«Роман о вампире (только не произносите этого слова), не похожий ни на один другой». — **Пол Тремблей** , автор бестселлеров *Horror Movie* и *A Head Full of Ghosts*
Статли Тиллинхэст ведёт уединённую жизнь в качестве священника сельского прихода в паре часов от Провиденса. Уже много десятилетий его контакты с другими людьми непродолжительны, кровавы и неизменно заканчиваются неглубокой могилой в его подвале. Для того, чем он является, существует название, но он предпочитает его не употреблять: всё достаточно просто — у него есть потребности, и, когда они становятся невыносимыми, он их удовлетворяет.
А затем приезжает девушка, которая его ищет. У неё та же фамилия, что у него, и она до странности похожа на женщину, воспоминания о которой он давно похоронил. К тому же она больна — очень больна, — и симптомы её болезни Тиллинхэст знает слишком хорошо… а как её вылечить, знает только он.
Тиллинхэст
Клэр Кейвенаг
Clare Cavenagh «Tillinghast» (2026)
Глава первая
Небо было оранжевым, когда он прибыл.
Статли Тиллинхэст съехал с шоссе, как только справа показалась стройка — ряды и ряды почти одинаковых домов из шлакоблоков, все серые и голые, ожидающие своей облицовки и покраски. Машины и грузовики рабочих поблёскивали вдалеке, выстроившись на голой полосе свежего асфальта, который через год должен был стать жилой улицей.
Он направил машину не к этой стоянке, а сделал широкий круг вокруг участка и заехал за здания на северной границе, припарковавшись на грунте. Слева слышалось шоссе, но его не было видно, что было идеально. На пассажирском сиденье лежал тёмный шерстяной берет, который он надел, прежде чем выйти из машины. Он также взял молоток из сумки с инструментами на заднем сиденье и свою оранжевую пластиковую жилетку. Молоток он сунул в карман плаща, а затем надел жилетку поверх, скрыв торчащую деревянную рукоятку.
Пройдя между двумя домами, Тиллинхэст оставил машину и вышел на будущую улицу, которая, словно артерия, тянулась обратно к центру участка. Здесь её ещё не заасфальтировали, сейчас это была просто утрамбованная серая пыль и гравий, но почтовые ящики уже стояли, отмечая места, где вскоре появятся подъездные дорожки, соединяющие дорогу с зияющими гаражами, всё ещё ожидающими автоматических ворот. В косых вечерних лучах солнца внутренности гаражей были чёрными и непроницаемыми. Тиллинхэст остановился, прислушиваясь. Трафик на шоссе гудел низко. Он глубоко вдохнул и не почувствовал ничего необычного — древесная пыль, горячий битум, мокрый бетон, пот. Он ждал сигнала, который подсказал бы ему, куда идти.
До него донеслись звуки скрежета и звона откуда-то с дороги, ближе к центру участка. Тиллинхэст направился туда. Совсем недалеко, внутри каркаса дома — стены и крыша были, а больше ничего — он нашёл кого-то работающего. Мужчина выглядел сильным и высоким; на нём был белый пластиковый строительный шлем, и он заправлял прозрачный пылезащитный чехол под штабель пиломатериалов. Его чёрная рубашка, местами испачканная серой грязью, задралась, когда он нагнулся, заправляя чехол, открывая загорелую кожу поясницы. Он выпрямился и повернулся на приближение Тиллинхэста. Он был моложе, чем ожидалось, моложе, чем хотелось бы Тиллинхэсту. Где-то за тридцать, может быть. У мужчины были густые брови, которые приподнялись, словно в знак приветствия.
— Поможешь мне? — спросил Тиллинхэст.
Это был тест, момент, который определял, будет ли всё легко или трудно. Люди не всегда соглашались, но у Тиллинхэста было много времени; он всегда мог пойти и попробовать в другом месте. И в любом случае, он предпочитал так. Не то чтобы он чувствовал, что даёт им выбор. Но приглашение, которое мужчина мог принять или отвергнуть, вносило элемент случайности. Могло случиться, а могло и нет. Мужчина мог пойти с ним к краю участка, а мог вернуться к своей машине, уехать в город, принять душ, поесть и заснуть в своей постели. Тиллинхэст цеплялся за этот образ мыслей, особенно когда встречал кого-то молодого, когда казалось особенно несправедливым, что они оказались вместе. Он всегда старался вести себя как некая роковая и хаотичная природная сила — удар молнии, каменистый обрыв — которая не действует, а просто существует, которая ничего не хочет и ничего не значит.
— Где? — спросил мужчина. Одной рукой он приподнял шлем со лба и большим пальцем почесал место под ремешком. Тот вдавился в кожу и оставил розовую полосу.
Всё будет легко. — Я покажу, — сказал Тиллинхэст, развернулся и пошёл обратно по своим следам. Мужчина последовал за ним. Солнце опустилось ниже, и полосы облаков на горизонте начали окрашиваться в фиолетовый. Тиллинхэсту они показались скользкими, почти кишечными.
Место, которое он выбрал, было участком земли за недостроенным гаражом, совсем рядом с его припаркованной машиной. Оно было скрыто от бытовки и шоссе. Тиллинхэст видел его впереди. Он избегал смотреть на мужчину прямо, но внимательно следил за всеми его движениями — рука, поднесённая к лицу, чтобы почесать кожу у носа; скрежет ботинка о какую-то неровность на дороге; вздох; кашель. Он чувствовал его запах — пот, одеколон.
— В чём проблема? — спросил мужчина.
Тиллинхэст пожал плечами. — Трос протягиваю, — сказал он. — Нужна помощь.
Когда они обогнули поворот дороги, Тиллинхэст мог видеть мужчину краем глаза. У него были большие красноватые руки, мозолистые от работы. Он снова почесал нос, поправил каску. Если бы мужчина решил сейчас, что не хочет идти дальше, что хочет вернуться, закончить сборы и уехать домой, это было бы нормально. Тиллинхэст отпустил бы его.
— Не видел вас тут, — сказал мужчина.
Тиллинхэст снова пожал плечами. — Я недавно. Только что закончил другой объект.
Мужчина кивнул. Они были почти на месте.
— Это здесь, — сказал Тиллинхэст. Он расстегнул липучку на оранжевой жилетке, чтобы засунуть левую руку в карман плаща и сжать рукоятку молотка. Раздался резкий звук отрываемой липучки, отчего мужчина полуобернулся, но, похоже, это не привлекло его внимания. Он снова отвернулся. На краю гаража Тиллинхэст остановился и указал свободной рукой. — Вон там, в углу, — сказал он.
Мужчина шагнул вперёд, чтобы посмотреть, подставив спину.
Тиллинхэст вытащил молоток из кармана и замахнулся на мужчину плавным движением снизу вверх, почерневшая железная головка описала пологую дугу, двигаясь с лёгкой силой, без колебаний и неистовства, ударив мужчину сильно в то место, где череп соединялся с шеей, как раз под ремешком каски сзади. Раздался глухой звук. Крови не было. Мужчина рухнул. Он не был мёртв, но и не очнётся.
Трудно бить людей так, обнаружил Тиллинхэст. Со спокойным умом и ощущением того, что будет дальше, трудно бить человека по-настоящему. Но, как и многое другое, теперь он к этому привык.
Тиллинхэст посмотрел на мужчину, лежащего лицом вниз в грязи. Складки на спине его рубашки растягивались и сжимались в такт дыханию. Тиллинхэст нагнулся и повернул голову мужчины набок, чтобы тот не вдыхал грязь. Он упал лицом вниз, и у него шла кровь носом. Тиллинхэст резко отвернулся, шагнул к стене из шлакоблоков полупостроенного гаража и прижался лбом к холодному бетону, закрыв глаза. Всего минуту, через минуту всё будет в порядке. Тиллинхэст убрал молоток обратно в карман. Пальцы левой руки покалывало от воспоминания об ударе. Это было то, от чего его должно было тошнить, но теперь, так близко к мужчине, достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от него тепло, атакованный запахом крови, капающей из носа на пыльную землю, это было почти приятно.
Перевернув мужчину на спину, Тиллинхэст затащил его в сидячее положение, затем, глубоко согнув колени, поднял его на ноги. Он повернул тело так, чтобы оно обмякло у него на груди, голова мужчины свесилась на правое плечо Тиллинхэста. Он был тяжёлым и очень тёплым. Его сломанный нос издавал мягкие влажные звуки при дыхании. Отсюда, слегка присев, Тиллинхэст смог взвалить тело на плечи. Белая пластиковая каска упала, когда мужчина рухнул, и Тиллинхэст оставил её где лежала. По его опыту, лучше было оставлять вещи — так оставалось меньше предметов, от которых нужно было избавляться потом. Он донёс мужчину до машины, одной рукой открыл багажник и позволил телу упасть внутрь.
Обратная дорога всегда была труднее, чем путь туда. Тело Тиллинхэста гудело от странной энергии. Всё, на что он смотрел, казалось, пульсировало и сверкало. Ему приходилось быть осторожным, чтобы не ехать слишком быстро и не позволять воображению, которое неудержимо тянулось к тяжёлому тёплому предмету в багажнике, взять верх. Через день он будет говорить себе, что ненавидит всё это, что делать это снова и снова — ужасная судьба, невыносимый образ жизни. Но сейчас он был полон предвкушения, скользя между вялым оцепенением и мучительной бдительностью. Он слишком резко затормозил, выезжая на съезд, и машина сзади просигналила. Тиллинхэст трижды хлопнул себя ладонью по щеке — напоминание сохранять концентрацию ещё хотя бы немного.
Вернувшись в дом, Тиллинхэст занёс мужчину внутрь, спустился по каменным ступеням в подвал и уложил его на земляной пол. Он опустился на колени у ног мужчины, развязал шнурки на его ботинках и снял их. На чёрных носках были дыры: одна на большом пальце правой ноги, другая — на мизинце левой. Тиллинхэсту не терпелось начать; всё тело гудело, кожа покалывала, но он заставил себя подняться наверх, опустить жалюзи, раздеться и аккуратно повесить сложенную одежду на кресло в кабинете. Из правого верхнего ящика стола он достал перочинный нож, который наточил накануне в качестве подготовки. Тиллинхэст спустился в подвал. Мужчина лежал там, где его оставили, грудь медленно поднималась и опускалась. На гладко выбритых щеках играл румянец. Кровь из носа окрасила верхнюю губу и тонкой струйкой стекала к уху.
Тиллинхэст опустился на колени над мужчиной, по одной ноге с каждой стороны его груди. Он положил руку на подбородок мужчины и повернул голову набок. Пальцами он нащупал наружную яремную вену. Остриём перочинного ножа Тиллинхэст сделал надрез вдоль неё длиной примерно в три дюйма. Кровотечение началось немедленно.
В этот момент он всегда терял контроль, и потом редко помнил, что произошло, хотя состояние его собственного тела, как и тел его жертв, говорило достаточно ясно.
Когда всё было кончено, он раздел мужчину и завернул его в белую простыню. Он собрал одежду и вещи мужчины и отнёс их наверх, в кухню, где разложил на деревянной стойке. Тиллинхэст просмотрел бумажник мужчины. Там были водительские права с именем — Дэниел Марин — и адресом во Флориде. Тиллинхэст положил права, бумажник, одежду и ботинки в печь. Ключи он оставил на стойке — от них он избавится позже, выбросит из окна машины, проезжая по мосту.
Как всегда после этого, он чувствовал себя прекрасно. Конечности были длинными и расслабленными, его согревало тепло, глаза остро различали детали. Сквозь открытую дверцу печи он видел, как горят вещи Дэниела Марина, и пламя восхищало его, как и запахи — благородный древесный дым, едкий запах горящей резиновой подошвы, слабый, угасающий аромат живого тела.
Тиллинхэст наполнил металлическое ведро водой из кухонного крана и умылся. Вода была очень холодной, но он не возражал. Напротив, он предпочитал её. Кровь на его руках, груди, шее и лице высохла и стала ржаво-коричневой, но когда он тёр её фланелевой тряпкой, смоченной в ведре, она смывалась розоватой, вновь увлажнённой, но бескровной. Омыв кожу, он взял маленькую щёточку и почистил кожу вокруг и под ногтями — там обычно застревали следы. Деревянной зубочисткой он прочистил зубы. Затем он встал перед печью и ждал, пока кожа высохнет. Вещи Дэниела Марина, как он видел, уже почти полностью сгорели. Когда они исчезли, Тиллинхэст закрыл печь и поднялся наверх переодеться в чистую одежду.
Наступила ночь. По своему обыкновению Тиллинхэст отправился на прогулку в лес и наслаждался богатством мира: воздух, пахнущий чисто и сыро, с лёгким привкусом дыма из печи; звуки движения животных в подлеске; гул насекомых; лёгкие бризы, играющие среди деревьев; глубокие синие и зелёные тона ночного леса; а над головой — белые точки звёзд. На севере небо слабо светилось от огней города. Раньше такого не было, когда он был мальчиком. Но это было давно. Он постоял, глядя на это, затем продолжил свой путь сквозь деревья.
Глава вторая
Тиллинхэст вышел из леса, когда над холмами за домом занимался рассвет. Небо было жёлто-белым и пустым, безоблачным. Он только начинал чувствовать усталость — первый признак того, что вчерашний подъём спадал. Наступало время для работы: он уже достаточно успокоился, чтобы действовать разумно, но ещё не был парализован спадом, который, как он знал, был неизбежен. На перилах крыльца сидел крупный блестящий ворон, который каркнул на него, когда он приблизился. Тиллинхэст старался не смотреть на него. Птица совсем не боялась его и даже не сдвинулась с места, когда он прошёл мимо и вошёл через заднюю дверь.
Войдя, он замер в прихожей на первом этаже, чтобы привыкнуть к новому ощущению; долгое, свободное чувство леса рассеивалось в спёртом воздухе дома. Внутри было сумрачно — потолки низкие, окна маленькие, дом очень старый — и глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть. Он снял пиджак и перекинул его через спинку дивана в гостиной, снял запонки и закатал рукава рубашки выше локтей. Ощущение благополучия, бывшее накануне, рассеивалось, и плохое время, похожее на похмелье, наступало. Он прошёл через дом и спустился по ступеням в подвал. Тело было просто тёмным силуэтом в углу, но он не смотрел на него. Вместо этого он подошёл к высокому деревянному шкафу у северной стены, полному садового инвентаря и старых инструментов. Он достал лопату с длинной рукояткой.
Тиллинхэст был старше, чем выглядел, но всё ещё достаточно силён, чтобы копать траншеи в земляном полу подвала. Восемь футов в длину, три с половиной в ширину, шесть в глубину; эта находилась в северном углу, достаточно далеко от стен, чтобы не нарушить фундамент. Он занимался этим достаточно долго, так что все траншеи уже использовались раньше. Он циклично проходил через них, как будто ухаживал за каким-то ужасным садом. К тому времени, как последняя траншея заполнялась, первая была готова к повторному использованию.
Когда он закончил копать, он прислонил лопату к стене. Во время копания он извлёк некоторые останки — фрагментированные кусочки костей, ни один из которых не был больше ладони, — выбирая их из земли и складывая в небольшую кучку. Почва здесь была кислой, и под домом было сыро. Кости не сохранялись долго. Он редко находил что-то крупное, что-то особенно узнаваемое. Тиллинхэст собрал фрагменты и отнёс их наверх. На кухне он разложил их на металлическом подносе, который поставил в печь, как обычно, а затем вымыл руки в каменной раковине. Позже, подумал он, он достанет фрагменты, растолчёт их в песок и развеет под дубом в дальнем конце сада.
Он разогрелся от работы. Пот стекал по лицу, заставляя волосы у лба и на затылке прилипать к коже. Он чувствовал, как похмелье приближается — он мог измерить его приближение издалека, как фигуру, различимую на равнине. Предстояло ещё больше работы. Тело в подвале лежало непогребённым, но ему нужно было немного остыть, собраться с мыслями.
Тиллинхэст услышал звук, почти похожий на стук в дверь. По привычке, которая теперь казалась инстинктом, он не отреагировал на него. За эти годы он научился отделять всё, что мог думать или чувствовать, от действий своего тела, так что когда его заставали врасплох или пугали, как мог бы испугать стук, он не вздрагивал, не реагировал вообще. Это был первый шаг, и его изучение заняло много времени. Второй шаг, последовавший естественно, заключался в ослаблении самих чувств. Когда тело переставало реагировать, обнаружил Тиллинхэст, разум тоже переставал. Он прислонился к раковине и посмотрел на ведро с розоватой водой, которое всё ещё стояло здесь. По его поверхности пробежала рябь, затем она успокоилась.
Тиллинхэст снова услышал стук и на этот раз повернул голову. Неужели это происходит на самом деле? Если да, то это, вероятно, всего лишь ветка, стучащая по стене на ветру, или животное, роющееся в земле. Люди не приходили в этот дом. Им, похоже, он не нравился. Он затаил дыхание. Затем Тиллинхэст окунул голову в ведро с водой в раковине. Вода затекла в нос и уши, и она была такой холодной на коже головы, что казалось, будто кожа сжимается на черепе. Он держал голову под водой и медленно считал до пяти. Когда он выпрямился, он почувствовал жжение воды в пазухах, раздражающую глухоту в правом ухе. Вода стекала с волос по плечам, пропитывая рубашку. В её холоде было облегчение. Он провёл рукой по векам, затем открыл глаза.
К своему огромному потрясению, Тиллинхэст увидел в маленьком окошке над раковиной, что на него смотрит другое лицо. Сначала оно показалось ему гротескным, но лишь потому, что было неожиданным. Молодой человек стоял там, в синем комбинезоне и такой же бейсболке, и стучал костяшками пальцев по стеклу.
— Сэр, — сказал парень, повышая голос, чтобы говорить через окно. — Сэр, я от вашего поставщика телекоммуникационных услуг.
Тиллинхэст уставился на парня в окно.
— Сэр, — сказал парень. — Можно мне войти? Мне нужно провести плановую проверку.
Парень наклонился к окну, пока козырёк кепки не коснулся стекла, поднеся руку ко лбу, чтобы заслонить глаза и заглянуть внутрь.
— Сэр, мы связывались с вами по этому поводу. Мы отправляли вам напоминания по почте. Мне нужно провести проверку сегодня, иначе услуга будет отключена.
Тиллинхэст покачал головой. — Хорошо, — попытался сказать он, но слово застряло в горле. Он кашлянул и попробовал снова. — Хорошо, — сказал он. — Я открою вам парадную дверь.
Парень и Тиллинхэст разошлись по расходящимся траекториям, чтобы достичь одной и той же цели. Проходя мимо стойки, Тиллинхэст схватил ключи Дэниела Марина и сунул их в карман. Он прошёл через прихожую в центре дома, двигаясь, как он знал, прямо над непогребённым трупом в его саване из простыни. Он почти чувствовал, как от половиц под его босыми ногами поднимается тепло снизу. Дверь подвала, на фут ниже всех остальных дверных проёмов в доме, чтобы поместиться под лестницей, была закрыта, но не заперта.
Тиллинхэст отпер и открыл парадную дверь.
— С вами всё в порядке, сэр? — спросил парень. — Вы весь мокрый. Он пах чистотой, как стиральный порошок.
Тиллинхэст откинул волосы со лба. — Просто занимаюсь домашними делами, — сказал он.
— Вы преподобный Тиллинхэст, верно? Вы владелец этой недвижимости?
Тиллинхэст кивнул.
Парень, бесстрастный, протянул ему лист бумаги на синем планшете. — Это копия последнего письма, которое мы отправили, на случай, если вы захотите его прочитать.
Письмо было коротким. Окончательное требование, плановые проверки, отключение услуг, горячая линия. Он вернул планшет. — Что вам нужно проверить? — спросил он. Поверх плеча парня он видел фургон, припаркованный на подъездной дорожке перед домом, синий, как и комбинезон парня, кепка и пластиковый планшет, с названием компании, нанесённым на борт. Сложность, но не непреодолимая. У них не было причин спускаться в подвал, если только Тиллинхэст не был крайне плохо осведомлён об устройстве телефонной сети.
— У вас только одна телефонная линия? — спросил парень.
Тиллинхэст кивнул.
— Wi-Fi?
— Простите? — Тиллинхэст снова покачал головой. Одно ухо всё ещё было залито водой.
— Беспроводной интернет в доме?
Тиллинхэст покачал головой.
— Правда? — сказал парень. — Нет Wi-Fi? Вы предпочитаете проводное подключение или что-то в этом роде?
Тиллинхэст пожал плечами. — Я не пользуюсь интернетом. У меня нет подключения.
Брови парня удивлённо приподнялись, но он ничего не сказал. — Тогда только телефон, полагаю.
Ему даже не нужно было заходить в дом. Тиллинхэст указал на телефон, стоящий на круглом журнальном столике сразу за входной дверью. — Вот он, — сказал он.
— Ого, — сказал парень, глядя на него. — Ретро.
— Розетка вон там, — сказал Тиллинхэст, указывая на то место, где коричневый, обмотанный тканью шнур был включён в розетку в стене, прямо над плинтусом. Сама вилка была бакелитовой, пожелтевшей от времени.
Парень присел на корточки перед столиком. — Можно я отодвину это?
Тиллинхэст ухватился за край столика и помог ему сдвинуть его. Парень тихо присвистнул, глядя на розетку. — Это только вторая такая, которую я видел, — сказал он. — Таких старых соединений осталось немного.
— Всё ещё работает, — сказал Тиллинхэст.
— В том-то и дело, — сказал парень, делая пометку на планшете. — Эта услуга будет отключена в конце года. Вам нужно будет перейти на новую линию. Мы можем установить её для вас, это не проблема.
— Что для этого потребуется? — спросил Тиллинхэст.
— Вы можете сохранить свой номер, — сказал парень. — Но вам нужно будет перейти на новый телефон, совместимый с новой линией. Эти старые больше не будут работать. Его также нужно будет подключить к электросети. У вас есть розетка поблизости?
— У меня нет электричества, — сказал Тиллинхэст.
Парень рассмеялся, а затем резко замолчал. — Прошу прощения, сэр?
— Этот дом не проведён для электричества.
— Вы что, какой-то... — начал парень, но не закончил. — Ну, это проблема, сэр. Это проблема. Вы первый человек, у кого я это слышу, честно говоря.
Парень выпрямился и попятился к двери. Ему всё же было не по себе, подумал Тиллинхэст. Необычно настойчиво, чтобы добраться до самого дома, обойти его и постучать в кухонное окно, требуя внимания, но это его доставало. Он был напуган. Взгляд парня был устремлён в пол, и Тиллинхэст тоже посмотрел вниз, чтобы увидеть, что его тревожит. Парень смотрел, как он понял, на его босые ноги, покрытые грязью из подвала. — И что теперь будет? — спросил Тиллинхэст.
— Ну, — сказал парень, снимая кепку и почесывая макушку, — мы не можем помочь с электричеством. Полагаю, это вопрос ответственности владельца. Он помедлил, взглянув через плечо на фургон, припаркованный перед домом. Этот взгляд показался Тиллинхэсту тоскливым, будто ему хотелось выйти и уехать. — Мне придётся передать это дальше, — сказал он, делая ещё одну пометку на планшете. — Как я уже сказал, я никогда с таким не сталкивался. Я не уверен, каков правильный порядок действий.
Тиллинхэст кивнул. — А когда вы выясните, что тогда произойдёт?
Парень моргнул, будто пытаясь стряхнуть сон с глаз. — Ну, полагаю, мы отправим вам ещё одно письмо, и... — он снова замолчал. Но слово «письмо», казалось, освежило его память. — Вы получали наши письма? Поэтому я сейчас здесь, видите ли, не было ответа на письма. Этот почтовый адрес правильный для вас? — Парень перевернул планшет и указал кончиком ручки.
— Этот дом, да, — сказал Тиллинхэст. — Мне нужно быть внимательнее. Буду следить за письмами.
— Так было бы лучше, — сказал парень, засовывая планшет под мышку и засовывая руки в карманы. — Есть ли что-то ещё, что мне следует знать, сэр? — спросил он.
Тиллинхэст обдумывал, как поступить. — Я буду путешествовать, — сказал он, — ближе к концу года. Дом будет пустовать. Так что если вы не получите ответа на своё письмо, лучше считать, что меня нет. В таком случае работы придётся подождать.
Парень записал это. — Если вы действительно будете отсутствовать во время переходного периода, сэр, мы, вероятно, не сможем гарантировать услугу по вашему возвращению. Если они всё же отключат вашу систему здесь. Телефон может не работать, когда вы вернётесь, и я не знаю процедуры повторного подключения.
Тиллинхэст кивнул. — Я понимаю.
— Я, конечно, попрошу разъяснений по всем этим вопросам, — сказал парень, делая дальнейшие пометки на планшете. — Мы с вами свяжемся.
Парень протянул руку для рукопожатия. — Спасибо, сэр, — серьёзно сказал он. — Прошу прощения, что нам не удалось решить все ваши вопросы сегодня.
Тиллинхэст посмотрел на руку парня, решил, что можно и так, и пожал её. Он почувствовал дрожь, пробежавшую по парню от его прикосновения. После самого краткого рукопожатия они разжали руки.
Тиллинхэст слушал звук удаляющегося фургона. Он чувствовал гул в половицах, но знал, что он исходит не от дома; он исходил от него самого и от его знания о том, что находилось в подвале. Тиллинхэст подождал на случай, если парень вернётся. Он проверил в прихожей забытую карточку или ручку, что угодно, что могло бы заставить его немедленно вернуться. Он вышел на улицу и осмотрел место, где стоял фургон, посмотрел на вмятины в гравии, оставленные его шинами, и там же поискал забытые предметы. Затем тряпкой, принесённой из кухни, он обошёл дом к окну и стёр маслянистые пятна, оставленные костяшками парня, когда он стучал по стеклу, и разводы от ладони, когда он заглядывал внутрь. Когда стекло снова стало чистым, Тиллинхэст отступил назад и поворошил ногой сорняки под окном, пока все следы чьего-то стояния там не исчезли.
Затем он был готов продолжить. Он снова спустился в подвал. Настало время взглянуть на предмет. Тело лежало там, где он его оставил, сбоку от свежевырытой траншеи. За ночь кровь из раны на шее пропитала саван. Простыня осела и пропиталась сыростью от земли; она облегала тело плотнее, чем накануне, обрисовывая его контуры. Запах тоже изменился — холодный, как будто что-то слишком долго пролежало в леднике. Он подошёл к нему с опаской.
Когда Тиллинхэст приподнял мужчину, чтобы опустить его в траншею, тело было холодным и окоченевшим — в таком состоянии с ними было легче обращаться. Он всегда поражался тому, как тело становится просто вещью, когда его обитатель уходит. Он знал, что если бы он мог видеть лицо, его теперешнюю жёлтую бледность, впечатление было бы ещё сильнее. Больше не человек, а предмет. Он опустил мужчину в яму, затем сел на край могилы, свесив босые ноги над телом, склонив голову. Вечный покой даруй ему, Господи, и да воссияет ему свет вечный. Лопатой Тиллинхэст засыпал тело примерно на фут земли, оставив остальную кучу на синей пластиковой брезентовой подстилке. В этой траншее, подумал он, есть место ещё для двух.
Глава третья
Тиллинхэст вернулся в город пятнадцать лет назад, после бродячего периода, продлившегося намного дольше. Сначала всё было достаточно легко. Никогда не задерживаться слишком долго, не заводить связей, держаться самых жалких, случайных мест. Мест, где священник мог пройти незамеченным. Но его путешествия становились всё труднее; он не мог избежать обнаружения так, как раньше. И он устал. В конце концов, борьба сломила его, и он сдался, медленно пробираясь обратно к дому, возвращаясь на своё первоначальное место, снова беря своё имя. Закончив там, где начал. Когда он вернулся, он обнаружил, что дом немного осел — краска на крыльце и на досках верхнего этажа облупилась, оставив серебристую, выветренную древесину. В крыше был прогиб там, где прогнулся коньковый брус. Оконные стёкла дребезжали в рамах, которые расшатались от времени и влаги. Но фундамент был крепок, стены держались, и никто не взломал дверь. Внутри он нашёл всё таким, как было когда-то, только с запахом затхлости и покрытым толстым слоем пыли. Как цветная фотография, выцветшая со временем.
Пятнадцати лет было достаточно, чтобы войти в привычку, и теперь распорядок Тиллинхэста был гладким и механическим, петля, которая поддерживала себя сама без каких-либо усилий с его стороны. Искрящаяся ясность прошлой ночи была частью рутины так же, как копание, просеивание и дробление — всё это следовало одно за другим, невозможно было остановить или даже отложить. Сначала это ужасало его. Но он устал даже от ужасов. Всё, повторяемое достаточно часто, становится таким же гладким, как полированный мрамор. Он всё ещё продолжал, но только по инерции. В нём больше не было энергии, ни одного свежего импульса. Он перестал заводить часы, потому что ему было лень — они требовали его внимания слишком часто. Даже его движения замедлялись. Он мог стоять у окна, глядя на лужайку, и наблюдать, как солнце движется по всему небу. Многие привычки его старой жизни — вставать в определённое время утром, ложиться вечером, прогулка во второй половине дня, регулярный инстинкт купить и прочитать газету — сохранялись так долго только благодаря близости других людей, тех, с кем он неизбежно контактировал во время путешествий. Вернувшись домой, оставшись один, он утратил их. Он всё ещё охотился, конечно. Это была необходимость, а не привычка. Теперь у него была машина, что облегчало дело — серый седан с отслаивающимися уплотнителями окон и длинной царапиной от бокового удара — и коробка с номерными знаками, хранящаяся в подвале.
Он не хотел быть таким уставшим, таким отстранённым. Казалось неуважительным проходить через всю эту канитель поиска, захвата, транспортировки, потребления, погребения, сжигания, дробления, выбрасывания с одним лишь чувством усталости. Он создал для себя ритуалы — образцы памяти, медитации и покаяния. Это был инстинкт, который он приобрёл в церкви. Он перечислял их имена каждый вечер перед сном, цикл, своего рода календарь, занимающий неделю, стоя на коленях так, как он делал в детстве. Это было его бремя, думал он, носить их с собой, его наказание, возможно. Вероятно, поэтому он положил их под дом; он пытался удержать их при себе. Но ничто из этого больше не работало. Как слова, слишком часто повторяемые, имена становились шумом. Ему было скучно вспоминать их. Теперь всё было скучно, ничто не было новым. Единственное, что пробуждало Тиллинхэста в наши дни, был его голод, ощущение сначала назойливое, затем настойчивое, затем болезненное. Это была его последняя связь с миром живых, последнее напоминание о всех тех острых, животных чувствах, которые он теперь лишь смутно помнил. Но даже это он научился контролировать. У него был некий график кормления, достаточно редкий, чтобы избежать излишеств, достаточно частый, чтобы обуздать безумные, жгучие пики голода и бархатные спады насыщения, циклы продолжительностью примерно семьдесят дней. Если он будет продолжать осторожно, медленно, без страсти и паники, он надеялся, что сможет свести всё к полной тишине.
Эта холодность была трюком. Тишина, которую он искал, была не тишиной окружающего мира, а его самого: уничтожением. Это было то, чего он, по его мнению, заслуживал. Это было исправление, наказание, которое должно было вычеркнуть его из мира, которому он причинял вред самой своей природой. К этому нужно было подходить осторожно и спокойно. Он пробовал другие тактики, и они не сработали. Хотя он не был невосприимчив к боли или временным повреждениям, он обнаружил, что его тело обладает жуткой выносливостью. Травмы скользили по нему. То, что он пробовал — падения, ранения, удушение — давало ему временное забытьё сна, а затем он просыпался без малейшего вреда. Когда боль перестала служить хоть каким-то предупреждением, за ней можно было наблюдать, как за погодой. Тиллинхэст мог совершать странные подвиги: например, вонзить кончик ножа под ноготь большого пальца левой руки, даже не учащая пульса. Бегство к собственной гибели, казалось, только отпугивало её. Как будто это было какое-то большеглазое животное, к которому нужно было подкрасться. Приготовления уже начались. Траншея в подвале, которую он только что вырыл, станет его последней.
Тиллинхэст достал поднос с фрагментами из печи. Он коснулся одного указательным пальцем — они высохли и стали ломкими. Кончик пальца покрылся мелкой пылью. Он оставил фрагменты на столешнице остывать. Он вернётся к ним позже.
Тиллинхэст достал из кармана брюк связку ключей. Два были маленькими и серебряными — они открывали новые замки, которые он поставил на входные двери по возвращении. Один был ключом от машины. Остальные были старыми латунными и открывали двери, сундуки, шкафы по всему дому. Он выбрал самый большой из них и, вернувшись в коридор, запер им дверь подвала. Она останется запертой до тех пор, пока не придёт время взять ещё одного, или пока дом не сгорит. Что бы ни случилось раньше.
Он вернулся на кухню, где костяные фрагменты, которые он ранее достал из печи, теперь достаточно остыли, чтобы их можно было трогать. Тепло, которое в них ещё оставалось, вызывало у него отвращение, но он всё же взял самый крупный и разломил его пальцами, бросая куски в гранитную ступку. Круговыми движениями он растолок их, затем высыпал порошок в мелкое блюдо, которое вынес в сад, вниз по склону, к дубу, растущему на границе участка. Небо было бледным и безоблачным. Он слышал нежный шорох леса за садом, но это не было угрозой. Он брал пригоршни порошка и, отработанным движением запястья, разбрасывал его по сырой земле под деревом. Местами была видна серая мелкая пыль, но она выглядела просто как слой грязи. К следующему дню, когда ветер развеет её и выпадет роса, она исчезнет.
Тиллинхэст прошёл обратно через лужайку и вошёл в дом. В коридоре, сразу за задней дверью, стояли пять канистр, выстроенных вдоль стены. Только первые две были полны — Тиллинхэст поднял их, проверяя вес. Он решил, что сегодня наполнит ещё одну. Будет ли этого достаточно? Он думал, что да. Дом был деревянным, приближалась зима. Он чувствовал, как воздух уже сохнет, хотя был только октябрь. Вероятно, он загорелся бы сейчас, если бы он попытался, даже с учётом влаги от дождя несколько дней назад, даже имея всего десять галлонов. Но он подождёт. Он хотел сделать всё правильно. Он хотел, чтобы всё исчезло.
В центре дома находился большой кирпичный дымоход, и он, вероятно, простоит ещё хотя бы немного. Но с этим он ничего не мог поделать. Лес достаточно скоро наступит. Проём поляны сомкнётся, пока не поглотит это место. Тогда участок Тиллинхэста станет таким же, как и многие другие: тёмно-зелёный, непроходимый лес, каменные остатки дома и хозяйственных построек и маленькое частное кладбище, покрытое таким густым мхом, что нужно будет споткнуться о надгробия, чтобы вообще понять, что там что-то есть. Даже когда он был мальчиком, лес наступал. Места, которые его отец помнил как фермы, были просто кучами щебня и странными, всё ещё стоящими среди зелени, рушащимися стенами. Осенью, находил Тиллинхэст тогда, цвета могли сыграть с тобой злую шутку. Иногда ему казалось, что он видит сквозь деревья красные стены амбара, но по мере приближения он видел, что это всего лишь иллюзия — то, что казалось амбаром, растворялось в очередном участке леса. Отец Тиллинхэста говорил, что наступление леса на земли, которые когда-то возделывались, было признаком нечестия.
Мать Тиллинхэста говорила, что в лесу когда-то водились существа, но теперь их нет.
Теперь у него был метод, он был уверен. Возможно, он всегда знал, что огонь — это путь, но был слишком труслив, чтобы попробовать. Он очень боялся — это не изменилось, — но это не имело значения. Он всё равно доведёт дело до конца. И тогда всё будет кончено. Дом исчезнет, а подвал, он надеялся, будет открыт небу. Огонь привлечёт людей, и они начнут расследование. Тайна выйдет наружу, и сам Тиллинхэст, наконец, исчезнет из этого мира.
Глава четвёртая
В тот день, по пути на заправку, Тиллинхэст решил заглянуть в свою церковь. В его детстве, до того как лес захватил территорию, её было видно из верхних окон дома. Он так часто ходил с семьёй туда и обратно, что они протоптали узкую тропинку в траве. Тропинка пересекала сад, проходила через калитку в заборе, огибала южную границу небольшого кладбища церкви, затем расширялась у самых ступеней. Теперь тропинки не было; церковь и дом стояли каждый на своей круглой поляне. Хотя сам Тиллинхэст часто ходил через лес к церкви, только гравийная подъездная дорога, соединяющая её с дорогой, содержалась в чистоте. Было смешно ехать на машине, но он всё равно брал её. Тиллинхэст припарковался на траве между церковью и кладбищем.
Церковь была маленькой, вмещала приход всего около пятидесяти человек, хотя он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел её заполненной, даже в раннем детстве. Построенная из белого деревянного сайдинга, теперь покрытого зеленоватым лишайником, она имела длинный неф с двускатной крышей, а также небольшой шпиль слева от входа. Когда он был моложе, когда он ещё пытался управлять церковью, в шпиле был колокол, но он давно исчез. Вероятно, украли.
В его отсутствие церковь пришла в упадок. Когда он вернулся, она оказалась меньше, чем он помнил, и многие доски сгнили. На крыше не хватало гонта, а когда он попал внутрь — ему пришлось выломать дверь — он обнаружил, что внутрь просочилась вода, оставив коричневатые пятна, расплывающиеся по стенам, словно облака. В окна бросали камни, по восточной стене шла граффити из баллончика, а кто-то развёл костёр за кафедрой. Большинство скамей были разбиты, а их осколки придвинуты к двери, словно баррикада. Тиллинхэсту пришлось перелезть через них, чтобы войти.
Он потратил около года на восстановление церкви. Он всё ещё жил на средства от завещания Муни, давно умершего прихожанина, которые в любом случае предназначались церкви, так что ремонт казался достаточно хорошим способом провести время и потратить часть денег. Теперь, по крайней мере, она не выглядела заброшенной. Иногда люди забредали на церковный двор — он находил стеклянные бутылки, мятые пивные банки — но он никогда не видел никого там во время своих посещений. Он не думал, что восстановление привлечёт обратно какую-либо паству. Он не был настолько не от мира сего, чтобы полагать, что местные этого хотят, да и сам он не очень этого хотел. Некоторое время Тиллинхэст много думал о Боге. Он предполагал, что он, как и все остальные, — творение Божье, и пытался использовать это, чтобы разгадать остальное. Сейчас он делал это гораздо реже. Теперь он почти совсем не думал о Боге. Однако он всё ещё носил воротничок большую часть времени.
Тиллинхэст вышел из машины и подошёл к церкви. Взламывать дверь не было нужды; ключ легко повернулся. Дверь нужно было толкнуть, чтобы открыть — доски пола внутри покоробились, но недостаточно, чтобы она заклинило полностью. Тиллинхэст посмотрел на вытертую дугу на половике, оставленную дверью.
Ясное небо раннего рассвета сменилось серыми облаками, но внутри церкви было светло, голо и почти без мебели. Он так и не заменил старые скамьи-ящики, и пространство было открытым. Как и дом, церковь никогда не была электрифицирована. Латунные канделябры, потерявшие блеск, свисали со свода на бледных шнурах, с помощью которых их можно было поднимать и опускать. Свечей не было — он никогда не приходил в церковь ночью.
Кафедра, маленькая и из необработанного дерева, всё ещё стояла там, где была, когда он был мальчиком. Спереди к ней был прикреплён деревянный подставка для книг, а рядом с ним — старая латунная скоба, которая когда-то держала песочные часы. Песочные часы, в отличие от скамей, не пострадали от вандализма в отсутствие Тиллинхэста. Его отец убрал их, когда он был ребёнком — он счёл их присутствие неподобающим для божественного дела проповеди.
Тиллинхэст осмотрел свод от места над головой до передней части церкви, проверяя наличие влажных пятен. На потолке, чуть выше северной стены, было небольшое обесцвечивание, но оно было не хуже, чем раньше. Не повод для беспокойства. Должен ли он сжечь и церковь? Нет, нужды нет. И в любом случае, ему пришлось бы сделать это сначала, а затем вернуться в дом, и за это время кто-нибудь мог бы прийти из города. Если кто-то другой хотел её, он был не против.
Тиллинхэст прошёл по нефу, глядя вверх на окна. Окно в северо-восточном углу имело несколько разбитых стёкол, которые он закрыл фанерой, но в остальном они, казалось, держались хорошо. Он подошёл к кафедре. За ней в карнизе был зазор, в котором иногда гнездились птицы, и он хотел проверить, не повреждены ли там доски.
Он услышал шум. Машина въезжала на поляну, паркуясь перед церковью. Он затаил дыхание и прислушался. Дверцы машины открылись, затем захлопнулись. Он слышал голос, но не мог разобрать слов. Шаги захрустели по гравию перед церковью. Дверь скрипнула, затем открылась. Очень медленно Тиллинхэст повернулся. Ему казалось, что его глаза непроизвольно закрываются. Зубы были стиснуты. На мгновение он задумался, не присесть ли за кафедрой, пока незнакомец не уйдёт. Но это было абсурдно. Он должен был встретить их лицом.
В дверях стояла женщина. У неё были светлые волосы, собранные назад, и она была в чёрной парке, расстёгнутой спереди, чтобы вместить ребёнка, которого она несла на груди лицом от себя. Два лица смотрели на него, две пары глаз разглядывали его. Он чувствовал их запах.
Лицо женщины было светлым и открытым, но когда она посмотрела на него — и, вероятно, подумал Тиллинхэст, когда она ждала, что он что-то скажет, — по нему пробежала тень. — Надеюсь, я не помешала, — сказала она. Ребёнок завозился и забил ногами.
— Нет, — сказал Тиллинхэст, — вы не помешали. Он уже месяцами не произносил ни слова, а теперь они стучали в его окна, бродили по его церкви. Почему они не оставляли его в покое? Тиллинхэст попытался улыбнуться, попытался смягчить выражение лица. В конце концов, нечему было мешать. Тиллинхэст понял, что его кулаки сжаты, и он разжал руки, пытаясь расслабить их.
Женщина, казалось, восприняла это как приглашение, улыбнулась и зашагала к нему. Тиллинхэсту пришлось сделать усилие, чтобы не отступить от неё. Это было глупо, но он боялся, что она не остановится, что она будет продолжать идти на него, пока они не столкнутся. Он думал, что должен заговорить, но не мог придумать, что сказать.
— Вы проводите крещения? — спросила она. Она сцепила руки на груди ребёнка и большими пальцами тёрла верхнюю часть его плеч.
Тиллинхэст старался не смотреть на младенца. — Какого вы вероисповедания? — автоматически спросил он. Его голос был слабым и звучал заложено. Он поднёс руку ко рту и прочистил горло. Он чувствовал тепло, исходящее от женщины, дуновение её дыхания, стоя на месте. Он стиснул зубы.
Женщина пожала плечами. — Никакого, на самом деле. Мы недавно в городе. Я видела указатель на дороге. Это красивое место, и я подумала, знаете, — много колодцев, одна река. Она убрала руки от ребёнка, подняла левую и закусила край ногтя большого пальца.
— Много колодцев, одна река, — повторил Тиллинхэст.
— Да, — сказала женщина. — Ну, знаете, много церквей или религий или чего-то там, но один Бог?
— Я понимаю, что это значит, — сказал Тиллинхэст, и даже себе самому его голос показался серым и шепчущим. В нём было слишком много воздуха.
Женщина прищурилась, затем снова улыбнулась. — Какого вероисповедания эта церковь? — спросила она, наклонив голову набок. — Может быть, я буду такой.
— У неё нет конкретного, — сказал он. — Она независимая. Он подумал об отце, увидел в памяти спину преподобного, удаляющуюся на лошади от дома.
— Но христианская? — спросила женщина. Ребёнок издал булькающий звук, и она начала слегка подпрыгивать, сгибая и выпрямляя колени.
Что-то застряло в горле Тиллинхэста, и он закашлялся, прижав ладони к лицу. Что это было? Пылинка? Маленькое насекомое? — Христианская, — сказал он. — Да, конечно.
— Вы больны? — с беспокойством спросила женщина. Она протянула левую руку к руке Тиллинхэста. Ногти, как он заметил, были покрыты бледно-розовым лаком, но края уже стёрлись. На ней было кольцо, но на среднем пальце.
Тиллинхэст отшатнулся, и женщина опустила руку. — Всё в порядке, спасибо, — сказал он. — Я не болен. Запах стал сильнее теперь, когда они стояли так близко. Духи женщины были приторно-сладкими, а одежда пахла стиральным порошком. Кроме того, от неё исходил тёплый, чуть землистый запах, свойственный всем живым телам. Её кожа выглядела гладкой и мягкой. Ребёнок пах иначе. Тиллинхэст откинул голову назад. Ему не хотелось об этом думать.
— Так вы можете? — спросила она. — Можете крестить его? — Женщина взяла руки ребёнка и слегка потрясла ими. — Его зовут Лиам, — сказала она тоном, который предполагал, что это может повлиять на решение.
Ребёнок засмеялся, и Тиллинхэст наконец посмотрел на него как следует. Его глаза были большими и тёмными, кожа очень тонкой и гладкой на вид. У него были круглые розовые щёки. Тиллинхэст был поражён, увидев, что ребёнок смотрит на него в ответ, глаза скользят по его лицу и груди, маленькие ручки тянутся с любопытством. Он также заметил, что на верхней губе ребёнка была небольшая расщелина, доходившая до основания носа. Не рана, а маленькая трещинка, которая, казалось, выросла такой. Щель расширялась, когда ребёнок улыбался, показывая мягкие розовые дёсны, маленький язычок.
— У меня тоже была, — сказала женщина, проводя подушечкой указательного пальца по щеке ребёнка. — Иногда это может передаваться по наследству. Она замолчала, ожидая, что он что-то скажет. — Ну, знаете, — сказала она, — передаваться по наследству.
Тиллинхэст кивнул, затем посмотрел ей в лицо. На нём был тонкий шрам, едва различимый, тянувшийся от носа к верхней губе.
Женщина прижала палец к этому месту, затем снова улыбнулась. — Я раньше так ненавидела его. Меня дразнили. Иногда я думала, что это разрушило мою жизнь. Знаете, иногда можно поверить тому, что люди говорят. Особенно тому, что говорят в детстве. Рассеянно она поцарапала шрам ногтем. — Но теперь мне очень нравится его маленькая улыбка. Они исправят это скоро, когда он подрастёт. Я почти не хочу, чтобы они это делали. Смешно, да?
Ребёнок снова улыбался. Он поднёс крошечную руку к лицу и засунул указательный и средний пальцы в рот. Тиллинхэст видел маленькие ноготки на других пальцах, и их хрупкость и нежность казались ему почти непристойными.
— Боюсь, церковь больше не действует, — сказал Тиллинхэст, скрестив руки.
— Простите? — спросила женщина.
— Боюсь, я не могу вам помочь. Потому что церковь больше не функционирует. Регулярных служб нет. Нет паствы.
Женщина рассмеялась, и ребёнок засмеялся, потому что смеялась она. — Но вы же священник, не так ли?
Тиллинхэст коснулся пластиковой вставки в центре своего воротничка. Он почувствовал себя виноватым, будто его поймали на лжи. — Да, — сказал он. — Но я здесь просто смотритель. Присматриваю за зданием.
Женщина кивнула. — Просто мне не везёт, наверное. Ребёнок перестал смеяться и смотрел на Тиллинхэста широкими круглыми глазами, маленький рот был открыт. Тон женщины казался Тиллинхэсту унылым и смиренным, но её лицо всё ещё было светлым. Она провела боковой стороной согнутого указательного пальца по щеке ребёнка.
— В городе есть ещё пара церквей, — сказал Тиллинхэст, — и ещё дальше. Уверен, вы сможете найти подходящее место.
— Уверена, смогу, — сказала она. — Я пойду. Прошу прощения за беспокойство.
Она была невысокой, заметил Тиллинхэст. И он приехал на машине. Просто случайность. Он мог бы и прийти пешком, но у него была машина, припаркованная снаружи, ждущая. Её макушка была только на уровне его подбородка. А ребёнок был таким крошечным, что его вес не имел значения.
— Никакого беспокойства, — сказал Тиллинхэст. — Я как раз уходил. Он жестом предложил женщине вести его обратно по нефу, к двери. Он запер церковь за собой, пока женщина возвращалась к своей машине. Сделав это, он обернулся и увидел, как она пытается справиться с ребёнком — который теперь уже не был в слинге на груди, — ключами и открытой задней дверью. Тиллинхэст подошёл к ней — он не хотел её пугать, звук его шагов по гравию должен был предупредить её.
— Можно помочь? — спросил он.
Женщина обернулась, быстро улыбнулась ему и, ничего не сказав, передала ему ребёнка, прижав младенца к его груди так, что голова оказалась на его правом плече. Как рефлекс, Тиллинхэст положил руки на спину ребёнка — одну снизу, как маленькое сиденье, другую поперёк плеч и основания головы.
Ребёнок дышал очень быстро. Тиллинхэст чувствовал маленькие тёплые толчки воздуха у своего плеча при каждом выдохе. Крошечная грудь расширялась и сжималась под его руками. Ребёнок снова завозился, поворачивая голову к плечу Тиллинхэста, двигая руками. Тиллинхэст ожидал, что ребёнок заплачет, но он не плакал. Мать наклонялась над специальным сиденьем на заднем сиденье, делая что-то, чего Тиллинхэст не видел. Он посмотрел на макушку ребёнка. Там были тонкие, редкие волоски, шевелящиеся на ветру.
Теперь он не мог не чувствовать его запах. Он почти слышал его сердцебиение, слабое и быстрое. Мысль, невыносимая, навязчиво проникала в голову Тиллинхэста, и он изо всех сил старался подавить её — он поднял глаза к небу, где быстро двигались серые облака; он вдыхал полной грудью осенний воздух. Прошёл всего день. Ещё не время. Тем не менее, в его руках появилось покалывание, ужасно знакомое. Тиллинхэст закрыл глаза и попытался отвлечься. Первое, что пришло на ум, был список имён, но это не было отвлечением. Он подумал о кухонном ноже, представил, как достаёт его из ящика, где он хранится, кладёт другую руку плашмя на деревянную столешницу.
Женщина, закончив с тем, что делала в машине, повернулась к Тиллинхэсту, и он передал ей младенца. Движение усилило покалывание, и у него возникло внезапное желание выхватить ребёнка обратно. Вместо этого он скрестил руки. Тёплое пятно на правой стороне тела Тиллинхэста осталось. Он скрестил руки, потянулся и развернулся лицом к ветру. Он смотрел на спину женщины, когда она пристёгивала ребёнка в автокресле. Он представил, каково было бы схватить её за воротник парки и потянуть изо всех сил. Он снова скрестил руки и посмотрел на церковный двор.
— Вы вдвоём? — спросил он, когда она обернулась.
Женщина снова улыбнулась. — Теперь да, слава Богу. Это должно быть для нас новым началом. Она открыла дверь со стороны водителя.
Стоять неподвижно, пока она садилась в машину, было для Тиллинхэста всё равно что пытаться подавить чихание. — Желаю вам всего наилучшего, — сказал он. Он смотрел, как она сдаёт назад с парковки и медленно уезжает. Когда звук машины стих, он обошёл дальнюю сторону церкви, подальше от дороги, где между западной стеной и опушкой леса была полоса травы шириной около двенадцати футов. Тиллинхэст опустился на землю и лёг на живот, прижавшись щекой к дёрну. Он глубоко дышал, ожидая, пока тёплое пятно на груди остынет, а запах младенца рассеется, и оба ощущения сменятся сыростью земли. Постепенно его тело расслабилось, покалывание в руках прекратилось. Когда он почувствовал, что несёт только себя, он вернулся к своей машине, но так и не смог полностью избавиться от этого чувства. Женщина преследовала его. И младенец тоже. Он представлял их в маленькой машине, тёплых, наполненных этим особым сочетанием запахов, её лёгкой болтовнёй, их тихим дыханием. Когда они доберутся до дома, полного тех же вещей — и жёлтого света, мягких кроватей, чистых пушистых ковров, ярких окон в осенний день. Когда он вернулся в свой собственный дом, он поднялся по лестнице и прошёл в спальню на чердаке — его спальню, хотя он ею почти никогда не пользовался — и лёг на голый матрас. Это было ужасно, больше похоже на логово животного, чем на комнату человека. Железная кровать заржавела и скрипела, когда он ложился, чехол матраса был в пятнах и порван, обнажая конский волос внутри. Внутренние панели стен были сняты, так что виднелись перекрывающиеся края деревянной обшивки. Шершавые доски и маленькие ниши между ними были домом для пауков и насекомых. Годами ранее он сорвал гнилые шторы с окна и бросил их кучей на пол.
Тиллинхэст закрыл глаза. Они были совсем не похожи, но женщина напомнила ему кое-кого. Лину Браун. Так давно. Где она теперь? Он не думал о ней долгие годы. Тиллинхэст перевернулся на бок и свернулся калачиком. Хотя он всегда избегал вызывать их, его воспоминания о Лине были настолько яркими. Он мог видеть её, возникающую из темноты закрытых глаз. Она приближалась, но всё ещё была далеко.
Его мысли неизбежно обратились к тем, кто был в подвале. Когда он думал о них, Тиллинхэст представлял их спящими, сложенными друг на друга, как на двухъярусных кроватях. Он не боялся их. Он знал, что они не проснутся. Некоторые там были, вероятно, более или менее целыми, возможно, идентифицируемыми. Он мог вспомнить имена. Возможно, ему следовало бы создать какую-то запись. Сколько? Около сотни где-то на территории участка, и из них, он полагал, двадцать восемь всё ещё были погребены. Тиллинхэст закрыл глаза и начал перебирать имена, шепча их себе в обратном хронологическом порядке, отсчитывая до долгого перерыва в его отсутствии. И те, что были до, те, из его юности.
Глава пятая
На следующее утро Тиллинхэст всё ещё лежал в постели, когда странный звук разбудил его. Сначала он не мог понять, что это. На самом деле, звук уже наполовину вплелся в его сон, поэтому ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что он происходит снаружи, это реальный звук, звук из дома. Звонил телефон. Механический звонок издавал шум, который, казалось, никогда не прекратится. Это был самый громкий звук, который Тиллинхэст слышал за последние дни. Он спустился вниз и снял трубку на шестом звонке.
Сколько времени прошло с тех пор, как он пользовался телефоном? Он не мог вспомнить. Трубка была гладкой и тяжёлой в его руке. Он поднёс её к уху. Он ожидал на мгновение услышать шум текущей воды, как звук морской раковины у уха, но не было никакого звука, кроме металлического звона и тихого шуршания, похожего на ветер. Он знал, что должен что-то сказать, но не мог придумать что.
— Алло? — Голос, доносившийся из трубки, звучал далёким и искажённым. Это был женский голос. Она была молодой, подумал он, и звучала по-иностранному. — Алло? — повторила она. Она звонила из-за границы? — Я звоню… — Здесь она замолчала. — Я звоню преподобному Тиллинхэсту.
Она англичанка? Звучала по-английски. Тиллинхэст прочистил горло. — Слушаю, — сказал он. Его звонки были крайне редки, и, как правило, это были исходящие, а не входящие. Иногда ему нужно было позвонить своему адвокату или банкиру, но кроме этого телефон лежал без дела на своём столике. Как и многое в доме, он был украшением, а не инструментом.
— Ну, э-э, — сказала женщина. Повисла долгая пауза. Тиллинхэст посмотрел сквозь матовые стёкла входной двери. На улице был серый день. Трубка, казалось, становилась всё тяжелее, чем дольше он стоял. Он слушал шум линии. Он ждал, когда она заговорит снова.
Когда она не заговорила, он спросил: — Кто говорит, пожалуйста? Ему казалось, что он вспоминает обрывки иностранного языка. Его успокаивали смутные воспоминания об этикете. Он не просто хотел услышать, кому принадлежит голос. Это было его право знать. Она должна была сказать ему.
Женщина вздохнула, и её дыхание издало звук, похожий на шум ветра в деревьях. — Я ищу Лину Браун, — сказала она, и её интонация понизилась, словно в разочаровании.
Внезапное головокружение охватило Тиллинхэста. Он прижал ладонь свободной руки к верхней части буфета, чтобы сохранить равновесие. Чтобы успокоиться, он снова представил кухонный нож, как бы прижимал его заострённый кончик к стыку между большим пальцем и ногтем, сначала просто держа его там, затем оказывая мягкое, равномерное давление. Он чувствовал это, он видел это, как серый цвет лезвия был едва различим под ногтем, затем кровь, багровый контур по краю, затем липкое ощущение извлечения ножа. Это успокаивало его. Он не боялся. Он разговаривал по телефону. Он ничего не чувствовал.
— Вы знаете Лину Браун? — спросила женщина. — Она с вами?
Он едва удержался, чтобы не выронить трубку. Лина возникала в его мыслях. Он мог видеть её тёмные волосы, развевающиеся вокруг лица, он чувствовал её холодные руки.
Как давно он с кем-то разговаривал? Давно. А теперь три раза так близко друг к другу. Он чувствовал запах канистр в дальнем конце коридора. Как бы тщательно он ни протирал их крышки после наполнения, запах топлива всё равно прилипал к ним и распространялся по дому. Это было хорошо. Ему нравилось, как это помогало ему сосредоточиться.
— Как вы получили этот номер? — спросил он.
— Ну, я… — сказала женщина, снова замолкая. — Он на доске объявлений в библиотеке. Там есть, типа, объявления для сообщества или что-то такое. Там заметка о вашей церкви. На ней есть номер. Она произнесла всё это очень быстро, будто спешила высказаться.
— Ах, да, — сказал он. Тиллинхэст не размещал этот номер. Служб не было уже несколько десятилетий. Однако он был указан как хранитель церкви в редко используемом местном телефонном справочнике, и он платил налоги за дом. Может быть, они взяли это из этих записей. Хотя ему было удобно, когда эти связи с миром живых ослабевали, когда его просили, Тиллинхэст подчинялся. Активно сопротивляться не стоило — это создавало только больше шума, больше проблем в долгосрочной перспективе.
— Я позвонила, потому что… — она снова замолчала. — Я позвонила, потому что. Она не договорила.
Тиллинхэст ждал. Он слышал более слабый, ритмичный звук. Её дыхание? За этим не было ничего, кроме того, что он предположил, было шумом линии. — Я не знаю никакой Лины Браун, — сказал он наконец. Произнесение её имени ощущалось круглым и гладким, как леденец на языке. Его разум теперь был пуст, но зрение казалось необычным, ярким по краям, рябящим, как волны на воде. Его голос эхом? Должно быть, это был эффект телефона.
Ещё один вздох. — Вы не знаете её, — сказала она. — Её нет с вами.
— Кто-то сказал, что она здесь? — спросил он, слыша хрипоту в собственном голосе. В ушах гудело, как гул мотора. Ему захотелось удариться лбом о среднюю полку буфета. Он сдержался, крепко зажмурившись.
Женщина на том конце провода что-то пробормотала, чего он не расслышал, затем повесила трубку. Тиллинхэст обмяк, но не упал, поймав себя локтем о буфет. Он слушал гудок, шум пустой линии. Затем положил трубку на рычаг. В ушах звенело. Он отодвинул столик, на котором стоял телефон, от стены и выдернул пожелтевшую вилку из розетки. Он намотал шнур вокруг телефона и убрал всё в шкафчик в основании буфета.
Не нужно было беспокоиться. В конце концов, телефон скоро отключат, не так ли? Какой вред в том, чтобы убрать его?
Тиллинхэст чувствовал, что его лицо стало пустым и безучастным. Он в шоке? Кожа гудела и чесалась. Ему нужно было сесть. Он прошёл через прихожую в кабинет и опустился в зелёное кожаное кресло в углу. Кожа кресла затвердела и потрескалась. Из сиденья торчал пучок конского волоса, и Тиллинхэст чувствовал под собой пружины. Вот что случается, если за вещами не ухаживать. Ремонтировать кресло было уже поздно. Да и кому нужен кресло? Кому нужен дом? Только ему, и только ещё недолго.
Тиллинхэст представил, как садится в машину и отправляется на поиски женщины, звонившей по телефону. Он никогда бы не смог её найти, конечно, и даже представлять, что он мог бы, было глупо. Уксфорд был не большим местом, но он понятия не имел, где она была, как она выглядела. Была ли она вообще там? Он предположил, что да. Она была в библиотеке — именно там она нашла номер телефона. Но, может быть, она уже не была в городе.
Когда он представлял её, он видел её со спины, и у неё были длинные тёмные волосы. Волосы Лины, конечно. Но на телефоне был не голос Лины. Акцент был неправильным, но и тембр тоже. Голос Лины, насколько он мог помнить, был шёпотом с уникальной глубиной. Он был очень тихим; в толпе его было бы не слышно, но когда она говорила, наклоняясь к своему собеседнику в тихой комнате, казалось, он резонировал сквозь тело, сквозь кости, как гул басового барабана или раскат грома. Интересно, передался бы голос Лины по телефону, знала ли Лина вообще, как пользоваться телефоном. Он представил спину девушки, которая на самом деле была спиной Лины, а затем попытался заставить её повернуться в своём воображении — он хотел увидеть её. Он заставил её ноги шаркнуть по земле, заставил её плечи повернуться, заставил её голову повернуться, пока он не смог увидеть намёк на профиль. Когда её лицо появилось, он увидел, что оно размыто. Он ожидал увидеть лицо Лины, но теперь он даже не мог его вызвать. Он забыл его? Он не знал.
Как она связала его с Линой? Она копалась в городских архивах в библиотеке и увидела что-то там? Была ли какая-то связь? Он сжёг все бумаги Конвея, так что это не могло быть чем-то, что сохранилось таким образом.
Ему было любопытно, но он не будет искать её. Он боялся того, что может найти, или того, что могло бы открыться, если бы он встретил эту женщину. Лина, хотя он не видел её больше жизни, была его величайшим грехом. Не тем, который он бы выбрал как худший, но, безусловно, тем, за который он был наказан. Его встреча с ней была точкой, с которой началась вся его дальнейшая жалкая жизнь. Всё, что он сделал, всё, что было намного хуже того, что он сделал Лине, произошло из-за неё, из-за того, что они сделали вместе.
Ничто из этого теперь не имело значения. Он должен был обратить своё внимание на более насущные заботы. Настало время начать список.
Тиллинхэст прошёл в кабинет, достал лист бумаги и шариковую ручку из левого верхнего ящика стола. Вверху страницы он написал:
Он перечитал написанное. Что им понадобится? Какая информация, какие детали помогут тому, кто в итоге прочитает его список? Имена — это хорошая отправная точка. Даты, приблизительный возраст — всё это имело смысл. Местоположение? Он не мог быть уверен, конечно, что они действительно были из того места, где он их нашёл, но это могло бы помочь. Это могло бы связать их с каким-то открытым вопросом, какой-то тайной или пробелом. Что ещё? Некоторые из них, подумал он, с мыслями, полными мелькающих тел, неподвижных, обнажённых, имели характерные маленькие особенности, которые застряли в его памяти. Возможно, они тоже пригодятся.
Он снова взял ручку. На следующей строке он написал:
Тиллинхэст положил ручку. Возникло странное ощущение давления за глазами, которое появилось, когда он писал. Строки тёмно-синих чернил, казалось, плыли по странице. Он перевернул бумагу на столе, но всё ещё мог видеть вмятины, оставленные ручкой, ровные линии гребней и впадин, идущие теперь справа налево. Это потребует больше усилий, чем он думал, и усилий другого рода. Имена — это одно, но вызывать в памяти людей, вспоминать, какими они были в течение того короткого времени, которое он провёл с ними, — совсем другое. Хотя он так часто старался не думать об этом, детали были там, он обнаружил: текстура их кожи, блеск их волос, форма и цвет их ногтей. Он мог вспомнить, как они пахли, каково было прикасаться к ним. Он избегал этого, и теперь столкнулся с правдой собственной извращённости. Так много вещей, которые он не должен был видеть, которые ему не следовало знать об этих людях: содержимое их карманов, тайны их плоти под одеждой. Шрам от аппендицита! Как гротескно. Это напоминало ему не только о раздирающем нарушении убийства, но и о похотливости, ужасной плотскости всех его преступлений. Это было отвратительно. Он был отвратителен.
Но это не было отвлечением. Он всё ещё слышал голос девушки в голове.
Тиллинхэст вытолкнул себя из кресла, взял ключи от машины и поехал обратно в город. Поездка заняла всего несколько минут. Как и его визит в церковь Тиллинхэста накануне, он мог бы пройти пешком. Баптистская церковь тоже была из белого деревянного сайдинга, но по крайней мере в четыре раза больше, и она всё ещё действовала, хотя паства во всех церквях, как он знал, была меньше, чем раньше. Он припарковался перед церковью и посмотрел на фасад с широкой чёрной дверью, обрамлённой квадратными колоннами. Над входом была приземистая колокольня. Тиллинхэст запер машину и обошёл церковь к кладбищу.
Он увидел местоположение могилы Лины задолго до того, как дошёл до неё. Там уже были люди. Тиллинхэст шёл медленно, держась позади них. Там была пожилая пара со сложенными зонтами в бейсболках. Женщина держала перед собой мобильный телефон, видимо, фотографируя надгробие. Кроме них, прямо перед могилой стояли мужчина и женщина. В их позах чувствовалась неловкость и неуютная дистанция между ними — они только что разговаривали, подумал он, они пришли не вместе. Мужчина был высоким и очень худым, в длинном чёрном плаще, свисающем с плеч. Его волосы были собраны в хвост на затылке. Женщина рядом с ним была в красном плаще. У неё были тёмные волосы, распущенные по плечам. Она полуобернулась, когда Тиллинхэст смотрел на неё, и он спрятался за памятником Ли — бледным каменным обелиском, возвышающимся над могилами по обе стороны, — прежде чем она смогла его увидеть.
Почему он спрятался? Привычка, полагал он. И инстинкт, потому что ветер из леса принёс с собой тот растительный запах, который напомнил ему о Лине. Конечно, это была не она; это был просто лес. Он подождал, затем вышел, выглядывая из-за края памятника, чтобы убедиться, что его не заметили. Женщина повернулась обратно к надгробию Лины. Мужчина говорил с ней, наклонив голову в её сторону. Женщина не наклонялась к нему; она стояла прямо, голова поднята, взгляд, видимо, был устремлён на могилу перед ней. Тиллинхэст мог представить, что мужчина ей говорит — он слышал это достаточно часто.
Сначала умерла её мать, затем сестра, затем она умерла. Затем заболел её брат. Побледнел, похудел, начал кашлять кровью. Он говорил, что она приходила к нему в спальню по ночам и садилась ему на грудь. Он говорил, что она высасывала из него жизнь. Другие люди в округе тоже начали болеть, то же самое. В конце концов они решили остановить её, и в полночь выкопали её тело. Она была мертва год, но выглядела такой же свежей, как в день погребения. Щёки розовые, тело пухлое. Кровь вокруг рта. Она двигалась там, в гробу, изменила положение рук. Они вскрыли её, и она издала звук, похожий на стон, когда нож вошёл. Лёгкие и печень были как новые. Они вынули её сердце, и из него капала свежая красная кровь. Они сожгли их на том камне, и пепел скормили её брату как лекарство. Он всё равно умер.
Это была местная легенда, то, что привлекало на кладбище в лунные ночи целые машины старшеклассников со свечами в банках и ящиками пива. У них были проблемы с вандализмом — надгробие Лины полностью исчезло на четыре года, только чтобы обнаружиться в разрушенном амбаре на северной стороне города. Некоторым это казалось собственным доказательством странной активности, но Тиллинхэст был уверен, что это была просто кража, за которой последовало либо раскаяние, либо небрежность.
Иногда можно услышать её, иногда она бродит, иногда, иногда, иногда.
Всё чушь, подумал Тиллинхэст. Он ждал, пока наступит вечер, когда остальные отступят по центральной дорожке кладбища обратно к парковке. Когда они ушли, Тиллинхэст быстро подошёл к камню. У него было не так много времени, пока они не придут запирать ворота.
Как обычно, он был покрыт мусором. Там были огарки свечей, пластиковые и тканевые цветы, нитки бус и ленты. Сверху кто-то положил гальку, и один человек, заметил Тиллинхэст с внезапной волной тошноты, оставил на вершине яблоко. Это не могло ничего значить, это не могло быть связано с ним. На мгновение он задумался, не оставила ли его женщина с телефона, не подаёт ли она ему знак, угрожает ли. Это было смешно. Никто, кроме Лины и его самого, не мог знать. Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что он один, Тиллинхэст указательным пальцем столкнул яблоко с задней стороны камня. Он услышал, как оно упало на траву, вне поля зрения. Ему хотелось всё убрать, очистить всё для неё, но он не осмелился. Он просто стоял и смотрел.
Было почти темно, когда Тиллинхэст вернулся в дом. Войдя в дверь, он снял пальто и повесил его на крючок. Он нагнулся и открыл шкафчик, куда положил телефон. В последних лучах света, проходящих сквозь матовые стёкла входной двери, он видел его чёрный корпус, блестящий, как насекомое. Почему бы и нет, подумал он про себя.
Тиллинхэст достал телефон из шкафчика и поставил его обратно на маленький декоративный столик у двери. Он размотал шнур, затвердевший от времени, обмотанный коричневой тканевой изоляцией. Кое-где он чувствовал, что резина вокруг проводов высохла и стала хрупкой. Неважно, он больше не понадобится. Нащупав стену у плинтуса, Тиллинхэст вставил вилку обратно в розетку. Он выпрямился и поднёс трубку к уху. Он слышал гудок.
Глава шестая
Позднее тем вечером он вернулся к своему списку. Он лежал там, где он его оставил на столе, текстом вниз. Тиллинхэст перевернул бумагу и снял колпачок с ручки.
У Тиллинхэста болела голова и дрожали руки. Отвращение нахлынуло на него так густо, что это было похоже на физическую болезнь; невозможно было функционировать, невозможно было продолжать под этим гнётом. Вторая строка об Этане Розенберге была не такой аккуратной, как остальные на странице. Его почерк стал крупнее и дрожал, наклоняясь вниз ближе к правому краю страницы. Ему нужно было рассчитывать свои силы, работать небольшими частями.
Снова Тиллинхэст перевернул лист. Кривая неровной линии была видна с другой стороны. Он слишком сильно нажал на ручку.
Телефон зазвонил снова. На этот раз Тиллинхэст ответил более плавно, как будто смазанный недавней практикой. Он думал, конечно, что это будет она. Когда он поднял трубку с рычага и поднёс к уху, он почувствовал некое тепло, охватившее его в предвкушении звука её голоса. Он хотел поговорить с ней. Он чувствовал себя готовым дать ей больше. Ему не следовало признаваться, что он что-то знает о Лине. Но ему пришло в голову, что если он начнёт говорить о надгробии на кладбище, о легенде, связанной с ним, то, возможно, он сможет выглядеть как человек, делящийся информацией с этой молодой женщиной, не раскрывая себя. Возможно, её можно будет склонить к тому, чтобы она рассказала больше. Он мог бы узнать, кто она, где сейчас может быть Лина.
Голос на том конце провода был женским, но это была не она. Она звучала старше, звучала местной, она была в панике.
— Это преподобный Статли Тиллинхэст? — спросила она с панической пронзительностью.
— Слушаю, — ответил он, стараясь говорить тихо и ровно.
— Я звоню по поводу вашей… — Она замолчала. — По поводу вашей молодой родственницы.
— Кого? — спросил Тиллинхэст.
— Вашей родственницы. Вашей племянницы, вашей кузины, из Англии. Не знаю, — сказала женщина, повышая голос. — Ей стало плохо. Это выглядит очень плохо. Она спрашивала вас. Она запыхалась, и её быстрое дыхание заставляло телефон свистеть.
Тиллинхэст понятия не имел, о чём она говорит. — Кто говорит, пожалуйста? — спросил он.
— Это гостиница «Уилкокс», — сказала женщина. — Мне нужно, чтобы вы приехали и немедленно забрали её. Ей плохо, и в её комнате много повреждений.
Девушка. Девушка была в гостинице в городе. — Повреждений?
— За них нужно будет заплатить. Ей очень плохо, — снова сказала женщина. — Я не знаю, нужно ли ей в больницу или что. Она не говорит.
— Кому стало плохо? — спросил Тиллинхэст. Он был намеренно педантичен, он знал это, но он хотел, чтобы всё было прямо.
— Сара Тиллинхэст, — сказала женщина. Повисла долгая пауза. — Ваша родственница.
— Сара, — сказал Тиллинхэст.
— Да! — Женщина теперь кричала. Её голос и, возможно, дыхание создавали искажения на линии, которые звучали как ветер в деревьях. — Пожалуйста, приезжайте срочно.
— Почему вы не вызвали врача или скорую? — спросил Тиллинхэст.
— Она сказала не надо. Она сказала только позвонить вам. Она всё время спрашивала вас. Пожалуйста, приезжайте и заберите её немедленно.
Первым инстинктом Тиллинхэста было отказаться, но он знал, что это только создаст больше проблем позже. Он снова прижал руку к верхней части деревянного буфета. Какие у него были варианты? Забрать девушку, а потом что — отвезти в больницу? Привести сюда, заботиться о ней? Положить в подвал? Поправится ли она быстро? Будет ли она достаточно здорова, чтобы уехать к тому времени, когда он захочет привести свой план в действие? Другие варианты: уехать немедленно, уйти куда-то ещё, сделать так, чтобы его нельзя было найти? Тогда ему пришлось бы начинать свой план заново как-то иначе, придумывать новый способ всё осуществить. Подвал остался бы скрытым, дом бы стоял. Был большой риск, он знал, что он потеряет мужество, снова скатится в тупое бродяжничество, в котором уже провёл большую часть своей жизни. Это было бы несправедливо, это было бы нечестно. Он был на пороге того, что должно было быть сделано уже давно. Третий вариант: сжечь дом прямо сейчас. Вылить канистры на пол, зажечь спичку. Это было правильным решением. Он скажет нет. Он откажется, а затем повесит трубку и покончит с этим.
— Да, — сказал Тиллинхэст. — Да, я приеду немедленно.
• • •
Когда он прибыл в гостиницу, на фронтоне над крыльцом сидел ворон. Он каркнул, когда Тиллинхэст приблизился, и хлопнул крыльями, но не улетел. Тиллинхэст вошёл внутрь и осмотрел холл — пусто. Он поднялся по лестнице через две ступеньки и, когда достиг второй площадки на верхнем этаже, увидел женщину, которую предположил миссис Уилкокс, стоящую перед открытой дверью комнаты слева. Она повернулась и посмотрела на него. Её рука была у рта, глаза широко раскрыты за очками. Не говоря ни слова, она указала на дверной проём. Тиллинхэст прошёл мимо неё в спальню.
Девушка лежала на пороге между спальней и ванной. Пахло сырыми слоями гнили лесной подстилки. Запах был очень слабым — возможно, он доносился через открытое окно? Тиллинхэст увидел черноватые пятна, теперь высохшие, на кровати и по ковру, куда она ползла или тащилась. Он прошёл дальше в комнату, пока не смог увидеть всё её тело. Она изогнулась вокруг дверной рамы, и та вдавилась ей в талию. Она лежала лицом вниз, верхняя часть тела на плитке ванной. Голова была на коврике, который был испачкан всё теми же тёмными пятнами. Она дышала, но не двигалась.
Тиллинхэст подошёл к кровати и взял покрывало, чтобы укрыть девушку. Что-то хрустнуло у него под ногой. Он посмотрел вниз и увидел зелёный стебель растения длиной примерно с его предплечье. Срезы на обоих концах были чистыми и угловатыми, как будто сделаны острыми садовыми ножницами. Вдоль стебля были крупные шипы. Тиллинхэст поднял его и заглянул под кровать. Ещё куски колючего стебля. Аккуратно, чтобы не уколоться, он вымел их. Там было ещё кое-что. Тиллинхэст засунул руку и достал большую белую керамическую миску, наполовину полную воды. Он встал и посмотрел на миссис Уилкокс.
— Это вы сделали? — сказал он.
Она, казалось, съёжилась перед ним. — Это частное заведение, — сказала она.
Тиллинхэст поднял стебли и бросил их в мусорную корзину у подножия кровати. Он взял миску и отнёс её в ванную, вылив содержимое в раковину и оставив её на сосновой тумбе под окном. Он вернулся к кровати и взял стёганое одеяло, затем накрыл им девушку, отчасти чтобы согреть её, но в основном чтобы сохранить её скромность. На ней были чёрные хлопковые трусы. Он проверил ванную. Внутри ванны и в унитазе была тёмная жидкость. Он чувствовал её запах, и запах был знакомым — гнилостный, странно сладкий. Он спустил воду в унитазе и включил воду в ванне, чтобы смыть всё это. Затем он осторожно перевернул девушку на спину.
Её лицо было очень бледным, и она была холодна на ощупь. Дыхание было поверхностным и частым, и он видел, как её глаза двигались под закрытыми веками. Ей казалось, что её избили, подумал он, но он не мог быть уверен, что это не просто чёрная субстанция, покрывшая её лицо, особенно кожу вокруг рта. Одной рукой поддерживая её за верхнюю часть спины, а другой под колени, Тиллинхэст поднял её и вынес из комнаты.
— Соберите её вещи и отнесите вниз, — сказал он.
Миссис Уилкокс ещё не пришла в себя. Она стояла в дверях, загораживая ему путь. Она оглядела его с ног до головы. Её лицо было расслабленным, глаза широкими. Она молчала.
Тиллинхэст вынес Сару вниз и к своей машине. Когда они вышли на серый полуденный свет, она открыла глаза. Её радужки были такими тёмными, что было трудно отличить их от зрачков. Тиллинхэст покачал головой, словно отгоняя муху. Губы Сары шевельнулись, и выглядело так, будто она пытается что-то сказать. Тиллинхэст наклонил голову ближе к ней, чтобы лучше слышать. — Я опоздала, — спросила она, — или я пришла рано? — Её голос был шёпотом, полным воздуха. Её глаза закрылись снова, прежде чем он успел ответить.
Он усадил её на пассажирское сиденье и пристегнул ремень. Она всё ещё была укутана в одеяло, и он подоткнул его вокруг её плеч. Её голова свесилась набок, глаза были закрыты. Что он делал? Ему не следовало приезжать, или, если он уже приехал, он должен был вызвать скорую. Девушка могла бы быть в больнице, в безопасности, или на пути к безопасности. Это было безумие, и он причинял вред не только себе, но и этой молодой незнакомке. Он даже не мог быть уверен, что она та же самая, кто звонила ему по телефону. Он предполагал связь между двумя вещами, которые, вероятно, были связаны только тем, что случились с ним за последние несколько дней.
И всё же запах в комнате — гниение, листовой перегной лесной подстилки.
Тиллинхэст запер машину и вернулся в гостиницу. На полпути вверх по лестнице он встретил миссис Уилкокс, которая несла большой жёлтый рюкзак, такой, какой используют туристы. Она передала его Тиллинхэсту. Он надел его и, подавляя внешние признаки удивления, принял от неё красный плащ, пару походных ботинок со связанными шнурками и серую пластиковую сумку с завязанными ручками. Она, казалось, была полна одежды.
— Это всё, что я нашла, — сказала она.
— Спасибо, — сказал Тиллинхэст, поправляя рюкзак на плечах. Ещё не поздно было отвезти девушку в больницу, он мог объяснить, что всё это было ошибкой. Это было бы странно, но не настолько странно, как то, что он, казалось, делал. Приятное жжение прошло по нему. Это было чувство, которого он не испытывал долгое время: искреннее любопытство.
— Мне придётся взять плату за уборку, — сказала миссис Уилкокс. — За беспорядок в спальне.
— Хорошо, — сказал Тиллинхэст. — Я заплачу за все повреждения.
— И за одеяло, — продолжила она, — за него тоже будет плата.
Тиллинхэст кивнул. — Вы хотите рассчитаться сейчас?
Миссис Уилкокс моргнула. — Хорошо, — сказала она.
Внизу, у маленького окошка в холле, за которым находился кабинет миссис Уилкокс и компьютер для управления бронированием, она выписала квитанцию от руки. Тиллинхэст достал бумажник из кармана брюк и отсчитал сотенные купюры на стойку.
— Это слишком много, — сказала миссис Уилкокс, когда он закончил. — У меня нет сдачи. Вы можете заплатить картой.
— Всё в порядке, — ответил Тиллинхэст. — Сдачи не надо.
Миссис Уилкокс нахмурилась, глядя на деньги на стойке.
— Спасибо, что позвонили мне, — сказал Тиллинхэст. — Я пойду.
Снаружи, в машине, голова Сары упала набок, и её шея была изогнута под неудобным, как показалось Тиллинхэсту, углом. Взяв её за щёки, Тиллинхэст приподнял её голову и как можно осторожнее прислонил к подголовнику. Он чувствовал форму её черепа своими ладонями. В этом было что-то знакомое, что-то узнаваемое. Может ли она быть? Может ли он быть прав насчёт неё? Он снова покачал головой, чтобы отогнать эту мысль.
Рюкзак был на заднем сиденье вместе с пластиковым пакетом, плащом и ботинками. Это был его последний шанс. Что он собирался делать? Куда он собирался её везти? Но он уже сделал свой выбор. Тиллинхэст чувствовал, что оторвался от окружающего мира, от самого себя. Его собственные действия, казалось, имели так же мало отношения к нему, как проезжающие по главной улице машины, как птицы над головой. Достаточно интересные для наблюдения, но не заслуживающие больше чем мимолётного внимания. Он вёл машину осторожно и медленно, поглядывая на Сару, чтобы убедиться, что она не перевернётся, чтобы проверить, проснулась ли она или не стало ли ей снова плохо.
Когда он привёз её домой, он отнёс её в детскую наверху лестницы. Он положил её, как можно осторожнее, на пол, пока заправлял кровать, держа одеяло плотно обёрнутым вокруг неё, подложив подушку с одной из кроватей под голову. Простыни, лежащие сверху в шкафу для белья, рассыпались и разваливались под его руками, но ниже он нашёл несколько целых. Когда кровать была застелена — неуклюже, плохо — он понял, что должен вымыть девушку, прежде чем уложить её. Она была покрыта чёрной жидкостью, которую он видел в гостинице. Она уже высохла, трескаясь и рассыпаясь там, где он касался её кожи.
Тиллинхэст нагрел чайник воды и осторожно обтёр её влажной тряпкой, вымывая плечи, торс, область вокруг рта. Когда он тёр фланелью по её коже, он снова посмотрел на её лицо, на глубоко посаженные глаза; длинный, заострённый нос; маленький, острый подбородок. Странное лицо, подумал он. Он сделал что-то ужасное. Её не должно было здесь быть. Но теперь она была здесь. Его вина. И раз уж она здесь, он должен заботиться о ней, не так ли? Запахи сохранялись — гниение, сырость. Он чувствовал что-то. Надежду? Нет, это было неправильно. Это было совсем не то чувство. Он чувствовал интерес, безусловно. И беспокойство. И опьяняющее, парящее ощущение, которое позволяло ему спокойно продолжать все эти маленькие действия, осознавая безумие того, что он делал, но каким-то образом оставаясь невозмутимым.
Тиллинхэст откинул её волосы назад и поднял её на кровать. Лоскутное одеяло, под которым он спал в детстве, разошлось по некоторым швам, но он всё равно укрыл её им; у него не было ничего другого. Он добавил сверху покрывало из гостиницы.
Дыхание девушки было частым и поверхностным, а на её лице, шее, плечах были синяки — теперь он отчётливо их видел, после того как смыл всю грязь. Под глазами кожа была фиолетовой, такой тёмной, что он не мог понять, была ли она просто очень уставшей или там тоже были синяки. Не было никаких ран или царапин. Её кожа была такой бледной, что казалась почти серой. Она не шевелилась, но он всё ещё видел, как её глаза двигаются под веками.
Тиллинхэст принёс дрова и разжёг камин в детской. Всё это время он слышал дыхание девушки, издающее звук, похожий на собачье дыхание. Тиллинхэст спустился вниз и сел в кабинете. У двери лежали рюкзак девушки, пакет с грязной одеждой, её пальто и ботинки. У рюкзака были лямки, которые застёгивались вместе на груди носильщика.
Тиллинхэст подошёл и поднял клапан, закрывающий рюкзак. Он откинул его, затем ослабил шнурок и заглянул внутрь. Там была сложенная одежда, пара обуви, вставленная носками вниз, пятки которой торчали кверху. В задней части рюкзака был вшит какой-то рукав или карман.
Тиллинхэст сунул руку внутрь и нащупал холодный край ноутбука и что-то ещё, гибкое, шуршащее. Он вытащил это — это был прозрачный пластиковый конверт для документов с пачкой бумаг внутри. Он перевернул его и заглянул сквозь пластик. Верхним документом было свидетельство о рождении. Имя девушки было Сара Тиллинхэст, место рождения — больница в Лондоне.
Затем внезапный страх, как всплеск холодной воды.
Имя матери было указано как Лина Браун.
Холодное чувство, казалось, распространилось в его руки и плечи от того места, где пальцы касались бумаги. Лина! И девушка по имени Тиллинхэст. С тошнотворным чувством, в котором смешивались страх и предвкушение, он поискал графу, где мог бы быть указан отец. Пусто. Что он чувствовал? Он едва ли мог сказать. Оцепенение всё ещё держало его. Не совсем упрёк. Разочарование, раздражение, загадка. Он снова перечитал дату рождения, подсчитал в уме: девушке было девятнадцать. Слишком молода. Или, может быть, свидетельство было просто подделкой? Хорошей, если так. Он не мог сказать наверняка. Руки Тиллинхэста дрожали, когда он клал конверт обратно в сумку.
Он снова затянул шнурок и застегнул клапан, затем расстегнул передний карман в нижней части рюкзака. Внутри был кожаный кошелёк, в котором лежали пара банковских карт, немного наличных и читательский билет. В том же кармане он нашёл паспорт с тёмно-синей обложкой, который открыл и осмотрел, наклоняя его взад-вперёд, чтобы проверить маленькие прозрачные и голографические элементы, которые теперь вставляли для защиты от подделок. Он не был экспертом, но если это была подделка, она выглядела хорошей. Фотография была выцветшей при печати, и она была очень похожа на того человека, который лежал в кровати наверху, за исключением того, что глаза — очень тёмные, радужки и зрачки неразличимы — были открыты. На ней была девушка, длинный нос, глубоко посаженные глаза, заострённый подбородок, маленький рот. Невозможно, сказал он себе. Невозможно. Больное совпадение, шутка. Он убрал паспорт обратно. На дне кармана лежала связка ключей от дома, которая звякнула, когда он шарил внутри. Под ними был перочинный нож с красной рукояткой и мобильный телефон. Он нажал на кнопку сбоку, но экран не засветился — батарея, должно быть, разряжена, подумал он. Он поднял телефон на уровень глаз. Экран был блестящим, тёмным зеркалом. Он посмотрел в свои собственные глаза, радужки такие же тёмные, как зрачки, омрачённые тяжёлыми бровями.
Он положил телефон обратно и застегнул карман.
Глава седьмая
В течение дня и до вечера Тиллинхэст слушал, как девушка ворочается в спальне наверху. Были периоды, когда она лежала неподвижно, и времена, когда она металась по кровати так яростно, что он слышал, как кровать скребёт по половицам. Он забыл, насколько шумными были другие люди, и как дом отзывался на малейшее движение: стучали расшатанные половицы, скрипели балки. Он ждал, пока она снова замолкнет, а затем поднимался по лестнице и входил в комнату, поднимая спутанное постельное бельё с пола или разворачивая его у ножек кровати и снова укрывая её. Иногда она дрожала и потела, и тогда Тиллинхэст наполнял таз водой, чтобы смочить ей лоб. Иногда она вздыхала, а иногда её дыхание входило и выходило со свистящим звуком, который пугал его, но глаза её никогда не открывались, и она никогда не говорила. За ночь он слишком беспокоился о ней, чтобы оставить её одну. Он парил в комнате, наблюдая за ней, слушая её.
Он старался не надеяться, что он прав, потому что делать так было бы непростительно. Он не мог желать этого девушке, никому. И даже если он был прав, он никогда не наблюдал этот процесс со стороны. Он не знал, что должно произойти, что является типичным, что могло бы ей помочь. Он даже не знал, что значит помочь ей. Не было сообщества, не было правил. Он мог наблюдать только за собой, и те ранние воспоминания были почти стёрты переживаниями. Он понятия не имел, что может случиться с ней, на самом деле.
На рассвете она, казалось, успокоилась. После того как она некоторое время была неподвижна, Тиллинхэст спустился в кабинет. Он снова сел за стол, где его ждал список. За ночь Тиллинхэст смог провести много времени, глядя на лицо девушки, и теперь невозможная мысль, пришедшая к нему предыдущим утром, стала более трудно искоренимой.
Он открыл второй ящик сверху с левой стороны стола. Там лежали письма от его банкира, каждое в своём конверте с пластиковым окошком. Он достал самое последнее и прижал его ладонью к столу. Это была выписка по трасту — по сути, его банковскому счёту.
Сам Тиллинхэст снимал лишь очень скромную сумму каждый месяц, получая наличные в отделении банка в городе. Доставка наличных осуществлялась через сложную сеть посредников и была официально связана с содержанием церкви, а не с его личными финансами. Недавно банк попытался прекратить ежемесячные конверты с наличными, которые они ему выдавали, затащив его в переговорную, чтобы убедить, что дебетовая карта гораздо лучше соответствует его потребностям. Комната была душной и тесной, а запах человека, обращавшегося к нему через узкий белый стол, был почти ошеломляющим. Тиллинхэст настоял на своём, и они уступили, но, как и в случае с телефоном, у него сложилось впечатление, что такая договорённость продлится не вечно.
Тиллинхэст снова изучил таблицу цифр перед собой, которая показывала основную сумму, проценты (начисляемые ежемесячно и зачисляемые ежегодно), выплачиваемые комиссионные за управление, пособие на содержание церкви, которое в конечном счёте доставалось ему. Деньги, взятые в целом, были больше, чем человек мог бы когда-либо потратить. Определённо больше, чем он мог потратить между настоящим моментом и концом года, когда воздух будет сухим и холодным, а внутренности дома высохнут. И всё это от трёх тысяч, которые Муни оставил в своём завещании. Поразительно, как вещи могут расти, если дать им достаточно времени.
Он задумался, не оставить ли их девушке.
Это было глупо, это было невозможно. Но деньги. Они должны были куда-то пойти, а у неё была его фамилия.
Взяв другой лист бумаги из стола, Тиллинхэст поставил дату вверху страницы, а затем аккуратно, разборчиво написал:
Он подписался внизу, напечатал своё имя и снова поставил дату, прежде чем сложить лист втрое и положить в чистый конверт с адресом своего адвоката в Провиденсе. Затем он убрал его обратно в ящик, заметив, как он это делал, свой список, список имён. Тиллинхэст представил, что все люди в подвале пошевелились одновременно, сделав некое сонное движение, возможно, приподняв руку, повернув туловище, вскинув голову, и что их движение было видно на поверхности земли. Он прижал пальцы к векам, чтобы развеять это видение. Он достал письмо, вытащил его из конверта и под тем местом, где написал имя Сары, дописал:
Он снова проведал девушку. Она перестала дрожать и лежала неподвижно, за исключением движения век, едва заметного сквозь кожу закрытых глаз. Её дыхание было частым и поверхностным. Тиллинхэст зажал её запястье между большим и указательным пальцами, чтобы нащупать пульс. Он тоже был частым. Слабее обычного? Он не мог сказать — у него не было достаточного опыта. Он коснулся её лба. Он стал холодным и слегка влажным. Её лицо теперь было очень бледным, за исключением лиловых овалов высоко на щеках. Совсем не похожа на него, подумал Тиллинхэст, глядя на неё. Похожа на него только в той мере, в какой она была человеком с осунувшимся лицом. Было много людей, которые выглядели так. Она была слишком худа — это была её болезнь, и когда она поправится, она будет выглядеть как все остальные. Если только она никогда не поправится. Если только он не прав. Тиллинхэст натянул одеяло повыше на её плечи. Он помешал огонь, подбросил дров и вернулся вниз.
Он положил третий лист бумаги на стол, затем написал дату в правом верхнем углу. Это была ошибка. Взять девушку было ошибкой, и это письмо — ещё одна. Он уже писал Лине однажды, и последствия были ужасны. Если он ошибался насчёт её болезни — что было, конечно, самым вероятным, единственной возможностью, на самом деле, — то в ближайшем будущем, после его собственного ухода, она останется одна с деньгами из траста, без понятия, откуда они взялись и что значат, и с бременем подозрений, как только его подземный склеп будет обнаружен. А это означало, что ему нужно было сделать кое-что, чтобы исправить это для неё. Ему нужно было отчитаться за свои преступления, взять на себя ответственность за них, отделить себя от неё, чтобы она могла получить выгоду, не пострадав.
Если он прав, он не знал, что будет делать.
Тиллинхэст перечитал написанное. Он хотел сделать это простым для них, и он хотел, чтобы они знали, что убийства были только его рук делом, не имеющим отношения к девушке. Почему он мог это делать? Возможно, когда дело доходило до такого рода вещей, один ответ был так же хорош, как и любой другой. Во что они, скорее всего, поверят? Что он убивал их всех под влиянием навязчивого стремления, потребности, столь же неоспоримой, как потребность дышать? Поверят ли они охотнее, что он делал это ради острых ощущений, чтобы развлечься, чтобы удовлетворить какую-то необузданную похоть? Не было ничего, что он мог бы написать, что заставило бы разумного человека кивнуть и подумать:
Что можно было выиграть, пытаясь придумать историю, которую человек счёл бы правдоподобной? И какой вред, следовательно, в том, чтобы рассказать историю настолько невероятную, что никто не примет её?
В этом было что-то притягательное — отдаться этому. Это было достаточно сильно, и он подумал, что, возможно, стоит попробовать. Тиллинхэст скомкал первый лист, который написал, и бросил его в угол комнаты. Он достал из ящика стопку чистой бумаги и начал снова.
Странный шум.
Шаги, подумал Тиллинхэст, по гравию перед домом. Он уронил ручку, и она скатилась со стола на пол. Его рука свело от письма, глаза щипало. Он закрыл их и прижался костяшками пальцев к векам. Тиллинхэст поднялся с места и выглянул в маленькое окно кабинета, выходящее на подъездную дорогу и его припаркованную машину. Он приблизился к окну, следя, чтобы тот, кто торчал снаружи, не увидел его. Когда он встал плечом к стене, окно в футе перед ним, Тиллинхэст остановился. Затем, очень медленно, всё время глядя в окно, он наклонился вперёд.
Глава восьмая
Снаружи стоял мужчина, чуть поодаль от фасада дома, вытянув шею, чтобы заглянуть в окна верхнего этажа.
Тиллинхэст выпрямился, снова прячась. Его не заметили. Но ему удалось хорошо разглядеть мужчину, стоящего перед домом, и он узнал его. Он был на кладбище, разговаривал с женщиной в красном пальто. Разговаривал с Сарой, сказал себе Тиллинхэст. С Сарой. Та же длинная чёрная куртка, те же вьющиеся волосы, собранные в хвост на затылке. Блестящие кольца из нержавеющей стали на пальцах.
Было много таких, как он, людей, которые торчали на кладбище, где находилась могила Лины, и других подобных, которые делали отпечатки надгробий с помощью мясной бумаги и мела, разбрасывали мусор, безделушки и пивные банки. Но этот мужчина был первым, кто пришёл к дому. Тиллинхэсту это не понравилось.
Он вышел в коридор и поднялся по лестнице, по верхнему коридору и в комнату девушки. Там не было окон на переднюю часть дома, но два выходили в сад сзади. Тиллинхэст осторожно подошёл к окнам, осматривая лужайку внизу — там никого не было. Успокоенный, он задёрнул шторы. Они порвались, когда он их закрывал: ткань стала хрупкой от времени и солнечного света. Придётся так.
Тиллинхэст подошёл к девушке, которая лежала неподвижно в кровати. Её дыхание всё ещё было тяжёлым, и она снова потела, одеяло было сдвинуто набок, обнажая грудь. Он снова подоткнул его ей на плечо. Она пошевелилась, но не открыла глаз. Затем он посмотрел на камин и подивился тому, каким глупым он всё ещё может быть, даже после всего этого времени, всей этой практики оставаться незаметным.
Там горел огонь, а это означало, что из трубы шёл дым, и дым этот, безусловно, был виден мужчине внизу. В нежилых домах не бывает огня. Иногда перед ними стоят машины, это нормально, но никогда — огня. Ни в камине, ни дыма из трубы.
Ничего нельзя было поделать. Закрыть огонь не имело смысла. Стоило ли продолжать сидеть тихо? Стоило ли выйти и встретиться с мужчиной? Какой в этом был смысл? Он сел, скрестив ноги, у кровати девушки и прислонился спиной к ней. Он будет ждать здесь, слушая её дыхание. В нём всё ещё слышался свист. Это был плохой знак? Он не мог сказать, не мог вспомнить. Возможно, он никогда и не знал. Ей, казалось, не становилось хуже, но она была очень больна. Возможно, ему следовало всё бросить и отвезти её в больницу. Но затем он передумал. А что, если он прав? Что, если это оно? Он должен был знать. Он должен был знать, как это происходит, что произойдёт. Он был один, некому было следить за ним, некому было успокаивать его или слушать его дыхание, или подтыкать одеяло у его плеч. Возникло чувство, похожее на обиду, на решимость.
Огонь почти погас к тому времени, как он встал, вышел из комнаты и подошёл к концу коридора, откуда открывался вид на переднюю часть дома. Мужчины там не было. Тиллинхэст обошёл верхний этаж, переходя из комнаты в комнату, выглядывая из окон, высматривая его во дворе, по бокам дома, в саду. Он даже зашёл в спальни своих родителей, которых обычно избегал. Не было никаких признаков мужчины. Он ушёл.
Тиллинхэст вышел на подъездную дорожку, когда начали сгущаться сумерки. Он видел неровности в гравии там, где стоял мужчина. Что-то привлекло его внимание у стены из сайдинга. Он поднял это: это была пластиковая обёртка от шоколадного батончика. Он взял её внутрь — заперев входную дверь на замок — и положил в кухонную печь, где она сморщилась и исчезла.
• • •
В тот вечер шум сверху снова привёл его в комнату, где находилась девушка. Она выбросилась из кровати и лежала лицом вниз на ковре. Тиллинхэст поднял её обратно и осмотрел на предмет травм от падения. Синяки не казались хуже, чем раньше. Он заметил, однако, что один из её кулаков был очень крепко сжат вокруг чего-то.
Он взял её руку в обе свои и осторожно нажал большим пальцем на её согнутые кончики пальцев. Хватка девушки была сильной, и это показалось Тиллинхэсту странным: остальное тело было неподвижным, ноги и руки вялыми, голова покоилась на подушке. Но сжатые пальцы не поддавались. Тиллинхэст осторожно увеличил давление — он не хотел случайно сломать девушке руку. Медленно, медленно пальцы разжались, и что-то упало из её руки на простыни.
Это был зуб, коренной, с широкой, кратерированной коронкой, сужающейся к заострённому треугольному корню. Зуб животного? Нет, Тиллинхэст поднёс его ближе к лицу, чтобы посмотреть на верхнюю часть зуба, заполненную сероватой амальгамой. Они же не ставят пломбы животным, не так ли?
Тиллинхэст положил вещь на прикроватную тумбочку и шагнул ближе. Он просунул одну руку между затылком девушки и подушкой, приподнимая её к себе. Он замер — какой лучший способ сделать это? Указательным пальцем Тиллинхэст коснулся нижней губы девушки, слегка надавил и наблюдал за её лицом в поисках реакции. Её глаза всё ещё двигались под веками, но она не показывала признаков осознания его присутствия.
Он снова нажал, оттягивая губу вниз, пока не увидел нижние зубы. На мгновение он испугался, что она может укусить его. Он передвинул палец вверх, пока не увидел и верхние зубы. Зубы были ровными и прямыми. Сейчас у людей очень хорошие зубы. К лучшему — от плохих зубов можно умереть. Передние выглядели крепкими, здоровыми, возможно, нуждались в чистке. Но зуб был с заднего ряда.
Тиллинхэст зацепил большой палец за подбородок девушки и приоткрыл ей рот. Теперь он видел все нижние зубы, до самого конца. Все были на месте, все выглядели целыми и здоровыми. Её рот был очень розовым. Он не видел верхних зубов и не мог придумать, как на них посмотреть. Он изменил хватку на её нижней челюсти и смог засунуть указательный палец ей в рот, проводя им по зубам, чтобы нащупать промежутки.
Все её зубы были на месте. Он не чувствовал промежутков, не видел других пломб. И зубы девушки были меньше того, который он снова поднял и осмотрел. Он принадлежал кому-то другому. Тиллинхэст снова увидел в своём воображении номер в гостинице, чёрную жидкость, просочившуюся в ковёр, испачкавшую ванну и унитаз, высохшую на коже девушки. Затем он положил зуб в карман и выкинул воспоминание из головы.
Теперь девушка дышала быстрее, но свист в груди был не сильнее, чем был весь день. Тиллинхэсту пришло в голову, что девушка не ела и не пила с момента прибытия в его дом. Он почувствовал небольшой приступ вины: он так был одержим своей фантазией о том, что может с ней происходить, что забыл должным образом заботиться о ней. Он был на грани того, чтобы выбежать из дома, доехать до магазина, купить — что бы он купил? Он уже не знал. И в любом случае, она была без сознания. Она не будет есть. Она, вероятно, даже не сможет пить. Является ли это само по себе признаком? Он снова задумался, не отвезти ли её в больницу и покончить со всем этим. Но он не мог, было слишком много намёков, слишком много подсказок, которые он едва осмеливался интерпретировать. Тиллинхэст приложил тыльную сторону ладони к её лбу. Он был холодным, а кожа сухой. Он спустился вниз и вернулся к своему столу. Ему казалось, что даже отсюда он слышит её дыхание. Было ли это необычно? Он не мог сказать.
Ему хотелось сидеть там, с ней, присматривать за ней так, как родитель присматривает за больным ребёнком. Но ведь лучше, не так ли, оставаться внизу, подальше от неё, чтобы у неё было своё пространство и чувство уединения. Так было правильно.
Бумаги лежали перед ним: новое распоряжение в запечатанном конверте, список его жертв, текстом вниз, и стопка исписанных листов, измятых от чрезмерного давления ручки. Он взял их и пролистал до последнего листа, где оборвалось его письмо.
Он снял колпачок с ручки и снова начал писать.
Тиллинхэст снова положил ручку. Его лицо горело. Он прижал тыльные стороны ладоней к щекам, чтобы остудить их. Наверху раздался шум. Звук, похожий на рвоту. Он поднялся и увидел, что девушку действительно вырвало. Она лежала на боку, одна рука свисала с кровати. Вещество было на подушке, на одеяле, на полу. Запах был гнилостным, сладким, как у мёртвого животного. Тиллинхэст соскрёб и вытер ковёр, открыл окно в задний сад, сменил простыни на кровати девушки и снова вытер ей лицо и шею. Это было похоже на беспорядок, который он видел в гостинице: чёрный и липкий. Её дыхание было частым и поверхностным. Жар вернулся. На лице выступила влага, конечности слегка дрожали.
Нужно было что-то делать, подумал Тиллинхэст.
Глава девятая
Сара находилась в кромешной тьме своей головы, своего тела, уже не зная, сколько времени.
Внутри неё царила текучая нереальность, будто всё участвовало в каком-то кипящем переустройстве под покровом её кожи.
Её кости двигались. Это не могло быть правдой, не так ли? То, что она чувствовала, было невозможно — это было движение, исходящее не от мышц, а от соединений между самими костями, будто они хотели греметь друг о друга, выдвигаться телескопически, пока она, Сара, не будет вытеснена из формы.
Вдавлена в новую форму.
Тем не менее, она чувствовала это. Ощущение сосредоточилось в позвоночнике и, казалось, расходилось оттуда. Будто её позвонки были сочленениями странной змеи. Стали возможны новые и болезненные виды судорожных движений.
Она была там внизу долгое время. Шерстистая чернота, тошнотворное движение или, возможно, только его воображение. Двигалась ли она вообще? У неё не было возможности узнать. Она потеряла все ориентиры.
Иногда было трудно дышать.
Глава десятая
У Тиллинхэста был контакт в близлежащей больнице, который работал в ночные смены по средам и с которым у него была взаимовыгодная договорённость. Это происходило так: Тиллинхэст подъезжал к товарному въезду с тыльной стороны небольшой больницы и парковался прямо за бетонной разгрузочной зоной, которая в это время ночи была пуста и безлюдна, окна сзади не горели. Он оставлял фары включёнными, чтобы они светили в эти окна, и рано или поздно появлялся тот человек.
Этому человеку удалось влипнуть в неприятности. Он был молод и пьян, и Тиллинхэст припомнил хрупкий блеск в его выражении, который предполагал что-то ещё помимо выпивки. Он был в состоянии, совершенно не подходящем для вождения. Мальчик — моложе, ещё не совсем взрослый, тёмные волосы коротко острижены машинкой — был уже мёртв к тому времени, когда Тиллинхэст случайно на них наткнулся. Тот факт, что мужчина ничего не имел в виду, не имел дурных намерений или тайных устремлений к насилию, делал ситуацию ещё более подходящей для целей Тиллинхэста. Он помог уладить дело и держал язык за зубами. Это была его часть сделки.
Двигатель издавал тикающий звук, остывая. На парковке бетон был чист, за исключением кучи красноватых осенних листьев в одном углу и старого масляного пятна посередине правого места, где протекал грузовик. Больница, как и всё остальное, была окружена лесом, и здесь, с неправильной стороны, вдали от общественной парковки и широкого въезда в приёмный покой, деревья подступали близко. Тиллинхэст слышал ветер в них даже сквозь закрытые двери машины.
Он беспокоился о девушке. Что, если её снова вырвет, а его не будет, и она захлебнётся? Что, если она проснётся и перероется в его вещах? Что, если она выйдет на дорогу, остановит машину, доберётся до города, свяжется с полицией и пришлёт их к нему домой на поиски? Что, если она спустится в подвал? С этим ничего нельзя было поделать.
Его также всё больше беспокоило, что она не ест и не пьёт. Он всё ещё не был уверен, что с ней не так, или, возможно, он просто не позволял себе быть уверенным. В любом случае он приехал в больницу один, чтобы выбрать некий средний путь: он не передаст её другим людям, но попытается заботиться о ней, как о других людях, а не как о себе. А это означало, конечно, что ей понадобится какая-то пища. Это тоже нужно было решить. Он обдумывал это, пока ждал.
Всего через двадцать пять минут мужчина вышел, потирая глаза сжатыми кулаками, скрестив руки на груди от холода. Он выглядел даже худее обычного, даже более нервным. У него была бритая голова, запавшие глаза и жилистые конечности, на которых сухожилия и кровеносные сосуды выступали, как верёвки, всегда напряжённые. Было грязно использовать других таким образом; Тиллинхэст ненавидел это, но были разные люди, которые помогали ему за удивительно небольшие суммы денег и с очень небольшим запугиванием. В последнее время число потенциальных помощников росло, а суммы денег уменьшались.
Тиллинхэст выключил фары и вышел из машины, чтобы поговорить с ним.
— Что на этот раз? — спросил мужчина.
Джейсон, вот как его звали. — Кое-что другое, — сказал Тиллинхэст. — Антибиотики.
Джейсон шмыгнул носом. — Зачем они тебе?
— Неважно, — сказал Тиллинхэст. — Можешь достать?
— Много видов, разве нет? — сказал Джейсон, переминаясь с ноги на ногу. На нём была зелёная хирургическая форма и белые холщовые туфли. Его бейдж с именем был приколот к груди, фотография на нём была как полицейский снимок. — Что тебе нужно?
Сложный вопрос. — Два вида, — сказал Тиллинхэст. — Самый распространённый и тот, который используют после него. Инъекционные, не таблетки. — На случай, если она не сможет глотать.
— Должно быть, нормально, — сказал Джейсон. — Хочешь всё необходимое?
— Да, — сказал Тиллинхэст. — И ещё кое-что. Обезболивающее. Тоже инъекционное.
Джейсон улыбнулся, прищурился. — Вот теперь да, — сказал он. — Что-то конкретное?
Тиллинхэст пожал плечами. — Что-то безопасное. Не слишком сильное.
— Впервые, да?
Тиллинхэст ничего не сказал.
— Я могу достать это тебе прямо сейчас, — продолжил Джейсон. — И набор тоже. Скажем… — Он замолчал, размышляя. Тиллинхэст почти видел, как он считает в уме. — Скажем, триста.
Тиллинхэст кивнул и достал бумажник. Он отсчитал три пятидесятидолларовые купюры и протянул их. — Половина сейчас, половина потом, — сказал он.
— Будь осторожен с этим. Тебя скрутит.
Тиллинхэст ничего не сказал. Он вернулся в машину ждать.
Он часто задавался вопросом, сколько ещё встречаются с Джейсоном так. Хотя их отношения начались по предложению Тиллинхэста, логистика была полностью заслугой Джейсона. Наверняка здесь были камеры видеонаблюдения. И внутри больницы наверняка были списки заказов, учёт выдаваемых и принимаемых вещей. Неважно — какое ему теперь дело, если его поймают? И Джейсон не был его ответственностью. Сара была.
Ещё через полчаса Джейсон вышел с синим пластиковым пакетом в руке. Тиллинхэст подошёл к нему. Джейсон открыл пакет, чтобы он мог осмотреть содержимое. Тиллинхэст слышал, как внутри звякают стеклянные ампулы, и видел пластиковые упаковки со шприцами, уже оснащёнными тонкими иглами. Он сглотнул. — Как это делается? — спросил он.
Джейсон выглядел сбитым с толку. — Делается?
— Как вводить это?
Глаза Джейсона расширились. — Антибиотики внутримышечно — коли в ягодицу или типа того. Это легко, просто набери, прямо в мышцу, нажми на поршень, и готово. Другое — — Он передал пакет и быстро показал, указав на свою руку, как попасть в вену.
— Это сложно? — спросил Тиллинхэст. Он достал бумажник из кармана, отсчитал остальные деньги и протянул их.
— Только для наркоманов, — сказал Джейсон, кладя купюры в карман хирургической формы. — И для некоторых девушек. У девушек плохие вены. Но если вены хорошие, то легко.
— Как часто? — спросил Тиллинхэст.
— Что? — сказал Джейсон. Он начал переминаться на месте, как боксёр, заметил Тиллинхэст, и каждые несколько секунд оглядывался на больницу. Он хотел уйти. Он начинал раздражаться.
— Как часто люди принимают это?
— Слушай, чувак, — сказал Джейсон, — я не врач.
— Ты должен был заметить.
Джейсон громко шмыгнул носом. — Не знаю. Обезболивающее примерно каждые четыре часа? Антибиотики раз в день. Но я просто гадаю. Понятия не имею.
— Я понимаю. Это полезно. — Тиллинхэст вернулся к машине и положил пластиковый пакет на пассажирское сиденье. На обратном пути к дому он остановился на заправке. Там он купил насосную упаковку жидкого мыла для рук, два побитых банана и четыре порционных картонных пакета обогащённого молока.
К тому времени, как он вернулся, он довёл себя почти до паники. Что, если ей стало хуже? Что, если она умерла? Что, если она пришла в себя и сбежала или каким-то образом привлекла чьё-то внимание? Что, если она спустилась в подвал? На подъездной дорожке он заглушил двигатель и позволил машине катиться к дому, так что единственным звуком был хруст колёс по гравию. Он хотел увидеть, есть ли кто-нибудь там, до того как его увидят. Но когда он выехал на вид дома, он расслабился. Всё было темно.
Значит, она не сбежала и никого не вызвала. Но в порядке ли девушка? Тиллинхэст вошёл в дом и поднялся по лестнице через две ступеньки, с пакетами в одной руке и ключами в другой, пальто всё ещё на плечах. Он вошёл в её комнату.
Огонь почти погас, и он едва мог видеть. Тиллинхэст зажёг свечу на каминной полке и при её мерцающем свете посмотрел на девушку. Её дыхание было шумным, с высоким хриплым свистом, что сильно встревожило его. Её кожа выглядела серой и тусклой. Он коснулся её лба — холодного, влажного.
Он поставил пластиковый пакет, который дал ему Джейсон, на прикроватную тумбочку и распаковал его. Он выстроил маленькие ампулы, разложил шприцы в прозрачных упаковках, их иглы скрыты зелёными пластиковыми колпачками. В пакете Тиллинхэст также нашёл индивидуально упакованные спиртовые салфетки и маленькую упаковку бактерицидных пластырей. Джейсон был предусмотрителен. Еду он оставил рядом с кроватью.
Тиллинхэст спустился вниз, снял пальто и запонки, закатал рукава рубашки и вымыл руки и предплечья в раковине жидким мылом. У него был сладкий запах. Затем он вернулся и стал обдумывать, как действовать дальше. Еда, вероятно, была правильным началом. Он взял один из бананов из пакета и подержал, глядя на неё. Это не сработает — она была без сознания. Она не будет жевать и глотать. Он убрал его обратно, взял один из маленьких картонных пакетов молока. Вверху было круглое отверстие, закрытое фольгой, предназначенное для соломинки. Как он представлял себе это? Теперь, стоя над ней, это казалось невозможным. Она могла подавиться, могла захлебнуться. Он положил пакет обратно. Возможно, сначала лекарства. Возможно, они вернут её ближе к поверхности, к состоянию, в котором она сможет есть.
Зажав одеяло между указательным и большим пальцами правой руки, он откинул его с девушки и сложил у ножек кровати. Она не пошевелилась. Как правильно действовать? Антибиотики, затем обезболивающее: сначала самое важное, но и самое простое. Тиллинхэст вскрыл спиртовую салфетку и протёр руки, затем открыл вторую и протёр широкий участок на внешней стороне левого бедра девушки.
Он взял один из шприцев и снял пластиковый колпачок с иглы, которая была тонкой и почти невидимой в темноте. Другой рукой он взял одну из стеклянных ампул и перевернул её, затем ввёл иглу через фольгу в крышке. Он набрал жидкость в шприц, держа его на уровне глаз, чтобы отмерить дозу по делениям на пластике. Затем он вынул иглу и слегка нажал на поршень, пока капля жидкости не выступила на кончике иглы. Нужно ли было делать это, чтобы предотвратить попадание пузырьков воздуха? Он не был уверен. Прошло много времени с тех пор, как он наблюдал за подобными вещами или даже был внутри больницы. Лучше сделать это для безопасности.
Он держал шприц в одной руке и повернулся к девушке, опускаясь на колени на пол у её кровати. Затем, как сказал Джейсон, он ввёл иглу в её бедро и осторожно, но уверенно нажал на поршень. Он вынул иглу и увидел, как из прокола выступила капля крови. Он наложил пластырь. Он делал вещи и похуже, и он знал это, но ощущение, когда он вводил иглу в плоть девушки и вынимал её, переворачивало желудок Тиллинхэста. Он бросил шприц в пластиковый пакет, который дал Джейсон.
Девушка лежала на матрасе с руками по бокам, ладонями вверх. Тиллинхэст поднял её левое запястье, ближайшее к нему, и осмотрел его. В комнате было слишком темно — он не мог видеть как следует, поэтому взял свечу с каминной полки и поставил её на прикроватную тумбочку. Он снова подошёл к ней и всмотрелся во внутреннюю сторону её запястья. Сквозь кожу была видна сеть кровеносных сосудов. Они были наиболее заметны ближе к кисти, но казались крупнее выше. Что было бы легче? Он взял резиновую ленту из набора Джейсона на тумбочке и обернул её вокруг её руки чуть ниже локтя, затянув. Он снова посмотрел. Вены были немного заметнее. Он коснулся их пальцами, слегка нажимая. Он определил кандидата: на середине внутренней стороны предплечья, видимая; едва, как он думал, ощутимая на ощупь.
Снова Тиллинхэст вскрыл упаковки со спиртовыми салфетками и протёр сначала руки, затем её кожу. Он взял другую, более тонкую иглу, другую, меньшую ампулу, наполнил одну другим, снова нажал на поршень, пока жидкость не выступила на кончике иглы. Следующий шаг, как его выполнить, был не ясен. Он держал иглу в левой руке, а правой взял её запястье. Он видел вену, сосредоточился на ней, поднёс иглу близко, коснулся, затем ввёл. Экспериментальное потягивание поршня вытянуло багровую каплю через иглу, которая рассеялась в прозрачной жидкости внутри шприца, окрасив её в бледно-розовый цвет. Тиллинхэст почувствовал дрожь, маленький трепет при виде этого, но это было не то, с чем он не мог справиться. Он нажал на поршень, вынул иглу и прижал другой пластырь к этому месту.
Эффект был почти немедленным. Напряжение в теле девушки стало заметным, когда оно рассеивалось. Её рука, которую он всё ещё держал, достаточно легко двигалась, поэтому он не видел её сжатой челюсти, изгиба в спине, того, как пятки вдавливались в матрас под ней. Её дыхание стало легче. Тиллинхэст тоже почувствовал расслабление в своих конечностях. Казалось, её лицо стало более читаемым для него, когда она расслабилась, будто он мог лучше представить её. Раньше у неё было восковое, статичное качество, которое теперь растворилось. Он снова мог видеть её.
Тиллинхэст положил использованные салфетки и второй шприц в пластиковый пакет, затем встал и развернул одеяло, накрывая девушку и подоткнув его края ей на плечи. В её щеках появилось больше цвета. Еду он оставил — возможно, она проснётся и найдёт её, — но он осторожно взял пластиковый пакет с использованными шприцами за его петлеобразные ручки и отнёс вниз. Он прошёл на кухню и положил его в печь, добавив сверху растопку. Когда он загорелся, появился странный запах.
Он закрыл дверцу печи и вышел в гостиную. В дальнем углу стояли напольные часы. Тиллинхэст взял ключ из табакерки на каминной полке и открыл корпус. В гостиной было темно, и он не мог многого разглядеть внутри часов. Он едва мог различить меньшую из двух покрытых латунью гирь, подвешенных внутри, цепи, соединяющие их. Они были покрыты толстым слоем пыли и паутины. Возможно, часы не заведутся. Возможно, они сломаны или забиты годами грязи и запустения. Тиллинхэст ухватился за цепь, вздрогнув от ощущения, покрытого пушистым сероватым налётом, который свисал, как испанский мох. Он потянул вниз, поднимая большую гирю. Когда цепь скользила через колесо, скрытое в верхней части корпуса, она издавала ритмичный щелкающий звук, как и раньше. Тиллинхэст поднял гирю до конца, затем отпустил цепь, инстинктивно вздрогнув, ожидая, что гиря упадёт и разобьёт дно корпуса. Она не упала. Цепь зацепилась. Тиллинхэст толкнул латунный рычаг маятника, запуская его качание. Из-за циферблата часов послышалось тиканье.
Тиллинхэст закрыл и запер переднюю часть корпуса, а затем, автоматически, как будто заводить часы всё ещё было его привычкой, его рука потянулась к маленькой деревянной ручке на стеклянной панели перед циферблатом, пальцы вытянулись, готовые перевести стрелки на правильное время. Он заколебался. Который час был правильным? Это не имело значения. Ему не нужно было знать, сколько времени, только сколько времени прошло. Он мог догадаться, если часы всё ещё были достаточно отрегулированы. Он перевёл стрелки, пока они не показали одиннадцать часов. Когда минутная стрелка встала на место, указывая вертикально, пробили часы. Бой звучал странно и глухо — вероятно, из-за пыли, — но, возможно, просто потому, что он больше не привык к нему. Он слушал, как молоток ударил одиннадцать раз.
Девушке нужно было обезболивающее каждые четыре часа, антибиотик каждые двадцать четыре. Это сказал Джейсон. Тиллинхэст отсчитывал удары часов, сначала сидя за столом в кабинете, затем лёжа на диване в гостиной. Он зашёл к ней глубокой ночью, когда на улице было темно, и ввёл ещё одну дозу в вену на внутренней стороне её правой руки, пробираясь вокруг кровати, чтобы сделать это. Стоило ли менять места инъекций? Он не знал. Он вернулся снова около рассвета и ввёл ещё одну дозу в левую руку, выбрав место ближе к локтю, чем накануне вечером.
Обезболивающие помогали. Между третьим и четвёртым часом после инъекции она начинала ворочаться в кровати, дыхание становилось более тяжёлым, возвращался старый свистящий звук. С течением времени Тиллинхэст всё меньше полагался на часы для отсчёта интервалов между дозами. Он обнаружил, что может просто прислушиваться к звукам её дискомфорта — скрип кровати, тихие вздохи, доносившиеся из дома.
Глава одиннадцатая
Тьма, в которой плыла Сара, прояснялась. Очень медленно она, казалось, рассеивалась, как туман. Серый рассвет на внутренней стороне век. И из рассвета — фигура. Сначала она не могла сказать, кто это. Её мать? Нет, по мере приближения фигуры она видела, что это кто-то другой. Незнакомец? Постепенно фигура становилась всё чётче, и наконец Сара увидела, кто это. Как забавно! Будь она в теле, Сара бы рассмеялась. Миссис Каплан из квартиры внизу. Приближаясь сквозь рассеивающийся туман, её суетливые маленькие шаги, будто она пыталась вонзить короткие широкие каблуки своих чёрных туфель в землю под собой.
Затем Сара вспоминала. Вспоминала или, возможно, видела сон. Она была в квартире миссис Каплан, где стены были увешаны обрамлёнными офортами и акварелями, и фотографиями её внуков, чьи имена Сара когда-то знала, но не могла теперь вспомнить. И там были более старые фотографии, тоже сепиевые и плотные на вид, с людьми в круглых, оправленных в проволоку очках и высоких накрахмаленных воротничках. У окна стоял парчовый диван, прогнувшийся посередине, где Сара и миссис Каплан иногда сидели, чтобы смотреть маленький телевизор внутри тёмного деревянного шкафа. Она чувствовала запах квартиры — пыль и тальк, и богатые, странные кулинарные запахи. Она чувствовала запах миссис Каплан, её стирального порошка, её духов.
Чем моложе становилась Сара в своих мыслях, тем больше появлялось миссис Каплан. Больше телевизора и больше чашек молока, разогретых в микроволновке, мисок с нарезанными фруктами, печенья из сине-белой фарфоровой банки высоко на полке. На подоконнике — фарфоровый котёнок, облизывающий одну из своих лап. Однажды Сара схватила его руками и разбила об пол. Почему она это сделала? Миссис Каплан смела осколки и сказала, что это не имеет значения. Оставалась ли она ночевать? Она могла вспомнить маленькую кроватку, устроенную на диване, углубление, как гамак, как стропа. Когда она стала старше, миссис Каплан оставалось всё меньше и меньше. Куда она делась? Сара не помнила. Меньше времени в квартире внизу и больше времени наверху, в своей, с матерью или без неё. В любом случае, было тихо. В любом случае, Сара могла слышать, как миссис Каплан передвигается внизу. Скрип половиц, тихая, чуть металлическая музыка радиоприёмника на полке над раковиной. Звук того, как миссис Каплан напевает или насвистывает себе. Могла ли Сара вспомнить те песни? Нет. Когда-то она знала их, она думала. Когда-то знала.
Прошло много времени с тех пор, как они видели друг друга. Визиты прекратились. Сара не могла вспомнить, чтобы была достаточно высокой, чтобы видеть через столешницу кухни миссис Каплан. В конце концов, квартира внизу замолчала. Больше никаких шагов, никакого радио. Никаких песенок. Она пустовала некоторое время, а затем кто-то пришёл туда жить, молодой человек, почти такой же тихий, как Сара и её мать.
Миссис Каплан исчезала, и Сара на некоторое время вернулась к темноте и танцу костей. Она не знала, сколько времени прошло.
Когда тьма снова начала рассеиваться, появился кто-то другой. Не фигура, приближающаяся, как раньше, на этот раз по-другому. Она была очень близко к нему, она смотрела на него снизу вверх. Её глаза открывались, и она была ослеплена широким голубым небом в середине дня, и кто-то держал её. Он пах лесом. Он пах её матерью.
Снова тьма.
Глава двенадцатая
Около полудня следующего дня, когда Тиллинхэст сидел в своём кабинете, склонив голову на руки на столе, очень уставший, он снова услышал, как кто-то приближается по подъездной дорожке. Он почувствовал неприятную пульсацию в груди — страх. Он становился привычным. Тиллинхэст поднялся с места и подошёл к окну, выглядывая на посетителя. Он снова подумал о дыме, идущем из трубы. Скрыться было невозможно.
Фигура появилась, и он с облегчением и тревогой увидел, что это снова тот мужчина с кладбища. Облегчение, потому что это был хотя бы знакомый нарушитель, а не новый человек, к которому нужно было бы привыкать. Тревога, потому что никогда не хорошо, когда люди возвращаются — это показывает решимость. Мужчина стоял на подъездной дорожке и смотрел на дом. Он держал руки сцепленными перед собой и потирал их, стоя на месте, будто собираясь с духом для чего-то.
Тиллинхэст услышал шаги мужчины снаружи, когда он приблизился к входной двери, а затем три стука. Стоило ли открывать? Он не хотел. Но это было второе посещение мужчины у дома. Самоуспокоенность могла только поощрить его. Тиллинхэст прижал руки к лицу, затем подошёл к двери и открыл её.
Они посмотрели друг на друга. Никто не заговорил. Вблизи детская аура мужчины была ещё сильнее. В его чертах была мягкость, которую люди обычно теряют в конце юности, и отсутствие фокуса во взгляде, что вызывало у Тиллинхэста беспокойство. Он пах потом и освежителем воздуха.
— Могу я вам помочь? — спросил Тиллинхэст.
Мужчина прочистил горло и снова сцепил руки. — Сара здесь? — спросил он.
Тиллинхэст сильно сжал челюсть. — Кто? — спросил он.
— Сара, — сказал мужчина. — Я думал, она может остановиться у вас. Я хотел её видеть.
— Здесь никто не живёт, — сказал Тиллинхэст. — Только я. Я не знаю никакой Сары.
— Вы не знаете её? — спросил мужчина. — Вы не знаете её. Ну, это забавно. Она сказала, что ищет вас, кажется. Когда я встретил её, она сказала, что ищет вас. — Мужчина потёр нос ладонью. Его пальцы были мягкими и гибкими, что Тиллинхэст находил отвратительным.
Тиллинхэст пожал плечами. — Зачем она меня искала?
— Она не сказала, — сказал мужчина. — Но она точно сказала, что ищет Тиллинхэста. Это вы, верно? Вы Тиллинхэст.
— Как вы получили этот адрес? — спросил Тиллинхэст.
— Он на доске объявлений… — начал мужчина. Тиллинхэст закончил за него предложение.
— …в библиотеке.
— Точно, — сказал мужчина. — Я подумал, что Сара, должно быть, нашла вас после того, как я увидел это, а когда я пошёл в гостиницу, они сказали, что она уехала, поэтому я предположил, что она пришла сюда.
Тиллинхэст пожалел о своём прямолинейном отрицании. Если этот человек был в гостинице «Уилкокс», возможно, он знал, что Сара здесь. — В гостинице могут знать, где эта женщина, — сказал Тиллинхэст. — Возможно, вам лучше проверить у них.
— Ну, я пробовал, — сказал мужчина. — Но они не сказали мне ничего. Это против их политики или что-то в этом роде.
Тиллинхэст кивнул, прижав руку к подбородку, чтобы скрыть облегчение. Он позволил своим глазам закрыться, маленький отдых, длившийся лишь секунду, затем снова посмотрел на мужчину, готовый продолжить на более твёрдой почве.
— Эта леди — ваша подруга? — спросил он.
Мужчина посмотрел вниз на свои ноги. — Наверное, — сказал он. — Но мы не так уж хорошо знаем друг друга. Я встретил её только позавчера, на самом деле. Но я хотел увидеть её снова.
— Прошу прощения, но я не могу помочь, — сказал Тиллинхэст. — Здесь только я, и я не знаю никакой Сары.
— Может быть, если вы увидите её, вы могли бы… — Мужчина замолчал. — Нет, неважно.
Тиллинхэст ухватился за эту мысль. — Я мог бы сказать ей, что вы ищете её, если увижу.
Мужчина улыбнулся, и Тиллинхэст увидел, что между его округлыми зубами есть маленькие промежутки. Он выглядел ещё моложе. — Да, так и сделайте. Скажите ей, что я ищу её.
— Как она выглядит? Как я узнаю её?
— Ну, — сказал мужчина, — её зовут Сара, как я уже сказал. Она примерно моего роста, довольно худая, наверное, тёмные волосы, тёмные глаза. У неё британский акцент. Это всё, наверное. И она носит красное пальто. Но это всё, что я помню.
Тиллинхэст кивнул. — А вы, как вас зовут? И где она может вас найти, чтобы я мог ей сказать?
Мужчина хлопнул ладонью по лбу. — Конечно, — сказал он. — Меня зовут Себастьян Килнер. Я живу в городе. Может быть, я могу дать вам… — Он снова замолчал и засунул руки в карманы куртки. Он достал шариковую ручку и старую квитанцию, на которой написал номер телефона. — Она может позвонить мне сюда. Так со мной лучше всего связаться.
Тиллинхэст принял квитанцию, избегая контакта с рукой мужчины. — Я скажу ей, если увижу.
— Спасибо, — сказал Себастьян. — Спасибо.
Он стоял с вытянутыми перед собой руками. Тиллинхэст прикрыл дверь, но мужчина не двигался. На его лице была странная улыбка. — Что-то ещё? — спросил Тиллинхэст.
— Нет, — сказал мужчина, — прошу прощения. Всё. Прошу прощения за беспокойство. Он выглядел так, будто собирался уйти, но Себастьян замялся на пороге. — Один из ваших предков был там, знаете, — сказал он.
— Где? — спросил Тиллинхэст.
— Когда выкопали Лину Браун. Себастьян замолчал, затем, как бы в пояснение, сказал: — Я немного интересуюсь местной историей. Это моё хобби.
Он снова замолчал, и у Тиллинхэста возникло впечатление, что Себастьян ждал какого-то знака узнавания или интереса. Он не подал никакого.
— Ну, знаете, Лина Браун? Похоронена на кладбище баптистской церкви? Вы, должно быть, знаете о ней. Местный туризм и всё такое.
Себастьян снова замолчал, и Тиллинхэст сдержанно кивнул.
Себастьян продолжил. — Там был преподобный Статли Тиллинхэст. Он упоминается в статье Boston Globe. Вы знали?
Ещё одна долгая пауза. Обычная техника Тиллинхэста — просто ждать, пока его собеседник потеряет интерес или станет слишком неуютно, чтобы продолжать, и уйдёт — казалось, не работала. Неохотно он сказал: — Мне известно, да.
— Нет ли у вас случайно каких-либо документов, относящихся к тому времени? — сказал Себастьян, приближаясь к двери. — Дневники, старые газеты… что-нибудь подобное было бы очень интересно многим людям, я думаю.
Тиллинхэст ничего не сказал.
— Я просто подумал, — сказал Себастьян, и в его голосе слышалось некоторое смущение. — Раз вы всё ещё живёте в старом доме. Может быть, что-то упустили.
— У меня нет ничего подобного, — сказал Тиллинхэст, уже начиная закрывать дверь. Затем, как запоздалая мысль: — Был пожар.
Себастьян глубоко вздохнул, отчего его плечи приподнялись под пальто. Он огляделся. — Здесь довольно одиноко, не так ли? — сказал он.
— Не особенно, — ответил Тиллинхэст. Он закрыл дверь, затем прошёл на полпути к лестнице, чтобы мужчина слышал его удаляющиеся шаги, видел его силуэт сквозь матовое стекло в двери. Затем он развернулся и стал наблюдать. Себастьян оставался на месте ещё несколько мгновений, затем медленно пошёл по подъездной дорожке.
Тиллинхэст надеялся, что этого будет достаточно, что он больше не увидит этого человека. Он проведал Сару и сделал ещё одну инъекцию антибиотика, когда пришло время, и ещё две дозы обезболивающего, а затем удалился в свой кабинет. Он собирался не спать, но его руки лежали на столе, а голова на руках, веки отяжелели и сомкнулись. Сначала на секунду, затем на минуту, затем всё дольше и дольше, и затем он уже крепко спал, хотя на улице было светло, хотя день продолжался, а он пропускал бой часов и не считал правильно, и девушка, возможно, пропускала свои дозы. Он был так устал.
Глава тринадцатая
Когда Сара опустилась обратно в своё тело, оно скрипело и двигалось вокруг неё, больное и ноющее. Но она вернулась в него. Она чувствовала под собой кровать, простыни под руками. Сара обнаружила, что даже может, с усилием, открыть глаза. С первой попытки свет в комнате мешал ей что-либо видеть. Со второй, хотя всё было не в фокусе, она увидела потолок, потрескавшийся, с пятнами сырости, которые приподняли светлую краску и испачкали её, как пролитый чай. Сара пошевелила одной рукой под одеялом. Она приподнялась на локте и зажмурилась, когда волна тошноты от движения накрыла её. Она повернулась в кровати, свесила ноги с края, нащупала ступнями пол. Ковёр, вытертый до дыр. Она снова открыла глаза и увидела окно с рваными шторами, деревянное кресло-качалку. Она повернула голову и почувствовала, или, казалось, почувствовала, как кости позвоночника щёлкают, как бусины на нитке. Она увидела камин, почувствовала исходящее от него тепло, увидела оранжевое свечение. Она увидела дверь.
Сара завернулась в одеяло, чтобы укрыться, и встала. Пол, казалось, качался под ней. В глазах потемнело, ослепив её, но лишь на мгновение. Её кости скрежетали друг о друга, когда она двигалась к двери. Снаружи — коридор. Двери в другие комнаты, винтовая лестница, уходящая вниз. Сара шла медленно, держась рукой за стену. Она взялась за перила, спускаясь во тьму нижнего уровня. Лестница была трудной, лестница отнимала время. Она достигла низа. Перед ней, вдоль коридора, дверь с матовыми стёклами. Серый цвет снаружи.
Сара повернула и направилась к нему. Она знала, что он там. Она чувствовала его запах. Дверь в комнату, где он был, стояла открытой, и она видела книжные полки в сумраке. Она шагнула в дверной проём. Вот он. Тёмные волосы, тёмная одежда, ссутулившийся над столом, голова покоится на скрещённых руках. Пол снова качнулся, и Сара покачнулась вправо, ударившись плечом о дверной косяк.
Судорожное движение прошло по плечам мужчины, и он начал поднимать голову.
Глава четырнадцатая
Тиллинхэст проснулся от осознания, что в кабинете кто-то есть. Он чувствовал их присутствие, возмущение воздуха. Он осторожно поднял голову, словно движение могло спровоцировать того, кто наблюдал. Он выпрямился и повернулся, чтобы посмотреть.
Девушка стояла в дверях, очень неподвижно, глядя на него. Она закуталась в одеяло, как в плащ, чтобы прикрыться, сжимая его края обеими руками на середине груди. Волосы были спутаны от дней в постели. Её глаза были открыты, и они были тёмными, как у ночного животного.
Девушка спустилась по лестнице и дошла до двери кабинета, прежде чем Тиллинхэст заметил, что она встала. Возможно, его чувства притупились. Глядя на неё, он испугался, как и её способность подкрасться к нему. Становился ли он невнимательным? Сначала она не говорила, только слегка покачивалась из стороны в сторону. Она выглядела нездоровой: лицо тонкое и бледное, кожа вокруг глаз тёмная. Но она стояла, по крайней мере. Это уже было что-то.
Тиллинхэст встал, чтобы поприветствовать её, по инстинкту. Формальность этого казалась странной. — Добрый день, — сказал он.
Девушка открыла рот, как будто хотела заговорить, но ничего не сказала. Её плечи поднимались и опускались в такт дыханию. Ей было трудно дышать?
— Сара, — сказал он.
Смотреть на девушку теперь, когда она стояла прямо, оживлённая, с открытыми глазами, было по-другому. Трудно определить, как выглядит человек, когда он спит или после смерти. Когда тело неподвижно, лицо расслаблено, невозможно получить чёткое представление о человеке. Именно оживление, откуда бы оно ни исходило, делает их узнаваемыми. Тиллинхэст снова подумал о том, как он смотрел на себя в отражении экрана её телефона. Было что-то в очертании её верхней губы, возможно, что пробуждало в нём сочувственное ощущение в собственном лице. Он снова покачал головой, чтобы отогнать мысль.
На её предплечье были синяки, заметил он. Тиллинхэст задумался, не он ли это сделал, или она получила их где-то ещё до прибытия в его дом. Снова появился намёк на тот запах, листовой перегной, лес, Лина. Он был таким слабым, что он не мог быть уверен, что не просто воображает его.
Её губы снова шевелились, будто она пыталась заговорить, будто не могла вспомнить, как это делается. — Где мы? — спросила она наконец. Её голос был хриплым и тихим.
— В моём доме, — сказал он.
Девушка взглянула вниз на пол и поджала босые пальцы. Одеяло покрывало большую часть её тела, но он видел её голени, тоже покрытые синяками, и правое колено.
— Тебе холодно? — спросил Тиллинхэст.
Девушка покачала головой. — Ты снял с меня одежду? — Она говорила медленно и очень тихо.
— Они были грязные, — сказал он.
Она покачнулась, подняв голову, прищурилась, как будто пытаясь сфокусироваться на нём.
— Ты была очень больна, — продолжил Тиллинхэст, — в гостинице. Твоя одежда была грязной, поэтому я снял её, чтобы постирать. Сейчас она, наверное, сухая. Я могу принести её тебе.
Девушка заметила свой рюкзак, стоящий у задней стены кабинета. — Это мои вещи, — медленно сказала она.
— Я забрал их для тебя. Я принёс их сюда.
Девушка потёрла глаза, как уставший ребёнок. — Я в беде? — спросила она, голос дрогнул.
— Нет, — сказал Тиллинхэст. — Вовсе нет. Ты в полной безопасности.
Дыхание девушки стало громче. Её грудь вздымалась, плечи поднимались и опускались. — Я хочу уйти, — сказала она.
Тиллинхэст шагнул из-за стола, и девушка отшатнулась от него. Ему было больно видеть это. — Ты можешь, конечно, можешь уйти, — сказал он. Он шагнул вперёд, и девушка отшатнулась ещё дальше, отступая в коридор. — Но ты была больна, и в гостинице произошёл неприятный инцидент, и ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно.
Девушка начала плакать. — Я уйду. Принеси мою одежду. Я хочу уйти.
Тиллинхэст кивнул и снова шагнул вперёд. Возможно, ему стоило говорить с ней осторожнее, возможно, ему стоило попытаться убедить её. Но её слёзы, её ужасное очевидное волнение нарушили его концентрацию. Он чувствовал панику.
Когда он приблизился, девушка отступала всё дальше в коридор, пока её спина не ударилась о стену напротив кабинета.
— Всё в порядке, я просто прохожу, — сказал Тиллинхэст, но когда он приблизился, её глаза расширились, а лицо обмякло. Её колени подогнулись, и она сползла по стене, пока не села на пол. Возможно, она бы упала, но Тиллинхэст поймал её за плечи.
— Сара, — сказал Тиллинхэст, и странное головокружение охватило его, когда он произнёс её имя.
Девушка не ответила. Её глаза закрылись. Тиллинхэст поднял её, вместе с одеялом, и отнёс обратно наверх, в кровать. Пока они поднимались, часы пробили час. Прежде чем укрыть её, Тиллинхэст ввёл ещё дозу обезболивающего. Это сняло напряжение с лица девушки, успокоило её дыхание, расслабило её. Она проснулась, она встала. Значит ли это, что ей становится лучше? Это казалось возможным. Возможно, это лечение вылечит её, и она восстановит силы, покинет это место и снова войдёт в мир. Возможно, есть другой путь; не всё предопределено. Возможно, она ещё не в ловушке. Если она поправится и покинет его, он станет не более чем странным воспоминанием, историей, иногда рассказываемой за ужином или некоторым доверенным друзьям.
Глава пятнадцатая
Хотя Тиллинхэст снова начал вводить лекарства, девушка не просыпалась и не обретала покоя. Когда он был внизу, он слышал её движения — скрип кровати, половиц. На третьем часу он слышал, как она стонет или задыхается, а к четвёртому, безошибочно, она сбрасывала с себя постельное бельё. Дважды она выпадала из кровати. Её кожа казалась более тусклой и туже натянутой на костях лица. При вдохе Тиллинхэст видел, как кожа втягивается в углублении ключицы. Он не был уверен, что это значит, но это не могло быть хорошо.
Он пытался накормить её более серьёзно, но это не сработало — он устроил беспорядок, пришлось стирать постельное бельё, и он был в ужасе, что девушка вдохнёт что-то и причинит себе ещё больший вред. Бананы почернели и покрылись пятнами зелёной плесени, и он выбросил их в сад. Он оставил пакеты на тумбочке. Они были обработаны термически, все запечатаны. Они не испортятся.
На закате следующего дня её снова начало рвать. Она выводила всё ту же тёмную жидкость, которая казалась ему знакомой — липкая субстанция, которую он соскабливал с половиц и ковров прямо здесь, в доме. Точно такая же. Она рвалась чаще, чем её рвало, рот открывался и закрывался, как у рыбы, из горла доносились хрипы, тело сотрясали судороги. Тиллинхэст обнаружил, что больше не может покидать комнату — он слишком боялся того, что может случиться, если он перестанет за ней следить.
Он узнал это. Движения, которые она делала в кровати, выгибая спину и перекатывая плечи по матрасу, почти так, будто внутри её позвоночника происходит что-то, какая-то боль, какое-то раздирающее изменение. Её тяжёлое дыхание, рвота, серость кожи — всё это было ему так же знакомо, как отпечатки пальцев. Когда наступила ночь, он осознал, что это может значить.
Сразу после того, как он ввёл ей очередную дозу обезболивающего, в то время, когда, как он надеялся, она будет в наибольшей безопасности одна, Тиллинхэст спустился вниз, надел пальто и сел в машину. Он доехал до больницы и снова припарковался, направив фары на задние окна разгрузочной зоны. Джейсон вышел дольше, чем в прошлый раз. Когда он приблизился, Тиллинхэст опустил стекло, чтобы поговорить с ним.
— Опять? — спросил Джейсон, облокотившись предплечьями на открытое окно со стороны водителя. — Я думал, я дал тебе много в прошлый раз.
— Не в этом дело, — сказал Тиллинхэст. — Мне нужно кое-что другое. — Он вышел из машины, чтобы поговорить с Джейсоном лицом к лицу.
Джейсон пожал плечами. — Я никогда не встречал такого человека, как ты, — сказал он. — Тебе нужно успокоиться, чувак. Ты себя поранишь.
Тиллинхэст ничего не сказал. Не было смысла. — Мне нужно кое-что необычное, — сказал он. — Но я готов заплатить.
Джейсон шмыгнул носом. — Необычное?
— Да. — Тиллинхэст запахнул пальто плотнее. Ему не было холодно, но он был встревожен. Он знал, что ему нужно, но не хотел просить об этом. Это противоречило всем привычкам, которые Тиллинхэст культивировал всё это время.
Джейсону было холодно — волосы на его руках стояли дыбом, и Тиллинхэст видел, что он дрожит. — Ну, что это? — спросил он. — И сколько?
Тиллинхэст достал бумажник. Он провёл большим пальцем по краям купюр внутри. Достаточно. Или, по крайней мере, он думал, что достаточно. — Это зависит от тебя. Ты можешь назначить свою цену. — Это был неправильный подход. Ему следовало торговаться. — Мне нужна кровь.
Лицо Джейсона обмякло, но лишь на мгновение. — Кровь? Это не… я не занимаюсь такими вещами.
— Я знаю, — сказал Тиллинхэст. — Я заплачу столько, сколько ты захочешь. Ты был очень полезен для меня. Эта договорённость была очень хорошей. Ты всегда доставал то, что мне нужно, и ты был осторожен. Я тебе благодарен.
— Это другое дело, — сказал Джейсон. — Тканевые вещи. Они очень строго учитываются. Лекарства тоже учитываются, но тканевые вещи — это серьёзно. Всё регистрируется, всё отслеживается до доноров и всё такое. Я не знаю, смогу ли я достать это для тебя прямо сейчас. Я не знаю, смогу ли я вообще когда-нибудь это достать.
Ему никогда не приходилось оказывать сильное давление раньше, но теперь Тиллинхэст чувствовал, что отчаяние Джейсона, его страх, были осязаемыми, тонкими инструментами, которые он держал в руках и которые он мог бы, если бы был очень осторожен, использовать для решения этой проблемы. — Слушай, — сказал Тиллинхэст, — я тебе благодарен. И я был рад помочь тебе, и я был рад оставить это между нами. Я знаю, где он, правда. Как его звали? Робин? Так что мне действительно нужно, чтобы ты сделал это для меня. Ты понимаешь?
Глаза Джейсона остекленели. — Я понимаю, что ты мне говоришь, — сказал он. — Но я не знаю, возможно ли это вообще.
Тиллинхэст кивнул. Он сглотнул, готовясь к следующей части. — Это не обязательно должна быть донорская кровь, — сказал Тиллинхэст. — Если это имеет значение. Это может быть брак, просроченное или что угодно в этом роде. Но не… — Он замолчал. — Ничего из патологической лаборатории. Это помогает?
Джейсон провёл руками по бритой голове. Он был напуган? — Хорошо, чувак, я не хочу знать, что всё это значит. И это будет тебе дорого стоить.
— Естественно, — сказал Тиллинхэст.
— Я могу достать просроченное, я думаю. Зависит от того, что там есть. Мне понадобится несколько минут.
— Спасибо, — сказал Тиллинхэст. — Подождать — не проблема. — Подождать было проблемой; он хотел вернуться к Саре как можно скорее; в его голове проносились видения того, что могло с ней случиться за это время. Но вернуться без запасов было бы хуже.
— Я хочу тысячу, — сказал Джейсон. — Половину сейчас.
Тиллинхэст достал наличные из бумажника и пересчитал. У него было достаточно. Он передал пятьсот.
— Жди здесь, — сказал Джейсон. — Как я и сказал, уйдёт время.
Тиллинхэст ждал в машине и обдумывал свой план. Он даже не мог быть уверен, что это сработает. Теперь всё было экспериментально, он действовал вслепую. Он никогда не добывал это из больницы таким образом. Будет ли это работать так же? Он не видел причин, почему нет. Но он думал только о том, как достать кровь, а не что с ней делать. Было очевидное, что было ещё одной из тех вещей — неконтролируемо распространившихся в последнее время, — о которых он не позволял себе думать. Что ещё? Переливание? Сможет ли он вообще это сделать? Тиллинхэст написал что-то на обороте чека с заправки в кармане и положил его на приборную панель. Затем он вышел из машины, запер её и пошёл ко входу в приёмный покой с другой стороны больницы.
Он никогда раньше здесь не был. Место напоминало заправку. Свет был очень ярким с холодным голубоватым оттенком. Пол и стены примерно до уровня плеч были покрыты линолеумом с розовато-коричневым крапчатым узором. Пахло хлоркой. Женщина у дальней стены плакала и бормотала что-то себе под нос. Все остальные терпеливо ждали.
Тиллинхэст огляделся. В одном конце была стойка, за стеклянным коробом с отверстиями, чтобы люди могли говорить с медсёстрами внутри, но не дотянуться до них. В другом конце был ряд торговых автоматов, а между ними, в задней стене, пара зелёных дверей, ведущих, предположительно, в больницу. Он подошёл к стойке. На данный момент очереди не было, но женщина там пристально смотрела на экран компьютера, сдвинув брови к переносице. Тиллинхэст ждал, пока она поднимет на него взгляд.
Он выпалил это быстро, чтобы не придумывать лишних деталей, и если это не сработает, то провалится быстро, и он сможет уйти и вернуться к машине. — Моей жене нужно переливание крови, и она очень напугана, — сказал он. — Я думаю, ей было бы спокойнее, если бы она узнала больше о процессе. У вас есть что-то, чем я мог бы с ней поделиться?
Медсестра посмотрела на него пустым взглядом, затем, как будто возвращаясь из увлекательного сна, улыбнулась ему. — Например, брошюра? — сказала она.
Тиллинхэст кивнул. — Я думаю, это сработает. Он держал лицо неподвижным, потому что должен был выглядеть обеспокоенным, затем приподнял уголки губ в быстрой улыбке, потому что должен был выглядеть заботливым и вежливым.
За стойкой произошла некоторая перебранка с другой медсестрой, сидевшей дальше, в стороне от стеклянного экрана, но в конце концов женщина просунула распечатку через маленькое окошко в стойке. Он взял её и посмотрел. Вверху был маркированный список причин для переливания крови, список возможных побочных эффектов и схема, показывающая введение канюли. Тиллинхэст указал на пятое изображение на схеме, контурный рисунок рук в перчатках, манипулирующих овальным элементом, из которого выступала игла. На этом рисунке игла заканчивалась не у кожи пациента, а переходила в тёмную, видимо, гибкую линию. — Что здесь происходит? — спросил Тиллинхэст, поднимая бумагу и показывая медсестре за стойкой.
Медсестра привстала со стула и наклонилась к стеклу, чтобы объяснить. — Игла нужна только для того, чтобы помочь ввести канюлю. Сама канюля — это очень тонкая, гибкая трубка, которая находится внутри вены. Поэтому, как только игла разместила эту трубку, мы вынимаем её. В этот момент, если всё прошло хорошо, эта маленькая трубка будет заполнена кровью, и это сделает её видимой. Вот что вы можете видеть на рисунке пять. — Медсестра замолчала. — Затем мы продвигаем канюлю до конца, закрепляем пластырем, и она готова к использованию.
Он почти получил то, что ему было нужно. Тиллинхэст поблагодарил медсестру, сложил распечатку и положил в карман пальто. Он полуобернулся, как будто собираясь уйти, затем снова наклонился к стеклянному экрану. Он рисковал так много сейчас, что ещё один риск казался почти неважным.
— Моя жена очень… — Тиллинхэст замолчал. — Она любит чувствовать, что понимает вещи, она любит чувствовать, что контролирует ситуацию. Есть ли способ, чтобы… — Он снова замолчал. — Есть ли способ, чтобы я мог взять с собой канюлю, чтобы показать ей? Я думаю, что ей было бы очень утешительно рассмотреть её вблизи. Я думаю, это действительно успокоило бы её.
Голос медсестры был ровным, а лицо бесстрастным, когда она ответила: — Вы хотите, чтобы я дала вам канюлю?
— Это возможно? Я могу купить её, если проблема в цене. Я буду рад.
— Сэр, я не знаю, можем ли мы просто… — она замолкла.
Другая медсестра, та, что сидела дальше, где Тиллинхэст не мог её видеть, теперь встала и подошла к стеклу. Она посмотрела на Тиллинхэста, а затем на свою коллегу. — Я не вижу причин, почему мы не можем дать ему одну, — сказала она.
Две медсестры посмотрели друг на друга и ничего не сказали.
— Если это слишком хлопотно, — начал Тиллинхэст, уже жалея, что рискнул.
— Они всё равно одноразовые. Всё одноразовое. Я не понимаю, почему это имеет значение. — Мужчина отошёл в дальнюю часть комнаты и исчез. Его коллега пожала плечами. Он вернулся через несколько мгновений с чем-то в руке, упакованным в шуршащий прозрачный пластик. Он просунул это через окошко в стойке, и Тиллинхэст взял это.
— Вот одна, — сказал он. — Это тот тип, который мы в основном используем здесь, если только это не для детей или чего-то подобного. Те, которые увидит ваша жена, могут быть немного другими, но все они работают одинаково. — Медсестра указал на компоненты канюли. — Вы можете открыть её дома, чтобы посмотреть, но будьте осторожны, потому что игла, очевидно, острая.
Тиллинхэст держал маленький пакет в руке. Он не мог поверить, что ему удалось это получить. — Спасибо, — сказал он.
— Без проблем, — сказала медсестра. — Вашей жене стоит поговорить со своим врачом, если она тревожится. Они могут выписать лекарства, чтобы помочь. Тиллинхэст кивнул женщине и улыбнулся ей. Затем он вернулся к своей машине ждать Джейсона. Он положил канюлю в бардачок.
Это действительно заняло больше времени, чем обычно, но в конце концов Джейсон вышел, неся два пластиковых пакета. Он выглядел озабоченным и напуганным. Тиллинхэст вышел из машины. Джейсон немедленно передал пакеты, явно рад от них избавиться. Тиллинхэст открыл один и заглянул внутрь. Там было несколько свёртков, каждый в маленьком белом бумажном пакете с названием внутренней аптеки больницы.
— Вот оно, — сказал Джейсон. — Там довольно много.
— Спасибо, — сказал Тиллинхэст. Он чувствовал вес пакетов. Джейсон не лгал.
— Всё просроченное, но всё ещё в пакетах. Они, вероятно, консервативны в датах. Обычно так и бывает. Но, знаешь, я не хочу знать, что всё это значит.
— Нет, — сказал Тиллинхэст, перекладывая ручки пластиковых пакетов на правое запястье, чтобы отсчитать остаток платы Джейсону из бумажника.
Джейсон положил деньги в карман своей формы. — Слушай, — сказал он, — я не хочу делать это снова.
— Нет, — сказал Тиллинхэст.
— Лекарства — это одно, но это другое. Я не хочу заниматься такими вещами.
— Я понимаю, — сказал Тиллинхэст. — Но я всё равно благодарен тебе за помощь.
— Слушай, я больше не хочу ничего для тебя делать. Я не хочу, чтобы ты сюда приезжал. Ты можешь… — Он замолчал, закрыл глаза. — Ты можешь делать, что тебе нужно, но я не буду заниматься такими вещами.
Неизбежно. Тиллинхэст кивнул. Ветер дул сквозь лес за его спиной, издавая шум, похожий на радиопомехи. Джейсон кивнул и выглядел так, будто собирался сказать что-то ещё. Вместо этого он взглянул на пластиковые пакеты в руках Тиллинхэста, затем развернулся и быстро пошёл обратно в больницу.
В машине Тиллинхэст поставил один пакет на пассажирское сиденье рядом с собой, другой на колени. Он достал один из свёртков и развернул скомканный верх бумажного пакета. Внутри он увидел кровь, почти чёрную в тусклом свете парковки, внутри своего пакета, мягкого пластика, с тремя трубочками, торчащими сверху. В основном пахло пластиком, но был и намёк на что-то под ним, не совсем правильное, слабое. Тиллинхэст снова завязал его, затем быстро обыскал пакет в поисках других вещей, которые, как он надеялся, там были, но не решался попросить. На дне он нашёл их: бумажный пакет, как и другие, но этот был наполнен отрезками мягкой пластиковой трубки, ещё канюлями с иглами и маленькими липкими бирками, чтобы закрепить их после введения. Всё было запечатано в свои пластиковые саше. Он взял другую канюлю из бардачка и добавил её в пакет.
Вернувшись домой, Сара снова стонала, поэтому Тиллинхэст ввёл ещё дозу обезболивающего, прежде чем приступить к работе. Он наполнил каменную раковину на кухне холодной водой, распаковал пакеты с кровью и положил их в воду, чтобы они оставались прохладными. Один из них он оставил при себе и отнёс наверх вместе с оборудованием, которое дал Джейсон. Сможет ли он вспомнить, как всё это сделать? Первая часть была той же, не так ли? Найти вену, наложить жгут, очистить кожу. Это он и сделал.
Он взял канюлю, всё ещё в прозрачной плёночной упаковке, и осмотрел её. В центре был цветной пластиковый элемент с плоскими крылышками по бокам. Под ним была длинная игла, внутри которой, как он теперь знал, находилась тонкая линия самой канюли, а над ней — короткий отрезок жёсткой пластиковой трубки. Тиллинхэст снял упаковку. На верхней части запястья девушки была вена, которая, как он думал, подойдёт. Он слегка нажал на неё кончиком пальца. Затем, осторожно, он поднёс иглу под небольшим углом и, как он надеялся, ввёл её в вену. Тиллинхэст посмотрел на конец жёсткой пластиковой трубки, где появилась капля крови девушки. Игла вошла. Осторожно он вынул иглу, оставляя внутри крошечную пластиковую трубку, видимую, чёрную от крови, которая в неё поступила. Точно как на рисунке в буклете. Он слегка нажал, и чёрная линия трубки исчезла в руке девушки. Он отсоединил жёсткий пластиковый участок от другого конца и положил его на прикроватную тумбочку рядом с иглой.
Промыть физраствором. Это было следующим шагом. Там был предварительно заполненный шприц в собственном пластиковом пакете. Тиллинхэст разорвал пакет, вкрутил шприц в короткий отрезок гибкой пластиковой трубки с надписью «коннектор», который, в свою очередь, подключался к задней части канюли. Он нажал на поршень и протолкнул физраствор через трубку. Так было правильно? Он поднёс руку девушки к глазам, чтобы осмотреть эту штуку и кожу над ней. Что он искал? Он понятия не имел. Он отсоединил пустой шприц и положил его на тумбочку. В пакете был и пластырь, и он использовал его, чтобы закрепить крылышки канюли на руке девушки, чтобы она оставалась на месте.
Теперь время для крови. Другой коннектор, на этот раз длиннее, должен был соединить пакет с канюлей. Вдоль него был пластиковый переключатель, который, как предположил Тиллинхэст, регулировал поток. Пакет нужно было как-то подвесить, не так ли? Он посмотрел на стену над кроватью девушки. Там висела картина, обрамлённая гравюра с коровой на ферме. Тиллинхэст снял её. Он повесит пакет там. Он закрепил трубку на обоих концах, повесил пакет на гвоздь — в верхней части пластика была петля, предположительно, именно для этой цели. Затем он осторожно провёл большим пальцем по маленькому колёсику переключателя, чтобы запустить поток.
Ничего не произошло, хорошего или плохого. Ниже переключателя трубка расширялась в маленькую камеру, внутри которой он видел капли. Значит ли это, что поток шёл? Должно быть. Он снова поднёс руку девушки к лицу и осмотрел место введения канюли. Как бы выглядела проблема? Он не мог сказать. Он понял, что забыл снять жгут, поэтому развязал его. Девушка затихла, но это, вероятно, из-за обезболивающего. Придётся подождать, чтобы увидеть, сработает ли это.
И что, если сработает? Как он сможет это поддерживать? Тиллинхэст отогнал эту мысль. Если это было правильно, то, что ей было нужно, он найдёт способ. Они всегда могли уехать куда-то ещё. Тиллинхэст поднял руку девушки, чтобы подоткнуть под неё одеяло. Огонь почти погас, поэтому он помешал его и добавил дров. Он убрал беспорядок на тумбочке, положив неиспользованные трубки и иглы в ящик, а мусор выбросив обратно в пластиковый пакет. Ему нужно будет найти способ правильно утилизировать иглы. Особенно если это придётся продолжать в долгосрочной перспективе.
Что, если он сделал что-то не так, и девушка получила инфекцию? Люди больше не умирают от инфекций, не так ли? Что, если кровь была неправильной и отравила её каким-то образом? Тиллинхэст сел в старое кресло в углу, из которого его мать читала ему в детстве. Обивка кресла разрушалась, и ему было неудобно, но это было, вероятно, к лучшему. Он не хотел засыпать. Он смотрел на девушку.
Должно быть, он всё же заснул, и когда проснулся, её лицо было красным, она потела. Тиллинхэст коснулся её лба и обнаружил, что он очень горячий. Слишком горячий? Или это только казалось, потому что его собственная кожа была холодной, или потому что она была холодной? Он не мог сказать. Её трясло. Он остался у кровати, наблюдая за ней. Дрожь усилилась, и он задумался, что ему делать. В конце концов она замедлилась, затем затихла. Яркий цвет исчез с её щёк, кожа высохла. Она стала прохладной на ощупь. Она больше не металась. Она затихла.
Через несколько часов Тиллинхэст спустился вниз завести часы и взять ещё один пакет из раковины — тот, что висел над кроватью Сары, почти опустел. Когда он вернулся, он отсоединил старый, подключил новый и повесил его на гвоздь в стене. Она лежала неподвижно. Он разжёг огонь, осмотрел место введения канюли — всё ещё не было никаких признаков чего-то необычного, что он мог бы заметить — и снова занял своё место в кресле. Он снова заснул, но ненадолго. Когда он проснулся, в окно пробивался серый утренний свет. Он приложил тыльную сторону ладони ко лбу девушки. Её кожа была прохладной и сухой.
Глава шестнадцатая
На следующий вечер Тиллинхэст подумал, что может позволить себе вернуться в кабинет, учитывая, что девушка, казалось, чувствовала себя спокойнее. Он перестал давать обезболивающие и антибиотики; она была свободна от них. Его лечение, должно быть, работало.
Прошло достаточно времени, чтобы возникло чувство, почти удовольствие, когда он притянул к себе страницы своего признания, чтобы продолжить рассказ. Это чувство было настолько неожиданным, что Тиллинхэст остановился. Удовольствию нужно сопротивляться. Он начал со списка имён.
Затем, ниже,
Он засунул кончик ручки в рот, размышляя.
У него болела голова. Он оттолкнул от себя страницы и прижал пятки ладоней к глазам. Если он просто подождёт, плохое чувство пройдёт. Он ждал. Оно прошло. Не полностью, не сразу. Оно рассеялось, как туман. Как только он смог увидеть путь сквозь него, он снова взял страницы своего признания и прочитал последний абзац, на котором остановился. Ему придётся сделать некоторое отступление, понял он. Неважно, в конце концов он найдёт дорогу обратно.
Тиллинхэст прервал письмо и перечитал абзац, который только что написал. Затем он зачеркнул его ручкой.
Тиллинхэст перестал писать. Он положил ручку на стол и потёр руки. Вот она, наконец. Вот они вместе. По затылку Тиллинхэста пробежало покалывание, как будто он мог каким-то образом действительно призвать её, и она могла стоять позади него в кабинете. Ему захотелось обернуться и проверить. Он удержался.
Он снова взял ручку и продолжил.
Тиллинхэст снова положил ручку. Его руки болели. Может ли он продолжать? Нет, сейчас ему нужно отдохнуть; может быть, позже. Он подошёл так близко к сути всего, и ужас этого, и стыд переполнят его, если он продолжит. На улице стало очень темно. Он снова поднялся наверх, чтобы проведать девушку, взяв по пути ещё один пакет из раковины. Осталось около восьми. Много, но сколько ей понадобится? И как часто? Ему следовало начать готовиться сейчас, подумал он. Немного продвинуться в решении проблемы, чтобы не пришлось искать для неё ещё в панике. Паника порождает ошибки.
В спальне девушка выглядела достаточно мирно. Она была укрыта одеялом, но Тиллинхэсту пришло в голову, что он должен убедиться, что она сможет одеться, если захочет, если проснётся. Одежда, которую он постирал, была сложена на комоде в углу, и он переложил её на стул у ножек кровати, чтобы она была в пределах досягаемости. Её лицо было гладким и без напряжения, кожа прохладной и сухой. Тиллинхэст подключил новый пакет и поднял её руку, чтобы осмотреть канюлю. Всё ещё без изменений — кожа на руке была холодной на ощупь, без синяков, покраснений или воспалений, которые могли бы быть признаком инфекции. Это хорошо. Поиск новых будет проблемой, но это прогресс.
Затем он подбросил дров в огонь, поправил одеяло на её плечах. Он подумал, что немного отдохнёт в кресле-качалке. Он сел. Он был очень уставшим. Его голова тяжело лежала на шее.
Глава семнадцатая
Сара снова была в темноте, но она была не такой непроглядной, как раньше. Её кости всё ещё танцевали, гремели друг о друга. Волны тошноты всё ещё накатывали на неё. Но её сны, её воспоминания стали яснее. Она была ближе к поверхности.
Ей снилась Лина. Сначала о квартире, в Лондоне, в которой она прожила всю свою жизнь. Она была на верхнем этаже эдвардианского таунхауса. Кухня была углом гостиной, отделённым деревянной стойкой. Пол везде был из деревянного винила, за исключением ванной, где был зелёный линолеум. Была только одна спальня, в которой спали и Сара, и Лина. Сара так и не научилась называть её иначе, чем Линой. В уступку другим, в школе и в подобных местах, Сара называла её матерью. У Лины была кровать, не совсем двуспальная, но шире односпальной, а Сара спала на раскладушке с колёсиками, которую можно было выдвигать и задвигать, чтобы пройти мимо большой кровати к окну в конце комнаты.
Сара очень мало знала о своём младенчестве. Её мать не рассказывала историй. Миссис Каплан иногда рассказывала. Ты никогда не плакала, говорила она, ты была такой тихой. Как мышка. Или: я всегда боялась, что ты замёрзнешь. Не было никаких фотографий Сары, насколько она знала, до первого года в школе, когда всех фотографировали. Лина действительно положила деньги в конверт и купила фотографии, вставила их в картонные рамки, которые шли в комплекте, и расставила их на подоконниках в гостиной, по одной каждый год. Рамки самых старых посерели от солнечного света. Была одна вещь, которую Лина рассказала Саре: как и её мать, она родилась с зубами. Это было настолько необычно для Лины — говорить таким образом, что Сара запомнила каждое её слово, всё ещё слышала их — интонацию, дыхание голоса Лины.
Лина часто болела, когда Сара была ребёнком. Это была закономерность, но Саре потребовалось много времени, чтобы заметить. Сначала просто казалось, что она болеет всё время. Лина никогда не ходила к врачу — как правило, она не искала посторонней помощи и, казалось, не доверяла людям. Это была ещё одна вещь, которую Сара осознала только повзрослев. До школы они всегда были только вдвоём, и часто Сара оставалась одна — сначала с миссис Каплан в квартире внизу, а когда она стала старше — совсем одна. Лина работала каждый день в маленьком супермаркете за углом, а Сара оставалась дома. До школы ей не с чем было сравнивать свою жизнь, и она не знала, что это странно. Всё было так, как было: не стоило беспокоиться.
Лина почти не говорила, поэтому Сара так и не научилась говорить. Когда она впервые пошла в школу, она не разговаривала с другими детьми или с учительницей. Она была достаточно умна, всё понимала. Её молчание не было чем-то, что она воспринимала как реальную трудность. Не то чтобы она хотела говорить и не могла. Это было похоже на сильную застенчивость. Она чувствовала себя счастливее, не говоря, а когда её заставляли, её голос был сдавленным шёпотом, который смущал её. Но она научилась говорить более бегло, писать, читать и считать. В школе у неё было всё в порядке. Не блестяще; она не была одной из умных. И она не заводила настоящих друзей: та же застенчивость, которую она испытывала в отношении речи, мешала ей делать то, что нужно, чтобы их завести. Когда она стала старше и лучше сливалась с толпой, появились группы, на периферии которых она могла парить. Её приглашали на дни рождения, она ходила на школьные танцы. Но это было ненастоящим, это не было тем, в чём она была по-настоящему вовлечена. Это было похоже на наблюдение за игрой, правила которой она никогда не выучила. Ввязаться в неё означало бы нарушить ход игры. Поэтому она держалась в стороне, хотя долгое время не знала, почему именно. Она научилась быть скрытной, как Лина.
Послушный ребёнок, у Сары не было как таковых правил дома. У неё не было времени отхода ко сну или определённого времени для уроков. Единственные правила, которые Лина когда-либо формулировала для неё, заключались в том, что что бы Сара ни делала после того, как мать ложилась спать, всё должно было быть совершенно тихо, даже если она ложилась посреди дня или утра, и что она никогда не должна добровольно сообщать информацию людям. Эти правила было легко соблюдать.
Лина хорошо заботилась о Саре. Она всегда была аккуратно и тепло одета, всегда сыта, у неё были все необходимые школьные принадлежности, она два раза в неделю играла в нетбол на площадке за приходским залом, и Лина приходила на все игры и стояла молча на холоде, скрестив руки, пристально глядя на Сару. Если Саре что-то было нужно, всё, что ей нужно было сделать, это попросить, и это появлялось. Но что касается всего нематериального, эмоционального, Лина, казалось, не понимала. Это была ещё одна вещь, которую Сара поняла, когда пошла в школу и впервые смогла наблюдать за взаимодействиями других семей.
Когда Саре было одиннадцать, в первый год средней школы, она однажды утром зашла в библиотеку и увидела на столе, где библиотекарь выставлял новые поступления, книгу в твёрдой обложке, которая сразу же захватила её. Обложка была из чёрной ткани, а на ней была луна, нарисованная белым, с полосами тёмных облаков и силуэтом летучей мыши в полёте. Название под луной было ярко-красным, шокирующим. Смотреть на обложку было захватывающе. Она взяла книгу и принесла домой.
Позже, днём, когда Лина вернулась из супермаркета, она нашла книгу лежащей на обеденном столе. Сара помнила, как она схватила её, поднесла близко к глазам, чтобы рассмотреть. Откуда у тебя это? — сказала Лина. Сара смотрела, как она быстро подошла к окну, открыла его и выбросила книгу на улицу. Дрянь, сказала Лина. Сара подбежала к окну и выглянула вслед книге — она не видела, куда она упала. Её охватило незнакомое чувство. Какое-то гудение, которое, казалось, исходило из позвоночника и расходилось по конечностям, покалывая на своём пути, вплоть до пальцев рук и ног. Открытой ладонью Сара изо всех сил ударила мать по лицу, затем развернулась и выбежала из квартиры, вниз по лестнице, на улицу. Лина не последовала за ней.
Книга упала в лужу на тротуаре и была испорчена. По правилам, Сара должна была заплатить за замену, но библиотекарь никогда не просил её об этом, только принял книгу обратно и кивнул, когда Сара прошептала ему, что это был несчастный случай, что ей очень жаль.
Саре исполнилось восемнадцать в середине последнего года школы. Был куплен торт из магазина, чтобы отпраздновать, и маленький подарок от Лины: перочинный нож, складной, с двумя лезвиями, большим и маленьким; ножницами; пилкой для ногтей; открывалкой; отвёрткой; крошечным пинцетом, выдвигающимся из рукоятки. Он был очень острым; Сара порезалась, когда открыла большое лезвие, чтобы рассмотреть его. Лина вышла из комнаты при виде раны и заперлась в спальне, отказываясь выходить, пока Сара не заверила её, что рана обработана и перевязана.
Через пару недель школа закрылась на Рождество, и Лина сказала Саре, что уезжает. Было ясно, что она планировала это долгое время. Сара была умной девочкой, сказала Лина, она справится. Лина разложила на кухонном столе картонные папки. Она переписала квартиру на Сару, добавила её на банковские счета и в графики оплаты коммунальных услуг. Денег было достаточно, чтобы продержаться какое-то время, и она сможет найти работу после окончания школы. Лина выделила номера для оплаты счетов, объяснила про новые банковские карты, которые заказала на имя Сары, содрала маленькие окошки, скрывающие PIN-коды, и приклеила их на белую бумагу, чтобы их можно было прочитать. Рядом со столом стояла большая пластиковая коробка со всеми документами Сары: медицинские вещи, документы, удостоверяющие личность, прививочные карты, школьные табели. Лина всё систематизировала, чтобы облегчить жизнь.
Где мой отец? — спросила Сара.
Лина не ответила, но, как показалось Саре, не потому, что не обратила внимания.
Это было случайно? — спросила Сара.
Лина наклонила голову — она не поняла вопроса.
Ты хотела ребёнка?
Лина, казалось, задумалась на мгновение. Да, сказала она. Но ты была не тем, чего я ожидала. Ты была маленьким зверьком. Тянущиеся руки, хватающие руки. Тебе нужно было так много. Я не представляла этого.
Рано утром следующего дня, за пять дней до Рождества, в холщовых кедах, джинсах и дождевике, с рюкзаком на спине не больше Сариной школьной сумки, Лина ушла. Сара, заспанная, всё ещё в пижаме и махровом халате, вышла на улицу с матерью. Лина неловко обняла её, затем пошла в сторону метро. Когда Сара вернулась в квартиру, на подоконнике снаружи сидел ворон. Ворон трижды постучал клювом по стеклу и улетел.
Окно исчезло, квартира исчезла. Темнота снова рассеивалась, туман таял. Она была в кровати, но не в своей. Не в той кровати, что в гостинице. Сара открыла глаза. Сначала зрение было тусклым. Она моргнула, и всё стало яснее. Потолок над ней был в трещинах и пятнах. Она повернула голову и увидела верхнюю часть окна с рваными шторами. Она повернулась дальше, перекатываясь на бок, и в углу комнаты, таящийся, как призрак, стояла тёмная фигура. Сара непроизвольно зажмурилась от шока. Сердце колотилось, желудок сжимался. Что-то болело в руке. Она снова открыла глаза и увидела, что к ней что-то прикреплено, цепляется за неё, и именно это причиняло боль. У этого был хвост, тёмный, как кровь, уходящий куда-то, и она схватилась за него и потянула. Когда вещь оторвалась от неё, боль вспыхнула, а затем утихла.
Сара снова посмотрела на фигуру в углу. Тёмные волосы, тёмная одежда, она была неподвижна. Он спал? Он сидел, теперь она видела, в деревянном кресле. Его голова была откинута на спинку, глаза закрыты. Сара приподнялась, и когда одеяло упало, она поняла, что обнажена. Она прижала одеяло к себе и огляделась — на стуле у кровати была одежда. Её одежда, как она увидела. Она взяла её и, насколько могла, оделась под укрытием одеяла. Это заняло некоторое время — было неудобно, и движения истощали её; ей приходилось останавливаться и отдыхать, следя за мужчиной в углу, пока она одевалась. Когда она закончила, она села. На тумбочке лежали прозрачные пластиковые упаковки с чем-то внутри. Она взяла одну. Игла. Шприц с иглой на конце. Сара сорвала пластиковую упаковку и сняла прозрачный зелёный колпачок с иглы. Мужчина всё ещё спал, или, казалось, спал. С оружием в одной руке Сара встала и тихо подошла к нему.
Глава восемнадцатая
Девушка разбудила его рукой на горле, хватка была крепкой, но ещё не болезненной. Тиллинхэст, вздрогнув, резко откинулся назад, и движение кресла-качалки освободило его от её хватки. Потеряв равновесие, она отшатнулась от него, вытянув руки вперёд. В одной руке, как увидел Тиллинхэст, она держала шприц с тумбочки, зелёный пластиковый колпачок с иглы был сброшен. Тиллинхэст выставил руки перед собой, ладони открыты.
— Всё в порядке, — сказал он.
— Не двигайся, — сказала девушка. В её голосе слышалась хрипотца, будто она очень хотела пить или оправлялась от простуды.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Я останусь здесь. Я не буду двигаться.
Он думал, что это расслабит девушку, успокоит её. Это не сработало, и, поразмыслив, он счёл это справедливым. Она надела оставленную им одежду, хотя пуговицы на рубашке были застёгнуты неправильно — его мать сказала бы:
— Какого чёрта всё это значит? — спросила девушка, и Тиллинхэст не совсем понял, что она имеет в виду. Это могло быть что угодно.
— Ты была больна, — сказал он. — Я заботился о тебе.
— Больна? — сказала девушка. — Чем?
Тиллинхэст задумался над этим. Что он мог сказать? Семейный недуг? — Я не знаю, есть ли у него название, — сказал он. — Думаю, это очень редко.
— А ты что, какой-то врач? — спросила девушка.
— Нет, — сказал Тиллинхэст. — Но у меня есть некоторый опыт с этим.
— Ты пытаешься меня отравить? — спросила девушка. Это, предположил Тиллинхэст, было связано с переливаниями.
— Нет, — сказал он. — Это должно было помочь. Это сработало. Тебе становится лучше. Ты сейчас не спишь.
Она прижала свободную руку ко лбу, закрыв глаза. Её лицо было напряжённым и жёстким, почти таким же, как во время худшего эпизода болезни. Тиллинхэст ненавидел видеть это. Он чувствовал, как его собственное лицо двигается, когда он смотрит на неё. Другая рука всё ещё держала иглу. Тиллинхэст оставался на месте. Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности.
— Я видела тебя раньше, — сказала она наконец, глаза всё ещё закрыты, голос слабый. — Как долго я здесь?
Тиллинхэст посмотрел на потолок, считая. — Две недели, я думаю? — неуверенно сказал он. — Может, немного больше.
— Две недели! — сказала она. — Какое сегодня число, пятнадцатое?
— Двадцать четвёртое, — сказал Тиллинхэст.
— Ноября? — спросила девушка.
Он кивнул. Её глаза снова были открыты, и Тиллинхэст боялся, что она может заплакать. Её голос, теперь более сильный и более беглый, был ясным, но воздушным, с шумом, похожим на ветер в деревьях. Он напоминал голос Лины.
— Я не… — сказала она. — Я не…
Тиллинхэст не знал, что она собирается сказать. — Есть какая-то проблема? — сказал он. — Есть что-то конкретное, с чем я могу помочь?
— Я не ела! — сказала она. — Я не пила, я не помню, чтобы ходила в туалет. Я была голой.
— Ты была больна, — снова сказал Тиллинхэст.
— Я должна была умереть! — сказала девушка. — Без воды две недели, я должна была умереть!
Тиллинхэст не знал, что ответить. Девушка, казалось, расслаблялась, пока они говорили. Или, по крайней мере, рука, держащая иглу, опускалась, напряжение в плечах ослабевало. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Тиллинхэст.
— Нормально, — сказала девушка, — для кого-то, кто пролежал в постели без еды месяц. Она почесала бок шеи. Жест казался бессознательным, как у маленького ребёнка или животного.
— Я… — сказала девушка, нетерпеливо отбрасывая волосы с лица свободной рукой, — я была похищена? Это ситуация с похищением?
Тиллинхэст сглотнул. — Похищение? Нет, я… — Он попытался сказать ей, кем он был для неё, но слова застряли. Он не знал точно. — Нет, конечно нет.
— Значит, я могу уйти?
— Конечно. Если ты этого хочешь, ты можешь уйти.
— Я уйду, — сказала девушка. Она отвернулась от него, положила шприц на тумбочку, пересекла комнату и открыла свой рюкзак. — Всё здесь? — спросила она, и Тиллинхэст уловил новую хрипоту в её голосе.
— Всё там, — сказал он. Он убрал вещи, которые просматривал. Теперь ему было стыдно, что он рылся в её сумке.
Девушка засунула одну руку в рюкзак и шарила там, ища что-то на дне. Она странно наклонилась, голова склонилась к стене. К тому времени, как Тиллинхэст понял, что происходит, девушка снова потеряла сознание и обмякла на рюкзаке. Это помешало ей удариться головой об пол. Она застыла, изогнувшись над рюкзаком, прижавшись к стене с одной стороны, лицо расслабленное, глаза закрыты. Она не была здорова. Она была права, заметив, что не так слаба, как должна быть, и Тиллинхэст тоже это видел. Она была не такой, как должна быть. Может быть, ещё не совсем такой, как он, но уже не такой, как все остальные.
Нужно было что-то делать. Ему придётся сделать это. Тиллинхэст поднял девушку. Снова этот запах, лес, гниющие листья, Лина. Слабый, но присутствующий. Он отнёс её обратно в кровать и уложил. Подоткнул одеяло.
Тиллинхэст осмотрел её руку, где она удалила канюлю. Кровотечение останавливалось, а вокруг места инъекции был синяк, тёмно-фиолетовый под кожей девушки. Раздражение от пластыря было опухшим и красным, как укус насекомого. Мог ли он снова поставить катетер на той же руке? Он не знал. Лучше сделать это на другой руке, подумал он. Вставив катетер, он принёс другой пакет снизу, подключил его и повесил на стену. Девушка была неподвижна. Серая бледность, которую он видел раньше, возвращалась.
Тиллинхэст снова спустился вниз и лёг на диван в гостиной. Он был очень уставшим. Просыпаться каждые несколько часов, чтобы проверить девушку, присматривать за ней, заботиться о ней — это истощало его. Что произойдёт, когда его не станет или когда она покинет его? У неё будет хорошая история — что её похитили, что он держал её в заложниках в уединённом доме без электричества, что он экспериментировал на ней с наркотиками и другими вещами. Ужасно — такое, от чего человек мог убить, чтобы спастись. И люди в подвале. Будет ясно, что она не убивала их, по крайней мере большинство из них. Это укрепит её положение. Она могла быть жертвой. Очевидно, она убила в целях самообороны.
Это могло облегчить ей путь позже, когда его не станет. Но затем всё будет уже не в его руках. Он должен подготовиться как можно лучше, а затем предоставить остальному течь без него.
Глава девятнадцатая
Тиллинхэст немного поспал, а затем поднялся наверх проверить девушку. Она всё ещё выглядела бледной, между бровей залегла складка. Пакет опустел, поэтому Тиллинхэст заменил его. Осталось пять. Ему нужно будет что-то делать в ближайшее время.
Он вернулся в кабинет и просмотрел список. Перевернув бумагу, он написал вверху страницы.
На следующей строке он написал:
Плохое чувство снова нахлынуло. Он всё меньше и меньше мог его выносить. Чем больше времени он проводил, задерживаясь на деталях, тем более густой и осязаемой становилась его вина и отвращение. Это было почти так, будто ему приходилось выкрадывать имена, прежде чем это чувство закрывало его. Настало время переключиться на другую работу. Теперь, когда он исписал бумагу с обеих сторон, он не мог перевернуть её, чтобы спрятать имена. Вместо этого он убрал список в верхний ящик стола. Он притянул к себе признание, перечитывая последний абзац, который написал, и понимая, почему остановился на этом месте. Но обойти это было нельзя. Это было сердцем истории. Её нужно было пересказать.
Эти страницы Тиллинхэст тоже убрал в ящик стола. Их нужно будет прочитать когда-нибудь, но только после того, как его не станет.
Глава двадцатая
Сара плыла в чём-то более похожем на сон, чем в любом состоянии, которое она испытывала за долгое время, возможно, с самого отъезда из дома. Напряжение в мышцах, хруст и грохот в костях утихли и уплыли прочь. Удушающая паника темноты, судорожные вздохи — всё это ослабевало, мало-помалу. Ей снилось. Снилось и вспоминалось.
После ухода Лины вечера Сары стали казаться бесконечными. Она не знала, почему так должно быть — в некотором смысле, квартира без Лины ощущалась так же, как и с ней. Было тихо; Сара была предоставлена самой себе. Но ничто больше не занимало достаточно времени. Домашние задания — максимум на послеполуденное время. Приготовление и поглощение ужина — всё заканчивалось за полчаса. В одиночестве уборка всей квартиры сверху донизу не отнимала много времени. От скуки, не меньше, чем от чего-либо ещё, она начала перебирать вещи матери, обыскивая квартиру.
Она начала со спальни. В шкафу, который они делили, было немного: одежда Сары, рабочая форма Лины, её зимнее пальто, старые туфли. На верхней полке Сара нашла складную колыбель, запасное одеяло. В ящиках комода, рядом со своими носками и нижним бельём, она нашла вещи матери. В шкафу в коридоре, где стиральная машина и сушилка стояли друг на друге, не было ничего, кроме коробок со стиральным порошком, бутылок с чистящими средствами, запасной туалетной бумаги на высокой полке. В ванной — зубные щётки, расчёски, куски мыла, бутылки шампуня, запасные полотенца, каждое сложено и убрано в шкаф. На кухне она не нашла ничего необычного.
Затем пришла полиция. Уставшая женщина в сером пальто позвонила в дверь и сказала, что хочет задать несколько вопросов. Сара пригласила её войти, но не смогла подробно ответить ни на один из них. Где ваша мать? Не знаю. Она с вами связывалась? Нет. Она сказала, куда направляется? Нет. Состояла ли она в каких-либо религиозных или политических группах? В каких-либо клубах или обществах? Нет. Были ли у неё странные друзья? Нет друзей. Для необычно, что она путешествует, не выходя на связь? Да. Значит, она раньше не путешествовала, не сказав вам, куда направляется? Она раньше не путешествовала.
Затем странная часть. Понимаете, мы обеспокоены, потому что, хотя она села на рейс, у нас нет записи о том, что она выходила из аэропорта на другом конце. Её нет на камерах, она не проходила паспортный контроль. И мы нашли её вещи и обувь возле одной из взлётно-посадочных полос. Это кажется вам странным? Да, очень странным. Наши коллеги там очень озадачены. Да. Есть ли у вас предположения, что могло произойти? Нет. Знали ли вы, что ваша мать путешествовала по поддельным документам? Нет.
Важно было то, что полицейская сказала, что они наносят визит лишь в качестве любезности американской полиции, что они ценят её сотрудничество, что она не обязана с ними разговаривать, что на данном этапе нет преступления или конкретных подозрений в нём. Перед уходом женщина протянула Саре свою визитку и сказала звонить, если что-то понадобится.
Вскоре после этого начал наведываться журналист. В первый раз он позвонил в дверь и говорил через домофон, пока Сара слушала, но не отвечала, затем просунул свою визитку в почтовую щель. На визитке было написано
Как она могла не заметить её раньше? Почти всю свою жизнь в этой квартире, а панель никогда не привлекала её внимания. Она не выглядела новой, будто её только что установили или вырезали. Она должна была быть там, и она просто упускала её из виду всё это время. Встав на стул, Сара нажала на панель. Она сдвинулась, и Сара заглянула в чердак. Она увидела внутреннюю часть крыши, голый кирпич верхних частей стен. Она увидела коробку, в пределах досягаемости. Сара сняла её и отнесла на диван.
Это была старая коробка из-под обуви. На крышке кто-то написал тёмным карандашом
Где Лина нашла все эти вещи? Зачем она их хранила? Первое предположение Сары, к которому она пришла так естественно, что приняла его как должное, было то, что Лина их украла. Но зачем? Очевидно, не для продажи. Если Лина даже не потрудилась использовать монеты, то она не могла украсть остальное для продажи. Сара присмотрелась к каждой группе. Один из портсигаров и два обручальных кольца были гравированы инициалами, но она не могла понять, что делать с этой информацией. Недостаточно данных. Более многообещающими были водительские права, читательский билет, визитная карточка и большие из двух карманных часов. Сара убрала остальные вещи и взяла их к компьютеру.
На водительских правах была зернистая фотография, теперь выцветшая, призрачная и прозрачная. Сара всмотрелась в неё. Мужчина, рыжеватые волосы. Тридцать? Ему казалось, у него карие глаза и длинный прямой нос. Его звали Стивен Купер, родился в 1968 году. Адрес в Хартфордшире. Сара ввела адрес и его имя в поисковую строку. Первый результат — страница инструктора по вождению в LinkedIn. Сара кликнула на профиль, но это был не тот мужчина — он выглядел совсем иначе. Второй результат — страница футбольного менеджера в Википедии. Она кликнула на неё — тоже не то; он был старше этого Стивена Купера. Затем читательский билет. Он принадлежал Джеймсу Ли. Библиотека находилась в Хайгейте в Северном Лондоне. Сара ввела
Затем визитная карточка. Она была на имя некоего А. Дж. Агарвала, солиситора в фирме в Южном Лондоне. Сара ввела
Кончики пальцев Сары похолодели.
Она открыла новую вкладку и ввела
Первым результатом была оцифрованная газетная статья 1998 года. Некий Стивен Купер был найден мёртвым в ручье, протекающем через парк в Уотфорде; полиция ведёт расследование. В статье не говорилось, как он умер.
Сара закрыла ноутбук и встала. Кожа на голове заколола. А. Дж. Агарвал мёртв. Стивен Купер мёртв. Могла ли Лина убить их? Она могла, подумала Сара. Лина могла их убить. Сара почти могла это представить. От этой мысли ей стало холодно.
Но зачем? Не для того, чтобы забрать водительские права или визитку. Но, возможно, она забрала их, потому что убила их.
Сара снова взяла визитку А. Дж. Агарвала и поднесла её к лицу, чтобы рассмотреть получше. Наискось через неё, от левого верхнего угла к правому нижнему, не часть текстуры картона и не складка от того, что её сложили или помяли, как она думала сначала, было что-то, что Саре показалось водяным пятном.
Статли Тиллинхэст. Реальный человек, но умерший в 1826 году. Часы были довольно старыми, антикварными. Сара снова взяла их и обнаружила, что, нажав на маленькую кнопку, можно открыть крышку, открывая циферблат — слоновой кости, с римскими цифрами и тонкими чёрными стрелками. Она повернула колёсико сверху и почувствовала, как внутри что-то щёлкает, что-то натягивается. Она поднесла часы к уху и услышала их тиканье. В них чувствовалась тяжесть старых вещей, и они были такими блестящими. Золото, возможно. Золото остаётся блестящим веками. Навсегда, вероятно. Она видела вещи — в музеях — римские вещи, которые лежали в канализации или под зданиями дольше, чем можно вообразить, и они сияли как новые. Не трудно было поверить, что это действительно могут быть часы Статли Тиллинхэста. Но как они попали в коробку? В коробку
Журналист вернулся в начале следующей недели. Хотя звонка в дверь не было, и она даже не слышала лязга открывающейся и закрывающейся двери внизу или звука поднимающихся по лестнице шагов, он поднялся на лестничную площадку у её квартиры и постучал в дверь. Сара тихо подошла и посмотрела в глазок — вот он, в дюймах от неё, достаточно близко, чтобы коснуться, если бы дверь не разделяла их. Её передёрнуло. Он смотрел вниз, она не видела его лица. Только его тёмные волосы, помятую переднюю часть рубашки, его плащ. Он говорил низким, вкрадчивым голосом, идеально слышным сквозь закрытую дверь.
— Я просто хочу поговорить, — сказал он. — Я слышу, как вы дышите, я знаю, что вы там. — Он замолчал, затем выбрал другую тактику. — Американцы очень щепетильны насчёт своего воздушного пространства, — сказал он. — Им не понравится, что они не знают, что с ней случилось. Строгие правила и в отношении иммиграции. Им это совсем не понравится. У вас могут быть проблемы. Большие проблемы. Но я могу вам помочь.
Сара ничего не сказала.
— Я пытаюсь вам помочь, — сказал он. — Вы понимаете?
Он всегда говорил тихо, никогда не кричал. Тем не менее, с первого раза, когда он позвонил в дверь, Сара всегда запирала дверь, когда была в квартире, оставляя ключ в замке, чтобы дверь нельзя было открыть снаружи, даже тому, у кого тоже был ключ. Она избегала ходить куда-либо, кроме продуктового магазина, где работала.
Он ударил рукой по двери. — Ты тупая сука, я видел тебя в окне. Я знаю, что ты там, — прошипел он. — Тупая сука. Я вернусь.
Тело Сары гудело от энергии. Внутри неё было что-то, что ждало выхода, настойчивое и неудержимое, как чихание. В конечностях появилось незнакомое покалывание, начинавшееся, казалось, в позвоночнике и расходившееся до кончиков пальцев рук и ног. Ей хотелось разбить трубку домофона о стену. Ей хотелось удариться головой о тёмное деревянное покрытие входной двери.
Новые поиски в интернете. Джеймс Ли, как оказалось, тоже был мёртв: человека с таким именем нашли в зарослях Хэмпстед-Хит в 1992 году. Однажды весенним днём, в первый раз, когда Сара смогла сидеть с открытыми окнами, она искала
Сара играла с часами — открывала крышку, заводила их и ставила время. Она завела их сейчас и почувствовала, как натяжение увеличивается, а затем внезапно раздался небольшой слышимый щелчок и некое сотрясение механизма, которое она почувствовала пальцами. Она поднесла их к уху, но они больше не тикали.
Сара просыпалась. Она вернулась в своё тело, и боли не было. Кровать была тёплой и мягкой, одежда приятно касалась кожи. Она дышала легко и спокойно. Она поднималась к поверхности, и это было похоже на всплытие к поверхности озера — пузырьки поднимаются, свет проникает сквозь воду. Она была почти у цели. Ещё секунда, и она прорвётся.
Когда Сара проснулась, комната была залита жёлтым светом позднего послеполуденного солнца. Она чувствовала тепло камина. Конечности казались длинными и свободными, голова ясной. Зрение было острым — острее, чем давно. И Статли Тиллинхэст, она знала, был внизу. Теперь она могла вспомнить, она узнала его лицо, его голос. Она слышала, как он передвигается. Сара вдохнула и почувствовала дым от камина, старый пыльный воздух комнаты, намёк на лес снаружи. Был и ещё один запах, влажный, землистый, как мокрые листья или только что перекопанная грядка. Сара помнила этот запах — это был запах Лины.
Сара подложила подушки к стене за кроватью и села, откинувшись на них. Он уже поднимался по лестнице. Трубка снова была в её руке. Она проследила взглядом от руки вверх по стене к пластиковому пакету, висящему на гвозде над её кроватью, почти пустому. Что было в нём? Похоже на кровь. Он был на лестничной площадке снаружи. Всё было хорошо — удобно и легко. И через мгновение он будет в комнате с ней.
Сара сидела и ждала.
Глава двадцать первая
Когда солнце садилось, Тиллинхэст снова поднялся наверх, чтобы заменить пакет. Когда он вошёл, он был поражён, увидев, что девушка сидит в кровати. На мгновение она была так неподвижна, что казалась почти неодушевлённой. Тиллинхэсту показалось, что он смотрит на фотографию. Затем она пошевелила головой. Она рассматривала свои предплечья, где была ранка от первой канюли и от второй, всё ещё прикреплённой.
— Сара, — сказал Тиллинхэст, входя.
Она подняла на него глаза без какого-либо заметного удивления или тревоги. — Мне становится лучше, — сказала она.
Тиллинхэст был ошеломлён её спокойствием, гладкой открытостью лица. В груди нарастало странное чувство, которое он не мог определить. Он вспомнил, что держит пакет с кровью, и убрал руки за спину, чтобы спрятать его.
Она вытянула руки перед собой. — Так что это?
Тиллинхэст подавил кашель. — Это переливание крови, — сказал он. — Чтобы помочь с твоей болезнью.
— Это выглядит довольно несерьёзно, — сказала Сара, повернувшись, чтобы посмотреть на пустой пакет.
Тиллинхэст кивнул — это было всё, что он мог придумать. — Полагаю, это справедливо, — сказал он.
— Ну, — продолжила Сара, нажимая пальцем на синяк от канюли, которую она вырвала, — похоже, это работает, так что, думаю, мне не на что жаловаться.
Волна печали накрыла Тиллинхэста, такая сильная, что он сгорбился, словно от удара. И всё же было и некоторое облегчение, и радость.
— Я хочу кое-что сделать, — сказала она.
— Что угодно, — сказал Тиллинхэст, а затем почувствовал смущение от собственного рвения и странного, сдавленного тона, которым он это сказал.
— Я хочу выпить, — сказала она. Она закусила кончик указательного пальца. — Я ведь ещё могу пить, да?
Тиллинхэст кивнул. — Ты ещё можешь пить, — сказал он. — Но у меня в доме ничего нет.
— Мы можем пойти куда-нибудь?
Тиллинхэст помог ей отсоединить канюлю от трубки, а затем накрыл её марлей, закрепив пластырем — так, он надеялся, она останется чистой и на месте. Он всё спрашивал, не больно ли ей, просил сказать, если будет больно. Она отмахивалась от него закрытыми улыбками, лёгкими покачиваниями головы. Она причесалась и завязала волосы, и он мог видеть форму её лица.
Она была одета, но Тиллинхэст ждал внизу, пока она наденет носки, затем помог ей надеть красный плащ у двери.
— Далеко? — спросила она.
— Недалеко, — сказал Тиллинхэст. — Я отвезу нас.
Она подняла руки в стороны, широко растопырив пальцы. — Я чувствую себя прекрасно, — сказала она.
Он припарковался на улице, и вместе они подошли к бару. Изнутри лился розоватый свет, окна запотели. Тиллинхэст открыл дверь и вошёл. Внутри было жарко, пахло маслом для жарки, пролитым пивом и воспоминаниями о табачном дыме. Он провёл Сару к столику в задней части. Тиллинхэст никогда не был в этом конкретном баре. Как правило, он избегал таких мест, особенно так близко к дому. Когда она села, он сказал: — Что будешь?
Сара прижала пальцы к губам, раздумывая. — Что и ты, — сказала она.
Тиллинхэст подошёл к стойке, снимая на ходу пластиковую вставку из воротничка. Он сунул её в карман и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Барная стойка была покрашена липкой на вид чёрной глянцевой краской. Тиллинхэст избегал прикасаться к ней. Он заказал бурбон со льдом. Пока бармен наливал напитки, Тиллинхэст нервно сканировал полки за стойкой. Может быть, ей понравилось бы что-то другое. Если бы он только знал, что ей нравится. Это было неправильно. Ей это не понравится. Он вернулся к столику с напитками, поставив один перед Сарой, оставив один себе.
Она посмотрела на стакан. — Пока тебя не было, я поняла, что ты, возможно, вообще не пьёшь, — сказала она. — Я не была уверена, с чем ты вернёшься.
— Я пью не много, — сказал он. Обои были пятнисто-жёлтыми, возможно, пытавшимися имитировать мрамор, но казались окрашенными плакатными красками с помощью губки.
— Ты предпочитаешь не пить? — спросила Сара.
— Дело не в этом, — сказал Тиллинхэст, — просто у меня не бывает поводов. — Он отпил из стакана. Ему нравился вкус и то, как напиток согревал его внутри. Но едкая летучесть несла с собой память о других временах, что добавляло горьковатый привкус. — Было время, — сказал Тиллинхэст вопреки себе, — когда я много пил. Но в последнее время вкус немного притупился.
Девушка отпила свой напиток.
— Это то, что нужно? Я могу пойти и взять что-то другое, если хочешь.
Она улыбнулась. — Не волнуйся, это идеально. Именно то, что я хотела.
Тиллинхэсту пришла в голову мысль. — Ты достаточно взрослая, чтобы пить?
Она пожала плечами. — Мне девятнадцать.
— Здесь возраст — двадцать один, — сказал он не думая.
Сара закатила глаза. — Ладно, папа, — сказала она.
Тиллинхэст неловко опустил стакан, и он громко стукнул о полированную поверхность стола. Не разбился. Шум бара, казалось, гремел у него в ушах. Он почувствовал, как внимание Сары снова обратилось к нему, увидел, как краска залила её щёки, возможно, когда она осознала, что только что сказала. Она не отводила взгляда, и он обнаружил, что тоже не может отвести взгляда. Наконец она опустила глаза, теребя картонную подставку под стаканом.
— Я не, э-э… — сказал Тиллинхэст. Он не мог заставить себя договорить.
Сара опустила кончик указательного пальца в лужицу конденсата на столе. Её щёки горели. — У нас одна фамилия, — сказала она.
— Да, — признал Тиллинхэст. Горло сжалось, словно он сдерживал что-то. Возможно, кашель, рыдание.
— Сколько тебе, типа, тридцать? — Девушка прищурилась на него. — Я знаю, что ты не… — она замолчала. — Ты недостаточно стар. Я знаю.
— Я старше, чем выгляжу, — сказал он. Давление ослабло, но это было разочарование, а не облегчение.
— Да, но не настолько старше. — Сара, казалось, вздрогнула.
Он ничего не сказал. Что он мог сказать?
Сара покрутила напиток в стакане, звеня кубиками льда. Тиллинхэст посмотрел на её пальцы. Пальцы Лины были короткими и ловкими, ногти обрезаны близко к коже. Пальцы Сары были длиннее, с крупными суставами, сужающимися на концах. Они походили на его руки. Когда она снова подняла глаза, он не мог понять выражение её лица.
— Мне интересно, — сказала Сара, — почему ты не отвёз меня в больницу. Ну, знаешь, когда я болела.
Теперь он испугался. — Я был, э-э… — Он замолчал, сделал ещё один глоток. — Возможно, мне следовало. Но я… — Что он собирался ей сказать? — Ты помнишь гостиницу? Ту, где ты остановилась до того, как я привёз тебя в дом?
Сара кивнула. Что-то промелькнуло на её лице, выражение слишком быстрое, чтобы его можно было прочитать.
— Хозяйка сказала, что ты просила не вызывать скорую. Она сказала, что ты не хочешь в больницу. Так что я последовал этому, полагаю.
Она, казалось, приняла это. — Так что насчёт переливания? — спросила она. — Ну, что оно должно делать?
Он не знал, как далеко можно зайти. — Если честно, — начал он, говоря медленно и всё время наблюдая за ней, — я не знаю точного механизма. Но я узнал твои симптомы, потому что сам страдал от чего-то подобного. Поэтому я попытался применить лечение, основанное на своём опыте.
Сара кивнула. — Значит, у тебя тоже это было?
— Да, — сказал Тиллинхэст. — Я думаю, это то же самое. — Ему хотелось хлопнуть себя по щеке, но он смог подавить это желание. Он поправил себя. — Я думаю, это нечто похожее.
— Ты выздоровел? — спросила Сара.
Тиллинхэст сделал большой глоток, осушив стакан. — Я научился с этим справляться, — сказал он.
— Значит, мне придётся делать переливания вечно? — Напиток Сары тоже был допит.
Тиллинхэст не ответил. — Я принесу тебе ещё, — сказал он вместо этого. — Что будешь?
— Я сама, — сказала она.
— Всё в порядке, — сказал Тиллинхэст. — И к тому же, они могут попросить удостоверение личности.
Сара наполовину приподнялась со стула, но снова села и пожала плечами. — Как хочешь. Просто продолжай их заказывать. Мне хорошо.
Напиток согрел его. Он заказал ещё два и вернулся к столу. Сара сидела прямо, когда он вернулся.
— Так насчёт фамилии, — сказала она. — Как думаешь, что это значит? Мы как-то связаны?
— Возможно, — сказал Тиллинхэст. — Но я точно не знаю как.
— Ага, — сказала Сара. — Я думала, что ты, может быть, знаешь мою маму. — Она замолчала на мгновение, пристально глядя на Тиллинхэста. — На самом деле я думала, что ты, возможно, мошенник или что-то в этом роде.
— Мошенник? — Тиллинхэст едва мог сосредоточиться на том, что она говорит. Его всегда переполняла паника, что он ошибётся где-нибудь и всё испортит. Или что он скажет слишком много, и Сара покинет его. Но разве он не хотел, чтобы она ушла? Он представил канистры, выстроенные внизу в коридоре. Он вызвал в ноздрях запах топлива.
— Да. Я искала тебя в интернете, ещё в Лондоне. Так я тебя и нашла. Я искала твоё имя и её имя и нашла кучу статей, но они были о людях, которые умерли много лет назад. А потом я узнала, что мама пользовалась поддельными документами, вроде фальшивого паспорта и всего такого. Моя теория теперь в том, что она украла имя той женщины, той, что на кладбище, и использовала его для всех своих документов. Люди так делают, да? Они используют имена мёртвых для фальшивых личностей. Наверное, так и было. Так что я подумала, не украл ли и ты тоже имя. Как и она. Может, вы сговорились.
Тиллинхэст пожал плечами, но ничего не сказал.
— Это правда твоё имя?
Было захватывающе сказать это, особенно потому что он знал, как это рискованно, как потенциально глупо. — Это правда моё имя, — сказал он.
— Ладно, — сказала Сара, — значит, ты, типа, его потомок или что-то? Того, из девятнадцатого века?
Вспышка жгучего смущения, чувство, что попал в ловушку.
По милости судьбы Сара продолжила. — Полиция сказала, что её документы поддельные. Когда они приходили ко мне. И я видела ту могилу с именем Лина Браун. Так что теперь я так и предполагаю. Моё имя, наверное, самое странное. Особенно если вы не были в сговоре.
— Почему? — спросил Тиллинхэст. Он чувствовал, что идёт по узкой тропе на крутом склоне. Если он не будет смотреть вниз, всё будет хорошо. Возможно, напитки расслабляли его. Возможно, ему стоило притормозить.
— Ну, в школе и везде я была Сара Браун. Я всегда думала, что меня зовут Сара Браун. А потом, когда мама исчезла, мне пришлось подавать на паспорт и всё такое, а она оставила мне все документы. Я никогда раньше не видела свидетельства о рождении. Там было Тиллинхэст. Но я никогда раньше не видела этого имени. Я думала, это ошибка. Я подала заявление как Сара Браун, и мне отказали, потому что это было неправильное имя. Пришлось подавать заново как Сара Тиллинхэст.
— Значит, в твоём свидетельстве о рождении было написано Сара Тиллинхэст? — спросил Тиллинхэст, хотя он уже видел этот документ.
Сара кивнула. — Похоже на совпадение, — сказала она, — что ты здесь, и здесь есть могила Лины Браун, и у меня две фамилии, понимаешь? Это много. Теперь я думаю, а настоящее ли свидетельство о рождении? Я имею в виду, для всего остального они его приняли, значит, это должна быть довольно хорошая подделка. Но я думаю — не подделала ли она и это? Типа, я не знаю, где искать подсказки. Я не знаю, что всё это значит. У тебя есть какие-нибудь идеи?
Тиллинхэст снова пожал плечами. — Не совсем.
— Твои родственники похоронены в этих краях? Может, это часть того же самого?
— Они похоронены на семейном участке, — сказал Тиллинхэст. — Это частное владение. Возможно, но кажется маловероятным.
— И у тебя нет братьев, сестёр или кузенов, или кого-то ещё? Людей с фамилией Тиллинхэст, но в других местах?
Тиллинхэст покачал головой. — У меня нет других родственников, насколько я знаю.
— И ты не женат и без девушки или типа того? — Девушка снова подняла стакан, чтобы отпить, затем продолжила: — Но ты ведь священник, да? Ты из тех, кто может?
— Мог бы, — сказал Тиллинхэст. — Со стороны церкви проблем бы не было. Но нет.
— Значит, ты совсем один в том доме.
Тиллинхэст кивнул, глядя поверх плеча девушки на другие полупустые столики в баре, на заднюю стену с висящей неиспользуемой доской для дротиков, на распашную дверь в туалет. Он продолжал бросать короткие взгляды на лицо Сары. Он не мог смотреть дольше секунды-двух за раз, почти как на яркий свет. Он взглянул на неё сейчас. Она улыбалась, и даже когда не улыбалась, в очертаниях её лица была лёгкость, приподнятость щёк, которые всё равно казались улыбкой. Её лицо раскраснелось. Она выглядела расслабленной и счастливой. Мог ли он задать ей вопрос?
— Какая твоя мать? — спросил он.
— Моя мать? — Девушка задумалась. — Я думаю, она очень странная. Когда я была маленькой, я не знала, но теперь я думаю, что она очень странная женщина.
— В каком смысле?
Сара посмотрела на потолок бара, который был очень тёмным, и с которого свисали светильники с жестяными абажурами. — Не знаю, наверное, она очень холодная. Не жестокая, не злая и не небрежная или что-то. Она всегда давала мне всё необходимое. Но просто не очень заинтересованная, наверное. Она не много со мной говорила. У меня была задержка развития, когда я пошла в школу, и я думаю, это потому, что она никогда со мной не разговаривала, когда мы были одни дома. Но я наверстала, так что всё было нормально. Она тоже часто болела. Когда я стала старше, я начала думать, не было ли это какой-то… — Здесь она замолчала, подыскивая слово, глядя на Тиллинхэста так, будто правильный термин мог бы прийти от него. — Гинекологической проблемой. Потому что это приходило и уходило регулярно. Может, каждые два месяца. Но я не знаю.
Напитки были допиты. Тиллинхэст вернулся к стойке. Он начинал чувствовать это. Его плечи опустились, и он даже не знал, что они были напряжены. Как долго они были такими? Как долго до того, как они снова напрягутся?
Когда он вернулся за стол, он продолжил нить разговора. — На что была похожа её болезнь?
Сара пожала плечами. — Трудно сказать. Она не говорила об этом. Но она становилась серой и очень уставала, начинала выглядеть очень плохо, понимаешь? И я думаю, возможно, она испытывала боль. Головные боли или боли в спине, что-то такое. И рвота. Она могла лежать три-четыре дня, а потом снова становилась нормальной. Казалось, я ничего не могла сделать, чтобы помочь ей, и я не помню, чтобы она когда-нибудь ходила к врачу или что-то в этом роде. Теперь, когда я тебе это рассказываю, я думаю, может, она была просто сумасшедшей. Типа, может, это было психическое расстройство.
Тиллинхэст кивнул. — А твой отец? — спросил он. Он видел свидетельство о рождении, пустую графу напротив имени Лины.
— Не знаю его, — сказала девушка. — Не знаю, кто он. Я не уверена, что мама знает, кто он. Она никогда ничего о нём не рассказывала.
Тиллинхэст отпил ещё немного. Бокал был очень холодным и мокрым от конденсата. — И был ли у неё когда-нибудь спутник или что-то подобное? — Зачем он это спрашивал? Зачем ему хотеть знать?
— Ты имеешь в виду парня?
Тиллинхэст кивнул.
— Нет, — сказала Сара. — У неё даже друзей не было, я думаю. — Она замолчала, и на её лице появилось странное выражение. — Я пытаюсь понять, стоит ли мне… — Она замолчала. — Я нашла кое-какие вещи, — наконец сказала Сара. — Такую, типа, коробку с вещами. Там было много всего. И всё это казалось… — Она снова замолчала. — Я не уверена в этом, ладно, я как бы думаю вслух, и я чувствую, что, знаешь, немного делаю поспешные выводы. Но всё это были очень личные вещи. Вроде запонок, колец, часов и всего такого. И всё это было — — Она снова замолчала. — Большая часть, почти всё, казалось мужским. То есть, это были мужские вещи. Так что я не знаю, что это значит. Но там были обручальные кольца. Вещи, которые люди не стали бы… типа, вещи, которые стараются не потерять. И мама собрала всё это, и я не знаю, откуда всё взялось. Я не знаю, что случилось с теми парнями. И там было… несколько из них… — она замолкла.
— Да? — подтолкнул Тиллинхэст.
— Ничего, — сказала Сара. — Я забыла. Забыла, что хотела сказать.
Её глаза блестели, щёки раскраснелись. Она тяжело выдохнула, будто бежала. — Хорошо, — сказал Тиллинхэст. — Хорошо.
Сара закрыла глаза и покачала головой. Она, казалось, собралась с мыслями. — Другие друзья, другие друзья, — сказала она. — Мама как бы знала одну женщину, с которой работала в супермаркете, но это всё. Это точно похоже на какую-то психологическую проблему, да? Разве у всех не бывает друзей? — Она замолчала. — Может, нет. Я не знаю, есть ли они у меня, на самом деле.
— У тебя нет друзей?
— Не совсем. Я знала нескольких человек в школе, но мы не виделись с тех пор, как закончили. Не думаю, что я кому-то нравилась. Наверное, я была довольно странной. Знаешь, для других детей. Я, наверное, не помогала себе. У тебя есть друзья?
Воспоминание о горящем доме Конвея, мерцающий свет, запах дыма в холодном воздухе хлынули в сознание Тиллинхэста так сильно, что на мгновение ослепили его. — В последнее время нет, — сказал он. — У меня был хороший друг в молодости. Но меня долго не было, и с тех пор как я вернулся, я не так много общаюсь с людьми.
Сара кивнула. — Значит, ты меня не убил и всё такое?
Тиллинхэст как раз собирался сделать глоток из стакана. От неожиданности он поперхнулся, и алкоголь обжёг горло. Он подавил кашель, заставил себя снова проглотить, сжав глаза от усилия. Когда он снова заговорил, голос был хриплым. — Прости?
Сара рассмеялась. — Такого не случается в реальной жизни, да? Я имею в виду, я у тебя уже давно, и происходит много странного. Когда я проснулась сегодня, я думала об этом. Пыталась понять, что всё это значит. Мне не больно или что-то, и ты привёл меня сюда, со всеми этими другими людьми, — тут она обвела рукой бар, — но это, блин, странно, да? Это очень странно.
— Наверное, это довольно странно, — сказал Тиллинхэст. — Я не знаю, что сказать тебе. Ты в безопасности и можешь уйти когда угодно.
— Как я попала к тебе? Ну, из гостиницы. Что случилось?
— Хозяйка позвонила мне, — сказал Тиллинхэст. — Она сказала, что нашла мой номер в твоей комнате, и, думаю, решила, что я член семьи из-за фамилии. Она сказала, что ты спрашивала меня. Так что она позвонила и сказала, что ты очень больна и что я должен приехать и забрать тебя. Она очень настаивала.
— Она сказала, что я тебя спрашивала?
— Да, — сказал Тиллинхэст.
— Я этого не помню, прости, — сказала Сара. — Но зачем тебе приезжать за мной? Зачем брать на себя такую ответственность за меня?
Тиллинхэст не мог ответить. Или, точнее, он не мог решить, говорить ли ей правду. — Мне было любопытно, — сказал он.
— Любопытно? — Её тон был настороженным.
— Она сказала, что тебя зовут Тиллинхэст, Сара Тиллинхэст. Я надеялся, полагаю, что ты можешь быть членом семьи, каким-то образом. Ты видела, что я теперь совсем один. Мои родители и братья с сёстрами давно умерли, у меня нет друзей. Я хотел узнать, связана ли ты со мной каким-то образом.
Сара кивнула. — Я могу это понять, наверное. Но ты сказал, что нет никакой возможности.
— Нет, — сказал он. — Это невозможно, я думаю. Я пытался придумать, как это могло бы быть, но сроки не сходятся. Всё слишком поздно. Или слишком рано. Но — — Его лицо горело, и в нём чувствовалась некая расслабленность. Он был пьян или на пути к этому. — Может быть, что-то всё же может быть, возможно. Ты можешь остаться со мной. Насколько пожелаешь, — сказал он с жаром. Он думал, что ему стоит перестать говорить, но он продолжал. — То есть, я был бы рад вести себя так, как будто существует какая-то связь, — сказал он. — Ты желанная гостья в моём доме.
— Это мило, — сказала Сара, и тень кажущегося недоумения промелькнула на её лице. — По крайней мере, я думаю, что это мило. — Её глаза сфокусировались — она смотрела на что-то позади него. — Это тот парень, — прошептала Сара. — Снаружи. Тот парень с кладбища.
Тиллинхэст повернулся на стуле. Себастьян, его длинные волосы мокрые и свисающие, стоял, прижавшись лицом к стеклянной витрине бара, прикрыв глаза ладонями, чтобы заглянуть внутрь. Иней на окнах и темнота снаружи не позволяли Тиллинхэсту понять, увидел ли его Себастьян.
— Допивай, — сказал он срочно, поворачиваясь к Саре. — Нам нужно уходить.
— Почему? — спросила Сара, поднимая стакан и осушая его.
Тиллинхэст сделал большой глоток, от которого защипало глаза, когда он проглотил. — Этот парень шатается возле дома. Спрашивает о тебе. Я бы предпочёл не сталкиваться с ним. Пойдём через чёрный ход.
— Куда мы пойдём? — сказала Сара, следуя за ним, когда он лавировал между столиками.
— Просто домой, — сказал Тиллинхэст.
Когда они вернулись в дом, Тиллинхэст зажёг свечи в гостиной и завёл часы. Свечи догорели почти до конца. Он пошёл на кухню за новыми. Он услышал, как Сара двигается, скрипят половицы под её ногами. Он вернулся в гостиную и увидел Сару, сидящую на диване, со старой коробкой из-под обуви на коленях. У него сердце ушло в пятки, его охватила тошнотворная смесь ужаса и стыда, которую он помнил с детства, когда его заставали за чем-то родители. Удостоверения личности. Свидетельства о рождении и паспорта, и водительские права, которые он последовательно использовал, чтобы объяснить себя, своё постоянное присутствие. Что он мог сказать ей? Что это старые семейные вещи? Что он очень похож на своего отца, деда? Тиллинхэсту захотелось броситься к ней и выхватить коробку, но он остался на месте в дверях. — Где ты это нашла? — спросил он.
— Вон в том ящике, — сказала Сара. В её речи появилась лёгкая невнятность. Она перебирала вещи в коробке, листы пожелтевшей бумаги, маленькие сшитые книжечки.
— Ты рылась в моих вещах, — сказал Тиллинхэст.
Сара пожала плечами. Не поднимая глаз от коробки, она сказала: — Ты солгал.
— Прости?
Она сунула руку в карман джинсов и достала что-то. Оно блеснуло в свете свечи. Она протянула ему. Тиллинхэст не сразу понял, что это. Он приблизился и протянул руку, и Сара уронила предмет ему в ладонь. Он узнал прикосновение, тяжесть, форму. — Мои часы, — сказал он. Прошло так много времени с тех пор, как он держал их, но они, казалось, идеально ложились в ладонь, почти сразу согреваясь там. Когда он думал о своей жизни, он думал об одной нити, протянутой через целый континент — о чём-то настолько тонком, размотанном на таком огромном расстоянии, что утверждать какую-либо преемственность по всей её длине, говорить, что один конец осмысленно связан с другим, казалось абсурдом. Но часы! Это было похоже на то, как если бы он сжимал себя вместе, как будто на мгновение он мог почувствовать, что тот молодой человек, которым он когда-то был, и то существо, которым он стал сейчас, могли быть одним целым.
— Это было в коробке, — сказала Сара. — Со всеми мелкими вещами. Кольцами и прочим. У мамы это было.
Тиллинхэст повертел их в руке, рассматривая гравировку на задней крышке.
— Извини, — сказала она. — Я сломала их. Я не хотела. — Она снова посмотрела в коробку. — Это всё ты, — сказала Сара. Она подняла паспорт в бумажной обложке. — Разные имена, но твоя фотография.
— Да, — сказал Тиллинхэст. — Это всё я.
— В этом сказано, что ты родился в 1950, — сказала она. — А в этом — что ты родился в 1925, и тебя зовут Тейт Лиланд.
— Да, — сказал Тиллинхэст. — У меня их много.
— В этом свидетельстве о рождении, — сказала Сара, говоря медленно, потому что она одновременно читала, поднося бумагу близко к лицу, — сказано, что ты родился в 1865. А в этом, — она подняла тонкий белый лист, — сказано, что ты родился в 1984 и тебя на самом деле зовут Джордж Сканлан.
— Да, — сказал он.
— Ты преступник? — спросила она.
— Не совсем, — сказал Тиллинхэст. Он был, конечно, но, возможно, не в том смысле, который она имела в виду.
— Где ты взял всё это? — спросила она.
Тиллинхэст откинул голову назад и посмотрел на пожелтевший потолок, на трещину, идущую от края лепной розетки к углу у окна. — Большинство я купил у фальшивомонетчиков. Пару я сделал сам, но я не очень хорош в этом. А теперь они стали более совершенными, так что я не думаю, что смогу делать это и дальше.
Сара закрыла глаза и кивнула про себя. Её руки держали коробку на коленях. — Зачем они тебе? Зачем тебе старые? Зачем тебе что-то, где сказано, что ты родился в 1865?
— Они помогают мне ориентироваться в мире, — сказал он.
— Это не совсем ответ, — сказала Сара.
— Нет, наверное, нет, — признал Тиллинхэст. Он попытался снова. — У меня очень необычный образ жизни.
— Необычный образ жизни, — повторила Сара.
— Да, — сказал Тиллинхэст.
— И сколько тебе лет на самом деле? Ты не можешь быть таким старым.
— Я старше, чем выгляжу, — снова сказал он. Ему казалось, что он говорит это постоянно. Разговор истощал его; ему приходилось подавлять сильное желание просто рассказать девушке всё. Было бы замечательно, думал он, признаться во всём, выложить всё начистоту и позволить кому-то ещё участвовать в управлении этим. Целая жизнь тайн, тающих на глазах. Иногда, когда он писал своё признание, он испытывал крошечный вкус того огромного облегчения, которое, он знал, получит, если изольёт всё перед Сарой, позволит этому просто вытечь из него. С другой стороны, она определённо уйдёт, если он расскажет ей всё. И всё же это должно будет когда-нибудь выйти наружу. Это был настоящий баланс, которого он пытался достичь; он не должен вводить её в заблуждение и должен стараться не напугать её до бегства.
Он сел рядом с Сарой на диван. Они не касались друг друга, но были очень близко. Между их плечами был зазор примерно в три дюйма. Она всё ещё была теплее, чем он, он чувствовал это. Когда она вдыхала и выдыхала, диван под ними шевелился. Он чувствовал её запах. Теперь не было мыла, духов или стирального порошка. Только запах её тела, в котором всё ещё сохранялся животный запах других людей, но был и намёк на тот аромат, который он связывал с Линой, похожий на запах лесной подстилки. Возможно, он исходил от его собственного тела, а не от неё вовсе. Или, возможно, он просто воображал это.
Сара переложила коробку из-под обуви на коленях. Тиллинхэст мог заглянуть внутрь и увидел переплетение бумаг, некоторые пожелтевшие и хрупкие от времени, некоторые порванные. Он мельком увидел среди них фотографии, изображение за изображением его собственного лица. Одно и то же выражение на каждой, одна и та же причёска. На нескольких он носил очки, он помнил, но это было самое большое разнообразие. Некоторые фотографии были чёрно-белыми, а некоторые цветными. Сара провела кончиками пальцев по документам наверху коробки.
— Ты ведь правда очень странный, да? — спросила она. — Типа, ты что-то другое.
Тиллинхэст попытался сказать «да», но что-то застряло в горле, и слово было едва слышно. Он кивнул.
— И ты думаешь, я такая же каким-то образом?
Он снова посмотрел на потрескавшуюся лепную розетку, с которой свисала люстра. — Я думаю, да. Я надеялся, что ошибаюсь.
— А Лина? — спросила Сара. — Она тоже такая же?
Лицо Тиллинхэста горело. — Да, — сказал он.
— Как думаешь, поэтому она меня бросила? — спросила Сара.
Он не мог придумать, как ответить. Он пытался найти что-то, что нужно сказать, правильное, что успокоило бы её, приободрило, но при этом звучало бы достаточно правдиво, чтобы убедить её, чтобы она позволила себя убедить.
Он слишком долго молчал. Сара продолжила: — Ты тоже уйдёшь? — спросила она.
На этот раз он заговорил быстро: — Нет, — сказал он. — И тебе тоже не нужно уходить. Ты можешь остаться со мной столько, сколько захочешь.
Сара пошевелилась на диване, наклоняясь к Тиллинхэсту, прислонившись щекой к его плечу. Сначала она была осторожна, затем оперлась на него по-настоящему, позволяя своему весу прижать их друг к другу. Тиллинхэст окаменел и застыл. Что это? Он чувствовал, как лицо Сары вдавливается в его плечо сквозь ткань рубашки. Она шевелилась, когда дышала. В её щеке было тепло, но лишь немного. Она была не такой холодной, как он, но, возможно, прохладнее других людей. Ему было так трудно определить. У него было так мало для сравнения. Он чувствовал запах её дыхания, в котором чувствовался алкоголь, который они пили в баре. Он чувствовал запах её волос, тот растительный запах, запах Лины, его собственный запах. Он становился сильнее. Тиллинхэст освободил правую руку и медленно поднял её, обнимая Сару за спину. Он позволил своей руке прижаться к её руке с другой стороны, осторожное, одностороннее объятие.
Когда Сара заснула, он отнёс её наверх и уложил в кровать. Сквозняк, пробегавший по дому, донёс до его ноздрей запах топлива из канистр. Возможно, они ему и не понадобятся. Возможно, он и Сара смогут остаться в доме вместе, и ему не нужно будет уходить. Прежде чем эти мысли стали слишком шумными, он вернулся в кабинет.
Глава двадцать вторая
Тиллинхэст достал список из ящика стола и написал.
На следующей строке Тиллинхэст написал:
На следующей строке:
Он убрал бумаги и пошёл в гостиную отдохнуть. Ночью Саре снова стало хуже. Он слышал, как она ворочается в кровати. Он часто проверял её. Дыхание стало тяжёлым. Кожа потеряла цвет. Он подключил ещё один пакет к её канюле, но через несколько часов ей не стало лучше. Тиллинхэст видел, как выгибается и изгибается её спина, будто что-то в позвоночнике пытается прорваться наружу. Он помнил, что это было за ощущение. Всё шло по нарастающей. Её бессознательное состояние не продлится долго. Затем она проснётся. Когда она проснётся, она будет голодна.
Он снова ввёл обезболивающее, и оно немного облегчило её состояние, но она всё ещё металась в кровати. Он спустился вниз, взял предпоследний пакет, достал перочинный нож из кабинета и вернулся в её комнату. Сара скулила. Тиллинхэст положил нож и пакет на тумбочку и обдумывал, как действовать дальше.
Подхватив её под мышки, он поднял Сару к себе на колени и прислонил к своей груди. Когда он потянул её вверх, Сара застонала, и Тиллинхэст чуть не остановился, чтобы узнать, чем он ей причинил боль. Он знал, однако, что ей было больно от всего, и что будет только хуже. Теперь её туловище было направлено вверх, а голова покоилась на его плече. Левой рукой Тиллинхэст взял пакет и перочинный нож. Он переложил пакет в другую руку и ножом отрезал верхний угол. Почти сразу он понял, что это была ошибка. Регулировать поток из углового отверстия будет очень трудно. Он устроит беспорядок. Но возвращаться было поздно. Ему придётся постараться изо всех сил.
Указательным и большим пальцами правой руки он зажал обрезанные края пакета, чтобы жидкость не выливалась. Он чувствовал её запах, но ему нужно было сохранять концентрацию. Другой рукой он взял Сару за подбородок и приоткрыл ей рот. Хотя она была без сознания и в основном расслаблена, в бездействующих мышцах её челюсти была ужасающая эластичность, которая казалась ему отвратительной. Глубоко вдохнув через рот, чтобы успокоиться и не быть сбитым с толку запахом жидкости в пакете, Тиллинхэст изменил хватку на голове Сары, чтобы удерживать её рот открытым. В другой руке у него был пакет. Постепенно — вот как нужно было действовать. Он не хотел, чтобы она захлебнулась.
Тиллинхэст сохранял хватку на обрезанных краях пакета и поднёс его близко к губам Сары, затем наклонил. Тонкая струйка жидкости вытекла. Он налил ей в рот, возможно, чайную ложку. Он выпрямил пакет, чтобы остановить поток, и подождал. Сначала ничего. Затем раздался хрип, и на секунду он испугался, что она вдохнёт жидкость. Затем она проглотила, и проглотила снова.
Он подождал, затем налил ещё одну чайную ложку. Сара проглотила почти сразу. Когда он снова наклонил пакет, руки Сары поднялись, чтобы схватить его. С закрытыми глазами и расслабленным лицом Сара держала пакет и прикладывалась ртом к обрезанному краю. Тиллинхэст поддерживал его рукой, но в этом больше не было необходимости — Сара делала это сама.
После этого Тиллинхэст подержал её ещё немного, пока не убедился, что она всё проглотила и вряд ли её вырвет. Затем он снова уложил её, положил подушку под голову и натянул одеяло до подбородка. На щеках появился слабый розовый румянец; дыхание входило и выходило легко. Он собрал мусор с тумбочки и отнёс вниз, где положил в кухонную печь.
В окно пробивались первые лучи рассвета. Тиллинхэст вернулся в кабинет работать над своим признанием.
Тиллинхэст прижал ладонь к написанному. Он не мог продолжать, не сейчас. Ему нужно было отдохнуть. Он видел следующую часть, надвигающуюся впереди, что-то движущееся во тьме. Она ужасала его. Он положил ручку, перевернул страницы. Он вышел в гостиную и лёг на диван, закрывая глаза и слушая ровное тиканье часов.
Позже в тот же день Тиллинхэст услышал, как Сара ворочается в спальне наверху. Он взял последний пакет из раковины и отнёс его наверх. На этот раз он использовал перочинный нож, чтобы отрезать один из отрезков пластиковой трубки, встроенной в пакет. Это создало меньшее и более контролируемое отверстие. Сара быстрее поняла, что делать, и смогла поглощать жидкость более или менее самостоятельно, хотя всё ещё была без сознания.
После этого Тиллинхэст вытер ей лицо тряпкой. Вся кровь ушла. Кровь сделала её лучше. Питьё крови сработало лучше, чем переливание крови, а переливание крови сработало лучше, чем антибиотики и обезболивающие. Сара знала, что нужно пить кровь — сам акт питья приблизил её к поверхности. Он встал с кресла и пересёк комнату, чтобы посмотреть на неё. Он снова подумал о канистрах в коридоре внизу. Наступил ли этот момент? Он представил, каково было бы облить её, облить их обоих. Должен ли он это сделать? Если она была похожа на него, то, возможно, им обоим следует исчезнуть из этого мира.
Он не мог думать об этом. У него подступила тошнота. И чувство насилия, как зуд в пальцах. Когда Тиллинхэст попадал в неприятности, что случалось несколько раз за эти годы, он поначалу обнаруживал, что защищаться — как рефлекс. Как то, как глаза закрываются в ответ на внезапное движение, это происходило без усилий. Но он подавил эту сторону себя, и в последнее время, сталкиваясь с насилием, он позволял ему случаться. Он даже приветствовал его, потому что это было поучительно. Так же, как он тренировался с ножом, он позволял вещам случаться с ним со всё возрастающим спокойствием. И если его повреждали, тем лучше. Урок можно было продлить, пока он чувствовал рану. Но сейчас было по-другому. Хотя он выживал благодаря фантазиям о собственном уничтожении, Сара не должна пострадать. А это означало, что он должен пойти и добыть кого-нибудь для неё.
Но не будет ли это само по себе вредом? Убийство не даётся бесплатно. Это не может быть так. Должен быть какой-то баланс. В детстве он думал, что это должно менять человека. На уровне души или даже на уровне тела должна быть какая-то обратная трансфигурация, отмечающая время до насилия и после него. И он заставит Сару переступить порог. Она не сможет вернуться в мир, если он возьмёт кого-то для неё. Сейчас она парит между двумя мирами, между тёплым, живым миром и его миром, который неподвижен, тих и никогда не меняется. Возможно, крови в пакетах достаточно, и вред уже причинён. И в любом случае, что ещё он мог сделать? Он должен заботиться о ней. Он должен дать ей то, что ей нужно.
Что Лина думала об этой девушке, думал он, глядя, как она спит. В ней было что-то от Лины, безусловно. Тёмные глаза, хрипловатость голоса — это было от Лины, и что-то в её движениях, интонациях. Что бы Лина думала о чём-либо? Он понятия не имел. Он недостаточно знал Лину, чтобы предсказывать её реакции или даже сказать, есть ли у неё вообще какие-либо реакции. О чём она думала? Он понятия не имел. Его отношения с ней, если это можно так назвать, были в основном воображаемыми. Его реальное знание о ней было настолько ограниченным, и он думал о ней, вызывал её в своём воображении так часто, что теперь она, должно быть, была его творением не меньше, чем самой собой. Как пластинка, которую проигрывали слишком часто, бороздки должны деформироваться, звук искажаться.
Наступила ночь, дыхание Сары стало тяжелее, она чаще стонала и ворочалась в кровати. Тиллинхэсту пришлось поправлять одеяло. Ей становилось хуже. Ему нужно будет скоро принять решение.
Тиллинхэст поднял руку Сары, лежавшую на одеяле. Теперь она была расслаблена, не двигалась, хотя в дыхании слышался скрежещущий звук. Он держал её руку. Она остыла, но всё ещё была теплее его собственной. Руки Лины были такими холодными, как воздух.
Когда Тиллинхэст был мальчиком, его учили, что Бог создал все вещи, но некоторые были избранными, некоторые — падшими. Избранные любимы Богом и предназначены для рая. Падшие — нет. На земле нельзя знать, кто ты, говорил его отец, но есть признаки, маленькие подсказки. И в любом случае, упорядоченный мир разворачивается так, как должно, в соответствии с волей Бога. Много для маленького мальчика, но он впитал это, и это утешало его долгое время. До смерти матери, до дней с Линой, до эксгумаций на кладбище, до утра, когда господин Браун пришёл в дом искать его, и всех времен после этого, всех людей после этого, так много, что он начинал терять счёт.
Если мир разворачивался по плану Бога, и если всё было частью Божьего творения, то что такое существо, как Тиллинхэст, делало в нём? Зачем хищник вроде него был выпущен в сад? Он не знал. Почему должен появиться другой? Он не знал. Он прижал тыльную сторону её руки к своему лицу. Возможно, для неё было лучше уйти сейчас, до того как будет причинён реальный вред. Ему становилось дурно, от этого жгло глаза, но он был приучен игнорировать такие вещи. Тиллинхэст опустил её руку обратно на одеяло и вышел из комнаты, чтобы спуститься вниз.
Глава двадцать третья
Его снова прервали шаги по гравию на подъездной дорожке снаружи. Тиллинхэст пригнулся. Хотя тот, кто был там, не мог видеть его сквозь матовые стёкла входной двери, он не мог быть уверен, что его силуэт не проецируется там. Шаги были неровными и казались нерешительными. Ему хотелось увидеть, кто приближается, но он не осмеливался пошевелиться, чтобы не выдать, что он прячется в коридоре, в нескольких шагах от двери.
Фигура остановилась на гравии перед каменным порогом. Наступила тишина, затем странный, глухой удар по двери. Они что-то бросили — Тиллинхэст увидел намёк на форму, когда предмет ударился о стекло. Снова тишина, затем человек снаружи развернулся и пошёл обратно по дорожке. Тиллинхэст ждал, пока шаги не стихли, затем двинулся, всё ещё пригнувшись, к входной двери. Как можно тише он отодвинул задвижку и открыл дверь ровно настолько, чтобы выглянуть.
Он почти скрылся за поворотом дорожки, но Тиллинхэст всё равно узнал его: Себастьян, его чёрное пальто развевается на ветру, волосы свисают по спине. Когда он исчез, Тиллинхэст посмотрел на предмет на половике. Это была газета. Он осторожно поднял её — возможно, она была обёрнута вокруг какого-то предмета. Тиллинхэст развернул газету, и что-то выпало на землю. Это была визитная карточка, напечатанная на гладком белом картоне. Он поднял её и прочитал.
Газета, как он теперь увидел, была сложена так, чтобы показывать другую внешнюю страницу, не ту, что предполагалась при печати. Он разгладил её на кухонном столе. Статья о местном конгресмене, пойманном за употреблением запрещённого наркотика. Вероятно, конец его карьеры. Внизу страницы — маленькая заметка о пожаре в гостинице. Всё это ничего не значило. Тиллинхэст перевернул газету.
На другой стороне были три фотографии, занимавшие большую часть страницы. Самая большая показывала переулок между двумя старыми кирпичными зданиями. Была ночь, но переулок освещался переносными прожекторами, установленными у входа, едва видимыми у нижней границы снимка. Прожекторы освещали падающий дождь и блики на маслянистых лужах на мостовой. Дальше по переулку, за большим металлическим мусорным контейнером на колёсах, стояла пластиковая палатка-купол, огороженная полицейской жёлтой лентой. Тиллинхэст прочитал заголовок:
Тиллинхэст рассмотрел две другие фотографии. Одна была портретной и изображала молодого человека. Его черты были крупными и выразительными: сильный подбородок, длинный нос, тяжёлая бровь, над которой свисала тень от лихой пряди волос. Он был в костюме и галстуке. Рядом — фотография мужчины и женщины, стоящих перед полицейским управлением Провиденса. Женщина была в длинном бежевом плаще, мужчина — в мятом костюме. Они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Тиллинхэст прочитал подписи:
Тиллинхэст прочитал статью под фотографиями.
Тиллинхэст сложил газету и отнёс её в кабинет. Он открыл ящик, где лежали исписанные листы его списка и признания. Он вынул их, затем засунул руку вглубь ящика и пошарил. Он достал зуб и осмотрел его. Он был белым, выглядел здоровым, за исключением пломбы. Он вспомнил, как выковыривал его из сжатого кулака Сары, когда она впервые появилась в доме. Он также вспомнил чёрную жидкость, которую она вырвала в гостиничном номере. Она была липкой. В ней были редкие волокнистые комки, некоторые почти похожие на волосы.
Он положил зуб обратно в ящик, затем положил туда же газету и визитку. Признание и список он положил сверху, чтобы человек, открывший ящик и заглянувший внутрь, увидел их в первую очередь. Его тело было холодным и неустойчивым. Ему казалось, что он слышит, как зуб вибрирует в ящике стола, твёрдая маленькая бусина эмали, стучащая о дерево и бумагу. Было уже поздно. Было поздно ещё до того, как он увидел её, возможно. Были ли они любовниками? Он пытался причинить ей вред? Конечно, подумал он, она, должно быть, была его спутницей в ресторане. Она, должно быть, была одержима этим; никто не стал бы заманивать кого-то в переулок таким образом. Как опасно. Ей повезло, что она была здесь чужой, что у них не было способа её найти.
Но она уже сделала это, без него. Он не создавал её. Что-то другое создало. И это было внутри неё даже сейчас, меняя её. Слишком поздно останавливать. Теперь они были связаны. Только чувство, но тяжёлое и плотное. Оно сидело у него в груди, оно росло неделями, возможно, дольше. Возможно, оно развивалось всё это время, готовя его, хотя он не знал этого, к её приходу. И теперь оно было таким большим и плотным, что для чего-либо ещё почти не оставалось места. Это чувство было подобно мицелию внутри древесного ствола: снаружи он выглядел как всегда, но внутри он был захвачен и преобразован, связан с другими вещами вне себя, соединён с ними. Это причиняло ему боль, иногда, когда он смотрел на неё или когда делал слишком глубокий вдох.
Его руки дрожали, когда он доставал карту, на которой чёрным фломастером были отмечены места. Строительную площадку он уже перечеркнул. Он пробежал взглядом по другим: туристическая тропа, петляющая близко к дороге, плохо освещённые городские районы с редким ночным пешеходным движением, кемпинги. Он прижал палец к месту, отмеченному у побережья: трейлерный парк. Он поедет туда. В это время года там будет тихо, но не заброшено. В основном постоянные жители, летний трафик ушёл. Он сможет найти кого-то.
Он проведал Сару перед уходом, и она выглядела нормально. Бледная, неподвижная, на лице блестело что-то вроде пота, но дыхание было достаточно лёгким. Он спустился вниз, надел плащ. Достал сумку с инструментами. Зашнуровал ботинки. Затем вышел на улицу и сел в машину.
Было темно, но ещё не поздно. Его будет почти невозможно заметить в трейлерном парке, если он будет держаться в тени, но люди всё ещё будут двигаться — возвращаться с поручений или прогулок, идти к душевым и туалетным блокам в центре. Он сможет взять кого-то.
Это казалось долгим путём, особенно по проселочным дорогам, которые выбрал Тиллинхэст, но поездка заняла чуть более сорока минут. Он припарковался подальше от огней сторожки и от большинства камер наблюдения. Неважно, если одна его заснимет — он всё равно сменит номера. Тиллинхэст вышел из машины и обошёл багажник. Он достал шерстяной берет и надел его, достал молоток из сумки с инструментами и положил в карман. На этот раз он не будет надевать оранжевую жилетку, так что рукоятка не будет скрыта, но в темноте это почти не имело значения. Никто не посмотрит на него, никто не заметит бледную древесину. Он коснулся своей шеи, проверяя пластиковую вставку в воротничке. Её не было — он забыл вставить её обратно после их визита в бар.
Парковка была островком асфальта на поляне. Впереди она сужалась к шлагбауму, ведущему в сам парк, и была окаймлена редким лесом, который не дал бы укрытия днём, но сейчас был вполне хорош. Тиллинхэст скользнул в деревья.
Кого ему взять? Обычно он запрещал себе думать так. Он брал первого, кто попадался. Теперь, однако, он поймал себя на мысли, кто бы понравился Саре. Или не понравился, но что могло бы быть для неё проще.
Он хорошо помнил свой первый раз, второй. Имело ли это значение? Не совсем. Мужчина или женщина, гадал он. Он не мог сказать. Молодой или старый? Возможно, старше было бы лучше? Тиллинхэст оставался под деревьями и продвигался дальше в парк. Теперь он шёл вдоль задних стенок постоянных трейлеров. Все одной модели, они стояли на бетонных плитах параллельно. Некоторые были освещены изнутри, их жильцы заканчивали вечер. Через заднее окно одного он мельком увидел седую женщину, стоящую у плиты, а за ней — зелёного попугая на жёрдочке. Он продолжил путь дальше в парк. Здесь была секция для туристов с трейлерами, которые они буксируют за машинами. Между двумя зонами была полоса травы, а в центре, доступная по асфальтированным дорожкам, — душевые.
Парк был невелик, и теперь он видел край — ту зону, где трейлеры, в основном белые и слабо светящиеся в темноте, сходили на нет. Здесь три были с включённым светом, два без. Тиллинхэст пригнулся и стал ждать. Сначала из ближайшего к нему освещённого трейлера вышел мужчина, но он нёс ребёнка, маленькую девочку, на плече. Тиллинхэст пропустил их, и они ушли в сторону душевых. Затем из трейлера дальше по дорожке вышла женщина, постарше, одна, но только чтобы выпустить собаку на минутку, и она стояла на металлических ступеньках, свисающих с двери.
Всё было тихо. Отец и дочь вернулись из душа. Её волосы были мокрыми. Они вернулись внутрь и закрыли дверь. Тиллинхэст ждал. Вдоль дорожек и обратно к воротам огоньки в трейлерах начали гаснуть. Становилось темнее. Небо было облачным, звёзд не было. Одной рукой Тиллинхэст собирал с земли вокруг себя камешки и сучки. Он был всего в нескольких шагах от запечатанного асфальта парковочных мест и дорожек.
Наконец появился мужчина. У него были белые волосы и шаркающая походка. Он тяжело спустился по ступенькам своего трейлера, одной рукой держась за дверную раму. Он тоже направлялся в душ. Тиллинхэст позволил ему уйти — он вернётся.
Когда мужчина вернулся, от него пахло чистотой и сыростью. Тиллинхэст бросил пригоршни земли на асфальт, где маленькие камни и обломки веток подпрыгнули и загремели. Мужчина повернул голову, осмотрел деревья, затем повернулся обратно к своему трейлеру. Тиллинхэст бросил ещё одну пригоршню. Мужчина повернулся и сделал три шага к деревьям. Он наклонился вперёд, пытаясь разглядеть, откуда доносится шум. Теперь была только тишина, ничего не двигалось. Мужчина шмыгнул носом, затем развернулся, готовый вернуться в постель. Тиллинхэст встал, сократил расстояние между ними двумя большими быстрыми шагами и замахнулся молотком. Раздался тот странный, глухой звук, когда он ударил мужчину в нижнюю часть затылка. Тиллинхэст поймал его, когда он упал.
Тиллинхэст оттащил его обратно в деревья, затем опустился на землю и перевернул мужчину, чтобы увидеть его лицо. Он выглядел без сознания. Тиллинхэст слегка похлопал его по правой щеке, затем по левой тыльной стороной ладони. Ответа не было. Он взвалил мужчину на плечи и пошёл обратно к машине, держась деревьев. Когда он достиг края парковки, он подождал и понаблюдал. Всё было тихо. Шум и мерцающие огни телевизора доносились из сторожки, но шторы были задёрнуты. Тиллинхэст положил тело в машину.
На обратном пути он ехал слишком быстро. Обычно на этой стадии он чувствовал свой голод как магнетизм, притягивающий его к тому, кого он нёс. Теперь он этого больше не чувствовал. Он не был голоден, это было частью, но также и потому, что теперь всё было для Сары. Сара нуждалась в нём, Сара ждала. Он думал о том, как она может отреагировать, как он может объяснить ей, что она должна делать, сделает ли она это. Он слишком быстро влетел на поворот к дороге на Уксфорд и услышал, как мужчина перекатился в багажнике. После этого он сбавил скорость.
Когда Тиллинхэст прибыл в дом, он сначала вошёл без мужчины, повесил плащ, убрал молоток и сумку с инструментами и отпер дверь подвала. Затем он вернулся, взвалил тело на плечи и отнёс его вниз, положив на земляной пол в подвале, немного поодаль от траншеи, которую он вырыл неделями ранее, до того как встретил Сару, до того как кто-либо приходил в дом, чтобы побеспокоить его, до того как телефон начал звонить. На скуле мужчины была рана от удара о что-то во время поездки обратно. Тиллинхэст знал, что утром ему нужно будет проверить багажник на наличие крови. Он достал другой комплект номерных знаков из коробки в углу и поднялся наверх, чтобы сменить их. Затем он запер машину и пошёл за Сарой.
Она свернулась калачиком, одеяло сбилось к ногам. Дыхание было поверхностным и частым, лицо напряжённым от боли. Мышцы рук и ног сжимались и разжимались, пока он смотрел, и каждый выдох сопровождался тихим низким стоном. Он не мог ждать дольше. Он не мог поддерживать её другими средствами.
Тиллинхэст взял перочинный нож с тумбочки и сунул его в карман, затем поднял Сару и отнёс в подвал.
Глава двадцать четвёртая
Там, под домом, логистика была неясна. Он должен был положить Сару на пол. Она была почти без сознания. Тиллинхэст опустился на колени, чтобы поддержать её голову и не дать ей касаться земли. Что он думал случится в этот момент? Что у неё будет инстинкт, особое знание о том, что делать с мужчиной? Сара стонала и дёргалась. Её глаза были закрыты.
Тиллинхэст всмотрелся в темноту в мужчину. На нём были шлёпанцы в трейлерном парке, и они слетели где-то, возможно, в багажнике машины, возможно, во время прогулки по лесу. Его босые ноги были бледными и чистыми. На нём была длинная парка, которую Тиллинхэст расстегнул и снял. Под ней была только белая майка, оставляющая большую часть шеи и плеч открытыми, и пара выцветших шорт. Раздевать его не было нужды.
Тиллинхэст снова поднял Сару на руки и отнёс её к мужчине. Он уложил её на спину рядом с ним, с противоположной стороны от открытой могилы. Он не хотел, чтобы она случайно упала туда. Когда два тела были расположены таким образом, Тиллинхэст увидел, что Сара выглядит гораздо хуже, чем мужчина.
Он мог оставить их двоих здесь. Мужчина не был мёртв, но не проснётся. Со временем Сара разберётся. Её тело разберётся за неё. Но Тиллинхэст не хотел этого делать. Он чувствовал, что было бы жестоко оставлять её здесь одну. Она бы испугалась. Это могло бы принести больше вреда, чем пользы. Он должен помочь ей. Он наклонился и перекатил Сару к мужчине, поднимая её руку и кладя её ему на грудь. Возможно, контакта будет достаточно.
Он выпрямился и с волной тошноты понял, что они почти выглядят как обнимающиеся любовники. Скелетообразная, серая женщина, пожилой мужчина с одним заплывшим глазом. Сара не двигалась. Он снова встал на колени и, перегнувшись через Сару, провёл пальцем по крови на лице мужчины. Затем, осторожно, он прижал кончик пальца к губам Сары, наткнувшись на её сжатые зубы. Возможно, это сработает.
Он ждал. Сара не двигалась. Он поднял её руку и поднёс к лицу мужчины. Он слегка прижал её пальцы к крови там. Он отпустил её руку, и она бесполезно соскользнула вниз, на шею мужчины. Возможно, он поторопился. Он хотел избавить её от страданий, приведя мужчину к ней; он думал, что ждал так долго, как мог. Он боялся, что ждал слишком долго, но, возможно, ждал недостаточно, и она ещё не была готова, не была голодна.
Тиллинхэст встал на колени позади Сары, коленями упираясь в её спину. Он достал из кармана перочинный нож и раскрыл лезвие. Это был хороший нож. Он держал заточку и легко точился. Он использовал его, чтобы разрезать яблоко, данное Линой, чтобы затачивать перья и карандаши. Он использовал его, чтобы вскрывать людей. Перегнувшись через Сару, Тиллинхэст отвёл её руку от шеи мужчины. Указательным и средним пальцами он нащупал наружную яремную вену. Остриём перочинного ножа он надрезал её, открыв разрез около двух дюймов. Кровь начала течь немедленно, со скоростью, которая удивила и встревожила его. Он случайно уронил нож и не видел, куда он упал. Как он перешёл от этого к следующему шагу? До того, как мужчина истёк кровью?
Голова Сары откинулась на земляной пол. Тиллинхэст взял её, одной рукой сверху и одной снизу за шею, и прижал её лицо к ране. Он старался быть нежным, но льющаяся кровь приводила его в панику. Он толкал её, пока не почувствовал, что лицо Сары прижато к шее мужчины. Мгновение ничего не происходило.
Затем раздался звук, движение. Рука Сары сдвинулась по туловищу мужчины. Она тащила её, пальцы всё ещё неловко согнутые, вверх по майке мужчины, на грудь, до самой шеи. Она ухватилась за него. Тиллинхэст почувствовал такое огромное облегчение, что чуть не упал, и он опустился на землю позади Сары. Когда он смотрел, она придвинулась ближе к мужчине, притягивая себя к нему.
Тиллинхэсту было стыдно смотреть на неё. Он не должен был этого видеть; он не хотел. Так ли он выглядел, когда делал это? Нет, подумал он, он выглядел хуже. Более активным, более странным. Он отвернулся, к траншее с другой стороны, просто пятну более глубокой тьмы в тусклом подвале, и вверх, к двери. Который час? Было поздно или рано? Скоро ли наступит утро?
Лицо Сары было прижато между шеей и плечом мужчины. Тиллинхэст видел очертания её уха, щёку. Цвет уже возвращался. Она свернулась ближе к телу. Её руки держали плечи мужчины, одна нога была перекинута через его. Это не займёт много времени.
Он вернулся в дом и сел в кабинете. Он достал список из ящика. Он больше не хотел его хранить, но теперь ему нужно было отвлечься. И чем больше времени он проводил с Сарой, тем труднее было сохранять решимость оставить её. Это напомнит ему. Это было хорошим упражнением.
Тиллинхэст зажёг свечу, чтобы видеть, что пишет, и начал.
Зрение плыло. Он всё ещё думал о Саре и мужчине в подвале. Он продолжал представлять их, снова и снова. Хотел ли он вернуться туда? Нет. Чего он хотел? Был ли он голоден? Нет. Ещё не время.
На следующей строке он написал:
На следующей строке он написал:
На следующей:
Он уронил ручку, истощённый усилием. На сегодня достаточно. Воздух в кабинете казался душным и жарким. Впервые за много лет ему захотелось выпить или поплавать. Тиллинхэст встал и подошёл к окну. На горизонте был бледный свет, рассвет не за горами. Стоит ли ему проведать Сару? Нет, опасности нет, нет нужды. Если он спустится туда, это будет только для себя, а это вовсе не причина.
Ему хотелось прогуляться по лесу, но он не хотел оставлять Сару одну в доме, когда она закончит. Возможно, она испугается и ей понадобится поддержка. Возможно, она почувствует себя прекрасно и захочет чего-то ещё. Чтобы ни случилось, он будет ждать её и будет готов сделать это, когда она попросит. Он вышел в коридор и ходил взад-вперёд, проходя мимо низкой двери в подвал. Утренний свет становился сильнее. Прошло слишком много времени? Он не знал, как долго это должно длиться.
Тиллинхэст снова подошёл к входной двери и сел на нижнюю ступеньку лестницы, локти на коленях. Он замер, даже перестал дышать, и прислушался. Он не слышал ничего. Он представил Сару, распростёртую на мужчине в подвале. Затем он представил, что он сам — тот мужчина в подвале. Он покачал головой, чтобы развеять мысль. Кто был этот мужчина? Тиллинхэст скоро узнает. Он уберёт всё за неё, разденет его, вымоет, завернёт во что-то, опустит в землю. Тиллинхэст осмотрит вещи в поисках улик о личности мужчины, а затем сожжёт их в печи внизу. Он не возражал против уборки, он привык к ней, она будет уставшей, это будет приятным делом, которое он сможет сделать для неё. И он узнает, кто этот мужчина, что заставит его чувствовать себя лучше, если он не будет слишком зацикливаться на деталях. Он сможет внести мужчину в список. Ещё одна его жертва. Он сможет взять на себя ответственность за него, что защитит Сару и что также, как он думал, развеет это плохое чувство. Это чувство было похоже на то, как если бы ты находился по другую сторону закрытой двери, слыша счастливые голоса внутри, но не в силах разобрать их слов.
Он не мог переключить свой ум на другое, он не мог отвлечься. Поэтому Тиллинхэст вернулся в кабинет и достал своё признание.
Глава двадцать пятая
Наступил назначенный день эксгумации. Конвей прислал мне письма, которые держали меня в курсе. Он навещал меня реже. Я думал, что это естественно — он, я полагал, был занят своей работой и дополнительным давлением, связанным с управлением тем, что он считал извращённой, опасной истерией. Теперь я думаю, что хотя всё это было правдой, его отдаление было также связано с тем, что его собственное здоровье к тому времени быстро ухудшалось.
Его последнее письмо, подтверждающее дату, время и место — баптистское кладбище, в следующую пятницу, в одиннадцать часов ночи — содержало деталь, которая была для меня весьма удивительной и ужасной. Я поражаюсь, что не заметил этого раньше, но до той последней записки Конвей ни разу не упоминал мне имя семьи, о которой шла речь. Если вы читали эти страницы, я уверен, вы поняли это задолго до меня. Тела, подлежащие эксгумации, принадлежали членам семьи Браун.
Эта деталь ничего не значила для Конвея. Он упомянул её небрежно. Мистер Браун и его соседи назначили время и не поддадутся на уговоры. Имя Браун, написанное чёрными чернилами Конвея, казалось мне выжженным на странице. Его края светились, мерцали. Моё сердце билось быстро, и меня накрыла волна тошноты.
Моей первой мыслью было, что я ни при каких обстоятельствах не могу присутствовать. Я не мог встретиться с Браунами. Я, и только тогда эта мысль пришла ко мне в такой нестираемой формулировке, осквернил их дочь. Я наслаждался этим и представлял, как сделаю это снова. Я начинал думать о том, чтобы причинить себе вред, чтобы не делать этого снова. Я не мог встретиться со стыдом или их гневом. Я боялся того, что может случиться со мной, и был парализован знанием, что, что бы это ни было, я, безусловно, заслужил это. Я заслужил в пять раз больше того, что они могли бы мне воздать. Но я был трусом, и я хотел пощадить себя.
Я придерживался этой позиции, возможно, три дня, но я не осмеливался заявить о себе, ответив на письмо Конвея. Поскольку он перестал так часто навещать меня, мы часто переписывались, иногда прося мальчика подождать, чтобы мы могли ответить на записки с обратной почтой. Моё молчание было поэтому заметным, и оно вскоре привело Конвея ко мне.
Я увидел, что он изменился: худой, бледный, тени под глазами. Однако я предположил, что это из-за стресса. Я не придал этому значения. Трусость момента пересилила трусость долгосрочную: глядя на друга, я не мог сказать ему, что не поддержу его. И поэтому я согласился присутствовать на эксгумациях, которые уже быстро приближались. Он знал, я думаю, что я намеревался отказаться, и я увидел боль на его лице. Я не мог причинить больше. В те дни я был тщеславен. Я остаюсь таковым, но природа моего тщеславия, я думаю, изменилась. В юности я хотел, чтобы люди хорошо думали обо мне. Теперь я не хочу, чтобы они думали обо мне вообще. Это старое тщеславие помешало мне спрятаться, требовало, чтобы я присутствовал, несмотря на мой страх.
Меня отвлекали и другие заботы. За неделю до этого меня вызвали к банкиру моего отца в Провиденс. Он сообщил мне, что стоимость имущества моего отца полностью исчерпана, и мне нужно найти новый источник дохода или продать часть недвижимости: дом или церковь. Я сказал ему, что обдумаю варианты и свяжусь с ним, как только решу, но по правде говоря, моё решение было принято до того, как я покинул его офис, чтобы вернуться домой в тот день: я откажусь от церкви и дома и покину Уксфорд. Чем больше я размышлял об этом решении, тем легче себя чувствовал. Я уеду в новое место, стану кем-то новым. Я освобожусь от тени отца, тени моего греха, моего страха перед мистером Брауном. Мои низменные инстинкты, теперь пробуждённые, казалось, доминировали в каждый мой момент, во сне и наяву. Возможно, думал я, если я уеду, я смогу освободиться от них, вести хорошую, чистую жизнь. Я никому не сказал, но был полон решимости.
В назначенный вечер я отправился в приёмную Конвея — она находилась между моим домом и кладбищем. Я оставил там лошадь, и мы пошли пешком к месту захоронения. Была весна, и хотя снег растаял, воздух всё ещё кусался. Конвей нёс фонарь, но его тусклый свет мало помогал. Лес был тёмным. Мы держались дороги как можно дольше, а когда дошли до места, шли почти вслепую через лес.
Сначала мы ничего не видели. Всё наше внимание требовалось, чтобы не споткнуться о неровную землю. Тропа, проходимая для повозок днём, ночью становилась коварной. Мы следовали за пятном света от фонаря вверх по склону. Через некоторое время мы увидели другие огни, мерцающие сквозь деревья. Были разожжены костры, было движение. Затем звук. Голоса, шаркающие шаги, звук, от которого мне стало холодно, который я сначала не мог идентифицировать, но который оказался лопатой, прорезающей влажную землю.
Мы подошли к воротам в низкой стене, окружающей кладбище, прошли через них и вышли на поляну. Я не знаю другого способа описать сцену, представшую перед нашими глазами: она была адской. Участок Браунов находился на дальнем краю. По обе стороны от маленькой группы надгробий, некоторые резных, некоторые просто полевые камни-маркеры, были разожжены костры. Их мерцающий свет освещал кладбище. Местные мужчины, закатав рукава до локтей, вскрывали гробы. Я увидел четыре траншеи.
Справа, между воротами и могилами, стояла группа мужчин, наблюдая за эксгумацией. Как только я их увидел, меня охватил ужасный страх, что один из них — мистер Браун. Я никогда не видел его раньше — что, возможно, должно было быть успокаивающим. Если я не могу узнать его, как он может узнать меня? Я изучал их силуэты, пытаясь определить, кто из них мог быть им.
Они повернулись при нашем приближении, и мне пришлось приложить усилия, чтобы не отшатнуться от удара, который, я был уверен, последует. Я узнал мэра; его белая борода светилась в темноте. Рядом с ним другой мужчина в длинном тёмном пальто, который оказался пастором баптистской церкви. Учитель местной школы стоял рядом с ним, а на краю — молодой человек по фамилии Глейзер, аккуратно одетый, который, как я узнал, был журналистом, присланным из Провиденса, чтобы записать происходящее.
Конвей представил меня тем, кого я не знал; мы обменялись рукопожатиями. Мэр назвал всё это «плохим делом», и раздались одобрительные хмыканья. Конвей и я заняли свои места среди них.
— Мистера Брауна здесь нет? — спросил я.
Конвей покачал головой. — Он не смог этого вынести. Он ждёт в таверне.
Я покачнулся от облегчения, и Конвей поймал меня за локоть. Он выглядел обеспокоенным, но ничего не сказал. Я вполне мог споткнуться о какую-нибудь неровность на земле, которую нельзя было увидеть при мерцающем свете костров. Я знал, однако, что моё облегчение не было полным. Я понял из его тона, что Конвей ожидал, возможно, что мы присоединимся к мистеру Брауну после, чтобы пересказать произошедшее.
Вокруг самой западной из вскрываемых могил произошло внезапное движение. Мужчины спрыгнули в вырытую ими яму; гроб был поднят и поставлен на дёрн рядом с ней. После этого гроб оставили неоткрытым, и команда, которая его раскапывала, разошлась и присоединилась к другим. Копка пошла быстрее, и вскоре остальные гробы также были извлечены и поставлены на землю.
Копка прекратилась, и воцарилась гнетущая тишина. Один из рабочих, по инстинкту или по предварительной договорённости, я так и не узнал, подошёл к нашей группе. Конвей шагнул вперёд, чтобы встретить его. Всё, что произойдёт, как я понял, будет решаться между ними двумя.
Они пожали руки, и я заметил, что земля с могилы на руке мужчины перешла на руку Конвея.
— Я должен спросить, — сказал Конвей голосом тихим, но не слабым, — в последний раз, чтобы вы отказались от этого начинания. Нет никакой связи между телами и болезнью Ричарда, или чьей-либо болезнью. Из этого не выйдет ничего хорошего. Может быть вред.
— Мы продолжим с вами или без вас, — сказал мужчина.
Конвей последовал за ним к первому гробу. Я пошёл тоже. Я был в ужасе, как редко до или после. Настолько велик был мой страх, что маленькие звуки на поляне, звуки сдвигающихся ботинок, мягкие шорохи из леса, окружавшего нас, треск дров в кострах, казались такими же громкими и роковыми, как выстрелы. Мои ботинки, казалось, прилипали к земле. Но я всё равно следовал.
Горожане, трудившиеся над эксгумацией могилы, столпились с одной стороны. Конвей, я и мужчина, выступавший их лидером, стояли с другой, позади нас — учитель, священник, мэр, молодой журналист Глейзер. Гроб, в центре нашей группы, показывал следы своего пребывания в земле. Древесина была пропитана водой и деформирована.
— Ну, давайте покончим с этим, — сказал Конвей.
Один из рабочих шагнул вперёд. В руках он держал короткий лом. Он нагнулся и вставил лом между крышкой и корпусом гроба, забивая его железным молотком. Он нажал на лом, и дерево застонало. Он повторил этот процесс в других местах вдоль шва. В конце концов гвозди вышли, и крышка сдвинулась. Она теперь была отделена от основания гроба, просто лежала там, скрывая тело внутри.
Мужчина прижал руку ко лбу, как бы собираясь с духом, затем бросил лом, схватил крышку и поднял её. Раздался своего рода коллективный крик, и толпа, как один человек, отшатнулась от гроба, как круги на пруду, когда в воду падает камень. Я отступил. Я сделал это по инстинкту. Я ещё не видел, что внутри, но мой страх был так велик, что сам факт открытия отбросил меня назад.
Конвей не отступил. Он шагнул вперёд и наклонился ближе, вглядываясь в то, что было в гробу, он сказал: — Миссис Браун похоронена восемь лет. Её останки высохшие, частично скелетированные. Её разложение соответствует тому, что я ожидаю от тела, пролежавшего так долго.
Конвей выпрямился и посмотрел на круг мужчин. — Прошу, подойдите и посмотрите сами. Она не причинит вам вреда.
Я заставил себя подойти ближе. Я не сводил глаз с надгробия.
Зрелище, представшее моим глазам, было не тем, чего я ожидал. Миссис Браун была одета в те же одежды, в которых её похоронили, хотя они выцвели и запачкались. Её волосы всё ещё были видны, как и часть кожи, хотя та, что осталась, высохла и разрушалась. Кое-где были видны кости черепа. Вид был не похож на выветренную древесину. Я не хотел бы прикасаться к ней, но мог смотреть на неё без ужаса.
— Это не она, — сказал рабочий, разговаривавший с Конвеем. Толпа издала одобрительные звуки. Как один, мы двинулись к следующему гробу.
Между ними, казалось, не было большой разницы. Конвей занял своё место у ног гроба. — Первая мисс Браун похоронена пять лет, — сказал он. Гроб был вскрыт; все отступили, хотя не так далеко, как от первого. Конвей снова приблизился, наклонившись, держа фонарь над трупом, чтобы лучше рассмотреть.
— Её тело похоже на тело миссис Браун, — сказал он. — Высохшее, частично скелетированное. Совершенно нормально.
Я взглянул на неё. Он говорил правду: она напоминала свою мать. Кожи было больше, больше цвета в волосах, возможно, больше в одежде. На её платье были тёмные пятна, включая одно, опоясывающее шею. Я предположил, что они были вызваны водой, просочившейся после захоронения.
— Не она, — снова сказал представитель. Мы все двинулись дальше.
Следующий гроб был в заметно лучшем состоянии, чем предыдущие два. Он не деформировался в земле, древесина казалась крепкой. Мужчина с ломом приблизился. Его работа теперь была быстрее, увереннее. Мы все привыкали к рутине. Я чувствовал, что овладел ситуацией — что я уже могу представить тело. Я чувствовал себя утешенным. Я знал, что увижу и как это на меня повлияет.
Эта уверенность покинула меня, когда крышка слетела с третьего гроба. Как один, мы все отшатнулись, зажимая рты руками, прижимая носовые платки к лицам. Из гроба исходил ужасный запах. Он был ошеломляющим. Запах был зловонным, но со странной сладостью, которая делала его ещё более неприятным. Он был настолько сильным, что хотя после первого вдоха я задержал дыхание, воспоминание о нём осталось настолько отчётливым, что у меня подступила тошнота. Я прижал рукав пальто к носу и рту и, когда почувствовал, что должен, делал самые маленькие вдохи только ртом. Мне казалось, что я чувствую его вкус.
Теперь я знаю, конечно, что в нём не было ничего особенного — если понимать под «особенным» необычное. Безусловно, он был ужасен, но так много вещей ужасны. За время моего пребывания в этом дышащем мире я смог наблюдать, что характерная черта жизни в том, что всё находится в постоянном разложении.
Я был не единственным. Круг вокруг гроба расширился. Мужчины позади меня застонали, когда запах достиг их.
Конвей оставался исключением. Он сохранял свою позицию у гроба. Его поза не выдавала признаков удивления или отвращения. Он выглядел так же, как и весь вечер. Не совсем расслабленным, но смирившимся. Наклон его плеч был печальным, усталым, не встревоженным или испуганным. Мужчина с ломом не открыл гроб; его крышка всё ещё лежала сверху. Он отступил за надгробие. Конвей сам наклонился и взялся за дерево обеими руками, поднимая крышку и кладя её на траву рядом с ящиком. Запах усилился. Я боролся, чтобы сохранить самообладание.
Конвей заглянул в гроб. — Вторая мисс Браун умерла полтора года назад, — сказал он. — Хотя её внешний вид может удивить некоторых из вас, это совершенно —
Его прервал крик одного из рабочих. — Это она! — сказал мужчина.
— Вовсе нет, — сказал Конвей, его голос всё ещё был спокоен, хотя он говорил громче, чем раньше.
— Она раздулась от этого! — снова закричал мужчина. — Это покрывает её губы!
Эти слова ничего не значили для меня. Я шагнул вперёд, чтобы взглянуть на труп.
Это было совершенно шокирующе. Лицо второй мисс Браун стало фиолетовым, почти чёрным. Её язык — тоже потемневший — торчал из открытого рта, и большое количество чёрной жидкости, блестящей, липкой, как сироп, воняющей смертью, вытекло изо рта и носа и пропитало воротник её платья. Одна рука была согнута, кисть прижата к боку гроба. Её живот был вздут, почти как если бы она ждала ребёнка. Я никогда не видел ничего подобного. В тот момент я поверил бы, что она бродит по ночам.
— Я понимаю, это сюрприз, джентльмены, — сказал Конвей, — но я уверяю вас —
Его голос был заглушён рёвом толпы. Другие, как и я, подошли заглянуть в гроб, и они вскрикивали от удивления, отвращения, новообретённой уверенности.
— Джентльмены, — сказал Конвей тоном, которого я никогда раньше не слышал, — подумайте, умоляю вас, о корове в вашем поле, как она раздувается, когда умирает! Подумайте о портящемся куске мяса, подумайте —
— Она бродит! — закричал один.
— Она питается! — закричал другой.
— Вовсе нет, джентльмены! — воскликнул Конвей. — Всё это совершенно естественно, если вы позволите мне, я могу продемонстрировать с помощью — Другой рёв прервал его.
— Это она! Давайте её!
— Сначала! — закричал представитель, привлекая внимание, поднимая кулак в воздух. — Сначала давайте сделаем последнюю.
Гул согласия. Круг перестроился вокруг последнего гроба, хотя в нём теперь был разрыв: никто не хотел стоять спиной ко второй мисс Браун. Мужчина с ломом подошёл к Конвею и передал ему инструмент. Он больше не будет касаться гробов.
— Третья мисс Браун похоронена год назад, — сказал Конвей. Осторожно, он сам вскрыл гроб ломом, сдвигая крышку. Толпа отшатнулась. Я смотрел на друга, чтобы увидеть его реакцию. К моему большому беспокойству, в его поведении было что-то иное. Вместо того чтобы наклониться и осмотреть содержимое гроба, он выпрямился и прижал руку ко рту. Он выглядел удивлённым. Удивлённым и озадаченным.
— Я не… — сказал он, — я не совсем знаю… — он замолчал. Я шагнул вперёд и увидел в гробу не что иное, как три полевых камня. Древесина была сухой и выглядела относительно чистой, камни большими и, я полагал, тяжёлыми. Конвей нагнулся и засунул руку в ящик. — Тела здесь нет, — сказал он.
Настроение толпы было озадаченным или даже скучающим. Раздались крики, что пора заняться второй мисс Браун. Никто не интересовался этой маленькой загадкой. Они были заворожены ужасным и упускали очевидное. Чтобы подготовиться к следующему, кто-то подбросил дров в ближайший из двух костров. Это вызвало внезапную вспышку света и искр, и при их свете, совершенно случайно, я разглядел надпись на последнем надгробии.
Читатель, вы, я уверен, уже знаете, что там было написано.
Внимание снова обратилось к телу второй мисс Браун. Был приготовлен длинный нож, такого типа, какой используется для разделки туш, и его вручили Конвею, который, без колебаний, со смиренной решимостью, взял его и подошёл к гробу. Мой друг снял пиджак и закатал рукава белой рубашки выше локтей. Ему было поручено извлечь сердце, лёгкие и печень для осмотра толпой. Конвей сделал надрез в брюшной полости, и тело издало странный звук, похожий на вздох. Это ещё больше разожгло толпу, хотя, как я теперь знаю, это было совершенно естественным явлением, вызванным выходом газов разложения.
Конвей извлёк органы из тела и поместил их, один за другим, на крышку гроба для осмотра. Внутри полости тела всё плавало в тёмной жидкости, которая при тусклом мерцающем свете костров была истолкована зрителями как живая кровь, ещё один признак того, что именно вторая мисс Браун распространяла чахотку среди них. Конвей пытался вразумить их, но всё было бесполезно. В угли костра были положены камни в качестве подготовки к сожжению извлечённых органов.
Мой друг, бледный, шатаясь, как будто он пил, подошёл ко мне и сказал, что наша работа на сегодня окончена. Его руки были тёмными от крови тела, и он попросил меня собрать и нести его пиджак. Оставалось только одно: мы должны пойти в таверну, чтобы встретиться с мистером Брауном и рассказать ему о произошедшем.
При упоминании его имени, я уверен, мой цвет стал таким же плохим, как у Конвея. Но к этому моменту я чувствовал себя настолько подавленным, что моя тревога притупилась. Также абсурдная мысль, и сбивающая с толку, утешила меня и в некоторой степени успокоила мои опасения по поводу встречи с мистером Брауном: к тому времени, когда я осквернил его дочь, она, по-видимому, была мертва уже несколько месяцев. Неужели я всё это вообразил? Эта возможность была так заманчива. И всё же гроб был пуст. Я не мог избавиться от этой мысли.
Мы молча пошли обратно к таверне. Ручей протекал у дороги, и когда мы дошли до него, Конвей подошёл к воде, чтобы умыться. Я поднял фонарь над ним. Он яростно тёр кожу предплечий, рук и пальцев, под ногтями. Он плеснул холодной водой в лицо. Верхняя часть его рубашки и жилета, а также волосы промокли. Когда он закончил, я подал ему пиджак, и мы продолжили путь по дороге. Звуки ночи, такие яркие и тревожные для меня раньше, теперь едва доходили до меня. Ноги Конвея волочились по земле. Никто из нас не говорил. Я чувствовал, что должен что-то сказать, попытаться утешить его, но я не мог придумать ничего подходящего.
Было уже за полночь, когда мы добрались до места. Я никогда не был внутри таверны и держался позади, ожидая, пока Конвей поведёт. Как будто это было совершенно естественно, он толкнул деревянную дверь. Жёлтый свет хлынул наружу, и это утешило меня после темноты кладбища и дороги. Я последовал за ним.
Мистер Браун был единственным посетителем. Хозяин таверны, который, очевидно, сидел с ним, встал при нашем приближении. Он сказал, что мы можем оставаться сколько угодно, и что мы должны погасить свечи, когда закончим, затем он удалился наверх, в свои комнаты.
Старше и меньше, чем я ожидал, мистер Браун был человеком скромной внешности. У него были белые волосы и белая борода. Перед ним стояла кружка с элем, которую он осушил, когда мы сели. Браун смотрел на меня без малейшего намёка на узнавание.
— Мой друг, преподобный Тиллинхэст, — сказал Конвей в качестве представления. — Он тоже присутствовал.
Браун кивнул, затем снова обратил внимание на Конвея. Несмотря на сиропообразную тупость, нахлынувшую на меня на кладбище, моё сердце билось быстро. Но расплаты не было. Мистер Браун не знал меня.
— Я не смог предотвратить это, — сказал Конвей мистеру Брауну.
Браун кивнул. — Они что-нибудь нашли?
Конвей вздохнул и прижал пятки ладоней к глазницам. — Они верят, что нашли, но я даю вам слово, что не было ничего необычного.
— Кого?
Конвей снова вздохнул. — Они надругались над телом второй мисс Браун.
Я ждал, что он упомянет пустой гроб Лины, но он так и не сделал этого. Я не уверен, почему — учитывая причину всего гротескного предприятия, кажется невероятным, что Конвей ничего не сказал об этом. Я могу только предположить, что он — как и толпа, которую мы оставили на кладбище, — был охвачен другим ужасом и не обратил внимания на пропавшее тело. Что касается меня, я слишком боялся мистера Брауна, чтобы рискнуть привлечь к себе внимание, сказав что-либо.
Браун кивнул. — Дай Бог, теперь у меня будет покой.
— Воистину, — сказал Конвей.
Браун поблагодарил его за помощь, затем надел пальто и покинул нас, выйдя в ночь. Конвей спросил, есть ли у меня деньги, и я протянул ему свой кошелёк. Оставив монеты на полке в дальнем конце комнаты, он достал бутылку спиртного и два стакана и налил каждому из нас. Это был первый из многих в тот вечер. Конвей осушил свой стакан и сказал: — После сегодняшней ночи я не более чем обычный мясник. Мне нужна новая профессия.
Я успокаивал его, конечно. Я сказал ему, что он сделал всё возможное, что произошедшее случилось бы независимо от его присутствия, и что, присутствуя, он, возможно, предотвратил больший вред. Всё это он отрицал. Конвей чувствовал, что он, возможно, оправдал или узаконил увечье. Он опасался, что подпитывал традицию, что могут произойти ещё эксгумации. Когда я заметил, что события вечера казались ужасным пережитком далёкого прошлого, Конвей ответил, что боится, что это скорее видение будущего. Мои попытки облегчить его вину были бесплодны. Он пил быстро, и я не мог за ним угнаться.
— Я знаю, как они должны выглядеть, но никто здесь не знает, — сказал он внезапно, после того как некоторое время сидел молча.
Я спросил, что он имеет в виду.
— Никто здесь не знает, как они выглядят, когда гниют, — сказал он. — И я могу представить, что это не имело бы смысла, если бы вы никогда этого не видели.
Вот что он имел в виду: он пытался объяснить на кладбище, что состояние второй мисс Браун было ожидаемым, но толпа не поверила ему. Я спросил, откуда он знает.
— Один из моих профессоров, — сказал он, его голос теперь был слабым и дрожащим. Он был совершенно пьян. — Он был на войне. Увлекался фотографией. У него была большая коллекция. Он часто показывал нам фотографии. Раны, ампутации. Люди из лагерей, худые, как скелеты. И тела, лежащие в полях. Как они раздувались, как кожа темнела. Но никто здесь не знает. Или не помнит. Или ему всё равно.
Конвей опрокинул остатки бутылки в свой стакан и проглотил, как горькое лекарство. Он немного закашлялся, и тогда я предположил, что алкоголь обжёг ему горло, что он проглотил неправильно.
— Люди думают, — сказал он, — что жизнь упорядочена. Или, может быть, не жизнь, но, возможно, тело. Они думают, что быть созданным по Его образу означает, что всё должно быть понятно. Но это не так. Природа ошибается. Я всё ещё чувствую запах тела той девушки на своих руках. — Спиртное было выпито, свечи догорали. Я взял правую руку Конвея в свои на мгновение. После долгого молчания мы ушли.
Он нетвёрдо стоял на ногах, поэтому я проводил его до приёмной. Когда я уходил, он схватил меня за руку, чтобы удержать. Взгляд его был полон отчаяния, и он сказал: — Что бы ни случилось, пообещай мне, что ты никогда не позволишь им выкопать меня, когда меня не станет.
Я пытался возразить, что он проживёт много лет, что это безумие пройдёт, что я могу потребовать того же от него, если он переживёт меня, но он не хотел слушать. Его выражение лица остановило меня.
— Дай мне слово, — сказал он.
Я дал.
Шум снизу, звериный визг, вывел его из себя. Тиллинхэст встал из-за стола и бросился к двери подвала. Что-то было не так. Звуки продолжались, теперь слова, голос, голос Сары, громкий, но бормочущий, бессвязный, с ритмичным качеством, без осознания. Какие это были слова?
Когда он вошёл в подвал, она стояла на ногах рядом с мужчиной. Её рот был открыт, и кровь мужчины пятнала её лицо, грудь, руки и руки до локтей. — Какого чёрта! — закричала она. — Какого чёрта! — Сара прижала руку ко лбу, и на коже остался красный отпечаток.
— Послушай, Сара, всё в порядке, — сказал Тиллинхэст, вытянув руки перед собой, ладонями вверх, как будто мог успокоить её.
Сара дико огляделась, встряхнула волосами, задвигала руками. Она перешагнула через тело мужчины и схватила лопату, которой Тиллинхэст копал могилу. — Не подходи ко мне, — сказала она. Она плакала. Её лицо скривилось, зубы были обнажены. — Не приближайся ко мне, — сказала она.
— Всё в порядке, — снова сказал Тиллинхэст.
Сара замахнулась на него лопатой, но стояла слишком далеко, и она не попала в него, хотя он почувствовал ветер от её движения на своих руках. Теперь она стояла между телом и могилой, лопата перед ней. Она заглянула в яму. — Что там? — закричала она.
— Сара, я могу всё объяснить.
— Что там? — снова спросила она. Она кивнула на углубление в земляном полу в северном углу. — Что это там?
— Я привёл его для тебя, я —
— Это то же самое, да? — сказала Сара. — Там полно их. Что ты наделал? В её голосе было странное качество, неясность, как статический шум на плохо настроенном радио. — Что — — сказала она запинаясь, и он знал, что последует дальше, хотя он отгонял это. — Что я наделала?
— Сара, — сказал он, — я сделал это для тебя. Я привёл его для тебя. Всё в порядке. Он шагнул к ней по инстинкту, и как только он это сделал, он понял, что это был просчёт. Сара отшатнулась от него, как от чего-то опасного, отвратительного. Он не справлялся, он не заботился о ней. Возможно, ему не следовало покидать подвал. Возможно, ему не следовало брать мужчину. Но тогда что бы с ней случилось?
Сара снова заговорила, шёпотом, как будто сама с собой, а не с ним. — Как это может происходить? — сказала она. — Как это может быть реальным?
Он шагнул вперёд, вытянув руки перед собой, подняв ладони, и Сара ударила его лопатой по лицу. Удар отбросил его. Он услышал тяжёлые шаги, когда Сара прошла мимо него.
Тиллинхэст встал так быстро, как мог, и последовал за ней, бросаясь вверх по лестнице и обратно в дом. Сара бежала к входной двери, волосы развевались за ней. Он видел кровь на её руках, грязь на подошвах её босых ног. — Сара, — крикнул он, — подожди, позволь мне объяснить.
Он был быстрее её и нагонял, но она была почти у двери. Тиллинхэст потянулся к ней, но дверь открывалась, и она была готова выскользнуть. Он наклонился вперёд, тянулся, тянулся, и затем схватил её, его пальцы сомкнулись вокруг её плеча. Он почувствовал, как она остановилась, и подумал:
Дверь с силой ударила Тиллинхэста в лицо. Он почувствовал хруст носа, глухой удар, когда деревянный край врезался в его лоб. Он почувствовал, как падает назад, а затем — только пустота.
Глава двадцать шестая
Когда Тиллинхэст пришёл в себя, её уже не было. Он не знал, сколько времени пробыл без сознания, но через окно входной двери он видел дневной свет. Часы, по крайней мере. Он лежал на полу в коридоре. Дверь была полуоткрыта, и лёгкий ветерок обдувал его. Голова раскалывалась, его тошнило. В правом плече была ужасная боль. Не двигая головой, он поднял руку и осторожно коснулся носа. Было больно, и чувствовалась какая-то больная мягкость. Неважно, скоро заживёт. Когда он убрал пальцы, он увидел, что они тёмные от крови. Он коснулся щеки и почувствовал припухлость, а также неровность — порез, возможно, рану. Кровь пропитала его рубашку — он чувствовал липкость и странную жёсткость воротничка. Кровь, кровь, источник всего этого безумия. Его собственная кровь не имела для него никакого значения. Он даже не чувствовал её запаха. Он поднёс руку к плечу и нашёл то, что Сара держала. Это был перочинный нож, который его отец дал ему, и теперь он был воткнут туда. Тиллинхэст стиснул зубы и вытащил его. На мгновение он не мог видеть, его зрение заслонил яркий свет. Он полежал на полу.
Тиллинхэст всё ещё держал нож. Он вытер его о брюки и закрыл одной рукой, прижимая лезвие к половицам. Затем сунул в карман. Он приподнялся. Движение вызвало головокружение, раскалывание головы, жжение в плече, зрение качнулось, а затем взорвалось светом. Он остановился, подождал, пока всё успокоится, затем встал на колени, затем поднялся. Комната, казалось, накренилась влево, и он схватился за буфет, чтобы удержать равновесие. Правая рука безвольно висела вдоль тела. Он знал, что не должен пытаться двигать ею.
— Сара? — позвал он, и звук причинил ему боль. Его голос звучал странно: тонко и выше обычного. В глазах жгло. Он потёр их. Правый глаз болел от прикосновения. — Сара! — снова позвал он, громче. Ему пришлось закрыть глаза, чтобы прислушаться. Ничего. Никакого звука. Даже скрипа оседающего дома. Она не могла уйти далеко, подумал он. Ей просто нужно было немного пространства, немного времени подумать. Она будет где-то там. Тиллинхэст пробирался по коридору, всё время окликая её. Ответа не было, движения не было. Часы в гостиной остановились. Кухонная печь погасла.
Он заглянул в подвал. Лопата была брошена в открытую могилу, и он видел её ручку, торчащую из траншеи. Мужчина лежал там, неподвижный, его кожа серой, широкие, тёмные раны на шее и груди. Сары там не было. Он поднялся по лестнице на верхний этаж. Подъём утомил его. Он заглянул в спальни. Её там не было. Но в детской, где она всё это время находилась, её сумка была на полу, её красный плащ висел на стуле, ботинки под ним, незавязанные, ждали. Она не уйдёт далеко, не так ли? Она не пойдёт в город без обуви, не одетая, грязная из подвала?
Тиллинхэст снял испачканную рубашку и надел свежую. Это было трудно сделать одной рукой, не слишком тревожа повреждённое плечо. Он не потерял много крови. Лицо всё ещё болело, но меньше. Скоро станет лучше. Он спустился на первый этаж, сильно опираясь на перила. Теперь он двигался лучше, он восстанавливался. Входная дверь всё ещё была приоткрыта, как она оставила её, и он выглянул на подъездную дорожку. На краю двери было что-то. Присмотревшись, Тиллинхэст увидел, что это мазок его собственной крови. Неважно. Он стёр его манжетой рубашки.
Он вышел на гравий дорожки. День был безоблачным. Хотя воздух был холодным, небо было ярким, и свет болел в глазах. Тиллинхэст поднял руку, чтобы заслонить их. — Сара? — позвал он. Он остановился и прислушался. Ветер дул сквозь деревья с шумом, похожим на журчащий ручей.
Она не выйдет на дорогу, где её могут увидеть люди, не так ли? Свет был таким ярким, что он не мог соображать. Ветер был таким громким, хруст гравия под ногами был таким оглушительным. Она не сделает этого, не так ли? Он прижал руки к глазам. В темноте он мог мыслить яснее. В чём была реальная опасность? Опасность в том, что она может встретить кого-то. И если она встретит кого-то, что может случиться? Она не причинит им вреда. Она в безопасности. Безопаснее, чем обычно. Она вся в крови, правда. Но они предположат, что с ней что-то случилось. Это первое, о чём подумает человек, не так ли? Так что всё будет хорошо. Нет, не хорошо. Не совсем хорошо. Хорошо на мгновение, а затем сложно. Они поймут, не так ли, что это не её кровь?
Он проверит задний сад. Возможно, она там. Возможно, ей просто нужно было подышать воздухом, и она там, в тени дуба, лежит на газоне. Он вернулся в дом и пошёл по коридору к задней двери. Он вышел на заднее крыльцо. Газон был чист. Он прищурился на дуб. Ничего. Ничего необычного, ничего странного. Как долго он был без сознания? Он не мог сказать. Солнце было низко, но не настолько. Который час был, когда Сара начала кричать из подвала? Когда он отнёс её туда? Как долго он писал? Он понятия не имел. Казалось, днём. Поздним днём?
Тиллинхэст спустился по лестнице и вышел на лужайку. Он огляделся, посмотрел на деревья и низкие кустарники, окаймляющие сад. Никаких следов её. Никаких следов чего-либо. Где она? Она не могла быть далеко. Он не мог быть без сознания так долго. Она не знала дороги. Машина всё ещё была перед домом. Ему просто нужно было сохранять спокойствие и продолжать поиски. Его взгляд упал на маленькую калитку в каменной стене, которая отделяла заросший край сада от леса.
Снова этот шум, когда он поспешил к деревьям. Он слышал его из леса, а затем ветер подул ему в лицо, и шум его заполнил уши, как океан, как белый шум. Он перепрыгнул через калитку, когда дошёл до неё, задев повреждённую руку так, что его затошнило. Он, должно быть, выглядит ужасно, подумал он, снова прижимая пальцы к носу, к щеке. Рубашка была не заправлена, манжеты болтались на руках. Он пробирался сквозь деревья. — Сара! — крикнул он. — Сара!
Лес окружал дом со всех сторон примерно на полмили, прерываясь только дорогой на юге и церковью на востоке. На северо-западе он уходил дальше, соединяясь с другим, более старым массивом, который был там ещё когда Тиллинхэст был мальчиком. Куда бы пошла Сара? Он остановился и представил, что входит в лес впервые. Какое направление он бы выбрал? Были более ясные пути, которые не были тропами, но были по крайней мере проходимыми маршрутами. Возможно, новичку они показались бы тропами. Возможно, Сара последовала бы за ними? Но с другой стороны, что, если она прячется? Возможно, она будет их избегать.
Сначала он действовал хаотично. Он бросался туда-сюда, заглядывал между деревьями, в углубления земли и за упавшие стволы. Свет стал розовым, затем тусклым, затем наступила ночь. Ему нужен был, он знал, более системный подход. Его одежда теперь была грязной от того, что он приседал на землю и задевал деревья и кусты. Его плечо всё ещё кровоточило, и ткань с правой стороны груди прилипла к нему. Он вернулся к маленькой калитке и отправился в путь, намереваясь идти по спирали через лес вокруг дома. Он шёл медленно, сканируя землю, вглядываясь в темноту. — Сара, — говорил он, идя, — Сара.
К утру он достиг внешней границы этой зоны и изменил подход, прочёсывая прилегающий лес к северо-западу. Здесь деревья были больше, подлесок гуще. Это замедляло его. Земля была неровнее и уходила вниз к ручью. Потребовалось до полудня следующего дня, чтобы добраться до него. Солнце было максимально высоко для этого времени года. Он сел на опавшие листья, устилающие берег ручья. Он должно быть шёл целый день. Может, дольше. Где она? Он не видел никаких признаков. Он звал её часами и не получил ответа.
Что, если она не побежала в лес, а пошла в город? Что, если она села на автобус до Провиденса? Она могла быть где угодно. Где угодно в стране, или, если ей удалось сесть на рейс, почти где угодно в мире. Было эгоистично с его стороны думать, что раз он сам мог бы пойти в лес, то и она сделает так же. Было столь же вероятно — нет, гораздо вероятнее, — что она будет искать город, где есть другие люди. Он искал не в том месте, он теперь был уверен. И он потерял так много времени!
Но, он вспомнил, у неё не было обуви, пальто, сумки, денег или мобильного телефона. В наши дни трудно ориентироваться без этих вещей. Возможно, она не ушла так далеко. Возможно, она всё ещё в Уксфорде, и он найдёт её и вернёт.
Тиллинхэст вернулся в дом, вымыл лицо и руки, снял рубашку. Вывернув шею, он смог разглядеть рану на плече. Она была не такой большой, как он боялся. Вероятно, всё будет в порядке. У него осталась марля и пластырь из маленьких больничных свёртков Джейсона, и Тиллинхэст использовал их, чтобы закрыть рану. Затем он надел свежую рубашку и свой плащ. Стоило ли брать машину? Он колебался на пороге. Он возьмёт машину, но припаркуется в городе и пройдёт пешком по главной улице. Так, если он услышит, что её видели, он будет готов выехать и следовать — не нужно будет возвращаться в дом. Он забрался внутрь и посмотрел на своё лицо в зеркале заднего вида. Он выглядел ужасно. Опухоль спадала, но на щеке и вокруг одного глаза были синяки. Он выглядел так, будто участвовал в драке.
Сначала Тиллинхэст ехал быстро, затем понял, что должен следить за дорогой. Она могла быть где угодно. Он должен держать глаза открытыми. Он сбавил скорость и его обогнали три раза по пути в город. Он припарковался на улице у гостиницы «Уилкокс». Могла ли она вернуться туда? Это казалось маловероятным, но, с другой стороны, её не было всю ночь, и она, должно быть, где-то укрылась. Тиллинхэст посмотрел на фасад дома. Он просто зайдёт и спросит.
Тиллинхэст подошёл к маленькой кабинке, которая была пуста. Он быстро позвонил в звонок три раза, затем засунул руку в карман, чтобы не поддаться искушению нажать снова. Он прислушался к приближающимся шагам, открывающимся дверям, чему угодно. Он ждал. Как долго он ждал? Он не знал. Минуту, может быть. Этого достаточно? Он снова позвонил. Кто-то приближался. Наконец миссис Уилкокс вышла через дверь с надписью «Частная» в кабинку. Она была раздражена. Когда она увидела его, она остановилась, и её лицо обмякло.
— На вас лица нет, — прошептала она, как будто говорила не с ним, а с собой.
Тиллинхэст коснулся стороны лица. — Да, — сказал он. — Несчастный случай.
Миссис Уилкокс не приближалась. Она стояла спиной к двери и не подходила к стеклянному экрану, разделявшему их.
— Могу я вам помочь, преподобный? — спросила она.
— Моя, э-э, — начал Тиллинхэст. — Моя племянница, — сказал он, — она возвращалась сюда? Она сейчас останавливается здесь?
Миссис Уилкокс выглядела озадаченной, затем её лицо затвердело. — Мы не можем просто раскрывать данные гостей, преподобный Тиллинхэст, — сказала она, — есть правила, знаете ли.
— Пожалуйста, — сказал он, — она была нездорова, и я ищу её.
— Исключений нет, — сказала миссис Уилкокс. — Она не ребёнок. — Она упёрла руки в бока. — Но вот что я скажу: вам и вашей семье запрещено появляться в моём заведении. Я не могу позволить себе таких повреждений моих комнат.
Тиллинхэст, со своей стороны, почувствовал облегчение. Это упрощало жизнь. — Значит, если она появится здесь, вы прогоните её?
— Да, — сказала миссис Уилкокс, её улыбка померкла.
— Спасибо, — сказал Тиллинхэст, затем повернулся к ней спиной и покинул гостиницу. В конце улицы он повернул налево и пошёл по главной улице. Рождественские украшения уже были повешены — мишура, обёрнутая вокруг фонарных столбов, гирлянды вдоль навесов магазинов. День был тихим. Машин было мало, и на улице было всего несколько человек. Никто из них не был ею. Сначала он прошёл по правой стороне улицы, держась близко к магазинам, заглядывая в витрины, где мог. Агент по недвижимости, салон красоты, обувной магазин. Два пустующих здания подряд, брокер, офис адвоката. Никаких следов её. На светофоре, который обозначал конец маленькой полосы магазинов, Тиллинхэст перешёл дорогу и пошёл обратно по другой стороне.
Мастерская, магазин сантехники, пустая витрина, офис службы ухода на дому, ещё один пустой магазин, бар, газетный киоск. Затем начальная школа с небольшим игровым полем рядом. Всё ещё никаких следов Сары. Здания становились реже; следующее было домом, стоящим в отдалении от дороги, на расстоянии от соседей. Стоило ли продолжать пешком? Дальше была пожарная станция — она вряд ли была там, — и библиотека. Возможно, библиотека?
Тиллинхэст продолжил путь. Он шёл так быстро, что иногда переходил на неловкую трусцу. Он боролся с желанием замедлиться. Он, должно быть, выглядел нелепо. Он привлекал к себе внимание. Осторожно он отогнул правый лацкан плаща. Рана на плече просочилась сквозь марлю, но лишь немного. Он застегнул плащ, чтобы скрыть это. Он уже видел библиотеку впереди; он доберётся до неё через несколько минут. Если Сара там, просто сидит там, просто читает, просто отдыхает. Если она там.
Тиллинхэст добрался до парковки библиотеки и понял, что запыхался. Он остановился, делая вид, что читает ламинированные часы работы библиотеки, которые были заключены в прозрачный пластиковый ящик для защиты от дождя у входа. Обычно, если он бежал или занимался другой физической работой, его пульс быстро приходил в норму. Но он не мог отдышаться. В его теле было огромное напряжение. Он чувствовал, как грудная клетка расширяется при каждом вдохе, плечи поднимаются и опускаются. Он закрыл глаза и нажал на них, пока не появились белые точки.
Немного лучше. Достаточно, чтобы войти. Он вошёл через автоматические раздвижные двери и чуть не столкнулся с большой чёрной коляской, выезжающей из главного читального зала. Коляска была накрыта марлей, закреплённой прищепками.
— Извините, — начал он, отступая, чтобы освободить место для коляски и того, кто был за ней, чтобы выйти из библиотеки.
— Эй, это ты! — сказал голос, и голос был знакомым, но в своём замешательстве он не мог его узнать. Тиллинхэст поднял голову, чтобы посмотреть на говорившую, и когда он это сделал, она сказала: — Боже мой, что с тобой случилось?
Это была женщина из церкви, та, которая просила крестить её ребёнка, и он мог бы задать ей тот же вопрос. Как и он, у неё было красноватое припухание на левой щеке и жёлтый синяк, переходящий в глазницу с той же стороны. Шрам на губе, на который она обратила его внимание при их встрече, тогда такой бледный, что он бы его не заметил без её указания, теперь был багровым, покрытым коркой и стянутым двумя чёрными швами, цепляющимися за кожу, как кусающиеся насекомые.
— Я… я упал, — сказал Тиллинхэст, поражённый видом её лица. — Дома. Занимался делами. Глупо, правда.
— Как забавно, — сказала женщина. — Со мной случилось то же самое. — Она больше не двигала коляску, просто стояла в дверном проёме. Вторая пара автоматических дверей, отделявших читальный зал от вестибюля, издавала повторяющиеся механические звуки, пытаясь закрыться, но останавливаемая датчиками, которые обнаруживали объект, преграждающий путь.
Женщина улыбнулась, но не широко. Она не показывала зубы. В улыбке было что-то печальное, но Тиллинхэст также понял, что она не хочет натягивать швы. — С ним всё в порядке? — спросил Тиллинхэст, взглянув на марлевую занавеску, скрывавшую ребёнка.
— Да, слава Богу, — сказала женщина. — Только я. Что нормально. Ну, не нормально. Но, знаешь. — Она замолчала, теребя красную пластиковую бутылку с водой, стоявшую в подстаканнике, прикреплённом к ручке коляски. — Мы, собственно, уезжаем.
Тиллинхэсту потребовалось мгновение, чтобы понять, что она ждёт ответа. — О да? — сказал он.
Женщина откинула чёлку с глаз указательным пальцем. В этой руке она держала ключи от машины. Она собиралась уходить. Это было хорошо. Тиллинхэст не хотел её обидеть, но хотел продолжить поиски Сары. — Да. Это место всё же не подошло нам. — Ногтём, всё ещё накрашенным, но теперь синим, женщина почесала край раны на губе.
— Мне жаль это слышать, — сказал Тиллинхэст, пытаясь заглянуть поверх её плеча. Он видел верхние полки книжных шкафов, выстроенных вдоль читального зала, но не мог разглядеть людей.
— Ладно, ну, пока, — сказала женщина ровным голосом.
Тиллинхэст понял, что загораживает ей путь, и отодвинулся, прижавшись к стене, чтобы она могла пройти. Женщина вытолкала коляску через автоматические двери, ведущие на парковку, на солнце. Двери зашипели, закрываясь, но звук был достаточно тихим, чтобы Тиллинхэст услышал, как женщина пробормотала себе под нос «козёл». Она повернула направо и исчезла.
На мгновение ему захотелось пойти за ней. Хотя он только что услышал, что она сказала, это эхом отозвалось в его голове. Это было нечестно! Он искал Сару, он делал всё возможное. Он был ранен, он ходил целыми днями, и всё это ради того, чтобы заботиться о ней. Но, конечно, она была права. Он создал этот беспорядок, забрав Сару из гостиницы, вводя свои зловещие лекарства, похитив мужчину. И зачем? Потому что он чувствовал себя одиноким? Потому что ему было любопытно? Нервная энергия его поисков, казалось, покинула его разом.
Что-то впивалось ему в спину. Тиллинхэст повернулся и увидел, что он опирался на доску объявлений, покрытую объявлениями, большинство из которых были написаны от руки на разноцветных карточках. Все заметки были прикреплены кнопками, именно их он и чувствовал, прижимаясь к стене. В верхнем углу был высохший лист бумаги, скрученный по краям, пожелтевший, написанный чёрной шариковой ручкой:
Сары не было в библиотеке. Её не было в городе. Было глупо надеяться найти её там. Куда она могла пойти? Стоит ли ему сразу поехать в Провиденс и искать её там? Стоит ли поехать в Бостон, в Нью-Йорк? Эта мысль утомляла его. Он всё ещё слышал шипение закрывающихся дверей, голос женщины. Его плечо болело, всё болело. Внезапно просто стоять прямо стало усилием.
Стоит ли просто оставить её? Эта мысль пришла к нему, как неожиданное мягкое пятно на яблоке. Это был вариант. Он мог пойти домой и продолжать, как будто ничего этого не случилось. Сара ушла, а это означало, что он вернулся туда, где был до её прибытия. А это означало, не так ли, что те же правила действуют? Он так устал.
Нет. Он встретил её и вмешался. Он формировал события по-своему, а это означало, что он несёт ответственность. Теперь он должен заботиться о ней.
Когда он возвращался к машине, он задумался, не вернётся ли она домой. Прошёл день или около того. Два дня? Она пережила шок, что было понятно, но теперь, когда прошло некоторое время, возможно, она успокоилась и готова вернуться. Или, по крайней мере, поговорить с ним. Может быть, она просто хотела забрать свои вещи? Может, она уже это сделала. Если у неё есть вещи, то, вероятно, с ней всё будет в порядке. Это было правдой, не так ли? Может быть, её не будет, но её сумка, одежда и ботинки тоже исчезнут. Если так, он решил оставить её. Это будет сигналом, что она может позаботиться о себе.
Тиллинхэст завёл машину и поехал домой, снова слишком быстро. Когда он припарковался перед домом, он вписался в поворот по гравию, прямо до земли под ним. Ему было всё равно. Он вышел из машины и подошёл к входной двери, и он почувствовал судорожное расширение мышц сердца, болезненное и пугающее, но также приятное, увидев, что стекло в ближайшей к дверной ручке створке входной двери было разбито. Снаружи двери было мало стекла, а это означало, что оно было разбито внутрь, и когда он приблизился, он также увидел, что дверь была слегка приоткрыта, что, в свою очередь, могло означать, что человек, разбивший стекло, всё ещё был внутри, что означало, как он надеялся, что Сара там, что она вернулась, что через секунды они воссоединятся.
Он помедлил, положив руку на дверь возле места, где она ударила его. Он провёл пальцами по внутреннему краю. Была ли это выемка, вызванная ударом о его череп? Сара всё ещё будет напугана, возможно, даже зла. Возможно, она собирается вызвать полицию и арестовать его. При нормальных обстоятельствах это было бы правильным поступком, тем, что сделал бы любой нормальный человек. Но, безусловно, она должна понимать, что она — случай особый, что он — тоже, что они оба вместе. Безусловно, она уже достаточно глубоко в этом, чтобы видеть, что ситуацию нужно решать как-то иначе.
Внутри, на коврике, лежали осколки разбитого стекла и камень размером с кулак, похожий на те, что в каменных стенах, который, по-видимому, использовали для разбивания стекла. — Сара? — позвал Тиллинхэст. Он прислушался — ответа не было. Он поднялся наверх, в детскую. Жёлтый рюкзак, ботинки, пальто были там же, где он оставил их несколько часов назад. Он был уверен, что их даже не сдвигали, сумку не открывали.
Движения Тиллинхэста замедлились, плечи опустились. Энергия ожидания покинула его. Он прошёл по верхнему коридору, заглядывая по очереди в каждую спальню. — Сара, — говорил он, — Сара. Он знал, однако, что её там нет. Он спустился по лестнице и приготовился сделать то же самое, пройти по дому, проверяя каждую комнату по очереди. Он заглянул в столовую — ничего не было на своих местах. Стол из красного дерева, тусклый и почти сепийный от пыли, был нетронут. Затем он заглянул в гостиную.
Комната была в полном беспорядке. Все шкафчики в основании тёмного деревянного буфета вдоль внешней стены — того, который когда-то хранил фарфор его матери с ивовым узором — были распахнуты, и их содержимое разбросано по полу. Тиллинхэст знал, что они должны были искать, и почти сразу стало очевидно, чего не хватало: коробки с документами. Внезапно наступило спокойствие, как будто громкость его мыслей была приглушена. Коробка исчезла. Могла ли Сара её взять? Нет, это не имело смысла — если она была здесь и снова ушла, она бы, безусловно, забрала свои вещи. По крайней мере, она бы надела обувь. Кто-то другой взял коробку. Они обыскали шкафы, пока не нашли её, и унесли её. Зачем кому-то это?
Потому что его раскрыли.
Он так много раз представлял это, но теперь, когда момент настал, он чувствовал только усталость. Усталость и беспокойство о Саре. Но не страх, даже не вину. Тиллинхэст снова вышел из дома и через лес направился к церкви. На поляне было тихо. Трава на маленьком кладбище и вокруг церкви была свежескошена — Тиллинхэст платил местному садовнику, чтобы тот следил за ней. Был поздний день. Темнело. Воздух был очень неподвижным — он слышал звуки леса. Была ли она здесь? Не похоже. Что ему делать? Сколько времени прошло? Три дня, он думал, примерно так. Три дня с тех пор, как он видел её, если он правильно определил, сколько времени провёл без сознания. Это было долгое время для неё одной, без обуви, пальто и денег.
Не то чтобы он думал, что она может пострадать или умереть. Теперь такого риска почти не было. Было много других рисков, главный из которых заключался в том, что она попадёт в какую-нибудь общественную неприятность, что её заметят, узнают как нечто чуждое. Тиллинхэст также беспокоился, что где бы она ни была, ей может быть очень страшно, очень одиноко. Что он мог теперь для неё сделать?
Документы не доказывали ничего, подобного правде, но они указывали на проблему его продолжительного, бескорневого существования. Его фальшивые удостоверения, вымышленные номера социального страхования. Возможно, они также указывали на деньги, огромное состояние, выросшее за годы из скромного завещания Муни.
Он подошёл к церкви, отпер дверь и вошёл. Внутри было темно; он оставил дверь открытой, и проникло немного света, достаточно, чтобы различить очертания пространства, кафедру впереди, а над ней, на задней стене, золотыми буквами, которые он сам восстановил несколько лет назад, цитату из Псалмов. Она была там с его детства, до этого. Вероятно, её выбрал его прадед, когда церковь только построили. Почему этот текст? Тиллинхэст не знал, и теперь ответ был утерян. С годами он приобрёл оттенок насмешки.
Если этого не случилось до сих пор, он не мог рассчитывать, что кто-то другой положит этому конец. Он должен сделать это сам. Он должен был уйти. Его раскрыл кто-то, кто забрал с собой свидетельства его странной жизни, а это означало, что вскоре могут прийти люди, чтобы найти его. Сара была где-то там, без обуви, без вещей, предположительно без других друзей. Если он не мог найти её, он мог, по крайней мере, защитить её. Взять на себя вину за прошлые преступления, передать то, что могло бы ей помочь. Настало время вернуться в дом. Наступила зима, вода вышла из вещей. Всё сгорит.
Глава двадцать седьмая
Было две вещи, которые Тиллинхэст хотел закончить до того, как сжечь дом. Признание должно было быть завершено, последние имена добавлены в список. Эти два документа, вместе с поправкой к завещанию, нужно было отправить его адвокату. Он сможет сделать всё это за несколько часов, подумал он. Был ранний вечер, последние сумерки угасали. Он закончит писать, всё устроит, затем подготовит дом. Он сможет зажечь огонь к утру.
Он спустился в подвал, где жертва Сары, теперь бледная и холодная, лежала на полу рядом с открытой могилой. Стоило ли хоронить мужчину сейчас? Тиллинхэст принёс сверху шерстяное одеяло, лишь слегка поеденное молью, и накрыл им тело мужчины, подоткнув его вокруг шеи, чтобы скрыть раны. Теперь он выглядел немного лучше. Тиллинхэст засунул руку под одеяло и в карманы брюк мужчины. В одном он нашёл две монеты по двадцать пять центов и резинку. В другом — бумажник из синтетической ткани. Внутри был читательский билет и водительское удостоверение. Мужчину звали Эфраим Мейсон; ему было восемьдесят лет. Тиллинхэст положил монеты, резинку и бумажник обратно в карманы мужчины. Теперь не нужно было их выбрасывать.
Он постоянно напоминал себе, что делает всё это для Сары, потому что знал, что выполнение его планов навсегда разлучит его с ней. Он должен был подавлять это, пытаться забыть, иначе он мог потерять решимость. Тиллинхэст вернулся в кабинет и просмотрел список жертв.
Он был не в порядке, но Тиллинхэст всё равно написал
Кого ещё он мог вспомнить? Было ещё несколько в доме. Он напряг память, чтобы вспомнить их имена. Перечисление их, такое частое, выцвело из его памяти с тех пор, как появилась Сара. Он думал, что никогда не забудет это, но теперь это ускользало. Даже воспоминание об их телах, когда-то ужасно неизгладимое, исчезало. Он обнаружил, что может вспомнить всё меньше и меньше из них, и время теперь уходило. Тем не менее, он должен попытаться.
Тиллинхэст прижал кончик ручки к губам, размышляя. Он попытался перечислить имена. Было время, когда они текли, как стихотворение, звук предыдущего вызывал следующий. Теперь он не мог соединить их воедино. Они плавали свободно друг от друга и блуждали в его сознании. Почти ничего не осталось. Лица размывались, тела мерцали. Какого цвета были волосы, глаза? Как давно?
Голова болела. Он прижал костяшки пальцев к закрытым глазам. Он написал:
Список плыл перед ним. Он откинул голову назад и закрыл глаза. Когда он был готов, он выпрямился, снова взял ручку. Почти готово. Он почти закончил.
Он замолчал. Был ещё один, которого он мог вспомнить.
Это было всё, что он мог им сказать. Тиллинхэст подписал и поставил дату на документе, сложил его втрое и вложил в конверт, который надписал адвокату. Он наклеил марку и положил письмо поверх уже запечатанной поправки к завещанию.
Теперь время закончить признание. Оставалось совсем немного.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Тиллинхэст достал из стола большой конверт, переложил страницы своего признания, засунул их внутрь, лизнул клапан и заклеил. На лицевой стороне он написал адрес своего адвоката. Наклеил марки. Затем он собрал три конверта с подготовленными документами и вышел из дома. Было темно, когда он направился по подъездной дорожке к почтовому ящику. Самый большой конверт, содержащий признание, пришлось согнуть, чтобы он влез. Но все три вошли. Тиллинхэст закрыл почтовый ящик и поднял металлический флажок. Затем он вернулся в дом.
Следующую часть он планировал долгое время. Сначала Тиллинхэст зашёл на кухню и взял пустую молочную бутылку. В неё он засунул тряпку, разорванную из старой рубашки. Он открыл заднюю дверь дома и постоял мгновение, глядя на тёмный сад, наслаждаясь холодом ночного воздуха. Всё шло быстрее, чем он представлял. Холодный воздух был приятнее, чем он ожидал. Мог ли он замедлиться? Мог ли он насладиться моментом, теперь, когда всё заканчивалось? Нет. У него было своё время, более чем достаточно.
Он зашёл в гостиную и открыл там окна. Он открыл окна в гостиной, кабинете, кухне, мойке. Он поднялся по лестнице и открыл окна в спальнях. Дом дышал, почти как живой. Сквозь него пробегали ветерки. Доски вздыхали, остывая. Запах влажного леса теперь был в доме, и это было утешением. Он глубоко вздохнул.
Затем Тиллинхэст снова спустился вниз. Он отвинтил крышку первой полной канистры и осторожно налил бензин в молочную бутылку. Немного пролилось на пол, но это почти не имело значения. Он поставил канистру и взял молочную бутылку, зайдя ненадолго в гостиную за спичками с каминной полки. Затем он отнёс их наверх и оставил на лестничной площадке у детской.
Он вдруг вспомнил вещи Сары. Он не мог их сжечь, это было бы несправедливо. Тиллинхэст зашёл в детскую и собрал рюкзак, пальто, ботинки. Он отнёс их вниз и через открытую входную дверь. Он отнёс их к почтовому ящику, достаточно далеко для безопасности, в место, где их заметят и, вероятно, заберут. Он оставил их там. Это было хорошо, подумал он. Это показывало, что то, что он говорил о Саре, было правдой. Он действительно держал её некоторое время. С ней всё будет в порядке. Она получит землю и деньги, и с ней всё будет в порядке.
Он вернулся в дом. Самыми легковоспламеняющимися комнатами на нижнем этаже были, безусловно, гостиная с её мягкой мебелью и кабинет. Тиллинхэст полил бензином шторы и ковёр. Он проложил дорожку в столовую и плеснул ещё на шторы там. Он продолжил струю топлива по половицам коридора и в кабинет, где вылил его на стулья, стол, плеснув остатки на основание книжных полок. Кухня в основном каменная и металлическая. Выливать топливо там было бессмысленно, но он открыл дверцу печи — он забыл подбросить дров, она погасла. Когда все окна были открыты, из трубы, когда он делал это, доносился низкий гул, как от самой большой трубы органа. Затем он вернулся в коридор.
Он взял две другие канистры и одной из них пропитал ковровую дорожку, идущую вверх по лестнице, поднимаясь задом наперёд и выливая топливо за собой. Его хватило на детскую и его собственную спальню. Он открыл другую канистру и плеснул бензином на кровати матери и отца в двух передних спальнях. Осталось ещё около трети канистры, поэтому он вылил её прямо в лестничный проём. Он услышал, как она плеснулась на первом этаже.
Запах топлива теперь был ошеломляющим. Тиллинхэст занял позицию на лестничной площадке, у перил. Ветерок дул по верхнему коридору, от заднего окна к переднему, и хотя в основном это были пары, он доносил намёк на здоровый ночной воздух. Тиллинхэст глубоко вдохнул, надеясь на большее, но бензин вызвал у него головокружение. Он нагнулся, чтобы взять молочную бутылку и спички. Он положил спички в карман брюк и осмотрел бутылку. Треть полная бензина. Он снова засунул тряпку внутрь одним пальцем, погружая её, затем вытащил верхнюю полоску, чтобы использовать как фитиль.
Вот и всё. Всё готово. Ему нужно было только зажечь спичку, поджечь бутылку, бросить её, и всё будет кончено. Вся эта печальная сага, вот так. Тиллинхэст поставил бутылку на плоскую поверхность перил и засунул руку в карман брюк за спичками. Он боялся, что не сможет ими воспользоваться, боялся, что его руки будут дрожать, но он чувствовал себя устойчиво. Он открыл коробок и выбрал спичку. Маленькая белая головка коснулась чиркающей полоски на боку коробка. Осталось только движение запястья. Всего мгновение. Почти даже не действие. Тиллинхэст вдохнул через нос, в основном топливо, но немного мягкой, растительной влажности. Он чувствовал потенциал движения в своей руке. Пружина была заведена, энергия накоплена, энергия в его руке, в головке спички, в лужах бензина на полу и летучих парах в воздухе. Больше никаких действий не требовалось. Ему нужно было просто отпустить. Это было так же легко, как всё остальное.
Глава двадцать восьмая
Сара бежала на юг от дома, босиком, перепрыгивая через каменную стену, окаймляющую сад, и входя в прохладную темноту леса. Она бежала до изнеможения, затем рухнула на листовой перегной. Она пролежала там неподвижно три дня.
Сначала её удерживали на месте изнеможение и смятение. Она лежала на спине, глядя в небо. Подлесок, а затем, выше, стволы более крупных деревьев обрамляли её зрение. Над ней был полог, плотная масса голых ветвей в середине зимы, и когда дул ветер, она смотрела, как они движутся на фоне неба. Её тело ужасно болело. Отголоски бега, казалось, эхом отдавались в её скелете, шок от ударов оставлял синяки на том, что выстилало суставы между костями. Все эти места соединений внутри неё, от пальцев ног до лодыжек, до таза, до позвоночника, все её рёбра, плечи и локти, руки и пальцы, челюсть и зубы, и место, где шея соединялась с черепом, — все они звенели от толчков её беговых шагов и отдавались болью. Она не могла отдышаться, слюна была густой, в задней части горла стоял металлический привкус. Мышцы живота болели и спазмировали.
Долгое время было место только для этого. И когда боль начала отступать, появилось воспоминание о подвале. Сначала оно было как яркий свет: она просто не могла смотреть на него. С этим чувством не было связано даже никакой эмоции. Она не боялась, не испытывала отвращения или вины; это была просто скользкая поверхность, с которой её внимание, взгляд её внутреннего ока, неизбежно соскальзывал.
Сара чувствовала себя покинутой — как она могла оказаться так далеко, не только от своей отправной точки, но и от всего, что имело для неё какой-либо смысл? Она была странно спокойна, и это она приписывала двум вещам: крайней усталости и ощущению глубокого и искреннего удивления, настолько сильного, что оно стирало все остальные чувства. Когда в последний раз она чувствовала настоящее понимание или контроль над своей ситуацией, над окружающим миром? Когда всё это начало меняться?
Она думала о своём последнем дне в Лондоне. Она не знала, что он будет последним, хотя уже планировала отъезд. Она собиралась искать Лину, своего отца, что угодно; любую оставшуюся связь с миром, с другими людьми. Она ходила в город покупать вещи для поездки: большой жёлтый рюкзак, походные ботинки, красный плащ. Она была на верхней палубе автобуса, ехавшего домой сквозь субботний дневной трафик, который полз. Шли дорожные работы, и в конце концов автобус, казалось, застрял, проезжая несколько ярдов за раз, а затем останавливаясь на минуты. Сара прислонилась головой к стеклу и посмотрела вниз на улицу. Перед ней она видела двух сборщиков пожертвований в зелёных фартуках. Они пытались остановить прохожих, поднимая руки, наклоняя головы в мольбе. Одна, немного дальше, была женщиной, а ближе к Саре — мужчиной. Она смотрела на мужчину. То, как он двигался к людям, ссутуливая плечи, улыбаясь им в лицо. Или же отступая, выпрямляясь во весь рост, поднимая руки в приветствии. Люди не хотели останавливаться — вокруг него был своего рода пузырь, где никто не шёл; все огибали его, чтобы сохранить безопасную дистанцию. Автобус продвинулся ещё на несколько ярдов, и мужчина поднял голову. Он был высоким, широкоплечим. Под фартуком на нём был костюм, у него были светлые волосы. На нём были очки, которые отражали свет — она не могла видеть, на что он смотрит. Саре захотелось прикоснуться к нему. Свет изменился, и Сара увидела глаза мужчины; она увидела, что он смотрит на неё. Ей казалось, что она не контролирует себя, когда она открыла рот и прижала язык к окну автобуса. Она не знала, что сделает это, и позже она с изумлением, почти со страхом, оглядывалась на это воспоминание. Внизу рот мужчины открылся, тёмный кружок. Затем автобус уехал.
Когда она вернулась домой в тот день, она всё ещё была в оцепенении. Её зрение работало не так, как обычно; в окружающем мире было что-то плоское и ложное. Когда она подошла к входной двери своего дома, журналист Райан Янг стоял на пороге, его палец был на кнопке звонка её квартиры — она слышала его гудение.
Он повернулся при её приближении и, возможно, сказал ей что-то, но она не могла вспомнить наверняка, потому что странное чувство — гул или ощущение, что её кровь стала густой и комковатой, будто она собирается вырасти и вырваться из своей кожи, — вернулось. Её пульс, казалось, звенел в ушах. Она поднялась по ступенькам, чтобы встать рядом с ним, и уронила свои покупки к ногам.
Он, должно быть, говорил, думала она сейчас. Он, должно быть, кричал. Она помнила, что он размахивал руками, что его тело наклонялось к ней, как навес, что он накроет её, если она не сделает что-то. У двери был маленький выступ, и на выступе стояла пустая молочная бутылка для сбора. Сара взяла её в руку и её широким плоским дном изо всех сил ударила Райана Янга по глазу. Удар по нему был самым приятным моментом в её жизни до того момента. Желание ударить его, казалось ей, нарастало столько, сколько она себя помнила, намного дольше того времени, что она его знала.
Он отшатнулся от удара и ударился головой о стену позади себя, отступая от неё. Он прижал руки к лицу, а когда убрал их, у него шла кровь из носа, и он кричал на неё. Он кричал, отступая от неё по лестнице. Он много ругался, она помнила. Он говорил, что вызовет полицию, что она напала на него, что он подаст в суд. Сара собрала свои сумки и вошла внутрь.
Наверху, в квартире, она с ледяным спокойствием подумала, что он будет прав, подав в суд, что у неё будут большие проблемы за такой удар, и что, следовательно, будет лучше, если она уедет прямо сейчас. Она уже думала об этом. Зачем ждать? Сара открыла ноутбук и забронировала билет в один конец на следующее утро. Она начала собираться немедленно.
Сара прилетела в Бостон, как и Лина, затем села на поезд до Провиденса, затем на такси до Уксфорда и заселилась в гостиницу «Уилкокс». Она быстро нашла могилу Лины Браун, а затем нашла номер телефона церкви Тиллинхэста.
И Эллиот Чемберс нашёл её. После этого всё было не так ясно. Она уходила, когда встретила его. Она была сыта по горло маленьким городком, странной агрессией хозяйки гостиницы миссис Уилкокс, очевидной практической шуткой, которую Лина играла с ней всю жизнь. Истории. Она просто уедет куда-нибудь ещё. Может быть, домой, может быть, нет. У неё всё ещё было много наличных.
В баре в Провиденсе, куда Сара зашла, чтобы укрыться от дождя и перекусить, Эллиот Чемберс втиснулся в её кабинку, где она сидела одна, и купил ей выпивку. Она раньше почти не пила; она не могла этого выносить. От этого её тошнило. Это также возвращало то самое гудящее чувство, то, которое заставило её лизнуть окно автобуса, то, которое заставило её ударить журналиста. Глядя на Эллиота Чемберса, оба инстинкта казались одинаковыми. Её рука сжимала стакан, и ей хотелось разбить его о край стола и воткнуть ему в лицо. Ей хотелось схватить его за волосы на затылке и ударить головой о столешницу. Ей нужно было выйти на улицу. Ей нужен был воздух, её тошнило, и она не хотела делать это на виниловой обивке кабинок в баре, и ей нужно было уйти от него, чтобы не ударить его. По крайней мере, не там, где все могли видеть. Эллиот Чемберс пошёл за ней и держал её волосы — что было мило с его стороны — а затем не отпускал. Она боролась с ним, и когда поняла, что он пытается сделать, она полюбила его, всего на секунду, потому что это было похоже на приглашение, он почти заставлял её сделать это. Сделать то, что она хотела сделать всё это время.
Это было чудесно, это было лучше, чем она когда-либо могла себе представить. Сара почувствовала себя свободной, как будто она вырвалась из тюрьмы себя, из тюрьмы мира. Не было запертых дверей, она была везде одновременно, она могла дышать и наполнять лёгкие, всё тело, весь мир, звенящий от экстаза её бытия. Она чувствовала, как расширяется, пока не становится всем, и больше ничего не существует.
Она не знала, как добралась обратно в гостиницу и в свою комнату. А после этого она почти ничего не помнила. Рвота, боль в спине, которую сначала она приняла за месячные, но которая усилилась, пока ей не показалось, что позвоночник пытается открыться телескопически, разорвать её спину. Движения и огни, но не звуки. Боль и тошнота.
А затем маленькая комната в доме Тиллинхэста с камином и одеялом, пахнущим плесенью и пылью, и трубка в руке. Она знала, что должна уйти, и сначала она боялась его, но когда она вернулась к себе, появилось что-то, знакомое, любопытство.
Затем подвал, мужчина, уже остывающий. Она сделала это снова, или, по крайней мере, так казалось. Тело отталкивало её, кровь была на ней, траншея в полу внизу была как открытый рот. А затем появился Тиллинхэст, и она так испугалась, потому что это было то, что он делал, не так ли? Он помещал людей в подвал. Много. Но что она сделала? Что сделала Сара? Поэтому она должна была выбраться. Она убежала от него, и вот она здесь.
Когда она лежала в подлеске, небо темнело, воздух остывал. Она слышала движение животных в лесу. Иногда что-то приближалось к ней. Она слышала, как они ступают по опавшим листьям, обнюхивают её. Но ничто не касалось её. Ей не становилось неудобно или холодно, она не чувствовала необходимости вставать или даже менять положение. Солнце вставало утром, и роса смачивала её лицо. Воздух в лесу пах мятно и приятно. Она слышала, как белки бегают и роняют жёлуди на землю. Птицы сидели на деревьях и перекликались криками, похожими на вопли. Она обнаружила, что ей почти не нужно моргать. Когда ветер дул с востока, она слышала слабый шум машин. Когда он дул с запада, она слышала только звуки леса. Ночью она слышала другой звук, низкий гул, мелодичный по-своему, но тревожный. Это была своего рода музыка. Сара знала, что она не предназначена для её ушей. Днём, на третий день, когда она наконец села, Сара обнаружила, что на её майке, под рёбрами с левой стороны, начал расти зеленоватый мох.
Она узнала его. Поэтому она не убежала от него. Она узнала его, потому что он был похож на Лину.
Затем она убежала, потому что впервые подумала, что, возможно, узнала себя. Такой, какая она есть, а не такой, какой должна быть.
И Тиллинхэст тоже был не таким, каким должен быть.
Сара поднялась на ноги и пошла обратно к дому.
Глава двадцать девятая
Тиллинхэст остановился, стоя у перил. Запах бензина был теперь очень сильным. Головка спички касалась полоски на боку коробка. Ещё несколько секунд. Ещё несколько вдохов, и он сделает это. Ещё мгновение. Текстура спички в его пальцах внезапно показалась достойной внимания, как и ощущение его ног в носках и обуви, то, как шов на плечах его рубашки создавал линию натяжения, которая держала и успокаивала его, ощущение пряди волос на его лбу. Тиллинхэст пытался очистить свой разум от всего этого. Ему нужен был момент покоя перед тем, как зажечь спичку. Просто отпустить запястье — одно движение, и всё исчезнет.
Звук, не от Тиллинхэста, не от ветра снаружи, не от шевеления пыльных штор или оседания старого дома. Звук, похожий на поворот дверной ручки, скрип покоробленной двери по половицам, похожий на чьи-то шаги.
Тиллинхэст уронил спичку, незажжённую. Снизу раздался кашель, а затем шаги ускорились. Они двигались к лестнице. Если Тиллинхэст наклонится вперёд, он сможет увидеть, кто это, но он обнаружил, что не может двигаться. Вся накопленная энергия, которую он ещё мгновение назад был так готов высвободить, исчезла.
Шаги поднимались, тяжёлые, а затем фигура появилась, и ему показалось, что это призрак пришёл навестить его, и он задумался, не зажёг ли он всё-таки спичку, и не было ли это галлюцинацией, скрывающей ад, который он только что развязал. Это впечатление усилилось тем, что на мгновение ему показалось, что по лестнице бежит Лина, её босые ноги чёрные от грязи, волосы спутаны и падают на плечи. Затем женщина подняла голову, и это было похоже на то, как его собственное лицо смотрит на него, за исключением того, что это была не она; это была Сара.
— Что ты делаешь? — спросила она, поднимаясь на верхние ступени. Она посмотрела на коробок спичек в руке Тиллинхэста, на маленькую бомбу, которую он сделал из молочной бутылки, и остановилась достаточно далеко, чтобы он не мог дотянуться до неё, если бы протянул руки. — Ты всё это сделал?
Он не мог говорить. Он был слишком рад. Его равновесие пошатнулось, его тело потеряло жёсткость, и он обнаружил, что стоит на коленях на половицах. Оттуда самым естественным в мире казалось подползти вперёд и обхватить руками икры Сары, прижавшись щекой к верхней части её правой ступни, которая была очень холодной и пахла лесом.
— Я думал, ты не вернёшься, — сказал он, крепче сжимая её.
Сара вздохнула. Тиллинхэст почувствовал движение в её ногах, когда она качнулась от этого. — Я больше не уйду, — сказала она.
Сара нагнулась и разжала его руки, сжимающие её ноги, развернула его руки, взяла его за плечи, подняла его с пола, пока он снова не встал на колени. Сара тоже встала на колени. Она посмотрела на его лицо, а затем на его плечо — под рубашкой, Тиллинхэст знал, рана уже затягивалась, но пятно осталось. — Это я сделала, — сказала она. — Прости. Я испугалась. — Сара вздохнула, и её тело, казалось, снова расширилось и сжалось от дыхания. Она огляделась. — Что это всё? — спросила она.
Тиллинхэст не мог встретиться с ней взглядом. Он чувствовал себя ребёнком, он чувствовал стыд. Он сгорбил плечи и прижал руку к глазам. Ему хотелось спрятаться от неё. — Кто-то вломился и забрал паспорта, — сказал он.
— Кто-то что?
Тиллинхэст потёр лицо руками. — Коробку со всеми бумагами, ту, что ты видела. Кто-то забрал её.
— Значит, у них есть доказательства о…
— Да. — Тиллинхэст замолчал. Сара выглядела хорошо. Её цвет был хорош — или, по крайней мере, казался таким в сумраке дома. — И кто-то прислал газету.
— Что?
— Газету. О мёртвом студенте в Провиденсе.
Сара снова глубоко вздохнула, её плечи поднялись и опустились. — Я думаю, я убила того парня.
— Да, — сказал Тиллинхэст. — Это похоже на правду.
Она замолчала. — Значит, кто-то знает.
— Похоже на то.
— Ну, что мы тогда будем делать?
Ответ пришёл очень легко. Как будто он ждал, пока она спросит. — Нам нужно уехать. У меня много наличных, и я смогу вытащить по крайней мере часть из них. Мы можем поехать на юг, я думаю. Там мы будем в безопасности. Но нам нужно убираться отсюда.
— Ладно, — сказала Сара. — Ладно, это нормально. Мы так и сделаем. Мы уедем.
— Я позабочусь о тебе, — сказал Тиллинхэст и почувствовал себя глупо, услышав, как эти слова вернулись к нему. Что это вообще значило? Он посмотрел на Сару. Её лицо всё ещё смущало его. Она была так похожа на Лину.
— Ты… — сказала Сара, затем замолкла.
— Я что? — спросил Тиллинхэст, теперь с большей уверенностью глядя на неё, позволяя себе привыкнуть к ней. В её волосах были листья и веточки. На одежде были пятна земли и зелёные разводы.
Сара обхватила себя руками.
— Тебе холодно? — спросил Тиллинхэст.
— Нет, — сказала Сара. — Я не знаю, будет ли мне когда-нибудь ещё холодно. Я не чувствую этого сейчас. Ты знал, что на улице идёт снег?
Тиллинхэст покачал головой.
— Он начался, когда я шла обратно. Это первый раз?
— Первый в этом году, — сказал Тиллинхэст. Сара всё ещё держала руки скрещёнными на груди. — Хочешь переодеться? — спросил он.
Сара кивнула. Её рюкзак был там, где он оставил его — прислонённым к почтовому ящику в конце подъездной дорожки. Вместе они пошли забирать его. Ночной воздух прочистил голову Тиллинхэста. Он и Сара не говорили. Падал крупными пушистыми хлопьями снег, который только начинал ложиться на землю. Темнота гравия, земли и травы всё ещё была видна, но лёгкий слой снега смягчал их, лишал цвета, сглаживал края.
Он наполовину забыл о признании, списке, письме адвокату. Тиллинхэст поднял рюкзак Сары с земли и перекинул лямки через плечи. Пальто и ботинки, положенные рядом, Сара подняла, надевая пальто и держа ботинки одной рукой за шнурки. Тиллинхэст открыл почтовый ящик и достал конверты, которые казались мягче от воздействия ночного воздуха.
Они вернулись в дом, и Сара поднялась наверх, чтобы переодеться. Тиллинхэст зашёл на кухню, которая была наименее затронута парами бензина, и разложил три конверта на стойке. Через несколько минут Сара вернулась, одетая как следует, в своём красном плаще, волосы завязаны резинкой.
— Что это? — спросила она.
Тиллинхэст собрал их и протянул ей. — Они для тебя, — сказал он. Он раздал конверты в её руки, как карты. — Это письмо моему адвокату с просьбой изменить моё завещание, чтобы я мог оставить тебе деньги после смерти. Это список всех людей, которых я могу вспомнить, похороненных в подвале. А это, — он протянул признание, самое толстое, большее, чем другие, согнутое посередине, где он сгибал его, чтобы оно влезло в почтовый ящик, — о том, почему я убивал их. Это — я думаю, это история моей жизни.
Сара держала конверты перед собой, как будто они могли испачкать её одежду, если она поднесёт их ближе. — Зачем ты даёшь их мне? — спросила она.
— Я написал их для тебя, — сказал Тиллинхэст. — Чтобы защитить тебя.
— От чего?
— Ото всего. От меня.
Сара положила конверты во внутренний карман плаща. — Ты, типа, мой отец? — спросила она наконец.
Глава тридцатая
Тиллинхэст не мог сразу придумать, как ответить на это, и за то время, пока он обдумывал это, в дверь постучали. Тиллинхэст и Сара, не двигаясь, стояли друг напротив друга, глядя друг другу в лица, оба застыли, оба прислушивались. Стук повторился.
— Не двигайся, — очень тихо сказал Тиллинхэст.
Они ждали. Ещё одна серия стуков, резких, ритмичных ударов. Тишина, затем другой звук, похожий на удар ладонью по двери. Стёкла задребезжали, латунная фурнитура молотка и расшатанные части замка. Дверь тряслась. Тишина, затем ещё глухие удары. Затем голос.
— Я знаю, что вы там.
Тиллинхэст вышел первым, и Сара последовала за ним, до самой входной двери. Когда он шёл, он задавался вопросом, почему тот, кто там, просто не войдёт: разбитое стекло в окне означало, что им нужно только просунуть руку и открыть дверь изнутри.
Себастьян стоял в дверном проёме. Его кулак, которым он стучал по двери, выглядел опухшим и неуклюжим, когда он держал его перед собой. С ним было что-то не так, понял Тиллинхэст. Казалось, он даже не осознавал, что дверь открылась, только то, что больше не было ничего, обо что можно стучать. Его глаза были полуоткрыты, рот перекошен, он покачивался на месте.
— Алло? — сказал Тиллинхэст.
Себастьян судорожно двинул головой, как в ответ на какой-то звук позади себя в темноте, но ничего не сказал.
— Ты знаешь его? — спросил Тиллинхэст Сару, не отрывая взгляда от посетителя. Себастьян выглядел нездоровым. Его губы были синими, его трясло. Его длинные волосы промокли насквозь, как и одежда.
— Это тот мужчина с кладбища, — прошептала Сара в ответ. Себастьян не показывал признаков того, что слышит их.
— Он твой друг? — спросил Тиллинхэст. Возможно, у Сары были друзья. Возможно, это усложнит ситуацию.
— Нет, — ответила она. — Он просто парень. Я видела его здесь однажды.
— Я тоже, — сказал Тиллинхэст. Округлый нос, уши, торчащие из головы. Глаза мужчины были теперь закрыты. Холодный воздух, свежий и свободный от ошеломляющего запаха топлива, который теперь полностью заполнил дом, разбудил Тиллинхэста от его транса. Присутствие Сары позади него тоже взбодрило его. Он заметил, как они разговаривали друг с другом, как будто были знакомы. Он хотел сохранить то, что они нашли.
Пока Тиллинхэст смотрел, Себастьян обмяк в дверном проёме, опустившись на каменный порог, прислонившись головой к дверной раме. Может ли Тиллинхэст просто оставить его там, надеясь, что всё уладится само собой? Нет. Нужно было работать. Себастьян был на пути. С ним нужно было что-то делать.
— Наверное, нам стоит занести его внутрь, — сказал Тиллинхэст. Он поднял мужчину с порога и занёс в дом.
Он положил Себастьяна на диван в гостиной. Сара подошла к нему и прижала руки к его лицу. — Он очень холодный, — сказала она. — Нельзя разжечь огонь. — Сара вышла из комнаты, и Тиллинхэст услышал, как она ходит по спальням наверху. Она вернулась с одеялом из своей кровати в детской. — Это единственное пригодное, — сказала она раздражённо. — Все остальные пропитаны бензином.
Вместе они сняли с него мокрую одежду и укутали в одеяло. Они почти не разговаривали, но Тиллинхэст не возражал. Напротив, он наслаждался тем, как они работают вместе, как двигаются друг вокруг друга. Сара, казалось, почти не замечала его, что означало, как он думал, что она не боится его. Больше не боится.
Время снова бежало быстро, как тогда, когда он был один. Некоторое время, сразу после того, как Сара прибыла, когда она была очень больна, Тиллинхэст переживал время так, как, как он предполагал, это делают другие люди. Дни удлинялись, пока он ухаживал за ней, и он перенял её привычку наблюдать за их течением. Но теперь было неважно, светло или темно, неважно, холодно или нет. Когда они стояли рядом, глядя на мужчину, и Тиллинхэст задавался вопросом, что они могут с ним сделать, его дрожь прекратилась, и он, казалось, погрузился в своего рода сон. Затем он проснулся.
Спина Себастьяна выгнулась в потягивании. Его глаза открылись с толчком. Он сел на диван. Тиллинхэст чувствовал неподвижность Сары рядом с собой. Он смотрел, как Себастьян кутается в одеяло, как щурится в темноте гостиной. Что Себастьян мог видеть из них, гадал Тиллинхэст? Фигуры в темноте, блестящие глаза?
— Я чувствую запах бензина, — было первое, что он сказал шёпотом.
— Да, — сказал Тиллинхэст. — Мы знаем.
Себастьян вцепился в одеяло и пошевелился на диване. — Я голый, — сказал он. — Кто-то снял с меня всю одежду.
— Мы сняли, — сказала Сара. — Она была мокрой. Ты слишком замёрз. Нужно было согреться.
Себастьян пошевелился на диване, свесив ноги с края, неуверенно нащупывая босыми ступнями пол. Его пальцы сжались, когда они коснулись пропитанного бензином ковра.
— Я пришёл присоединиться к вам, — сказал он, его голос был высоким и слабым.
Тиллинхэст и Сара ничего не сказали.
— Я знаю о вас, всё о вас. Я забрал ваши паспорта. И я отправил вам газету. — Он остановился, запыхавшись, и снова обмяк на диване.
— Ты неважно выглядишь, — сказал Тиллинхэст. — Ты сильно замёрз там. Ты нормально питался? — В груди Себастьяна была птичья худоба, которую Тиллинхэст мог видеть там, где расходилось одеяло. Его кожа была натянута на рёбрах и грудине.
— Мне не нужно, — сказал мужчина, его голос был быстрым, глаза широко раскрыты и бегали по комнате. — Нет нужды.
— Конечно, нужно есть, — сказал Тиллинхэст.
— Нет, — сказал мужчина, — потому что я хочу присоединиться к вам. Я хочу быть как вы.
— Как кто? — спросил Тиллинхэст. Он знал, что мужчина скажет, конечно. Или он знал? Возможно, нет. Возможно, что-то всё ещё могло удивить его. Какое слово было для того, кем он был, кем стала Сара? Сначала у него не было никакого слова. Себастьян мог сказать много вещей, но подходило ли что-то из них? Тиллинхэст слушал с чем-то вроде нетерпения, чтобы Себастьян назвал вещи, людей, стоящих перед ним.
Рот Себастьяна скривился, когда он пытался подавить понимающую улыбку. — Вы, — сказал он. — Вы, ну, знаете.
— Что? — сказал Тиллинхэст.
— Вы, — снова сказал Себастьян, затем рассмеялся, прижав руку ко рту, чтобы подавить смех. Он перестал смеяться, и рука упала на колени. Его улыбка померкла. Он больше не был так уверен. Огонь в его глазах тускнел, превращаясь в замешательство. — Вы — я знаю, что вы. Это связано с Линой Браун. Я понял. Ты, — он указал на Сару, — ты убила того парня, Эллиота Чемберса. В Провиденсе. А ты, — он посмотрел на Тиллинхэста, его голос был увереннее, громче, — ты убил много людей. Я знаю о двадцати за последнее десятилетие, но уверен, что их больше. Я следил за тобой, присматривал за тобой. И я не один. Райан, он следил за тобой в Лондоне. Он помогал. Он сказал мне отправить карточку. Он сказал, что ты поймёшь, что это значит.
— Ты действительно веришь в это? — спросил Тиллинхэст. Он сохранял спокойствие. На самом деле он был спокоен. Он так долго ждал этого момента, и теперь он наступил. Вот он, в этом моменте, который создавался несколько жизней. Его поймали. Но это не имело значения.
Тиллинхэст чувствовал, что собирается сделать что-то очень жестокое. Мужчина был ребёнком, по сути. Это было несправедливо. И он увидит их приближение, он будет знать, что произойдёт. Это нарушало все маленькие правила Тиллинхэста. Но это не имело значения — он всё равно сделает это.
— Я знаю, что вы! — закричал Себастьян. — Если вы не позволите мне присоединиться к вам, я разоблачу вас! Я донесу на вас!
— На кого? — спросил Тиллинхэст.
Себастьян моргнул на них. Когда он снова заговорил, его голос дрожал. — Я следил за вами, и я знаю, что вы. У меня есть доказательства.
— Доказательства, — сказал Тиллинхэст.
— Да! У меня есть ваши паспорта, и у меня есть вырезки из сообщений о смерти людей, которых вы убили, и я знаю, что вы возвращались сюда снова и снова. Годами!
— У тебя есть мои паспорта, — сказал Тиллинхэст. — Что это доказывает?
— Они очень старые! Их куча, все с разными именами и датами рождения и местами, и на всех твоя фотография. На всех фотографии того, кто выглядит точно как ты.
— Что это доказывает?
— Что ты имеешь в виду? — Мужчина начинал плакать. Он не рыдал или что-то, но слёзы текли по его щекам, когда он говорил.
— Я мог бы быть преступником. Я мог бы увлекаться исторической реконструкцией. Я мог бы просто делать их для удовольствия. Этого недостаточно.
— Люди, которых ты убил — оба! Вы убивали людей десятилетиями. И ты убил того парня!
— Люди, которых мы убили? — спросил Тиллинхэст. Чем больше проходило времени, тем спокойнее он становился. — Ты можешь доказать, что мы их убили?
— Пока нет, но —
Тиллинхэст перебил его. — Я не думаю, что ты сможешь, потому что если бы мог, я думаю, нас бы уже поймали. Я не думаю, что убийство — это то, что сошло бы мне с рук. Людей можно отследить. Как часто людям сходит с рук убийство? Убийство большого количества людей?
Плечи мужчины тряслись, его лицо сжималось, рот кривился, глаза сужались. Он всё ещё плакал. — Ты возвращался сюда. К церкви и дому. Ты делаешь это регулярно.
— Это семейная собственность, — спокойно сказал Тиллинхэст. — Она передавалась из поколения в поколение моей семьи. Мы действительно сильно похожи друг на друга. Но это не преступление — наследовать собственность. Это не преступление — быть похожим на своего деда.
Мужчина закрыл лицо руками и покачал головой. — Я могу доказать это, — тихо сказал он в руки. — Я могу доказать это. Ты должен позволить мне присоединиться к вам. — Тиллинхэст видел, как глаза Себастьяна метались между ним и Сарой, как в отчаянной мольбе. — Я проделал работу, — сказал он. — Я всё выяснил. Я знаю тебя, я прочитал о тебе всё, я посетил все места. Я знаю тебя лучше, чем кого-либо. Ты должен. Ты должен позволить мне.
— Присмотри за ним, — сказал Тиллинхэст Саре и вышел из комнаты. Он прошёл к передней части дома, спустился по ступеням в подвал. Он поднял мужчину, убитого Сарой, в могилу и насыпал слой земли. Там было место ещё для одного. Он поднялся наверх и из шкафа в буфете у двери взял свой молоток. Он вернулся в гостиную.
Себастьян не обернулся, когда Тиллинхэст вошёл. Возможно, он слышал скрип движущегося по полу Тиллинхэста, но если и так, это только заставило его замереть. Он был, подумал Тиллинхэст, как некоторые маленькие животные, которые становятся податливыми и мягкими перед лицом опасности. Это будет легко. Он, вероятно, сможет заставить мужчину лежать неподвижно, когда это произойдёт, возможно, даже попросить его принять более удобное положение.
— Не делай этого, — внезапно сказала Сара, поднимая руку, чтобы остановить его.
— Что? — спросил Тиллинхэст. Она стояла так неподвижно перед камином, что он почти забыл, что она там.
— Не надо.
Тиллинхэст хотел спорить. Он шагнул к Себастьяну.
— Не надо, — снова сказала Сара. — Нам не нужно. Нет необходимости.
— Тогда что нам делать? — спросил Тиллинхэст, двигаясь к Саре, пока Себастьян смотрел на них остекленевшими, немигающими глазами.
— Я не знаю, — сказала Сара. — Отвести его в больницу или что-то в этом роде.
Тиллинхэст обдумал это. Они всё равно уезжали, это должно быть то, что она имела в виду. Им всё равно придётся прятаться. Был ли больший риск, если Себастьян останется жив? Возможно, но ненамного.
Он положил молоток.
В конце концов Себастьян сам дошёл до машины. — Я хочу, чтобы она тоже пошла, — сказал он, указывая на Сару. Она пожала плечами и забралась на пассажирское сиденье. Тиллинхэст посадил Себастьяна на заднее сиденье, всё ещё укутанного в одеяло. Его руки распухли, и Тиллинхэсту пришлось пристегнуть его. Сара сложила мокрую одежду Себастьяна и положила в багажник. Они поехали в больницу.
В приёмном покое Тиллинхэст подошёл к медсестре сортировки, оставив Сару ответственную за Себастьяна, сидящего рядом с ним на пластиковых стульях у стены. В маленькой приёмной было очень тихо, хотя ночь была не очень поздняя. Тиллинхэст говорил с медсестрой, молодым человеком в зеленоватой хирургической форме и квадратных очках, но знал, что его голос будет слышен, и что все в приёмной — Сара и Себастьян, а также два или три человека, сидящие другой группой у задней стены, — услышат его.
— Этот мужчина пришёл в мой дом несколько часов назад. Он был очень холодным и, казалось, находился в беспамятстве. Я думаю, у него могут быть галлюцинации. Он говорил моей племяннице и мне странные вещи, — сказал Тиллинхэст. — Воображаемые вещи, или я имею в виду, бредовые вещи. Я думаю, он вообще нездоров.
— Вы знаете его? — спросила медсестра.
— Мы оба видели его иногда возле дома, но мы не знаем его, нет.
Медсестра вздохнула. — Мы примем его, но вам придётся подождать некоторое время. Возможно, нам понадобится дополнительная информация от вас.
Кто-то другой пришёл забрать Себастьяна, и вместе они исчезли за распашными пластиковыми дверями. Когда его уводили, Себастьян оглянулся через плечо, чтобы Тиллинхэст мог видеть его лицо. Его глаза метнулись к Саре. — Тебе следовало позволить ему сделать это, — тихо сказал Себастьян. — Было бы лучше.
— Всё будет хорошо, — сказала Сара, когда он ушёл. — Они позаботятся о нём. — Она сидела небрежно, как будто была очень расслаблена, скрестив ноги перед собой. Она играла с кончиком хвоста, пока ждала.
— Я думаю, ты права, — сказал Тиллинхэст.
Через сорок пять минут медсестра вышла и сказала Тиллинхэсту и Саре, что они могут идти, и поблагодарила их за беспокойство и заботу о джентльмене.
— С ним всё будет в порядке? — спросила Сара.
— С ним всё будет хорошо, — сказала медсестра. — Он замёрз, и он очень взволнован и сбит с толку, но физически с ним всё в порядке.
Снаружи, под всё ещё падающим снегом, освещённая большими фонарями над парковкой, Сара сказала: — Очень взволнован и сбит с толку.
— Да, — ответил Тиллинхэст. — Похоже, всё будет нормально.
По дороге домой Сара сказала: — Мы сожжём дом, не так ли? А затем сбежим.
— Это один из вариантов, — сказал Тиллинхэст.
Когда они вернулись, они зашли внутрь, чтобы забрать рюкзак Сары. Тиллинхэст намеревался взять кое-что для себя, но когда он бродил из комнаты в комнату, он не мог придумать, что ему действительно нужно. Он надел пальто, шерстяной берет и пару кожаных ботинок на шнуровке, самую непромокаемую обувь, которая у него была. Он беспокоился, когда ехал обратно из больницы, что топливо не задержится, что дом не загорится. Но ему всё ещё приходилось обходить лужи на полу, и пары были такими же сильными, как и тогда, когда они уезжали в больницу. Для любого нормального человека они были бы ошеломляющими, но для Тиллинхэста, и, насколько он мог судить, для Сары тоже, это было то, что он мог просто заметить и не обращать внимания.
Он встретил Сару у входа, и вместе они вышли. — Ты ничего не берёшь? — спросила она.
Он пожал плечами.
Сара достала что-то из кармана и протянула ему. Тиллинхэст увидел, что это его перочинный нож, тот, что дал ему отец, тот, которым он убил всех этих людей, тот, которым Сара ранила его. Она держала его сложенным на ладони. — Что насчёт этого? — спросила Сара. — Он был на полке внутри.
— Ты должна оставить его себе, — сказал Тиллинхэст. — Это подарок.
Сара улыбнулась и убрала нож обратно в карман. Затем она порылась в переднем отделении рюкзака, ища что-то. Она снова протянула руку, и в ней был другой перочинный нож, с красной пластиковой ручкой и блестящими серебряными лезвиями, которые складывались. — Тогда этот для тебя, — сказала Сара.
Тиллинхэст принял красный нож и положил его в карман. Он взял спички и молочную бутылку. — Я думаю, тебе стоит сделать это, — сказал он Саре.
— Почему? — спросила она.
Он пожал плечами. — Дом твой, если хочешь. Ты должна решить, что мы с ним сделаем.
Сара взяла спички из рук Тиллинхэста. — Ты уверен, что хочешь этого? — спросила она, доставая спичку из коробка.
— Если ты этого хочешь, — сказал он.
Сара зажгла спичку и плавными, эффективными движениями, не торопясь, как будто она делала это раньше, как будто у неё было много практики в сжигании домов, она бросила коробок спичек в снег, взяла молочную бутылку из протянутой руки Тиллинхэста, поднесла зажжённую спичку к влажному тканевому фитилю, торчащему из бутылки, бросила спичку и бросила бутылку через заднюю дверь дома. Они услышали звон разбитого стекла о половицы, а затем странный свистящий звук, когда ковёр жёлтого пламени распространился по полу.
Дом загорелся через мгновения. Тиллинхэст повернулся к Саре. Он видел её ясно в свете огня, который был очень ярким и почти сразу очень горячим. Её лицо было спокойным. Она достала из кармана письма, признание, поправку к завещанию. Сара разорвала конверты и разделила страницы, бросая их в снег у своих ног и втаптывая их ботинками. Когда страницы намокли, она собрала их и скомкала в плотный шар. Тиллинхэст видел на поверхности шара синие чернила. Всё это написанное, всё, что он написал для неё. Сара сделала два шага к дому и тоже бросила документы внутрь. Они сразу исчезли.
— Зачем ты это сделала? — сказал он. Ему пришлось повысить голос, чтобы его было слышно за рёвом пламени. Оно вырывалось из окон, лизало деревянные стены дома. Оранжевое свечение было теперь и в верхних окнах. Громкий хруст, внезапная вспышка света заставили Тиллинхэста снова посмотреть на дом, и он увидел что-то — балку, мебель — рушащееся на пол. Он повернулся к Саре.
Она пожала плечами. — Я не думаю, что они нам нужны, — сказала она.
Тиллинхэст шагнул к ней, отворачиваясь от горящего дома, хотя его свет отбрасывал тени на Сару и на снег в саду, и его тепло согревало его бок. Он протянул руки, преувеличивая жест, чтобы она видела, что происходит, двигаясь вперёд, пока они не приблизились настолько, что он смог обнять её за плечи, пока они не соприкоснулись. Тиллинхэст обнял Сару, и хотя она не ответила на объятие, она прислонилась головой к его груди. Рядом с ними горел дом.
Тиллинхэст отстранился. — Думаю, нам лучше уйти. Скоро кто-нибудь придёт. — Сара кивнула. Тиллинхэст поднял жёлтый рюкзак с земли и надел его на плечи. Он посмотрел в сторону леса, который был тих и очень тёмен.
Вместе они повернулись спиной к дому, когда из крыши раздался громкий звук, она начинала обрушиваться внутрь, и пошли прочь.
Глава тридцать первая
Оставалось одно последнее дело. Держась леса и подальше от дороги, Тиллинхэст провёл их к кладбищу, где были похоронены Брауны. Он услышал слабые сирены. Они ехали тушить пожар, но он не возражал, потому что знал, что дом будет уничтожен. Возможно, кто-то другой будет жить там, но им придётся строить заново. Земля будет нарушена, и люди в ней будут извлечены на свет. Но к тому времени они с Сарой будут уже далеко.
Снег падал, но воздух был неподвижен, и они были укрыты деревьями сверху. Лес затих, словно белое одеяло, сгущающееся над ландшафтом каждую минуту, убаюкивало их. Когда они достигли кладбища, они пересекли дорогу, обойдя его сбоку, а не через главный вход. Ворота были заперты, и велось неформальное наблюдение, чтобы предотвратить полуночные визиты и вандализм. Выйдя из леса за церковью, Тиллинхэст и Сара вместе подошли к надгробию Лины, которое торчало из снега и имело теперь округлую ледяную шапку сверху. Снег делал ночь ярче, отражая свет от земли, и надпись на камне была различима.
— Ты хотел прийти и снова увидеть её? — спросила Сара, проделывая носком ботинка дыру в снегу.
— Дело не в этом, — сказал Тиллинхэст. — Её здесь всё равно нет. Гроб пуст.
Тиллинхэст привёл её к настоящему месту, каменному склепу в задней части кладбища. Крыша была покрыта снегом, а старая деревянная дверь была сорвана, а затем просто прислонена к дверному косяку. Тиллинхэст отодвинул её и жестом пригласил Сару войти. Он последовал за ней и снова приставил дверь как мог, запирая их. Вдоль каждой стены была своего рода каменная скамья, и Тиллинхэст и Сара сели лицом друг к другу. Склеп был настолько маленьким, что их колени почти касались.
Всё было тихо. Склеп был встроен в склон небольшого холма, и корни растений, растущих над ним, покрыли шиферную крышу. Изнутри они выглядели почти как кровеносные сосуды. Внутри было очень холодно, но Тиллинхэст не возражал.
— Ты знал её, — сказала Сара. — Мою маму.
Тиллинхэст вздохнул. — Знал, но только недолго. Всего несколько дней, на самом деле. И это было очень давно.
— Как думаешь, она ещё жива? — спросила Сара.
— Почти наверняка.
— Как думаешь, она придёт и найдёт нас?
Тиллинхэст не был уверен, откуда взялась его уверенность, но он легко ответил: — Почти наверняка нет.
— Она такая же?
— Я полагаю, да.
— Что на самом деле с ней случилось?
Тиллинхэст подумал о своём признании, написанном так тщательно. Когда он создавал его, он пытался быть ясным, кратким, не щадить себя в унижении и вине. Но он всё равно это делал. Местами его захватывало. Его писанина о Конвее, например, показывала силу его привязанности. Но в других местах он уклонялся. Слишком часто, как он теперь видел, это было из смущения, из желания спасти себя от слишком сильного переживания своей жизни и от строгого взгляда того, кто мог бы это прочитать. Если бы он написал это снова, он сделал бы это иначе. Он смог бы вернуться с более отстранённым взглядом и исправить недостатки. Но это уже не имело значения. Признание исчезло, превратилось в пепел. Его никто никогда не прочитает.
— Казалось, она умерла от чахотки, — сказал Тиллинхэст. — Это было в их семье; её мать и две её сестры уже умерли, она и её брат болели. Это была обычная болезнь, я думаю. Она заболела, она умерла. Но была зима, земля замёрзла, поэтому они не могли похоронить её сразу. Когда это случалось, они клали тела сюда. Тогда зимой было так холодно, что склеп был как холодильник. Они положили её сюда, а весной планировали похоронить, когда земля оттает. Но — и я не знаю точно, что здесь произошло, я просто складываю факты — она каким-то образом сбежала. Потому что позже, когда они вскрыли гроб, он был просто полон камней.
Тиллинхэст мог довольно ясно представить Лину — бледная рука, появляющаяся из-под закрытой крышки гроба, отодвигающая её в сторону. Фигура в белом, вылезающая наружу. Он видел, как она разворачивает полосу ткани, которой обвязали её голову, бросая её на землю. Он видел, как она поднимает камни, взваливая их на руки, и бросает их в ящик; он видел, как она возвращает крышку на место, забивает её гвоздями. Затем он представлял, как она выскальзывает из склепа и исчезает в ночи.
— Она сбежала, — сказала Сара.
— Да. Я не знаю как и когда именно, но она сбежала. И через некоторое время после этого я встретил её.
— Как? — спросила Сара. — Как ты встретил её?
— Случайно, — сказал Тиллинхэст. — Затем я заболел и увидел её снова. Она приютила меня и заботилась обо мне, пока мне не стало лучше.
— И у вас был роман, — сказала Сара.
— Это, наверное, слишком громкое слово, — сказал Тиллинхэст. — Но что-то вроде того, да.
— И это было давно, — сказала Сара.
Тиллинхэст не мог сказать, подталкивает ли она его продолжать или, наоборот, она уже знает части истории и рассказывает вместе с ним. — Очень давно.
— И ты видел её после этого?
— Нет, — сказал Тиллинхэст. — Это был последний раз. После этого я узнал, что все остальные считали её мёртвой. Я не понимал.
— Ты был на эксгумациях.
— Да. Мой друг Джон Конвей, он был местным врачом, попросил меня пойти с ним. И я увидел надгробие с её именем.
— Вон то, — сказала Сара, не указывая. Но не было нужды, Тиллинхэст знал, что она имеет в виду.
— Да. И я видел гроб, когда его вскрыли.
— Просто камни, — сказала Сара.
— Просто камни, да. Её не было.
Сара помолчала. Затем она сказала: — Почему ты? Как думаешь, почему она выбрала тебя?
— Я не знаю, — сказал Тиллинхэст. — Я пытался верить, что она сделала это, потому что — — Он замолчал. Переосмыслил. — В противном случае я чувствовал, что — — Он остановился. — Но теперь я думаю, что, вероятно, она просто хотела или нуждалась в чём-то от меня, а затем ушла. Я не думаю, что во всём этом был более глубокий смысл, как бы мне ни хотелось, чтобы он был.
— Тебе хотелось бы, чтобы был более глубокий смысл, потому что она сделала тебя таким, какой ты есть.
— Отчасти, — сказал Тиллинхэст. — Хотя я не уверен, что всё произошло из-за Лины. Я не могу сказать. Возможно, я всегда был таким, возможно, это должно было случиться, и это просто совпадение, что я встретил её.
— Как думаешь, почему она взяла эту фамилию?
— Твою фамилию? — сказал Тиллинхэст. — Мою фамилию?
— Ага.
— Не знаю, — сказал он. — Если честно, я удивлён, что она вообще её запомнила.
Они помолчали. Тишина была настолько совершенной, что Тиллинхэст слышал движение собственной крови.
— У меня есть теория, — сказала Сара. — Я не уверена, я во многом догадываюсь. Я думаю, она могла взять твоё имя, потому что думала, что ты можешь быть жив. Типа, из всех них ты был тем, кто мог всё ещё быть где-то рядом.
— Потому что со всеми остальными она… — сказал Тиллинхэст.
Снова тишина.
— Нас только трое? — спросила Сара.
— Насколько я знаю, — сказал Тиллинхэст. Затем он задал свой вопрос: — Как она обращалась с тобой? — спросил он.
Он слышал, как Сара шевелится в темноте, чувствовал дуновение её быстрого выдоха. — Она была странной. В детстве я не знала; я не знала ничего лучшего. Я не чувствовала себя плохо из-за этого, потому что не думаю, что она вообще чему-то радовалась. Не думаю, что она была чем-то заинтересована.
— Я уверен, что ты ей интересна, — сказал Тиллинхэст.
— Я не уверена, — сказала Сара. — Но я не против, не думаю.
Они сидели в тишине, и Тиллинхэст видел, что так же верно, как это начало, это и конец. Ему казалось, что он видит вращение мира и чувствует, как он движется. Всё было более переполнено, чем раньше. Пространство, казалось, сжалось. Расстояния стали короче, время медленнее. Будущее, настоящее, видел Тиллинхэст, были как липкие сети, чтобы ловить таких, как он, таких, как Сара.
Сети сжимались. В темноте склепа, который не изменился с тех пор, как началась его новая жизнь, он чувствовал, что почти видит их нити, с каждой минутой смыкающиеся всё теснее, парящие в воздухе в нескольких дюймах над их головами. Сколько времени пройдёт, прежде чем сеть опустится? Сколько времени пройдёт, прежде чем она сожмётся так сильно, что он и Сара больше не смогут двигаться сквозь неё? Он не знал.
— Мы не сможем так продолжать, — сказала Сара. — Рано или поздно они нас поймают.
— Да, — сказал Тиллинхэст. — Ты, вероятно, права.
— Что нам с этим делать?
Тиллинхэст пожал плечами. — Ничего. Что-то. Я не знаю.
— Это не имеет значения, да? — сказала Сара. — Типа, это не то, что мы можем изменить. Или даже что-то особенное для нас. Так что это не имеет значения.
— Нет, не думаю, что имеет.
Сара была на расстоянии вытянутой руки в темноте, её дыхание было мягким и ровным. Тиллинхэст больше не принадлежал себе. Возможно, никогда и не принадлежал. Сначала отцу, затем Лине, затем какой-то таинственной силе, которая была, возможно, Богом, или воображаемой, или чем-то совсем другим. А теперь Саре. Тиллинхэст принадлежал ей.
Возможно, были места, где сеть не была такой плотной. Им стоило пойти и найти их. Он должен отвести её туда. Приближалось время, он знал, когда они уже не смогут пройти, когда сеть будет настолько тесной, что они не смогут двигаться вовсе. Их могут найти, их могут просто прижать. Он не мог сказать, как это произойдёт или когда. Но он знал, что мир смыкается вокруг них, так же как он смыкается вокруг всех. Разница: он и Сара будут рядом, чтобы почувствовать это.
Но это не имело значения. Ну, это имело значение, но он ничего не мог с этим поделать.
— Пойдём, — сказал Тиллинхэст.
Они покинули склеп, и Тиллинхэст снова нёс рюкзак. Они остановились, чтобы посмотреть на кладбище. Возле церкви горели желтоватые огни, которые оставляли включёнными на всю ночь, а по карнизу были развешаны зелёные и белые рождественские гирлянды. В их свете Сара и Тиллинхэст видели падающий снег, крупные пушистые хлопья, которые опускались завихрениями, танцевали взад-вперёд в лёгких ветерках, падая. Снежный покров теперь был толстым, их следы исчезли. Мир был как рисунок карандашом, который снег стирал. Трава была покрыта, каменные памятники кладбища округлились и исчезали. Было очень тихо.
Тиллинхэст и Сара повернули на юг. За границей кладбища был лес, очень тёмный. Рядом друг с другом Тиллинхэст и Сара поднялись по пологому склону и вошли в деревья. На мгновение их движения всё ещё можно было увидеть — едва заметное движение в тенях. Затем, во тьме, они исчезли.
Примечание
«Паника вампиров в Новой Англии» была инцидентом в области общественного здравоохранения, затронувшим общины по всей Новой Англии, особенно в Род-Айленде, в девятнадцатом веке. Люди жили в большей близости друг к другу, чем раньше, и распространённость туберкулёза, или чахотки, респираторного заболевания, которое в то время было плохо изучено и неизлечимо, возросла. У жертв была кровавая мокрота, они становились слабыми и бледными, и в конце концов, почти неизбежно, умирали.
В то время не было эффективных методов лечения, и в Новой Англии возникло народное поверье, чтобы заполнить этот пробел. Учитывая типичные симптомы, тот факт, что болезнь проходила через семьи, и странные сны, о которых иногда сообщали жертвы, чахотка стала пониматься как то, что мёртвые — те, кто уже пал жертвой — каким-то образом питаются больными. Это был не укус в шею вампира, а что-то менее прямое, более таинственное.
Отсюда люди разработали методы лечения чахотки путём нейтрализации мёртвых, питающихся живыми. Они варьировались от простых — эксгумация тела и перезахоронение лицом вниз — до сложных и жутких: выкапывание людей, удаление их органов, их сжигание и употребление пепла, поджигание тел и вдыхание дыма, исходящего от них.
Эти практики были более распространёнными и частыми, чем можно себе представить, с более чем восемьюдесятью известными случаями за период чуть более ста лет. Эксгумации также хорошо задокументированы: записи в дневниках, письма, газетные статьи всё это подтверждает, и по крайней мере в одном случае сохранилось даже разрешение на эксгумацию для «проведения эксперимента» над трупом. И практика поразительно недавняя. Мерси Браун, один из самых известных вампиров Новой Англии, была эксгумирована из своей могилы в 1892 году. К тому времени уже были автомобили, цветные фотографии, звукозаписи. В Массачусетсе годом ранее была сыграна первая игра в баскетбол.
Чтобы узнать больше, я рекомендую обратиться к авторитету в области паники вампиров, доктору Майклу Э. Беллу, и его книгам
Это вымышленная история, и сходство с реальными людьми не предполагается, но по всей книге разбросаны маленькие отблески паники для тех, кто захочет их найти — я позаимствовал имена, места и некоторые детали. Например, яблоки с белой мякотью и красным пятном в центре действительно росли в Новой Англии, в саду семьи Руд из Франклина, Коннектикут, вплоть до девятнадцатого века.
Благодарности
Спасибо Джудит Мюррей, которая — без преувеличения — превратила мечты в реальность, и Грейне Фокс, которая затем сделала это снова. Спасибо также команде The Borough Press, особенно Сьюзи Дорэ, Джабину Али и Бет Коутс, и команде Viking в США, особенно Нидхи Пугалии.
Спасибо Джонатану Барнсу за щедрое ободрение и советы, которые стали поворотными. И Бену Нортону и Хеле Соколовской за то, что разрешили мне позаимствовать кое-что и использовать это странными способами, и Чарльзу Прайору — за то же самое, а также за его доброе гостеприимство.
Я очень благодарна первым читателям этой книги за их внимание, ободрение и предложения. Это Анна Кейвенаг, Питер Кейвенаг, Бернадетт Фултон, Эндрю МакКриди, Ангарад Монк и Фергюс Рич, который также дал мне небольшой толчок к тому, чтобы отправить её в мир.
Об авторе
Клэр Кейвенаг провела детство в Эрике, Австралия, и юность в Фрибуре, Швейцария. Она изучала английскую литературу и литературу Ренессанса в Кембриджском университете, а теперь живёт в Лондоне, где работает копирайтером. Её короткая проза и критика публиковались в Editions L'Hèbe, Cambridge Quarterly и Eucalyptus Lit.
Переводчик: Павел Тимашков
Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно