я чувствую себя гладиатором на арене. Жду приговора. Поднятый палец — жизнь. Опущенный — смерть.

Одна маленькая ложь, и, наверное, она почувствует себя отомщенной. Сможет наслаждаться моей болью месяц за месяцем. Год за годом.

Неужели она сделает это?

Неужели ее сердце настолько ожесточилось?

Я жду. Не дыша, не моргая. Не смея пошевелиться под перекрестьем двух взглядов: голубого и карего. Гневных. Горящих. Ненавидящих.

Пауза тянется невыносимо долго.

Потом Милана опускает голову, делает глубокий вдох и медленно сползает по стене, тоже присаживаясь на корточки.

— Дядя Максим не бил меня, Антош. И не собирался. — Она притягивает ребенка к груди, гладит его хрупкие плечики и худую спину.

— Значит, дядя Максим — хороший? — Голос Антона звучит глухо: он уткнулся Милане в плечо и говорит прямо в него.

Милана продолжает успокаивающе гладить сына по голове и спине. Поднимает на меня предупреждающий взгляд: «Только не думай, что я сложила оружие! Мы еще повоюем!»

— Хороший, — ее голосу недостает уверенности, но такие нюансы Антон пока уловить не способен.

— Такой, как дед Степан? — уточняет он.

Что еще за дед Степан? Кем он приходится Антону и Милане?

Отметаю эти вопросы как несущественные. Позволяю себе осторожно вдохнуть. Но вставать на ноги пока не решаюсь. Сердце все еще тяжело бухает в груди, мышцы напряжены, разум ожидает подвоха. Слишком часто я получал удары в спину из-за того, что торопился довериться, расслабиться. Большой бизнес — жестокая школа жизни. Больше я таких ошибок не допускаю.

— Нет, не такой. — Милана говорит слишком ровно. Такими голосами говорят работники бюро ритуальных услуг. — Дядя Максим — важный и строгий, его надо уважать, но бояться не надо. Он никогда не ударит женщину или ребенка.

«И на том спасибо», — посылаю Синичке кривую улыбку. Неловко встаю.

— Проходи в квартиру, Максим. — Милана тоже выпрямляется.

Антон по-прежнему жмется к ней, на меня поглядывает настороженно, но уже без злобы и отчаянного страха.

— Антон, какие игрушки помочь тебе собрать? — пытаюсь восстановить почти разрушенное доверие.

— Покажи дяде Максиму свои машинки, Тош, — подсказывает ребенку Милана. — А я погрею обед. Ты же хотел кушать?

Это еще один спасательный круг, который бросает мне Синичка. И я сразу же хватаюсь за него.

— Мне тоже нравятся машинки! — сообщаю Антону. — Давай посмотрим вместе, какие у тебя есть?

Пацан неохотно топает за мной в гостиную. Оглядывается, убеждается, что Милана идет следом.

Она приносит нам пустую коробку:

Милана Романова. Испытание компотом

Пока Максим и Антон моют руки, я накрываю на стол. Ставлю любимую тарелку сына, наливаю в нее суп. Кладу на блюдечко кусок хлеба. Рядом с тарелкой, на бумажной салфетке с рисунком, пристраиваю ложку.

Пусть пока я не могу побаловать ребенка разнообразием блюд, но он хотя бы привыкает есть за столом, спокойно и без спешки. В прошлой жизни такое удовольствие выпадало ему только когда Николай был на смене. А уж сидеть за одним столом с отчимом Антоше и вовсе не приходилось.

Зато сейчас он будет сидеть рядом с родным отцом. Посмотрим, как поведет себя Максим. Будет ли рычать на ребенка, делать ему замечания. Там, в коридоре, я заступилась за Белого, сказала сыну, что Максим ― хороший, но сама уже ни в чем не уверена.

Во всяком случае, в той, прежней жизни, я никогда не видела Белого таким разъяренным. И хватать меня за руки так, как сегодня, он себе никогда не позволял. Скрывался? Показывал себя с лучшей стороны, как Николай первые месяцы нашего знакомства? Или те годы, что прошли с момента нашего расставания, изменили Белого не в лучшую сторону?

И все же я заверила сына, что Максим не собирался меня бить. Не стала настраивать Антона против родного отца. Но… я буду внимательна. Постараюсь убедиться, что не ошиблась, что Максим не такой, как Николай.

Они входят в кухню один за другим: Антон впереди, Максим ― следом. Оба довольные, с улыбками на лицах. Удивительно, как быстро мой Антоша доверился взрослому незнакомому мужчине ― после всего, что пережил из-за Николая.

Я киваю им:

― Приятного аппетита.

Они оба устраиваются на узком кухонном диванчике, я сажусь на табурет напротив. Себе и Максиму я сделала сэндвичи и налила компота ― самого простого: из свежих яблок. Сын его обожает. Но сначала берется за суп. Справляется с ним успешно: съедает весь, не пролив ни капельки.

За супом следует пюре с ложкой тушеной капусты и парой фрикаделек из супа. Максим жует свой бутерброд и молчит. Не пытается высказать мне что-то по поводу выбора блюд для ребенка. И даже глазами не сверкает гневно.

Вот и пусть помалкивает! Если хочет с сыном общаться.

А Максим хочет. Очень. Я вижу, как его распирает от противоречивых эмоций ― от гордости за Антона, такого разумного и послушного в свои четыре года, ― до гнева и горечи оттого, что сын стал таким без его отцовского участия.

― Мам, можно компотик? ― Антон отодвигает опустевшую тарелку, и я тут же подаю ему чашку и блюдце с одной печенькой: хоть чем-то побаловать свое солнышко.

Антон тянется к чашке. Нечаянно опрокидывает ее. Компот выплескивается на стол, растекается сладкой липкой лужей, капает с края стола прямо на брюки Максима. Дорогие брюки со стрелкой от какого-то супердорогого бренда.

Антон замирает. Белеет. Его глаза превращаются в два блюдца, рот начинает кривиться, готовясь издать испуганный крик. Я одной рукой сдергиваю Антона с дивана и тяну к себе, чтобы закрыть своей спиной, другой нащупываю полотенце, чтобы бросить его Максиму на колени.

Максим спокойно берет пачку салфеток ― какое счастье, что я оставила их на столе! ― половину бросает в лужу на скатерти, еще несколько ― себе на колени.

― Оп! Штаны поить компотом я не собирался. Но, думаю, они будут не в обиде, правда, Антон? ― с веселой улыбкой произносит он.

Антон стоит, прижавшись к моему боку, трясется, как крольчонок. Но слова Максима заставляют его икнуть, приоткрыть рот и уставиться на Белого во все глаза.

Я вдруг понимаю, что могу не бегать с тряпками и полотенцами: Максим уже справился с потопом. И могу не думать, как защитить сына: нападать на него никто не собирается.

От облегчения подкашиваются колени. Я опускаюсь обратно на табурет, притягиваю к себе Тошу, глажу по все еще напряженной спинке:

― Тише, тише. Не бойся. Дядя Максим не злится на тебя. Он знает, что ты не нарочно. Правда, дядя Максим?

Бросаю на Белого вопросительный взгляд.

«Ну же, покажи свое истинное лицо! Крикни, хлопни по столу, докажи, что все мужчины одинаковы!» ― бьется в голове, взрывается горечью в горле истерический вопль.

Но Максим улыбается еще шире и безмятежнее.

― Я и сам иногда кофе опрокидываю, особенно когда он в бумажном стаканчике, ― сообщает он Антоше. ― Со всеми такое случается. ― Переводит взгляд на меня. ― Надеюсь, компот остался, чтобы налить Антону еще чашку?

«Почему он не злится? Это игра? Или... или он действительно другой? Нет, не может быть. Все они одинаковы, просто скрывают лучше», ― одолевают меня сомнения. Но вопрос Максима отвлекает от них, заставляет собраться и начать действовать.

― Присядешь на табуретку, Антон? ― я вижу, что он боится возвращаться на диванчик к Максиму.

Уступаю место сыну, сама достаю ведро, скидываю в него промокшие салфетки, стираю со стола остатки липкой жижи. Подаю Максиму чистую влажную губку:

― Можешь немного стереть, чтобы не липло к коже. Хорошо, что компот не красится. Пятно выводить не придется.

Максим аккуратно промокает пятно.

― Дома переоденусь, ― говорит легко, возвращая мне ветошь. ― Заканчиваем обед и поехали. Нас там во дворе машина заждалась. Ты хочешь еще покататься, Антон?

Кафе «Солнышко»

Просыпаюсь от болезненного тычка в бедро. Не открывая глаз, ловлю падающего с кроватки Антошу: он проснулся раньше и решил пойти поиграть, но не сумел перелезть через меня.

— Мам, больно? Прости! — пугается сын.

— Переживу, — отмахиваюсь как от безделицы. — А вот тебе было бы больно, если бы сейчас упал и ударился!

— Я не хотел…

— Знаю…

Смотрю на часы и быстро поднимаюсь:

— Ой! Опаздываем! Сейчас дядя Максим придет, а мы не собраны! Бегом вниз одеваться!

Вместе с Антошей сбегаем по лестнице. Я хватаюсь за неразобранный чемодан, сын — за свои машинки.

Вываливаю вещи на пол: потом соберу. Сейчас главное — одеться поприличнее самой и успеть переодеть сына.

Платьев, подходящих для выхода в кафе, у меня всего два. Одно — синее, вязаное, облегающее, длиной до середины икры. Второе — светлое, похожее на сарафан: с открытыми плечами и юбкой-солнышком. Его я носила еще до беременности, и Максим его наверняка помнит.

Надевать его стыдно: Максим сразу поймет, что за пять лет мой гардероб почти не пополнился. Да и утюжить это платье некогда. Придется взять вязаное. Подбираю под него белье. Достаю босоножки на плоской подошве. Сын с машинкой нарезает вокруг меня круги.

Вдруг раздается щелчок дверного замка, твердые уверенные шаги и голос Максима:

— Вы не готовы.

Это не вопрос. Это — констатация факта.

Максим стоит в дверях — в черных джинсах, в футболке, с бумажным пакетом в руках. От пакета вкусно пахнет свежей теплой выпечкой.

— Как ты… — начинаю я и замолкаю. Глупо спрашивать, как хозяин вошел в свою квартиру: конечно, у него есть ключи! — Мне не нравится, что ты вошел без звонка, без стука. Будет правильно, если ты отдашь мне вторую связку ключей, Максим!

Я бросаю платье поверх комплекта нижнего белья, ногой заталкиваю под диван вывалившиеся из пакета чулки. Жду обвинений в том, что я неряха, распустеха и вообще плохая мать, не способная вовремя собрать ребенка на прогулку.

— Я зашел пораньше, чтобы помочь, — вместо этого произносит Максим, ставит пакет на стол, извлекает из него коробочку с пончиками и пару стаканчиков с кофе. — Ключи не отдам. У кого-то, кроме тебя, должен быть запасной комплект. Но обещаю, что в следующий раз позвоню в дверь.

— Не уверена, что мне это нравится. — Я наблюдаю, как сын с машинкой в руках робко приближается к Максиму. Мнется в двух шагах, не смея заговорить.

Максим переводит взгляд на него.

— Ты чего еще не собрался, Антош? — спрашивает приветливо.

— Мы проспали! — с детской непосредственностью сдает нас обоих сын.

— Тогда пойдем умоемся, пока мама одевается?

— Ура! — Антон бросает машинку на диван, берется за протянутую ему руку. — Дядя Максим, а у вас есть гель для волос? Как у папы?

Я вздрагиваю. «Папа» — это Николай. Максим замечает мою реакцию, но только поднимает бровь.

— Есть. И зубная паста со вкусом жвачки.

Они уходят в ванную, а я остаюсь среди хаоса, стиснув зубы. Белый что, решил сыграть в идеальную семью?

Бегу наверх, быстро натягиваю платье — синее, простое, но хоть не мнущееся. Причесываю волосы, мажу губы блеском. В зеркале — бледное лицо, синяки под глазами.

Когда возвращаюсь в гостиную, Максим уже вытирает Антону лицо полотенцем.

— Красивая, — бросает он через плечо, обводя мужским взглядом мою фигуру.

Я замираю, прикусываю губу. Это не комплимент — это констатация факта. Без намека, без игры.

— Спасибо, — бормочу неловко.

Я отвыкла — от похвал, от комплиментов, вообще от мыслей о том, как получше преподнести себя и оттенить свою внешность. Рядом с Николаем привлекать внимание было опасно: и других мужчин, и его собственное. Жду продолжения: наверное, Максим тоже сейчас скажет, что могла бы одеться поскромнее.

Но Белый отворачивается к Антону, который уже засунул ноги в кроссовки, и теперь болтает ими в воздухе.

— Ты уже обулся? — спрашивает у него Максим.

— Шнурки, — показывает на свисающие хвосты Антоша. — Надо завязать.

Максим опускается на колени, берет шнурок. Его пальцы двигаются уверенно, без суеты. Антон смотрит на него, как на фокусника.

— Вот так, — Максим затягивает узел. — Крепко.

Я вижу его лицо в этот момент. Он счастлив. Будто завязать шнурки сыну для него награда.

— Я тебя научу в другой раз, — обещает Белый сыну. — У меня свой особенный способ. Я его сам придумал, когда был таким же маленьким, как ты.

Сын мгновенно соглашается:

— Хорошо!

В кафе Антон прилипает носом к меню.

— Мам, а что это? — тычет он пальцем то в одно блюдо, то в другое.

Явление не святого Николая

Жизнь после переезда в квартиру Максима неожиданно налаживается. Хозяйка квартиры, с которой пообщался Максим, получает компенсацию и больше нас не беспокоит. Сотрудники «Пикселя» тоже словно чувствуют что-то в воздухе: проникаются уважением, и даже их шутки звучат теперь скорее как попытки похвалить или сделать комплимент. Максиму мои предложения по проекту нравятся все до одного — как когда-то нравились создаваемые мной росписи по батику.

И даже в центре суррогатного материнства все идет замечательно: уже через месяц мне в матку подсаживают заранее выращенный и хранившийся в замороженном виде эмбрион. Он приживается и развивается вполне успешно. Максим не выглядит счастливым, но на его лице каждый раз, когда доктора подтверждают нормальное развитие беременности, проступает облегчение.

И с каждой неделей такой спокойной, почти счастливой жизни у меня на душе становится все тревожнее. Такое благополучие не может длиться вечно! Я жду неприятностей, пытаюсь угадать, откуда они нагрянут.

…То утро начинается слишком спокойно. Слишком безмятежно. Выходной день. Няни нету. Солнечные лучи мягко стелются по паркету, пылинки танцуют в воздухе, а по кухне носится сладкий запах разогретого молока. Антон, примостившись на полу, старательно выводит карандашом на листе бумаги какие-то замысловатые загогулины, изредка бормоча себе под нос что-то про гоночные машины. Я стою у плиты, помешиваю овсянку и ловлю себя на мысли, что за последние несколько недель впервые чувствую что-то отдаленно напоминающее покой. Хрупкий, зыбкий, но покой.

Эту идиллию разрывает резкий, настойчивый звук за дверью. Не звонок, не стук — а нечто среднее: царапающий, скребущий звук, будто кто-то пытается вставить в замочную скважину не тот ключ. Сердце екает, предчувствуя беду. Антон поднимает голову, настораживается.

— Мам, это дядя Максим?

— Не знаю, сынок, — шепчу я, уже направляясь к двери.

Глазок показывает кошмар, воплотившийся в реальность. За дверью стоит Николай. Бледный, небритый, в помятой куртке, которая висит на нем мешком. Его глаза мутные, воспаленные, а движения — резкие и неточные. Он тыкает в замок ключами, бормочет что-то невнятное, а потом вдруг начинает бить по металлической поверхности кулаком.

— Открывай, Аксинья! Знаю, что ты тут! — его голос звучит хрипло, но с той самой интонацией, от которой у меня холодеет внутри. — Думала, от меня спрячешься? Хотела скрыть моего сына? Да я тебя везде найду!

Я отшатываюсь от двери, прислоняюсь к стене. Руки дрожат. Антон, почуяв неладное, бросает карандаш и прижимается ко мне, ухватившись за халат.

— Мама, это он? — шепчет сын, и в его голосе слышатся слезы.

— Все хорошо, все хорошо, — как заведенная, повторяю я, сама не веря своим словам.

Николай между тем не унимается. Он продолжает лупить по двери, и каждый удар отдается в висках.

— Мой товарищ не лыком шит! — кричит он, и по его голосу слышно, что он злорадствует, наслаждаясь моим страхом. — Выследил тебя, дрянь! И теперь я тебя лишу прав на ребенка! Потому что ты не способна о нем позаботиться! Ты даже нормально жилье найти не можешь! Игрушки ему дешевые покупаешь!

Как будто сам купил сыну хоть одну…

Антон начинает рыдать, зажимает уши руками.

— Мама, не отдавай меня ему! Не отдавай!

Слезы текут и у меня. Я прижимаю Тошу к себе, пытаюсь успокоить, но теперь трясемся уже мы оба. Руки не слушаются, когда я набираю номер Максима.

— Максим, — задыхаясь, говорю я в трубку, — он здесь. Николай. Бывший муж. Ломает дверь. Угрожает забрать Антона.

— Где ты сейчас? — Его голос звучит собранно, без тени паники.

— В подъезде. Дверь пока держится, но он ее выбивает…

— Слушай меня внимательно. Дверь выдержит. Никуда не выходи. Я уже звоню в охрану и выезжаю. Буду через пять минут. Держись. Не открывай ни за что.

Я киваю, будто он может меня видеть, и опускаю телефон. Николай между тем не унимается. Его крики становятся все громче, все бессмысленнее.

— Как ты вообще сюда проник? — кричу я в дверь, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Мимо консьержки? Мимо охраны?

Ответом мне служит злобный пьяный хохот.

— Этот божий одуванчик за стеклом? — сипит он. — Ее сдуло от одного моего дыхания! Я ей сказал, что к жене иду — и все, разрешила пройти! Охрана? Какая охрана? Тут никакой охраны нет, дура!

Ледяной ужас сковывает меня. Вера Тимофеевна. Добрая, милая старушка. Она ведь наверняка пыталась его задержать! Если он ее напугал, если сделал ей больно… Бездумно, повинуясь порыву, я тянусь к замку. Я должна проверить, все ли с ней в порядке!

— Мама, не открывай! — кричит Антон, но уже поздно.

Я поворачиваю ключ, и дверь с силой распахивается, бьет меня по плечу. Николай вваливается в прихожую, неся с собой запах перегара и немытого тела. Он окидывает взглядом квартиру, и на его лице расплывается ухмылка.

— Ну что, встретила мужа как положено? — Он делает шаг внутрь, и я инстинктивно отступаю, заслоняя собой Антона.

— Уходи, Николай. Сейчас приедет полиция.

Признание и решение

Тишина, наступившая после ухода Николая и охраны, кажется звенящей и хрупкой. Я стою на кухне, опираясь о столешницу, и пытаюсь унять дрожь в руках. Из гостиной доносится низкий голос Максима — он о чем-то говорит Антону, и сын отвечает ему без прежней робости.

Максим входит на кухню. Его взгляд теплый, но усталый.

— Все хорошо, — говорит он. — Антон уже успокоился.

— Спасибо, — шепчу я. — Не знаю, что бы я без тебя…

— Не благодари, — он мягко прерывает меня. — Я должен был это сделать.

Он делает паузу, смотрит куда-то мимо меня, в стену.

— Милана, я… могу остаться сегодня с вами? — Он произносит это совсем неуверенно, что для него необычно. — Хотя бы на диване, в гостиной. На первом этаже. Я хочу быть уверенным, что с вами все в порядке.

Я молчу, переваривая его слова. Это риск. Безумие.

— Твоя жена… — начинаю я.

— Викторию никогда не интересовало, где и с кем я ночую, — его голос становится тверже. — У нас с ней… договорной брак.

В этот момент в кухню вбегает Антон. Его глаза уже не заплаканы, а горят интересом.

— Мам, а дядя Максим правда останется? — Сын хватает меня за рукав. — Он обещал почитать мне на ночь! Ту самую сказку про Мюнхгаузена!

Я смотрю на Максима. Вижу в его глазах застарелую боль. Горечь одиночества. И на самом дне ― робкий проблеск надежды. Сейчас, в этот момент, Белый выглядит не как могущественный бизнесмен, а как человек, который отчаянно хочет быть нужным. Жаждет быть в кругу семьи, заботиться и получать заботу.

Сердце сжимается: я не могу ему отказать. И сыну ― тоже.

— Хорошо, — соглашаюсь я. Вижу, как светлеет лицо Максима. — Оставайся.

Вечер проходит на удивление мирно. Мужчины ― большой и маленький ― поднимаются на второй этаж, в детскую. Максим помогает Антону умыться, чистит с ним зубы. Паста со вкусом жвачки вызывает у сына восторг. Я остаюсь внизу, прибираюсь на кухне, но прислушиваюсь к каждому звуку.

Сверху доносятся обрывки фраз, смех Антона, затем — ровный, спокойный голос Максима. Он читает сказку про барона Мюнхгаузена. Ту, что когда-то спасла нас в машине от детских капризов.

Проходит около получаса. На лестнице раздаются шаги: спускается Максим. Он заходит в гостиную, где я сижу с планшетом, работаю над эскизами для «Небоскреба».

— Уснул, — сообщает он тихо. — Держался до последнего, но глаза сами закрылись.

— Спасибо, — говорю я, не поднимая глаз от экрана. — Ему никто не читал перед сном кроме меня.

Максим садится рядом на диван. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела.

— Покажешь, что рисуешь? — Он наклоняется ко мне, и его плечо касается моего.

Я замираю. Близость Белого обжигает. Память услужливо подкидывает воспоминания: руки на моей талии, губы на шее, шепот в темноте…

— Просто наброски, — стараюсь говорить ровно, но дыхание сбивается. — Ничего интересного.

Но он уже смотрит на экран. Его палец протягивается, чтобы приблизить изображение.

— Это для новой кампании? — спрашивает он. — Мне нравится. Ты всегда чувствовала… душу бренда.

Его рука лежит на спинке дивана за моими плечами. Он не обнимает меня, но это почти объятие. Его дыхание касается моей щеки.

— Милана, — он произносит мое имя так тихо, что это похоже на шепот. — Я…

Он не договаривает. Вместо этого наклоняется и целует меня.

Сегодняшний поцелуй совсем не похож на тот жесткий и требовательный, что был в офисе. Этот ― мягкий, почти несмелый. Он спрашивает, а не требует. И мое предательское тело отвечает ему. Губы сами приоткрываются, руки тянутся к широким плечам, пальцы впиваются в ткань полурасстегнутой рубашки.

Максим чувствует мой ответ, и поцелуй становится глубже, увереннее. Его руки скользят по моей спине, прижимают меня к себе. Я тону в его запахе — дорогой парфюм, смешанный с собственным запахом Максима, его сильного мужского тела. Кажется, он все же немного вспотел, защищая нас с сыном от Николая.

Мы вспоминаем вкус губ друг друга. Проверяем, по-прежнему ли все так же отдает солью кожа над ключицами. Потом ладонь Максима опускается ниже, ложится мне на бедро, и в мозгу будто щелкает выключатель.

Я отстраняюсь. Дышу тяжело, губы горят.

— Нет, — произношу я то, что должна. — Мы не можем.

— Почему? — Его глаза темные, полные желания и недоумения.

— Ты женат, — напоминаю я, и мои слова звучат как приговор. — Я… я не сплю с женатыми. Не становлюсь… любовницей.

Максим замирает. Боль и разочарование мелькают в его взгляде, но он кивает.

— Понимаю, — говорит он тихо. — Прости.

Я встаю с дивана. Ноги подкашиваются.

— Спокойной ночи, Максим. Постель найдешь в шкафу.

Максим не отвечает, только опускает голову, кивая.

Роды и новый старт

Чуть меньше, чем через полгода моя суррогатная беременность приходит к своему закономерному завершению. За окном — конец февраля, хмурое московское утро, падающий снег смешивается с серым небом. Но в душе у меня — яркое, слепящее солнце. Я чувствую первые потуги, глубокие и властные, и понимаю: сегодня все изменится.

Максим, которому я звоню даже раньше, чем в скорую, бросает все совещания и появляется дома — мы теперь живем вместе — за каких-то десять минут. Его лицо бледнее зимнего неба, но руки твердо держат руль. Он отвозит меня в заранее выбранный родильный дом, где все сверкает стерильной белизной и пахнет антисептиком. Но его дальше порога родильного отделения не пускают. Он остается ждать и нервничать под дверями, а меня уводят в предродовую.

Перед этим он успевает быстро позвонить няне. Та успокаивает: Антон в садике, его заберут как обычно, все под контролем. Я киваю, уже почти не слыша его из-за накатывающей волны боли. Мне давно не страшно за сына. С тех пор, как Максим прогнал Николая, наш сын в безопасности. Немного страшно за ту, что рождается сейчас. За нас обеих. Но я обязана справиться!

Все происходит стремительно. Слишком стремительно для моего перегруженного мыслями мозга. Схватки, потуги, команды акушерки, собственное глухое мычание сквозь стиснутые зубы. И вдруг — тихий, но такой настоящий крик. Словно мяукающий. Антон кричал куда увереннее и требовательнее.

— Девочка, — говорит врач, и кладет мне на грудь маленькое, теплое, влажное существо. — Поздравляем.

Я смотрю на ее сморщенное личико, на крошечные пальцы, вцепившиеся в мою грудь, и чувствую, как во мне раскрывается что-то огромное и неконтролируемое. Любовь. Не та, что приходит постепенно, а та, что бьет в сердце сразу, с ног до головы. Я понимаю, что не смогла бы ее отдать. Никогда. Даже если бы пришлось бежать снова. Даже если бы пришлось скрываться.

— Вероника, — шепчу я, еще не зная, согласится ли Максим. — Мы назовем тебя Вероникой.

Меня переводят в палату. Максима пускают ко мне только через пару часов. Он входит бледный, с огромным букетом белых роз и таким потерянным видом, что я смеюсь сквозь слезы.

— Все хорошо, — говорю я. — Все прекрасно. Посмотри на нее.

Он подходит, осторожно, будто боясь разбудить, заглядывает в кроватку. Его лицо меняется. Становится мягким, удивленным, совсем юным.

— Она такая маленькая и хрупкая, — выдыхает он. — Совершенная.

— Вероника, — говорю я. — Если ты не против.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу то же самое чувство, что бушует во мне.

— Вероника, — повторяет он. — Да. Это красиво. Это… правильно.

Мы молчим, просто смотрим на нее. На нашу дочь. Нашу общую надежду.

Через неделю, перед самой выпиской, когда я жду Максима, в дверях появляется медсестра.

— К вам посетитель, — говорит она. — Женщина. Говорит, что это срочно.

Сердце замирает. Я догадываюсь, кто там, за дверями.

— Это Виктория, — тихо говорю я. — Биологическая мать. Пусть войдет.

Сестра кивает и выходит, чтобы проводить Вику в палату.

Виктория входит в палату, и я почти не узнаю ее. Загорелая, еще более худая, в простом льняном платье, без макияжа и дорогих аксессуаров. Но главное — ее глаза. Они больше не пустые. В них есть глубина. Спокойствие. Она похожа на человека, который наконец нашел свое место.

— Я встретил ее в аэропорту, — тихо говорит Максим, появляясь в палате без предупреждения. — Она сказала, что должна передать тебе кое-что лично.

Виктория подходит ближе. От нее пахнет сандалом и чем-то чужим, далеким.

— Милана, — говорит она мягко. — Я ненадолго. Просто привезла то, что должна была отдать лично тебе.

Она протягивает мне тонкий синий конверт.

— Это документы. Полный и безоговорочный отказ от родительских прав. Официальный, заверенный. Пусть ребенок будет счастлив с вами. Я не мать. И не хочу ею быть. Никогда не хотела. А ты… ты ведь хочешь?

Удивляюсь, что она спросила об этом только теперь. Но признаюсь, как на духу:

— Хочу.

Беру конверт дрожащими пальцами. Бумага кажется невероятно тяжелой. Внутри — свобода. Наше с Максимом и детьми будущее. Лучший подарок, который кто-либо мог мне сделать. Но от этого осознания мне становится немного неловко, словно я делаю что-то неправильное, радуясь тому, что мать отказывается от собственного ребенка.

— Спасибо, — выдыхаю я, и голос дрожит. — Это… очень важно.

— Не благодари, — Виктория качает головой, и в ее глазах нет ни обиды, ни сожаления. — Так будет лучше... для всех.

Она поворачивается к кроватке.

— Можно? — спрашивает она тихо. — Я просто хочу взглянуть. Один раз. Увидеть, что у нас с Белым получилось.

Я киваю, не в силах вымолвить хоть слово.

Виктория подходит к кроватке и смотрит на спящую Веронику. Смотрит долго, не двигаясь. На ее лице нет ни зависти, ни боли. Только легкая отстраненная грусть и какое-то странное, почти мистическое понимание.