В этой главе, как обычно, читатель получает некоторое представление о характерах основных героев. Рассказывается также о тревожном звонке из пустыни и назойливом незнакомце.

Раскаленное солнце висело над городом, как громадная миллионносвечовая лампа. Асфальт плавился и, припорошенный пылью, походил на серое тесто. Он цепко хватал колеса автомашины. Прислушиваясь к потрескивающему шелесту колес, Шагельдыев почти физически ощущал, как больно им отрываться от липкого полотна дороги.

Даже деревья не выдерживали гнета солнечных лучей. Изнемогая, они клонили ветви, словно на ветвях висел обильный урожай плодов. Но это были декоративные деревья.

Шагельдыев был молод, физически крепок и обычно жару переносил легко — помогала выносливость, унаследованная от многих поколений чабанов. Однако и ему сегодня дышалось тяжело; он морщился, когда раскаленный воздух обжигал лицо, врываясь в открытое оконце.

Остановив машину в тени развесистых карагачей, которые защищали уютный домик от солнца, Шагельдыев толкнул калитку.

Виноградные лозы тесно сплели над двориком туннель, и в полумраке его еще жила ночная прохлада. Солнце не могло проникнуть сквозь зеленый заслон лапчатых виноградных листьев и, словно мстя за это, обрушивалось на незащищенные цветочные клумбы около веранды.

Большой рыжий пес, из славной породы хранителей овечьих отар, устроился в тени под тутовником в дальнем углу двора. На скрип калитки он повернул лобастую голову, узнав хозяина, слабо дернул обрубком хвоста — вставать было лень.

На крыльцо выбежала пятилетняя девчурка, с восторженным визгом бросилась навстречу отцу.

— А я сижу, как умненькая! А я ничего не сломала! А я ни разу не заходила на кухню!

— Молодец, Роза Нурягдыевна, — похвалил Шагельдыев, поглаживая иссиня-черные волосы дочери. — Значит, дома полный порядок? А мама наша дома?

— А мама еще не приходила.

Шагельдыев досадливо сдвинул широкие брови. «Положение! — подумал он. — Я домой приду — Джамал на работе. Она дома — я занят. Прямо хоть бери и свиданье друг другу назначай — как влюбленные». Он усмехнулся собственным мыслям и сказал вслух:

— Что ж, дочка, будем обедать вдвоем.

Он поставил на плиту кастрюлю, вымыл руки, отвернул на столе край скатерти, чтобы не испачкать ее едой. Роза достала из серванта тарелки и ложки.

— Папа, а лимонад перед обедом тоже пьют, правда?

— Кто пьет, а кто смотрит.

— Это ты смотришь, да? — лукаво спросила Роза. — А кто пьет — это я, да?

— Ну, что с тобой поделаешь, — сдался Шагельдыев, разливая суп по тарелкам. — Пей и садись за стол.

— А где бабушка?

— Вон идет, по веранде, слышишь?

Роза прислушалась и сказала:

— Вечно ты, папка, обманываешь! Это мама идет!..

В комнату вошла невысокая, полная, очень красивая женщина.

— Хозяйничаете? — спросила она. — Сегодня не жара, а просто ужас… Что вы здесь пьете, что едите? Мне дадите кусочек?

— Кто пришел вовремя, тот съел арбуз, а опоздавший подбирает семечки, — улыбнулся Шагельдыев.

— Мы не ели арбуза! — сказала Роза, покосившись на отца, и направилась к серванту за обеденным прибором для матери.

— Какие дела задержали тебя сегодня? — спросил Шагельдыев жену.

Джамал крепко провела по лицу ладонями.

— Монгольская делегация приехала. Пришлось провожать их по музею…

Когда посвежевшая и переодетая, она вышла из ванной, сердце у Шагельдыева дрогнуло и тоскливо сжалось, словно от предчувствия потери. Он поймал себя на этой мысли и сердито подумал, что надо побольше отдыхать, чтобы нервы были в порядке, но сразу же вздохнул: какой отдых, когда так много работы…

— Между прочим, монгольские товарищи очень хвалили наш город, — сказала Джамал.

— Между прочим, за едой не разговаривают, — в тон жене отозвался Шагельдыев.

— Нет, в самом деле я даже не представляю, как я смогла бы жить в другом месте.

— А почему это ты хочешь пользоваться всеми благами цивилизации, которые созданы другими, а сама создавать эти блага на пустом месте не желаешь.

— У меня совсем другая специальность. Каждый должен делать только то, на что он способен, к чему у него есть призвание.

Джамал рассмеялась и быстро взъерошила волосы мужа. Он попытался ее поймать, но схватил только халат. Она выскользнула из широкого одеяния, показала нос и скрылась в спальне.

Шагельдыев посидел немного, глядя на щелкнувшую замком дверь, потом взглянул на часы и заторопился.

— Джамал, я ухожу!

— Сейчас!

На веранде защебетала Роза.

В комнату с большим мешком шерсти вошла Огульгерек — мать Джамал. Статная и белолицая, несмотря на свои шестьдесят лет, она никак не хотела бросать работу в ковровой фирме. Работала она, правда, на дому, но все же работала.

— Уже пообедали, дети? — опросила она, ставя мешок в угол. — А я с бухгалтером ругалась. Такой прости господи, несуразный человек. Цифра, а не человек. Я ему говорю: «Доверять людям надо, давно вся жизнь на доверии построена». А он мне свое гнет: «У меня цифры. У меня отчетность». — «Спишут, говорю, как-нибудь и тебя вместе с твоей отчетностью и сдадут в архив». И молодой еще человек, пятидесяти нет, а такой въедливый…»

— Зачем они вам нужны, эти бухгалтеры! — поморщился Шагельдыев, поднимая упавший мешок. — Разве вам дома мало работы? Лучше бы с Розой лишний раз в парк сходили или на пляж.

— За Розочкой я смотрю, — веско ответила Огульгерек. — И дома у меня порядок. Только не могу я одним домом жить. Все люди как люди, все работают, а я — вроде на пенсии. Рано мне, Нурягды, на пенсию выходить. Мне и на работе предлагали, да я отказалась, потому что пусть старикам больше платят, а я еще сама заработать могу.

Закалывая последние шпильки, Джамал сказала:

— Ты, мама, кушай сама. Розу не корми, она с нами пообедала.

— А ты-то куда торопишься? Разве твой рабочий день не кончился? — удивилась мать.

— Меня заставляют работать больше, чем я могу. — Джамал покосилась на мужа. — Гости у меня из Монголии, мама… Ну, я готова! Или мне пешком идти?

— Не стоит, — добродушно возразил Шагельдыев. — Я могу тебя отвезти даже в пустыню.

— Пока меня интересует только краеведческий музей.

— Что на ужин-то вам готовить, дети? — спросила Огульгерек.

— Про это Нурягды знает, — сказала Джамал.

— Спросите у Джамал, — посоветовал Шагельдыев, выходя вслед за женой.

Они не успели сойти с крыльца, как зазвонил телефон. В летнее время, чтобы не беспокоить Розу и Огульгерек ночью, аппарат ставили на веранде.

Звонок был продолжительный, «районный» звонок.

Шагельдыев вопросительно посмотрел на жену, снял трубку.

— Да, это я, отец… Да-да, хорошо слышу… Что?..

Трубка бормотала громко, но неразборчиво. Джамал не различала отдельных слов и пыталась понять их по лицу мужа. Внезапно он побледнел.

— Хорошо, отец!.. Я все сделаю… Ты не волнуйся — все хорошо будет… Я сейчас же звоню в аэропорт!..

— С матерью что-нибудь? — догадалась Джамал.

— Да… Отец говорит, очень сильно заболела. А если уж он врача просит, то дело, видимо, серьезное… Мама за всю жизнь никогда ничем не болела. Что с ней могло случиться?

— Звони Хемраеву! — поторопила Джамал. — Мало ли что случается в любимой тобой пустыне! Пусть немедленно высылает санитарный самолет… Может быть, мне полететь с врачом?

— Не надо, — сказал Шагельдыев. — Не надо поднимать лишней паники. У меня есть время — я слетаю сам.

— Тогда я провожу тебя в аэропорт… Машину обратно приведу.

Начальника отдела санитарных самолетов Хемраева они не застали.

— Только что вышел, — объяснила девушка-секретарь. — Присаживайтесь, пожалуйста, он сейчас вернется. Вы по какому вопросу?.. Простите, вы, наверно, товарищ Шагельдыев? Товарищ Хемраев по вашему вопросу пошел. Вы не беспокойтесь.

— Мы не беспокоимся, — сказал Шагельдыев, — но мы лучше подождем его на перроне.

— Как хотите, — сказала девушка, — можно подождать и здесь.

Оставив Джамал в зале ожиданий и наказав ей смотреть, не появится ли Хемраев, Шагельдыев пошел по служебным помещениям.

Джамал, не очень озабоченная случившимся, поглядывала по сторонам. Людей было немного, так как рейсовый самолет только что отправился.

Возле крайнего окна стояла небольшая группа. «Незнакомые, — подумала Джамал. — Интересно, кто они такие…» Ее глаза встретились с глазами молодого интересного парня. Он смотрел пристально, с явным восхищением.

«Уставился, как баран на новые ворота!» — неожиданно для себя по-русски подумала Джамал, хотя незнакомец нисколько не походил на русского. Он заметил, что Джамал смотрит на него, и скромно потупился, сделав вид, что чистит ногти.

Джамал внутренне усмехнулась и равнодушно повернулась спиной к окну. Однако бес любопытства, который сидит в каждой женщине, снова обратил ее взгляд на незнакомца, и снова глаза их встретились. «Смотришь? — мысленно спросила Джамал. — Ну, и смотри. Меня от этого не убудет, хоть ты и нахал порядочный. А я, наверно, в самом деле могу еще привлекать внимание мужчин? Хотя куда уж… Тридцать лет, старуха…»

Она вздохнула.

— Нет Хемраева! — Голос мужа заставил ее вздрогнуть и покраснеть, словно Нурягды мог прочитать ее мысли. — Как сквозь землю провалился!

— Выйдем отсюда, — попросила Джамал. — Душно очень. Голова кружится.

Хемраева они встретили сразу же у выхода.

— А я вас разыскиваю! — радостно закричал он, хотя в общем-то ни радоваться, ни кричать не было никакой необходимости. — Самолет готов, товарищ Шагельдыев! И врач на месте сидит! Когда полетим?

— Сейчас полетим, — сказал Нурягды, а Джамал подумала, что Хемраеву, наверно, очень легко жить — всегда он необычайно жизнерадостный и шумливый до предела.

— Может, все-таки я полечу с тобой вместе? — спросила Джамал мужа.

Здесь снова появляется нахальный молодой человек и даже ухитряется говорить с Джамал о не слишком понятных вещах. Джамал машинально дает обещание, которое ей выполнить не так-то легко.

Раскручивая на пальце цепочку с ключом от автомашины, Джамал прошла через зал ожидания. Люди около окна еще стояли, но парня среди них не было, и Джамал почувствовала непонятное разочарование, словно она искала встречи с незнакомцем и обманулась в своих ожиданиях.

Ее догнал Хемраев и начал оживленно рассказывать, какого хорошего пилота и какого отличного врача дал он уважаемому Нурягды Рахмановичу. А как же иначе! Ведь Нурягды Рахманович — гордость нашего города! Да что там города!

Джамал терпеливо слушала восторженные выкрики Хемраева. В сущности он был неплохим человеком.

— Да-да, спасибо, — сказала она, открывая дверцу автомашины. — Вы очень нам помогли. Большое спасибо, товарищ Хемраев!

Машина тронулась. Держась за ручку дверцы, Хемраев шел рядом и кричал:

— Вы меня не благодарите!.. Каждый сочтет за счастье оказать услугу Нурягды Рахмановичу! Мы для него сделаем все, что угодно.

Джамал кивнула и прибавила газ. «Как его жена терпит!» — удивлялась она, выруливая на главную магистраль.

Машина подрагивала, как застоявшийся конь, почуявший большой пробег. Переключая скорости, Джамал глянула на дорогу и — толкнула рычаг не в ту сторону. Возмущенные шестерни в коробке передач загремели и завыли.

На дороге, подняв руку, стоял давешний парень.

— Вы меня извините, что задерживаю вас, — сказал он, подходя. — Ни одного автобуса на стоянке.

«У него красивый голос, мягкий, словно кошка мурлычет», — непроизвольно отметила Джамал. А парень продолжал:

— Сами понимаете, по такой жаре до города добраться пешком затруднительно. Вы не окажете такую любезность — не подбросите меня до города?.. Простите за назойливость. Может быть, вы торопитесь и я вас задерживаю?

— Садитесь, — сказала Джамал. — Куда вам?

— В город. То есть в гостиницу «Юпитер», если вас, конечно, не затруднит. Очень вам признателен! Клянусь не остаться в долгу!

Некоторое время они ехали молча. Парень смотрел на пролетающие мимо деревья, Джамал все внимание уделяла дороге. Но сердце ее было неспокойно. Она нервничала и сердилась на себя за это. Какое ей, в конце концов, дело до случайного прохожего, который попросил оказать ему незначительную услугу! Через двадцать минут он выйдет у гостиницы и — прощай. Из-за чего же волноваться? Любой шофер не отказался бы помочь уставшему человеку.

— А почему он — уставший? И кто он, собственно, такой? Он так пристально смотрел на нее в зале аэропорта. Что ему нужно? Нет, не случайно оказался он на дороге! Ведь раньше три автомашины проехали — он их не остановил. Значит, ему нужна именно она. Зачем? Влюбился с первого взгляда?

Джамал стало смешно, и она фыркнула. Парень сказал:

— Вы хорошо ведете машину. Любитель или курсы кончали?

— Любитель-ница! — подчеркнула Джамал последние слоги.

— Не подумаешь. Профессионально рулем владеете. — Вы тоже шофер?

— Я? Нет, не шофер. Тоже немножко любитель… — Чего?

— То есть как — чего? — не понял парень.

— Чего вы любитель, я спрашиваю? — Джамал непроизвольно заигрывала.

— Я вас, простите, не понимаю.

— Поживете с мое — поймете.

— Мне кажется, что я и так старше вас.

— Спасибо, но я не привыкла к лести.

— Клянусь аллахом, я говорю правду!

— Такая клятва в наше время уже несостоятельна, — сказала Джамал и удивилась, что парень испугался. Он как-то поперхнулся, закашлялся, отвернувшись в сторону, но кашель был явно притворным. «Чудак! — подумала Джамал. — Чего он, в самом деле!»

Щадя непонятную застенчивость своего попутчика, она замолчала и снова сосредоточилась на дороге. Парень прокашлялся, помолчал и спросил:

— Скажите, если не секрет, вы случайно не жена профессора Шагельдыева?

— Уже семь лет не секрет, — засмеялась Джамал. — Да, я жена Шагельдыева. И даже, можете себе представить, не случайно его жена.

— Скажите, а тот человек, которого вы провожали, сам Нурягды Рахманович?

— Вы очень проницательны, товарищ! Профессора здесь знает любой мальчишка.

— Да-да… Правильно. Это я так, к слову…

— Может быть, вам скучно? — не без ехидства полюбопытствовала Джамал. — Возьмите на заднем сиденье свежие газеты.

— Спасибо… Но газеты я уже читал. Можно попросить вас об одном очень большом одолжении?

— Вы уже попросили однажды, — пожала плечами Джамал. — Почему бы не сделать этого второй раз? Кто сказал «А», тот говорит и «Б»…

— Я хотел бы познакомиться с профессором Шагельдыевым.

— А что вам мешает осуществить свое желание? Профессор хоть и очень занятый человек, но доступен для каждого, кому он нужен.

— Я думаю, что будет лучше, если это сделать через ваше посредство.

— Мысль выражена не очень ясно.

— Видите ли… — парень замялся. — В этом случае я буду для профессора не просто один из многих просителей, а человек, знакомый с вами.

— Весьма откровенно! Но зачем вам требуется какое-то особое участие профессора?

— Я вам скажу все! К профессору по разным делам обращается, вероятно, много людей. Все они имеют что-то, кроме имени. А кто для товарища Шагельдыева некий Мухаммед Искандеров? Никто. Ноль. Песчинка в пустыне. Товарищ Шагельдыев выслушает его просьбу, пообещает и забудет, потому что он человек занятый, а Искандеровых много на свете.

— Не говорите глупостей! — возмутилась Джамал. — Взрослый человек, а рассуждаете, как… Откуда вы набрались такой чепухи?

— Я не хотел вас обидеть, — пробормотал Искандеров.

— Вы себя обижаете, а не меня!

Машина, вильнув на последнем повороте, вырвалась на асфальт городской улицы. С обеих сторон тянулись сплошные массивы домов. На их крышах, среди тонких контуров телевизионных антен, медленно вращались большие лопасти, похожие на горизонтальные ветродвигатели.

Это было одно из многих изобретений Нурягды Шагельдыева, сделанное им между прочим, в перерыве основной работы. В принципе — обыкновенный климатизатор, но Шагельдыев внес в него весьма существенные изменения. Во-первых, значительно расширил диапазон аппарата в области минусовых температур. Во-вторых, — что было наиболее существенно, — климатизатор Шагельдыева не требовал для своей работы источника энергии, он ее вырабатывал сам: частично — за счет ветра, частично — с помощью фотоэлементов, вмонтированных в лопасти двигателя. С помощью этого аппарата в самую сильную жару температура в комнате поддерживалась постоянная — двадцать четыре градуса. При желании ее можно было понизить до шестнадцати, а несложная модернизация в аппарате позволяла довести температуру до минус сорока градусов.

Естественно, климатизатор сразу же нашел широчайшее применение не только в быту. Но быт стал главным потребителем и популяризатором прибора. Тем более, что принципиальная схема климатизатора была до смешного проста, приборы строили даже школьники в своих технических кружках.

Джамал помнила, сколько шума вызвало это изобретение, сколько корреспондентов, репортеров и просто любителей техники приходило к ним в дом и как ворчал Нурягды, прячась от репортеров и грозя изломать ни в чем не повинный приборчик-климатизатор. Не сумев «поймать» изобретателя, отчаявшиеся репортеры фотографировали его жену. Джамал нравилось рассматривать свои изображения в газетах и киножурналах, а Нурятды мрачно подшучивал над любителями чужой славы. «Твоя слава — это моя слава! — спорила Джамал. — Ты чей? Мой? И слава — моя!»

А в общем-то признание было заслуженным вполне.

Искандеров молчал. Насупившись, он смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом и грыз ноготь.

— Потерпите немного! — сказала Джамал, с трудом сдерживая смех. — В гостинице вас ожидает более вкусный обед.

Он не понял, но ноготь оставил в покое и оживился. — Вы меня познакомите?

— Что же вы все-таки потребуете у профессора, если я соглашусь вас познакомить?

— Разве я могу требовать? Я попрошу у него помощи.

— Вот как! Вы физик и хотите работать с моим мужем?

— Нет, я, к сожалению, не физик.

— Тогда о какой помощи вы говорите? Может, вам лучше обратиться в другую организацию?

— Я думаю, товарищ Шагельдыев сумеет мне помочь. Я верю в это.

— Как знаете…

Спутник начинал раздражать. Досадуя на него, на себя, на жару, Джамал изо всех сил нажала на акселератор, проскочила под красный свет на перекрестке, ловко увернулась от испуганно засигналившего «ЯЗа» и остановила машину перед гостиницей с претенциозным названием «Юпитер». Оно оправдывалось разве что только удивительно легким, словно сотканным из воздуха, памятником Первому Космонавту. В большом мраморном бассейне били, сплетаясь в причудливый узор, четырехметровые струи воды. А среди них и выше них стоял Первый Космонавт, тот, что проложил человечеству дороту к звездам. Сколько их было после, таких же молодых и таких же красивых и отважных! Джамал даже не помнила имена их всех. И вот имя первого никто не забудет. Они с Нурягды собирались назвать своего сына Юрием, но родилась дочь, и ее назвали Розой… А чудачка Гюльнабат так и назвала своего первенца — Гагарин. Сколько ни убеждали ее, что это фамилия, так на своем и настояла: «Юриев кругом сколько угодно, а Гагарин — один на всем свете». Гагарин Бердыевич!.. Вот ведь шальная!

— Чему вы улыбаетесь?

Джамал недоуменно покосилась на Искандерова и не совсем вежливо ответила:

— Вот ваша гостиница. Прошу!

— Спасибо. А как же… с профессором?

Джамал несколько покоробил развязный тон Искандерова.

— Хорошо. Будет возможность — познакомлю.

— А знаете что, давайте зайдем в гостиницу! Посмотрите, как я устроился, чего-нибудь холодного стаканчик выпьете…

— Вы шутите?! — У Джамал от неожиданности даже дыхание перехватило.

— Вполне серьезно! — подтвердил Искандеров. — Познакомитесь с моей женой. Она не так красива, как вы, но очень приветливая женщина, и, наверняка, задаст мне хорошую трепку, когда узнает, что я невежливо обошелся с хорошим человеком, который оказал мне услугу. Пойдемте!

Джамал несколько успокоилась, но отрицательно помотала головой.

— Нет-нет, не просите! В этом нет никакой необходимости. Я и так задержалась.

— Напрасно вы обижаете нас! Есть хорошая пословица: раз увиделись — знакомые, два раза — родственники. Может, вы вечерком к нам заглянете? Приходите, мы вас будем ждать…

— Ладно, — сказала Джамал, томясь желанием поскорее уехать, — зайду.

— Я вас больше не задерживаю! — Искандеров склонился в галантном поклоне. — Значит, вечером ждем…

В этой главе в основном рассказывается о Рахмане — отце Шагельдыева и выясняется причина вызова санитарного самолета. Из города прилетает известный хирург. В главе даются другие, менее значительные сведения.

Рахман пошел учиться в том возрасте, в каком его старший сын уже заканчивал десятилетку. Но то было иное время. Молодая советская власть только начала свое победное шествие по республике. Она и открыла двери школ беднякам, к числу которых относился Рахман — сын бедного дайханина. И дед, и прадед, и еще добрый десяток предков Рахмана были чабанами. Но чужие отары, которые тучнели и множились заботами чабанов, приносили достаток только своим владельцам. Потому-то отец Рахмана решил заняться дайханством, не стал чабаном.

Но куда убежишь от нужды пешком, если она за тобой на коне гонится! Не вырыл себе счастья отец Рахмана в сухой, каменистой земле, которую он упорно долбил кетменем с утра до ночи, обильно поливая ее горьким потом, — воды беднякам не хватало, водой владели баи.

Когда началась борьба за новую жизнь, дайханин бросил кетмень, обнял на прощанье жену и сына, крепко подпоясал свой старенький халат и взял в руки винтовку…

Где-то в бескрайних просторах пустыни шершавый язык ветра зализал небольшой холмик. Много таких холмиков бесследно растворилось в песках. Много конских черепов выбелило палящее солнце на дорогах борьбы человека за право быть человеком.

Рахман мог бы пойти в институт, как постудили некоторые из его сверстников. Но его манила пустыня. Может быть потому, что где-то в ней сложил свою голову отец, сражаясь с черными бандитами Джунаид-хана. А, может, просто звал голос предков, вдоль и поперек истоптавших вечные пески своими чокоями[1].

Чабана, к которому попал подпаском Рахман, звали Берды Аллаяр. Высокий, смуглый, как индиец, он ходил, опустив голову, словно решал важные государственные вопросы. Он был крайне неразговорчив. На первых порах это несколько угнетало Рахмана, хотя он и сам не любил излишней болтливости. Но когда в пустыне остаются двое, молчание тяготит, словно лишний груз, взятый нерасчетливым путником.

Однако ко всему привыкает человек. Привык и Рахман к безмолвию пустыни.

Сначала его радовало, когда вблизи отары появлялись волки. Он заряжал двухстволку жаканами, брал с собой собак и отправлялся выслеживать серых разбойников. Потом он научился ценить спокойное очарование безбрежных песков. И мечтать научился. Самой большой его мечтой, еще не оформившейся в деталях, стало желание увидеть в пустыне новый большой город. Он рисовал в своем воображении ровные ряды домов, шумящие деревья, почти реально слышал рокот волн большой реки. Он прекрасно понимал, что его мечты — чистейшая сказка. И в то же время никак не хотел согласиться с тем, что это — невозможно. Старые предания говорили, что когда-то в самом сердце пустыни текла река, по берегам ее было множество красивых и богатых поселений. Но река внезапно повернула на север, и люди, лишенные ее могучей поддержки, отступили перед медленно, но неукротимо движущейся ратью барханов.

Так размышлял он, сидя у пастушьего костра или шагая за отарой, бредущей к колодцу, вода которого даже в самые знойные дни настолько холодна, что от нее ломит зубы.

Постепенно разговорился и Берды Аллаяр. Однажды он сказал Рахману:

— Животное пьет воду из глаз хозяина.

Рахман подумал и попросил разъяснить.

Берды Аллаяр посмотрел на него и промолчал. А на следующий день сказал:

— У человека есть язык. Человек может попросить все, что ему нужно. У животного язык тоже есть. Но разговаривать оно не может. Хозяин должен смотреть на животное и угадывать его желания. Хозяин — сильный. Животное — слабое. Слабых обижать нельзя.

Впоследствии выяснилось, что Берды Аллаяр обнаружил у одной овцы клеща. Овца ходила в отаре, за которой смотрел Рахман. Клещ донимал овцу несколько дней. За это время его можно было обнаружить, если внимательно присмотреться к поведению овцы, а Рахман сделать этого не сумел, потому что он больше думал о себе, чем об овцах.

Рахман обиделся, но в общем-то старик был прав: слишком рассеянным стал подпасок, видно давно уже снятся ему гурии из райского сада.

— Поезжай, сынок, в аул, — сказал однажды Берды Аллаяр. — Пришло твое время.

— Зачем я поеду? — удивился Рахман.

— Птицы вьют гнезда в назначенное время. И даже маленькая полевка ищет себе подругу. Не пристало человеку долго быть одиноким.

Рахман понял, смутился. И ему почему-то стало невыносимо жаль этого доброго старика, доживающего в пустыне свой одинокий век. Он воскликнул:

— Яшули! Я поеду. Но я сразу же вернусь назад. Я не оставлю вас одного!

— Нас много, — грустно усмехнулся старик, кивнув на отару. — Не думай обо мне, Рахман-джан. Мне, наверно, пришлют нового помощника. Да и недолго уж осталось ходить мне по земле.

— Нет, яшули! — твердо сказал Рахман. — Мы будем жить вместе.

— Какая девушка согласится променять родной аул на пустыню? — Берды Аллаяр выплеснул из пиалы остатки чая и снова вздохнул. — Когда-то я предлагал одной разделить мою кошму. Но у меня не было крыши над головой, одно только небо. И она не пошла. А потом — уже не по своей воле — поселилась в четвертой кибитке бая, овец которого я пас. Она была хорошая девушка, хоть и звали ее не Бибиджан.

— Вы настоящий колдун, Берды-ага! — сказал пораженный Рахман. — Откуда вы знаете имя моей невесты?

Старик ласково потрепал юношу по плечу.

— Я же учил тебя понимать язык животных… Это имя открыл мне степной жаворонок. А второй раз… Второй раз я слышал, как ты во сне беседовал со своей любимой и называл ее по имени.

— Она приедет сюда! — сказал Рахман. — Она полюбит вас так же, как люблю я. Она будет стирать нашу одежду и варить нам обед.

— Хорошо, когда человек уверен в своей любимой, — согласился Берды Аллаяр. — Но зачем тебе тащить в пустыню молодую девушку? Зачем лишать ее радостей, необходимых молодости?

— Здесь не пустыня. Здесь мой дом. Разве я не радуюсь жизни? Почему же она станет грустить?

…Рахман уехал. Он ехал на верблюде, к хвосту которого был привязан второй — свободный — верблюд, и степь снова искрилась и горела перед ним непередаваемым своеобразием своих красок.

На шестой день пути он добрался до своего аула и в тот же вечер встретился с Бибиджан.

— Я приехал из пустыни, — сказал он.

— Я ожидала, что ты когда-нибудь приедешь, — ответила девушка.

— Вообще… я приехал за тобой.

— Разве я — твоя собственность?

— Я хочу забрать тебя в пески.

— А ты спрашивал меня?

— Я не подумал об этом. Но у тебя нет повода не соглашаться.

— Надо было подумать. Я не пестик от ступы, чтобы взять меня под мышку и увезти.

— За пестиком так далеко не ездят. Но ты, кажется, не рада моему приезду?

— Почему же не рада! Рада.

— Тогда не говори бесполезные слова. Они противоречат твоему сердцу.

— Может быть, я отдала свое сердце другому!

— Такого не может быть… Завтра же мы пойдем в загс, а послезавтра уедем.

— Ты хочешь венчаться без муллы?

— А разве ты уже не комсомолка? — сердито вопросом на вопрос ответил Рахман.

— Я пошутила, — попыталась оправдаться Бибиджан.

— Не надо шутить такими вещами… Значит, завтра?

— Ты на пожар приехал или за мной?

— За тобой.

— Зачем же такая спешка?

— Я не спешу. Но нет необходимости терять время. Утром пойдем в загс. В полдень начнем той. Уже приготовлены четыре барана и восемь батманов риса.

— Ого? Ты устраиваешь свадьбу, как бай! Откуда у тебя такое богатство?

— Мне дали в колхозе. Я заработал в пять раз больше, — так сказал мне председатель. Остальное я оставлю матери — пусть поправит хозяйство.

— Но почему ты все решил без меня? И может быть, мне еще рано замуж выходить. Ты об этом не подумал?

— На второй вопрос отвечает твой возраст. А первый ты решила вместе со мной еще в тот день, когда я уходил в пески.

— Все равно не вижу необходимости торопиться.

— День, прожитый впустую, потерянный день. Надо разумно пользоваться каждой минутой! — заключил Рахман и крепко обнял девушку.

— Бешеный! Пусти! — Бибиджан задохнулась от крепкого поцелуя. — Там жить-то хоть можно, в твоей пустыне?

— Можно.

— А что там есть?

— Берды Аллаяр есть, отара, пески… Я есть!

Свадебный той прошел многолюдно и весело. На следующий день молодожены уехали, напутствуемые добрыми пожеланиями, среди которых были и такие, что Бибиджан краснела и кутала лицо в свой новый шелковый платок.

Верблюд, на котором она сидела, ступал тяжело. Помимо обычного вьюка Рахман нагрузил на него патефон с пластинками, радиоприемник с двумя комплектами запасных батарей — подарок комсомольской организации, невиданная новинка в здешних местах. Кроме того, комсомольцы снабдили молодых супругов множеством книг. Верблюд кряхтел, недовольно косился на свою всадницу.

Старый Берды Аллаяр недолго блаженствовал, окруженный счастливой заботливостью Рахмана и Бибиджан. Он умер ровно через год после их свадьбы, умер — как уснул у погасшего костра.

Рахман остался один смотреть за отарой — пригодились советы и наставления старого чабана.

Несколько лет Бибиджан не рожала. Потом пошла дарить мужу одного ребенка за другим. Сначала появился на свет Нурягды, потом — Карамурад, потом — Гундогды. Родилась девочка Кизылгуль, и снова — мальчишка Амандурды.

Рахман был доволен прибавлением семейства. Что за дом, в котором не слышно ребячьих голосов!

Дети росли крепкими, никогда не болели, как, впрочем, не болели и Рахман с Бибиджан. Чистый, напоенный живительным запахом трав воздух пустыни был как волшебный эликсир жизни.

Первым улетел из родного гнезда Нурягды. Ему не было еще и семи лет, как Рахман сам отвез его в столичный интернат. Постепенно тем же путем отправились и остальные ребята. Рахман отправлял их со стесненным сердцем, но приговаривал: «Надо учиться. Пускай учатся. Недаром говорится, что учением родного отца одолеть можно». Не возражала и Бибиджан, хотя по утрам тайком от мужа переворачивала подушку, чтобы Рахман-ага, чего доброго, не замечал, что она мокра.

Незаметно пролетели годы, сложились в десятилетия. Защитил докторскую диссертацию Нурягды. Выучились и остались работать в городе Карамурад, Гундогды и Кизылгуль. Сам Рахман стал известным животноводом. Он много раз получал правительственные награды, к нему за советом приезжали из дальних районов республики. Он настолько сжился с песками, что без них даже во сне не представлял свою жизнь.

Сжился он и со своей славой. Сначала Рахман-ага гордился своей известностью, потом привык к ней, а после и вовсе перестал ее замечать. Но заветная мечта не покидала старика. Собственно, это была уже не мечта: в пустыне строился город. Сначала здесь забелели палатки геологов. Потом пустыню, в самом центре ее, пересек второй канал, принесший пескам изобилье желтой, насыщенной плодородным илом воды. Появились постройки совхозов и колхозов. Рахман-ага только удивлялся темпам строительства, хотя, казалось, давно уже разучился удивляться. Самым значительным для него было то, что в пустыне началось строительство научного центра, как именовала его официальная пресса, и руководил этим строительством не кто иной, как его Нурягды. Это было даже почище старой сказки.

Однажды километрах в трех от того места, где жил Рахман-ага, ударил газовый фонтан. Десять дней своем и гулом швырял он в небо багрово-зеленое пламя. Ночами Рахман-ага подолгу смотрел на ревущий смерч, и ему казалось, что это не газ, что это выходит наружу последняя затаенная боль земли. Веками и тысячелетиями копилась она в сердце пустыни, вбирая в себя все несчастья многих поколений людей. Потому с таким натужным криком и покидает она землю, что не осталось на земле места для боли и несчастий. Не на всей земле, конечно, а вот здесь, в песках, в бесконечных, бескрайних просторах.

Дети часто навещали стариков. Звали жить к себе, в город. Рахман-ага посмеивался в бороду: скоро у меня свой город вырастет. Последнее время он почти каждую неделю видел Нурягды. Тот приезжал в пески на строительство. Рахман-ага удивлялся: «Неужели, сын мой, тебе помощника толкового дать не могут?» Нурягды махал рукой: «Помощников много, отец, но есть дела, которые лучше решать одному, чем двум или трем».

Рахман-ага верил: если сын оказал, значит, так оно и есть. Нурягды никогда не был зазнайкой и во всех детских играх лучшее место всегда уступал младшему. Таким он и остался. Но начальники его тоже хороши! Где это видано, чтобы на одного верблюда двойную кладь навьючивать, пусть это даже очень сильный верблюд! Далеко ли пройдет он с такой ношей? Не по-хозяйски это, совсем не по-хозяйски! Надо будет съездить в город, повидать начальников сына. И то — уже семь раз зацветал кандым с тех пор, как сын женился, а у него только один ребенок. Совсем непорядок.

Рахман-ага совсем было собрался осуществить свое намерение и побывать в городе у начальников Нурягды.

Тем более, президент Академии Наук был старым другом и односельчанином Рахмана-ага. Теперь была деловая причина посетить старого друга. Но тут как на грех свалилась Бибиджан. Никогда не болевшая раньше, она стонала и металась в жарком бреду. Рахман-ага растерялся.

В ней появляется новый персонаж. Разговор между Искандеровым и Маргарет. Кое-что о Джамал. Маргарет звонит по телефону. Джамал вынуждена выполнить свое обещание.

Лифт остановился на четвертом этаже.

В длинный и широкий коридор, по извечному закону всех гостиниц, Выходили только двери номеров. Окон не было. Однако мягкий свет люминесцентных ламп, узор зеленой ковровой дорожки и многочисленные, искусно расположенные в простенках пейзажи создавали иллюзию лесного утра. Картины были неплохие — и копии известных авторов, и оригинальные работы молодых туркменских художников, — но Искандеров всегда иронически хмыкал, проходя мимо.

Дойдя до четыреста семнадцатого номера, он постучал. В комнате послышались легкие шаги, щелкнул отпираемый замок. Искандеров толкнул дверь и хмыкнул:

— Быстро ты управилась, — сказал он, входя. — Только что у двери была… Видимо, горизонтальное положение тебя больше устраивает? — Он двусмысленно подмигнул.

Лежащая на диване женщина, не меняя позы, лениво сказала:

— Когда ты научишься не хамить?

— Что ты, что ты! — усмехнулся Искандеров. — У меня и в мыслях ничего не было…

Он зашел в соседнюю комнату, разделся, накинул халат и, взяв полотенце, направился в ванную. Собственно, это даже была не ванная, а небольшой купальный бассейн индивидуального пользования. Голубая вода в облицованной мрамором чаше бассейна серебрилась пузырьками поднимающихся газов, благодаря которым она почти сразу же снимала любую усталость. Вода была одной из достопримечательностей здешних мест.

Искандеров с удовольствием бросился в бассейн и минут пятнадцать плавал и нырял, шумно фыркая и покрякивая от наслаждения. Потом вылез, не вытираясь, отряхнул капли воды с тела ладонями, старательно расчесал волосы.

Женщина по-прежнему лежала на диване и скучающе насвистывала какую-то мелодию. Покосившись на изящного рисунка ногу, плотно обтянутую синеватым нейлоном, Искандеров подвинул к дивану мягкое кресло и сел. Его ладонь словно невзначай легла на тонкие пальцы женщины. Она равнодушно и неторопливо убрала руку. Тогда Искандеров вздохнул и спросил:

— Ну, как, дорогая Маргарет, может быть, пообедаем?

— Пообедаем, — согласилась она.

— Что ты закажешь?

— Предоставляю право выбора тебе.

— Польщен доверием. В таком случае предлагаю: шурпа из дичи, жареная курица, салат, мороженое. К вину — инжир и яблоки.

— Пожалуй… Только вина я пить не стану. Закажи две бутылки здешней минеральной воды.

— Как хочешь! — Искандеров снова покосился на синий нейлон. — Вино здесь тоже превосходное. — Он встал и подошел к внутреннему телефону.

— Переодеться, что ли? — сказала Маргарет.

— Какая в этом необходимость? — возразил Искандеров. — Ты в любом наряде как королева.

— Перед официантом неудобно. Все-таки переоденусь.

Через несколько минут два человека в униформе вкатили в номер постукивающий роликами столик-поднос, быстро и ловко расставили на столе заказанные блюда и с вежливым полупоклоном удалились.

Несколько минут они ели молча. Когда Искандеров наполнил третью рюмку, Маргарет сказала:

— Тебе придется несколько ограничить свой аппетит, иначе мы рискуем провалить все дело.

— Не беспокойся, дорогая. Меру я знаю. А что касается дела, о нем я уже позаботился…

— Видел? — насторожилась Маргарет.

— Больше, моя дорогая! Я сделал значительно больше. Не только видел, но даже познакомился.

— Вот как? Не ожидала!

— Ты еще не знаешь, на что способен Искандеров! Я вел себя как настоящий джентльмен! Я настолько очаровал мать-тигрицу своим обхождением, что сегодня вечером она придет к нам в гости! Каково?

— Открой шампанское, — попросила Маргарет.

Он достал из маленького ведерка со льдом бутылку, пятная стекающей с нее водой белоснежную скатерть, стал откупоривать. Пробка мягко чмокнула, толстая струя пены полилась на стол. Искандеров засмеялся, налил два фужера. Маргарет медленно, со вкусом отпила половину, посмотрела бокал на свет.

— Так, говоришь, тигр отбыл в пустыню? Что ж, великолепно. Интересно, когда он вернется?

— Это ты должна знать лучше меня. Разве не ты…

— Перестань! — Голос женщины прозвучал неожиданно холодно и жестко.

Искандеров осекся. Несколько секунд он беззвучно шевелил губами, потом, словно махнув рукой, налил в недопитое шампанское водки, безвкусно выпил и посмотрел на Маргарет. Она усмехнулась.

— Ты уверен, что она придет?

— Абсолютно!

— Абсолютного, мой милый, в природе ничего не существует. Все относительно и все непрочно.

— Вечна женская красота, — с пафосом сказал Искандеров, — и ты живой пример этому!

— Ты меня любишь? — понизив голос, спросила Маргарет.

Искандеров засмеялся.

— Царица мечты моей! Я готов молиться на тебя! Цари всегда имели рабов и невольников. Возьми меня своим рабом! Я приложу обе руки к груди, коснусь лбом земли и принесу тебе клятву верности. Скажи только слово — и я стану служить тебе преданно и бескорыстно!

— Не слишком ли тяжкие обязанности берешь на себя? Бескорыстное служение — это надо уметь.

— Прикажи!

— Не надо.

— Прикажи!

Искандеров вдруг вскочил, сжал плечи Маргарет, больно поцеловал в губы. Она оттолкнула его, слегка задохнувшись, с усмешкой сказала:

— Оказывается, ты тоже можешь быть смелым. — И, предупреждая движения Искандерова, подняла руку. — Довольно, довольно… Взять в руки кувшин — не значит напиться из него. Он может оказаться пустым.

— Я знаю… — начал было Искандеров.

Маргарет перебила его:

— Давай-ка лучше отдохнем перед вечерним свиданием. Надо хоть немножко освежить сном голову.

Закрывая дверь своей комнаты, Маргарет задержалась на секунду и криво усмехнулась:

— Запомни, что женщине неприятно, когда ее целуют мокрыми губами. Особенно после обеда…

Когда Джамал вернулась домой, мать сказала:

— Нурягды сегодня не вернется. Еще одного доктора в пустыню повезли.

— Что с ней? — испуганно спросила Джамал, имея в виду свекровь.

— Ай, кто ее знает. Говорят, съела что-то плохое. Что она могла там съесть?

— Нурягды не звонил, чтобы я прилетела?

— Нет. Говорил, пусть не беспокоится. Завтра утром он будет дома.

— Я ему позвоню.

— Сам позвонит попозже. Обещал.

— Лучше я сама.

— Чего ты всполошилась? Если ты позвонишь — Бибиджан сразу легче станет, что ли? Мой руки да садись к столу, обедать будем. Вон и Роза бежит.

Однако встревоженная Джамал все же заказала разговор с пустыней. Ровный, чуть приглушенный расстоянием голос Нурягды несколько успокоил ее.

— Ничего страшного нет. Тут два хороших доктора. Волноваться нет причины, уже все в порядке. Завтра приеду, расскажу подробности. Передай привет Розе и бабушке.

— Хорошо. Передам. А свекровь в сознании?

— В сознании, в сознании! — бодро сказал Нурягды. — Лежит и всем нам задания дает, во всю командует. Шнур короткий, а то я ей трубку передал бы, чтобы ты, наконец, поверила.

Джамал поверила. Она вообще не умела долго волноваться. Вся ее жизнь текла ровной гладко, без особых осложнений и отклонений. Самой серьезной ее заботой было, пожалуй, ожидание ребенка: сын или дочь. Да и то, наверное, Нурягды и мать больше переживали.

Она подошла к зеркалу, вытащила шпильки, тряхнула головой. Словно черный водопад упал с головы и заструился по плечам. Джамал перекинула волосы на грудь, пристально посмотрела в зеркало. Беспристрастное стекло добросовестно отразило четкие брови, маленкий нос, чуть припухшие капризные губы, круглый с ямочкой подбородок, белую, словно первый снег новруза, шею, полные руки.

Когда жизнь не мачеха — молодость долго не покидает человека. Джамал родилась в обеспеченной семье. Правда, она рано осталась без отца, но предприимчивая и энергичная Огульгерек не дала заметить этого дочери. Она категорически отказалась от вторичного замужества и всю свою жизнь посвятила дочери. То есть не то, чтобы она ее лелеяла, как тепличный цветок. Огульгерек сама жить не могла без работы и твердо считала, что тот, кто живет на вольных хлебах, не знает и половины сладости жизни. Поэтому она с малых лет приучала дочь не чураться никакой работы. «Всякий труд — благо», — говорила она.

Однако она знала, что на маленького верблюжонка нельзя навьючивать большую кладь. Время его больших дорог еще впереди, и чем спокойней он будет расти в молодости, тем сильнее станет в годы возмужания.

Сама Огульгерек никогда не стремилась к легкой жизни и не настраивала на это и дочь, считая, что каждый человек должен сам найти свое призвание, только в таком случае работа не будет ему в тягость, и он сможет жить в ней, а не томиться по необходимости.

Джамал окончила среднюю школу и, по примеру некоторых подружек, решила сразу же поступать в институт. «В какой?» — спросила Огульгерек. «Все равно. В какой примут», — беспечно ответила Джамал. Мать сказала, что в таком случае надо устраиваться на работу. «Не хочу! — запротестовала было Джамал. — Зачем это нужно? Что у нас средств не хватает, что ли?» Огульгерек ответила, что средств хватает, но человек перед тем, как учиться мастерству, должен сам испытать вкус труда, чтобы хоть приблизительно понять, на что он способен, и не тащить за собой впоследствии по жизни лишний груз сомнений и досадных обязанностей.

Она оказалась права. Прошло не так уж много времени, Джамал заявила: «Люблю свой край. Хочу все знать о нем. Хочу всему миру рассказать, какой он прекрасный». И Огульгерек сказала: «Вот теперь ты имеешь право учиться».

Джамал поступила в университет. Вскоре она познакомилась с Нурягды, но любовь и последующее замужество не помешали ей блестяще закончить вуз и поступить научным сотрудником в краеведческий музей. Это было именно то, чего она хотела.

Музей располагал интересными экспонатами и пользовался широкой популярностью. Его часто посещали делегации из других республик, зарубежные гости. Последнее время особенно зачастили туристы из африканских государств. Очень любознательные и очень восторженные, они хотели знать историю буквально каждого экспоната. Джамал уставала, сопровождая посетителей, тем более, что она категорически отвергала раз и навсегда заученный текст гида и с каждой группой экскурсантов старалась говорить иначе, нежели с предыдущей.

Вскоре ей предложили должность директора музея. Она согласилась. Но, несмотря на то, что работы директору хватало и своей, не забывала об экскурсантах. И посетители всегда горячо благодарили эту милую, внимательную женщину, так хорошо говорящую и по-русски, и по-английски, и по-французски, за ее обстоятельные, деловые и образные пояснения.

Помимо основной работы у Джамал было много общественных дел. «Не надорвешься, дочка?» — спрашивала Огульгерек. Джамал только отмахивалась. Огульгерек потихоньку вздыхала: немножко не то, чего хотелось бы, распыляется девочка и легкомыслия в ней еще много. Конечно, она еще молода и хочется покрасоваться, принарядиться. Но совсем не обязательно, чтобы тебе говорили комплименты мужчины, совсем не обязательно, чтобы незнакомые дяди справлялись у Розы о здоровье ее мамы и передавали ей приветы. Из-бави бог, девочка ничего плохого не позволит, и Нурягды, пожалуй, прав, посмеиваясь над ее поклонниками. Но если маленькие капли будут непрерывно капать на одно и то же место камня, даже в камне появится углубление, а Нурягды всего-навсего человек, хороший человек, однако…

Вот стоит она перед зеркалом, уже полчаса стоит, на себя любуется. Ну, красивая ты, все это знают, да разве других дел нет, как около зеркала торчать? Уж лучше бы отдохнуть прилегла, чем собственное лицо рассматривать. Роза вон тоже по ее примеру к трюмо лезет. Пока, правда, только гримасничает, но скоро уже и по-другому в зеркало смотреть станет, а зачем это ребенку?..

А Джамал не смотрела. Она просто думала. Не о муже, не о больной свекрови. Она думала о встрече в аэропорту. И чем детальнее вставал перед нею Искандеров, чем точнее припоминался разговор, тем все более смутно и тревожно становилось у нее на душе.

Она не понимала, в чем дело. Влюбилась в него, что ли? Глупости какие! Конечно, он интересный, представительный, молодой, но есть в нем что-то такое неуловимо вульгарное, чего она терпеть не могла в своих знакомых.

Но что же все-таки надо этому Искандерову? Может быть, он из племени тех тайных вздыхателей, которых у нее хоть отбавляй? Они смотрят на тебя преданными глазами, готовы бежать куда угодно по одному твоему слову и страшно смущаются, когда с ними заговоришь.

Нет, Искандеров на таких не похож. Ему нужно познакомиться с Нурягды. Не проще ли было сделать это самому? Мужчинам всегда легче найти общий язык за стаканом вина, но он почему-то выбрал окольный путь. Что его смущает? Похоже, что нуждается человек. Хотя ни по его виду, ни по одежде этого не скажешь. Может быть, проходимец какой-то пытается устроиться на работу к Нурягды? А я еще пообещала ему, что посодействую. Напрасно пообещала! Не надо ни помогать, ни вообще встречаться с ним. Если нужно, сам найдет дорогу к директорскому институту, без помощи его жены!

А может быть, в самом деле робкий человек? Женщины ведь более чутки, чем мужчины, вот он и обратился к ней. Разве трудно попросить Нурягды выслушать этого человека? Пусть поговорят, Нурягды сразу поймет, хороший он или плохой.

Покончив с сомнениями, Джамал вздохнула и только сейчас заметила, что мать стоит рядом и пристально смотрит на нее.

— Ты что, мама?

— Легла бы ты, дочка, поспала, — Огульгерек нежно провела рукой по шелковистым волосам Джамал и слегка потянула за одну прядь. — Ложись, а то ты стоя спишь, устала видно сильно да переволновалась за Бибиджан. Ничего ей не сделается. Она женщина крепкая и не намного старше меня. Осилит хворь свою.

На веранде прозвучал телефонный звонок.

— Нурягды! — встрепенулась Джамал и сразу же остановилась. Это был местный звонок.

Огульгерек подтвердила:

— Это не из Пустыни. Из города кто-то звонит. Сиди, я сама подойду.

— Нет, мама, это мне! — заторопилась Джамал и метнулась на веранду. — Алло! Я слушаю. Да, это я. Добрый вечер. Спасибо, все хорошо… Нет, не забыла, только… Я понимаю, что в этом ничего нет, но и вы… Да нет, что вы! Напрасно обижаетесь…

А голос Искандерова в трубке тихо рокотал:

— Я очень уважаю вас, Джамал Дурдыевна, но почему вы так сразу изменили решение? С вами очень хочет познакомиться моя жена, Маргарет. Она рядом со мной стоит. Я, как и полагал, поплатился за то, что отпустил вас, не настояв, чтобы вы зашли к нам на минутку. Вот я передаю ей трубку, она сама хочет поговорить с вами…

— Пожалуйста, — не очень уверенно сказала Джамал, и тотчас же в черной пластмассовой чашечке приятный низкий женский голос произнес:

— Здравствуйте, Джамал Дурдыевна!

— Здравствуйте…

— Маргарет, — подсказала трубка.

— Здравствуйте, Маргарет.

— Как поживаете?

— Спасибо.

— Не слишком устали от трудового дня?

— Н-нет… не слишком.

— Вы извините, пожалуйста, Джамал Дурдыевна, что побеспокоили вас…

— Ну что вы, ничего!

— Мне мой друг так много о вас рассказывал…

— Друг? — не поняла Джамал.

— Ну да, — подтвердила Маргарет, — Искандеров.

— А он говорил…

— Правильно говорил, Джамал… Вы не обижаетесь, что я вас просто по имени?

— Нет, но…

— Да, все в порядке, милая Джамал! Это мой муж. Но мы с ним вместе работали, и я привыкла его по фамилии называть. Он даже сердится иногда, говорит, чувствую себя как гость, когда ты меня так называешь. А что поделать, если я привыкла, правда?

— Правда, — сказала Джамал и подумала, что вовсе не так, любимого по фамилии не называют.

— Так вот, вы ему сегодня большую услугу оказали.

— Какая уж там услуга!

— Не спорьте, пожалуйста. Дружеское участие всегда дорого и всегда его надо высоко ценить.

— Любой человек на моем месте поступил бы так же.

— Кто знает, дорогая Джамал, как поступил бы любой человек, а как поступили вы, мы знаем. И очень вам благодарны за это. Вы ничего не имеете против, чтобы провести вместе сегодняшний вечер?

Джамал помедлила.

— Знаете, неудобно как-то…

— Что ж здесь неудобного?

— Мы совсем незнакомы и вдруг…

— Все когда-то были незнакомы, дорогая Джамал Дурдыевна, а потом познакомились. Приезжайте. Мы вас ждем.

— Боюсь, что не смогу, — без особой уверенности, словно убеждая сама себя, сказала Джамал. — Дела у меня.

— Всех дел не переделаете, — настаивала Маргарет. — Тем более женщине надо поменьше о делах думать, побольше об отдыхе. Такая уж наша обязанность, если хотим подольше своим мужьям нравиться. Приезжайте без всяких разговоров!

Настойчивость Маргарет немного раздражала, но в то же время была почему-то приятна. И Джамал спросила:

— Значит, никак нельзя не приезжать?

— Можно, — неожиданно сказала Маргарет, но в голосе ее прозвучала явная обида. — Если вы имеете что-либо против знакомства с нами, то, пожалуйста. Мы не вправе насиловать вашу волю. Спасибо вам еще раз за услугу, которую вы оказали Искандерову.

— Хорошо, — сказала несколько смутившаяся Джамал, — вы только не обижайтесь. Я сейчас переоденусь и приеду.

— Ну вот и прекрасно! — сказала Маргарет.

— Только я не надолго. У меня в самом деле есть неотложные дела.

— Хорошо, хорошо. Приезжайте на сколько сможете.

Джамал положила трубку на рычаг аппарата и пошла переодеваться.

— Ты куда? — настороженно спросила ее Огульгерек.

— Ты гулять идешь? — подхватила Роза. — И я с тобой!

— Я по делу, доченька, — сказала Джамал, вытаскивая волосы из ворота платья. — Ты сама поиграй пока. Папа приедет — мы все вместе пойдем гулять.

— Какие такие еще дела по вечерам у тебя объявились? — Огульгерек встала на пороге комнаты, словно готовясь — силой удержать дочь. — Разве дня мало для дел?

— Одна девушка просит меня приехать… по срочному делу. Где ключ от автомашины? Только что здесь лежал!

— А эта девушка не может к нам прийти?

— Может. Но и я с тем же успехом могу прийти к ней.

— Ты не злись, дочка, — тихо сказала Огульгерек. — Вон ты как с лица изменилась. Я ведь мать, хочу, чтобы все по-хорошему было.

— А я разве не хочу? Меня попросили помочь. Почему я должна отказывать?

— В помощи человеку никогда не надо отказывать, лишь бы эта помощь не была во вред другому человеку.

— Кого ты имеешь в виду?

— Тебя, меня, Нурягды, Розу — всех нас.

— Не вижу никакой логики.

— Логика, дочка, не всегда на самом верху лежит. Иногда ее на самом дне горя находят… Но я не спорю. Поезжай, если это необходимо. Скоро вернешься?

— Скоро… Да куда этот ключ запропастился! Ты его что ли взяла, Роза?

— Я не взяла! — сказала Роза, надувшись. — Сами берут, и сами ругаются!

— Кто это «сами»? — рассердилась Джамал. — Как ты с матерью разговариваешь, негодница!

— Ну и пусть! — сказала Роза, готовая вот-вот заплакать. — Пусть ты годница…

— Не ссорьтесь, — засмеялась Огульгерек. — Я взяла ключ. На! Пойдем, внучка, телевизор включим, сегодня московский концерт транслировать будут. А ты, Джамал, не задерживайся, прошу тебя.

— Ладно, — сказала Джамал. — Конспираторы, тоже мне!

— Пираторы! Пираторы! — запела Роза и поскакала на одной ножке к телевизору.

…Искандеров и Маргарет сидели в саду, который полукольцом охватывал гостиницу с тыла. Отсюда были видны все машины, подъезжающие к «Юпитеру».

— Кажется, она назвала свое имя? Это мне нравится. Доверчивая особа, — сказал Искандеров.

Маргарет потянула на колени подол короткого модного платья.

— У меня тоже такое мнение. И все-таки, надо быть с ней настороже. Главное — не спугнуть прежде времени.

— Излишнее предостережение, — сказал Искандеров.

Маргарет, помолчав, заметила:

— Я никогда не доверяла алкоголю — очень ненадежный попутчик… И тем не менее придется заказать столик. Сбегай, скажи метрдотелю… Скажи администратору, — поправилась она, — чтобы оставил за нами угловой столик, что под рододендроном стоит. Кстати, тебе известно, что младший брат профессора живет в этом же городе?

Искандеров пожал плечами.

— У него несколько братьев здесь живут. Зачем мне именно младшим интересоваться?

Будь Маргарет внимательнее, она обратила бы внимание на нарочитую демонстративность ответа. Но ее мысли были заняты другим.

— Не мешало бы и с ним познакомиться.

— Зачем?

— Всяк злак на пользу человека.

— Не вижу пользы от этого несовершеннолетнего «злака». Объясни понятнее.

— Ладно, иди, пока время есть. Объясню позже.

Искандеров еще раз пожал плечами и ушел.

Маргарет посидела немного, зевнула и пошла к подъезду гостиницы, на ходу поправляя платье. Оно было в самом деле коротковатым даже для модного, еле-еле доходило до колен. В боковом разрезе юбки мелькала застежка резинки. Придерживая разрез рукой, Маргарет подумала, что надо было надеть длинное вечернее платье.

Входная дверь гостиницы мягко охнула, пропустив группу шумной молодежи — бородатых юношей с рюкзаками и девушек в спортивных брюках. Видимо, откуда-то возвратилась поисковая партия геологов. Потом дверь выпустила Искандерова. И почти одновременно у подъезда остановилась голубовато-серая «Волга».

Дом Рахмана-ага. Бибиджан будет здорова. Рахман-ага дает совет сыну. Некоторые мысли по поводу строительства и другие, более личного характера.

Минуя зал ожидания, Рахман-ага вышел прямо на посадочную площадку.

Изредка приземлялись самолеты. Почти непрерывно, один за другим, садились и взлетали вертолеты. Их было много, и внешне они походили на больших, неуклюжих и добрых стрекоз. Город строился, но пропускная способность имеющихся дорог не могла обеспечить все нужды строительства и особенно совхозов. Вертолеты здесь были незаменимы. Они перевозили грузы, проводили химическую обработку посевов, обслуживали чабанов на отгонных пастбищах. Они летали совсем низко, и от их могучего рокота вздрагивали и осыпались верхушки барханов, доживающих в этих краях остатки положенного им века.

Город рос. Уже высились кварталы многоэтажных домов. Уже работали клубы, школы, столовые, различные учреждения. За несколько воскресников молодежь заложила в районе канала большущий парк, теперь затеяли строить купальный бассейн. Зачем им бассейн, когда в канале воды сколько угодно?

Старый Рахман-ага смотрел и радовался. Словно байская жена наряжается пустыня, думал он. Он был стар, ему было простительно мыслить такими образами. Да, собственно, дело было совсем не в образах. Чудо вершилось на глазах старика, совершалось то, о чем мечтал подпасок, шагающий за отарой вместе с неразговорчивым Берды Аллаяром. Все было бы хорошо, если бы не Бибиджан. Но где же, однако, Нурягды? Он, кажется, совсем не торопится.

В этот момент старик и увидел сына. Рядом с Нурягды шел мужчина — с саквояжем, видимо, врач.

После короткого обмена традиционными приветствиями, от которых Нурягды уже почти отвык, он спросил о состоянии матери.

— А, сынок, положение не из лучших, — сказал Рахман-ага. — Можно сказать, плохое положение.

Доктор не знал туркменского языка, но по интонации старика понял суть дела и тронул Нурягды за рукав.

— Надо торопиться. Иногда минута решает судьбу человека.

— Да-да, поедем скорее, — согласился Шагельдыев. — Твоя машина на ходу, папа?

— Вон она стоит, — старик махнул рукой. — Я вас мигом довезу.

Выруливая на избитую тяжелыми грузовиками дорогу, он еще раз спросил:

— Дома-то как? Все здоровы?

— Все. Привет просили передать.

— Спасибо и тому, кто передавал, и тому, кто привез.

— Но что же за болезнь у мамы?

— Кто ее знает, сынок. Наш главный врач на совещание в министерство уехал. А молодых я не допускаю. Что они понимают. Еще напутают чего-нибудь, не то лекарство дадут. Тебя ждал.

— Напрасно вы так, — укоризненно сказал врач, когда Шагельдыев перевел ему слова старика. — Почему же вы в медицину не верите?

— Я верю в медицину. — Рахман-ага немного смутился. — Только молодые вот… Около Бибиджан сестра медицинская дежурит.

— Хоть на этом спасибо, — улыбнулся врач. — Опытная?

— Хорошая сестра, — уверил его старик. — Самая лучшая в больнице. Я так им и сказал: плохую не допущу.

Окруженный кряжистыми карагачами и легкими, тонкими акациями, показался дом Рахмана-ага.

— Вы как зажиточный фермер, — пошутил врач, — на отшибе живете.

Старик посмотрел в зеркальце на невежливого гостя и ответил спокойно, с достоинством:

— Я здесь уже тридцать лет живу. Ко мне тропу многие люди протоптали. Совсем не на отшибе я. А скоро город до меня доберется, тогда в городе жить стану.

— Извините, — сказал врач.

— Ничего, — успокоил его Шагельдыев, — не все же обязаны знать, что мой отец дал слово не переселяться с этих мест до тех пор, пока в пустыне не построят город.

В ней рассказывается, как Джамал выполнила свое обещание и познакомилась с Маргарет. Поездка по ночному городу.

Снова закрадывается тревога.

Джамал с интересом смотрела на подходившую женщину. Стройная, гибкая, очень эффектная, она была в то же время чем-то неприятна. Даже не то, чтобы неприятна, а скорее вызывала какое-то чувство неловкости. Несколько мгновений Джамал не могла сообразить, в чем дело. Потом догадалась: платье. На женщине было короткое, вызывающе короткое платье.

— Здравствуйте! Вы Джамал Дурдыевна. Я не ошиблась?

— Добрый вечер, — сказала удивленная Джамал. — А вы?..

— Я Маргарет.

— А-а-а… Очень приятно познакомиться.

— Вы уж извините, Джамал Дурдыевна, что так бесцеремонно вас оторвали от забот и дел, но, право же, забот у нашей сестры всегда в избытке.

Подошел Искандеров.

Обмениваясь с новыми знакомыми незначащими фразами, Джамал исподтишка рассматривала Маргарет. Искандеров при первом знакомстве как будто называл город, откуда они приехали. Маргарет не походила на уроженку того города. А, впрочем, почему она должна была обязательно родиться там? Могла ведь туда переехать. Тем более, что в ней явно заметна восточная кровь. Вот только имя? Но какие только имена ни изобретает нынешняя молодежь!

— Что ж мы стоим у подъезда? — сказала Маргарет. — Пойдемте в сад, посидим. Здесь у вас очень красивый сад, правда?

— Я здесь никогда не была, — чуть смущенно ответила Джамал.

— Ну как же вы!.. А, впрочем, в городе столько красивых мест, что во всех побывать просто немыслимо. Особенно занятому человеку.

В последних словах Маргарет, прозвучало что-то похожее на насмешку, но Джамал не обратила на это внимания.

В темные кроны деревьев были густо вкраплены неяркие электрические лампочки. В неподвижном воздухе устойчиво держался аромат цветов. Он чуточку кружил голову и немного волновал. Здесь в самом деле очень приятно отдохнуть, подумала Джамал. Вообще очень мало мы с Нурягды обращаем внимания на свой отдых. Все работа и работа, а годы идут, не заметишь, как состаришься, тогда никакие сады волновать не будут. Ей стало даже обидно, и она украдкой вздохнула.

— Вот сюда, Джамал Дурдыевна, на эту скамеечку! — сказал Искандеров. От него заметно попахивало вином. Может быть, под влиянием вина он приглашал Джамал сесть таким картинным жестом?

— Не стоит, — сказала она и оглянулась. — Вы что, Маргарет?

— Сейчас догоню. В туфлю что-то попало. — Маргарет торопливо щелкнула замком сумочки.

— Присядьте, Джамал Дурдыевна, — настаивал Искандеров. — Смотрите, как здесь красиво. И, главное, никого нет.

— А вы разве любите одиночество?

— Очень люблю! — Искандеров сделал многозначительную паузу и закончил театральным шепотом. — …Когда рядом со мной красивая женщина.

Джамал засмеялась.

— Для своих лет вы стараетесь казаться слишком опытным в… житейских делах.

— Прикажите — и я буду молчать, как рыба! — он коснулся ее руки. — Для меня одно удовольствие выполнить приказ красивой женщины. Я готов достать для нее солнце с неба, готов быть ее рабом…

— Забыв, что это же самое обещал своей собственной жене, — сказала, подходя, Маргарет.

Искандеров испуганно отдернул руку. Слишком испуганно, как показалось Джамал.

Они прошлись по аллее. Маргарет с сожалением сказала:

— Здесь превосходно, но я больше не могу.

— Вы устали? — посочувствовала Джамал.

— Нет, что вы! Туфля. Я думала, камешек попал, а это оказался гвоздь.

— Что же вы себя мучаете! Надо бы сразу сказать, мы бы просто посидели.

— Да знаете, всегда боишься испортить человеку настроение своими горестями. Погода прекрасная, настроение хорошее, а тут я со своим гвоздем…

— Не надо так, Маргарет… Давайте присядем.

— А может быть, зайдем в ресторан? Там тоже не жарко, а легкий ужин не помешает.

— Неловко как-то…

— Пустяки, — подхватил Искандеров. — Держите себя свободнее.

Джамал задумалась. Где-то в глубине сознания выплыли недавние подозрения. Однако подозревать было некого и незачем. Маргарет оказалась несколько экстравагантной, но в общем-то довольно милой и приятной женщиной. Немного чудаковат Искандеров, вероятно, от избытка молодости, сил и того, что он чувствовал себя обязанным Джамал. А кроме того заметно, что он старается сдерживать себя и смущается, когда скажет что-то невпопад или грубовато. Это выглядело несколько наивно и даже располагало к доверию.

Больше всего, пожалуй, удерживало то, что Джамал вообще никогда не ходила по ресторанам, тем более с незнакомыми людьми. Но в конце концов страшного в этом тоже нет ничего. Она не собирается делать ничего зазорного, просто посидит полчасика. С ней будет женщина, и в общем…

— Ладно, — сказала она. — Только не слишком долго.

— Боитесь, муж приревнует? — улыбнулась Маргарет.

— Его нет сегодня дома. И вообще он не ревнивый.

— Это хорошо. А вот мой Искандеров немножко подкачал в этом отношении.

Искандеров ухмыльнулся и произнес что-то нечленораздельное.

— Ну ладно, пройди, закажи столик.

Маргарет доверительно взяла Джамал под руку, замедлила шаг.

— С глазу на глаз. Джамал Дурдыевна, я могу вам сказать, что думаю: не доверяйте Искандерову.

Джамал вздрогнула и остановилась.

— Как не доверять?

— Не верьте его красивым словам. Он очень влюбчив. А вы — такая красавица, что не влюбиться в вас нельзя.

— Скажете тоже! — Джамал с облегчением засмеялась. Почему-то с облегчением вздохнула и Маргарет.

— В самом деле, я никогда не видела такой красивой и душевной женщины. Мне-то вы можете поверить.

— Вы сами очень красивы, поэтому, вероятно, и мне комплименты говорите, чтобы я не завидовала.

— Какая уж там зависть… У вас много детей?

— Девочка.

— А у меня вот пока никого нет.

— Будут и у вас.

— Кто знает… Вероятно, будут. Между прочим, говорят, что частая беременность очень старит женщину. Вы поменьше рожайте, берегите свою редкую красоту, она не каждому дается.

— Мой муж о сыне мечтает.

— Один-то сын вам не повредит. Да и на муже не грех потуже уздечку затянуть. Мужья любят на сторону посматривать, для них чужая медь дороже собственного золота.

— Мне кажется, Маргарет, вы неоправданно пропагандируете пессимизм. Такая интересная женщина, как вы, еще долго может жить без боязни за своего мужа.

— Не так уж долго, дорогая Джамал Дурдыевна. Моя привлекательность — от молодости, а она, увы, не вечна. Вот вам, например, сколько лет?

— Я старуха. Я в том возрасте, когда женщине уже перестают задавать подобные вопросы.

— Вы напрашиваетесь на комплимент?

— Нисколько. Ну, вот, по-вашему, каков мой возраст?

— Двадцать пять.

— Вот и ошиблись!

— Двадцать четыре?

— Не льстите мне, Маргарет. Мне уже двадцать восемь.

— Не может быть!

— Правда, скоро тридцать стукнет.

— Ну, вот видите, как вы превосходно сохранились. Боже мой! Если я доживу до ваших лет, на меня никто и взглянуть не захочет. Мне недавно двадцать исполнилось.

Да, невольно подумала Джамал, ты интересна, но не для двадцати лет. В таком возрасте у женщины еще сохраняется свежесть юности и во внешности и в душе. А ты, милая, и в том и в другом аспекте выглядишь по крайней мере даже постарше, чем я. Но, кто знает, какую жизнь ты прожила. Иной раз за два года человек на десять лет постареть может.

На пороге гостиницы их уже ожидал улыбающийся Искандеров.

— Столики все заняты были, — пояснил он, — пришлось отдельный кабинет занять.

— Не стоило бы, — сказала Джамал. — Зачем лишние расходы.

— О расходах не беспокойтесь. У нас сегодня такая дорогая гостья, что я готов весь ресторан закупить и отдать его нищим…

— Искандеров! — сердито прикрикнула Маргарет. — Вы не очень прислушивайтесь к его лепету, Джамал Дурдыевна. Он вообще восторженный человек и в своих восторгах иногда границ реального не замечает. И кроме того, я боюсь, что он уже отведал чего-то запретного. Отведал, Искандеров?

— Самую малость, дорогая Маргарет, самую малость.

— Ну, если малость, тогда еще сносно.

— Разве я мог бы…

— Ладно, ладно, я знаю, что ты мог бы и чего не мог… Проходите, Джамал Дурдыевна.

— Вы своего мужа, я смотрю, в черном теле держите, — пошутила Джамал.

Стол был сервирован не обильно, но дорого. Зернистая икра, омар, ананасы и еще что-то, совсем неизвестное Джамал. Уютная, с некоторым намеком на интимность обстановка комнаты располагала к отдыху. И Джамал снова вздохнула, подумав, что все это она, прожившая на свете почти тридцать лет, испытывает впервые. Не слишком ли, в самом деле, много времени отданоработе? Не слишком ли мало внимания обращалось на отдых? Разве плохо время от времени погулять в парке? Разве нельзя после работы всей семьей пойти вот в такой прекрасный ресторан, послушать музыку, потанцевать? Она уже и забыла, когда танцевала последний раз, наверное, на своей свадьбе. И Роза, бедная девочка, почти нигде не бывает. Надо было ее все-таки взять с собой сегодня…

Разливая по бокалам пенящийся напиток с претенциозным названием «Мед Юпитера», Искандеров сказал:

— Вы нас уважили, Джамал Дурдыевна… По этому поводу надо было поднять тост с хорошим баккарди, а не с этой жидкой водичкой, да Маргарет сегодня что-то слишком строга. Обычно она добрее…

— Искандеров, не старайся казаться хуже, чем ты есть на самом деле, — оборвала его Маргарет. — А то Джамал Дурдыевна может подумать, что ты законченный алкоголик.

— Не подумает! Джамал Дурдыевна знает меня…

— Ну ладно, помолчи!

— Могу и помолчать, если ты настаиваешь. Пойду музыку закажу. Эй, кельнер!

— Посиди тихо и не порти нам с Джамал Дурдыевной настроение!

— Да я ничего, — сказала Джамал. От выпитого вина у нее шумело в голове и состояние было блаженно-расслабленным. — Он не портит… Знаете что, Маргарет? Называйте меня просто по имени.

— С великим удовольствием, дорогая Джамал. Вы мне чем-то мою старшую сестру напоминаете, только она, конечно, не такая красивая, как вы.

— Вы мне тоже очень нравитесь. Вы такая милая и обходительная.

— Спасибо на добром слове, но я его, право же, не заслужила.

— Давайте выпьем по этому поводу коньяку, — сказал Искандеров.

— Нет, — сказала Маргарет, — давай лучше расскажем Джамал Дурдыевне… простите, просто — Джамал… давай расскажем ей нашу историю, чтобы она знала, с кем имеет дело.

— Не надо, — слабо запротестовала Джамал.

— Нет-нет, вы должны знать подоплеку нашей просьбы… Ты будешь рассказывать, Искандеров, или мне доверишь?

— Рассказывай ты, — согласился Искандеров.

— Ну так вот, дорогая Джамал, — Маргарет откинулась на спинку стула, — скрестила руки на невысокой груди. — Искандеров мой — археолог. Не в комплимент ему будь сказано, способный археолог, несмотря на свою молодость. Он работал на раскопках одной древней крепости и высказал ряд интересных предположений, расходящихся с общепринятым мнением и особенно — с мнением начальника экспедиции. Сами понимаете, начальники не любят инакомыслящих. Поэтому Искандерову постарались сделать нетерпимые условия для работы. Однако он не хотел сразу уступать, так ведь Искандеров?

— Не хотел, — согласился Искандеров. — Начальник сволочь такая…

— Однако, — быстро продолжала Маргарет, — чем дальше в лес, тем, как говорят, больше дров. Дело дошло до того, что или начальник или Искандеров должны были уйти. Искандеров сделал дипломатический шаг — подал заявление. Конечно, могли бы в этом вопросе разобраться, но разбираться не стали.

— Выпьем по этому поводу, — сказал Искандеров.

— Выпей, выпей, — сказала Маргарет, — если тебе так уж не терпится!..

— На чем я остановилась? Ах, да… Вот так, Джамал, мы и остались без работы. То есть Искандеров, конечно, остался. В это время умер мой старенький папа, — Маргарет сделала ударение на последнем слоге. — И мы решили немножко покутить — он нам кое-что оставил… на сберегательной книжке. Мы решили, что можем позволить себе такую роскошь — некоторое время пожить без работы. Поехали мы в Крым. Потом по Кавказу. Вы не были на Кавказе?

— Не пришлось, — с сожалением сказала Джамал.

— Впечатление прямо-таки непередаваемое! Первозданная природа во всей своей красоте. Смотришь и прямо физически ощущаешь, до чего же она величественна и могуча, и до чего перед ней слаб и жалок человек.

— Мой муж тоже расхваливает природу, — сказала Джамал, — только он пески хвалит… И силу человека прославляет.

— Он мужчина, — оказала Маргарет, — он сильный человек. А на меня горы действовали подавляюще. Словом, увлеклись мы с Искандеровым и не заметили, что наше наследство подходит к концу. Прослышали, что в ваших местах ведутся археологические работы и приехали. Добавить остается немногое. Почему мы решили обратиться к вашему мужу, хотя он и не археолог? Я вам открою этот секрет. Дело в том, что места в пустыне, где он работает, богаты археологическими находками, которые могут иметь непосредственное отношение к спору Искандерова с бывшим начальником. Все-таки хочется доказать свою правоту хотя бы постфактум, правда? А что касается того, что мы обратились к вашему содействию, так это из-за самолюбия Искандерова. Он очень самолюбив и болезненно переживает, если ему отказывают. Поэтому он и хотел предварительно заручиться вашей помощью. Правильно я говорю, Искандеров?

— Мне нечего добавить, — Искандеров театрально развел руками и сделал постное лицо. — Отныне наша судьба в ваших руках, Джамал Дурдыевна. Засмеетесь — над нами солнце взойдет, нахмуритесь — зима падет на наши головы.

Мысли Джамал двигались медленно, равномерно, спокойно. Она подумала, что все ее недавние подозрения были напрасны. Конечно, Искандеров честолюбив, это сразу видно. И гонору у него, пожалуй, многовато. Но все это не делает человека плохим. Нурягды вполне сможет его устроить в один из институтов академии. Пусть доказывает своему бывшему начальнику, что был прав. Вообще, может быть, и доказывать ничего не надо. Мало ли что случается в жизни — может, просто повздорил, что-либо сделал не так по молодости лет, а сердитый начальник взял и не простил. Бывают такие принципиальные начальники. На последнюю фразу Искандерова Джамал улыбнулась:

— Вы, оказывается, в душе поэт! Вероятно, поэтому вы так туманно и изъяснялись при первом знакомстве, что я почти ничего не поняла.

— Он любит иногда цветистую фразу, — подтвердила Маргарет.

— Ладно, — сказала Джамал, — помогу вам.

Они чокнулись. «За удачу и крепкое знакомство!» — сказал Искандеров. Закусили необыкновенно душистым мороженым и встали. Ночь охватила Джамал приятным холодком. Она с наслаждением вдохнула полной грудью настоенный на цветах воздух.

— Красив ваш город, — сказала Маргарет. — Я здесь совсем недавно, почти ничего не видела, но по разговорам знаю, что здесь много замечательных мест, особенно ночью. Вы любите ночные эффекты, Джамал?

— Знаете что, давайте поедем немножко покатаемся по городу? — неожиданно предложила Джамал. Ей хотелось сделать что-то приятное этим милым, немножко несобранным людям. И, если честно говорить, не очень тянуло домой.

— Я бы с удовольствием, — сказала Маргарет. — Но боюсь, что мы и так злоупотребляем вашей любезностью.

— Злоупотребляйте уж до конца! — Джамал решительно тряхнула головой и засмеялась смехом беззаботного человека. — Поехали!

— Поехали, — сказала Маргарет и вполголоса добавила. — Кавэант консулес!

— Пусть консулы будут бдительны! — перевела расслышавшая Джамал и снова засмеялась. — Опасаетесь, что пьяный человек за руль садится? Не бойтесь, я потихоньку поеду, живы останемся.

— Вы знаете латынь? — с интересом спросила Маргарет.

— В пределах недоучившегося фармацевта.

— А вообще какими-нибудь иностранными языками владеете?

— Примерно в том же объеме английским и французским.

— Вы оказывается, не только красивы, но еще и разносторонне образованы.

— Не настолько разносторонне, чтобы хвастаться этим.

Искандеров шел позади и оценивающим взглядом ощупывал ладную фигуру Джамал. В черном облегающего покроя платье, усыпанном редкими блестками „серебряных звездочек, она представлялась его хмельному воображению таинственной и прекрасной ночной феей, которая из снисхождения к людям спустилась на землю, чтобы смертные могли полюбоваться ее неземной красотой.

Тугие косы, собранные в тяжелый узел на затылке, открывали кусочек шеи белой, как снег новруза. А если перевести глаза вниз… Ах, лучше не смотреть на эти тугие стройные ноги, ступни которых точно влиты в изящные лодочки на тонком высоком каблуке. Счастлив человек, которому дано видеть всю эту красоту в ее обнаженном виде, которому позволено обнимать это, наверное, очень упругое и прохладное в жаркие ночи тело!

Искандеров настолько увлекся своими наблюдениями и мыслями, что даже споткнулся несколько раз на ровном месте. А Маргарет между тем уговаривала Джамал:

— Честное слово, дорогая Джамал, только на одну минутку. Меня в основном привлекает возможность окунуться парочку раз в бассейне. После хорошей еды искупаться — лучше удовольствия не придумаете. Это очень способствует пищеварению, а хорошее пищеварение, учтите, для женщины много значит.

— Да я уже сегодня принимала ванну.

— Я трижды на день принимаю ванну. Это одно дело, а окунуться в бассейне — совсем другое. Вас, вероятно, тоже немножко разморила духота. Искупаетесь — и сразу свежее себя почувствуете.

— Вижу, что вы все-таки опасаетесь ехать со мной. Ну, ладно, давайте освежимся. Хуже по крайней мере не будет.

— Искандеров! — окликнула Маргарет. — Тебе придется минут десять погулять одному. У нас есть одно дело, касающееся только женщин. Так что, сделай милость, поскучай немного в одиночестве.

В номере Маргарет похвалилась несколькими безделушками. Потом попросила Джамал написать что-либо на память в альбом.

— Это моя слабость. Всех знакомых прошу след оставить. Но, как видите, к сожалению, знакомых таких у меня пока мало.

— Я даже не знаю, что вам написать, — пожала плечами Джамал.

— Все равно, лишь бы ваше имя осталось.

Джамал подумала, написала несколько слов, посмотрела критически на свое творчество и досадливо поморщилась.

— Фамилию я, не подумавши, написала. А вам, наверное, имя надо?

— Ничего, — успокоила ее Маргарет. — Пусть фамилия остается. Проходите вон в эту комнату, раздевайтесь. Я сейчас дверь запру и тоже приду.

Чувствуя себя несколько скованно, Джамал быстро сбросила платье и, оставшись в лифчике и трусиках, хотела уже лезть в воду, как ее остановил возглас Маргарет:

— Зачем вы так? Потом от мокрого на платье следы останутся!

— Неудобно как-то, — откровенно призналась Джамал.

— Что здесь неудобного! Меня вы стесняетесь, что ли? Так я могу выйти на время, купайтесь одна, а я — потом.

Она стояла в дверях, держа в одной руке полотенце, в другой — металлическую мыльницу. При последних словах она повернулась, намереваясь выйти. Джамал смущенно запротестовала:

— Нет-нет, не уходите!

— Как хотите, — Маргарет улыбнулась краем губ. — А то мне не трудно и подождать.

Она быстро разделась, подождала, пока разденется Джамал, с нескрываемым любопытством осмотрела зардевшую под ее пристальным взглядом молодую женщину.

— Чуточку лишней полноты. А так — классическая фигура. Превосходная модель для любого скульптора. На вашем месте можно натурщицей огромные деньги зарабатывать.

— Не надо так, — серьезно попросила Джамал.

— Ну-ну, не обижайтесь, я просто пошутила. В наше время художникам приходится больше с классическими моделями дело иметь, нежели с живой натурой. Я даже не представляю, как это раньше женщины могли раздеваться перед чужим мужчиной. Б-р-р-р!

Маргарет подошла к краю бассейна, взмахнула металлическим предметом, который Джамал сначала приняла за мыльницу. Послышался сильный запах магнолий.

— Я всегда сдабриваю воду перед купанием, — пояснила Маргарет. — Это очень хорошая эссенция. Жаль, что кончается, а то бы вам дала. От нее очень приятно тело пахнет… Ну, прыгайте, а я — за вами!

Через несколько минут посвежевшие и оживленные они вышли наружу.

— Хоть снова иди в ресторан, — сказала Маргарет. — Где это наш Искандеров скучает?

Искандеров на заднем сиденье автомашины торопливо закусывал контрабандную стопку коньяка. Услышав голос Маргарет, он сунул остатки апельсина в карман, высунулся из машины.

— Ау! Я здесь, девушки!

— Смотри ты, уже устроился! — Маргарет игриво подтолкнула спутницу локтем. — Побоялся, видимо, что мы и кататься поедем без него… Ты боялся, что мы тебя оставим, Искандеров?

— От пьяных женщин всего ожидать можно.

— Ты полегче с пьяными женщинами! А то в самом деле вытурим из машины. Знай, сверчок, свой шесток!

— Откуда начнем экскурсию? — спросила Джамал, в глубине души уже ругая себя за эту ненужную затею.

— Вы наш гид, — ответила Маргарет. — Мы гости, мы ничего не знаем. Куда повезете — все ладно, за все спасибо.

Джамал вздохнула и, выруливая на дорогу, сказала:

— Вот эта улица называется Песчаной. Когда-то на месте нынешней гостиницы стоял песчаный барханчик. Мы детьми бегали сюда играть в песке. Потом началось строительство. Я думаю, в память этого барханчика и назвали улицу.

— Хорошая память, — согласилась Маргарет. — Как ты думаешь, Искандеров?

Искандеров, который стал уже подозрительно посвистывать носом, встрепенулся и невпопад ответил:

— Да-да, все хорошо… Мы благодарны…

Джамал фыркнула. Маргарет засмеялась.

— А что, неправду я сказал, что ли?

— Разве ты когда-нибудь говорил неправду? — сказала Маргарет.

Волга мчалась по ярко освещенной улице. По обеим сторонам сплошной стеной стояли деревья, жемчужно блестели листья, отражая свет фонарей. А над ними горели окнами многоэтажные дома. Во всех квартирах были люминесцентные лампы, но любители красок ухитрялись и на них приспосабливать абажуры, поэтому окна были разные — голубые, зеленые, розовые, красные и даже фиолетовые. Имея ввиду последние, Маргарет сказала:

— Наверное, какой-нибудь абстракционист живет в этой фиолетовой жути.

— А что, красиво! — возразил Искандеров, возясь в кармане с раздавленным апельсином.

— Хотела бы я посмотреть на твою физиономию при таком свете, — сказала Маргарет. — Представляю прелесть! — Она повернулась лицом к Искандерову. — Фу! В чем это у тебя руки? Апельсином пахнут! Вы слышите, Джамал? Наш кавалер втихомолку жует апельсины, а нам не догадается предложить. Мы тоже хотим апельсинов! А ну, подавай сюда свои запасы!

Трясясь от сдерживаемого смеха, Джамал свернула на боковую улицу и остановила машину.

— Вот… Комсомольское озеро.

— Обжора несчастный! — сказала Маргарет. — Где озеро? Ух, как здесь здорово! Давайте вылезем на минутку, а? Посмотрим поближе на это царство Шахерезады.

Обрамленное белоствольными тополями, озеро и в самом деле походило на живой кусочек сказки. Оно влажно дышало темной синевой, взблескивало рыбьими чешуйками электролампочек, мерцало блуждающими огоньками лодок, полных музыки, смеха и песен.

— Это озеро построили комсомольцы в тот год, когда в город пришла река, — сказала Джамал. — Я тоже ходила строить.

— Значит, в этой красотище есть доля и вашего труда? — Маргарет дружески пожала локоть Джамал. — Завидую вам! Иди сюда, Искандеров!

— Вы все время зовете мужа по фамилии, — тихо сказала Джамал. — Я бы так не смогла. Все равно, как чужого человека.

— Ну, не все время, — возразила Маргарет, — иногда я его Микелем называю… когда заслужит…

— Скажите, а вот ваше имя… и его…

Маргарет усмехнулась.

— Странными кажутся? Меня так уж родители назвали. Ничего не поделаешь. А его Мухаммедом зовут, но он под меня подделывается. Говорит, что Маргарет и Мухаммед — не звучит, хоть и в рифму.

— Вы о чем сплетничаете? — спросил Искандеров. — О каком Мухаммеде речь идет?

— О том самом, что выражений выбирать не умеет, — сказала Маргарет. — Постой, пожалуйста, с Джамал, чтобы она не скучала. У меня с резинкой что-то случилось, надо посмотреть.

Она отошла к машине.

— Как вам нравится моя жена? — спросил Искандеров, дыша в лицо Джамал винным перегаром.

— Очень обаятельная женщина.

— Она ничего… Только поучать любит. А сама другой раз такое скажет, только держись.

— Не заметила.

— Это она при вас такая, — с пьяной откровенностью сказал Искандеров. — Умеет дым в глаза пустить…

— Вы, вероятно, не любите свою жену.

— Это почему же?

— Или, по крайней мере, не уважаете.

— Неправда!

— Тогда почему вы говорите о ней неприятные вещи?

— Так это же я — вам! Как близкому человеку!

— Даже близкому не все можно говорить.

— Ну, извините меня. Я просто не подумал.

— Извиняю.

— Нет, вы в самом деле извините!

— Ну, извиняю, извиняю, — улыбнулась Джамал.

Подошла Маргарет, подозрительно посмотрела на Искандерова.

— Про меня что-нибудь нелестное говорит?

— Нет, что вы! — Джамал посмотрела на притихшего Искандерова. — Мы озером любовались… Какая у вас сумочка оригинальная!

— По случаю достала. Американская. Она внутри интересно отделана. Пойдемте-ка поближе к свету… Вот!

— Простите, зачем мне деньги?

— Тьфу ты! — Маргарет с недоумением посмотрела на свои руки. — Это же надо! Вместо сумки ее содержимое вам даю… Смотрите. Правда, любопытно сделано? Умеют за границей потакать женским слабостям! Видите тайничок? Это от мужа всякие секреты прятать.

— А если нет секретов?

— Должны быть! Что это за женщина без своего личного мирка? Таких не бывает, дорогая Джамал.

— Бывают, Маргарет. У меня, например, нет от мужа никаких секретов.

— Ну, вы идеал… Поехали дальше?

Они доехали до места, где начинался старый город. В нем тоже было много парков и фонтанов.

— Я видела мельком строительство, — сказала Маргарет, скользя взглядом по строительным лесам, — и не заметила, чтобы там арматура была.

— Арматура, дорогая Маргарет, отошла в прошлое. Плиты специальным раствором скрепляют. Он частично растворяет силикальцит и превращает сборную конструкцию в монолит.

— Интересно!

— А разве в других городах иначе строят?

— По правде говоря, как-то не обращала внимания. Мне казалось, что по-старинке, железобетоном обходятся.

— У нас давно его забраковали. Разве только Нурягды защитные блоки из него строит, потому что он хорошо жесткие излучения задерживает.

— Простите меня, дорогая Джамал, у вашего мужа, вероятно, засекреченная работа. Вы случайно не выдайте его секретов.

— Какие там секреты! Все их давным-давно знают.

— Я, например, не знаю.

— Вы человек новый в нашем городе, поэтому и не знаете.

— Вообще-то да, — согласилась Маргарет. — Искандеров! Это невежливо — спать в присутствии женщин!

— Я не сплю… — сказал Искандеров, кольнув Маргарет недобрым взглядом трезвого человека.

Улица свернула в сторону гор. Там мигали многочисленными огнями металлургические заводы. Утром дым заводских труб тянулся сплошной пеленой, и трудно было понять, где он кончается и где начинаются облака, отдыхавшие эту ночь на могучей груди гор. Сейчас дым был не виден, хотя заводы работали.

На самой вершине горного отрога ярко светились два огонька — зеленый и красный. Джамал не знала, что это такое.

Машина прошла вдоль рабочего городка, расположившегося у подножья гор и вышла на боковую автостраду. Джамал посмотрела на часы: было около десяти. Мама, наверное, беспокоится, подумала она, а может быть, даже Нурягды звонил?

— Время уже позднее, товарищи. Не закончить ли нам культпоход? Остальное в другой раз досмотрим.

— Конечно, дорогая Джамал! — воскликнула Маргарет. — Мы и так задержали вас больше, чем… могли рассчитывать. Мы вам очень, очень благодарны. Не так ли, Искандеров?

— Да, благодарны! — сказал Искандеров и икнул. — Очень благодарны. Джамал Дурдыевна потратила на нас много времени, — он икнул снова. — Черт тебя побери!.. Извините…

— Когда ты только научишься… — В голосе Маргарет прозвучала самая неприкрытая издевка. — Культурный человек!

— Вот ваша гостиница, — сказала Джамал, радуясь возможности прервать неприятный разговор и в глубине души жалея беднягу Искандерова, который оправдывался не очень решительно.

С Джамал происходит непонятная перемена. Огульгерек разговаривает с дочерью. Снова звонит Маргарет. Неожиданное предложение. Чем закончилась встреча?

У Шагельдыева было много забот. Строительство в Пустыне подходило к той фазе, когда там требовалось его постоянное присутствие. Много неотложных дел было и в институте: голова шла кругом. А тут еще что-то случилось с Джамал.

Откровенно говоря, Шагельдыев и раньше не обращал особого внимания на поведение Джамал. Он любил свою жену, верил ей, иногда посмеиваясь над ее увлечениями и поклонниками. Некоторую эксцентричность в ее поведении он относил к естественным капризам молодой интересной женщины. Но сейчас случилось что-то иное, на что нельзя было не обратить внимания — Джамал явно чего-то опасалась, была неспокойна.

Что могло произойти? Раньше она никогда с таким напряженным вниманием не прислушивалась к шагам прохожих. А сейчас, услышав шаги, замирала, глядя на дверь. Телефонный звонок заставлял ее вздрагивать. Однажды ночью Шагельдыев проснулся от ее стона.

— Он физик! Он физик!.. — бормотала Джамал.

Разбуженная, она долго с испугом озиралась по сторонам и сказала с облегчением:

— Уф! Кошмар какой-то… Чуть не задохнулась!

Шагельдыев приласкал ее, и она снова уснула, подложив себе под щеку его ладонь. Ему было неудобно, но он, не решаясь побеспокоить ее, долго лежал неподвижно, с открытыми глазами. Что с ней случилось? Может быть, обычное состояние забеременевшей женщины? От этой мысли у него радостно дрогнуло сердце: будет сын! Но почему же она не хочет поделиться этой новостью с ним!? Или собирается сказать попозже?

Он чаще стал звонить ей с работы в музей и домой, справлялся о ее здоровье. И каждый раз улавливал в голосе Джамал какую-то неуверенность и скованность, подкреплявшие его догадку. Эту же неуверенность он замечал в задумчивости жены, в ее движениях, чуточку вялых и выжидающих, обычно не свойственных ей. Иногда у нее было такое выражение лица, словно она собиралась сказать что-то важное. Но она не говорила. Улыбаясь в душе, Шагельдыев воздерживался от вопросов — пусть посекретничает, пусть считает, что он ни о чем не догадывается. Все равно скажет со временем.

Перемену в дочери заметила и Огульгерек. Но истолковала это по-своему — ей было известно то, о чем зять не знал.

Однажды в воскресенье Шагельдыев сказал:

— Погода превосходная. Надо хоть один денек отдохнуть как следует, скоро, возможно, вообще придется забыть про отдых. Покатаемся? Я давно обещал Розе.

Роза немедленно запрыгала на одной ножке, запела что-то очень нескладное и очень радостное и поскакала делиться новостью с бабушкой. Однако Джамал отказалась:

— Поезжайте вдвоем. Мне что-то нездоровится. Голова болит.

— Не подташнивает? — лукаво осведомился Шагельдыев.

Она смутилась, порозовела.

— Нет.

— Ну, ладно. Не хочешь составить нам компанию, поедем вдвоем с Розой. Мы скоро вернемся.

Когда Шагельдыев и Роза уехали, Джамал помахала им вслед рукой и пошла на кухню помогать матери.

— Напрасно ты осталась, — сказала Огульгерек, энергично приминая поскрипывающее тесто. — Без тебя не управлюсь, что ли?

— Тебе Нурягды ничего не говорил? — опросила Джамал, подворачивая рукава платья.

— А что он мог мне сказать?

— Мало ли что…

— Может быть, ты ожидаешь услышать что-то определенное?

— Нет. Так просто спросила…

Огульгерек выпрямилась.

— Послушай, дочь! За всю жизнь я ни разу не покривила перед тобой душой, ни разу не солгала тебе, не сделала ни одного шага, за который ты могла бы меня упрекнуть. Я заботилась не о себе. Я хотела, чтобы ты все время видела перед глазами хороший пример, чтобы ты выросла честной, чистой и правдивой. Мне казалось, что я достигла своей цели. Но последние дни… Мне не нравится твое поведение. Какой джин ударил тебя? Ты ешь без всякого аппетита. Ты разговариваешь так, словно твои мысли гуляют где-то далеко от тебя. Твои глаза все время на дверях, и ты вздрагиваешь, точно вор, когда заслышишь чьи-то шаги… Положи скалку и слушай, когда говорит мать! Я ждала, что ты сама развяжешь язык, но ты не уважаешь ни седых материнских волос, ни своего мужа!

— За что ты на меня напустилась? — Джамал засмеялась, но смех ее прозвучал настолько искусственно, что она сама это поняла и резко оборвала его. — Какую трагедию ты усмотрела в моем поведении?

— Я не знаю трагедий, — Огульгерек пристально посмотрела в лицо дочери, — но я вижу, что ты часами сидишь у телефона, словно ожидаешь, что тебя кто-то позовет! Я говорю тебе неприятные слова, но я мать, и ты обязана мне ответить как матери. Я прямо спрашиваю: ты хочешь положить голову на подушку с кем-нибудь другим?

— Не придумывай, мама, того, что не существует на самом деле! Ни с кем не собираюсь… У меня есть Нурягды, которого я люблю.

— Любишь!.. Ты не виляй, ты говори прямо! Что с тобой случилось? Нурягды мне ничего не говорит, ничего не спрашивает, но я вижу, что он расстроен. Ему не нравится твое поведение, но он жалеет тебя, дуру, думает, что ты беременна, и не хочет волновать. А ты что хочешь, чего ищешь?

— Ничего я не ищу, мама, — устало сказала Джамал и села.

— Куда ты — на грязную табуретку в новом платье! Возьми фартук, подстели!.. Дочь моя, скажи мне правду! Мои волосы поседели в заботах о тебе. Неужели я не заслужила твоей откровенности?

Если бы мать ударила Джамал, ей было бы не так больно, как от этих слов. Чувствуя, что сейчас расплачется, она прикусила губу. Прикусила сильно, чуть не до крови. Боль прогнала минутную слабость, комок в горле растаял.

— Не хочешь со мной разговаривать?

Джамал подняла глаза на мать.

— Мама, я расскажу тебе все, что знаю. Я сама запуталась в своих мыслях. Но пусть сказанное останется между нами.

— Нет, дочь моя! Я никогда не потворствовала двуличности, сказанное мне должен услышать и Нурягды. Только так!

— Я прошу тебя, мама, не надо. Я не хочу ничем обижать Нурягды. Я не могу этого сделать!

— Почему ты уверена, что не обидит меня, то может обидеть Нурягды?

— Я не уверена. Но ты мать. Ты поймешь и простишь, если я в чем виновата. Даже если не скажешь слова «прощаю», все равно простишь…

Сердце Огульгерек сжалось. Вот оно пришло, то самое, чего она так долго опасалась! О аллах милостивый, милосердный! Все было так хорошо, так ладно… За что такая напасть? Чем прогневили мы тебя?

Она подошла к Джамал, подвинула вторую табуретку, села, обняв дочь за плечи. Джамал мягко и покорно, как в детстве, поддалась ее руке, — и сердце матери защемило острой и безысходной жалостью.

— Говори, доченька… Подумаем вместе…

И тогда Джамал, не таясь, рассказала ей все, пытаясь припомнить малейшие подробности.

Огульгерек ожидала услышать что-то ужасное. Она не была уверена, что Джамал изменила мужу, но в том, что в кого-то влюбилась, сомнений не было. И она мучительно думала, что надо сделать, чтобы спасти семью от развала, как далеко и серьезно зашли отношения дочери с этим, — чтоб его крыша обрушилась! — имени которого она пока не знает.

Но чем дальше рассказывала Джамал, тем больше светлело лицо Огульгерек. В конце концов она облегченно вздохнула и даже засмеялась, потрепав дочь по щеке.

— Ты, я вижу, из тех людей, кто сам на себя страхи нагоняет! Оказывается, ничего не случилось, а ты ходишь как в воду опущенная. Помоги этим бездельникам.

Скажи Нурягды, он поможет устроиться твоему знакомому на работу.

— Странные они люди, мама. Говорят, что недавно поженились, что любят друг друга, а по их поведению можно подумать совсем другое.

— Ничего странного. У молодых частенько расходятся взгляды и слова. А поживут десяток лет под одной крышей, лучше поймут один другого, уважать друг друга научатся. В молодости, доченька, человек иной раз самому себе угодить не умеет, не то что другому. Всегда свое кажется самым важным и самым верным. Это уже потом понимаешь, что правильные вещи скорее другой говорит тебе, чем ты сама. Я не вижу в этом ничего таинственного.

— Хочется поверить тебе, мама, да боюсь.

— Когда человек от тени шарахается, он на змею наступает. Успокойся и возьми свое сердце в руки. А Нурягды и в самом деле не стоит говорить о твоих подозрениях. Незачем его из пустого кувшина поить, у него и своих дел в избытке.

Разговор с матерью несколько успокоил Джамал. Но все равно она вздрогнула, когда зазвонил телефон. Голос Маргарет показался ей отчужденным, и она испугалась, что ее снова начнут приглашать в гости. Но Маргарет сказала другое:

— Я хочу встретиться с вами, Джамал Дурдыевна. Завтра приеду к вам в три часа. У меня к вам очень важный разговор. Постарайтесь закончить свои дела к трем часам. Я, конечно, долго вас не задержу…

— А что за важное дело? — полюбопытствовала Джамал.

Маргарет сухо сказала:

— Не обо всем можно говорить по телефону, дорогая Джамал Дурдыевна. Скажу только, что дело это скорее представляет интерес для вас, нежели для меня.

— Вот как?

— Да-да, не сомневайтесь.

— И даже намекнуть нельзя, в чем заключается дело?

— Не сгорайте от любопытства. Завтра в три все узнаете.

В трубке щелкнуло, послышались короткие гудки.

«Нахалка! — подумала Джамал. — Поступает так, словно я ее подчиненная! Ладно, пусть она придет завтра. Я покажу ей, в какую сторону открываются двери!» Настроение было испорчено снова.

Но на следующий день Маргарет не пришла. Джамал просидела в ожидании до четырех часов, рассердилась и позвонила. Трубку взял Искандеров. Он рассыпался в извинениях и комплиментах, мешая одно с другим, осведомился, не желает ли уважаемая Джамал Дурдыевна снова погулять по городу. Не желает? Очень жаль, а он, по правде говоря, надеялся. Ну, ничего не поделаешь, как-нибудь в другой раз. А Маргарет? Она заболела и пошла к врачу. Нет-нет, ничего серьезного, так, легкое недомогание, но ведь вы, женщины, так ревниво относитесь к своему здоровью! Стоит вам один раз чихнуть, вы уже считаете, что у вас воспаление легких. Конечно, вы не такая; но не все женщины, к сожалению, похожи на Джамал Дурдыевну.

Джамал несколько раз пыталась остановить словоизлияния Искандерова, но безуспешно. Потом он вдруг поперхнулся и, торопливо попрощавшись, положил трубку.

Часов в одиннадцать, когда Джамал, войдя в реставрационный отдел, смотрела, как ловкие руки девушек-реставраторов из бесформенных кусков керамики воссоздают поражающие своим изяществом вазы и ритоны, ее разыскал заместитель.

— Вам звонили… Просили немедленно приехать к первому секретарю.

Джамал удивилась.

— Зачем?

— Не сказали, — заместитель почему-то вздохнул. — Просто велели приехать.

Джамал частенько заходила в это красивое здание. Иногда ее вызывали, иногда — по собственным заботам. С первым секретарем она была знакома очень хорошо, хотя и не решалась лишний раз беспокоить его. Зачем он вызывает? Может, что-нибудь с организацией передвижных музеев? Или предложит поехать куда-либо? Скоро должны отправляться делегации в Того и Бразилию. Возможно, с одной из них?

Худой, высокий беловолосый человек поднялся навстречу Джамал из-за широкого стола, заваленного бумагами. Впрочем, «заваленного» — не то слово. Бумаги были разложены в строгом порядке.

Осведомившись у Джамал о ее здоровье и домашних, секретарь предложил ей стул и сам сел рядом.

— Как у вас с работой? Не устали еще с музейными экспонатами возиться?

— Когда работа интересна, усталости не чувствуешь, — сказала Джамал.

— Это верно, — согласился секретарь. — Но работ на свете интересных ой как много, Джамал Дурдыевна!

— Моя — самая интересная.

— Ой ли?

— Честное слово!

Секретарь неопределенно хмыкнул, задал еще несколько незначащих вопросов.

— А у нас тут вот какое дело, Джамал Дурдыевна, — сказал он, беря со стола пачку писем. — Пишут люди из Пустыни. Из разных общественных организаций. Говорят, город уже построили, а городом называть не хотят. Почему? Мы и в самом деле тут подумали и решили, что претензии справедливы. Как вы думаете?

— Конечно! — сказала Джамал. — Там самый настоящий город!

— Вот и я о том же думаю. Город есть, а городского головы — нет. Разве это порядок?

— Это, вероятно, не такое уж сложное дело.

— Когда как. А ваше мнение на этот счет?

— На счет чего?

— Чтобы взять на себя руководство новым городом?

— Что вы! — испугалась Джамал. — Какой из меня руководитель!

— Я тоже немного сомневался, но с народом ничего не поделаешь, — секретарь с притворным сожалением развел руками.

— С каким народом?

— Да вот, из Пустыни. Пишут, что на должность председателя горсовета хотят выставить вашу кандидатуру.

— Откуда они меня знают?!

— Вот это уже мне неведомо. Но наверное, знают, если пишут.

— Не понимаю.

— А что тут особенно понимать? Мы с вами обязаны выполнять, что народ требует, а он требует…

— А как же я дом оставлю, семью? У меня муж, дочка скоро в школу пойдет…

— Школы и там есть превосходные, лучше наших. А муж? Что ж, открою вам секрет: он не будет на вас в претензии, если вы согласитесь.

— Как же так? — не поняла Джамал.

Секретарь улыбнулся.

— Все дело в том, что институт, которым руководит Нурягды Рахманович, тоже переводится в Пустыню. То есть, виноват, в новый город. Сейчас строительство требует постоянного внимания. Поэтому и решили перебазировать институт. Тем более, что и основные работы института тоже сейчас связаны со строительством.

Джамал немного растерялась. Все это было так необычно и главное неожиданно, что мысли разлетались, как стайка воробьев, в которую бросили камень, и не было никакой возможности собрать их воедино, чтобы ответить что-то вразумительное.

— Но, поймите, я же родилась здесь! И выросла. Как же я могу уехать?

— Ну, тут вы, пожалуй, не совсем правы, — возразил секретарь. — Если каждый человек захочет всю жизнь прожить на том месте, где он родился, ничего хорошего из этого не получится.

— Да я не то хотела сказать…

— Я вас понял, не беспокойтесь. И знаю, что вы поедете. Ведь Нурягды Рахманович так или иначе все равно будет там. А там, скажу вам по секрету, столько симпатичных девушек. В одну минуту можно на бобах остаться.

Джамал слабо улыбнулась на шутку. Секретарь посерьезнел.

— Надо ценить доверие людей, Джамал Дурдыевна. И обижать их отказом не надо.

«Кто мне говорил эту фразу?» — подумала Джамал, но не вспомнила и сказала:

— Я не хочу обижать. Только все это так внезапно…

— Немедленного ответа не требую, — сказал секретарь и встал, показывая, что больше ничего не имеет сказать. — Подумайте, посоветуйтесь с мужем. Конечно, если не сочтете возможным согласиться, мы найдем другую кандидатуру. Честно говоря, и отрывать вас от вашей работы жалко, знаю, что вы ею увлечены, однако.

Джамал даже не заметила, какими улицами возвращалась в музей. Не замечая вопросительного взгляда своего заместителя, она прошла в свой кабинет и позвонила мужу.

— Ты не свободен? Не сможешь приехать? Нужно с тобой поговорить. По очень серьезному вопросу.

— Что-нибудь случилось? — встревожился Шагельдыев.

— Нет, не случилось… То есть… Словом, приезжай.

— Немедленно?

— Как освободишься.

— Полчаса тебя устроят? У меня разговор с товарищами из московской Академии. Через полчаса я освобожусь.

— Хорошо, — сказала Джамал, — жду тебя через полчаса.

— У тебя в самом деле ничего серьезного?

— Да нет же, не волнуйся!

— А может быть, я попрошу их извинить и приеду сейчас?

— Не надо.

«Никуда я не поеду! — твердила про себя Джамал, подойдя к окну. — Чего ради надо бросать этот город и ехать в какую-то Пустыню? Разве я смогу жить в другом месте? Где еще я найду такие прекрасные, прохладные парки, такие прямые и светлые, как река, улицы, такие фонтаны? Я здесь родилась, здесь в детский сад ходила, училась. Немыслимо человеку покинуть родные места. И какой из меня председатель горсовета! Найдут другого человека».

Она пробежала взглядом нарядные дома, стоящие в густой зелени деревьев. Вот улица, по которой она ходила в университет. Здесь ожидал ее Нурягды, чтобы проводить домой. Вон даже и клен виден, под которым они поцеловались в первый раз. Потом они уже уходили целоваться в парк, в самую глухую аллейку, а первый раз — именно здесь, под этим деревом. Тогда их еще студенты заметили и кто-то из них озорно свистнул.

А вот по той улице, что обрамлена белоствольными тополями, они с Нурягды шли в загс. Она тогда еще суеверно подумала, что пусть их жизнь будет такая же прямая, светлая и чистая, как эта улица. По ней они, год спустя, несли свою Розу-джан… Нет, никуда она не поедет!

Но тут же она подумала, что Нурягды-то обязательно переведут в эту несчастную Пустыню, он-то отказываться никогда не станет. А она? Ей тоже придется ехать вместе с ним. Прямо голова разламывается от дум!! Скорей бы уж он приходил, что ли!

Нурягды пришел, когда она его совсем не ожидала. Он поцеловал ее в лоб и сказал:

— Я вас слушаю, товарищ директор. Зачем изволили вызвать?

Рассматривая узкие носки своих модельных красных туфель, Джамал ответила:

— Просто захотелось увидеть тебя — я и позвонила.

Нурягды сдвинул брови, соображая, насколько соответствуют истине слова жены.

— Так ли? Может быть, все-таки хотела что-то сказать?

— Хотела. Я тебя люблю.

— Спасибо за признание, но оно запоздало.

— Тогда извини.

— Ничего. Я слышал это признание от одной очень милой и очень красивой девушки… лет семь назад.

Джамал засмеялась. Улыбнулся и Шагельдыев. Он обнял жену, заглянул ей в глаза. Она попыталась освободиться.

— Не надо… Могут войти…

— Так я же по закону обнимаю!

— Все равно, неловко…

— Значит, больше ничего не хочешь сказать?

— Нет.

— Тогда я тебе скажу. Дело, понимаешь, в том, что… В общем, ты слишком не огорчайся. Рано или поздно все равно говорить придется… Я понимаю, что тебе будет трудно, но мы еще молоды, трудности нас не испугают, верно? Ты слышала, что два академика приехали из Москвы?

— Ты мне сказал об этом полчаса назад.

— Так вот, они приехали по вопросу перевода нашего института ближе к месту строительства. Сейчас это просто необходимо. Ну, понятно, что придется переехать и мне. А вот как с тобой быть…

— Я тоже должна работать в Пустыне, — невесело усмехнулась Джамал.

— В экспедиции?

— Постоянно.

— Объясни подробнее. Ваш музей тоже переводят, что ли? Но ведь в этом нет никакого смысла?

— Есть смысл, — Джамал протянула руку. — Давайте познакомимся, товарищ профессор. Перед вами будущий председатель горсовета города, имени которого я еще не знаю. Джамал Дурдыевна Шагельдыева.

— Шутишь?

— К сожалению, не шучу.

— Так почему — к сожалению? Ведь это просто превосходно!

— Смотря для кого.

— Ты все-таки объясни толком, — попросил Шагельдыев.

Джамал передала разговор с секретарем.

— Ну, и что ты ответила?

— Что я могла ответить? Я замужняя женщина. Без согласия мужа решать ничего не могу.

— Ах ты, притворщица моя милая! — Шагельдыев снова обнял жену. — Не захотела без мужа решать? Даю тебе свое согласие!

— Я так и знала, — грустно сказала Джамал. — Разве ты можешь быть против!

— Я действительно очень рад!

— Не сомневаюсь… Послушай, Нурягды, давай поговорим начистоту: что получится из этой затеи?

— Очень хорошая вещь, моя милая, превосходная вещь получится! Единственно, что мы попытаемся изменить, это твою будущую должность. Не председателем горсовета, директором нового музея в новом городе будешь ты!

— Не хочу уезжать из Карайска!

— Там тоже город.

— Там — пески! Противные пески со змеями и фалангами! Не хочу жить вместе с фалангами!

— Какие там фаланги! — сказал Шагельдыев. — Месяц поживешь, потом тебя за уши оттуда не вытащишь.

— Не хочу, чтобы меня таскали за уши!

— Знаешь, — засмеялся Шагельдыев, — я на месте руководящих товарищей усомнился бы в твоей кандидатуре. Городской голова должен быть серьезным человеком, а ты, право же, на десять лет моложе своего истинного возраста.

— Лучше бы наоборот!

— Лучше, чем есть, никто не придумает, моя милая, капризная женушка! Ну, ладно, дома договорим. Мне надо еще несколько вопросов предварительно решить… Будь здорова! И не переживай. Пустыня — прелесть!

Несколько минут Джамал просидела под впечатлением разговора с мужем. Конечно, она поедет! Разве можно оставаться здесь, когда Нурягды будет там?

И вдруг она вспомнила о своих новых знакомых. Даже хорошо, что так получается. Чтобы там мать ни говорила, они довольно подозрительные люди, и не надо Нурягды знакомить с ними. Может быть, они жулики какие-нибудь. Лучше от них подальше. Лебезят, в комплиментах рассыпаются, а глаза у этой Маргарет — как у ящерицы: холодные и непонятные. И Искандеров — тоже тип не из приятных. Пусть сами устраиваются с работой. Никаких протекций не надо. Подумаешь, самолюбивый какой, отказа боится! Не похоже, чтобы боялся…

На следующий день Джамал два часа подряд водила по музею аргентинских экскурсантов. Испанского языка она не знала, а гости изъяснялись по-английски довольно приблизительно. Несмотря на это их любопытство было неиссякаемым, и Джамал заметно устала.

Проводив аргентинцев, она прошла в кабинет с намерением выпить пиалу крепкого чая. В этот момент и позвонила Маргарет.

— Я сейчас приду, — сказала она коротко и сухо.

— Послушайте, Маргарет, — сказала Джамал раздраженно, — даже незнакомые люди сначала здороваются, а потом уже говорят о своих делах. А кроме того, не мешает поинтересоваться, есть ли свободное время у человека, к которому ты собираешься обратиться. Или вы считаете, что вечер, проведенный нами вместе, дает вам право быть невежливой по отношению ко мне? В таком случае, можете не утруждать себя приездом — я занята и не могу вас принять.

Очевидно тон Джамал озадачил Маргарет. Несколько мгновений на том конце провода молчали, потом Маргарет сказала:

— Извините, Джамал Дурдыевна… Закружилась я немного… И голова трещит, просто терпения нет… Извините, если получилось невежливо. Поверьте, это — без умысла… Я всего пятнадцать минут отниму у вас, не больше.

— Пожалуйста, — сказала Джамал, — простите и меня, если я погорячилась. Я тоже немного устала. Приезжайте.

Маргарет появилась так быстро, словно она разговаривала из соседнего кабинета. Она дружески обняла Джамал, прижалась щекой к ее щеке и еще раз посетовала на головную боль.

— Просто не знаю, чем спасаться. Несколько дней подряд покоя не дает… А как ваше здоровье? Хорошо? Ну, и слава богу. Извините еще раз… Вам Искандеров звонил, что я заболела?

— Да… То есть я сама позвонила, а он сказал, что вы у врача.

— Придется ему уши натрепать. Ведь он даже не сказал мне, что вы звонили, а сама я как-то постеснялась вас беспокоить.

— Ничего. Дело прошлое.

— Слышала, что вас на новую должность прочат. Поздравляю от всего сердца! Это очень почетная должность.

— Откуда вы знаете? — изумилась Джамал.

— Слухами, моя милая, земля полнится… Кстати, как вопрос с Искандеровым?

— Вы понимаете, я еще не говорила, — Джамал немного смутилась; что там ни говори, а отказывать человеку в просьбе всегда неприятно, словно не он, а ты проситель. — Вы понимаете, я пожалуй…

— Ладно! — Маргарет махнула рукой, бросив на Джамал косой взгляд и усмехнувшись. — Я ведь, собственно, не за этим… Вы располагаете десятью минутами свободного времени?

— Я слушаю вас.

— Давайте выйдем отсюда.

— Нехорошо в рабочее время… Может быть, отложим на время?

— Да ведь всего десять минут! Какой может быть разговор о рабочем времени?

— Ну, пожалуйста…

Они вышли из музея на улицу. Маргарет взяла Джамал под руку.

— Мы сейчас с вами проедем в одно место…

— Простите, — Джамал приостановилась, — если это связано с поездкой, то лучше после работы.

— Да вот и машина ждет!

В самом деле за углом стояла машина, в которой сидел Искандеров и скучающе рассматривал свои ногти.

— Послушайте, Маргарет… — начала было Джамал, но Маргарет прервала ее:

— Не волнуйтесь, бога ради, и не упирайтесь, как неразумный теленок. Вам же добра желают, а вы упираетесь. Садитесь в машину!

— Добрый день, Джамал Дурдыевна! — Искандеров предупредительно распахнул дверцу. — Располагайтесь! Как ваше здоровье?

— Спасибо! — машинально ответила Джамал, поправляя платье. — Куда вы хотите меня везти?

— Здесь недалеко. — Искандеров включил зажигание.

— Что все-таки случилось? — спросила Джамал у Маргарет, которая сидела с каменным лицом.

— Случилось то, что требует вашего немедленного присутствия.

— Что-нибудь с Нурягды! — ахнула Джамал, похолодев.

— Может быть, — неопределенно и загадочно ответила Маргарет.

Город получает имя. Маргарет недовольна Искандеровым. Рабочий день Джамал.

Разговор с Амандурды.

Указ о том, что новый населенный пункт в Пустыне отныне считается городом и ему присваивается название Нурана (Солнечный), занял в газетах всего несколько строк. Однако небольшая заметка имела большое значение в жизни многих людей.

Собрав всех своих родных и знакомых, всех соседей и окрестных чабанов, Рахман-ага устроил той. Старик не блистал особым талантом в смысле выступления перед большой аудиторией. Но событие вдохновило его настолько, что его праздничную речь долго вспоминали как яркий и взволнованный образец ораторского искусства.

Строительство стартовой площадки не прекращалось ни днем, ни ночью. Начались работы по монтажу планетолета. В пески отправилась партия ботаников. В ее задачу входил отбор семян наиболее неприхотливых растений, с которыми предполагалось экспериментировать во время полета космического корабля и в условиях Луны. Аналогичные партии работали на Севере и в высокогорных районах страны.

— Зачем сазак и селин собираются на Луну везти? — спросил у академика Евгения Петровича Стрельникова старый Рахман-ага. — Все вывезут — здесь что останется?

— Не жадничай, Рахман-ага, — пошутил Евгений Петрович, — останется и на нашу долю. Года через три — четыре мы все здешние пески на Луну вывезем. Говорят, там с песком бедновато.

— Тогда уж и нас вместе забирайте, — сказал старик. — Мы с Бибиджан без песков жить не можем.

Шагельдыеву предлагали отдельный особняк, но он отказался и только попросил, чтобы ему дали квартиру в одном из центральных районов города. Ему, вообще-то, было все равно, но когда приедет сюда Роза, которая осталась пока с бабушкой Огульгерек, то им, конечно, удобнее будет жить в центре.

В этом же квартале поселились Искандеров и Маргарет. Большая трехкомнатная квартира с двумя верандами вполне их устраивала. Получив ее, они на следующий же день пригласили к себе представителя Нуранинского мебельного магазина и вскоре квартира была обставлена как на выставку. Из-за обилия вещей в ней стало, может быть, несколько тесновато, но Искандеров и Маргарет были довольны. «Зачем столько мебели набираете? — недоумевали соседи. — Это и неудобно и в случае переезда — лишние хлопоты». — «Завидуют, дураки! — говорила Маргарет Искандерову, а соседям отвечала: — Мы не любим пустых комнат. Да и переезжать отсюда никуда не собираемся. По крайней мере, в ближайшие десять лет».

Искандеров показал себя довольно опытным дипломатом в подходе к начальству. Устроившись на работу, он пришел к Шагельдыеву и с виноватой улыбкой сказал:

— Простите меня, Нурягды Рахманович, если я первое время буду надоедать вам вопросами. Работа для меня очень интересная, но новая, а делать свое дело как-нибудь я не привык. По-моему, лучше совсем не делать, чем делать приблизительно. Поэтому не откажите в любезности взять на себя роль учителя и подсказывать мне, где и что надо делать.

— Работу в чреве матери никто не изучает, Мухаммед Абдуллаевич, — ответил Шагельдыев, — она познается во время работы. Поэтому я к вам никаких претензий, конечно, первое время предъявлять не собираюсь. Учить мне вас, честно говоря, некогда. Ограничимся тем, что вы пока будете просто выполнять мои распоряжения.

— Конечно, это так, — согласился Искандеров, — но хороший работник должен сам все делать, не дожидаясь указаний.

— Это чревато некоторыми осложнениями, — усмехнулся Шагельдыев. — До вас у меня один товарищ работал. Настолько предприимчивый и самостоятельный товарищ, что пришлось даже посоветовать ему приискать должность, более соответствующую его задаткам. Так что не огорчайтесь. Сообщать вам, что нужно на сегодняшний день для института, мне не так уж сложно. А постепенно войдете в курс дела.

После этого разговора Искандеров взял за правило каждое утро являться к директору института и тщательно записывать все, что тот говорил. Хозяйство института было большое, требовалось многое, однако хватало и подсобных рабочих и транспорта. Искандеров легко выполнял все, что ему поручали.

Если на работе все устраивалось как нельзя лучше, то это совсем не значило, что Искандерову не о чем было беспокоиться. Во-первых, он обратил внимание на жильца из соседнего подъезда. Может быть, этот вежливый, густобровый, с вьющейся шевелюрой парень и не заслуживал особого внимания. Он всегда предупредительно улыбался, первым говорил «доброе утро», справлялся о здоровье, но на знакомство не навязывался и вообще держался особняком. Однако Искандерову показалось как-то, что парень посмотрел на него особенно пристально, и он сразу насторожился. Насторожился настолько, что даже хотел сделать глупость: самому напроситься в гости к соседу и завести с ним дружбу, чтобы выпытать за стаканом вина, кто он и что. Зачем он поселился рядом? Почему так посмотрел?

Однако при трезвом размышлении Искандеров вспомнил пословицу, что укушенный змеей боится веревки, и немного успокоился. Сейчас во всех кварталах новоселье идет, парень мог поселиться где угодно, так почему бы ему отказать в праве жить в этом доме? А что посмотрел пристально — тоже ничего в этом особенного нет. Один человек может посмотреть на другого как ему вздумается. Не пугаться же каждого взгляда. А вообще-то познакомиться не мешает, при случае парень может оказаться полезным. Особенно, если учесть, что он работает в аптеке. Исходя из последнего разговора с Маргарет, тут явно напрашивается знакомства. А разговор был такой.

Однажды Искандеров пришел позднее обычного часа на два. Маргарет сидела в кресле и читала.

— Что задержался? — спросила она.

— Ты знаешь, новые детали для корабля пришли, — с воодушевлением сказал Искандеров, сбрасывая у порога ботинки, — ну, пока получал их, пока то да сё… Такая штучка, этот корабль, я тебе доложу!

— А из тебя вроде энтузиаст настоящий получается, — сказала Маргарет.

— Разумеется! Не мог же я уйти, если начальник не ушел!

Маргарет закрыла книгу, бросила ее на край стола.

— Каковы дела?

— С деньгами — плохо, — сказал Искандеров. — Все суммы я получаю в бухгалтерии, но они невелики. Говорят, что у Шагельдыева хранится где-то неприкосновенный фонд. Где он его хранит, сам черт не знает.

Маргарет сощурилась зло и настороженно.

— Мой милый Микель, когда я шла с тобой на дело, я знала, что ты не очень умен. Но нельзя же быть такой безнадежной пробкой! В конце концов я могу плюнуть и «сделать дяде ручкой», справлюсь и без тебя.

— Ругаться мы все умеем, — недобро сказал Искандеров.

— Время, Микель, идет, как текучая вода, прохлаждаться нам не к чему, — примирительно улыбнулась Маргарет.

— Только в текучей воде и прохлаждаться!

— Надо приложить все усилия к тому, чтобы быстрее завершить начатое. Последнее время мне кусок в горло не лезет, только и прислушиваюсь к шагам — не за нами ли.

— А чего бояться? Мы прочно стоим ногами на земле…

— Смотри, как бы руками не встать!.. Ты, милый, на попугая похож, который одно и то же долбит все время. Что сделано, то сделано. Мы же не затем сюда приехали, чтобы ты, угождая Шагельдыеву, пропитывался ароматным потом?

— Дело серьезное. Его сразу не сделаешь.

Маргарет вдруг осенило.

— Послушай, у Шагельдыева, есть, конечно, секретарша?

— Есть. А что?

— Понимаешь, мне в голову пришла оригинальная мысль.

Джамал пригласила заведующего коммунальным хозяйством города Моргунова. Аккуратный, чисто выбритый, он вошел и остановился у порога, блестя чуть иронической улыбкой и маленькой, симпатичной лысинкой на макушке.

Джамал встала ему навстречу.

— Я, товарищ Моргунов, хочу проехать по городу. У вас время свободное есть?

— Помилуйте! — воскликнул Моргунов и даже прижал руку к груди. — О каком времени может идти речь, когда начальник желает осмотреть свои владения! Это моя давняя и, к сожалению, до сих пор неосуществленная мечта — покатать по городу руководство. Своими глазами все увидите — скорее помощь окажете.

Джамал предупреждали, что Моргунов — человек насмешливый, не очень считающийся с самолюбием начальства, но в то же время работник отменных деловых качеств. Поэтому она не рассердилась и только сказала:

— О помощи, товарищ Моргунов, говорить пока рано. Посмотрим ваше хозяйство, а там — видно будет.

— Слепой сказал: «Посмотрим!»

— Это кто же из нас слепой — я или вы?

— Это я вроде присловия… А посмотреть, конечно, надо. Говорят: десять раз услышать — один раз увидеть.

— В таком случае, если вас не затруднит, попросите машину к подъезду. Я через минуту освобожусь.

— Затруднений нет, — Моргунов сверкнул зубами, — святая обязанность подчиненного — угождать начальству.

Зеленая исполкомовская «Волга» прошла по центральной магистрали. Как будто не так давно посадили здесь первые деревья, а они уже вымахали на три метра. Недавно по улице прошла поливочная машина, листья деревьев были все в мелких капельках воды, и солнечные лучи зажигали в каплях тысячи маленьких радуг.

Неторопливо и плавно, словно женщина, несущая на коромысле воду, шли двухэтажные троллейбусы, поддерживая своей широкой спиной токоприемные дуги. Их обгоняли автобусы. Шипящими молниями пролетали легковые автомашины. В бледно-синем небе с добродушной деловитостью стрекотали вертолеты, а по тенистым аллеям в собственном транспорте, приводимом в движение энергией бабушек, совершали свой моцион самые младшие нуранинцы, пока еще чуждые большинства человеческих забот и треволнений.

— Вы хорошо водите машину, — сказал Моргунов. — Приятно иметь начальника, который хорошо водит машину.

Джамал поняла второй смысл фразы и усмехнулась в душе: погоди, товарищ льстец, посмотрим, как тебе будет приятно, когда нахлобучку за беспорядки получишь.

— Давайте выйдем, — сказала она, останавливая «Волгу» у высокого ажурного моста через канал, проходящий прямо по центру города — с востока на запад.

Они прошлись немного по мосту, посмотрели сверху вниз на город.

— Ну, как? — спросил Моргунов. — Картинка, а не мост! Это наша идея, наше новшество.

— Всякую идею до конца доводить надо, товарищ Моргунов.

— А что не понравилось городскому голове? — с иронической любезностью осведомился заведующий горкомхозом.

— Не понравилось то, что между пешеходной дорожкой и автомобильным полотном нет никакой ограды. Очень просто детишки могут под машину попасть.

— Что же вы предлагаете?

— Предлагаю подумать над этим вопросом и незамедлительно решить его.

— Так, — Моргунов погладил свою лысинку. — Между прочим, думать можно и бесплатно, а вот решение, оно, так сказать, материальных вложений требует. Откуда, позвольте спросить, взять их, эти самые вложения?

— Не мне вас учить, — сказала Джамал. — Вы начальник… Вам карты в руки… Наверняка возможность имеется. Так что дискутировать не стоит. Легкая металлическая конструкция не так уж дорого обойдется.

— Легкая! — пробормотал Моргунов. — Легкая, она — тоже деньги; а я их не печатаю, за это по статье закона можно… — Однако достал крохотную записную книжечку и нарисовал несколько завитушек, понятных разве только ему самому. — Смета, товарищ начальник, она, между прочим, тоже не резиновая.

— Сможете подготовить этот вопрос к следующему заседанию исполкома?

— Прикажут — сможем. Почему не подготовить.

— Вот и подготовьте.

— С нашим вам удовольствием!

Около двух часов отнял у них осмотр Северного парка и расположенных на его территории зрелищных предприятий. Сев на одну из скамеек передохнуть, Джамал заметила своему спутнику:

— В кинотеатрах порядка маловато. Оркестровые раковины и эстрады надо бы подремонтировать. Очень уж грустный вид у них.

— Я за эти самые эстрады Валерьянычу грустный вид устрою, — пообещал Моргунов. — Я ему хвоста наломаю! Когда еще велено было порядок навести, а он все почесывается да раскачивается. Ну, я его раскачаю!

— И за самим парком немножко больше смотреть бы надо.

Моргунов подумал, почесал за ухом.

— С парком, понимаете, такое дело. Десять раз — да какой там десять! — сто раз обращался в поселковый совет, чтобы к штату хоть три человеко-единицы добавили. Куда там!

— Не дали?

— Они дадут, как же! Только приказывать да на собраниях критиковать!

— За дело и покритиковать не грех. А штат прибавим. Только без всяких человеко-единиц. — Джамал улыбнулась. — Дадим просто три человека.

— Вот и ладно, — Моргунов метнул испытующий взгляд на Джамал. — Опять же с дорожками. Их бы асфальтом надо покрыть. Приказали гравием засыпать.

А по гравию — какое гулянье? Мальчишка бежит, споткнулся, хлоп — и нос в крови.

— Споткнуться и на асфальте можно.

— Ну, это, предположим… Или девушка на свиданье спешит в модных туфельках. Каблучок подвернулся, крак! — и нет каблучка, пропало свиданье. А по асфальту топай себе да топай, хоть до самой Новой Зеландии, одно удовольствие. Хотел я что-либо придумать, да что придумаешь, если смета не велит.

— Вы вот что, товарищ Моргунов…

— Меня, между прочим, Захаром Степановичем величают.

— Буду иметь в виду… Вы принесите как-нибудь мне свою смету. Посмотрим. Возможно, она и в самом деле, составлена без реального учета требований.

— А насчет асфальта? Опять же, с другой стороны, культура, чистота…

— По-моему, не надо асфальта, — сказала Джамал. — Понимаете, люди целый день по нему ходят, он им в городе надоедает. А здесь хочется отдохнуть, природой подышать. Не надо никакого асфальта. Распорядитесь только, чтобы сверху помельче гравия насыпали, а потом — слой песка. И укатать его немножко. Вот вам будет и культура и чистота, верно?

— Все верно! — сказал Моргунов. — Ничего не вышло!

— То есть как ничего не вышло?!

Моргунов засмеялся:

— Ладно, откроюсь! Хотел я, добротой вашей пользуясь, слукавить немножко денег на разные мелкие нужды. А вы-то и не поддались на провокацию. Так мне и надо! А насчет асфальта — сам понимаю, что он здесь ни к чему, уже дал распоряжение, чтобы мелкий гравий и песок возили.

— Оказывается, с вами, Захар Степанович, ухо надо держать остро! — сказала Джамал.

— Не надо, — сказал Моргунов, — это я просто так шутки ради. А если по-серьезному, то я закон уважаю, в этом вы не сомневайтесь.

Они осмотрели еще несколько коммунальных учреждений. На электростанции Джамал устроила коротенькое совещание с инженерно-техническим персоналом, на котором изложила ряд претензий от горожан и организаций.

Был уже четвертый час дня, когда они закончили осмотр Южного парка и возвращались к машине. Возбужденная всем виденным, а больше собственной деловитостью и вниманием людей, Джамал не чувствовала усталости и уже подумывала, куда бы это можно было еще наведаться. Случайно она глянула на открытую площадку летнего ресторанчика, мимо которого они проходили, и обомлела. Сначала ей стало жарко, потом ее бросило в озноб — за одним из столиков сидели Искандеров и Амандурды и мирно беседовали.

— Вам нехорошо? — заботливо спросил Моргунов и взял ее под руку, ища глазами ближайшую скамейку.

— Голова закружилась, — сказала Джамал, — устала я, наверно.

— Не мудрено-то за целый день… А вы присядьте на минутку.

— Ничего… Уже прошло.

Прошло? Нет, еще ничего не прошло. Кошмар продолжался. Вон он сидит под деревом, как будто ничего и не знает. Он пьет пиво и смеется, а для нее уже поблекли яркие краски зелени и неба, она опять стала робкой и беспомощной женщиной, и на душу ее опустилась черная тяжесть.

— Там, кажется, мой родственник сидит, — сказала Джамал и, собравшись с духом, крикнула. — Амандурды!

Амандурды оглянулся. Заметно было, что он смутился, узнав жену старшего брата. Однако, чуть помедлив, он встал и лениво, вразвалку, волоча по земле ноги, пошел на зов. Искандеров тоже поднялся, не глядя в сторону Джамал, пошел к выходу.

— Чего тебе? — остановившись поодаль и не поднимая глаз, спросил Амандурды.

Расстроенная Джамал не обратила внимания на то, что он даже не поздоровался. Моргунов деликатно отошел в сторону.

— Ты когда приехал?

Амандурды глубоко засунул руки в карманы и ответил низким, хриповатым голосом:

— Вчера.

«Боже мой, — подумала Джамал, — кажется, еще вчера был совсем мальчик, а сейчас — эти расхлябанные манеры, хриплый голос человека, знакомого с водкой не только понаслышке, угрюмый взгляд…»

— С кем это ты сидел?

— Это завхоз Нурягды.

— Ты его давно знаешь?

— Не знаю… Вообще-то знаком… Хороший человек…

— Поедем со мной, — сказала Джамал.

— Куда это?

— Куда повезу, туда и поедешь!

Остановив машину у горисполкома, Джамал сказала Моргунову:

— Зайдите ко мне через полчаса… Идем, Амандурды?

В кабинете она машинально, почти не понимая, что делает, заперла дверь на ключ, опустила шторы на окнах. Словно пыталась отгородиться от того враждебного и страшного, что висело над ее головой, как Дамоклов меч.

Амандурды мрачно и подозрительно следил за действиями невестки. Она села. Велела сесть ему.

— Ближе садись!.. Это правда, что ты приехал вчера?

— Правда.

— Зачем приехал?

— Отец вызвал.

— Был у него?

— Был.

— Что он тебе говорил? Да не чиркай ты ногтями по столу! Почему не стрижешь ногти? Вон возьми бумагу и карандаш и черти, если спокойно сидеть не можешь… Что отец тебе сказал?

— Ничего не сказал.

— Как ничего?

— А так… Будь человеком, говорит… Словно я не человек!

Нурягды не раз говорил о том, что за Амандурды надо взяться всерьез. Поэтому Джамал, приблизительно догадываясь, о чем мог говорить с сыном старый Рахман-ага, сочла за лучшее не продолжать разговор на эту тему.

— Я у тебя позабыла спросить: ты у наших не был? Как там мама поживает? Роза не шалит ли?

— Времени не было! — буркнул Амандурды.

— Времени! — рассердилась Джамал. — Родственных чувств у тебя нет, а не времени! Борода уже на подбородке пробивается, а ты все отшельником живешь, шалопаем безродным. Совесть у тебя есть или нету?

Амандурды встал, сунул руки в карманы.

— Это все, что ты хотела сказать?

Нет, он в самом деле сильно изменился к худшему, подумала Джамал. Раньше он был более сдержанным даже с Нурягды, а ей никогда не дерзил. Словно подменили мальчишку.

— Не все, — сказала она. — Сядь и держи себя прилично.

Не вынимая рук из карманов, Амандурды пошел к двери.

— Вернись немедленно! — закричала Джамал. — Иначе я в милицию позвоню!

Уже взявшийся за ручку двери Амандурды остановился, удивленно присвистнув, оглянулся.

— Это с какой стати в милицию? Преступник я, что ли?

Дрожащими руками расплескивая воду из графина, Джамал налила полстакана, выпила.

— Иди сюда, Амандурды… Сядь, поговорим.

— Пожалуйста. Я не против, чтобы поговорить.

— Ты дружишь с нехорошими людьми, — сказала Джамал, положив ему руку на плечо. — Ты приносишь огорчения и отцу, и братьям. Все люди где-нибудь работают или учатся. А ты? Как закончил школу, так и болтаешься без дела. Ты хоть бы фамилию свою уважал! Неизвестно, как ты живешь, какими делами занимаешься…

Губы Амандурды задрожали, он грубо стряхнул с плеча руку невестки.

— Вы только и знаете, что клевещете на меня! Что я делаю? Ворую? Я живу как умею. Сам знаю, с кем мне ходить! Не маленький! Чем тебе не нравится этот человек? Он работает в институте Нурягды, все хозяйственные дела института в его ведении. Нурягды ему доверяет. Почему я должен сторониться его? Потому, что он не понравился жене моего брата?

— Это плохой человек, Амандурды, поверь мне! Он научит тебя плохому…

— Он хороший человек! — упрямо сказал Амандурды. — И ничему он меня не учит. Когда узнал, что я нигде не работаю, предложил поехать с ним в пески змей ловить. Разве это плохо?

— Зачем ему змеи?

— Он их изучает. Хочет знать, какие породы водятся в пустыне.

— Странно!

— Ничего странного нет. Я, например, встречал паренька, который по старым колодцам лазил. Спрашиваю: «Что ты там ищешь?» А он говорит: «Ничего не ищу. Просто интересно». Вот и я хочу жить, как мне интересно, а не кому-нибудь. И пугать меня милицией нечего! Мы тоже как-нибудь Конституцию изучали, пятерку по ней имеем! А будете приставать ко мне, уеду — и следа не сыщете.

Может быть, мы в самом деле слишком строги к нему, подумала Джамал, когда за Амандурды захлопнулась дверь. Пусть ловит своих змей и сусликов, пусть лазает по старым колодцам. В конце концов когда-нибудь остепенится, все мы были молодыми. Вот только с Искандеровым… Что хочет от мальчика этот проходимец? Или просто старается показаться хорошим перед Нурягды?

Нурягды переживает перемену в Джамал. Строительная площадка. Разговор о будущем города. Сын просит помощи у отца.

К строительству, которое располагалось на довольно значительном расстоянии от Нураны, вела асфальтированная дорога, вьющаяся между песчаными барханами. Иногда шоколадная «Волга» начальника строительства приходила на стартовую площадку еще затемно. Иногда встающее солнце, беззвучно взрываясь на ее лобовом стекле, посылало в пески ослепительные зайчики, и чабаны долго провожали машину глазами, думая, что скоро уже запретят здесь пасти овец, потому что отсюда полетит в небо, на Луну большая ракета с людьми. Чабаны отыскивали глазами молочно-белую утреннюю Луну, качали лохматыми тельпеками и снова обращали взгляд к земле — она была ближе, понятнее и дороже.

Воздух по утрам был особенно чист и вкусен. Его хотелось не вдыхать, а зачерпывать большой пиалой и пить, пить не отрываясь, жадными глотками. Темные пески, на которых словно кто-то рассыпал золотую пыль, тянулись вдаль, к ровным квадратам посевов. Далеким блеянием овечьих отар встречали барханы раннее утро, в высоком стеклянном небе звенели жаворонки.

Как давно Шагельдыев не любовался всем этим! Слишком много было работы. Она забирала все мысли и чувства, всю энергию. Но когда рабочий день кончался, а кончался он всегда как-то неожиданно, на плечи Шагельдыева наваливалась незримая тяжесть и гнула к земле. Так, однажды в детстве он подлез под ложащегося верблюда, чтобы доказать приятелям, насколько он силен, и с тех пор навсегда запомнил мягкую, но страшную в своей неудержимости тяжесть.

Куда ушли безмятежные дни счастья и покоя? Первая встреча в университетском парке… Первый поцелуй и смех студентов, которых хотелось догнать и поговорить по-свойски. Потом Москва. Прогулки на Ленинские горы и пикники в лесу. Большой театр, экскурсия на вертолете над ночной Москвой. Праздничный той по случаю рождения Розы и поздравления друзей. Шумные веселые вечера, разговоры о будущем у домашнего стола.

Казалось, жизнь налажена, как хороший часовой механизм, и будет работать без перебоев много-много лет. Где сейчас все эти радости? Может быть, они просто приснились? В часовом механизме испортилось какое-то колесико, механизм разладился.

До переезда в Нурану он думал, что перемена обстановки и новая работа вернут прежнюю Джамал. Напрасно думал! Все осталось без изменений, Джамал ушла в себя, как черепаха в панцирь, и не хочет вылезти на свет. Иногда ему кажется, что Джамал боится прямо посмотреть ему в глаза.

Что с ней произошло в тот день, когда он был у заболевшей матери? Она провожала его радостная, несмотря на неожиданное несчастье, полная жизни и надежд. Встретила его совсем другая женщина — притихшая, подавленная. Сначала он подумал, что на нее подействовала болезнь свекрови. Через несколько дней понял, что причина в другом. В чем?

Раньше она делилась всеми своими заботами. Теперь молчит, как в рот воды набрала. Раньше хохотала по всякому поводу, при любой возможности старалась обнять его. Теперь улыбается редко, словно по принуждению, на вопросы отвечает односложно, ничем не интересуется. И невозможно понять, что же надо сделать, чтобы она стала прежней. А может быть, уже поздно, уже вообще ничего нельзя сделать?

….На строительной площадке Шагельдыева встретил Евгений Петрович Стрельников. Этот коренастый шестидесятилетний академик с высоким лбом Сократа и детской улыбкой, постоянно прячущейся в густых удивительно черных усах, был одним из зачинателей строительства в пустыне.

— Здрасьте, Нурягды Рахманович! — приветствовал он Шагельдыева. — Полагаете, батенька, что раньше вас никто не поднимается? Ошиблись! Закурить хотите?

Шагельдыев взял предложенную папиросу, прикурил от зажигалки Стрельникова. Зажигалки были маленькой слабостью Евгения Петровича, которую он тщательно прятал от окружающих, но о которой знали буквально все и — кто делал, кто привозил — по всякому случаю дарили веселому академику предметы его увлечения.

— Хорошо отдохнули? — спросил Стрельников сквозь плотное облачко папиросного дыма. — Впрочем, вопрос лишний. Вижу, что хорошо.

Академик лукавил, но Шагельдыев подтвердил:

— Хорошо.

— Домашние-то как? Дочка не приехала еще?

— Пока рано. Пусть поживет немножко на старом месте.

— Не обжили еще новый дом?

— Нет, — сказал Шагельдыев, — еще не обжили.

Ему вдруг неудержимо захотелось взять Евгения Петровича под руку, отвести его в сторонку и, как родному отцу, выложить все, что наболело на душе. Но он сдержался и, переводя разговор на другую тему, сказал:

— На пятом участке побывать надо. Там у меня остались со вчерашнего дня некоторые дела. А потом думаю к монтажникам завернуть. У вас никаких поручений не будет?

— Да вам и так хватает своих забот по горло, чтобы еще мои докуки на вас взваливать. Если не возражаете, я потом тоже вместе с вами к монтажникам прогуляюсь.

Работа на пятом участке шла полным ходом. Натужно гудели и лязгали землеройные машины. Трещали искры электросварки. Ревели бульдозеры, толкая перед собой целые барханы песка. В длинном здании, где изготавливали железобетонные плиты, рокотали моторы, тяжело ухали прессы.

Шагельдыев поставил машину в тень и пошел по участку. Стройный рабочий ритм захватил его, и он не заметил, как пролетело время. Спохватился только тогда, когда сирена на диспетчерском пункте завыла, объявляя конец первой — смены. Был уже час дня. Шагельдыев вытер руки, измазанные во время налаживания закапризничавшего мотора экскаватора, и пошел к машине. В это время и подъехал Стрельников.

— А я уже боялся, что вы меня не дождались. Задержался я немного и жал, как говорят, на всю железку.

— Я тоже задержался, — сказал Шагельдыев.

— Может, до монтажников перекусить успеем? Человек, хоть и не машина, но тоже время от времени заправки требует.

— Я вообще-то не очень… Но, давайте, составлю компанию.

— Что ж, компания — дело хорошее…

Они сели в машины, выехали на большак. Машины шли рядом на малой скорости. Можно было разговаривать, гул моторов почти не мешал им.

— М-да… Значит, первоначальную программу изменили… А вы не в курсе, может быть, и моя кандидатура отклонена?

— Ну, вашу кто отклонит! Вы, кстати, домашним еще не сообщили?

— Нет, Евгений Петрович, не сообщил. Честно говоря, за мать боюсь. Отец у меня — старик крепкий, а вот мать…

— Все равно ведь придется когда-то сказать.

— Скажу, когда все будет готово.

— И жена не знает?

— И жена… — вздохнул Шагельдыев.

Дорога к столовой свернула с магистрали, они были вынуждены замолчать, так как на неровной ухабистой почве вести машины рядом рискованно.

В столовой было просторно, чисто и прохладно. Рабочие уже закончили обед, и только за некоторыми столиками сидели запоздавшие.

— К шапошному разбору поспели! — пошутил Стрельников.

— Мы люди не избалованные, — сказал Шагельдыев. — Для нас что-либо осталось.

Они сели за один из угловых столиков, заказали обед.

— Для бодрости ничего не пожелаете?

— Нет, Евгений Петрович, я в этом отношении вам не компаньон. Вечером разве рюмочку коньяка, а так — прошу извинить.

— Ну, была бы честь предложена… А я, по стариковскому делу, пригублю. Надеюсь, не осудите?

Шагельдыев пошутил:

— Разве можно вас судить! Вы столько сделали для строительства, что вам не только рюмку водки, что угодно извинить можно!

— Вот как? — сказал Евгений Петрович. — Возьмем на карандаш, чтобы вы потом от своих слов, чего доброго, не отреклись. Мнение начальника строительства — авторитет. Трех других стоит.

— Фактически ведь начальник строительства вы, Евгений Петрович. Я только ваш ученик и в какой-то мере — помощник.

— Вы, батенька, не прибедняйтесь! Были бы все такими учениками, как вы, учителя бы от безделия померли.

— Спасибо на добром слове, но…

— Да вы кушайте, кушайте! А то остынет — вкус потеряет.

Отодвинув опорожненную тарелку, Стрельников закурил, с наслаждением сделал несколько глубоких затяжек.

— Вот и добро! Покейфуем пяток минут в блаженной Нирване… Все же я был прав, когда спорил с этими «тенгизовцами». Экономия немалая. Прямо на наше счастье сия пустыня создана. Как вы думаете?

— Сильному человеку и пустыня помогает, — сказал Шагельдыев. — По крайней мере, мой отец такого мнения придерживается. Он все пески вдоль и поперек исходил. Такие вещи рассказывает, что волосы дыбом становятся. Даже вот об этих местах, где мы с вами находимся. И все равно утверждает, что для сильного человека пустыня — не страшна.

— Сильного — это, надо полагать, тоже и умного. Понятное дело, ему легче. Разве слабые люди этот город в пустыне отгрохали? Куда какие молодцы! А будущее у этого города — огромно. Тут одних природных богатств — возами не перевозить.

— Район удивительно богатый, — согласился Шагельдыев. — Крупные залежи серы, нефть, газ, молибден, марганец. На базе обводненных земель сколько совхозов создано. Мой отец не напрасно опасается — скоро и в самом деле от пустыни рожки да ножки останутся.

— Даже рожек оставлять не надо, дорогой Нурягды Рахманович!

— А их и не оставят. Три химкомбината уже работают, а разве этого достаточно? Тут на двадцать три комбината сырья хватит с избытком! Нефтеперерабатывающие заводы надо строить? Надо. Тонкосуконные комбинаты, ковровые фабрики, консервные заводы — тоже надо. И возможности и средства есть.

— Я смотрю, вы хороший патриот здешних мест.

— А как же иначе? Разве можно иначе?

— Нет, — серьезно сказал академик, — иначе не можно и не надо… Ну, поехали?

Машины шли по широкой асфальтированной улице. Собственно, это была еще не совсем законченная улица. Но по обеим сторонам ее уже поднимались жилые дома. Между домами и дорогой, сжатая бетонным руслом арыков, текла желтая поливная вода.

Место, где работали монтажники, было похоже на площадку гигантского завода. Среди множества подсобных помещений с ревом и лязгом сновали машины, ворочались стрелы башенных кранов. То тут, то там глаз замечал блестящие массивные детали различной формы и непонятного назначения. Хотя непонятно было только для неопытного человека.

— Здесь, кажется, дела похуже, — пробормотал Стрельников, — темпы есть, а результата вроде не видно.

В самом деле — ажурная конструкция монтажных площадок окружала пока пустоту. А пора бы уже на этом месте возвышаться ракете.

— Сейчас я узнаю, чья это вина, — недобрым тоном сказал Шагельдыев. — Это уже не первый случай…

— Давайте, давайте! — согласился Стрельников. — А я пока тут посмотрю. Может, и без этих деталей что-либо можно уже начать делать… А ну, бригадир, давай показывай!

Ученые пробыли у монтажников до конца второй смены. Неугомонный Евгений Петрович сумел-таки организовать работу по монтажу до прибытия деталей. Бригадир только крякал да смущенно чесал затылок, досадуя, что сам не мог догадаться, а Стрельников подшучивал:

— Вот так-то, молодежь! Рано вы нас, стариков, от дел отстраняете, рано. Плохо вас, видать, в детстве кашей кормили.

Рабочие смеялись, бригадир неопределенно хмыкал, вспоминал, что у него есть срочные дела на другом участке, и торопливо убегал.

Закончив работу, Стрельников предложил Шагельдыеву поехать к нему домой.

— И Джамал пригласим, а? Мы ведь давно уже собирались устроить семейный вечер. Да и мне, честно говоря, надоело сидеть бирюком в своих холостяцких апартаментах. Как ваше высокое мнение по данному предложению?

Шагельдыев сразу помрачнел.

— Не могу, Евгений Петрович.

— Что так? Или боитесь, что скучать придется?

— Мне с вами не скучно, но…

— Тогда в чем же дело? Давайте в машину — и поехали за вашей половиной! Мы сейчас что-нцбудь интересное придумаем. Сверхъестественное, а? Как вы насчет сверхъестественного?

— Я отцу обещал, что заеду к нему сегодня. Ждет, вероятно.

— Ну, если обещали, тогда другой разговор. Стариков надо уважать, они люди обидчивые.

— А вечер мы устроим, Евгений Петрович. Я сам собирался вас к себе пригласить, да все как-то со временем неладно…

— Можно и у вас… Ну, поезжайте. Кланяйтесь отмени Рахману-ага и уважаемой Бибиджан-эдже.

Шагельдыев гнал машину быстро. Красный конец стрелки спидометра с отметки 80 километров подполз к отметке 90, помедлил и пополз дальше, за 100. В полуоткрытом боковом оконце ветер шипел громко, ровно и упруго. Припорошенная пылью полоса гудрона мчалась навстречу бесконечной стремительной лентой. И такой же бесконечной лентой текли в голове Шагельдыева мрачные мысли.

Он сказал Стрельникову неправду: он не обещал отцу приехать. Эта мысль появилась у него совершенно неожиданно. В первую секунду он даже попытался избавиться от нее, но уже в следующую понял, что поедет непременно. Именно к отцу. Дальше так продолжаться не может. Отец умный человек. Он посоветует, как быть, что делать, чтобы наладилась жизнь, которая с каждым днем становится все больше и больше невыносимой. Не могут два чужих человека жить под одной крышей, а они с Джамал стали хуже чужих.

Не успел Шагельдыев остановить машину у дома отца, как на пороге появился улыбающийся Рахман-ага.

— Правду говорят, что хороший джигит всегда к плову поспеет! Заходи, сынок.

Бибиджан тоже обрадовалась приезду сына, засуетилась, не зная, где его посадить, чем угостить. Шагельдыеву совсем не хотелось есть, но зная, что отказом он очень огорчит родителей, принялся за чай, надеясь, что придет аппетит.

— Правильно, сынок, — одобрил Рахман-ага. — Чай с дороги всегда полезен. И перед обедом тоже надо пить чай, чтобы желудок был готов к приему пищи. Если сразу приступишь к еде, много никогда не съешь, а после чая целый котел плова может показаться маленькой миской.

Шагельдыев хмуро улыбнулся.

— Верно говорю, сынок, — Рахман-ага налил чаю и себе, аккуратно прикрыл чайник концом полотенца: чтобы не остывал. — У любого чабана спроси, все тебе одно и то же скажут. А ты — молодец: в городе живешь, а наши обычаи не забываешь. Зачем их забывать, если они правильные?

После обеда Шагельдыев сказал:

— Папа и ты, мама, я к вам с важным делом приехал… Плохо у меня в семье, очень плохо. Если есть какие советы у вас, советуйте. Я уже больше не могу выносить такую жизнь. Помогите мне. Я потерял конец клубка и не знаю, как распутывать то, что запуталось.

Рахман-ага поставил пиалу, внимательно посмотрел на сына.

— Я вижу сам, что у вас неладно. Особенно, когда последний раз гостил, почувствовал это. Но не стал спрашивать, подумал: сам скажешь… Из-за какого-нибудь важного вопроса поссорились?

Бибиджан, вздохнув, подсела ближе.

— Ты говори, сынок, правду, не скрывай ничего. С тех пор, как отец рассказал мне про это, я покой совсем потеряла. Поругались? Из-за чего поругались?

— Не ругались мы, мама. Ты сама знаешь, что я противник всяких ссор в доме. Если ссориться, то лучше вообще не жить вместе.

— Что же между вами произошло?

— Ничего не произошло.

— А почему такие отношения стали?

— Откуда я знаю!

— Ты скрываешь что-то, сынок.

— Ничего я не скрываю, мама. Мне нечего скрывать.

— Может быть, она жалеет, что переехала в Нурану? — предположил Рахман-ага.

— Может, по Розе соскучилась? — поддержала мужа Бибиджан.

— Нет, — сказал Шагельдыев, — не в переезде дело.

— В чем же тогда?

— Сам не понимаю. Голова от мыслей раскалывается, но ничего определенного предположить не могу. Иногда вообще всякая ерунда чудится, кажется, что полюбила она другого, поэтому так изменилась. Но ведь я ее хорошо знаю! Она скорее умрет, чем решится на такое.

— Сердцу, сынок, не прикажешь, — вздохнула Бибиджан.

— Ты помолчи со своим сердцем! — сердито оборвал жену Рахман-ага. — Может, ты обидел ее чем, Нурягды?

— Сам думал об этом, папа. Только опять ничего не получается: не обижал, не собирался обижать и не обижу. Разве что кто-то другой обидел. Но у нас с ней друг от друга никаких секретов не было, абсолютно все один другому доверяли. Почему же она на этот раз не могла мне о своих затруднениях рассказать? Нет, здесь дело в чем-то другом…

— А как ты с ней говорил, сынок? Серьезно говорил? Строго говорил?

— Ты только и знаешь, что строго говорить! — проворчала Бибиджан, поглаживая сына по плечу. — Вон Амандурды…

— Помолчи, жена! — прикрикнул Рахман-ага. — Тут мужской разговор, женщинам вмешиваться нечего!

— Как это нечего! Разве он не мой сын? Разве мне все равно, как он живет?

— Не надо ссориться, — попросил Шагельдыев. — Мне одинаково дороги и твои советы, папа, и твои, мама… А с Джамал, отец, я по-разному разговаривал. Ничего определенного она не говорит. Иногда на головную боль ссылается, иногда просто промолчит и в другую комнату уходит. Самое плохое, что она очень сильно переживает что-то… Часто на глазах слезы вижу. Стонет во сне, слова непонятные выкрикивает. Иногда на меня с такой тоской смотрит, что у меня сердце переворачивается. Вроде жалеет она меня, а почему жалеет, не понимаю.

— Вай, сынок! — испуганно воскликнула Бибиджан. — Уж не расставляют ли западню твои враги?

— Какие у меня враги! — усмехнулся Шагельдыев. — В институте одни друзья. На строительстве — тоже. А больше я нигде не бываю. Да и плохого я людям не делал, — откуда врагам быть?

— Может, чужой кто-нибудь?

— Чужих у нас нет. А если бы даже и пришел, то с какой стати ему против меня что-то затевать? Я занят только работой и семьей, никому от меня ничего не надо.

— Разные люди бывают на свете, Нурягды-джан.

— Вот что жена! — решительно сказал Рахман-ага. — Поезжай за невесткой и немедленно вези ее сюда!

— Куда это я на ночь глядя поеду? — изумилась Бибиджан. — Ты что, отец! Да и ехать мне не на чем, уже не найдешь попутную машину.

— А свою ты разучилась водить?

— Ты знаешь, не люблю я этого. Да еще ночью.

— Я тебя довезу, мама, — сказал Шагельдыев, — а обратно Джамал поведет машину… Может быть, отец и добьется от нее что-либо.

— Вези, вези! Я с ней по-своему поговорю. Невестка — хорошая невестка. Надо помочь ей, узнать, что у нее за болезнь и какими лекарствами ее лечить надо.

— Ты только не обижай ее, папа.

— Не беспокойся, не обижу. Все, сынок, выправится, все будет хорошо. В нашем роду не может быть плохого.

— От Амандурды нет писем?

— Нет.

— Он сам… — начала было Бибиджан, но Рахман-ага грозно повел в ее сторону нахмуренными бровями, и она запнулась. — Ай, пойду собираться, чтобы не задерживаться.

— Вот-вот, — одобрил Рахман-ага, — наконец-то умное слово слышу.

Через несколько минут мать с сыном уехали, а Рахман-ага начал поливать молоденькие деревца, посаженные вокруг дома. Нагревшийся за день песок начал остывать, привядшие листики расправлялись под живительной струей воды. А вдали, там, где бродили по до-рогам светлячки автомобильных фар, вдруг вспыхнула целая лента искорок.

Это была Нурана. Пустыня зажигала свои огни.

Черные мысли Джамал. Неудавшаяся миссия Рахмана-ага. Гуллер хочет лететь на Луну, обещая перевоспитать Амандурды.

Молодая, цветущая женщина, вызывавшая восхищение у каждого, кто бросал на нее взгляд, бледнела и никла день ото дня, словно роза, корень которой поврежден. После той ужасной встречи в парке, одно воспоминание о которой даже сейчас бросало ее в дрожь, она потеряла голову. Иногда ей казалось, что там, с ней, были не люди, а злые серые пауки, они оплели своей липкой паутиной, сделали из нее какой-то бесформенный, безобразный кокон, который еле-еле ворочается и почти не может дышать в паутинном чехле.

Шли дни и ночи, шли часы, минуты, секунды — и каждая из них была страшнее другой, потому что каждая таила в себе угрозу, каждая могла стать последней. Джамал думала: «Вот сейчас пойду и все расскажу Нурягды. Я попрошу у него прощения. Я поклянусь, чтобы он поверил; я сделаю все, что угодно, все, что он потребует. Он человек умный, у него светлая голова и доброе сердце, он простит меня, он поверит моим словам». Она решительно вставала с места, но каждый последующий ее шаг был более нерешительным, чем предыдущий, каждую последующую секунду память услужливо рисовала все более и более страшные картины. А в ушах все явственнее начинал звучать голос. Голос, в котором не было ничего человеческого, который звучал мертво и бесстрастно, как голос робота, которого она видела на промышленной выставке. Только на этот раз робот говорил не простые человеческие фразы, а слова исполненные кошмарного смысла: «В течение одного только часа ты останешься без родных… Муж посадит на твоей могиле колючки… Отец возненавидит свою дочь, рожденную от тебя, потому что это не его дочь… Имя твое и память о тебе будут прокляты той, которая родила тебя, и той, которую родила ты…»

Джамал холодела от ужаса, бросалась в постель и кусала подушку, чтобы не закричать. Ее душило все: платье — она яростно срывала его с себя; часы на руке — она швыряла их на ковер; потолок над головой — его невозможно было ни поднять, ни разбить… Она глотала бессильные злые слезы и спрашивала себя, сколько времени может продолжаться весь этот кошмар, сколько времени она будет обходить мужа и трепетать от случайных шагов, от телефонных звонков, от оклика товарища по работе, от всего, всего, всего… Сколько?!

Она боялась выдать себя неосторожным словом и потому всегда мучительно думала, прежде чем ответить на самый безобидный вопрос Нурягды. Она боялась его вопросов, один из которых когда-то придавит ее, как каменная глыба, — и раздавит. Поэтому она старалась попозже приходить домой. Она засиживалась на работе, ходила по различным организациям, проводила вечера и встречи — благо работы было в самом деле очень много. Но все работы имеют свой конец, и Джамал шла домой. Надо было встречать вопросительные взгляды мужа, садиться с ним за стол, судорожно глотать застревающую в горле пищу, пить чай. И не было ни матери, ни Розы, которые помогли бы отвлечь внимание. А впрочем, может быть, и лучше, что их не было здесь…

Почему она не могла рассказать все Нурягды и выплакаться на его груди? Может быть, этому мешала любовь, боязнь причинить любимому человеку тяжелую душевную травму? Иногда ей казалось, что она ненавидит мужа. Кто ему дал право судить так, как он хочет, а не так, как есть на самом деле? Почему он не может разделить с женой ее непосильный груз, заставляя ее тащить все на себе? Еще не судил — она просто боялась его суда! Но ведь он-то не знал, какой груз с ней делить и как его делить!..

Занятая своими безрадостными мыслями, Джамал сидела одна в полутемной комнате, когда щелкнул замок входной двери. Сердце екнуло, она взялась рукой за горло — дверь открыть мог только Нурягды, но шаги были не его, чужие шаги… в то же время по-хозяйски уверенные.

Кто-то включил в коридоре свет, в желтом квадрате двери появилась женская фигура, напряженно всматривающаяся в полутьму комнаты.

— Вий, дочка, солнце село, темнота наступила, а ты без огня сидишь! Разве трудно лампу зажечь? В темноте всегда нехорошие мысли приходят и недобрые дела совершаются тоже в темноте. Где тут у вас выключатель?

— Это вы, мама! — о облегчением сказала Джамал и поднялась навстречу свекрови.

— Я и есть. Не ждала так поздно?

Почему же… Я вам всегда рада.

— А ты такая грустная? Со здоровьем неважно? Голова болит?

— Голова, — сказала Джамал, чувствуя, что краснеет. — Вы садитесь… Я сейчас быстро чайник поставлю.

Сиди пока! Не надо чаю. Я за тобой приехала.

— За мной?.. — У Джамал снова прыгнуло сердце.

— Ну да. Отец послал, зовет тебя в гости. К нам Нурягды заезжал, говорит, на работе задержится. Отец тогда и говорит, мол, чтобы невестка не скучала одна, вези ее к нам. Хочу, мол, с ней чайку попить, а потом сам отвезу ее назад, если Нурягды к тому времени не заедет. Вставай, поехали!..

— Голова у меня, мама, — нерешительно сказала Джамал. — Может, я другим разом погощу?

— От головы крепкий зеленый чай хорошо помогает! — Бибиджан махнула рукой. — Идем. Если целый вечер двумя руками щеки подпирать, так и здоровая голова заболит.

Преувеличенно внимательно присматриваясь к дороге, Джамал думала об этом неожиданном приглашении свекра. Чаю попить? Нет, ради этого Рахман-ага не стал бы ее требовать к себе ночью. Поговорить? Но о чем он хочет поговорить? Какой разговор не терпит отлагательства?

Рахман-ага встретил их у двора.

Хотя старик уже заранее настроился на разговор с невесткой, он медлил. И чем больше всматривался он в лицо Джамал, тем сильнее овладевало им странное смущение. Сначала он завел разговор о Нуране и о том, что скоро город доберется и до его дома.

— Мы с Бибиджан видели своими глазами, как в нем укладывали каждый кирпич. Мы радовались каждому новому дому, как собственному ребенку. Это будет самый лучший город на свете, самый красивый и радостный город. Большая честь руководить таким городом и большая ответственность.

Джамал поддакивала, напряженно вслушиваясь в слова старика и почти не понимая их смысла.

Рахман-ага вздыхал, исподтишка поглядывая на невестку, теребил бородку, поглаживал чисто выбритую голову.

— Когда чабан занят своими собственными мыслями, его отара ходит понурой и голодной. Ты, дочка, сейчас распоряжаешься многими людьми, ты должна заботиться о том, чтобы им было хорошо, должна больше о них думать, чем о себе.

— Все время стараюсь делать это, — слабо улыбнулась Джамал. — Все свои силы отдаю работе.

— Бери, дочка, пей чай! — сказала Бибиджан. — Очень вкусно получается — чай с жареными пельменями. Ешь. Ты похудела. Работа работой, а за здоровьем следить тоже надо, нового здоровья не купишь.

— Когда думаете Розу из Карайска привезти?

Вопрос старика задел больное место, Джамал поперхнулась, закашлялась.

— Не спеши, не спеши! — Бибиджан постучала кулаком по опине невестки.

— Последнее время мне что-то не нравится поведение Нурягды, — сказал Рахман-ага. — Невеселый ходит, думает что-то, слова невпопад говорит. Ты ничего не знаешь об этом, дочь? Что такое с ним произошло?

После непродолжительного молчания Джамал ответила, внимательно рассматривая узор на своей пиале:

— Работы у нас очень много. Даже нет возможности поинтересоваться делами друг друга… Но я как будто не замечала в нем особых перемен. Вероятно, просто озабочен делами строительства. Что-нибудь не ладится там, поэтому он и переживает.

Бибиджан и Рахман-ага переглянулись. «Не хочет невестка быть с нами откровенной», — говорил взгляд Бибиджан. «Не хочет, — подтвердил взгляд Рахмана-ага, — и сама переживает, что говорит неправду».

— И твое поведение мне не нравится, дочка! — голос старика посуровел. — Давай сегодня поговорим по душам… Между вами какой-то холодок. В чем причина этого? Если виновен Нурягды, скажи, — я сам рассчитаюсь с ним, я не позволю ему обижать тебя. И я, и Бибиджан, мы считаем тебя своей родной дочкой, и беспокоимся о тебе. Если тебе в глаз попадет соринка, мы согласны вытащить ее своим собственным языком… Будь с нами откровенна и скажи, что мешает тебе улыбаться и радоваться жизни. Такие вещи лучше всего сообща решать. У нас с матерью большой опыт, может быть, мы сумеем помочь тебе советом или чем другим.

Джамал сидела как на раскаленных углях. Участливое, ласковое отношение Рахмана-ага и Бибиджан не помогало ей, не разрывало липкую паутину. Наоборот, оно грозило нарушить то шаткое состояние равновесия, в котором находилась воля Джамал. Джамал могла не выдержать, расплакаться и рассказать все. А что дальше? «…Отец возненавидит свою дочь, рожденную от тебя… Имя твое и память о тебе будут прокляты…» Нет-нет! Все, что угодно, только не это!

— Папа… мама… — сказала Джамал и не узнала своего голоса. Это говорила не она, говорил кто-то чужой и не добрый, тот, который, как большой серый паук, столько времени сидит в ее сердце и высасывает из него соки жизни и радости. — Папа… мама… поверьте мне: ничего между нами не произошло. Работы много… Оба устаем. Может быть, то, что вы называете холодом, от этого происходит. Но я холода не чувствую… И Нурягды может быть, не чувствует. Может быть, приедет Роза — и все уладится.

Разговора, откровенного разговора не получилось, — это Рахман-ага понял сразу. Он мог бы прикрикнуть на невестку, заставить ее разговориться.

Рахман-ага помолчал и перевел разговор на другую тему.

Джамал облегченно вздохнула: необходимость разоблачения снова отодвигалась на неопределенное время. Это время придет, придет обязательно, оно не может не прийти, но пусть это случится позднее; пусть еще хоть немножко протянется то, что называют счастливой семейной жизнью и от чего по сути дела уже осталась только пустая внешняя оболочка…

Все лаборатории института еще безмолвствовали. Коридоры были прохладны, и в них царила та неповторимая утренняя свежесть, которую приносит ранняя осень. Через час начнут сходиться сотрудники института, и свежесть исчезнет, уступив место духам женщин и табачному дыму мужчин. А потом из ионосферной лаборатории потянет острым и живительным запахом озона, из электротехнической выбьется в коридор характерный душок подгоревшей изоляции, а химики разведут вообще немыслимые ароматы, от которых будут чертыхаться сами и ругать бедных лаборантов за плохо отрегулированную вентиляцию.

Шагельдыев улыбнулся про себя: несчастные эти лаборанты. Ну, откуда им, беднягам, знать накануне, что взбредет в голову суматошного заведующего и таких же суматошных научных сотрудников на следующий день? Как они могут сообразить, на какую мощность ставить кондиционирующие установки, если сам заведующий не может этого знать? И все-таки хорошие ребята, эти химики. Хоть и суетятся больше, чем нужно, но дело свое знают крепко, никогда не подводят.

Усевшись за стол, Шагельдыев полистал блокнот. Раньше все держалось в памяти, а вот с недавнего времени пришлось завести эту памятную книжицу, потому что кое-что стало забываться, и приходилось долго соображать, какие же дела он вчера предполагал на сегодняшний день. Старость, что ли, подумал он, но ей как будто бы еще рано.

«Кос. костюмы», — было написано в блокноте. Шагельдыев наморщил лоб, соображая, что это за «Кос. костюмы», и вспомнил. Это значило, что надо послать Искандерова проверить качество одежды, которую готовят для будущих космонавтов. Ее, кажется, собираются делать безразмерной, учитывая эластичность материала. Этого допускать ни в коем случае не следует, так как в полете любая мелочь, незаметная на Земле, может оказаться довольно неприятной. Попробуйте, например, потуже перевязать палец. Он не будет вас беспокоить минуту, десять минут, но в конце концов вы почувствуете неприятное ощущение и ослабите повязку. А костюм будет облегать все тело. Если принять во внимание, что все космонавты будут немного нервничать, а иначе и быть не может, это может вызвать совсем нежелательные ассоциации. Костюмы должны быть разных размеров.

— Здравствуйте, Нурягды Рахманович! Доброе утро!.. Я, кажется, сегодня немножко опоздала?

В дверях стояла молоденькая девушка в красном платьице с белым воротничком и новеньких туфлях и с лукавой почтительностью смотрела на Шагельдыева. Это была его секретарша Гуллер.

Шагельдыев совершенно непроизвольно улыбнулся. Гуллер нравилась ему своей непосредственностью, детской нежностью и свежестью. Чистая, всегда немножко изумленная, она напоминала раскрывшийся поутру цветок или джейранчика в самом юном возрасте. Тяжелые косы — одна на спине, другая — на груди, спадали до самых колен. Маленькая родинка на щеке вздрагивала от сдерживаемого смеха. От девушки веяло чем-то очень здоровым, очень радостным и счастливым.

«Хвала матери, которая родила тебя, — подумал Шагельдыев. — В доме, куда ты придешь, не будет ничего, кроме солнца и счастья». А вслух сказал:

— Ух, какая ты сегодня красивая!

Гуллер засмущалась, потупилась, но уже через секунду ее блестящие черные глаза снова смотрели на Шагельдыева.

— Извините, что опоздала.

— А разве я тебе сказал, что ты опоздала?

— Нет, не говорили, Нурягды Рахманович…

— Тогда в чем же дело? До начала работы еще целых… — Шагельдыев посмотрел на часы.

— Пятнадцать минут, — подсказала Гуллер.

— Вот именно, пятнадцать, — согласился Шагельдыев.

— Но секретарь обязан приходить раньше своего начальника.

— Тут тебе, Гуля, не повезло. Твой начальник любит рано вставать, ты за ним не угонишься.

— Рано встают только старики.

— Ты что же, меня в старики уже записала?

— Нет… Но все равно я обязана быть на месте до вашего прихода.

— Кто тебе сказал эту глупость?

— А разве это глупость? Меня Мухаммед Абдуллаевич так учил.

— Не слушай ты его, — сказал Шагельдыев, — и приходи на работу как положено, независимо от того, во сколько прихожу я… Давай-ка садись поближе. Я вот тут тебе кучу дел приготовил. Все эти пометки раздай кому положено. А потом сиди у телефона. Возможно, из центра позвонят или еще откуда. Я на строительной площадке целый день буду. Если что срочное, звони по объектам, меня разыщут. Сейчас каждая минута дорога.

Гуллер взяла бумаги, сложила их в свою папку. Она была очень расторопна, сообразительна и, главное, аккуратна. Это тоже нравилось Шагельдыеву, хотя в глубине души он побаивался, как бы эта милая девочка не превратилась со временем в канцелярского педанта.

— У меня все, — сказал он, — больше я тебя не задерживаю.

Гуллер записала что-то на бумажке, закрыла папку, встала. Сделала шаг к двери и остановилась.

— Ты мне что-то хочешь сказать? — догадался Шагельдыев. — Говори, девочка, не стесняйся. Какая там у тебя забота объявилась?

— У меня просьба к вам, Нурягды Рахманович, — тихо сказала Гуллер.

— Выкладывай свою просьбу. У меня, кстати, тоже есть просьба к тебе. Так сказать, личного характера.

— Вы шутите, Нурягды Рахманович, а я — серьезно.

— Я — тоже вполне серьезно. Но говори сначала ты, а я — потом.

— Вы полетите на Луну? — после некоторого молчания спросила Гуллер.

— Мне нельзя не лететь, — сказал Шагельдыев так, что невозможно было понять, шутит он или нет. — Меня в трусости обвинить могут. Скажут, людей отправил, а сам побоялся.

— Кто это скажет?

— Да хотя бы ты.

— Я не скажу! — серьезно пообещала Гуллер. — Нурягды Рахманович, а секретарь вам не понадобится на Луне?

— Что?!

— Секретарь… Наверно, кто-то должен будет записывать ваши заметки, приказы…

Давно уже Шагельдыев не хохотал так отчаянно. Он понимал, что это неуместно, что это оскорбительно, но ничего не мог поделать с собой. У него даже слезы по щекам потекли от смеха.

В первую минуту Гуллер удивилась и даже попробовала рассердиться, но тут же не выдержала и засмеялась сама.

— Ну и ну! — сказал Шагельдыев, вытирая платком глаза. — Значит, ты на Луну собираешься?

— Ага. Я уже и готовиться начала — на вечерние курсы стенографисток поступила. Понимаю, что стенография обязательна для секретаря, меня вы это просто так, по доброте своей держите…

— Не говори глупостей, Гуля!.. Значит, вся твоя космическая подготовка вечерними курсами ограничена?

— Не только. Я — комсомолка, Нурягды Рахманович. У врачей я была — меня всю как есть выстукивали и насквозь просматривали. А я им говорю: «Строже смотрите, совсем строго». А врач удивляется: «Зачем тебе такая строгость, девушка?» Но я ему, конечно, не сказала. А тогда врач и говорит: «Если есть на земле два здоровых человека, то одним из них являешься ты». Я вам могу даже справку показать — я попросила, чтобы мне официальную оправку дали со всеми печатями… Показать?

— Да нет, не надо с печатями, — сказал Шагельдыев, подавляя в себе отеческое желание встать и крепко обнять эту чудесную девушку — своего секретаря. — Не надо… А что ты еще делаешь?

— Я братишек учу по дому маме помогать и ее во всем слушаться. И еще — чтобы учились на отлично. А мама на шерстяной фабрике работает, зарплата у нее хорошая, им пока хватит. И пенсия еще за папу. А когда я вернусь…

— Постой-постой, а мама тебя отпускает?

— Не знаю, — сказала Гуллер, подумала и откровенно призналась: — Одну меня, конечно, не отпустит, а с вами, думаю, согласится: она очень вас уважает, Нурягды Рахманович.

— Ну-ну! — несколько смущенно сказал Шагельдыев. — Такое, значит, дело…

— Вы даже представить себе не можете, как мне хочется побывать на Луне, Нурягды Рахманович!

— Почему ж — не могу? — пробормотал Шагельдыев. — Могу… Не очень там хорошо, если не сказать посильнее… А почему ты так стремишься попасть на Луну? Разве тебе на Земле неинтересно?

— Так ведь это же Луна, Нурягды Рахманович! — воскликнула девушка. — И потом… я вам открою одну тайну. Только вы не смейтесь, ладно?

— Не буду.

— Я хочу написать книгу о Луне. Конечно, с вашей помощью. Книгу для детей. Чтобы детишки читали и знали, какой красивый и какой необъятный мир окружает их.

— А разве мало книг написано о Луне?

— Много, но никто из авторов сам не бывал на Луне. А читать написанное с чужих слов и по гипотезам — этому не очень веришь. А я хочу, чтобы моей книге поверили. Вы поможете мне, Нурягды Рахманович?

Ну что я ей скажу, думал Шагельдыев? Сказать, что все ее мечты — химера, что для того, чтобы лететь на Луну, нужно слишком много данных? Сказать, чтобы не забивала голову ненужной романтикой и жила так, как живут все ее сверстницы? Но как ей скажешь такое, когда она вся светится своей мечтой. Да и кто знает, как завтра будут жить ее сверстницы. Открываются настоящие космические трассы. Разве на них не будут летать вот такие же молодые, восторженные, романтические люди? Будут, потому что это — их трассы, их сегодняшний день.

Может быть, сказать, что в первую экспедицию экипаж подбирается очень строго? Сказать, что ни возраст, ни уровень знаний не дают ей возможности полететь в составе первого экипажа? А здоровье? Что же здоровье… Его одного мало, нужна еще специальная подготовка. И люди уже готовятся. Исключение сделали только для него, потому что он слишком занят на строительстве, да и то исключение временное: за два месяца до полета придется и ему пройти спецподготовку…

— Вот что, Гуля, — сказал Шагельдыев, — я не знаю…

Понимаешь, здесь очень сложное дело… Но я тебе обещаю, что ты будешь на Луне. Во всем, что будет зависеть от меня лично, обещаю тебе свое полное содействие.

— Ой, спасибо вам, Нурягды Рахманович!..

Ну, благодарить еще рано… Это — дело будущего. В общем, давай пока заниматься земными делами. Ты не забыла моих поручений?

— Что вы, Нурягды Рахманович!

— Тогда иди и выполняй их. Я слышу, что наши сотрудники уже начали собираться.

— А ваша просьба?

— Какая просьба?

— Или вы просто пошутили?

— Я? Ах, да… Тут, понимаешь, Гуля, такое деликатное дело… Просто даже не знаю, как тебе и сказать.

— Да вы не стесняйтесь, говорите, Нурягды Рахманович, — сказала Гуллер и, не сдержавшись, потихоньку прыснула в кулак.

— Понимаешь, есть у меня один неплохой человек, но он немножко шалопай. Кончил среднюю школу и до сих пор нигде не работает и не учится. Надо бы его как-то на ум-разум наставить…

— Этот человек ваш брат, да? Его зовут… Амандурды?

— А ты-то откуда его знаешь? — удивился Шагельдыев и даже привстал со стула.

Гуллер зарделась и потупилась.

— Я всю вашу семью знаю, Нурягды Рахманович… Розу-джан знаю. Она пока в Карайске живет. И папу вашего знаю. Они с моим папой дружили, спорили…

— Так-так! Ну, а Амандурды ты откуда знаешь?

Гуллер смущенно молчала.

— Ты знакома с ним?

— Да… Немножко…

— Так-так, — повторил Шагельдыев и посмотрел на девушку совсем иными глазами. — Немножко, значит… Да, я его имел в виду. Он большой безобразник.

— Неправда! — неожиданно горячо заступилась Гуллер. — Он очень скромный маль… очень скромный юноша! Вежливый такой и предупредительный. Правда, он вспыльчивый немножко и самолюбивый, но не безобразник… Он мечтает о больших подвигах, хочет сделать что-нибудь очень полезное для людей…

— Вот как! — с интересом сказал Шагельдыев. — Оказывается, ты моего любезного братишку знаешь лучше, чем я?

Щеки Гуллер стали совсем пунцовыми и даже шея порозовела. Она повела плечами и сделала движение, словно собиралась выбежать из кабинета директора института.

— Ну, ничего. Это даже хорошо, что вы знакомы, это намного упрощает мою миссию… Я хотел попросить тебя, чтобы ты как-нибудь серьезно поговорила с ним.

— А мы часто говорим на серьезные темы, — сказала девушка, не замечая, что выдает себя с головой.

— Тем лучше, — Шагельдыев спрятал улыбку. — Но ты поговори с ним еще разок. Самым серьезным образом поговори. Мечты мечтами, а надо дело делать, на одних мечтах далеко не улетишь. Пусть он как следует подумает, чего он хочет, а ты потом мне передашь. Мы его вместе и определим. Идет?

— Хорошо, Нурягды Рахманович. Я сделаю, что вы просите. Я постараюсь, чтобы он ликвидировал все свои недостатки.

— Верное слово?

— Верное слово!

— Тогда по рукам?

— Хорошо.

Гуллер протянула ему маленькую, но крепкую руку, Шагельдыев задержал ее в своей.

— Считаем заговор состоявшимся. Но — чтобы не проговориться? А то ведь этот скромный юноша обязательно на рожон полезет, если догадается, что мы против него союз заключили.

— Мы за него, а не против, — поправила Гуллер.

Шагельдыев откровенно засмеялся.

— Юность, юность… Всюду вам нужна категоричность, над всеми «и» хотите поставить точки… Спортом занимаешься?

Гуллер с осторожной настойчивостью освободила свою руку, провела пальцами по ладошке.

— Немного… Это у меня от домашней работы такая грубая ладонь… Никак не оттираются мозоли.

— У тебя прекрасная ладонь, девочка, — сердечно и грустно сказал Шагельдыев. — Ты даже сама не знаешь, какая у тебя прекрасная ладонь и какое сердце…

…Как у Джамал, думал он, нажимая педаль газа так, словно старался догнать скачущего на радиаторе машины оленя. Как у Джамал… Она тоже не чуралась никакой работы и тоже огорчалась, что руки ее не так нежны, как ей хотелось бы. А у нее были очень нежные руки… Почему, собственно, были? Разве они не остались и сейчас такими же нежными? Нет, сейчас это совсем другие руки, хотя кожа на них мягче и ароматнее, чем у той девочки, с которой он целовался в старом парке. Совсем другие руки… Кто подменил их, кто забрал из них всю нежность и все тепло?..

Шагельдыев до вечера возился с аппаратами.

Наступило время возвращаться домой, и Шагельдыевым снова овладели неприятные мысли. Домой… Надо ли? Есть ли он, этот дом? Снова прячущиеся взгляды, односложные ответы, недомолвки. Разве много надо человеку? Совсем немного. Вот приехать бы сейчас домой, встретить радостную улыбку на лице жены, весело, с шутками пообедать, как это бывало прежде, и, кажется, больше ничего не надо. Но этого ничего нет. Либо надо все возвращать в прежнюю колею, либо ломать до конца.

А сейчас куда? Может, взять Гулю и покатать ее по барханам? Нет, не годится. Да и Гуля уже давно дома, занимается своим хозяйством, готовится лететь на Луну… Скорей бы уж полет, что ли! Может, тогда нервная встряска поможет обрести себя…

Шагельдыев остановил машину возле института и прошел к себе. На столе двумя аккуратными стопками лежали письма — одна стопка распечатанных, вторая — нераспечатанных. Рядом несколько телеграмм и поодаль — заметки, сделанные ровным бисерным почерком Гуллер.

Шагельдыев сел, вздохнул, поискал глазами графин с водой, но пить не стал, потянулся к телеграммам.

Шагельдыев оскорбляет жену подозрением.

Положение обостряется Искандерову позволено все Шагельдыев знакомится с Маргарет.

«…Вот сейчас придет мой милый. Он остановится у порога, тревожно и ожидающе посмотрит на меня. Он будет ждать от меня хороших слов, шуток. А я? Я не могу сказать ему этих слов, хотя они переполняют меня. Я не могу смеяться и шутить. Его ожидания снова будут обмануты, глаза его снова потеряют блеск. Он будет сидеть за столом грустный и молчаливый и делать вид, что ничего не замечает.

Боже мой, сколько времени прошло с тех пор, как я совсем забыла шутки и хорошие слова! Сколько времени мое сердце давят чужие руки! Милый мой, единственный на всем свете, я отдала тебе до конца свое сердце. Но я ли виновата, что его схватили чужие, недобрые руки? Пойми меня, войди в мое положение!

Но как он может понять? Ведь он совершенно ничего не знает. Он очень старается узнать, а как это сделать, если я не могу ему помочь? Я очень хочу помочь — и не могу.

Неужели кто-нибудь из людей испытывал то, что испытываю я?

Я лишила своего милого всех радостей семейной жизни. Вот сейчас подходит время, когда он, оставив за порогом все свои заботы и невзгоды, должен ощутить внимание, любовь и ласку! Ласку!.. Я уже забыла прикосновение его рук, для него постылой стала моя любовь, потому что любовь без радости — не любовь. А где мне взять радость, когда я живу одним страхом?

Я не испугалась бы ничего. Я пошла бы на любые муки — на физические муки, — чтобы вернуть все милое прошлое. Но я не могу представить себе, что будет, когда он все узнает, когда он увидит. А та проклятая обязательно покажет ему все и расскажет такие подробности, что…

Я могу твердить тысячу раз, что я невиновна, я могу клясться всеми самыми страшными клятвами. Но как он поверит ушам, если перед его глазами будет совсем иное? Человек больше верит глазам. Боже мой, какие ужасы они еще вынашивают в своих черных душах? Что еще они собираются предложить мне?..

Любимый мой, помоги мне! Возьми мое сердце в свои руки, раскрой его, посмотри, что там внутри, и ты поймешь мое положение, ты поверишь мне и простишь меня…

Что мне делать? Я похожа на мышь, которая смотрит в рот змее и сама ползет… Нет сил для сопротивления. Если я хоть что-нибудь сделаю не так, они сразу сделают то, что обещали. Смотрите, мол, люди Нураны, на своего председателя горисполкома! Смотрите на человека, которому вы доверяете! Смотри, товарищ Шагельдыев, на что способна твоя любимая жена, которой ты веришь и которую любишь!..

Все можно понять. Когда хорошенько подумаешь, понять можно все. Но на это нужно время. Нужно время, чтобы подумать. А в тот, в первый, момент…

«Муж посадит на твоей могиле колючки… Имя твое и память о тебе будут прокляты той, которая родила тебя, и той, которую родила ты…» Вот так она говорила, говорила металлическим, лишенным интонаций голосом. И она добьется, чтобы это было именно так.

Что мне делать? Боже мой, что мне делать?!

Может быть пойти к соседу Ханмамедову, который работает в аптеке, и попросить несколько порошков морфия, сославшись на бессонницу? А потом уснуть и навсегда уйти от этого кошмара… Или взять пистолет Нурягды и выстрелить в самое сердце, чтобы убить в нем серую гадину, которая свила там гнездо? Убить ее, сжечь!.. Мое сердце и сейчас уже горит… Я чувствую огонь, слышу чад…»

Гуллер и Амандурды гуляют по городу. Проблема водителя лунного транспорта. Лекция академика Морозова. Змея выползает из стола.

Амандурды стоял на мосту, засунув руки в карманы, и плевал в канал. Он сердился: было уже половина шестого, а Гуллер все не шла.

Коричневая вода тихо журчала под мостом, белые пятнышки слюны почти мгновенно таяли на ее поверхности. Амандурды хотел измерить скорость течения воды, однако это ему никак не удавалось. Он пошарил по карманам в поисках листка бумаги. Но откуда ей было быть в карманах Амандурды? Под руку попался бумажный рубль, один из тех, что дал Искандеров. Щедро дал, почти не считая.

Амандурды разорвал рубль на несколько частей и начал бросать их в воду, следя за секундной стрелкой часов. Когда уплыл последний клочок, он сообразил, что надо было сначала измерить расстояние, а потом уж бросать бумажки. Подосадовав на свою несообразительность, он сбежал с моста и пошел вдоль канала, считая шаги. Десять. А сколько метров? Пожалуй, меньше.

Вспомнив, он вытащил из кармана маленький дальномер для фотоаппарата, поставил лимб счетчика на десять метров, поймал видоискателем мост и стал отступать, сводя раздвоенные контуры изображения.

— Делать нечего! — осуждающе сказали за его спиной. — А между прочим, дел всем желающим хватает. Можем обеспечить в порядке, так сказать, взаимовыручки.

Амандурды оглянулся, готовый ответить дерзостью на непрошенное вмешательство. Рядом стоял симпатичный дядька и до того ярко блестел маленькой лысиной, что Амандурды подумал, уж не зеркало ли прилепил себе на макушку этот чудак, и засмеялся. Дерзить расхотелось.

— Чего зубами торгуешь? — спросил дядька. — Я с ним по-серьезному разговариваю, а он зубы скалит. Чего ты тут под мостом ошиваешься?

— А что, разве запрещено? — любезно поинтересовался Амандурды. — Тогда вы тут бирку повесьте. Или доску мемориальную.

— Мемориальные за заслуги ставятся, а не за глупость… По какой причине бездельничаешь?

Амандурды удивился и рассердился.

— А вас наняли, что ли, следить за мной? Откуда вам известно, что я бездельничаю? Может, я после горячего трудового дня культурно время провожу!

— И это может быть, — согласился незнакомец, — только я по твоему носу вижу, какие у тебя горячие дни. Меня, парень, не проведешь.

— И что же у меня на носу написано? — с недоброй вежливостью осведомился Амандурды.

— Написано, что ты бездельник, тунеядец и позоришь имя своих уважаемых родственников.

Забыв, что он держит в руке, Амандурды отшвырнул в воду дальномер и, преисполненный самых решительных намерений, шагнул к незнакомцу.

— Откуда вы знаете моих родственников? Кто вам дал право разговаривать со мной таким тоном? Что вам от меня надо?

— Я завхоз, а ты пока — городское хозяйство, — спокойно ответил незнакомец. — Между прочим, приборы не затем делают, чтобы ты их в арык выкидывал. Так-то, юноша! И работать надо. Ра-бо-тать!

— Какие приборы? — не понял Амандурды и только тут сообразил, что он бросил в воду. — Эх ты, досада!..

— Не тужи, Шагельдыев, — уже издали крикнул незнакомец, — приборчик ты еще купишь, а вот брата с невесткой не срами, — хорошая у тебя невестка. Давай за ум берись, не гоняй лодыря.

— Иди-ка ты… — зло пробормотал Амандурды, жестоко досадуя на потерю дальномера, который он только что сегодня купил в магазине.

Мутная вода хлопотливо журчала что-то на своем водяном языке, может быть, тоже ехидничала? Амандурды плюнул и пошел к мосту, по дороге вспоминая, что этот привязчивый дядька был, кажется, вместе с Джамал, когда она увезла его от Искандерова, из парка.

Гуллер появилась слегка запыхавшаяся, порозовевшая, с растрепавшимися от быстрой ходьбы локонами.

— Долго ждешь?

Амандурды хотел ответить грубо, повернуться и уйти, мстя ей за опоздание. Но он только вздохнул и буркнул:

— Что задержалась?

— Нурягды Рахманович задержался. Ждала, пока он уйдет домой. Ты не сердись. Я маме сказала, что сегодня поздно приду. Будем гулять, сколько захочешь. Куда пойдем?

— Куда ты считаешь лучше пойти? — спросил совсем успокоившийся Амандурды.

— Куда ты скажешь, туда и пойдем.

— Тогда пошли вдоль канала, за город. А потом — в кино.

Некоторое время они шли, разговаривая о разных пустяках. Потом Гуллер обратила внимание на молодые саженцы урюка, тополя, лоха и тальника, выстроившиеся по обочинам канала, и они начали считать деревца, подшучивая друг над другом и стараясь сбить со счета один другого.

— Амандурды, — вдруг сказала Гуллер, — если бы ты по-настоящему попросил Нурягды Рахмановича, он взял бы тебя в экспедицию.

— А разве он сам летит?

— Конечно!

— Вот как! — пробормотал Амандурды.

— Неужели ты сомневался?

— Нет… Но все равно у меня ничего не получится. — Почему?

— Нурягды не любит меня. Он меня не возьмет.

Амандурды был несколько своеобразным человеком. Он, например, хорошо учился в школе и активно принимал участие в общественных делах, но только в том случае, если инициатива принадлежала ему. Он терпеть не мог, когда ему приказывали. Вероятно поэтому откровенный и веселый с товарищами, он был скрытен и хмур с домашними. Известно, старшие всегда считают себя обязанными поучать младших, наставлять их на путь истинный.

Если Амандурды мог послушаться совета сверстника, то поучения старших считал насилием над своей волей, покушением на его свободу. Отсюда его постоянные конфликты с домашними, неприязнь к ним и уверенность, что они его недолюбливают. У него даже постоянного места жительства не было. Иногда он ночевал у Гондогды, иногда у Кара, иногда у Кизылгуль. Редко у Нурягды, которого, как самого старшего, считал основным своим противником. Нередко проводил ночь на скамейке в сквере или парке.

Он не безобразничал, не занимался ничем предосудительным, но превыше всего почитал собственную независимость, которая, к сожалению, ограничивалась необходимостью время от времени просить деньги у братьев или у сестры. Обычно он предпочитал Кизыль-гуль, так как она меньше других сопровождала этот акт нотациями. Частенько без его просьб ему давала довольно значительные суммы невестка Джамал, которую он, сам себе в том не признаваясь, очень уважал. Конфликт, произошедший после встречи в парке, был первым и, пожалуй, единственным за все время в их отношениях.

На его реплику Гуллер горячо возразила:

— Ты говоришь глупости! Во-первых, брат не может не любить брата. Во-вторых, Нурягды Рахманович очень хорошо к тебе относится.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю, если говорю!

— Он тоже говорит, да это не аксиома, это — теорема, которую еще нужно доказать.

— И докажу!

— Докажи!

— И докажу! — Но тут Гуллер спохватилась, что чуть не проболталась, и быстро перевела разговор на другую тему. — Ты о специальности подумал? Кому нужны люди без специальности? Вот, например, лунная экспедиция будет передвигаться на вездеходах. При школе космонавтов работают курсы водителей. Почему бы тебе не изучить эту специальность?

— Подумаешь, шофер!

— Не шофер, а водитель лунного вездехода! Ты думаешь, ученые сами будут управлять машинами? У них и без этого дел хватит. Поэтому водителей обязательно возьмут в экспедицию. Вот поговори с Нурягды Рахмановичем.

— Вообще-то мысль железная, — согласился Амандурды, задумчиво покусывая сорванную ветку. — Водитель лунного вездехода — это звучит! Но с Нурягды я говорить все равно не стану. Если я ему говорю, его словно по затылку бьют. Я Искандерову скажу, он меня устроит.

— Не люблю Искандерова! — Гуллер передернула плечами. — Сверху гладенький, а внутри… гаденький.

— Тоже мне живой рентген! — фыркнул Амандурды. — Откуда ты знаешь, что у него внутри?

— Знаю… Он один раз так на меня посмотрел, что я готова была «сквозь землю провалиться, показалось, что голая перед ним стою.

— Мало ли чего тебе могло показаться! Ты красивая девушка, на тебя все смотрят. Почему он не мог посмотреть? Я же смотрю на тебя, и ты не возражаешь?

— Смотреть по-разному можно… И потом разговоры его… двусмысленные какие-то: не поймешь, где он говорит то, что думает, а где — наоборот…

— Фантазируешь ты, — сказал Амандурды, — тебе бы в писатели идти, а не секретарем сидеть.

— Ничего не фантазирую! С твоим Искандеровым говорить так же неприятно, как есть обед без соли.

— А ты и не говори. Только он хороший человек. Таких людей еще поискать надо. Он мне куда ближе, чем Нурягды. Между прочим, когда мы ездили с ним ловить змей, он мне уже говорил о курсах водителей и советовал устроиться на них. Я совсем позабыл об этом.

— Куда вы ездили? — переспросила Гуллер.

— В пески ездили. Змей ловить.

— Зачем ему змеи понадобились?

— О-о, ты не знаешь Искандерова! Он потихоньку от всех изучает змей, пауков и прочих гадов пустыни. Он предупредил, чтоб я никому об этом не говорил. Я только тебе сказал. Говорит, сейчас все считают меня обыкновенным завхозом, а вот, когда я напишу свою научную работу, все рты от удивления разинут.

— Странная работа, которую надо делать тайком!

— Разные странности у людей бывают, Гуля, только я знаю, что Искандеров поможет мне поступить на курсы водителей… А ты на Луну не собираешься?

— Собираюсь! — с гордостью сказала Гуллер. — Мне Нурягды Рахманович уже обещал.

— Ловко!

Гуллер подняла камешек, бросила его в канал; последила за разбегающимися кругами на воде. Заходящее солнце коснулось ее лица. Амандурды вдруг показалось, что его подруга превратилась в прекрасную бронзовую статую, которая как символ Юности и Ожидания склонилась над желтыми водами древней реки.

— Красивая ты! — прошептал он, и ему стало почему-то очень грустно, словно Гуллер и в самом деле превратилась в неподвижный металл.

А девушка в это время говорила о том, как неузнаваемо изменятся эти места, когда вернется Лунная экспедиция, разрастется город. Здесь будет много новых людей, может быть, даже международного значения будут здесь собрания.

— Я как квалифицированная стенографистка да еще с «лунным» опытом обязательно стану стенографировать эти собрания. И ты тоже будешь выступать. А потом мы поедем учиться в Москву. Ты был в Москве?

— Был, — ответил Амандурды, не в силах избавиться от своего непонятного чувства грусти. Он смотрел в глаза Гуллер, похожие на два живых волшебных зеркала, вобравших в себя весь необъятный мир, все его запахи и краски, — и тосковал.

Несмотря на успехи в области исследования телепатии, скептики продолжали утверждать, что никакой научной базы под это явление не может быть подведено. Но пусть без научной базы, а все-таки она есть? Может быть, именно ею можно было объяснить странное состояние Амандурды, которому чужая воля назначила сыграть роковую, страшную роль в жизни Гуллер? А может быть, виноват был просто вечер, закатные краски и присутствие девушки, которая как-то незаметно стала для Амандурды самым близким человеком на свете…

— А в Подмосковье ты бывал?

— Нет, Гуля, не приходилось.

— Ну, тогда ты, значит, ничего не видел! В июле прошлого года я была в Старой Рузе. Ох, какая там красота, если бы ты только знал!..

И Амандурды как бы воочию увидел тонкие белоствольные березы, красивые и чистые березы, как мечты молодости. Они чуть слышно шелестят листьями, поверяя свои думы легким облакам, присевшим отдохнуть ночью на их кудрявых кронах. А утром облака продолжают свой облачный путь, а их место на ветвях занимают птицы, которые хором начинают славить солнце, прозрачный воздух, неповторимую радость жизни. Птицы скачут по веткам и роняют на землю капельки росы, осевшей на листьях. Солнце вспыхивает в падающих росинках тысячами маленьких солнц, и тебе кажется, что ты подсмотрел самое тайное и самое красивое, что только есть у природы.

Хочется смеяться. Хочется петь в полный голос. Хочется упасть навзничь на мягкую, словно бархат, траву и, раскинув руки, смотреть в ясную даль неба, и ощущать, как огромное счастье переполняет все твое существо, переполняет настолько, что если не поделишься с другими этим счастьем, сам не снесешь его оглушающей тяжести. Все кругом искрится, шелестит, щебечет — это голос жизни, голос мира, голос вечной радости и любви…

— Как чудесно жить на свете! — сказала Гуллер. — Видеть вокруг себя радостные лица друзей, знать, что ты необходима людям, и понимать, что можешь многое сделать для них. Лететь в космической ракете на другие миры или просто так бродить по берегу канала, провожать солнце и смотреть, как город зажигает огни… Как чудесно — просто жить, правда?

— Правда, — уныло сказал Амандурды. — Пойдем? А то мы на самый последний сеанс не успеем.

Лекция академика Морозова вызвала вполне понятный интерес среди жителей Нураны. Огромный зал заседаний городского Совета был наполнен до отказа. Празднично одетые люди переговаривались вполголоса, но людей было так много, что в зале стоял ровный и плотный гул.

Гуллер и Амандурды пришли за час до начала лекции, но мест уже не было. Вероятно, им так и пришлось бы простоять на ногах всю лекцию, если бы не Искандеров. Увидев затруднительное положение своего друга, он походил по рядам кресел и через несколько минут ухитрился втиснуть молодых людей на третий ряд.

— А ты говорила, что он плохой человек! — шепотом упрекнул Гуллер Амандурды.

Девушка пожала плечами.

— Может быть, и ошиблась.

— В другой раз не спорь со старшими.

— Учту на будущее.

— Тиш-ше! — зашипели на них.

— До лекции еще целый час! — огрызнулся Амандурды.

— Амандурды! Ты ведь обещал! — одернула его Гуллер.

Наконец на трибуну поднялся Морозов, и зал начал постепенно стихать. Маленький, круглый академик долго протирал очки, глядя на собравшихся прищуренными глазами, потом водрузил их на нос и потер руки.

— Товарищи! — начал он густым басом и вдруг широко улыбнулся. Эта улыбка как бы сняла напряжение первой минуты и установила дружеский контакт между докладчиком и слушателями. Зал задвигался, загудел и неожиданно разразился аплодисментами. Академик виновато развел руками, всем своим видом показывая, что он здесь не при чем. Шагельдыев, сидевший за столом президиума, позвонил в колокольчик, требуя внимания.

— Друзья мои, благодаря нашим огромным достижениям в освоении космического пространства, вы, вероятно, настолько искушены в селенографии, что рассказывать вам прописные истины о Луне было бы просто сомнением в ваших познаниях. Однако сейчас мы с вами стоим перед событием величайшей мировой важности: на Луну должен отправиться ракетоплан с людьми. Этим людям предстоит честь первыми вступить на почву Луны и на одной из ее вершин водрузить флаг нашей Родины — Союза Советских Социалистических республик.

Зал снова взорвался аплодисментами. Переждав их, Морозов продолжал:

— Но не только это. Перед космонавтами стоят очень трудные задачи большой научной ценности. По откликам некоторой части зарубежной прессы, научное значение предстоящей экспедиции значительно приуменьшено. Почему это делается, я думаю, комментировать не стоит, если вспомнить, что за океаном тоже готовят подобную экспедицию и стараются опередить нас.

— Руки коротки! — послышалась реплика из зала.

— Ну, насчет рук вопрос спорный, — усмехнулся академик. — Руки там, может быть, длиннее, чем нужно. Однако послать ракету раньше нас они никак не сумеют. Но дело, собственно, не в этом. Просто я хотел бы напомнить вам, куда отправляются наши товарищи и что им предстоит сделать.

И Морозов начал рассказывать. Подчеркнув сложность космического рейса и трудность работ в лунных условиях, что потребует от космонавтов предельного напряжения физических и духовных сил, особенно духовных, он остановился на основных задачах экспедиции.

В первую очередь предстоит выяснить, насколько реально создание на Луне постоянной исследовательской станции, насколько возможно там длительное пребывание людей, скажем, в течение нескольких месяцев. Хотя пребывание на Луне первой экспедиции будет ограничено всего десятью днями, ракетоплан финиширует в северо-восточном районе Моря Мечты неподалеку от кратера Жюль Верн, и таким образом захватит на Луне конец ночи и начало дня. Это сделано из тех соображений, что экспедиция должна проследить на одном месте влияние колоссальной разницы дневных и ночных температур.

— А как же вездеходы? — непроизвольно вырвалось у Амандурды.

— Тише вы!

— Тихо!

— Не мешайте слушать! — напустились на него со всех сторон.

У академика оказался отличный слух. Несмотря на то, что Амандурды произнес реплику почти шепотом, Морозов расслышал ее и пояснил, что вездеход, а не вездеходы, потребуется обязательно для работы экспедиции. В частности, было бы очень интересно добраться до кратера Альфонс, в котором астроном Козырев еще в 1958 году обнаружил действующий вулкан. Или побы, — вать на западном крае Моря Кризисов и посмотреть, Куда это так таинственно исчез кратер Альхазен. Но это, конечно, при наличии благоприятных условий, так как от места финиша корабля и до Альфонса и до Аль-хазена расстояния довольно значительные.

Второй задачей экспедиции будет проверка гипотезы доктора Лебедева. Гипотеза эта, выдвинутая в начале шестидесятых годов, предполагает, что в силу особых условий на Луне происходит образование элементов, которые в земных условиях образовываться не могут. Причем, интересно то, что этот процесс должен проходить равномерно по всей поверхности Луны и создать своеобразную оболочку мощностью от десяти сантиметров до одного метра. В ней-то и происходят постоянные ядерные превращения.

Мы получили несколько сообщений от нашей автоматической станции на Луне до того, как она погибла, вероятно, от попадания метеорита. Станция не обнаружила такого слоя. Однако это совсем не значит, что его нет. В данном районе он мог быть разрушен взрывами метеоритов или влиянием вулканической деятельности Луны.

И еще одну интересную задачу предстоит решить экспедиции. Собственно, не решить, а собрать предварительные данные для решения, поскольку задача сложная и во многом спорная. Дело в том, что система Земля — Луна является своего рода исключением. Ни одна из известных нам планет не имеет спутника, поперечник которого по отношению к ее собственному поперечнику был бы меньше всего в четыре раза. Для сравнения можно взять самый крупный спутник нашей солнечной системы Тритон, вращающийся вокруг Нептуна. У них разница поперечников составляет один к десяти.

Если учесть, что сравнительно со своей массой Луна вращается на очень близком расстоянии от Земли да прибавить к этому последние исследования ее обратной стороны, которые свидетельствуют об относительно ровной поверхности Луны, то не придется удивляться возрождению старой теории происхождения нашего спутника. Одно время существовала гипотеза, что Луна представляет собой часть Земли, точнее древний материк Гондвану, который в результате какого-то катаклизма оторвался от материнской планеты. Гипотеза эта не считалась серьезной и скоро была забыта. Однако ее сторонники остались и сейчас, на основе последних исследований снова выдвинули предположение о земном происхождении Луны.

— Вот, друзья, какие интересные и важные задачи предстоит решить членам экспедиции, — сказал академик. — Они потребуют очень многого от космонавтов и от тех, кто полетит за ними.

— А разве будет еще экспедиция? — спросили из зала.

Амандурды показалось, что это голос Искандерова. Он вопросительно взглянул на Гуллер, но она вся была поглощена рассказом академика. Даже нет, она уже летела в бесконечной бездне космоса, она уже бродила по лунной пыли, перепрыгивала десятиметровые трещины, взбиралась на 500-метровую Прямую Стену, открывала новые изотопы гелия и аргона. Она спасала от смерти Амандурды, у которого закапризничал мотор вездехода, она находила неопровержимые доказательства, что Луна является именно земной Гондваной.

— Будет экспедиция! — подтвердил Морозов и посмотрел на часы. — Об этом не стоило бы говорить, но все мы здесь люди свои, поэтому я вам открою маленький секрет. Вторая экспедиция на Луну уже почти готова и отправится сразу же после возвращения Первой.

— Отсюда? — снова спросили из зала.

На этот раз и Шагельдыев расслышал голос своего завхоза и посмотрел в зал, отыскивая его глазами. И сразу же увидел Маргарет. Она словно ждала его взгляда и, улыбнувшись, в знак приветствия чуть приподняла руку, почти до локтя затянутую в черную шелковую перчатку.

Шагельдыев невольно покосился на Джамал, которая сидела на другом конце стола президиума, рядом с первым секретарем горкома. Она была в скромном сером платье («Не могла что-нибудь получше надеть!»), довольно небрежно причесана. Грустная и равнодушная, она сидела, опираясь щекой на руку и смотрела прямо перед собой. На среднем пальце ее руки темнело чернильное пятнышко.

«Как мокрая курица сидит», — неприязненно подумал Шагельдыев и опять посмотрел в зал. Маргарет снова улыбнулась ему — лукаво и многозначительно.

— Нет, не отсюда, — сказал Морозов.

После лекции выступал коллектив народной филармонии, но Гуллер и Амандурды не остались. Они шли по улицам, не разговаривая, под впечатлением услышанного, и темное южное небо казалось им бархатно-черным небом Луны. Вот только звезды с лучами и мигают. На Луне они — как маленькие неподвижные искорки, как проколы в черном бархате.

Они шли, не замечая, что держатся за руки. А когда Гуллер заметила и хотела высвободить свою руку, Амандурды не отпустил. Она, впрочем, и не слишком старалась освободиться. Прохожие тепло оборачивались им вслед.

— Какие мы счастливые, правда? — сказала Гуллер. — Просто не верится, что полетим. Ты веришь?

— Нет, — сказал Амандурды, — не верю. Если они берут один-единственный вездеход, то вряд ли их единственным водителем буду я.

— Почему ты такой пессимист? Ты ведь сдашь все экзамены на одни пятерки?

— Только я, что ли, на пятерки сдам?

— Ну, все-таки начальник экспедиции — твой браг.

— Конечно! Мой брат спит и во сне видит, как бы это родственников своих пристроить! Да он любому встречному шоферу предложит лететь скорее, чем мне! Брат!.. Кстати, о чем он с тобой говорил в перерыве?

— А ты заметил? А я еще думаю: куда это мой Амандурды подевался? А ты оказывается исподтишка наблюдаешь. Нехорошо, дорогой товарищ, совсем нехорошо.

— Ничего я не наблюдал! Просто потерял тебя на минутку в толпе, а когда увидел, он уже с тобой говорил. Я не стал подходить.

— Тогда извиняю… Он говорил, что завтра рано утром повезет на стартовую площадку академика Морозова. Академик жары боится, поэтому его с утра пораньше повезут. Ну, и меня просил прийти в институт пораньше, часикам к восьми. Но я думаю к семи прийти, правда?

— Выслуживаешься перед начальством? — поддел Амандурды.

Гуллер вспыхнула.

— Когда ты от своей грубости отвыкнешь? С тобой иногда просто невозможно разговаривать! И в лекционном зале ты себя плохо вел!

— Ну, ладно, не сердись, — с грубоватой нежностью сказал Амандурды, — пошутил. Больше не буду.

— Только говоришь, что «не буду», а сам… Такого невоспитанного, конечно, не возьмут в экспедицию!

— Тебя тоже не возьмут, не волнуйся.

— Как это не возьмут, если сам Нурягды Рахманович обещал?

— А как он тебе обещал? Какими словами?

— Какими словами? — Гуллер на минуту задумалась. — Он сказал мне так: «Я тебе обещаю, что ты будешь на Луне. Во всем, что будет зависеть от меня лично, я тебе помогу». Вот такими словами сказал.

— Тогда твое дело — табак, — убежденно сказал Амандурды. — Не возьмет он тебя, могу на что хочешь спорить.

— Ты сегодня окончательно хочешь поссориться со мной?

— Я тебе серьезно говорю!

— Поссориться хочешь?

— Честное комсомольское, не возьмет, я его знаю!

— Спокойной ночи!

Она повернулась и решительно зашагала прочь, помахивая сумочкой и всем гордым видом своей фигурки показывая полную непримиримость. Амандурды посмотрел ей вслед, на ее старенькие туфельки, и ему опять стало грустно, как в тот раз, за городом. Бедная Гуля, подумал он, обо всех заботится, на Луну собирается, а новых туфель купить не может, потому что семья большая. Завтра же пойду в магазин и на те деньги, что дал Искандеров, куплю ей самые модные туфли! А если денег не хватит, еще попрошу у Искандерова. Он добрый, он даст.

— Гуля, подожди! — крикнул он и побежал вдогонку.

Сомнения Рахмана-ага. Искандеров предлагает место секретаря Маргарет. Некоторые мысли Шагельдыева по поводу женского обаяния.

Неожиданная смерть Гуллер вызвала гораздо больше сочувствия, чем можно было предполагать. Ее знали и любили многие. Милая, вежливая, серьезная, она невольно располагала к себе всех знакомых, от своих сверстников до самых пожилых. По ее адресу частенько говорили соседки:

— Этот ребенок родился в счастливый день.

— Не сглазить бы, пусть все дети будут такими, как дочка Сапаргельды.

— Это радость матери и утешение отцу.

Отец Гуллер всю жизнь проработал ветеринарным врачом на отгонных пастбищах. В зной и холод, днем и ночью он колесил по пустыне на своем выносливом иомудском иноходце, часто появляясь в таких глухих уголках, где его никак не могли ожидать. Желанный гость у всех чабанских костров, превосходный знаток пустыни, он плохо знал большую воду и однажды утонул, переправляясь через канал.

Рахман-ага был близко знаком с этим неутомимым человеком.

Помимо общего дела, их роднила еще крепкая любовь к пустыне. Поэтому, когда Гуллер после гибели отца пришла к нему посоветоваться насчет работы, он принял самое горячее участие и сразу же позвонил Нурягды. Шагельдыев принял девушку учетчицей на строительство стартовой площадки, а потом взял к себе в институт секретарем.

Частенько интересуясь успехами Гуллер, Рахман-ага искренне радовался той атмосфере благожелательности и дружеского расположения, которую создавала вокруг себя девушка, радовался так, словно она была его родной дочерью. Он видел, что девушка растет честным, умным, хорошим человеком, и прочил ее в большие начальники. Мог ли он ожидать, что все, закончится так трагически?

— Где справедливость, ровесник? — сказал он идущему рядом с ним седобородому чабану. — На дрова рубят старый карагач, старый арык высыхает и исчезает под песком. А зачем нужно уходить молодому?

Длинная похоронная процессия двигалась медленно по главной улице Нураны. Звуки траурного марша Шопена спадали до горького шепота и вдруг взлетали мощным протестом негодования против бессмыслицы нечаянной и ненужной смерти. А когда они замирали совсем, сквозь шорох ног пробивался деловитый плеск воды в канале, — это значит: где-то внизу по течению закрыли шлюз, — доносились сигналы автомашин, лязг подъемных кранов на строительстве, щебетали беззаботные птицы. Жизнь шла своим чередом, словно в мире ничего и не изменилось.

— Вот мы построили город в пустыне. Люди собираются просверлить дырку до самой печени земли. Люди собираются лететь на Луну. Разве все это проще, чем скрутить крылья Арзаила? Он стар и глуп, он часто сбивается с тропинки и приходит не в тот дом, в который следовало бы.

Рахман-ага вытащил платок, вытер лицо и незаметным движением смахнул предательские слезинки: пусть горе велико, но никто не должен видеть, как плачет мужчина.

Белобородый чабан качнул лохматым тельпеком.

— Правду говоришь, ровесник. Она была очень хорошим ребенком. Слишком хорошим, чтобы долго жить. Сейчас, что ни скажи, может показаться неуместным, но я часто думал, что ей много не жить.

— Пусть умирают плохие, — грустно сказал Рахман-ага. — Это в старые времена на земле не было места хорошему, а теперь — наоборот.

— Змея не разбирает, хороший ты или плохой.

— Твоя правда, ровесник. Но разве может змея убить человека сразу?

— Среди этой гадости всякие бывают.

— В надпей пустыне таких нет.

— Говорят, змеи из Индии к нам приходят. А там каких только нет. — Чабан снял папаху, подставляя бритую голову прохладному ветерку. — Я недавно в журнале прочитал один случай. Около дома одного индийского крестьянина жили две больших змеи. Они были совсем как ручные, не трогали никого из домашних крестьянина. Как-то хозяин ушел, а в дом забрались злые люди, чтобы похитить детей этого человека.

— Погибели на них нет! — сердито буркнул Рахман-ага, невольно прислушиваясь к словам чабана.

— Подошли они к детям, а те с двумя змеями играют. Ну, злые люди и думают, что если те детей не трогают, то и их тоже не тронут. Да не тут-то было!

— Укусила?

— Сразу обе! Один злодей моментально посинел и умер. А второй убежал.

— Жаль.

— Да… Об этом случае один немецкий ученый написал. Вот после этого и говори, что среди безволосых гадов не встречаются самые неожиданные.

Рахман-ага тоже снял тельпек, освежая голову, и сказал:

— Все равно здесь что-то не так. Старый Берды Аллаяр много рассказывал мне о змеях. Уж он-то на своем веку повидал их достаточно. И никогда он не говорил о таких, что убивают человека сразу. Да и я тоже много их повидал… Нет, ровесник, здесь что-то не то.

— А какие мысли приходят тебе в голову? — поинтересовался чабан. — От испуга девушка умерла?

— Такие, как Гуллер, от испуга не умирают, — возразил Рахман-ага, — у таких сердце живет чужим горем, а не своим. А мысли ко мне, ровесник, приходят разные. Вот сноха моя старшая, например, стала похожа на тень на песке: глазами видишь, а ухватить не ухватишь, чем она живет, что думает. Или болезнь моей Биби-джан. Говорят: отравилась. Чем отравилась? Почему отравилась? Пятьдесят пять лет на свете прожила, ничем не травилась, а тут — почему? Это даже сам профессор не смог определить. И вот последний случай, с девушкой… Ты прав, ровесник: среди безволосых гадов встречаются всякие, но только ли змеи — безволосы?

— Кому могла помешать Гуллер? — удивился чабан.

— Не знаю, а только не одна змея виновата в ее смерти.

Четыре дня Шагельдыев пробыл в Карайске. Вернувшись, он прямо из аэропорта поехал в институт. В приемной ему навстречу поднялась незнакомая девушка. Он несколько секунд с недоумением смотрел на нее, пока не понял, что она — вместо Гуллер. Сухо ответив на приветствие, он прошел в свой кабинет и сел, позабыв, что ему нужно было в институте. Перед глазами стояло живое лицо Гуллер, звучал ее негромкий, но твердый голос.

Черт знает что, досадливо подумал он, была Гуллер — и нет Гуллер. Нелепость какая-то идиотская! Откуда могла взяться змея в ее столе?

Дверь осторожно приоткрыли.

— Нурягды Рахманович, к вам Искандеров. Можно?

— Что?.. А-а-а, Искандеров… Пусть войдет.

У Искандерова был подавленный вид. Он остановился у порога, словно не решаясь пройти дальше. Шагельдыев указал ему на стул.

— Как же все это произошло, товарищ Искандеров?

— Ума не приложу, Нурягды Рахманович. Я и сторожа спрашивал, и сотрудников института… Никто не знает, как могла гюрза попасть в стол к нашей Гуллер. Предполагают, что залезла ночью через открытое окно и в поисках укромного местечка забралась в ящик стола.

— Гуля всегда была очень аккуратна, она не могла оставить открытым стол… Я не хочу никого обвинять в случившемся, но вы, Мухаммед Абдуллаевич, в какой-то мере причастны к этому. Надо было предупредить сторожа, чтобы окна на ночь закрывали.

Искандеров чуть было не сказал, что они и так закрываются, но вовремя спохватился.

— Душно будет днем. Надо обязательно проветривать помещение.

— В таком случае, следует заказать на окна металлические сетки. Разве это не ваша обязанность? Я за всем не могу усмотреть, у меня и без этого дел много.

Искандеров глубоко вздохнул, всем своим видом показывая, что он принимает заслуженный упрек.

— Виноват, Нурягды Рахманович. Не догадался раньше…

— Я вас не виню, но мне просто очень жаль, что так нелепо погибла Гуллер.

— Да-да, Нурягды Рахманович… Хоть и говорят, что от судьбы никуда не уйдешь, а все же из-за нашей халатности это произошло. А какая замечательная была девушка! Я в жизни не встречал такого хорошего человека, такого душевного товарища.

— Перестаньте, Искандеров!

— Да-да, я понимаю… Вам тяжело… Мне тоже, поверьте, очень больно. Но я знаю человека, который вдвое против нашего переживает случившееся. Совсем ненормальный стал. Если можно, вы его хоть немножко поддержите.

Шагельдыев недоуменно повернулся к своему завхозу.

— О ком вы говорите?

— О вашем брате Амандурды.

— Не понимаю.

— Вам за всем трудно усмотреть, вы человек занятой, — в голосе Искандерова прозвучала легкая насмешка, но Шагельдыев не заметил ее. — Они последнее время очень дружили. Все время рядышком ходили, как ягнята. Приятно смотреть на них было. А теперь Амандурды сильно мучится. Я его… То есть: он учится на курсах водителей вездеходов. Посодействуйте, чтобы его перевели в ускоренную группу. Там занятий больше, скорее отвлечется от мрачных мыслей.

— Хорошо, — сказал Шагельдыев, чувствуя, что почти не в силах продолжать этот разговор. — У вас есть ко мне дела?

— Дел много, Нурягды Рахманович.

— Давайте!

Хотя Шагельдыев отсутствовал всего четыре дня, нерешенных вопросов скопилось немало. В какой-то мере это было даже хорошо, так как отвлекало от неприятностей последних дней. Почти целый час они сидели, пока все не было утрясено.

Собрав свои бумаги в папку, Искандеров немного помялся и сказал:

— Нурягды Рахманович, если бы я не опасался докучать вам…

— А в чем дело?

— Да нет, не стоит…

— У вас личная просьба?

— В какой-то мере.

— Пожалуйста.

Искандеров смущенно потер подбородок.

— Дело в том, что вам понадобится новый секретарь. Деловой, опытный человек. Не могли бы вы взять на это место мою жену? Она целыми днями сидит дома и скучает, от жизни отстает. А у нее высшее образование, она знает стенографию и имеет опыт секретарской работы.

— Вот как! — сказал Шагельдыев. Предложение Искандерова и удивило его, и почему-то обрадовало. — Вы предлагаете вашу жену секретарем?

— Мы были бы очень благодарны вам, Нурягды Рахманович! Эта должность не номенклатурная, вы можете сами решить, кого взять. Маргарет уже была у Джамал Дурдыевны с этой просьбой. Вот бумажка. Джамал Дурдыевна обещала свое содействие. Но одно дело — женщины говорят, другое дело — мужчины. Верно?

Шагельдыев взял записку, задумчиво посмотрел на Искандерова и сказал:

— Я подумаю. Занимайтесь пока делами.

Счастливый парень, размышлял он, провожая глазами Искандерова. Сам молодой, красивый, жена у него — красавица, — живут душа в душу. А у меня как покатилось под откос, так и не останавливается. Но странно, как это Джамал рискнула обратиться ко мне с просьбой? Она давно уже ничего не просила.

Он несколько раз перечитал коротенькую, сухую записку жены. Ничего особенного, просьба как просьба.

Но почему Джамал принимает такое участие в семье Искандеровых? Просила за него, теперь просит за его жену, а между прочим никогда не говорила о своей близости с ними. Странно! Впрочем, когда ей было говорить о своих знакомых, если разлад в семье случился почти сразу же после моего возвращения от больной матери? Что же у нее случилось в жизни? Неужели действительно ходит с кем-то на свидания? Уж не с Искандеровым ли? Он парень жох, своего не упустит, даром что услужлив и тих.

Шагельдыев вдруг увидел Маргарет. Постукивая высокими каблучками модных туфель (Джамал никогда не носила таких), она входит в кабинет и кладет на стол директору пачку писем и телеграмм. Шагельдыев провожает ее глазами, любуясь гордой посадкой ее головы, стройным станом, затянутым в тонкий крепдешин, точеными, словно из мрамора, ногами. Эффектная женщина!

Слышно, как она ходит по приемной, разговаривает по телефону. Но почему она не заходит в кабинет? Прошло уже тридцать, нет, целых сорок минут, а ее все нет.

Шагельдыеву очень хочется, чтобы она зашла. Он нажимает кнопку звонка, и Маргарет тотчас появляется в кабинете. У нее прозрачные, холодноватые, но умные глаза. Такая женщина не сделает глупости и не станет устраивать мужу невыносимую жизнь из-за пустяков. Шагельдыев улыбается ей навстречу, и она тоже улыбается одними глазами. Она подходит к столу, опирается на него тонкими пальцами, сплошь унизанными золотыми кольцами…

Нет, подумал Шагельдыев, когда она выйдет на работу, я попрошу, чтобы одевалась попроще. Не нужно ни колец, ни крепдешина. А как она будет выглядеть в простеньком ситцевом платье, какие носила Гуллер, и в стареньких туфлях?

Поймав себя на этих «крамольных» мыслях, Шагельдыев чертыхнулся и сердито позвонил.

— Попросите ко мне заведующих секторами! — сердито сказал он.

— Всех?

— Да! И завхоза — тоже.

— Он куда-то уехал, Нурягды Рахманович.

— Ладно. Зовите заведующих.

— Одну минуточку! — сказала она и сняла трубку зазвонившего телефона. — Вас просит Стрельников, Нурягды Рахманович.

— Я слушаю, — сказал Шагельдыев.

— С благополучным прибытием вас, — прогудел в трубку басок Евгения Петровича. — Что интересного на сессии решили?

— Спасибо, — сказал Шагельдыев, — интересного много, обо всем расскажу. А у вас как дела?

— Да как вам сказать? Ни шатко, ни валко. Вы вот что…

— Еду, еду, не ругайтесь.

— Хворостину на вас хорошую надо, а не ругать! — сказал Стрельников и повесил трубку.

В кабинет Шагельдыева входили заведующие секторами института. Подосадовав на несообразительность секретарша, он извинился, отпустил их и поехал на стартовую площадку. «Гуля сразу догадалась бы, — мелькнула мысль, — что не стоит понапрасну вызывать людей. Интересно, так ли сообразительна Маргарет?»

Мать разговаривает с дочерью. Шагельдыев уходит из дома. Маргарет смеется. Джамал согласна на компромисс.

Вспышка мужа произвела на Джамал тяжелое впечатление. Особенно горько было слышать слова: «Кого ты ублажала, пока горело мясо?» И это позорное, хлесткое, как пощечина, даже в памяти повторить не хватает духа.

Несколько дней Джамал ходила сама не своя. Если бы человеческие впечатления постоянно сохраняли свою свежесть и остроту, молодая женщина давно, бы не выдержала. Но время стирает самые сильные переживания, время врачует самые тяжелые сердечные раны. Правда, здесь было несколько иное положение, когда ни забывать, ни успокаиваться было невозможно. И все же Джамал сумела взять себя в руки. Очень много помогала работа, которой всегда было в избытке и которой молодая женщина отдавала сейчас себя без остатка.

Узнав о гибели Гуллер, Джамал долго плакала. Не то чтобы она слишком любила девушку и переживала ее неожиданную смерть, просто это был сторонний повод для слез. Скорее всего даже — она плакала над своей разрушенной жизнью. Слезы принесли некоторое облегчение.

В отличие от Рахмана-ага, Джамал нисколько не сомневалась в причине несчастья с Гуллер. Если бы ей сказали, что от укуса змеи мгновенно умер слон, она поверила бы сказанному. Мало ли куда может забраться змея. Однажды, когда Джамал ночевала у свекра, она утром обнаружила на своем одеяле свернувшуюся клубком змею, которая искала здесь защиты от утреннего холода. Молодая женщина знала, что не всякая змея кусает, но нет ничего удивительного, если укусит. Немного удивило ее только то, что на следующий же день после смерти Гуллер к ней пришли Искандеров и Маргарет с просьбой помочь последней устроиться на секретарскую должность.

Искандеров и Маргарет… Дорого отдала бы Джамал, согласилась бы поступиться десятью лучшими годами своей жизни, только бы не знать этих людей. Или, по крайней мере, чтобы они уехали куда-либо… Занятая своими переживаниями, она до сих пор их не понимала. Собственно, она даже не задумывалась над этим.

Во время своего визита Маргарет отвела ее в сторонку и, криво улыбаясь, сказала:

— Не удивляйся моей просьбе. Если бы мой муж походил на твоего, я была бы спокойна. Но его тянет к себе каждая юбка, а в институте много интересных и безмужних женщин. Поэтому я и хочу находиться поближе к Искандерову, чтобы в случае чего — придержать его. А что касается работы, то пусть Нурягды Рахманович не беспокоится: с обязанностями секретарши я справлюсь не хуже… других.

Джамал слушала и не верила своим ушам. Зачем Маргарет говорит ей все это? Зачем она ее убеждает? Ей достаточно просто приказать, и Джамал не посмеет ослушаться. А может быть, Маргарет и Искандеров ничего плохого не желают ей? Просто где-то их немного потрепала жизнь, они разуверились в людях и поэтому для большей уверенности в достижении своих целей пользуются такими… ну, такими некрасивыми методами?

Она думала об этом долго после ухода непрошеных гостей. И чем больше размышляла, тем меньше оставалось у нее надежды на благополучный исход дела. Нет, так не шутят, такими вещами шутить нельзя.

Но — что делать? Может быть, съездить к матери, посоветоваться? Возможно, что мать найдет выход из создавшегося положения? Заодно и Розу проведать надо.

Джамал вылетела в Карайск. Два дня прожила у матери, но так и не решилась поговорить с ней начистоту. Огульгерек исподволь присматривалась к дочери и даже раза два попыталась завести разговор на нужную тему. Но Джамал всякий раз находила предлог уклониться от откровенности, в глубине души сожалея, что затеяла эту бесполезную поездку.

Перед самым возвращением Джамал в Нурану Огульгерек не выдержала. Она услала Розу гулять и приступила к дочери с самыми решительными намерениями.

— Для женщины твоего возраста семейный покой должен быть превыше всего. А ты что делаешь с семьей? Посиди пять минут и подумай. Хуже других твой муж? Хуже, чем у других, твой ребенок? Или твоя жизнь совсем неустроена? Ты все нашла, что только может пожелать женщина. Чего тебе еще не хватает? Тебя можно назвать бабой, которая с жиру бесится.

— Ну, что ты, мама, — попыталась свернуть все на шутку Джамал. — Это телки весной бесятся, а я уже из этого возраста вышла.

— Годами вышла, а умом не дошла! — не сдавалась Огульгерек. — Два дня прошло, как ты приехала. Ты ведь не просто приехала Розу проведать! Я-то тебя знаю. Теперь собираешься возвращаться, а сердце перед матерью открыла?

— Да нечего мне открывать, мама!

— Нечего, говоришь?! Неправда! В душе у тебя много слов для разговора, только ты ожесточила душу свою и не хочешь открыться. Еще когда мы с тобой прошлый раз разговаривали, я-то, глупая, подумала, что дочь со мной откровенна. А ты и тогда не сказала всего, умолчала о главном.

— Правду я тебе тогда сказала.

— Правду, да не всю! Чувствую, что еще с тех времен клубочек разматывается. Ты до сих пор хлеб свой спокойно есть не можешь. И чай свой спокойно пить не можешь. Украла ты их, что ли? Пяти минут не посидишь спокойно, все прислушиваешься, оглядываешься. Может быть, тебя такое положение и устраивает, но я не хочу, чтобы моя дочь жила украдкой да с оглядкой!

— Меня работа беспокоит, мама. Я тебе уже говорила…

— Ты на работу не ссылайся! Недаром говорят в народе, что пусть халат будет залатан, лишь бы язык не запятнан. Работа — дело священное. Ее нужно выполнять молча, а не ссылаться на нее при каждом удобном случае. Тот, кто много говорит о работе, мало о ней думает.

— Я много думаю, мама.

— А о Нурягды ты думаешь? Когда приехала, ты о нем хоть словечко сказала? До тех пор пока я сама не спросила. Да и то сквозь зубы ответила. Ты что, с ним расходиться думаешь? Если решила развалить семью, тогда разводись сначала со мной!

Несмотря на всю серьезность положения, Джамал не выдержала и засмеялась.

— Как же я с тобой разведусь?

— А так! Иди в суд, скажи, что отказываешься от матери — мать отказывается от тебя. Пусть на основании советского закона тебе выдадут соответствующий документ. Ты одну бумажку себе возьми, а вторую я сама… После этого и начинай разводиться с мужем.

— Ни с кем я не собираюсь разводиться, мама. Не растравляй меня, перестань!

— Мать не перестанет, дочь моя, — внушительно сказала Огульгерек, — потому что ей дорого счастье ее детей. Вот скоро Нурягды улетит на Луну. Ты подумала об этом?

— Как улетит?! — опешила Джамал.

— Обыкновенно. На ракете, которую они строят. Роза вон хлопает в ладошки и говорит: «Папа привезет мне лунные игрушки!» Но ты ведь не Роза. Благополучно ли долетит Нурягды, как он там будет работать, счастливо ли вернется на Землю — вот о чем должны быть все твои мысли. Ты должна думать только о нем, должна поступать так, чтобы он улетел с одним желанием — поскорее вернуться. А ты поступаешь наоборот. Он себе скоро лунную красавицу подыщет и вообще раздумает возвращаться на Землю, — невесело пошутила Огульгерек. — Будешь тогда локти кусать, да поздно. Чем бы ни были заняты твои мысли, а жена есть жена, и она должна свято выполнять свои обязанности.

— Как улетит? — снова переспросила Джамал.

— Да ты что, как во сне живешь? — удивилась Огульгерек. — Не знаешь, что ли, что муж улетает?

— Не знаю, — прошептала Джамал.

— Радуйтесь, люди добрые! Жена не знает, что муж летит на Луну! Да ты самая первая должна была знать об этом! Вай, аллах, до какого позора ты мне позволил дожить!

— Никакого позора нет, мама, успокойся. Никто об этом не знает. Может быть, это просто шутка?

— Не знаю! Знаю только, что дочь моя все больше отдаляется от мужа и разваливает семью. Ты радуешься, когда мы находимся подальше от тебя, стараешься не говорить о том, что нас больше всего волнует… Я не понимаю тебя, дочь. У меня кружится голова. Я ничего не понимаю. Открывай свое сердце, давай вместе посмотрим, что в нем скрывается!

Перед посадкой в самолет она долго ходила по зданию аэровокзала, полная самых противоречивых мыслей. Порой ей казалось, что она немедленно все расскажет Нурягды и попросит его помощи. Да-да, именно потому, что ей надо помочь, сама не в состоянии выпутаться из этой проклятой паутины. Но тут же понимала, что у нее никогда не достанет смелости поступить так. Если бы она решилась на откровенность раньше! Но она не решилась, а каждый прожитый день клал новый камень в стену отчуждения, которая вырастала между Нурягды и ею, каждый прожитый день делал признание все более невозможным.

Несколько раз она подходила к окошку телеграфа и отходила снова, мучимая желанием послать телеграмму мужу и почему-то не решающаясь сделать это. И все-таки послала. В самолет она садилась с таким чувством, словно спешила на свое первое свидание. Придет встречать или не придет? Что она скажет ему при встрече?

Но Шагельдыев не пришел. И вместе с чувством разочарования Джамал испытала некоторое облегчение.

Ее окликнули из легковой автомашины:

— Джамал Дурдыевна, садитесь! Домой?

Она отказалась от услуг шофера, который намеревался помочь ей внести чемоданы: не хотелось, чтобы лишние люди знали о разладе в семье. Шофер попрощался, лихо развернул машину, просигналил и уехал. И тогда Джамал поняла, что шофер тоже о чем-то догадывается, что его сигнал был не просто для забавы, а для Нурягды, который так и не вышел на крыльцо, хотя был дома: в комнатах горел свет и на оконной занавеске кабинета четко рисовался мужской профиль.

Джамал почувствовала, как ее сердце медленно и больно сжимается в комочек. Оставив чемоданы на улице, она вошла в дом. Шагельдыев сидел в низком кресле и читал журнал. Может быть, просто делал вид, что читает?

— Здравствуй! — сказала Джамал, остановившись в дверях кабинета. — Ты не получил мою телеграмму?

— Кажется, там на столе лежит какая-то телеграмма, — он перевернул страницу, не глядя на жену. — Я не стал ее распечатывать.

У Джамал перехватило дыхание. Казалось, еще мгновение — и она зарыдает, упадет на пол, забьется в истерике. Для натянутых до предела нервов нужен был совсем маленький толчок, чтобы они не выдержали напряжения.

Она постояла немного, силясь проглотить застрявший в горле ком, и тихо сказала;

— Почему ты не спрашиваешь о Розе? Твое имя не сходит с ее губ, а ты даже не поинтересовался ее здоровьем.

— Я читаю, — сухо ответил Шагельдыев.

Он все знает, внезапно подумала Джамал, ему все рассказали и даже, может быть, показали… Ноги ее ослабли, во рту сразу стало сухо и горько, словно она раскусила зернышко перца.

— Не верь… — прошептала она. — Не верь им…

Шагельдыев быстро подошел к жене, крепко взял ее за плечи, заглянул в глаза.

— Чему мне не верить? Кому не верить?

Как давно не ощущала Джамал рук мужа. «Милый мой Нурягды, любимый мой! Зачем мы так мучимся, ведь я совсем не виновата перед тобой! Я, конечно, виновата, но так мало, так незначительно… Разве можно казнить человека за то, что он чуточку оступился? Он не упал, нет, он только оступился! Наша жизнь стала сплошным кошмаром, мы убегаем друг от друга, но разве убежишь от самого себя! Давай будем как прежде, а? Ведь я не виновата, правда?»

Эти слова Джамал сказала несколько времени спустя в другом месте и другому человеку. «Ты виновата самой большой виной, — ответил тот человек, — ты виновата перед Родиной и перед людьми. Слабость духа иногда квалифицируется как государственное преступление». И тогда ей стала ясна вся тяжесть ее проступка. Только тогда. А сейчас, на повторный вопрос мужа, она сказала, не поднимая глаз:

— Не верь, что я охладела к тебе. Я не охладела…

Шагельдыев отпустил ее плечи и снова сел на свое место. Не это он хотел услышать от жены, совсем не это. Пожалуй, больше сомневаться нет причины. Все ясно, Нурягды Рахманович, все очень даже ясно. Твоя жена ходит к другому, кто-то смеется над тобой и сочувствует тебе… К черту сочувствие! Если тот, кто сказал «а», не хочет говорить «б», это можно сделать за него. Ребенок? Что ж, меня все знают, я не был замешан ни в чем предосудительном, суд отдаст ребенка мне. Мама воспитает Розу. Я сам воспитаю. Другого выхода из создавшегося положения нет. Пока не провалился в трясину по горло, надо из нее выбираться.

— Обед сварить? — спросила Джамал.

— Я сыт.

— Может быть, чай поставить?

— Это не мое дело.

— Нурягды!..

Шагельдыев бросил взятый было журнал, встал, сунул руки в карманы и подошел к окну. В сумерки густой синевой поползла ночь. Листья деревьев стали совсем черными и висели неподвижно, словно сделанные из жести. Казалось, если их тронуть, они не зашуршат, не зашепчутся живым голосом, а противно и резко задребезжат.

— Я Нурягды. Тридцать три года уже Нурягды. Только, к сожалению, сейчас совсем не тот, что был прежде.

— Почему? Скажи яснее.

Да что она, в самом деле, смеется над ним, что ли? «Скажи яснее». Это он должен требовать ясности, он должен спрашивать, а не она. Или нападение — лучший способ самозащиты?

С трудом сдерживая грубые слова, он сказал:

— Кто должен говорить яснее? Я всю жизнь говорю то, что думаю.

— Ну, ладно, не будем ссориться… Я очень устала. Пойдем чаю попьем…

— Вот что… — сказал Шагельдыев чужим, подрагивающим голосом, не поворачивая головы от окна. — Пей чай… Пей… А потом забирай свои вещи и уходи из этого дома… Уходи. Куда хочешь уходи!

— Что с тобой стряслось?

— Я не могу жить с двуличным человеком. Я устал. Не хочу, чтобы ты из-за меня жила двойной жизнью, прятала глаза, лгала, изворачивалась. Не хочу, понимаешь?!

— Опомнись, Нурягды!

— Опомнился уже!.. И сделай, пожалуйста, то, о чем я тебя прошу, побыстрее. Если сумеешь, то сегодня же.

— Ты делаешь глупость, Нурягды!

— Глупость я делал до сегодняшнего дня, пока жил с тобой под одной крышей!.. Если не уйдешь ты, уйду я. Выбирай!

— Нурягды, я тебе советую…

— Свои советы можешь оставить себе!

Шагельдыев резко повернулся и вышел, чуть не сбив Джамал с ног.

— Веселись, бесстыжая, с тем, о ком мечтаешь дни и ночи, — донесся со двора его голос. Потом заурчал мотор машины, взревел и замер вдали.

Как ни странно, но Джамал почувствовала облегчение. Она нисколько не сомневалась, что Нурягды говорил всерьез, и в то же время смысл происшедшего был где-то за сознанием, словно это касалось не ее, а кого-то другого. Немного болела голова, хотелось напиться чаю и лечь в постель. Она постояла несколько минут у порога кабинета мужа, прижав пальцы к виску, и пошла в ванную.

Хотя Нурягды прихлопнул наружную дверь, хотя в доме никого не было, а дверь ванной она закрыла на запор, раздевалась она с опаской, ежась и оглядываясь, словно чей-то нескромный взор мог проникнуть сквозь толстую, из силикальцитовых плит, стену дома. Сначала она даже хотела оставить на себе лифчик и трусики, но подумала, решительно тряхнула головой и сняла.

Холодный душ освежил ее. Она крепко растерлась мохнатым полотенцем, переоделась, поправила перед зеркалом волосы и пошла к Маргарет. Мысль об этом появилась у нее сразу же после ссоры с Нурягды. Почему она не появилась раньше?

Хозяева встретили Джамал вежливо, но холодно и даже несколько настороженно. Последнее станет особенно понятным, если вспомнить, что во всех предыдущих встречах инициатива исходила от Маргарет, сегодня же Джамал пришла без приглашения.

— Хотите чаю? — осведомилась хозяйка.

Джамал очень хотела чаю, но не пить же его в этом паучьем гнезде!

— Спасибо, — сказала она, — я только что напилась.

— Может, кушать хотите?

— Не беспокойтесь. Я к вам по делу зашла.

Искандеров и Маргарет переглянулись.

— Я не отниму у вас много времени…

Она замолчала, не зная, как приступить к щекотливому вопросу. От ее недавней решимости почти ничего не осталось. Напрягая сознание, она пыталась сосредоточиться «и найти нужные слова, но обрывки мыслей мельтешили, как бабочки у ночного огонька, и, так же обожженные, падали куда-то в черный провал небытия.

— Мы вас слушаем, — сказала Маргарет, глядя на нее светлым! И льдинками глаз.

— Понимаете… Мне трудно говорить об этом… У меня очень плохо в семье…

Не им, не этим бы людям говорить такие слова! Не им бы раскрывать свою душу!

— С тех пор как началась ваша «шутка», у нас с мужем вконец испортились отношения… Поймите меня, такое положение невозможно больше выносить!

— А при чем здесь мы? — Маргарет подняла стрельчатые брови. — Или ты хочешь, чтобы мы пошли улаживать ваши семейные дела?

Насмешка была слишком откровенной, но Джамал сдержалась.

— Вы не старайтесь уязвить меня побольнее, Маргарет. С меня и так достаточно… Скажите, зачем вам понадобилось угрожать мне? Ведь и без этого можно было бы решить вопрос с работой.

— Вот именно, что можно бы! — Маргарет сделала ударение на частице «бы». — Однако не все, что можно, обязательно делается. А нам нужна была полная гарантия.

— Но вы добились всего, что хотели. Почему вы не хотите отдать мне это… эту гадость?

— Пожалуй, — согласилась Маргарет, — но понимаете, — она фыркнула, — у моего Искандерова исключительно развито чувство прекрасного. И то, что вы называете гадостью, он считает совершенством, образцом красоты. Верно, Искандеров?

— Абсолютно! — Искандеров цинично усмехнулся. — Красота всегда радует глаз и… возбуждает аппетит.

— Ого, ты у меня стал даже говорить афоризмами! — подзадоривала его Маргарет. — Аппетит приходит во время еды.

Неприкрытая двусмысленность их слов бросила Джамал в дрожь, потом лицо ее залилось жгучей краской стыда. Совсем Непроизвольно она одернула платье на коленях, провела рукой по вороту, закрывая его.

— Как вам не стыдно! — сказала она. — Вы же культурные люди, а не стесняетесь говорить такие вещи!

Искандеров хихикнул.

— До сих пор не знал, что стыдно смотреть на красивые предметы. Вы, Джамал Дурдыевна, открыли мне новую истину.

— Ничего плохого в этом не вижу, — поддержала и Маргарет. — И потом, — мы здесь все свои люди, — если говорить без ханжества, женщина в первую очередь принадлежит постели. Все остальное — прилагается.

— Вот именно, — сказал Искандеров. Он развалился на стуле, зевнул и оценивающим взглядом осмотрел Джамал с ног до головы.

Она поежилась и подумала: «Сейчас я подойду и ударю этого наглеца по физиономии. И этой потаскухе в морду дам». Но не сделала ни того, ни другого, а только сказала:

— Если вы немедленно не отдадите мне все, я пойду в партийные органы, пойду в милицию, в органы госбезопасности. Я найду на вас управу. В конце концов это подло с вашей стороны!

— Не кричи! — сказала Маргарет угрожающе. — Вспомнила все органы. Раньше надо было вспоминать!

Ее начал беспокоить этот несколько затянувшийся разговор. Не потому, что она пожалела Джамал. Жалеть она не умела. Просто вспомнила пословицу, что в стенах есть мыши, а у мышей — уши. Рано еще распутывать паутинку. Еще несколько дней. А там пусть разбираются те, кому это положено. Подушку можно мять как угодно, но не надо ее рвать, потому что вылезший пух будет неприятен в первую же очередь для тебя.

— Не кричи! — повторила она. — Никуда ты не пойдешь. А пойдешь — тебя всюду примут как гулящую девку, а то и еще похуже.

— Конечно, похуже, — сказал Искандеров.

— Я вас не понимаю, — сказала Джамал, снова ощущая себя бессильной и беспомощной перед пауками в образе людей. — Зачем вы меня запугиваете? Почему прикидываетесь передо мной иностранцами? Ничего не знаю…

— А вам и не нужно ничего знать, — дружелюбным тоном сказала Маргарет. — В большой мудрости много горечи, и тот, кто умножает познания, умножает печаль. Так сказано в умной старой книге, которую вы, к сожалению, не читали.

— Послушайте, — сказала Джамал, вспомнив первоначальную цель своего прихода. — Если вы не хотите просто отдать, то продайте!

— Что ж, это уже деловой разговор, — одобрила Маргарет. — Правильно, Искандеров? Мы бы не стали брать с вас деньги, дорогая Джамал. Но пока мы мотались в поисках работы, крепко поиздержались, много занимать пришлось. Конечно, зарплата у Искандерова неплохая, но разве мыслимо двум молодым людям прожить на одну зарплату? И поесть хочется вкусно, и платье модное купить. В общем, соблазнов — вагон и маленькая тележка.

— Сколько я вам должна уплатить? — с пробудившейся надеждой спросила Джамал.

Маргарет прикусила губу, подумала.

— Мы не хотим вас обижать, — откровенно сказала она, — но и себя обижать не хочется. Давайте сделаем так: мы заберем свою тысячу рублей, вы добавите к ней еще… ну, скажем… три тысячи. Идет?

Джамал внутренне ахнула, услыхав названную сумму.

— Я не смогу быстро достать столько денег.

— Мы можем подождать несколько дней, — сказала Маргарет, — но учтите: всего несколько дней.

— Сколько?

— Три, — твердо сказала Маргарет. — На каждую тысячу — по одному дню.

— Хорошо, — Джамал встала. — Я постараюсь собрать деньги к назначенному вами сроку.

Заперев за ней дверь, Маргарет засмеялась:

— Хорошо, что эта дура набитая сама догадалась предложить деньги. Я чуть было не прозевала приличный куш.

— Ты в самом деле собираешься отдать ей все? — спросил Искандеров. — Вместе с негативами?

— Можно отдать и негативы, если оставить себе по несколько отпечатков с каждого. Откуда она узнает, все мы ей отдали или нет?

— Ты уверена, что она принесет деньги?

— Не принесет — тем хуже для нее. Впрочем, для нее и так и так хуже. Кругом двадцать два… Давай-ка, дорогой Микель, как ты любишь говорить, выпьем по этому поводу бутылочку токая.

— Может, — что-нибудь посущественнее?

— Не возражаю. Сегодня — можно. А с завтрашнего дня и до конца — ни капли… Видишь, как хорошо сохранились деньги, которые мы положили на ее сберкнижку?

Шагельдыев размышляет о своем поступке. Откровенный разговор со Стрельниковым и непонятные предположения академика. Телефонный звонок из Комитета госбезопасности. Подозрения обретают реальные формы.

Выйдя из дому в состоянии сильнейшего раздражения, Шагельдыев сел в машину и поехал, не зная куда. Очень скоро город остался позади. Ровная лента гудрона убегала в пески, на юг, к Карайску.

Шагельдыев прибавил скорость. Барханы по обеим сторонам дороги сначала мелькали, словно кадры в испорченном кинопроекторе, потом слились в ровную серую линию. С резким, отрывистым шипением проносились мимо встречные машины.

Ночная пустыня, залитая ровным белым светом лупы, была тиха и красива; манила пройтись по ней не спеша, подышать освежающей прохладой ночи. Но Шагельдыев был далек от таких мыслей. Он все еще переживал тяжелую размолвку с женой. Крепко держа баранку руля и до отказа нажимая на педаль газа, он смотрел не на дорогу, а на далекую и смутную линию горизонта, словно пытался разглядеть там, что уготовила ему жизнь на завтрашний день.

Впрочем, мысли его были не о завтрашнем дне, а о том, что произошло пятнадцать минут назад. Сегодня в Джамал что-то надломилось, думал он, она готова была признаться во всем, это ясно. И все-таки не захотела сказать правду, спряталась за пустыми, ничего не значащими словами. Может быть, я напугал ее своими вопросами? Может, надо было поступить хитрее, осторожнее? В своей семье хитрить и осторожничать! У собственной жены выпытывать какие-то дурацкие тайны! Можно ли придумать что-то более нелепое, более несуразное?

В семье… Есть ли она, эта семья, можно ли ее называть семьей? Все перепуталось, перемешалось, привычные вещи потеряли свой смысл. Пока занят работой, все кажется нормальным, но постоянно жить только работой — невозможно. Совсем голову потерял с этими…

Задумавшись, Шагельдыев незаметно для себя сбавил скорость. Это оказалось вовремя, потому что машина, на секунду потеряв управление, свернула с дороги и ткнулась радиатором в бархан.

— Очень приятно! — насмешливо сказал очнувшийся Шагельдыев. — Этак можно… действительно голову потерять.

Он дал задний ход, выехал на дорогу и повернул обратно, в Нурану, стараясь сосредоточиться только на дороге. Но прежние мысли вернулись снова. «Раздергался я, как психопат какой, — думал он. — Оскорбил Джамал, накричал на нее. А за что? В конце концов подозрения остаются только подозрениями, никаких фактов мне неизвестно. Мало ли какие причины могли изменить отношение жены ко мне? Может быть, она в десять раз переживает больше меня, может быть, ей помощь нужна, а не подозрения и претензии? Если хорошенько подумать, то ничего непоправимого не произошло. Сейчас вернусь, подойду к ней и скажу: «Милая, мы с тобой играем в прятки, как маленькие дети, а переживаем, как взрослые. Мы с тобой честные люди, и давай поговорим честно и открыто, без всяких намеков и недомолвок. Может быть, все наши переживания не стоят выеденного яйца? А если что-то случилось, может быть, это вполне можно исправить? Когда не обращают внимания на маленькую ржавчину, она может превратиться в раковину и всерьез нарушить прочность металла. Не следует допускать этого в наших отношениях, ведь мы же любим друг друга».

От этих размышлений Шагельдыев повеселел, но сразу же нахмурился и подумал, что вряд ли Джамал волнуется за него так же, как он — за нее. Почему молчит? Почему не отвечает на прямо поставленные вопросы? Знает ведь, что сейчас особенно важно для меня спокойствие, важно ее хорошее отношение. Скоро старт ракетоплана. Как бы там я ни крепился, какая бы интересная работа ни ждала на Луне, а покидать Землю все равно и страшно и тоскливо. Неужели она не понимает этого? Неужели у нее ни разу не дрогнет сердце при мысли, что я улетаю в космос? Провожать-то хоть придет? Хотя не прийти она не может, она обязана быть на прощальном митинге как официальное лицо, как председатель горисполкома. А могла быть просто как жена начальника экспедиции. Могла быть просто как Джамал… Нет, не поеду домой. Лучше к Евгению Петровичу заверну.

Стрельников встретил Шагельдыева с распростертыми объятиями.

— А я вам, батенька, раза четыре звонил, не меньше. Никто не ответил.

— По делу?

— Можно сказать, что без… Просто как-то скучновато стало, вспомнил, что вы обещали навестить мою семью на досуге, вот и позвонил. Думаю, послушаем вместе радио из Москвы — соскучился я по ней крепко, — потолкуем о своих мелких страстишках, по рюмочке коньяку выпьем. Не против?

— Я почти за тем же к вам и приехал, — грустно улыбнулся Шагельдыев.

— Тогда все в порядке! Сейчас мы сервируем богатейший стол и будем пировать и наслаждаться музыкой.

Стрельников достал из холодильника инжир, яблоки, шоколад, холодное мясо, поставил чайник на газовую плиту.

— Может, вам побольше сосуд? — спросил он, расставляя на столе крошечные ликерные рюмки.

— Не надо, — сказал Шагельдыев, — я ведь не особенный любитель напитков.

— У меня, батенька, выдержанный армянский коньяк! — подмигнул Евгений Петрович. — Я знаю ваше убийственное равнодушие к спиртному и специально для вас расстарался. Это — божественный нектар, его младенец пить может и облизываться.

— Что ж, давайте попробуем ваш нектар, — согласился Шагельдыев. — Сегодня я, кажется, готов пить самую элементарную водку.

— А что вы думаете! — сказал Стрельников. — Элементарная… имеет свои неоспоримые преимущества. Как, впрочем, и недостатки, — добавил он.

Некоторое время разговор не клеился. Шагельдыев послушно глотал коньяк, подливаемый Евгением Петровичем, морщился от непривычного ощущения и вяло отвечал на вопросы академика. Однако постепенно хмель брал свое: в желудке потеплело, приятная истома разлилась по телу, которое, казалось, начинает терять свой вес.

Из Большого театра транслировали «Евгения Онегина». Ленский пел свою грустную арию — жалобу. Стрельников подошел к приемнику и прибавил громкость. Шагельдыев смотрел на него и как-то неосознанно доброжелательно завидовал ему: вот человек, который прожил большую и счастливую жизнь. Имя Стрельникова известно чуть ли не во всех странах мира, его бесчисленные труды изданы на десятках языков. У него взрослый женатый сын и замужняя дочь, которые, по рассказам академика, живут очень хорошо. Интересно, испытывает он когда-нибудь недовольство жизнью?

— Хорошо поет, бродяга, — проникновенно сказал Евгений Петрович. — Когда-то и я собирался оперным светилом стать, да, к счастью, не приняли. Ишь… вытягивает!

— Да… — сказал Шагельдыев. — «Паду ли я, стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она…» Не хотите еще по рюмочке?

Они чокнулись, выпили. Сейчас неприятного ощущения не было, коньяк даже нравился Шагельдыеву. Голова немного кружилась. Было чуточку грустно, но без обычной, давящей тяжести.

Похрустывая семечками инжира, Стрельников сказал:

— Вся прелесть водки в том, что ее соленым огурцом закусывать можно, а не этими деликатесами… Между прочим, вы не обидитесь, если я вам один вопрос задам, так сказать, деликатного свойства?

— Не обижусь, Евгений Петрович, — сказал Шагельдыев. — Я вас очень уважаю. Люблю. И готов выслушать любой ваш вопрос.

— Что ж, спасибо на добром слове, — пробормотал Стрельников. — Хотя любить такого ворчуна — дело весьма неблагодарное. Скажите мне откровенно, Нурягды Рахманович, что у вас произошло в семье? Одно время, глядя на вас с Джамал Дурдыевной, я просто радовался: чудо, а не пара. И разговоры сторонние подслушивал: многие вам завидовали. Сглазили, что ли? Вы ходите как в воду опущенный. Джамал Дурдыевна тем паче. А ведь наверняка размолвка какая-нибудь пустяковая произошла! Мне порой, честное слово, хотелось просто взять вас за шивороты, как неразумных шалунов, прижать друг к другу носами и спросить: «А ну, выкладывайте, что вы там натворили и чего дуетесь один на другого, как мышь на крупу?»

Шагельдыев промолчал, рассматривая на свет янтарную искрящуюся жидкость в своей рюмке. Она мелко-мелко дрожала, и бесчисленные электрические лампочки вспыхивали и гасли в ее глубине.

— Если я по своей стариковской неделикатности влез к вам в «святая святых», то прошу извинить. Можете не отвечать. Но, право, обидно на вас смотреть и хотелось бы чем-либо помочь.

Дружеский, искренний тон академика и выпитый коньяк располагали к откровенности, и Шагельдыев чистосердечно, припоминая малейшие детали, рассказал Стрельникову обо всем, что он видел, передумал и перечувствовал за эти дни.

Евгений Петрович слушал, не перебивая. На лбу Шагельдыева выступили маленькие капельки пота. «Жарко, — подумал Стрельников, — надо бы вентилятор включить». Но не тронулся с места, постепенно все более и более проникаясь вниманием к рассказу собеседника.

Шагельдыев замолчал, одним глотком выпил коньяк, провел ладонью по лбу и похлопал себя по карманам.

— Возьмите полотенце, — сказал Стрельников. — Сейчас я окошко открою.

— Вот и все! — Шагельдыев отер лицо и слабо улыбнулся. — Я рассказал вам все, что знал… Может быть, в чем-то виноват и я, но хуже всего, что я этой вины не чувствую и не подозреваю даже, где ее искать.

— Что вам сказать? — задумчиво произнес академик. — Положение представляется более серьезным, нежели я ожидал.

— Вы так думаете?

— Конечно, я могу ошибиться, но… Если уж пошло на откровенность, как у вас отношения с тещей?

— Хорошие отношения. Она относится ко мне, как к родному сыну. Недавно теплое белье сшила, — Шагельдыев опять улыбнулся, — говорит, на Луне, мол, холодно, чтобы не замерз… А вот жена о таких «мелочах» вообще не думает. Нет, Евгений Петрович, теща у меня очень хорошая, ничего дурного о ней сказать не могу. Довольно регулярно пишет мне. Причем, на институтский адрес. Видимо, догадывается о наших разногласиях, хотя я ей и не жаловался.

— М-да… Французы в аналогичных случаях говорят: ищите женщину. Предположим, что не всегда эта поговорка права. Тогда что? Между прочим, Нурягды Рахманович, вы хорошо знаете своего завхоза?

Шагельдыев недоуменно посмотрел на академика и вдруг нахмурился, словно осененный внезапной догадкой.

— Вы только, аллаха ради, не подумайте, что я на что-либо намекаю. Вы постарайтесь спокойно, как говорили древние латиняне, «без гнева и пристрастия» подумать об этом, а я пока заварю чай.

«В самом деле, откуда появился этот человек? — размышлял Шагельдыев. — Как он пришел в институт? Его порекомендовала Джамал. Кажется, именно с этого времени и начались черные дни в их семье… Она подала обед и сказала: «Есть один безработный человек. Не смог бы ты его взять в институт на какую-нибудь хозяйственную должность?» И покраснела. Почему она покраснела? Тогда он подумал, что ее просто смущает просьба, она никогда раньше не обращалась к нему с подобными просьбами. За чаем она повторила свои слова и снова смутилась. Кажется, она даже расхваливала на все лады молодого безработного человека. Почему же он, Шагельдыев, не обратил на это внимания?

Он любил жену, он безгранично доверял ей. И вот результат доверия! Надо было сразу потребовать откровенного признания, сразу поставить вопрос ребром. Черт возьми, ведь он ходил как бы с завязанными глазами! Все время этот Искандеров был у нее на языке! Как только переехали в Нурану, она сразу же попросила, чтобы он похлопотал о квартире Искандерову где-нибудь на окраине города. Занятый делами он тогда отмахнулся от ее просьбы. Потом она написала записку, чтобы он принял на место бедняжки Гуллер жену Искандерова.

Все время — Искандеров!

Шагельдыев обвел глазами комнату с чувством просыпающегося человека, когда рядом с обрывками сновидений начинают все яснее и яснее проступать очертания реальных предметов. Итак, Искандеров. Но почему, имея такую красивую жену, он может заглядываться на Джамал? Зачем ему Джамал, если Маргарет и моложе и интереснее ее? А впрочем, мало ли морально расхлябанных людей? Одним из них вполне может оказаться и Искандеров.

— Я имел в виду не это, — сказал Стрельников, выслушав горячие и не очень внятные предположения Шагельдыева. — Нет, не в том дело, что этого не может, вообще быть! Случается всякое. Однако, по-моему, здесь нечто иное, чем простая любовная связь.

— Что может быть иное? — презрительно сказал Шагельдыев. — Я понимаю, что вы хотите меня успокоить, только это — напрасно. Я совсем не волнуюсь. Я даже рад, что все наконец встало на свои места.

— Нет, Нурягды Рахманович, еще не встало! Джамал Дурдыевну я знаю мало, чтобы ручаться за ее безупречную верность вам. Но знаю достаточно для того, чтобы заявить с полной ответственностью: она никогда не полюбит дурного человека. А ваш завхоз — человек дурной, темный человек, с двойным, как говорят, дном. Здесь уж извольте поверить моему многолетнему опыту и наблюдательности.

— Как это понимать? В каком смысле «темный человек»?

— Ну, со скользким прошлым, что ли.

— Постойте-постойте, он ведь как-то доказывал, что выгоднее иметь на руках крупную сумму денег! Это — когда у нас затруднения со строительными материалами были.

— Берите чай, — сказал Стрельников. — Печенье достать?

— Вы не ответила на мой вопрос.

— А разве я следователь, чтобы отвечать на подобные вопросы? По-моему, не жулик. То есть жулик, но несколько иной категории.

— Аферист? Шпион?

— Может быть.

— Почему же вы мне раньше ничего не говорили? — с упреком сказал Шагельдыев. — Я бы немедленно сообщил в соответствующую организацию, чтобы его проверили.

Стрельников заметно смутился.

— Как-то к разговору не приходилось… Да потом у вас и без этого забот хватало.

— А если в самом деле что-либо серьезное. Если бы какое несчастье на строительстве произошло по вине этого проходимца Искандерова, тогда с кого спрос?

— Не торопитесь вешать ярлыки, Нурягды Рахманович… А что касается строительства, то, думаю, не только мы с вами отвечаем за его безопасность. Есть для этого специальные люди… Давайте-ка, батенька, я вам свежего чайку плесну, ваш уже совсем остыл.

В соседней комнате резко прозвучал телефонный звонок.

— Кто это бессонницей страдает? — удивился Стрельников, взглянув на часы. — Уже за двенадцать перевалило.

— Со строительства, вероятно, — сказал Шагельдыев. — Там ведь круглые сутки работа не прекращается. Может, снова какая-нибудь заковыка, вроде прошлой неисправности с дверьми ракетоплана? Так ведь… до сих пор не ясна причина.

Телефон звонил долго и требовательно. Стрельников пожал плечами и пошел в соседнюю комнату, прикрыв за собой дверь. Шагельдыеву не слышно было, что говорит академик, стрельниковский басок рокотал отрывисто и глухо. Конечно, со строительства, подумал Шагельдыев. Что у них опять случилось? Три дня назад все было нормально…

— Такое дело, Нурягды Рахманович… — сказал вошедший Стрельников. — Блюстители нашего спокойствия звонили.

— Что им надо от вас?

— От нас, — поправил академик. — Нас с вами «вызывают.

— Обоих?

— Да. Просили вас разыскать. Я сказал, что вы — у меня.

— Прямо сейчас вызывают?

— Прямо сейчас. Нас ждут.

— Странно!..

Маргарет не забывает о делах и в постели. Будни Джамал и ее раздумья. Амандурды овладевает мастерством водителя. «Мой милый, я люблю тебя».

Ханмамедов проснулся поздно, если считать время по жизни обычного человека. Но у капитана было особое положение: проснуться в пять часов дня для него было еще рано.

Он поставил чай, побрился, подшил свежий подворотничок. Захотелось включить приемник, найти танцевальную музыку и пройтись по комнате этаким фертом. «Чего ради я сегодня валяю дурака, — подумал Ханмамедов? — Все время концы с концами не сходятся. Не сходятся? Врешь! Шагельдыев все-таки молодец! Не побоялся прийти и сказать о том, что как раз было недостающим звеном в цепи логических заключений. Честное слово… молодец! Обвиняет во всем себя, чудак. А впрочем, на нем вина тоже немалая. Везет ему, что около него много добрых людей…»

В дверь постучали.

«Кто-то чужой, — подумал Ханмамедов, — свои знают незаметную пуговку звонка. Открыть или не открывать? Вероятно, успех кружит человеку голову». Раньше Ханмамедов не подумал бы об этом — он просто был обязан открыть на любой стук. Сегодня было исключительное положение, сегодня он чувствовал себя победителем, хотелось побыть в одиночестве, чтобы полностью разобраться в принципиальном значении полученных данных. Открывать не хотелось — ни один из предполагаемых посетителей не представлял профессионального интереса.

— Иду!

— Простите, что побеспокоил. — В дверях стоял Искандеров.

Ханмамедов приветливо улыбнулся — он вообще умел приветливо улыбаться, этот молодой капитан с густыми бровями и непослушными завитками волос.

— Входите, сосед! Только что собирался пить чай.

— Я не помешал? Хоть и соседи, но мы редко видимся.

— Соседи из нас неважные, — согласился Ханмамедов. — Больше уважаем работу, чем соседа.

— Что поделаешь… — Искандеров сделал постное лицо и вздохнул. — Без работы тоже жить нельзя. Работа в наше время — источник вдохновения и благополучия человека. Эх уж, эта работа!..

— Работа, сосед, никогда не кончается. Но она не должна заслонять человека. Не будет большого вреда, если мы иногда станем встречаться в свободное время.

— Ваша правда, сосед.

— Чаю налить?

— Налей… Я, между прочим, так зашел, время скоротать.

«Ой, кривишь душой, Искандеров, вот как кривишь! Не просто так зашел ты! Забота тебя гложет. Какая забота? Откуда она? Ты — дурак. А может, умный — кто-то третий за вашими спинами? Или четвертый? Мы разберемся в этом вопросе, мы уже почти разобрались…»

А разве Искандеров знал, откуда у него появилась забота? Ее можно было ожидать, а можно было и не ожидать. Но она пришла. Откуда? Пожалуй, после поездки. Когда он вернулся, ему сказали, что кто-то разыскивал его — по телефону. И ни разу не позвонили Маргарет. Разве это естественно? О любых происшествиях справляются у секретаря руководителя учреждения. Так принято. Почему же ни разу не спросили у нее, тем более, что пропал ее муж? Кто мог так назойливо интересоваться Искандеровым, не назвав себя?

Все это совпало с непонятным, с идиотским требованием Маргарет: поставить вопрос о Шагельдыеве. На черта ей понадобился Шагельдыев? Ее требование усложняло задачу в сто раз! Попробуй, пойми этих женщин. Какой дурак назначает их начальниками и доверяет им серьезное дело? Как будто Шагельдыев — пятилетний мальчик, которого взял за ручку и повел, куда хочешь!.. Все шло как надо, все обещало самый благополучный исход задуманного, и вдруг — на тебе! Понадобился сам Шагельдыев.

Искандеров пытался доказать Маргарет, что ее затея ставит под удар все, что достигнуто немалыми трудами. «Я не понимаю тебя, — сказал он, — если бы это была не ты, я подумал бы, что это враг, и поступил бы соответственно данной инструкции». Маргарет презрительно скривила губы: «Ты поступил бы? Ты? Можешь меня не щекотать, мне и так смешно».

Чтобы не углублять конфликт, который сейчас был особенно нежелателен, но на который почему-то провоцировала Маргарет, Искандеров согласился с ее нелепым требованием. Да и вообще глупо ссориться в постели.

— Ладно, — сказал он, — лишь бы не завалиться под конец… чего я боюсь. Меня что-то последнее время сомнения стали мучить.

Маргарет погладила курчавую поросль волос на его груди.

— Милый мой Микель, последнее время ты стал нервным и суеверным, как старая бабушка. Что тебя смущает? Ну, давай проверим, насколько основательны твои подозрения.

— Как это сделать?

— Предположим, что сегодня день моего рождения.

— Ну, и что?

— Предположим, что мы отмечаем его очень скромно, в кругу самых близких друзей.

— Гозель, что ли, пригласим? Так с нее…

— Ты ничего не понял, Искандеров! Не Гозель, а тех, кто нам нужен. Мы пригласим Шагельдыева и Стрельникова и посмотрим, подозревают они нас или нет.

— А-а-а!.. — протянул Искандеров. — Это просто гениально! Ты — умнейшая женщина на свете!

— Постой! — досадливо сказала Маргарет. — Не тискай меня!

Искандеров закрыл ей рот поцелуем. Она выгнулась, закинула ему руки за шею.

— Знаешь что? — сказал он через несколько минут. — Надо бы еще этого аптекаря пригласить, Ханмамедова.

— Пригласи, — после некоторого молчания согласилась Маргарет.

Этот разговор состоялся утром, а вечером Искандеров зашел к соседу.

— Значит, говорите, со скуки на огонек заглянули?

Искандеров немного помялся.

— Немножко — со скуки, немножко — по делу…

— Рад оказать вам услугу.

— Да это даже не услуга… Понимаете, сегодня день рождения моей жены. Компания у нас очень небольшая. Может быть, посидите у нас вечерок?

Ханмамедов улыбнулся.

— Удобно ли? Среди тесного кружка друзей незнакомый человек — всегда лишний.

— Не обижайте нас, сосед! Какой же вы лишний? И жена обидится, если вы не придете.

— Ну что ж, раз такое дело, то приду. Женщин обижать не надо.

— Вот именно! Тогда — к восьми часам мы вас ждем. Не подведете?

— Не привык, — коротко сказал Ханмамедов. — Профессия не позволяет.

— Да-да, я и забыл, что работник аптеки должен быть точным. Не даром говорят: «Как в аптеке на весах».

— Точно! — весело подтвердил Ханмамедов.

Искандеров успокаивается и добивается нового разрешения на выезд в пески. Различные мысли Маргарет. Она начинает прямую атаку на Шагельдыева.

Вечеринка по поводу вымышленного дня рождения Маргарет прошла успешно. По крайней мере, так казалось Искандерову. Он во все глаза следил за своими гостями, но Шагельдыев, Стрельников и Ханмамедов вели себя так непринужденно, что даже профессор психологии не нашел бы в их поведении ничего предосудительного. Академик поднес Маргарет изящные золотые часики; Шагельдыев — двадцатипятитомное собрание сочинений Льва Толстого, а Ханмамедов — говорящую куклу.

— Мой подарок скромный, — сказал он, смеясь.

Маргарет застеснялась и покраснела, как девочка. Она хорошо поняла намек гостя. Куклу посадили на сервант, и Маргарет в течение вечера несколько раз подходила к ней словно невзначай, трогала холодные глиняные ручки. «Играет! — думал настороженный Ханмамедов. — Артистка!»

Но он ошибался. Маргарет не играла. Много темного, смутного и нехорошего было в жизни этой женщины. Она жила расчетливо и эгоистично, лишь изредка позволяя себе уступить голосу плоти и никогда — голосу сердца. Она совершенно отчетливо видела, куда идет, и твердо знала, что нет таких препятствий, которые остановили бы ее на пути к достижению цели. Долг, совесть, честь, человечность — все это были пустые понятия, ширма, которой иногда можно воспользоваться, но никогда не нужно руководствоваться. Она хотела богатства, славы, неограниченных возможностей в любых, самых невероятных желаниях. Это, в общем, все было достижимо, это было ее конечной целью.

И вот эта безжалостная и порочная женщина в глубине сердца хранила, как самое заветное сокровище, мысль о ребенке. О собственном ребенке. Не о каком-то исключительном, выдающемся, гениальном, не о вундеркинде, совсем нет. Она мечтала о самом обычном, самом заурядном маленьком существе, которое тыкалось бы носиком-пуговкой в ее твердые груди, ловило пухлыми ручонками ее волосы и лепетало что-то непонятное, но страшно дорогое на своем птичьем языке.

Одно время ей казалось, что безразлично, чей это будет ребенок. Важно, чтобы он был. Но последние дни, и особенно тогда, во время вечеринки, она вдруг поняла, что нет, далеко не все равно, кто будет отцом ее ребенка. Им может быть только один-единственный человек. Тот, кому она отдаст не только свое тело, испытавшее прикосновение не одного десятка мужских рук. Он должен взять ее сердце, всю ее, без остатка растворить в своем существе, выпить до капли ее душу и стать отцом ее ребенка. Кто будет этим человеком? Кто пробудит любовь в ее равнодушном сердце?

Проводив гостей, она сказала Искандерову:

— Разве я тебе не говорила, что все твои страхи не стоят выеденного яйца? Каких ужасов ты ждал от этих телят? Ты меня знаешь. Если бы хоть что-то было подозрительным, я заметила бы сразу. Теперь ты успокоился?

— Я полностью уверовал в твою мудрость! — горячо воскликнул подвыпивший Искандеров. — К сорока годам ты обязательно станешь президентом. В этом не может быть никаких сомнений.

— Слава богу, что хоть к сорока годам выдал, а не к шестидесяти!.. Надо будет завтра же сообщить, что мы все закончили. Пусть присылают…

— Как же эта особа?

— Джамал, что ли?

— Да.

— Ну, этой мы на прощанье подарочек устроим!

— А деньги — как?

— Плевать мне на ее деньги! Подумаешь: курица захотела орлицей стать! Я ей покажу угрозы?..

— Так ведь можно и деньги взять и…

— Обойдемся и без ее несчастных копеек. Мы с тобой заработали в сто раз больше.

— Ты у меня — президент! Пойди сюда, я тебя поцелую.

Маргарет насмешливо фыркнула:

— Только и знаешь, что лизагься!.. Между прочим, ты не зря ее вспомнил. Она мне не совсем нравится со своей истерической решительностью.

— Думаешь, может помешать?

— Чем черт не шутит, когда бог спит.

— Тогда ее надо куда-либо спровадить из Нураны.

— Не мешало бы. Хотя бы на один день. Даже — на вечер…

Искандеров оживился.

— А что, если я поеду в Карайск и постараюсь напоить ее девчонку табаком? Табак поднимает температуру. Ей сообщат, и она сразу же вылетит туда.

— Глупости! — сказала Маргарет. — При чем тут девчонка? Не надо ее вмешивать во все эти дела.

— Ничего не глупости, — упрямо сказал Искандеров. — Очень верное дело.

— Не вздумай самовольничать! — жестко сказала Маргарет. — Ты уже один раз устроил фокус со старухой, все не терпелось поскорее чертежи достать. Поспешность, мой милый, хороша только при ловле блох. А твоя к чему привела?

— Он же улетел, как я и рассчитывал!

— Ты плохой шахматист, Искандеров. — Маргарет усмехнулась и подошла к трюмо, разглаживая чуть заметную морщинку около носа. — Ты видишь только на один ход вперед. Он-то уехал, а чертежи мы все равно не получили. И не могли получить! Любая победа — результат подготовки к ней. На добрую фею нынче не рассчитывают.

— Я не рассчитываю, — обиделся Искандеров. — Помочь хотел.

— Помочь? — Маргарет зло сверкнула глазами. — А на связь кто пойдет?

— Да-а-а… — Искандеров почесал затылок. — Я про это просто забыл. Как же быть?

— То-то и оно! Оставь мне эту туртушку. Как-нибудь справлюсь. Ты свое делай, оно нынче — глазное.

— Иди сюда! — позвал Искандеров.

В эту ночь Маргарет удивила его неожиданной вспышкой страсти. Но откуда ему было знать, что, обнимая его, она видела перед собой совсем другого человека. Того самого, которого она будет обнимать очень скоро, которому станет шептать нежные слова, сладко замирая от его грубости. Нет, Искандеров, совсем не тебя обжигала в эту ночь Маргарет! Ты для нее — так, случайная капля, упавшая на сухие губы. Разве можно напиться каплей?

Утром, дождавшись, когда Искандеров уйдет на работу, Маргарет тщательно вымылась в ароматной ванне. Благоухая запахом магнолий, тех самых, которые в свое время пожалела разделить с Джамал, она натянула на стройные ноги синеватые нейлоновые чулки и долго стояла перед трюмо, внимательно рассматривая свою обнаженную фигуру. Что ж, все было на месте; все было так, как надо. Не устоишь, Нурягды, сын Рахмана!.. Не устоишь! Перед такой красотой падишахи ниц падали. Ты за мной на край сухой земли пойдешь, побежишь передо мной!

Она надела свое лучшее платье, открытые «лодочки» на высоком каблуке. По привычке стала надевать кольца, но подумала и сняла все, оставив только два.

Зеркало было беспристрастно — оно отражало то, что находилось в плоскости стекла. Маргарет улыбнулась своему отражению, еще раз критически осмотрела себя и пошла на работу.

В общем, «работа» подходила к концу. Было сделано все, что можно сделать. Теперь остался завершающий тур большой игры. Искандеров? Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Искандеров — бутылка, содержимое которой выпито. Бутылку можно оставить пылиться в углу, можно выбросить в мусорное ведро, можно просто разбить. Конечно, он не должен ничего подозревать до самого конца. Средств избавиться от нежелательного человека существует, слава богу, немало.

Несколько сложнее с другим. Хорошо, что у него разладилась семейная жизнь. Молодой, здоровый, сильный человек не может долго жить одиноким, без женщины. «Падающего — толкни!» — говорил один умный человек, и Шагельдыева легко соблазнить. Но здесь нужно другое, не мимолетная связь, а настоящее чувство. Вот его-то и надо возбудить.

Справлюсь, думала Маргарет, не может быть, чтоб не справилась. Правда, первое время он пытался делать вид, что совершенно не интересуется мною, но долго не выдержал. Несколько раз, выходя из его кабинета, я видела в ручное зеркальце, какими голодными глазами он провожает меня. Даже жаль было, что пропадает нерастраченным такое чувство. Однажды я ему сказала: «Берегись оставить что-нибудь на этом перепутье алчности и нужды — ты не вернешься назад, чтобы подобрать утерянное». Он удивленно посмотрел на меня и спросил: «Это — Хайям? Великие люди тоже заблуждались, человек должен жить в первую очередь для других, меньше Всего думая о себе». Тогда я ответила ему словами Льва Толстого: «Берегите себя прежде всего — для себя, тогда и людям много останется». Он сказал: «Вы очень начитаны». «Я не чародей, — сказала я ему фразу из старой сказки, — я только ученик чародея». Тогда он откровенно вздохнул: «Вашему мужу, вероятно, никогда не бывает скучно с вами». И с тех пор стал со мной заметно приветливее. Что ж, Нурягды, сын Рахмана, так и должно быть, я этого хочу!

Разложив на столе свои бумаги, Маргарет поправила волосы перед ручным зеркальцем и стала ждать. Вскоре появился Шагельдыев. Маргарет поздоровалась суше, чем обычно. Пусть он почувствует, что-то не так, пусть внутренне подготовится к предстоящему разговору.

Пройдя к себе, Шагельдыев сел за стол, но мысли невольно возвращались к Маргарет. Чего ради она сегодня так разрядилась, думал он? А вообще — очень интересна, очень…

— Нурягды Рахманович, к вам Искандеров. Можно?

Шагельдыев несколько помедлил, совершенно против воли рассматривая свою красавицу-секретаршу и испытывая внутри какое-то смутное чувство недовольства.

— Пусть зайдет.

Последние дни Искандеров стал ему явно антипатичен. Он старался не показывать это, объясняя свое отношение к завхозу тем ночным разговором в комитете госбезопасности. Но ведь это могла быть и просто ревность? Тем более, что разговор-то остался без последствий, ничего не изменилось ни в институте, ни на строительстве.

Решив несколько хозяйственных вопросов, Искандеров спохватился:

— Чуть было не забыл, Нурягды Рахманович! Дело сейчас осеннее, ветерок часто пошаливает. Пыль, а во временных помещениях, где хранятся ценные детали, щелей полно. Надо бы брезент выписать. А еще лучше — геологические палатки. Они специально для наших условий приспособлены, для песчаных бурь. В них ни одна пылинка не проникнет. А то еще, неровен час, попортит песок какую-либо деталь, в пути корабля авария может случиться.

— Замечание резонное, — согласился Шагельдыев и подосадовал: — Не усмотришь за всем! Ладно, я позвоню Стрельникову, он должен достать.

— Конечно, достанет, — сказал Искандеров. — А может быть, не стоит по пустякам Евгения Петровича беспокоить?

— Какие же это пустяки?!

— Я не так выразился… Я хотел сказать, что у товарища Стрельникова много других дел, а палатки — это уж забота хозяйственников, а не академиков.

— Тоже верно. А вы что предлагаете?

— Можно было бы у наших геологов попросить.

— А они сами — как?

— Так ведь нам не так уж много палаток требуется. В крайнем случае, на ихней базе взять взаимообразно.

— Совсем недавно брали, — сказал Шагельдыев. — Неудобно.

— Как хотите. А то я мог бы быстренько съездить…

У Шагельдыева внезапно пробудилось подозрение. Это ведь прошлый раз, когда ездил за палатками, заблудился Искандеров. Об этом именно случае упоминал густобровый капитан из госбезопасности. И вот опять Искандеров напрашивается на поездку. Ни в коем случае нельзя его отпускать!

— Не надо, — сказал он. — Я сам распоряжусь…

И тут же подумал, что поступает неправильно. Нужно сначала посоветоваться с этим капитаном, Ханмамедовым. Может быть их, наоборот, устраивает поездка Искандерова?

— А когда вы сможете поехать?

— Когда скажете, тогда и поеду, — равнодушно ответил Искандеров.

— Хорошо. Я вам скажу попозже.

Когда Шагельдыев возвратился в институт, его поначалу изумили необычная тишина и безлюдье.

— По домам пошли, Нурягды-ага, — пояснил старик-вахтер. — Уже скоро семь часов вечера. — И добавил. — А секиртар сидит… Гулю-джан жалко…

Это был тот самый вахтер, в дежурство которого змея укусила Гуллер. Он упорно не хотел признавать за Маргарет право быть секретарем Шагельдыева и упорно коверкал слово «секретарь», хотя хорошо знал его правильное произношение.

— Что ты сказал, отец? — спросил Шагельдыев. — Какой секретарь? Зачем сидит?

— Ай, не знаю зачем! — махнул рукой вахтер. — Сидит и сидит. В зеркало на себя любуется. Детей нет, муж бегает — почему не сидеть?

Шагельдыев торопливо прошел к себе. В приемной сидела Маргарет и что-то писала.

— Вы почему так долго задержались? — спросил он.

— Работа была, Нурягды Рахманович. И потом не следует секретарю уходить, не получив от начальника распоряжений на следующий день.

— Ну, это уж вы напрасно, — не очень искренне сказал Шагельдыев. Он был совершенно неискушен в женских хитростях, но понимал, что Маргарет задержала совсем не работа, она осталась из-за него.

— Зайдите ко мне, — сказал он, открывая дверь кабинета.

Она вошла и остановилась у порога.

— Присаживайтесь.

Она села, положив перед собой бумагу и карандаш.

— Что вы собираетесь записывать? — засмеялся он.

— То, что вы скажете.

— А если я ничего не скажу?

Маргарет улыбнулась краешком губ.

— Я это и запишу.

— Немного же у вас получится записей!

— Это уж как получится, — сказала она.

В кабинете заметно потемнело. Свет не был включен, и отсвет уличного фонаря, отражаясь в глазах женщины, будил в Шагельдыеве какие-то неосознанные и смутные чувства. Они копошились, словно слепые котята на мягкой подстилке на дне корзины, мягко тыкались во все стороны влажными мордочками, и вдруг один закричал истошным криком… Шагельдыеву мучительно захотелось почувствовать тепло женских объятий. А они были рядом.

Он быстро встал, шагнул к выключателю. Мягкий свет залил кабинет, все встало на свои места. Шагельдыев облегченно вздохнул. Нужно ли его строго судить за минутную слабость? В конце концов он не только директор института, он еще и просто человек, со всеми человеческими потребностями и слабостями.

Не глядя на него, Маргарет сказала:

— Скучно мне, Нурягды Рахманович.

— Но у вас же — работа, семья! Как можно скучать с таким мужем?

— Томас Манн сказал, что любви достоин лишь алчущий, но не пресыщенный.

— А вы сами что скажете?

— Что я могу сказать… Мне просто скучно.

— Не знаю, чем помочь вашей скуке.

— Да, — сказала Маргарет, толкая пресс-папье и следя за его затухающими качаниями, — но помочь…

— Видимо, это уже не от меня зависит, — улыбнулся Шагельдыев.

— Почему не от вас? — Маргарет подняла голову. — Вы, например, могли бы посадить меня в свою машину и повезти куда-нибудь в пески. Мне очень хочется побывать ночью в пустыне. Говорят, она хороша ночью.

— За чем же дело стало? — сказал Шагельдыев. — Я могу дать вам машину. Берите своего Искандерова и наслаждайтесь красотами ночи в песках. Там в самом деле очень хорошо.

— Искандеров слишком прозаичен для таких поездок, — сказала Маргарет. — Он напьется коньяку, будет икать, говорить глупости и всё испортит.

— Вот как! — Шагельдыев удивленно приподнял брови. — Не думал, что у вас с мужем такие отношения.

— Уж какие есть. Куда от них денешься…

— А вы, простите, давно замужем?

— Года еще нет.

— Быстро же вы разочаровались в семейной жизни!

— Почему — в жизни? Разочароваться в человеке — не значит разочароваться в жизни… Ну, так как же? Не хотите меня покатать по пескам?

Шагельдыев замялся.

— Вам бы лучше помоложе кого-нибудь в попутчики взять. Я тем более человек постоянно занятый…

— Это не помеха! — скептически усмехнулась Маргарет и будто ненароком одернула на колене подвернувшееся платье. В этом был свой расчет: Шагельдыев невольно обратил внимание на ее жест. — Это не помеха, — повторила она. — Горький говорил, что человек любит быть благородным в свободное от непосредственных обязанностей время. Вот и проявите свое благородство. На сегодня ведь вы уже закончили все свои занятия?

«А она в самом деле умна, эта чертова баба, — с удовольствием подумал Шагельдыев. — Зря болтают, что красивая женщина обязательно пуста внутри. Об этой такого не скажешь! Может, действительно как-нибудь покружить ее по пескам? Что в этом зазорного? Поехали — и вернулись. Я и сам с удовольствием подышу воздухом барханов, послушаю голоса ночи. Скоро старт ракетоплана. Как пройдет рейс, никто не знает. Может быть даже не придется вернуться на Землю… А жаль, если не придется. Вероятно, не только мертвая старушка — Луна, но и самая распрекраснейшая планета из всех существующих планет не сможет заменить человеку родную Землю. Да что уж говорить о Земле, если человека неудержимо тянет на места его предков! Нет, конечно, мы вернемся обратно… Да, но Маргарет… Что же с ней делать?»

— Знаете, — сказал он, — вы меня убедили, что я не очень чуткий начальник. Один раз вы сказали об этом, когда я зашел к вам домой. Второй раз — сегодня. Придется исправляться, чтобы поднять свой авторитет в ваших глазах. Так и быть: поедем с вами в пустыню.

— Знаете что, Нурягды Рахманович? — Маргарет посмотрела на часы и на минуту задумалась. — Вы, вероятно, еще ничего не кушали?

— Признаться, да, — сказал Шагельдыев, вспомнив, что он даже не завтракал, и внезапно почувствовал голод.

— Если вы не возражаете, я составлю вам компанию в ближайший… в ближайшую столовую.

— Зачем же в столовую? — неожиданно для себя сказал Шагельдыев. — Пойдемте уж в ресторан.

— Неудобно как-то, — сказала Маргарет. — Увидят нас с вами — разговоры могут пойти.

— Боитесь, что муж приревнует?

— Я о вас думаю, Нурягды Рахманович, не о себе.

— А разве своей репутацией вы не дорожите? Вдруг муж подумает что-нибудь?

— Искандеров не подумает, — грустно улыбнулась Маргарет. — Он почти каждый вечер на стороне развлекается и отчета мне не дает.

«Может быть, этот проходимец Искандеров занимается своими темными махинациями без ведома жены? — подумал Шагельдыев, вспомнив снова разговор с Ханмамедовым. — Конечно, так оно и есть. Она ничего не знает о его делишках. Такая милая и умная женщина никогда не станет заниматься подозрительными делами… Черт возьми, за этими делами я так и не позвонил в Комитет! Чего они там копаются? Надо бы как следует проверить этого типа, может, действительно шпион какой-нибудь. Завтра же утром позвоню и потребую, чтобы проверили. В конце концов он — мой работник и мне придется отвечать за него. Если будут тянуть — сам проверю!»

— Что же вы молчите, Нурягды Рахманович? Или боитесь, что Джамал Дурдыевна…

Если до этого Шагельдыев еще сомневался, то последние слова Маргарет оказались решающими.

— Пойдемте! — твердо сказал он. — Я в самом деле хочу есть.

— Решительность — достоинство мужчины, — сказала Маргарет, вставая. — Ну, а как в смысле поездки в пески, товарищ рыцарь?

— Поедем! — сказал Шагельдыев. — Завтра же поедем!

— А если сегодня? — Маргарет бросила на него быстрый взгляд и снова посмотрела на часы. — Если поехать сразу же после ужина?

— Поедем.

— Вы прогрессируете прямо на глазах! — засмеялась Маргарет. — Турецкий боб барона Мюнхаузена рос с меньшей скоростью, чем вы прогрессируете!

Джамал принимает решение. Разговор с Байрамовым. Тайна Джамал раскрыта. Байрамов вызывает Ханмамедова. Санкция на арест опоздала.

Вечерний самолет отправлялся в восемь и девять… Джамал решила лететь первым рейсом. Домой возвращаться не было смысла, поэтому она после работы осталась в горисполкоме, слава богу, что дел было не занимать.

Однако, если днем ее отвлекали от посторонних мыслей многочисленные посетители, то сейчас отвлекать было некому, и она задумалась, глядя в разложенные на столе бумаги. Мать, конечно, с ног собьется, но деньги достать поможет. Но взамен обязательно потребует самых подробных объяснений. Зачем дочери понадобилась такая огромная сумма. Можно, конечно, что-либо сочинить по этому поводу, но противно все время лгать, да и мама сразу поймет неискренность, опять начнет упрекать и взывать к совести. Все это придется вытерпеть. Что остается делать? Если есть хоть малейшая надежда, что все обойдется благополучно, она связана с тем, сумеет ли Джамал достать три тысячи рублей или не сумеет. Тем более, что она и так не уложилась в указанный ей срок. А если не сумеет достать?

Джамал заметила, что в комнате душно. Она включила вентилятор и подумала: бедный Нурягды, что будет с ним, когда положат на стол явное доказательство измены его жены? Она живо представила себе этот момент и содрогнулась от омерзительного ужаса. Нет, во что бы то ни стало надо достать эти несчастные деньги!.. А что если попросить Мурада Амановича? Он очень тактичный человек и никогда не станет расспрашивать, зачем ей три тысячи. А может быть, рассказать ему все, как есть, и попросить припугнуть Искандерова? Вот он вызывает Искандерова к себе и строго приказывает ему прекратить шантаж и немедленно принести все, что он имеет. Искандеров покорно уходит и через десять минут возвращается: «Пожалуйста, Мурад Аманович!» Тот смотрит, и на лице его появляется презрительная улыбка… Нет-нет, все, что угодно, только не это! Надо просто попросить у него денег.

Забыв, что уже вечер, Джамал набрала номер телефона секретаря горкома. Надо бы домой ему позвонить, сразу же спохватилась она, но неожиданно в трубке прозвучал усталый голос:

— Байрамов слушает.

— Здравствуйте, Мурад Аманович! — обрадовалась Джамал. — Извините, что так поздно беспокою.

— А-а-а, это ты, городской голова! — оживился Байрамов. — Ничего, ничего, ты меня не так уж часто беспокоишь. Как жизнь? Здоровье? Как дочка поживает?

— Спасибо, Мурад Аманович, все в порядке… А как вы поживаете?

— Регулярно! — пошутил Байрамов. — Мне иначе не положено… Чем порадуешь? А вообще, слушай-ка, Джамал Дурдыевна, давай заезжай ко мне, если время есть, поговорим о городских делах немного.

«Это просто судьба, — подумала Джамал, — что он сам предложил приехать. Он обязательно даст мне деньги».

Байрамов встретил ее в дверях своего кабинета. И сразу же заговорил о необходимости организовать постоянно действующие культбригады на время хлопкоуборочной.

— У них, в совхозах, своих артистов — хоть отбавляй, — сказала Джамал.

— Ничего, — сказал Байрамов, — маслом кашу не испортишь. У них — свои, у нас — свои, а вместе — здорово получится.

Они поговорили о нуждах строящегося химического завода, о предстоящем старте космического корабля. Джамал посмотрела на часы.

— Торопитесь?

— Я в восемь часов вылетаю в Карайск, — сказала она.

Она сама не поняла, почему так сказала, но в ту же минуту ей стало ясно, что денег она у Байрамова не попросит и рассказывать ему ничего не будет — решимости все-таки не хватило.

— Дочку повидать захотела? — спросил он.

— И дочку… и вообще дело есть, — сказала Джамал.

— Важное дело?

— Очень важное.

— А может быть, его здесь можно сделать, в Нуране?

Он произнес это как-то полуутвердительно. Глаза его из-под кустистых бровей смотрели дружелюбно, но твердо. Джамал испугалась:

— Нет-нет, Мурад Аманович, мне обязательно надо ехать. Я уже предупредила маму и вообще…

Джамал внутренне вся подобралась. Сказать или не сказать?

— Я ничего не скрываю, Мурад Аманович.

— Скрываешь. По глазам вижу, что скрываешь.

— Что же это, позвольте спросить? — Джамал попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, натянутой.

— Это уж тебе лучше знать.

— Честное слово…

— Стоп! Не надо разбрасываться честными словами… Я уже давно хотел поговорить с вами обоими. Что у вас произошло в семье? Почему как чужие живете?

— Ничего не произошло. Все нормально.

— Не хочешь? Хорошо! Сейчас я позвоню Шагель-дыеву и спрошу у него.

Джамал встрепенулась.

— Не надо, Мурад Аманович! Не трогайте Нурягды, он ни в чем не виноват.

— Значит, ты виновата?

Вся похолодев, словно в предчувствии падения с высоты, Джамал сказала:

— Помогите мне, Мурад Аманович! Дайте мне в долг три тысячи рублей… Я вам их скоро верну… Они мне сейчас страшно необходимы. Я не знаю, к кому же мне, кроме вас, обратиться за помощью. Помогите…

«Глупая девчонка, — с жалостью и досадой подумал Байрамов, — я тебе помогу, конечно, помогу, но не так, как ты просишь. Ох, до чего же ты глупая девчонка! Запуталась в паутине, как легкомысленная муха, и боишься дернуться посильнее, чтобы освободиться!».

— Зачем тебе три тысячи? — спросил он.

— Мне очень нужно… Это… это — вопрос моей чести.

— Вот даже как!

— Поверьте, что именно так! Я к вам обращаюсь не как к секретарю горкома, а как к близкому другу. Я вам доверила то, чего никому не могла доверить!

— Спасибо на добром слове, — серьезно сказал Байрамов, — но только ты мне пока еще ничего не доверила. Деньги я тебе могу дать. Как друг. Но могу я поинтересоваться, зачем тебе понадобилось столько денег? Нурягды Рахмановин знает о твоем затруднительном положении?

— Нельзя ему об этом знать! — вырвалось у Джамал. Она прикусила губу, но было уже поздно.

— Так! — сказал Байрамов. — Нельзя, значит? Ну, а мне — можно. Или — как другу, или — как секретарю горкома. Собирайся с духом и рассказывай, как далеко зашло у тебя дело, насколько сильно ты запуталась во всей этой истории.

— Вы все знаете?! — ахнула Джамал.

— Положим, я совсем ничего не знаю. Рассказывай с самого начала, со всеми подробностями и мелочами. Да не плачь ты! Ох, уж эти мне женщины!

— Я не плачу, — сказала Джамал, силясь сдержать слезы. — Я не пла… не пла… — И она разрыдалась, упав головой на стол.

Бормоча что-то не слишком лестное для всей женской половины рода человеческого, Байрамов налил стакан воды. Постукивая зубами о стекло и захлебываясь, Джамал напилась. Через несколько минут она уже вытирала глаза, виновато улыбаясь и шмыгая носом.

— Успокоилась? — сказал Байрамов. — Эх ты, городской голова!

— Сейчас, Мурад Аманович… Одну минутку…

— Ну-ну!..

Казалось, этой вспышкой слез выплеснулась вся горечь последних месяцев, все мучительные раздумья, постыдная раздвоенность жизни, холодная тоска одиночества и беспомощности. Выплеснулись и сомнения и нерешительность.

Джамал вздохнула, поправила волосы. Словно вспомнив что-то, подошла к двери, отпустила фиксатор накладного замка. Латунный язычок замка сухо чмокнул-«Как курок револьвера», — почему-то подумал Байрамов, следя глазами за Джамал.

Она снова отпила из стакана, села на диван, открыто глянула в глаза Байрамова. Все балансировало сейчас на самом краю обрыва. Один малюсенький толчок — и ухнет вниз лавина. Погребет ли под собой или стороной пролетит?

— Мурад Аманович, я расскажу все. Только прошу вас: не забывайте, что я все-таки женщина!

Байрамов молча кивнул, раскуривая короткую трубку. Поплыл пряный дымок, и Джамал начала свою трудную исповедь.

Искандеров едет в пески. Тени прошлого. Раздумья и сомнения. Неожиданно решается участь Маргарет. Рацию кто-то трогал. Самолет вылетает в указанный квадрат.

Искандеров ехал бездорожьем прямо на север. Специальные скаты, предусмотрительно поставленные им на машину, позволяли «Волге» легко идти по сыпучим пескам.

Ночь была темной. Только подъехав совсем вплотную, можно было разглядеть: такыр перед тобой или искусственный водоем — как, в который чабаны собирают дождевую воду.

Искандеров поддался искушению и сел на верхушке бархана. Ему вдруг расхотелось ехать куда бы то ни было. Он почувствовал себя маленьким и жалким и даже непроизвольно всхлипнул. Показалось, что стоит только спуститься с бархана, сесть в машину — и сразу же она превратится в жесткую скамью, а на месте лобового стекла появятся беспощадные лица судей. Прерванный процесс продолжается. «Встаньте, преступник Искандеров, и отвечайте на вопросы!» А что он может ответить? Что он совсем не Искандеров? Что не по своей, а по чужой воле он очутился в этой стране? Но это они знают и сами. Попробовать разжалобить тем, что для жизни нужны деньги, а честным путем заработать много денег невероятно трудно? Они этого не поймут да и не поверят, что у него нет денег. Они, вероятно, думают, что дедовское наследство неистощимо! Черта с два! Еще любезный папаша промотал его до последней копейки!

Искандеров видел отца робким, сладеньким, угодливым, склонившимся в раболепном поклоне перед сухощавым человеком, у которого были неестественно красные губы и цепкие, пронзительные глаза ястреба. Этот человек надолго стал начальником Искандерова. Но он был совсем не плохой начальник. Иногда он отпускал Искандерова в город на несколько дней, вручив ему изрядную сумму денег. Возвращался Искандеров, конечно, без денег, с больной Головой, опустошенный до предела.

Иногда человек с глазами ястреба давал распоряжение, и большой спортивный зал школы превращался в пиршественный зал, появлялось вино, музыка, веселые податливые женщины. Это было не часто, но было.

С ним не очень церемонились. Однажды его вызвали к начальнику. У того сидели несколько незнакомых.

— Вот этот, — сказал начальник, небрежным движением сигары указав на вошедшего Искандерова.

— А не провалит дело? — спросил один из джентльменов:

— Мы ему начальника умного дадим, — сказал человек с ястребиными глазами. — Для своей роли он вполне подойдет, а там…

Нежно улыбаясь и кланяясь, Искандеров вышел из кабинета.

Вскоре ему приказали готовиться. Он получил самые детальные указания, из которых первым было попасть в Ригу, найти женщину по имени Маргарет Искандерова и выполнять все ее распоряжения. Это возмутило его до глубины души, возмутило в первый раз за все время пребывания в шпионской школе. Он сносил все, любые насмешки и пренебрежение, но отдать его под начало женщине — этого не снес бы ни один уважающий себя мусульманин!

Однако Искандеров снес. Что ему оставалось делать? Папаша к этому времени погорел окончательно со своей коммерцией и, прихватив вклады компаньонов, скрылся в неизвестном направлении. Для жизни средств не было, работать Искандеров не умел и не испытывал к этому особого желания. Пожалуй, было даже удачно, что его отправляют, потому что компаньоны отца очень просто могли притянуть к суду его вместо сбежавшего папаши.

Кто такая Маргарет Искандерова? Он не знал и не узнал до сих пор. Памятуя, что сказал ему человек с ястребиными глазами не для сведения Маргарет, он пытался разыграть из себя начальника; она посмеивалась. Но однажды он не выполнил ее приказания. Она крепко, не по-женски, совсем не по-женски, ударила его по лицу и сухо предупредила, что в следующий раз она его просто-напросто пристрелит.

Сейчас, сидя на бархане, он вспомнил твердый, словно из дерева, кулак Маргарет, потрогал свои скулы и Неожиданно почувствовал злость. Исчадье тьмы! Помесь шакала с черепахой! Кто дал ей право? Что из того, что она пустила его в свою кровать?! Блудливая, развратная девка! Черт ее знает, сколько она пускала до него и скольких будет еще пускать! И, пожалуй, кому-нибудь из этих, из новых, расскажет, как она избивала Мухаммеда Искандерова. Это может дойти до родственников, до мусульман. Куда потом девать глаза?

Тоже — начальник! А почему он, собственно, должен делиться с ней наградой? Что она сделала для того, чтобы выполнить задание? Все делал он, она только приказывала, а приказывать и дурак сумеет. Ты попробуй выполни!

Искандеров увидел мрачную, обитую красной кожей комнату. О ней в школе ходили слухи, что будто бы в самом деле она обтянута кожей «красных», которых немцы уморили в Майданеке, Освенциме, Бухенвальде и других лагерях смерти. Насколько это соответствует истине, Искандеров не знал, возможно, это было просто плодом остроумия местных шутников, но ему было всерьез жутковато в этой мрачной комнате. Настолько жутковато, что он с трудом понимал, что ему говорят сидящие за столом и в креслах люди. «Это очень ответственное задание и вы должны его выполнить при всех условиях. Вам оказано большое доверие и честь, да, именно честь, сделать этот подвиг. Когда вы выполните задание и вернетесь назад, вы до конца своей жизни будете обеспеченным и счастливым человеком. Вы получите столько денег, сколько вам и во сне не снилось, но если вы попадетесь или смалодушничаете, на нашу снисходительность не рассчитывайте».

«Я рисковал, — подумал Искандеров, — я не малодушничал. Я сделал все, чтобы выполнить приказание и выполнил его. А она? Что сделала она? Почему я должен делиться с ней своими деньгами? Слишком жирно для нее будет столько за те ночи, которые я провел в ее постели. Нет, Маргарет-ханум, этот номер вам не пройдет! Вы слышите? Не пройдет! Вы отсиживались за моей спиной, вы били меня по морде, а теперь собираетесь отхватить солидный куш? Я убью вас, я придушу вас, как котенка, и улечу со всеми документами отсюда один. Я один заслужил право на те деньги! Вы слышите: я один!»

Искандеров судорожно сжал пальцы, словно под ними уже находилась мягкая и непрочная женская шея. В этот момент, будь Маргарет рядом, он не задумался бы привести в исполнение свою угрозу. Он даже пожалел, что ее нет здесь. Но ничего, он решился; он сделает это все равно! Глупее глупого делить пополам то, что принадлежит по праву тебе одному.

Время подходило к одиннадцати. Искандеров сбежал с бархана и сел за руль: надо было поторапливаться. А то, чего доброго, потеряет направление, как прошлый раз, — тогда все пропало.

Но сегодня ему везло. Минут через двадцать на него бесшумно стала надвигаться темная стена саксауловой рощи. Он остановил машину и, посвечивая карманным фонариком, вошел в рощицу. Вот она, та самая яма, в которой спрятана радиостанция.

Искандеров выбросил из ямы саксауловые ветки, немного разгреб песок, коснулся рукой холодного металла рации. Можно даже не вытаскивать ее, подумал он, нашаривая ручки управления. Ручек не было, ощущалась только гладкая металлическая поверхность. Искандеров включил фонарик — рация лежала панелью управления вниз: он же хорошо помнил, что оставлял ее вверх ручками.

В первое мгновение у Искандерова перехватило дыхание и закололо под ложечкой от страха: кто-то здесь был, кто-то трогал рацию! Он погасил фонарик и вскочил, панически вглядываясь в темноту. Ему уже чудилось, что за деревьями саксаула прячутся люди, те самые люди, перед которыми он совсем недавно сидел в своем воображении на скамье подсудимых. Сейчас они бросятся на него, скрутят руки, кинут в машину, как мешок с саманом…

Но вокруг было тихо, ничто не двигалось. Постепенно Искандеров успокоился и снова полез в яму. Может быть, он сам положил рацию вниз панелью и забыл об этом? Нет, она лежала ручками управления вверх, потому что перед тем, как прикрыть ее брезентом, он еще проверил, выключено ли питание?

Может быть, осел песок и рация сама свалилась? Вряд ли, она была хорошо присыпана сверху и забросана ветвями саксаула. Сама она перевернуться не могла. Кто мог ее трогать? Если нашли чабаны, которые бродят со своими овцами по пескам, они не оставили бы ее здесь, а забрали с собой.

Искандеров раздумывал до тех пор, пока не заметил, что минутная стрелка на циферблате часов догоняет часовую. До сеанса оставалось совсем немного времени. Он торопливо растянул штырь антенны, вытащил из кармана маленький блок настройки, похожий формами и размером на электрическую зажигалку «Волги», вставил его в соответствующее гнездо на панели управления «рации. Рация была с фиксированной настройкой, и кроме Искандерова никто не мог держать на ней связь.

Включив питание, Искандеров повертел ручки подстройки и почти сразу же в наушниках раздался внятный и четкий голос корреспондента. Настолько четкий, что Искандеров даже вздрогнул: показалось, что говорящий сидит рядом, в этой же яме.

Закончив передачу, Искандеров поднялся и потер затекшие колени. Рация была больше не нужна. По инструкции, он обязан уничтожить ее. Но он не стал этого делать. Черт с ней, пускай валяется, пусть ее теперь находит кто угодно! Он только вытащил кристалл настройки и, размахнувшись, швырнул его в заросли. Послышался непонятный звук — словно кто-то приглушенно охнул.

Искандеров замер, прислушался. Звук не повторялся. Но вновь нахлынувшая тревога уже не отпускала. Почему-то вспомнился сосед по дому — статный, вежливый, густобровый парень по фамилии Ханмамедов. Сначала он неизвестно почему насторожил Искандерова, который принял его за тайного агента Комитета госбезопасности. Потом выяснилось, что сосед работает в аптеке. Однажды, проходя мимо, Искандеров зашел в эту аптеку и спросил Ханмамедова. Ему ответили, что Ханмамедов ушел на совещание в городской отдел здравоохранения. «Разве он заведующий аптекой?» — поинтересовался Искандеров. Ему сказали, что нет, но временно замещает ушедшего в отпуск заведующего. После этого Искандеров проникся доверием к соседу и даже, когда потребовался яд для Гуллер, вознамерился попросить его у Ханмамедова. Почему-то это предложение категорически отвергла Маргарет и даже обозвала при этом Искандерова безрогим ишаком?..

Двое в пустыне. Маргарет объясняется в любви. Искандеров «ревнует». Шагельдыев начинает понимать, что попал в скверное положение. Ход конем. Операция закончена.

Честно говоря, Шагельдыеву не очень хотелось ехать в пески с Маргарет. Совсем не хотелось ехать. Это была не робость перед женщиной. Хотя он и не был любителем случайного флирта, но тем не менее не относился и к числу тех мужчин, которые способны вздыхать и рисовать в своем воображении самые пикантные картины, а когда дело доходит до решительных действий, оказываются робкими слюнтяями.

Не был он и ханжой. Он честно признавался себе, что ему в общем-то нравится общество Маргарет, что с ней, видимо, интересно не только поговорить, но ехать не хотелось. Была ли это неосознанная верность или жалость к Джамал, была ли просто усталость, усугубляемая некоторой душевной депрессией, было ли чувство тоски перед скорым расставанием с Землей, — этого он не знал и досадовал на себя, что согласился поехать.

Странно, но почти то же самое испытывала и Маргарет. Казалось бы, что все идет как нельзя лучше, все ее замыслы и расчеты исполнялись. Правда, по тем копиям схемы ракетоплана, которые ей удалось сделать, вероятно, невозможно восстановить всю принципиальную схему космолета. Это она понимала, но это ее особенно не огорчало, так как она представляла своим хозяевам одного из конструкторов ракетоплана. Искандеров прошлый раз сообщил по рации о ее предложении и получил абсолютное одобрение. Там, за океаном, понимали, насколько это значимее первоначального варианта. Сначала там именно планировали похищение конструктора, но потом сочли эту версию невыполнимой и решили ограничиться чертежами. Кто же мог предполагать, что похитить чертежи окажется труднее, чем самого конструктора? Конечно, Маргарет не настолько глупа, чтобы выложить им все свои карты. Она скажет как раз наоборот, что похищение человека стоило ей предельного напряжения всех сил и способностей, но пошла она на это исключительно ради того, чтобы наиболее эффективно выполнить задание. Конечно, все может разболтать Искандеров и даже обязательно разболтает со зла, что она предпочла ему Шагельдыева. Но вопрос с Искандеровым уже решен: Искандеров должен либо остаться здесь, либо незаметно исчезнуть по пути. Нет никакого резона оставлять этого недотепу в живых, тем более — делиться с ним вознаграждением за удачное выполнение задания. Деньги нужны ей. Много денег. Ей и Шагельдыеву.

Ей совсем немного лет, но иногда кажется, что она прожила целые столетья — настолько она устала. Она устала ходить оглядываясь, устала жить чужой волей, чужой указкой, устала тосковать по ночам и делить свое ложе со случайными мужчинами. В свое время она просто обманулась. Злость против Советов, отнявших у нее родовое богатство ее предков, романтика борьбы и опасностей, лучезарные перспективы славы, — все это осталось где-то позади, в той решительной и деловитой семнадцатилетней девчонке, которая предложила свои услуги Бюро разведки и шпионажа. Разведчицей она стала удачливой и энергичной, но поняла, что это — не для нее, это не увлекает, скорее изматывает и опустошает. Для кого она работает? Для чего постоянно рискует свободой, а может быть, и жизнью? Разве нельзя получить деньги, известность и славу другим, более легким для женщины путем? Для умной и предприимчивой женщины.

Нет, пожалуй, довольно. Пусть другие рискуют своей шкурой ради денег, пусть говорят выспренные слова о родине и долге, о миссии «свободного мира». С нее достаточно, вполне достаточно! Она заберет свои деньги, заберет своего Шагельдыева и уедет куда-нибудь на побережье, а еще лучше — на острова. Не надо славы, не надо известности, не надо бестолкового и лживого общества. Она будет крепко любить своего мужа и воспитывать своих детей. Она создаст им райскую жизнь. Пусть где-то запускают космические корабли, — только идиот может стремиться в космос, если очень удобно можно устроиться на земле. Пусть угрожают друг другу атомными бомбами и даже бросают их друг на друга — какое ей дело до всего этого! У нее будет свой тихий уголок и своя семья. Когда им наскучит одиночество, они поедут в Рим или Париж, а потом снова вернутся в свой уголок. Правда, Рим или Париж могут погибнуть под атомными бомбами. Ну и черт с ними, пусть гибнут! Пусть гибнет Париж, Нью-Йорк, Москва, все пусть гибнет, лишь бы остался их маленький остров, их дом, их семья!