John Dickson Carr

NIGHT AT THE MOCKING WIDOW

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1950

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© В. С. Грушевский, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Когда в английской деревне случается убийство – явление гораздо более распространенное, чем полагают те, кто не берет на себя труда погружаться в историю криминалистики, – общественность обычно испытывает потрясение, и оно тем сильнее, чем более респектабельно выглядит эта деревня.

Возьмите, к примеру, Стоук-Друид в Сомерсете.

Тут респектабельность оказалась скомпрометирована еще сильнее в связи с тем, что о преступлении стало известно не сразу: его обстоятельства были скрыты от глаз, словно подземный ручей бурлящего яда. Многие обитатели деревни были просто в бешенстве. Кое-кто – в ужасе. Однако прошло целых шесть недель, прежде чем кто-то упомянул о нем. К тому времени дело зашло совсем уж далеко.

Старинная деревня Стоук-Друид, словно погруженная в нескончаемую дрему, лежит примерно в четверти мили от дороги, соединяющей Уэллс и Гластонбери. Некогда она блистала в путеводителе Бедекера благодаря церкви пятнадцатого века, которой не коснулись «реставрации» 1840-х годов, а также благодаря группе массивных каменных глыб – вероятно, друидских – в северо-восточных лугах у реки.

Однако в предвоенное лето 1938-го о деревне, дремлющей в обрамлении высоких зеленых холмов, уже никто не вспоминал. И ее жителей это вполне устраивало.

Правда, за несколько недель до описываемых событий деревня всколыхнулась: викарий церкви Святого Иуды почил в возрасте восьмидесяти двух лет, и ожидание его преемника вызвало у прихожан определенную тревогу.

– Хм-хм… – Полковник Бэйли, вышедший в отставку из Индийского экспедиционного корпуса, в сомнении сдвинул брови.

– Прошу тебя, не волнуйся, – настоятельно попросила его племянница Джоан. – Уверена, к нам не пошлют какого-нибудь богомольного остолопа, который станет воскурять ладан и бить поклоны.

– Вот как?..

– Краем уха я слышала, что это преподобный Джеймс Кэдмен Хантер, племянник епископа Гластонторского.

– Ну, этот разведет тут церемонии, – буркнул полковник.

Однако он был не прав. Преподобный Джеймс Кэдмен Хантер – для друзей просто Джимми – оказался дружелюбным и благонравным молодым человеком атлетического телосложения. Он был так же верен своему призванию, как и прост в общении, и поэтому ни у кого не вызвал неприязни. Деревенский мясник лишь выразил озабоченность по поводу слишком уж юного возраста священника, а вся прекрасная половина Стоук-Друида сошлась во мнении, что ему просто необходимо жениться. А потом он совершенно случайно оказался виновником происшествия, о котором впоследствии не мог вспоминать без неловкости, но благодаря которому кое-кто из местной знати проникся к нему еще большей симпатией.

В Стоук-Друиде имелась (да и теперь имеется) всего одна улица – Хай-стрит. На ней располагалась старинная церковь Святого Иуды, фасад которой был обращен на восток, в сторону имения сквайра, окруженного парком. Путь от церкви до имения занимал по мощеной дороге не более пяти минут. Вот уже двенадцать поколений имение принадлежало семейству Уайатт, и каждый раз его наследовал очередной Том Уайатт, которого односельчане за глаза называли просто сквайр или Том.

Нынешний Том Уайатт исключением не являлся.

Большинство состоятельных жителей Стоук-Друида – по крайней мере, те, кого называли аристократией, – обитало на обширной территории парка, который окружал имение. Позади дома сквайра – громадины из серого камня – раскинулся, подобно райскому саду, огород, а за ним были разбиты два теннисных корта с твердым покрытием, являвшиеся предметом особой гордости Тома Уайатта. Несмотря на полученное в Клифтоне образование, старинные обычаи и привычки жителей Сомерсета вошли в плоть и кровь сквайра.

Крепко сбитый, с красным лицом и аккуратно подкрученными седыми усами, Том Уайатт по своему обыкновению покачивался на каблуках и вещал громогласно и не выбирая слов – церемонно он изъяснялся только тогда, когда того требовал случай.

– Имей в виду, Сэм! – внушал он управляющему. – За то, чтобы корты были в безупречном состоянии, отвечаешь головой. Иначе вылетишь с работы пинком под зад! Имей это в виду!

Случилось так, что в знойный июньский день, когда река Ли в обрамлении полусонной зелени искрилась на солнце, преподобный Джеймс Кэдмен Хантер оказался на корте, чтобы сразиться в теннис в смешанных парах в компании полковника Бэйли, молодой и очень хорошенькой Джоан Бэйли, а также мисс Марион Тайлер – смешливой темноволосой дамы, которую язык не поворачивался назвать старой девой.

Викарий и Джоан Бэйли играли против полковника и Марион Тайлер. Помимо последней, которую, казалось, ничто не может заставить двигаться быстро, остальные, включая Джоан, выкладывались по полной. Одетые в белое игроки метались по площадке под палящим солнцем.

«Какая благодать!» – думал преподобный Джеймс Кэдмен Хантер. Его благостное настроение, похоже, во многом объяснялось тем, что его весьма привлекала голубоглазая шатенка Джоан. На ней были шорты и безрукавка, которые… Впрочем, этого он, похоже, не замечал. Однако не подлежало сомнению, что в теннисе он был ас: его внимание распространялось на весь корт, подобно распыленному в поле инсектициду. Не прошло много времени, когда у него появилась возможность взять сет.

Мистер Хантер ударил по мячу, и тот со свистом устремился к задней линии площадки соперников. Удар был рассчитан идеально, мяч полетел в нужном направлении, однако в следующую секунду облачко желтоватой пыли за пределами площадки возвестило о том, что мяч вылетел в аут.

– Черт! – выпалил преподобный Джеймс и тут же прикусил язык.

Лицо мистера Хантера приобрело оттенок лососины – и его светлая шевелюра лишь подчеркнула это. Как выброшенная на берег рыба, он беззвучно открыл, а потом снова закрыл рот. Никто не улыбался – казалось даже, что никто его реплики и не услышал. В конце игры полковник Бэйли как ни в чем не бывало приблизился к викарию. В его глазах плясали довольные искорки.

– Рад, что вы теперь с нами, падре.

Это означало, что преподобный Джеймс – парень что надо. Это была похвала.

Естественно, новость о случившемся разлетелась по деревне, разрастаясь в масштабах: новый священник-то, оказывается, тот еще сквернослов – ругается почище сапожника Фреда Корди. Многие на Хай-стрит испытали потрясение, включая мясника, зеленщика и владельца бакалеи. А вот кто испытал восхищение, так это сквайр Уайатт. Дамы же, все как одна, лишь многозначительно пожимали плечами.

– Ему и правда нужна жена, – пришла к выводу миссис Голдфиш, заканчивая вышивку и откусывая нитку в своей уютной гостиной над аптекой.

Мистер Голдфиш, аптекарь, человек весьма образованный, искоса взглянул на жену поверх очков в золотой оправе и посетовал:

– Вы, женщины, вечно хотите кого-то на ком-то женить. Мужчинам и в голову не придет ничего подобного! – Тщедушный мистер Голдфиш призадумался, а потом добавил: – Мистер Хантер, значит, собирается сочетаться браком с Джоан Бэйли?

Миссис Голдфиш презрительно усмехнулась:

– Мисс Бэйли! Что за бред! Мисс Бэйли втюрилась… В отличие от тебя, имен я называть не стану, но мистер Уэст – это прекрасная партия, так что осуждать ее за это язык не повернется.

Однако мистер Голдфиш, будучи человеком щепетильным и благодушным, продолжал прокручивать в голове брачные перспективы викария.

– Ну а миссис Лэйси?

Миссис Голдфиш отложила шитье и мрачно уставилась на мужа.

– Миссис Лэйси… – выдавила она с усмешкой. – Да что от вас, мужчин, еще ждать? Миссис Лэйси! Вдова, у которой взрослая дочь почти пятнадцати лет! А ей самой сороковник – уж точно не меньше!

– Может, оно и так, – с достоинством возразил супруг. – Но скажу тебе одно: когда миссис Лэйси приходит в аптеку – кстати, любезнее ее дамы не сыщешь, – больше тридцати ей не дашь. Даже тридцать, ей-богу, перебор! – завелся аптекарь. – Она выглядит лет на двадцать пять – не старше!

При этих словах миссис Голдфиш от гнева пробил холодный пот, и она пустилась в разъяснения относительно упомянутой дамы.

Но это были лишь туманные слухи – сарафанное радио работало в Стоук-Друиде так же исправно, как и в любом другом месте. К сожалению, Стелла Лэйси являлась притчей во языцех на устах у многих, и именно в нее была пущена первая стрела с отравленным наконечником, именно в нее был брошен первый камень утром первого июля.

Стелла Лэйси, которой на самом деле было тридцать четыре года, являлась изящной миниатюрной женщиной с пепельными волосами и большими серыми глазами. Особой болтуньей она не слыла, но уж когда говорила, то в чувстве юмора ей было не отказать. Миссис Лэйси со своей дочерью Памелой – как и полковник Бэйли, Джоан Бэйли, Марион Тайлер и романист Гордон Уэст – жила в одном из домов, что стояли в парке, окружавшем имение.

Так вот, утром первого июля она зашла на почту купить марки. Находиться в этом тесном помещении, где пахло старой древесиной и креозотом, зачастую становилось сущим испытанием для нервов из-за почтмейстерши: мисс Элли Харрис, дама средних лет, была глуха как тетерев. Она читала ваш вопрос по губам, а в ответ кричала, как сидящий в клетке попугай, так что разобрать ее слова было под силу лишь тому, кто владел птичьим языком. Кроме того, Элли была рьяной поборницей всяческих правил. Случалось, что за зарешеченным окошком крошечного почтового отделения скапливалась целая толпа разъяренных клиентов; невзирая на это, Элли битый час на повышенных тонах разъясняла попавшему под горячую руку неудачнику, что он неправильно упаковал посылку и ему придется все распаковать и запаковать заново.

С самой очаровательной улыбкой Стелла Лэйси подошла к конторке и просунула в окошко пять шиллингов.

– Книжечку марок, пожалуйста, – попросила она.

За конторкой Элли как раз сортировала утреннюю корреспонденцию, перед тем как передать ее почтальону. Обычно в такое время она обращала на посетителей не больше внимания, чем на черных тараканов. Но сегодня Элли пребывала в приподнятом настроении.

– Вам письмо, миссис Лэйси, – проорала она.

– Письмо? – удивленно пробормотала Стелла Лэйси.

Всем в Стоук-Друиде было известно, что за исключением тех периодов, когда ее дочь уезжала на учебу, писем она не получала, если не считать длинных конвертов, что приходили на ее имя раз в квартал от ее юриста в Лондоне.

Черные глаза Элли сверкали от удовольствия. Когда она улыбалась, казалось, что на ее лице нет ничего, кроме зубов.

– Вам письмо! – снова гаркнула она, помахав конвертом в воздухе. – Хотите сами забрать или пусть Джо его доставит?

– А-а… Я сама заберу. Спасибо большое.

Элли просунула письмо в окошко. Это был самый обычный почтовый конверт, на котором синими чернилами печатными буквами был аккуратно написан адрес. Миссис Лэйси посмотрела на него озадаченным и почти испуганным взглядом. Потом она осторожно вскрыла его: в конверте обнаружился единственный сложенный вдвое листок писчей бумаги.

Выдержав пару секунд, Элли Харрис подняла глаза и прогремела:

– Миссис Лэйси! Что это с вами?

В первый момент Стелла Лэйси покраснела как маков цвет, будто ей в лицо бросили оскорбление. Потом лицо ее покрыла бледность, и она словно постарела на несколько лет: казалось, ее пепельные волосы поблекли, а глаза запали.

– Только не эта книга, – пробормотала она. – Только бы не эта книга!

– Книга, миссис Лэйси? Книжечка марок?

Стелла ее будто не услышала. Наскоро сунув конверт в сумочку, она выбежала из почтовой конторы, тяжелая дверь которой с пыльной стеклянной панелью захлопнулась за ней с таким грохотом, что заглушила пронзительный крик Элли Харрис, которая размахивала оставленными Стеллой пятью шиллингами.

Это была первая из анонимок, что в последующие недели ливнем обрушились на обитателей Стоук-Друида. Даже теперь, когда все факты известны, полиция не может с точностью определить, сколько всего таких источающих яд писем было отправлено.

Кто-то из адресатов ограничивался нервическим смешком и с презрением бросал письмо прямиком в камин. Другие, не без колебаний, рвали послание на мелкие кусочки и боязливо рассовывали их по углам. Не то чтобы за серыми каменными фасадами и кружевными занавесками вершились ужасные преступления или творились грехи – нет! Ядовитое перо уязвляло людей по большей части ни в чем не повинных. «Это неправда, – убеждали себя они. – Но если другие поверят, что это правда?»

Так всегда и бывает с анонимками: большинство деревенских обывателей скорее умерли бы, чем решились признаться, что получили подобное письмо.

Пока тянулись эти недели, преподобный Джеймс Кэдмен Хантер, который хотел подружиться со всеми, видел на лицах окружающих выражение, напоминавшее закрытые ставнями окна. Несмотря на свою моложавость и резвую походку, преподобный Джеймс все-таки поднакопил кое-какой опыт. Он три года прослужил священником в одном из приходов лондонского Ист-Энда. Когда его дядя-епископ поспособствовал назначению Джеймса в Стоук-Друид – ему, служителю культа, беднейшему из бедных, жалованье в триста фунтов в год показалось роскошеством, – он понадеялся, что сумеет пробудить в прихожанах воодушевление и радость. Однако, как преподобный Джеймс поведал полковнику Бэйли ближе к концу июля, он заблуждался.

– Что же это такое?.. – сокрушался Джеймс.

У полковника Бэйли было два увлечения: живопись – маслом и акварелью, и военное дело – с древнейших времен и до Ганнибала. В тот момент он как раз старательно делал набросок акварелью у себя в саду.

– Дело не только в том, что они не удостаивают меня и словом, – продолжал преподобный Джеймс. – Они и между собой почти не говорят, а только бросают друг на друга косые взгляды. Это ведь чувствуется – будто что-то вот-вот…

– …Произойдет? – подсказал полковник Бэйли.

– Ну да. Но в чем же дело?

– Не знаю. – Полковник Бэйли, который никаких анонимок пока не получал, пожал плечами. Его кустистые седеющие брови сдвинулись к переносице. – Это гадание на кофейной гуще. Мне ничего не известно, ей-богу.

– Тогда, может, погадаем на кофейной гуще, сэр?

– Увольте, – отрешенно ответил полковник и вновь взялся за кисть.

С Джоан Бэйли, как ни странно, преподобный Джеймс не виделся с того памятного дня, когда они играли в теннис. Зато несколько раз он сталкивался с Марион Тайлер – хохотушкой-брюнеткой, охотно сообщившей, что ей сорок два года, но ни о каких странностях, происходивших в деревне, ничего не знавшей, как она уверяла. Но когда Джеймс отправился с визитом к писателю Гордону Уэсту, случился один довольно-таки неприятный эпизод.

Гордон Уэст занимался исключительно популярной литературой: писал приключенческие романы, которые британская публика просто обожала. Кроме того, он в совершенстве владел приемами радиосценариста. Когда Уэст сочинил ряд пьес для Би-би-си, программный директор возликовал, а опросы слушателей показали, что добрая половина Британских островов слушает пьесы Уэста. Писатель жил один в самом маленьком доме в парке, окружавшем имение. Его двухкомнатный коттедж из серого камня стоял среди фруктовых деревьев.

Преподобный Джеймс, который был наслышан об Уэсте как о человеке с деликатнейшими манерами, с улыбкой постучал в дверь коттеджа. Раздавшийся изнутри грубоватый голос его весьма удивил.

– Кто там? Входите!

В продолговатом кабинете, вдоль стен которого теснились книги, а также заграничные диковинки и экзотические безделушки, за письменным столом сидел Уэст. Стол располагался у выходившего на северную сторону окна с задернутой зеленой занавеской. Уэст что-то печатал на машинке. Человеком он был поджарым, среднего роста, лет тридцати пяти, с темно-каштановыми волосами, жгучими карими глазами и впалыми щеками. На нем был поношенный джемпер и фланелевые брюки. Навстречу гостю Уэст не поднялся.

– Мистер Уэст? – улыбнулся викарий. – Я Кэдмен Хантер, – представился он несколько извиняющимся тоном и оглядел комнату. – Я так полагаю, вы… э-э-э… пишете?

– Да, – кивнул Уэст, отрывая взгляд от машинки. – Я так полагаю, вы… э-э-э… проповедуете?

Повисла пауза.

– О, я стараюсь делать это как можно реже, – усмехнулся преподобный Джеймс. – Исключая те случаи, когда поднимаюсь на кафедру. – И затем он неожиданно добавил: – Боюсь, что не читал ни одного вашего произведения, знаете ли.

Уэст резко развернулся на стуле, откинулся на спинку, сложил руки за головой и вперил взгляд в своего гостя.

– Скажите-ка, мистер Кэдмен Хантер, – с любопытством произнес он, – а как бы вы ответили на подобное замечание?

– Простите, не понял…

– Ну, мне часто приходится слышать: «Боюсь, что не читал ни одного вашего произведения». Вот вы бы, например, что сказали? «Очень жаль»? Или, – рявкнул Уэст, – вы бы сказали: «Раз не читали, так имейте такт об этом не упоминать»?

– Любезнейший, я совсем не хотел вас обидеть.

– Чего уж там… Простите мой выпад.

Преподобный Джеймс тут же снова просиял:

– Вижу, вы страстный путешественник, мистер Уэст.

– Раньше я был таковым. Теперь – нет.

– А можно ли спросить, по какой причине?

– Почему же нельзя? Можно. Потому что путешествия – это сплошное разочарование. Все самое захватывающее, – и Уэст коснулся пишущей машинки, – выходит отсюда.

Преподобный Джеймс вновь улыбнулся. Поскольку присесть ему не предложили, он двинулся к камину, а по пути обратил внимание, что на каретке пишущей машинки хозяина лежит вскрытый конверт. На нем печатными буквами синими чернилами был аккуратно выведен адрес Уэста. Однако никакого значения этому викарий не придал.

Зато над каминной полкой он заметил маленький портрет, выполненный маслом: головка Джоан Бэйли. Картина явно принадлежала кисти художника более искушенного, чем дядя натурщицы. Светотень на ее пышных каштановых волосах, уложенных буклями по моде тридцать восьмого года, подчеркивала нежный оттенок ее кожи и делала еще более выразительным ее лицо: голубые глаза излучали пылкость, а полуулыбка манила чувственностью.

– Любопытно? – осклабился Уэст.

Однако преподобный Джеймс, кажется, и не заметил портрета. Он торопливо оглядел каминную полку, на которой располагались в ряд голова африканца, выполненная из высушенного дерева, головной убор индейского воина из племени команчей, два испанских кинжала шестнадцатого века, а также свернутое кольцом чучело гремучей змеи.

Если взять чучело в руку и слегка встряхнуть его, то оно начинало издавать зловещий стрекот – оригинальная придумка чучельника. Это и обнаружил викарий.

– Боже правый! – воскликнул он обрадованно. – Вот так да! – И обернулся.

Чучело змеи продолжало стрекотать: трр-трр-трр. Тут викарий, высокий и стройный в своем сером твидовом костюме и с пасторским воротничком, будто о чем-то вспомнив, выпучил глаза и поскорее положил змею обратно на полку.

– Согласен, – сухо заметил Уэст. – Но поскольку сегодня утром у меня дел невпроворот, я надеюсь, вы не обидитесь, если я попрошу вас заглянуть как-нибудь в другой раз?

Преподобный Джеймс, ступая прочь от коттеджа, особой обиды не испытывал. Ему уже не раз случалось наносить визиты людям, чья неприязнь основывалась лишь на том, что они не являлись приверженцами церковных обрядов. В любом случае вскоре ему вообще стало не до обид: одна из отравленных стрел попала-таки в цель.

На южной, считавшейся фешенебельной стороне Хай-стрит жила мисс Корделия Мартин. Она чем-то напоминала мышь, хотя и была не лишена привлекательности. Мисс Мартин играла на органе в церкви Святого Иуды и довольно неплохо зарабатывала на жизнь пошивом платьев. В ночь на двенадцатое августа эта славная женщина утопилась в реке Ли.

Ее обнаружили на рассвете, труп зацепился за упавшее дерево. Разбухшие останки несчастной погрузили на тележку, накрыли мешками из грубого льна и повезли через густые луга, что с северо-востока примыкают к Хай-стрит.

– Какая жалость, – пробормотал кто-то.

– И правда жалость, – послышалось в ответ.

Вот, в общем-то, и все.

Красное солнце, пробиваясь сквозь завесу тумана, поднималось из-за стоявшего неподалеку дома сквайра. Когда тележку катили по лугу футах в ста от Хай-стрит, красные блики солнца коснулись высоких каменных глыб, которые казались монолитом, возвышающимся над округой с незапамятных времен. Своими очертаниями камни походили на фигуру женщины, которая кокетливо поводит плечом. Когда черное изваяние возникло из красноватого тумана, любому, кто поглядел бы на него со стороны улицы, наверняка не потребовалось бы напрягать воображение, чтобы увидеть глаза и рот, образованные трещинами в камнях.

Катившие тележку работники так свыклись с этим пейзажем, что даже не замечали его, хотя один из них все же поднял взгляд на валуны.

– Старая Вдова, – только и промолвил он.

Глухо ударившись о каменистый бугорок, тележка легко перекатилась через него и проехала четыре-пять футов по Хай-стрит. Скрип колес гулким эхом нарушал рассветную тишину. Улица была безлюдна, хотя впоследствии кое-кто утверждал, что как раз в тот момент Фред Корди, сапожник-атеист, стоял возле своего окна на втором этаже и широко улыбался.

Местный констебль, дрожа всем телом, вынужден был позвонить в Гластонбери. На том конце провода ему пообещали, что в более подходящее время в Стоук-Друид прибудет инспектор Гарлик или, уж во всяком случае, сержант, и повесили трубку. До ушей сквайра Уайатта новость дошла только в семь утра, и он разразился потоком ругательств в духе своих предков. Местные жители будто сговорились до поры до времени не посвящать молодого викария с лицом невинного агнца в то, что произошло, поэтому преподобный Джеймс узнал о печальном событии лишь во время вечернего чая, когда к нему пожаловал инспектор Гарлик.

Чаепитие викария прервала миссис Ханивелл, пожилая экономка, которая проводила в его кабинет полицейского. Немного постояв в дверях, она стремительно ретировалась.

– Боже, – признавалась она впоследствии голосом, полным благоговения, – временами он и правда похож на священника, клянусь!

Она и не предполагала, что лицо викария может обрести столь суровое выражение, а глаза стать холодными, точь-в-точь как у местного каменного изваяния.

– Понимаю, – промолвил преподобный Джеймс, когда инспектор Гарлик, пользуясь обтекаемыми фразами, кратко ввел его в курс дела. – Я хорошо знал мисс Мартин. Она была нашей органисткой. Она… – Викарий сжал в кулаке ручку. – Могли бы вы объяснить, инспектор, как мисс Мартин нашла свою смерть?

– По-моему, сэр, это несчастный случай.

– Несчастный случай?

Инспектор Гарлик, плотный мужчина с родинкой на щеке и невозмутимым взглядом похожих на щелочки глаз, посмотрел куда-то в сторону:

– Ну а что же это, по-вашему, сэр?

Его собеседник молчал. Даже умник из умников порой не замечает того, что творится у него под носом. Инспектор Гарлик догадывался, что в душе викарий рвет и мечет. Предположить, что миниатюрная, полная энергии мисс Мартин добровольно рассталась с жизнью, – это просто абсурд.

– Так что же это, сэр? – повторил инспектор.

– Благодарю вас. Вы можете идти…

– Выставил меня за дверь, – кипя от негодования, сообщил Гарлик сержанту, который дожидался его в прихожей. – Аристократ, глядите-ка! Ну да ладно, сынок. Здесь нам все равно делать нечего.

На лице сержанта было озадаченное выражение.

– В Стоук-Друиде? А я думал, что…

– Повторяю, – отчеканил Гарлик, – здесь нам больше делать нечего.

Конечно, у инспектора Гарлика не было никаких иллюзий. Недолгие расспросы в доме покойной, пара-тройка кружек в «Лошадиной голове» и в «Лорде Родни», небольшой променад по деревне – и он догадался об анонимках. Однако суперинтендент, не говоря уже о начальнике полиции, подобные истории терпеть не мог. Он их просто ненавидел. А случались они довольно часто, и полицейские предпочитали закрывать на них глаза.

«Так что не вмешивайся, Дэйв Гарлик, – увещевал сам себя инспектор. – Не суй свой нос, куда не следует, если только сверху не велят. А сверху не велят».

Коронеры из Гластонбери сыграли ему на руку – вот аноним-то, должно быть, посмеялся тогда от души!

Поскольку пожилой доктор Спенлоу находился в отпуске, вскрытие трупа было проведено его стоук-друидским коллегой, здоровяком-тевтонцем доктором Шмидтом, человеком весьма серьезным. Он заключил, что мисс Мартин, помимо того что являлась девственницей, не страдала хроническими заболеваниями и скончалась в результате утопления. Однако коронера одолела жалость: полагая, что мисс Мартин лишила себя жизни вследствие неразделенной любви, и желая спасти доброе имя несчастной, он надавил на присяжных, чтобы они вынесли вердикт о смерти в результате несчастного случая. Сей вердикт был вынесен единогласно, а инспектор Гарлик, посвистывая, вернулся в Гластонбери.

И все продолжали помалкивать.

События могли бы принять совсем уж неприятный оборот – особенно после похорон, на которых сестра Корделии Мартин истерически рыдала на ее могиле, – если бы аноним не притих на несколько недель.

В деревне царили тишина и спокойствие. Преподобный Джеймс, хоть все еще и кипел от гнева, старался найти успокоение в своем призвании и многочисленных обязанностях, из которых состоит жизнь викария даже скромного сельского прихода. А потом прогремел настоящий взрыв.

Во второй половине дня в субботу, тринадцатого сентября, преподобный Джеймс собирался побаловаться чайком у себя в кабинете, окна которого выходили на северный придел церкви. Преподобный Джеймс как раз закончил работу над проповедью, которую намеревался прочесть на следующий день, когда миссис Ханивелл внесла поднос с чаем и послеобеденной почтой.

Писем было всего два; верхнее – в самом заурядном конверте с адресом, написанном печатными буквами синими чернилами. Наливая себе чай, преподобный Джеймс не спеша вскрыл первое письмо. Пробежав его глазами, он перечитал его вновь. А потом резким движением нажал на звонок, чтобы вызвать миссис Ханивелл, которая влетела в кабинет, подобно пуле.

«Боже!» – прошептала она, распахивая дверь.

Преподобный Джеймс стоял за письменным столом. Его обычно румяное лицо побледнело, дышал он тяжело.

– Миссис Ханивелл, – начал викарий без предисловий, – что вам известно об анонимках, подписанных некой Вдовой? Я хочу услышать правду, миссис Ханивелл.

Почтенная экономка ухватилась за подол своего передника и поднесла его к губам:

– Сэр, мне неизвестно ни…

– Я намереваюсь вытащить это дело на свет божий, – ударил кулаком по столешнице преподобный Джеймс. – Во имя всего святого, мы должны узнать правду!

Миссис Ханивелл будто язык проглотила, поскольку в очередной раз викарий ее жутко напугал. В тот момент он выглядел так же непреклонно, как старик-священник в Стоунастоне. Опустив глаза на письмо и перечитав первые слова, преподобный Джеймс почувствовал себя почти больным от осознания того, что ему предстояло исполнить.

«Вот это да! Вы и Джоан Бэйли…» – так начиналась анонимка.

В тот же субботний день, примерно в то же время, когда преподобный Джеймс принял решение, такси, приехавшее из Бристоля, подкатило ко входу в церковь на западной оконечности Хай-стрит. Из него вышел тучный джентльмен, бочкообразная фигура которого была затянута в белый костюм из шерсти альпаки.

Хай-стрит с ее опрятными тротуарами, плавно сбегавшими к имению на противоположном конце, была погружена в послеполуденную дрему. Если не считать нескольких припаркованных машин, улица была совершенно пустынна. За стенами каменных домишек и над лавками с яркими вывесками жены, позвякивая посудой, звали к чаю мужей, которые прилегли вздремнуть после обеда.

Тучный джентльмен, не без труда выбравшись из автомобиля, стоял, уперев кулак в бок – ни дать ни взять Виктор Гюго, – и оглядывал улицу с барской, даже надменной ухмылкой. Очки в черепаховой оправе были сдвинуты на кончик массивного носа. Большая лысая голова оставалась открытой осеннему ветру, пока таксист не выудил из автомобиля шляпу и не водрузил ее на макушку своего пассажира.

– Так это и есть Стоук-Друид? – произнес сэр Генри Мерривейл, презрительно сощурившись.

– Ага, – кивнул водитель; даже по этому короткому ответу можно было догадаться, что родом он из восточной части Бристоля. – Ну уж этот ваш чемодан – приходи кума глядеть! – Таксист едва сдерживался, чтобы не разразиться смехом, которому смог бы позавидовать даже Гаргантюа. – Красота неимоверная! Это что-то!

– Смотри не лопни, сынок, – строго одернул его исполин в альпаковом костюме. – Твое дело вытащить чемодан из машины и поставить его торцом. Торцом, и не как иначе! Ровно так, как я объяснял тебе всю дорогу.

– Воля ваша.

На противоположной стороне улицы с обескураженным видом сбились в кучу шестеро детей в возрасте от девяти до тринадцати лет. Компанию им составляли две собаки: шотландский терьер и длинноногая черно-белая дворняга. Когда утром юные представители Стоук-Друида вышли из дома, они сияли чистотой, как натертые до блеска полы на кухне их матерей. Теперь же и мальчишки, и девчонки ничем не отличались от кукол вуду. Они понуро ожидали, что их вот-вот позовут домой пить чай, а заодно и выволочку им устроят. Однако при виде такси детей будто током ударило.

– Аккуратнее! – прогремел тучный джентльмен. – Христа ради, аккуратнее!

То, что материализовалось из такси, на первый взгляд было обычным кожаным чемоданом коричневого цвета, продолговатым и тяжелым на вид. Но когда таксист, едва не опрокинув его, поставил чемодан на дорогу, дети увидели четыре пузатеньких никелированных колесика, крепившихся к его дну.

– Благодарствую, сынок, – сказал тучный джентльмен и протянул таксисту деньги.

Зацепив двумя пальцами кожаную ручку, сэр Генри Мерривейл величественно двинулся через дорогу своей косолапой походкой, а чемодан послушно катился за хозяином.

– Ого! – раздался чей-то возглас. – Гляди-ка!

Великан лишь хмыкнул и кашлянул. Чувствуя на себе взгляды детворы – пятнадцать пар взрослых глаз, наблюдавших за ним из-за занавесок, он не замечал, – Г. М. не спеша вез или даже вел за собой чемодан, будто тот был и не чемодан вовсе, а триумфатор конских бегов.

Дети и собаки высыпали ему навстречу и окружили возле табачной лавки, бок о бок с которой располагалась цирюльня.

– Сэр! – послышался наполненный трепетом голосок.

– М-да?

Это был долговязый паренек лет тринадцати с фуражкой школы Мальборо на голове.

– Простите, сэр, а зачем вам такой смешной чемодан? – с нарочитой вежливостью произнес он.

Г. М. оскорбленно вскинул брови.

– А что с этим чемоданом не так? – произнес он, смерив маленького наглеца таким грозным взглядом, что обе собаки прижали хвосты и пару раз тявкнули. – Этот чемодан – мое изобретение, мое! Ты мне что, тяжести прикажешь таскать? Представь, как бы у тебя ломило спину, если бы тебе пришлось тянуть чертов чемоданище сорок пять миль!

Эти слова произвели на ребят глубокое впечатление, и пару секунд все хранили молчание.

– Ну да! – вмешался крепыш, весь вид которого выдавал дотошный характер. – У него колесики на дне. Но наверху-то колесики зачем?

Это было правдой: в каждом углу вверху чемодана также имелось по колесику, и мальчишка, сын мясника, не преминул это продемонстрировать, крутанув их по очереди и оставив при этом на коже чемодана художественные отпечатки своих испачканных пальцев.

– Сынок-сынок… – Г. М. удрученно покачал головой. – Ведь так чемодан всегда будет стоять в правильном положении – как бы я за него ни ухватился. Внизу есть еще одна ручка. Перевернул – и все!

– Так, значит, – вступила в беседу девочка лет одиннадцати с леденцом на палочке во рту, – вы это все сами придумали?

– Ну а кто же! – скромно ответил Г. М.

Демонический крик, который заставил Г. М. поежиться, не означал, что кто-то из детей неожиданно обезумел. Просто Томми, сына сквайра Уайатта, самого перепачканного из всех, вдруг посетило вдохновение. Он кинулся вперед и по-свойски дернул Генри Мерривейла за полу пиджака.

– Послушайте, сэр! – прогнусавил Томми. – А что, если взять да и положить ваш чемодан боком, как любой другой чемодан?

– Ну и? – спросил Г. М., и сам отличавшийся любовью к экспериментам. – Положим мы его, а дальше?

– Но ведь тогда у него будет два колесика спереди и два сзади. Он такой тяжеленный, что пролетит вниз по Хай-стрит, как гоночный автомобиль, – все четыреста ярдов отсюда до папиного парка. Прямо как сэр Малкольм Кэмпбелл в «Синей птице»!

– Ну… вообще-то… – прищурился великан. – Ты, я так понимаю, хочешь гонку устроить? Чемодан против собак?

– Вот здорово! – прошептал юный Уайатт, пораженный гениальностью незнакомца. – Здорово! Ну да! Наперегонки с собаками!

Генри Мерривейл уже готов был поддаться. Однако в суровую реальность его вернули визги, слившиеся в оглушительный хор.

– Спорим, моя собака обгонит чемодан!

– Держи карман шире! Твоя откормленная шотландская псина? Вот моя собака точно его обгонит!

– Гляди в оба, Томми Уайатт, – шмыгнула носом девчушка лет девяти. – Твой папа сегодня обходит Северное поле, и он сказал, что…

– Р-р-р! – подала голос черно-белая дворняга.

Обе собаки, ощетинившись, уставились на чемодан взглядом, полным подозрительности и неприязни.

– Ставлю тысячу фунтов!

– Ставлю миллион фунтов!

– Ставлю…

– Цыц! – громыхнул Г. М., и воцарилась гробовая тишина.

Каждый из детей посчитал своим долгом с умоляющим видом подергать его за белый пиджак, – вероятно, так они выражали свое доверие, но от этого не стал светлее ни пиджак, ни настроение Генри Мерривейла. Поправив очки, тот выдвинул ультиматум:

– Гонка состоится. Обещаю вам. Более того, если захотите поставить на кого-то еще – приводите, только борзых не надо. Однако сейчас мы гонок устраивать не будем, понятно?

– Почему?

– Сынок-сынок… Мне же придется заново упаковывать мой старый добрый чемодан, если он вдруг треснет. А в нем лежит бутылка виски, разрази меня гром! Вы же не хотите, чтобы целехонькая бутылка виски разбилась?

Все угрюмо согласились, хотя для порядка девочки все же немного пороптали. Мальчуган, что ходил в школу Мальборо, Гарри Голдфиш, выступил со встречным предложением:

– А сигареты у вас есть, сэр?

С видом оскорбленной добродетели Г. М. смерил мальчишек сердитым взглядом.

– Вы что же это, братцы, сигареты покуриваете? – прогрохотал он.

– Нет, сэр, – понурил голову ученик Мальборо.

– Даже не вздумайте начинать, ясно?

Тут они совсем загрустили.

– Сигареты, – усмехнулся Г. М., – курят только слюнтяи. Если уж хотите покурить, – тут он извлек из внутреннего кармана четыре первоклассные гаванские сигары в целлофановой обертке, – то курите сигары, как я. Вот вам каждому по штуке.

Дети пришли в дикий восторг. Пятнадцать пар взрослых глаз, теперь уже выпученных, продолжали наблюдать за происходящим из-за занавесок.

Однако одиннадцатилетняя девочка, что сосала леденец, дернула плечиком и состроила скучающую физиономию – девчонки есть девчонки.

– А ты, куколка, – успокоил ее Генри Мерривейл, – держи десять шиллингов – разделишь со своей подружкой. Купите себе конфет, или помаду, или что вам там нравится…

Тут он замолчал, переведя взгляд на другую сторону улицы. Метрах в пятнадцати от них, будто невзначай прислонившись к стене дома, стояла еще одна девочка лет четырнадцати. Она была нарядно и очень опрятно одета, ее хорошенькое личико обрамляли пепельные волосы, волнами спадавшие на плечи. В серых глазах отражалось безразличие и даже надменность. Заметив, что за ней наблюдают, девочка повернулась и зашагала вниз по улице.

– Это Пам Лэйси, сэр, – по-светски пояснил ученик Мальборо. – Дочь миссис Лэйси. Красотка, надо сказать.

– Да уж! – воскликнул сын мясника. – А вот папаши-то у нее нет, – добавил он.

– Попридержи язык! – рявкнул Г. М. и пригрозил ему пальцем. – Что значит – у нее нет папаши?

– Ну-у-у… – протянула любительница сладкого, вынув леденец изо рта и повертев его в руке. – Кто-то одно говорит, а кто-то – другое. Пам слишком уж интеллектная.

– Интеллектуальная, – зыркнул на нее ученик Мальборо.

– Ну пусть так, мистер Гарри Голдфиш, – пожала плечами девочка. – Слишком интеллектная, на мой взгляд. Но мой папа говорит…

– А кто твой папа, куколка?

– Мистер Корди, сапожник, – горделиво ответила девочка. – А уж он такой интеллектный, что ничему не верит. Он говорит, что она распущенная. – Мисс Корди продолжала буравить Генри Мерривейла взглядом. – Вы хотели пойти за ней, чтобы и ей дать десять шиллингов?

– Не понимаю, о чем ты, – солгал он. – Впрочем, – Г. М. суетливо махнул рукой, – мне пора. Кто-то может сказать мне, где найти Рэйфа Дэнверса?

– Того, что торгует книгами? – хором спросили дети. – А зачем он вам?

– Не ваше, черт возьми, дело! Кстати, и сквернословить не вздумайте. Так где он живет?

– Идите прямо по этой стороне улицы!

И Генри Мерривейл зашагал прочь, несмотря на все мольбы остаться. Он ступал, чеканя шаг и ведя за собой чемодан, и даже не подозревал о надвигающейся катастрофе.

Вообще-то, его переполняло чувство собственной добродетельности: он не только сумел противостоять соблазну, но и преподал урок морали местному подрастающему поколению.

Тут его взгляд уперся в позолоченные буквы: «РАЛЬФ ДЭНВЕРС. КНИГИ». Они венчали довольно пыльную витрину, у которой стоял лоток с разбросанными на нем книжками, цена которых явно не превышала двух пенсов в базарный день. Пытливые умы наверняка заинтересовались бы, зачем витрина лавки, как и все другие окна в доме, забрана сетью из массивной проволоки.

Если фамилия Дэнверс была пустым звуком для стоук-друидцев, исключая Гордона Уэста и полковника Бэйли, то она о многом говорила состоятельным и не очень состоятельным коллекционерам редких книг в Лондоне и Нью-Йорке. В течение двадцати лет магазин Дэнверса на Бонд-стрит был для них Меккой. И до сих пор они гневно вопрошали, с какой стати Дэнверс похоронил себя в сомерсетском захолустье, поскольку скучали по долгим беседам в магазине на Бонд-стрит.

– Мне хочется тишины и покоя, – вновь и вновь повторял Дэнверс. – В основном я работаю наложенным платежом. Можете заказать, что вам нравится, из каталога…

– Это пустая трата времени! – сердито возражал один из его наиболее состоятельных клиентов. – Давайте честно: вы ведь и сами не прочь порыться в книжных завалах в поисках какого-нибудь раритета! И самые ценные образчики вы ни за что не включите в каталог! А мы о них даже не узнаем, если только не явимся в эту глухомань и не прижмем вас к стенке.

Книжник лишь цокал языком и старался поскорее сменить тему.

Итак, прибывший в Стоук-Друид в этот погожий сентябрьский день сэр Генри Мерривейл с превеликой осторожностью приставил к лотку с книгами свой чемодан (дабы тот никуда не сбежал).

Над дверью резко тренькнул колокольчик. Внутри лавка представляла собой вытянутое полутемное помещение. Вдоль стен вытянулись стеллажи с теснившимися на них фолиантами, а посередине располагались столы, также заваленные печатными изданиями. В лавке висел тот самый запах старых книг, который гораздо сильнее, чем банальные розы или еще какие цветы, пробуждает грезы.

В глубине лавки, среди высоких, забранных проволочной сеткой шкафов, в которых хранились сокровища, с потолка свисала лампочка и освещала стол со сдвижной крышкой. Возле него, закинув на столешницу ноги, сидел погруженный в чтение «Барчестерских башен»[1] хозяин лавки.

– Хм! – громко возвестил о своем приходе сэр Генри Мерривейл.

Поправив шляпу, он неуклюже двинулся вдоль стеллажей. Мистер Дэнверс, осторожно отложив книгу, убрал ноги со стола и развернулся лицом к посетителю.

– Привет, Рэйф, – провозгласил Г. М.

– Добрый день, сэр Генри, – ответил книготорговец своим мягким, хрипловатым, но в то же время энергичным голосом.

Мистер Дэнверс был коренастым пожилым человеком, с белесой растительностью на голове, походившей на тополиный пух. Ничего примечательного в его лице не было, за исключением внимательных, водянистого цвета глаз, которые поблескивали над сдвинутым на кончик носа пенсне. Несмотря на то что жилет мистера Дэнверса был усеян табачным пеплом, его руки сияли чистотой.

– Рад вас видеть, – продолжал он с искренней теплотой в голосе. – Почти два года минуло с нашей последней встречи! Присаживайтесь, прошу вас!

Он указал на небольшое, видавшее виды кресло с лежащей на нем кожаной подушкой. Г. М. плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло в ответ.

– Как вы поживаете, дорогой сэр Генри?

– Ужасно, – выпалил Г. М. – У меня такое давление, что врачи таскают меня по всем отделениям в больнице, чтобы показывать как редкий экспонат. Надеюсь, хуже уже не будет. Вот так, Рэйф.

– Я… не совсем вас понимаю.

– Ну смотрите! – внушительно произнес Генри Мерривейл. – Не так давно я вернулся в Лондон из Челтнема. В Челтнеме, пока я надиктовывал свою автобиографию, меня вовлекли в расследование дела об убийстве. Боже правый! Как меня в конце концов не разбил паралич – загадка! Клянусь, с расследованиями я завязал, хоть меня озолотите! В общем, я вернулся домой в надежде поваляться в постели и месячишко поразмышлять о том о сем… А в результате? Вы присылаете мне телеграмму.

Букинист, уткнувшись взглядом в пол, поерзал на стуле, но промолчал.

– По вашим словам, – продолжал Г. М., – у вас есть нечто настолько прекрасное, что я должен увидеть это лично. В связи с чем мне необходимо примчаться в вашу богом забытую деревню. Что ж, Рэйф, теперь вы просто обязаны меня не разочаровать.

Дэнверс кивнул, поднял свои водянистые глаза на Генри Мерривейла, а потом снова уперся взглядом в пол.

– По-моему, – заговорил он, – вас интересовал Жозеф Фуш, пройдоха, который был министром внутренних дел при Наполеоне. Насколько мне известно, в вашем кабинете в Военном министерстве даже висит большой портрет Фуша.

– Ну висит. И что?

Соединив кончики пальцев, Дэнверс перевел на них созерцательный взгляд.

– Вероятно, вы не знаете, – продолжил он, – что Фуш тайно написал мемуары? Он сделал это по приказу императора, и содержат они не подлежавшие огласке подробности о жизни наполеоновского двора с тысяча восемьсот четвертого по тысяча восемьсот двенадцатый год.

Г. М. вперил в книжника изумленный взгляд.

– Мать честная! – только и выдохнул он.

– Вот-вот. – Букиниста, казалось, того и гляди скрутит от смущения при одном лишь упоминании о своей редчайшей находке. – Было напечатано всего два экземпляра на тончайшем пергаменте: один – для императора, а второй – для самого Фуша. Известно, что экземпляр Фуша был уничтожен. А у меня тут, – он указал пальцем на один из шкафов, защищенных проволочной сеткой, – стоит единственный оставшийся экземпляр с примечаниями Наполеона, сделанными его собственной рукой. Посмо’трите?

– Куплю, – безапелляционно заявил Г. М., швырнув шляпу на стоявший позади столик. – Вы ведь никогда не любили торговаться, Рэйф, как и я. Какова цена?

– Книга не продается, – сказал Дэнверс.

Сэр Генри Мерривейл опустил глаза.

– Знаете, – вступил он после угрожающе долгой паузы, – а ведь правду говорят, что цель букинистов – ставить препоны книготорговле. – Тут он взорвался: – Зачем же тогда, гори все огнем, я приехал сюда?

– Вы не поняли, – мягко осадил его Дэнверс. – Я отдам вам книгу даром, если вы разоблачите того, кто пишет анонимки.

Снова воцарилась тишина.

– Анонимки?..

– Все они подписаны Вдовой – так мы окрестили груду черных камней у нас на лугу. Сельчане из-за этих анонимок уже на грани безумия. По-моему, именно из-за них уважаемая, хоть и весьма невротическая особа утопилась всего в полумиле отсюда. Письма вроде как, – Дэнверс сделал особое ударение на «вроде как», – перестали приходить. Но они возобновятся – тут к гадалке не ходи. И последствия их будут еще ужаснее. Позвольте посвятить вас в подробности.

Используя явно незаурядные дедуктивные способности, букинист в общих чертах описал то, что нам уже известно. Его мягкий, хрипловатый голос звучал монотонно. Он расположился под единственным источником света в затемненном помещении, опустив внушительный подбородок на сложенные пирамидкой пальцы.

Во время его повествования Генри Мерривейл не двигался, он сидел со скрещенными на груди руками и совершенно изменившимся выражением крупного лица – морщины на нем разгладились, оно стало суровым и непроницаемым. Маленькие глазки сфокусировались на Дэнверсе. Теперь стоук-друидская молодая поросль вряд ли признала бы в нем того Мерривейла, с которым недавно обсуждала шансы собак обогнать его чемодан.

– Генри, – неожиданно заключил Дэнверс, – бога ради, возьмите дело в свои руки, чтобы еще кто-нибудь не отправился к праотцам!

Г. М. не шелохнулся.

– Скажите, Рэйф, – молвил он, – а вы такие анонимки получали?

– Да. Две штуки.

– И в чем вас обвинили?

– Среди прочего в торговле порнографическими изданиями и в том, что я посредством их соблазнил одну деревенскую девицу. И то и другое – ложь. Но видите ли, – улыбнулся умудренный опытом букинист, – меня это не слишком задело. Хотя автор анонимок явно полагал, что эти письма погрузят меня в смятение. – Он кивнул в сторону стоявших ближе к входу стеллажей. – У меня есть кое-какая литература, посвященная преступлениям и криминологии. Но… книг об анонимщиках у меня нет.

– О Рэйф! Таких пособий не счесть. Да и практических материалов хватает… Так где эти письма, что вы получили?

Развернувшись к столу и выдвинув один ящик, Дэнверс извлек оттуда сложенный пополам лист писчей бумаги:

– Мне хочется, чтобы вы обратили особое внимание именно на это письмо. Погодите! Не протягивайте руку.

– В чем дело?

– Надо признать, что мои познания о подобного рода вещах в основном проистекают из… как бы сказать… популярной прессы. Но когда вы прочтете это послание, могу ли я задать вам два вопроса, прежде чем вы поделитесь своими соображениями?

Г. М. кивнул. Ральф Дэнверс передал ему письмо. Пока Г. М. его читал, на его лице, которое могло вселить в стороннего наблюдателя едва ли не ужас, не дрогнул ни один мускул. Сложив письмо, он отдал его книжнику.

– Полагаю, не ошибусь, – продолжил Дэнверс, – что в большинстве своем анонимки пишут полуграмотные люди. Но бывает ли так, что за их сочинение берутся и образованные люди, которые намеренно делают грамматические и орфографические ошибки, чтобы продемонстрировать безграмотность и скрыть свою личность?

– Вы правы, Рэйф. Это непреложная истина.

– Прекрасно! Тогда возьмите это письмо, а также второе, что получил я, и еще одно, которое мне показал знакомый. Грамматика, правописание, пунктуация – комар носа не подточит. Не обошлось и без скабрезностей, автор пользуется ими умело, дабы создать эффект неожиданности, столь же злонамеренной, как и сами письма. Верно?

Г. М. в задумчивости сдвинул брови.

– Послание и правда гнусное, сынок, – согласился он и снова погрузился в задумчивость. – Говорить скабрезности я и сам умею, – заявил он с достоинством, – как и большинство людей. Но тут речь не о банальной пошлости. Это…

– И что же это?

Лицо Г. М. вновь стало походить на деревянную маску.

– Лучше скажите вы, Рэйф.

– Письма написаны высокообразованным – или, по крайней мере, хорошо образованным – человеком, – сказал Дэнверс. – Поэтому, на мой взгляд, мы можем исключить девяносто девять процентов подозреваемых. Заурядный сельчанин, фермер или его работник, имеет те же шансы написать подобное послание, что и сочинить поэму, сравнимую с «Авессаломом и Ахитофелом»[2]. А это сужает список…

– Продолжайте, сынок: кто же в списке подозреваемых?

Букинист колебался. Явно ему претило то, что он обязан сказать.

– Во-первых, – начал он, – в этом списке я сам. – Бледно-голубые глаза сверкнули поверх пенсне. – Хорошо, допустим, что я невиновен. Далее в нашем списке мисс Марион Тайлер, миссис Стелла Лэйси, мисс Джоан Бэйли, полковник Бэйли и мистер Гордон Уэст. Затем следует доктор Шмидт, который временно замещает доктора Спенлоу. Говорит Шмидт на ломаном английском, а вот пишет всегда безупречно. С натяжкой, но мы можем включить в список и мистера Голдфиша, аптекаря, и мистера Бенсона, хормейстера. Хотя… погодите-ка! – мягким жестом остановил Дэнверс Мерривейла, который собирался что-то сказать. – Давайте выполним более приятную задачу – исключим тех, кого можно исключить.

– Полагаете, таковые есть? Ну что ж, послушаем.

– Если бы вы слышали, как скрупулезно соблюдает нормы литературного английского сквайр Уайатт, – улыбнулся книготорговец, – вы бы и сами его исключили. То же касается и бедняги Фреда Корди – он даже как-то купил пишущую машинку, чтобы писать гневные письма в газеты, а потом так распалился, что выбросил машинку в реку. Теперь вы понимаете, что многие из тех, кого я называю подозреваемыми, вряд ли таковыми являются.

Сунув руку во внутренний карман, Г. М. извлек на свет божий портсигар, содержавший дурного качества черные сигары. Отличными гаванскими сигарами, что он раздал мальчишкам, его угостили предыдущим вечером на банкете – курить такие сам он считал ниже своего достоинства.

– Рэйф, – произнес он, – каков ваш второй вопрос?

– Второй вопрос?

– Ну да. Перед тем как начать, вы сказали, что у вас два вопроса. Однако все, что вы говорили до сих пор, крутилось вокруг психологии анонимщиков. Так в чем же состоит второй вопрос?

Букинист поднялся, решительным жестом отодвинув на другой конец стола «Барчестерские башни».

– Те письма, что я прочел, выдают сексуального маньяка или маньячку, – ответил Дэнверс. – Хоть и косвенно, но они указывают на это чуть ли не в каждой строчке… Ведь известно, что в основном авторами анонимок являются неврастенички?

– О нет! – прогремел Г. М., и Дэнверс взглянул на него с удивлением. – Было бы несправедливо утверждать, – продолжил Г. М., – что разного рода анонимки пишут женщины и мужчины в равных долях. Анонимов прекрасного пола все же больше. Но и мужчин, которые занимаются подобными гнусностями, хватает.

– А я-то всегда полагал…

Колокольчик над входной дверью несмело звякнул, будто кто-то долго собирался с духом, прежде чем повернуть ручку. В лучах закатного солнца на пороге возникла Джоан Бэйли.

Джоан мягкой поступью скользнула мимо стеллажей вдоль левой стены. Она была в простеньком белом платье из шелка и в туфельках на низком каблуке. В руках она держала пакет с покупками, а также дамскую сумочку. Видеть Г. М. она не могла, поскольку его голова скрывалась за стопкой книг. Джоан разглядела только голову букиниста, розовевшую в обрамлении белесого пушка.

– Добрый день, мистер Дэнверс, – проговорила она несколько сдавленным голосом. – Я хотела узнать… нет ли у вас книги на тему…

Благодаря описанию Дэнверса, сэру Генри Мерривейлу не составило труда догадаться, кем являлась эта молодая особа, и впоследствии он поделился своими первыми впечатлениями от встречи с ней – впечатлениями настолько яркими, что не грех привести его слова здесь.

«Миловидная девица, – (в его устах это было высшим комплиментом), – одна из тех провинциалок, что излучают сексуальность, сами того не ведая. Ей нравится, чтобы ее воспринимали как порядочную барышню. Вежлива и сдержанна на публике, но вспыльчива в личной жизни. Если влюбляется, то без оглядки, – возможно, уже влюблена. Преданная, в меру сообразительная и обожает сплетничать».

Дэнверс напустил на себя вид безобидного, поточенного молью старца. Когда-то в Лондоне этот образ ввел в заблуждение немало людей.

– Да? – ободрил он Джоан. – На какую тему?

Тут она заметила Г. М. и слегка вздрогнула.

– Прошу прощения, – сказал Дэнверс, легонько хлопнув себя по лбу. – Разрешите представить вам моего старинного приятеля. Мисс Джоан Бэйли – сэр Генри Мерривейл.

– Очень приятно, – тепло произнесла Джоан, питавшая неподдельный интерес ко всем приезжающим в Стоук-Друид. И тут ее, видимо, осенила догадка. – Возможно… возможно ли, что я уже где-то слышала ваше имя?

– Ну-у… – скромно протянул исполин.

Густые мягкие каштановые волосы Джоан, собранные на затылке, сияли в свете лампы. Нежный румянец играл на щеках.

– Знаю! – воскликнула она. – Вы тот, кто разгадывает загадки запертых комнат, тайны исчезновений и тому подобные чудеса. Вы наверняка приехали, чтобы…

Джоан осеклась. Ее левая рука метнулась к сумочке на правом предплечье, но тут же резко опустилась. Г. М., казалось, ее жеста не заметил.

– Послушайте, барышня, – промолвил он, откровенно разглядывая ее с головы до пят. – Вам никто не говорил, что при виде вашей фигуры сама Афродита лопнула бы от зависти?

Джоан смотрела на него во все глаза. Ее лицо залилось краской.

– Ну что вы! – выдавила она. – Конечно нет! Ну, только если… Я имею в виду…

Дэнверс тактично пришел ей на помощь.

– Не стóит обижаться на сэра Генри, – с доверительной улыбкой произнес Дэнверс. – Он лишь хотел сделать вам комплимент. Э-э-э… Как ваш дядя?

Мисс Бэйли снова коротко взглянула на Г. М. Несмотря на охватившее ее смущение, было, однако, очевидно, что неприязни к старому грешнику с беспардонными манерами она не испытывает.

– У дяди Джорджа случаются перепады настроения, – ответила она. – По его словам, мы на пороге новой войны. Он говорит, что вместо ружей и колючей проволоки в ней будут применяться танки и истребители. Время от времени он докучает Военному министерству, где ему вежливо отвечают, что дело обороны в надежных руках. – На губах Джоан появилось подобие улыбки. – В настоящий момент он сидит на лугу возле Хай-стрит и в тысячный раз пытается воспроизвести на холсте Вдову… Кстати об изобразительном искусстве, мистер Дэнверс… – щебетала Джоан, не забывая поглядывать на Г. М., – вы решили выставить в витрине какие-то эксклюзивные полотна?

Лицо букиниста приобрело озадаченное выражение.

– Разумеется, нет! С чего вы взяли?

– Ну, – растерянно улыбнулась Джоан, – через дорогу, на тротуаре перед хозяйственным магазином, сидят дети, человек двадцать, и глядят на ваш дом так, будто ждут, что он вот-вот полыхнет. Еще я насчитала там одиннадцать собак.

– Боже! – выдохнул сэр Генри Мерривейл, ощутив укол совести.

– Дети все чистенькие, – продолжала Джоан, – наверняка уже пополдничали. Но любопытнее то, что там еще и трое отцов прохаживаются туда-сюда, пыхтя сигарами. Я даже не подозревала, что мистер Булл, – (так звали мясника), – может позволить себе сигары.

Г. М. заговорил резко, но негромко, к нему вернулась его привычная невозмутимость:

– Вы зашли сюда в поисках некой книги. Вам нужна книга об анонимных письмах?

– Вовсе нет. – Джоан, вздернув свой аккуратненький подбородок, с притворной бесхитростностью обратилась к букинисту: – Мистер Дэнверс, нет ли у вас книги с правдивыми фактами об этом нагромождении камней, что окрестили Вдовой, ну или Старой Вдовой? По-моему, название звучит как «Вдова-пересмешница».

Дэнверс воззрился на нее из-за стекол пенсне:

– О каких правдивых фактах идет речь, дитя мое?

– Пожалуйста, – взмолилась Джоан, – прошу вас!

– Милочка, уверяю вас: эта фигура возникла еще до того, как здесь оставили свой след норманны, не говоря уже о данах. В путеводителях по нашим местам, – букинист кивком указал на переднюю часть магазина, – едва ли содержится больше сведений, чем на оборотной стороне открыток, которые продаются во всех здешних лавках. Вот взгляните-ка…

Плавно обогнув затянутый в проволочную сетку высокий шкаф, громоздившийся позади стола, Дэнверс обвел взглядом каминную полку и вернулся с запыленной цветной почтовой открыткой и выполненным пастелью рисунком в рамке размером шесть на четыре дюйма.

Перевернув открытку, Дэнверс вслух прочел набранную мелким шрифтом надпись в верхнем левом углу:

– «Вдова-пересмешница, Стоук-Друид. Образованная группой камней фигура высотой сорок футов, тридцать восемь футов в основании, обхват головы – восемь футов. Расположена на лугу по соседству с Хай-стрит. Название, вероятно, раннехристианское, восходит к библейскому преданию о Содоме и Гоморре. Традиционно считается, что некогда в этих местах жила женщина, за свою греховность обращенная в камень».

– Но все это я знаю чуть ли не с пеленок! – воскликнула Джоан. – Меня интересует…

Дэнверс жестом прервал ее:

– «Глаза этого своеобразного изваяния по размеру примерно равны человеческой голове. Глядя на северо-восток с определенной точки на Хай-стрит, можно без труда различить в верхней части фигуры нечто напоминающее злорадную ухмылку, в связи с чем фигура и получила свое название».

Отложив открытку, Дэнверс взял рисунок в рамке:

– Это всего лишь эскиз, сделанный в начале девятнадцатого века странствующим художником, который изобразил свое ви’дение того, как могла бы выглядеть Вдова.

– Уберите! – почти закричала Джоан; в ее голубых глазах мелькнуло виноватое выражение, а розовые губы слегка дернулись от испуга. – Прошу вас, уберите!

– Милая мисс Бэйли, ну разумеется!

Дэнверс положил рисунок на стол изображением вниз. Однако Г. М. успел разглядеть лицо женщины средних лет с запавшими глазами и густыми темно-каштановыми волосами, которые, змеясь, как у Медузы-горгоны, ниспадали ей на плечи. Этот образ производил жуткое впечатление: глаза с прищуром, изогнутые в коварной ухмылке темно-красные губы – и все это на фоне странного мрачного пейзажа.

– Это изображение внушает мне страх, – призналась Джоан, – хотя его постоянно печатают на открытках.

– Да будет вам! – бросил Г. М. – Это пугало – всего лишь плод фантазии сродни той, что была у Хэблота Найта Брауна, иллюстратора произведений Диккенса. Вы ведь понимаете, что такой женщины никогда не существовало.

Джоан снова нервически усмехнулась.

– Ну конечно понимаю, – ответила она, хотя было очевидно, что она буквально трепещет от страха. – Я просто размышляла о тех письмах… женщина, что их написала… вот встреть вы ее… – Поняв, что сболтнула лишнего, Джоан прикусила язык. – Но раз уж о ней никаких сведений нет, – поспешно добавила она, – то и говорить не о чем, верно? Простите, что побеспокоила вас, мистер Дэнверс. – Пальцы Джоан опять затеребили сумочку. – Я очень рада знакомству, сэр Генри, – виновато улыбнулась она. – Боюсь, что мне пора заняться ужином – уже так поздно. С вашего позволения…

С этими словами Джоан выпорхнула из книжной лавки, и колокольчик тренькнул ей вслед.

Повисла тишина.

– Рэйф, – задумчиво произнес Г. М., продолжая вертеть в руке закрытый портсигар, – а кто ее возлюбленный? Тот самый Гордон Уэст?

– Ну, по слухам… – Дэнверс умолк. – А откуда вы знаете?

– Ну, я ведь прислушивался к вашим словам… А она славная девушка, Рэйф.

– Да. Как и все остальные. Самые что ни на есть милые люди… – Дэнверс снова сделал паузу, указывая на сложенное вдвое письмо, что лежало на столе. – И тем не менее кто-то сочиняет эти пасквили. Я вновь взываю к вам: бога ради, помогите нам!

– Знаете что, – тихо протянул Г. М., – вам не нужно подкупать меня мемуарами Фуша. Видит бог, что желание вам помочь у меня есть. Но я не могу.

– Не можете?

– Ну, что-то подсказать я, разумеется, могу. Однако вы же видите, что это тот случай, когда требуется вмешательство полиции.

– Нет, я этого не вижу.

– Рэйф, это ведь целая процедура: необходимо нанести визиты не одному человеку, задать тысячу вопросов – при всем желании я этого сделать просто не в состоянии. Моя роль в том, чтобы сидеть и размышлять. Хотите приведу вам пример?

– Хочу.

– Рэйф, – Г. М. хмуро оглядел портсигар и поднял глаза, – из вашего списка подозреваемых – да и неподозреваемых – кто получил наибольшее количество анонимок?

– Откуда же мне это знать?

– Ну так вот, сынок, именно этот вопрос полиция задаст в первую очередь. Как бы между прочим, знаете ли, вперемешку с другими столь же безобидными вопросами. А почему? Да потому что тот, кто получил наибольшее количество анонимных писем – от пяти до пятнадцати, а может больше, – почти наверняка является их автором.

Дэнверс суетливым движением коснулся своего пенсне.

– Но ведь когда сюда наведались полицейские, у них не хватило то ли смекалки, то ли… не знаю еще чего, чтобы разглядеть в гибели несчастной мисс Мартин нечто большее, чем просто трагическую случайность. Я не могу от них ничего требовать.

– Зато я, – ухмыльнулся Г. М., – могу. Предоставьте это мне.

Спрятав портсигар обратно в карман, сэр Генри тяжело поднялся на ноги и развернул анонимку, чтобы перечесть ее вновь.

– И пишущую машинку им, кстати, придется найти, – буркнул он. – Помните, Рэйф, как в начале двадцатых годов выпускали опытные партии портативных пишущих машинок?

– Помню. А как это связано…

– У меня, Рэйф, имелась «Формоза», весившая как перышко. Но клавиатура у нее была аховая – буквы и символы теснились по три на каждой клавише в соответствии с каким-то непостижимым принципом. Моя, например, выдавала вопросительный знак всякий раз, когда я нажимал на запятую. В результате текст выглядел так, будто я выругался на эсперанто.

– Но в данном письме таких опечаток нет!

– Ну, я просто привел вам пример, – произнес Г. М., созерцая Дэнверса загадочным взглядом. – А теперь, Рэйф, мне, похоже, придется задержаться в Стоук-Друиде дольше, чем я планировал. Есть ли в деревне гостиница или трактир, где я мог бы пожить?

– Так поживите у меня!

Г. М. явно смутился:

– Рэйф, надеюсь, вы не примете этого на свой счет, но я вынужден отказаться. Я бы с удовольствием воспользовался вашим гостеприимством, однако это не пойдет на пользу делу: представьте только, что сюда днем и ночью будет тянуться вереница людей, которых потом еще и за порог не выставишь! Так что насчет гостиницы?

Дэнверс вздохнул:

– Их у нас две: «Лошадиная голова» через дом отсюда за аллеей, а напротив нее «Лорд Родни».

– А вы что порекомендуете?

– «Лорд Родни», – с оттенком отвращения проговорил Дэнверс, – тюдоровский (в кавычках, разумеется) отель, который построили всего пару лет назад, когда миссис Конклин уверилась, что у нее отбоя не будет от туристов. А вот «Лошадиная голова» и правда существует с пятнадцатого века, как и церковь. Она поменьше и не такая… э-э-э… опрятная. Ну уж вы-то наверняка предпочтете подлинный пятнадцатый век.

Г. М. молча поглядел на него, а потом воскликнул:

– Ну… как сказать! Мое влечение к пятнадцатому веку действительно велико, это да. Но еще более сильное влечение я испытываю к ванным комнатам, где все работает, и к дверям, которые не ведут прямиком на открытый воздух в нескольких метрах от земли. Такая уж у меня натура.

Чтобы поскорее перевести разговор в иное русло, Г. М. ткнул пальцем в «Барчестерские башни», что лежали на столе.

– Троллоп, значит? – ехидно заметил он. – Как вы еще можете читать этого скучнейшего старого тюленя?

Дэнверс за словом в карман не полез:

– Дорогой мой Генри, вашей железной убежденности можно позавидовать! Такое впечатление, что, по-вашему, мир не знал и не знает ни одного писателя, кроме Диккенса!

– Но ведь так оно и есть, – заявил Г. М. – Я бы с удовольствием взглянул на юмореску под названием «Если бы за Троллопа писал Диккенс».

– Вот бы вы нахохотались, да?

– Может, и не нахохотался бы, но душу бы отвел точно. Таинственные дамы в темных одеяниях плотоядно взирают на улицу из окон дома приходского священника! Епископ, которого пронзают ножом в тени араукарии чилийской. Всех мастей священники с обезумевшими глазами хлопают дверями и перепрыгивают через тумбочки и прочую мебель в поисках пропавших бумаг!

– Дело в том, Генри, что вам импонируют комедии абсурда. А в жизни, уверяю вас, ничего такого не бывает. Можно, конечно, настаивать, что…

Дззы-ы-ынь! – взвизгнул колокольчик над входной дверью, и она широко распахнулась, а затем с грохотом захлопнулась.

Хотя улица все еще освещалась рассеянным мягким светом, сумерки понемногу сгущались. На пороге возникла высокая мужская фигура в облачении англиканского священника.

Очевидно не заметив прохода, а только ряд столов, священник перемахнул через первый из них с легкостью заправского атлета. Так же ловко он перескочил и через второй стол, правда задев каблуком две книги, которые спорхнули со столешницы, как летающие тарелочки в тире.

Затем, обнаружив перед собой следующий стол с высоченной кипой фолиантов, священник, похоже, осознал всю несуразность своего поведения. Смущенно потоптавшись, он сделал шаг в сторону изумленного букиниста.

– Мистер Дэнверс? – отдуваясь, спросил викарий. – Должен принести вам свои глубочайшие извинения. К сожалению, я порой так спешу, что не смотрю себе под ноги.

– Ничего страшного, – кивнул Дэнверс.

Тут викария, видимо, посетила еще одна мысль.

– Я обязан извиниться и за другое. Исполнение моего долга занимает, увы, столько времени, что мне до сих пор не удавалось зайти к вам, мистер Дэнверс, – обаятельно улыбаясь, продолжал священник, – чтобы неспешно побеседовать о литературе.

– Не стоит извинений, – улыбнулся в ответ Дэнверс; в его глазах читалось некоторое сомнение.

– Я пришел узнать, – произнес преподобный Джеймс Кэдмен Хантер, с трудом сдерживая нетерпение, – нет ли у вас книг на тему анонимных писем.

– На тему анонимных писем, – бесстрастно повторил Дэнверс, бочком придвигаясь к столу, чтобы загородить от взгляда викария лежавший на нем листок.

– Да, – подтвердил преподобный Джеймс. – Я собираюсь завтра утром прочесть проповедь на эту тему.

Повисла мертвая тишина.

Если преподобный Джеймс – пусть и невольно – ожидал произвести эффект, то он его, несомненно, произвел. Дэнверс оцепенел, а рука Г. М., который как раз подносил ко рту черную сигару, застыла в воздухе.

– Я говорю вам об этом, – нарушил паузу преподобный Джеймс, – потому что никакой тайны тут нет. В других обстоятельствах я бы во всеуслышание заявил о своем намерении сегодня же вечером. Я открою своей пастве всю правду. Я высеку их кнутом и отстегаю бичом, я вразумлю их любыми доступными способами. Я брошу им в лицо все, что я о них думаю. И если прихожанам это не понравится, то моей вины, боюсь, тут нет.

Дэнверс тихим голосом произнес:

– Но ваши прихожане… – Он осекся. – При чем тут они?

– Вы ведь нечасто посещаете церковь, сэр?

– Увы, нечасто.

– Они могли бы открыться мне, – пояснил преподобный Джеймс. – По крайней мере, многие из них. Однако они испугались скандала и смолчали. Я мог бы спасти жизнь ни в чем не повинной женщины… – Он сжал кулаки. – У меня есть четкий план, как обличить ту, что пишет анонимки, и сделать ее объектом всеобщего порицания. Мне не следует раскрывать детали этого плана до завтрашнего дня. Но ведь я… ни сном ни духом не подозревал, что за чума у нас свирепствует, пока сегодня сам не получил письмо!

– Могу ли я полюбопытствовать, – потупился Дэнверс, – что было в этом письме?

– Можете, – ответил преподобный Джеймс, собравшись с духом. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, но ничего там не нащупал. – Я… оставил письмо дома. Однако в нем меня обвиняют во… внебрачной связи с мисс Джоан Бэйли. – Сняв груз с души, викарий заговорил увереннее: – Завтра утром в церкви я намереваюсь прочесть это письмо перед всей паствой.

Стало так тихо, что можно было услышать тявканье собак с противоположной стороны улицы. Но сэр Генри уже забыл, что снаружи его ждет ватага детворы.

Первым, потирая подбородок костлявой рукой, заговорил Дэнверс.

– Я, как вы заметили, в церковь не хожу, – хрипло произнес он. – Однако… Расследование просто необходимо, это неоспоримо! Но таким способом…

– Вы знаете, – сказал викарий, – что произойдет, когда я зачитаю письмо в церкви?

– Безусловно, – кивнул Г. М. – Разверзнутся врата ада.

– Важно, что не в буквальном смысле, сэр. Однако вы не уловили сути. Это письмо… – Викарий запнулся, слегка сдвинув брови. Только теперь он окончательно осознал, что в книжной лавке они с Дэнверсом не одни: в кресле расположился человек бочкообразного вида со сверкающей лысиной, недружелюбным выражением лица и черной сигарой в зубах. Викарий вопросительно взглянул на Дэнверса.

– Мистер Кэдмен Хантер, – сказал тот, – позвольте представить вас сэру Генри Мерривейлу.

Церемонно кивнув, викарий уже собирался произнести подходящую случаю любезность, как в его голове шевельнулось смутное воспоминание. Его лицо, которое можно было бы назвать красивым, если бы не чересчур длинный нос, стало сосредоточенным, а по лбу пробежали морщины. Он провел ладонью по своим светлым волосам. Внезапно преподобного Джеймса осенило, и его брови поползли вверх.

– Так вы, должно быть, и есть тот самый старик. – Он произнес эти слова так тихо и искренне, будто говорил: «Так вы, должно быть, и есть сэр Ланселот».

Еще ни разу в жизни Г. М. не слышал этой фразы, обращенной к нему, в таком тоне. Его называли «стариком», либо неохотно признавая его заслуги, либо неприкрыто хамя. Поэтому неудивительно, что Г. М. чуть не опрокинулся на пол вместе с креслом, – старик, понимаешь ли… Однако он совладал с собой, хотя и выронил из руки сигару, которую немедленно растоптал Дэнверс. Г. М. между тем созерцал викария, пытаясь понять, не изволит ли тот шутить. Однако преподобному Джеймсу было явно не до шуток.

– Сынок, – обратился к нему Г. М., выбираясь из кресла, – дайте пожать вашу руку.

– Для меня это большая честь, сэр Генри.

– Я набожный человек, знаете ли, – горячо заверил его Г. М., – а уж после таких слов буду ходить в церковь и того чаще. Меня не ценят, сынок, это факт. От кого вы обо мне слышали?

– От одного моего приятеля, ирландского адвоката по имени Кит Фаррелл. Он нередко вспоминает дело о бронзовой лампе, а вы, по его словам, просто святой.

– О сынок, не следует верить всему подряд, – сказал Г. М., скромно открещиваясь от святости. – Хотя тогда разоблачение и правда было блестящим! Сногсшибательным!

– Разоблачение! – воскликнул викарий, в порыве вдохновения хватая Г. М. за плечи. – Вот именно. Если это и не Провидение, – рассмеялся он, – то во всяком случае самая большая удача, которая могла улыбнуться простому деревенскому священнику! Вы были посланы сюда, чтобы помочь мне с разоблачением!

Г. М. взглянул на него с тревогой:

– Погодите-ка, сынок! Я приехал сюда, чтобы…

– Мы немедленно идем ко мне домой, – решил преподобный Джеймс, – и вместе исследуем эту анонимку. Какая неожиданность – тут, оказывается, есть проход! – И он стал энергично подталкивать Г. М. к выходу. – Дорогой сэр, неужели вы не рады тому, что вам предстоит исполнить ваш священный долг?

– Честно говоря, нет, – заявил Г. М. – Видите ли, сынок, у меня тут снаружи стоит очень ценный чемодан на колесиках. Мне нужно отвезти его в гостиницу «Лорд Родни», поскольку…

– Ваш чемодан, сэр Генри? Не волнуйтесь о нем, умоляю вас! О нем позабочусь я.

– Да, именно этого я и опасаюсь. Видите ли…

– Вперед! – воскликнул преподобный Джеймс и распахнул дверь, на что колокольчик отозвался резким звоном. – Ах, ваш чемодан! – добавил он.

Чемодан сэра Генри, прислоненный боком к лотку с книгами так, что два его колесика висели в воздухе, спокойно дожидался своего хозяина. Преподобный Джеймс, разум которого был занят проблемами иного масштаба, решил, что перед ним самый обыкновенный чемодан; будучи человеком галантным, он вознамерился продемонстрировать силу и резко подхватил ценнейший багаж сэра Генри Мерривейла обеими руками. В результате чемодан грохнулся на тротуар – прямо на пузатенькие никелированные колеса. Пока викарий пытался ухватиться за несуществующую ручку, его правое колено, подобно тарану, случайно ткнулось в бок чемодана. И это сыграло роковую роль.

– Гляди-ка! – воскликнул священник и застыл в изумлении.

Чемодан сэра Генри, как живой, припустил вниз по гладкому тротуару с такой скоростью, что посрамил бы любую лошадь, стартующую на скачках.

С противоположной стороны улицы пара десятков детских ртов синхронно издала возмущенный вопль, слившийся с громким тявканьем собак всех пород и мастей – от манчестерского терьера до овчарки, которые понеслись вдоль дороги.

До сего дня Г. М. клянется и божится, что все это не его вина. Однако он допустил серьезный промах, в котором ни за что не признается.

В тот самый миг, когда колено викария задело чемодан, сэр Генри Мерривейл, размахивая руками, на всех парах бросился через дорогу, чтобы предупредить Томми Уайатта и компанию, что о гонке речи не идет. И вот прямо посреди улицы его накрыло собачье цунами. Оно крутануло его пару раз с такой силой, что у него с головы чуть не слетела шляпа, а потом его отбросило на асфальт, да так, что еще немного – и на дороге образовалась бы трещина. Трое отцов, не расставаясь с окурками элитных гаванских сигар, кинулись к нему с вопросом, что за пари он тут заключил.

– Нечестно! – исступленно вопил один мальчишка, дергаясь, будто в пляске святого Витта.

– Нечестно! – надрывался другой. – Викарий пинает собак!

Строго говоря, это обвинение не соответствовало истине и было несправедливым. Преподобный Джеймс, увидев, к чему привела его оплошность, решил, что единственным правильным шагом станет поимка чемодана. Кстати, в колледже Святого Иоанна в Оксфорде он был непревзойденным спринтером. Собачьи умы мысль о гонке, естественно, не посещала – их интересовало только одно: повергнуть этот сатанинский предмет и порвать его в клочья. А если уж на бегу викарий и отпихнул какого-то пса, то действовал он без злого умысла.

Что касается Дэнверса, то, выбежав из лавки на выручку Г. М., он увидел, что надвигается новая катастрофа.

– Сэр Генри! – возопил он.

Г. М. в съехавшей на глаза шляпе потрясал кулаками в воздухе. Из его уст изливался такой поток брани, такие изысканно-образные ругательства, что все окна в верхних этажах разом распахнулись, будто по задумке режиссера мюзик-холла.

– Прошу вас! – стонал Дэнверс.

– Черт! – отвечал ему исполин.

– На лугу полковник Бэйли! Вся эта свора летит прямо на него! Если что-то произойдет с полковником…

– То что? – Сэр Генри резко сдвинул шляпу на затылок.

При обычных обстоятельствах он, конечно, просидел бы посреди улицы минут двадцать, описывая непоправимый урон, понесенный его копчиком. Однако в нынешней ситуации Г. М. с кряхтеньем оторвал свое массивное туловище от асфальта и, вцепившись в шляпу, ринулся вниз по Хай-стрит со скоростью почти феноменальной для человека его комплекции.

– Эй! – Его голос пронесся над головами благодарных зрителей. – Остановите его! Вы что, не в состоянии его остановить?!

Любой поклонник лошадиных скачек насладился бы этой сценой даже без полевого бинокля под рукой: обезумевшие собаки, стремительный викарий и торжествующий чемодан, обгоняющий больше, чем на четыре корпуса, всех четвероногих и двуногих преследователей.

– Зоркий! Зоркий! Взять его! Фас! – раздался вдруг взволнованный возглас Томми Уайатта.

Реакция была мгновенной.

За какие-то полсекунды, опередив конкурентов чуть ли не на три корпуса, из общей массы вырвалась пятнистая дворняга.

Гонка приближалась к виражу, где находился каменистый пригорок. У его подножия, чуть в стороне, сидел статный джентльмен, прямая осанка которого выдавала представителя военного сословия. Джентльмен как раз собирался нанести кистью изящный мазок на холсте перед ним. Возле джентльмена стояли две дамы, одной из которых была Джоан Бэйли. Их ошеломленный взгляд был обращен в сторону улицы.

– Зоркий! – раздался еще один пронзительный клич.

Одним прыжком Зоркий нагнал чемодан и опустился на него все четыре длинные лапы. Чемодан выскользнул из-под пса и, расправив свои грозные кожаные крылья, полетел вниз под откос. Выпорхнувшая из него бутылка шотландского виски устремилась в одну сторону, пятнистая дворняга – в другую, а сам чемодан, фонтаном изрыгая одежду Г. М., рухнул прямо на затылок полковника Бэйли, от чего тот уткнулся лицом во влажный от свежей краски холст, а затем вместе с чемоданом и мольбертом грохнулся на землю.

В последующие секунды все живое в округе – собаки, дети, зрители, родители – казалось, окаменело, уподобившись стоявшему несколько поодаль изваянию Вдовы-пересмешницы. Но это было вызвано не прискорбным положением, в котором оказался полковник Бэйли. Примерно в ста футах от них стоял сквайр Уайатт собственной персоной. Он разговаривал с какими-то двумя людьми, у которых были при себе геодезические инструменты. Сквайр, державший в руке тяжелый терновый посох, медленно обернулся. Даже на таком расстоянии все увидели, как у него выпучились глаза, а пузо раздулось от зарождавшегося в утробе крика.

– А-а-а-а-а! – заорал сквайр Уайатт, подобно вождю индейского племени.

По мнению Джоан Бэйли, так никто не вопил со времен разгрома наполеоновской армии при Ватерлоо. Словно по щелчку пальцев, почти вся толпа – собаки, мальчишки, девчонки и даже родители – в едином порыве развернулась и бросилась обратно вверх по Хай-стрит. И вся эта разнородная масса на полном ходу врезалась в сэра Генри Мерривейла, который выдержал натиск, но двигаться вперед уже не смог.

Из всех участников импровизированного забега у пригорка остались лишь три застывшие от потрясения фигурки.

– Обалдеть! – едва слышно произнес юный Томми Уайатт.

– Дядя Том! – хлюпая носом, пискнула девятилетняя девчушка.

Пятнистая дворняга, не шевелясь, оглядывала окружающее пространство влажными глазами, в которых светилась невинность.

– Я с вас шкуру спущу! – неожиданно крикнул сквайр, потрясая в воздухе своим терновым посохом. – Чтоб мне под землю провалиться, а шкуру я с вас спущу – со всей троицы!

Будто по хлопку стартового пистолета, дети и собака бросились наутек в сторону широких ворот парка.

Над лугом, где развернулась эта трагикомедия, сгущались сумерки, а преподобный Джеймс предпринимал попытки высвободить полковника Бэйли из-под свалившегося на него чемодана, мольберта и красок.

Понурив голову, сэр Генри Мерривейл сидел посреди дороги, как человек, который безропотно смирился со своей участью.

Дама, что стояла возле Джоан Бэйли, была миссис Стелла Лэйси. Бросив короткий взгляд на свою собеседницу, она пожурила ее:

– Джоан, прошу вас! То, что случилось с вашим дядей Джорджем, совсем не смешно.

– Н… н… н… – начала Джоан, но не смогла продолжить.

Отвернувшись, негодная девица прижала ладони к лицу и, не в силах совладать с собой, закачалась взад-вперед. Стелла Лэйси явно пребывала в легком ужасе.

– Чувство юмора, Джоан, – строго проговорила она, – не имеет ничего общего с пошлым балаганом.

В этот момент полковник Бэйли наконец поднялся. Его лицо напоминало этюд в цвете: была тут и зелень травы, и графитовый оттенок каменного изваяния, и синее небо. В своем твидовом пальто и брюках-гольф, он стоял подобно неколебимому утесу. Вокруг его шеи, словно геральдический атрибут благородного рыцаря прошлых веков, были намотаны длинные кальсоны Г. М. из красной фланели.

– Джоан! – возмутилась Стелла Лэйси.

– Н… но это ведь всего лишь акварельные краски… Лицо нужно просто протереть влажным полотенцем. Он… на…

Полковник Бэйли на эти замечания не реагировал. Едва держа себя в руках и касаясь чемодана кончиком ботинка, он произнес:

– Что это за бандура? И кто, – взметнулась его тяжелая, веснушчато-морщинистая рука, – этот джентльмен, который сюда идет?

– Сэр Генри Мерривейл, – прошептал преподобный Джеймс. – Представитель одного из знатных старинных родов Англии. Баронет, – добавил он.

Надменный аристократ, о котором шла речь, величаво приближался к месту событий. Спускаясь с пригорка, он чуть снова не упал, но гнев и возмущение удержали его на ногах, пока он, спотыкаясь, приближался к полковнику Бэйли.

– Послушайте, – воодушевленно поднял он правую руку в воздух, будто давал присягу. – Клянусь всеми святыми, я совершенно НЕ ПРИЧАСТЕН к этому светопреставлению. Вы ничего не сможете мне пришить. Я имею к этому хаосу не больше отношения, чем часы с кукушкой в швейцарском шале. И сейчас я это докажу.

Находясь в ударе, Г. М. превращался в непревзойденного оратора, экспрессивной жестикуляции которого мог бы позавидовать даже покойный сэр Генри Ирвинг[3]. В воздухе выписывая руками выразительные фигуры, он представил свое ви’дение огорчительного происшествия. К тому времени преподобному Джеймсу уже с трудом удавалось сохранять серьезную мину, но Г. М. намеренно не удостаивал его взглядом.

– Вот так все и случилось, – заключил он, – не сойти мне с этого места!

Пару мгновений полковник Бэйли не шевелился. Потом он сделал ровно то, что и следовало ожидать от военного старой закалки. Он запрокинул голову и затрясся от хохота.

– Чертовски гениальная идея! – сказал он, снова касаясь чемодана с колесиками кончиком ботинка. – Приходите к нам сегодня на ужин! – добавил он, слегка смутившись.

Прижав руку к своему необъятному животу, Г. М. склонил голову в знак благодарности:

– Спасибо, сынок. Почту ваше приглашение за честь.

– Ну и прекрасно! Джоан! Есть ли у нас сегодня какие-нибудь деликатесы?

– Ох! – только и выговорила Джоан, поняв, что опоздала. Ее розовые губки затрепетали. – Дядя Джордж, я…

– Карри? – вселил в нее уверенность просиявший полковник.

Джоан кивнула и с облегчением выдохнула. Она могла бы потчевать своего дядю карри триста вечеров в году, и, как правило, он не имел ничего против, а только замечал, что ужин удался на славу.

– Вы не заблудитесь, – обратился он к Г. М. – Войдете в ворота имения, повернете налево, на посыпанную гравием дорожку, что также уходит влево, и первый дом, который увидите, и есть наш. Поняли? Отлично!

Не обладая чванливым характером, полковник Бэйли совершенно позабыл о причудливых узорах на своем лице. Он поднял мольберт, испачканный холст, кисти и большой ящик с красками и сунул все это под мышку. Его волосы цвета перца с солью были коротко пострижены, а седеющие усы аккуратно подрезаны. Густые брови, проницательный и умный взгляд, на который не каждый обратил бы внимание. Любой, у кого повернулся бы язык назвать его полковником Блимпом, тупицей-солдафоном с известных карикатур, сильно ошибся бы.

– Приходите пораньше, ладно? – неформально добавил полковник. – Хотелось бы с вами потолковать. Вы ведь не последний человек в Военном министерстве, – видите, я знаю, кто вы такой! И вы не такой скрытный, как кое-кто из ваших коллег. До встречи!

Сунув красные фланелевые кальсоны преподобному Джеймсу, который как раз складывал вещи Г. М. обратно в чемодан, Джордж Бэйли не спеша двинулся в путь. Минуту спустя викарий звонко щелкнул замками чемодана и выпрямился. Решимость, которую выражало его красивое лицо, нельзя было назвать твердой, но его хорошо поставленный голос звучно разнесся по округе:

– Полковник Бэйли!

– Да? – обернулся взобравшийся на пригорок полковник.

– Вы не будете возражать, если я загляну к вам сегодня после ужина? Дело касается… э-э-э… церкви. Вы член приходского правления, и я хотел бы проконсультироваться у вас.

– Господи, неужели это дело не может подождать? – с плохо скрываемым раздражением произнес полковник Бэйли.

– Боюсь, что нет, сэр, – отозвался преподобный Джеймс. – Речь идет об анонимках. Я вот тоже одну получил.

Полковник Бэйли пожал плечами.

– Ну ладно, – сдался он и тяжелой поступью направился к воротам парка.

Настроение оставшихся заметно переменилось. Все вдруг ощутили, что в воздухе запахло вечерней сыростью, и невольно обратили взгляды к Вдове-пересмешнице, темный, слегка сгорбленный силуэт которой возвышался неподалеку.

Джоан не двигалась с места, сцепив руки, а в ее голубых глазах читалась тревога. Стелла Лэйси с напускным спокойствием устремила взгляд в пространство. Сэр Генри Мерривейл, наблюдавший за окружающими, уголком глаза заметил, как, скользнув вниз по пригорку, к ним приближается кто-то еще.

Учитывая вспыльчивый нрав Г. М., хорошо, что он не увидел этого человека раньше, поскольку тот, став свидетелем чемоданной гонки, был вынужден бухнуться на колени возле ближайшего пня и уткнуться в него носом, чтобы сдержать смех. Однако теперь от его веселости не осталось и следа.

Гордон Уэст был одет в поношенный свитер и выцветшие фланелевые брюки. Уголки его рта были опущены, словно от недовольства или обиды, а карие глаза светились любопытством.

– Судя по всему, – заговорил Г. М., – вы впервые услышали об анонимных письмах, верно?

Стелла Лэйси посчитала нужным вмешаться:

– Джоан, дорогая, – она взглянула на Г. М. с полуулыбкой, чтобы ее слова не прозвучали слишком желчно, – думаю, нам не стóит особенно откровенничать с этим джентльменом. Его имя – Генри Мерривейл, сэр Генри Мерривейл. – Гордон Уэст замедлил шаг, а потом подошел к ним вплотную. Стелла Лэйси заговорила громче: – Именно он вычислил убийцу в деле о пяти коробках – никому этого не удалось. Он тесно сотрудничает с полицией!

– И что же? – отреагировала Джоан, непроизвольно сжав кулаки. – Сегодня я… – Она осеклась. – Кстати, о каких анонимках идет речь и зачем мистеру Хантеру понадобилось консультироваться с моим дядей?

Мышцы на шее у преподобного Джеймса напряглись.

– Потому, – ответил он, – что меня обвиняют, – тут его голос дрогнул, – меня обвиняют во внебрачной связи с вами. Вообще-то, я должен получить от вас и вашего дяди разрешение на то, чтобы упомянуть вас во время завтрашней службы.

– Во время службы?! – воскликнула Джоан.

Гордон Уэст теперь стоял непосредственно позади нее, и его голос прозвучал хрипло от переизбытка чувств.

– Как вам только в голову пришло коснуться в проповеди этого письма? – произнес он, стараясь не терять самообладания.

– Более того, я намереваюсь зачитать его вслух.

Уэст медленно провел рукой по подбородку – вообще-то, ему не мешало бы побриться, подумал он. Для обладателя не очень высокого роста рука у него была широкая.

– Это письмо у вас при себе? – спросил Уэст. – Мы с Джоан можем его прочитать?

Преподобный Джеймс сунул руку во внутренний карман и сообщил, что, должно быть, оставил письмо дома. Сделав вид, будто его вдруг осенило, он полез в боковой карман своего повседневного пиджака из серого твида и извлек на свет сложенный вдвое листок писчей бумаги. На лице Г. М. не дрогнул ни один мускул.

– Можете, – сказал преподобный Джеймс и смущенно посмотрел в глаза Уэсту. – Чистая формальность: вы ведь вернете письмо мне? Обещаете? – улыбнулся викарий.

– Хантер, – медленно проговорил Уэст, – мне вы не понравились сразу, едва здесь появились. Теперь вы нравитесь мне еще меньше. Но я поведу с вами честную игру.

Не говоря ни слова, преподобный Джеймс протянул письмо, и его взяла Джоан. Викарий, заметно трепеща, но делая вид, что слова Уэста его не задели, обратил взгляд на Г. М.

– Конечно, мы все понимаем, что… – заговорил он чересчур громко.

Однако Г. М. его не слушал.

На западной стороне, в верхней части Хай-стрит, на фоне малинового неба вырисовывалась колокольня. Зловеще склонившаяся Вдова-пересмешница чернела в розоватом закатном сиянии, которое разливалось по лугу. Г. М. резко сдвинул шляпу на затылок и, запрокинув голову, смотрел на каменную фигуру.

– Скажите-ка, сынок, – сказал он, – а могли бы вы забраться на эту груду камней?

– Забраться?.. – Викарий был настолько озадачен, что его брови сошлись на переносице. – Ах это! Ну, местные, вообще-то, наверняка будут против. Суеверия, знаете ли. Самому мне на нее забираться не хотелось бы. Хотя выглядят камни как монолит, они могут рассыпаться и завалить человека. – Тут тон преподобного Джеймса изменился: – Конечно, мы все понимаем, – повторил он опять же нарочито громким и жизнерадостным голосом, – что обвинения анонимщиков зачастую просто абсурдны. Например, я даже не виделся с мисс Бэйли с тех пор… с тех пор, как мы играли в теннис! А это было в июле, если мне память не изменяет.

Г. М. резко развернулся.

– Вот как? – мягко осведомился он. – Отчего же вы ее избегали?

– Избегал? Я н-не… совсем вас понимаю.

– Вряд ли можно подолгу с кем-то не пересекаться, проживая в такой маленькой деревеньке, как эта, сынок. Уж хотя бы раз в пару месяцев вы обязательно с кем-нибудь столкнетесь на улице или у бакалейщика, да вообще где угодно.

Преподобный Джеймс бросил взгляд через плечо – сначала на несчастную миссис Лэйси, лицо которой выражало отчаяние, а потом на Джоан и Уэста. Эмоциональная атмосфера на лугу стала настолько наэлектризованной, что даже самый внимательный наблюдатель вряд ли смог бы определить всю палитру чувств, переживаемых каждым из участников беседы в тот момент.

Гордон Уэст шагнул вперед и отдал сложенный листок викарию.

Все тем же хрипловатым голосом он спросил:

– Почему вы хотите зачитать это письмо вслух? Не жестоко ли это?

– Мне не хочется его зачитывать. Но я обязан исполнить свой долг.

– А почему вы считаете это своим долгом?

– Потому что мне надлежит убедить прихожан в том, что это дело касается и меня. Я тоже ни в чем не повинная жертва. Иначе они просто перестанут внимать мне.

– Что скажешь, Джоан? – спросил Уэст.

Как ни странно, Джоан, казалось, была совершенно спокойна, хотя ее выдавали зардевшиеся щеки.

– Нет! – едва слышно произнесла она. – Это было бы ужасно! И все же…

– Видите, мистер Уэст? – воскликнул викарий. – Мисс Бэйли сказала: «И все же…»

Все заметно нервничали, а Стелла Лэйси даже отвернулась.

– Тогда я обязан предупредить вас, – процедил Уэст. – Если вы завтра зачитаете это письмо, я сверну вам шею.

Не следует забывать, что преподобный Джеймс три года прослужил в ист-эндском приходе Лондона, где снискал уважение благодаря тому, что мог отправить в нокаут самых нечестивых.

– Милейший, давайте не будем ссориться, – предложил он с улыбкой человека, который гордится своими заслугами на поприще бокса. Кроме того, Уэст был как минимум на полголовы ниже его.

– Давайте, – согласился Уэст с улыбкой человека, который знает о своих талантах дзюдоиста. – Я скажу по-другому: зачитайте завтра это письмо – и вам не придется читать проповеди три недели. – Тут Уэст взорвался: – Понятно, скотина вы этакая?

Никто не решался проронить ни слова. Несколько нескончаемых секунд Уэст смотрел в упор на викария взглядом, в котором был открытый вызов, а на лице понурившего голову преподобного Джеймса была лишь печаль и сострадание.

Тут Уэст резко развернулся и зашагал прочь. Походя, он зыркнул на Г. М. и Стеллу Лэйси, а Джоан оставил без внимания. В два прыжка взобравшись на пригорок, Уэст на всех парах двинулся к воротам парка.

– Гордон! – крикнула ему вслед Джоан; ее голос срывался от переизбытка эмоций. – Подожди! Пожалуйста, подожди! – И она, оступаясь, стала взбираться на пригорок.

В закатном небе разливалась тронутая золотом синева. Со стороны Хай-стрит не доносилось ни звука. Три человека как вкопанные стояли на лугу, а над ними нависала Вдова-пересмешница.

Джоан так и не догнала Уэста, поскольку ей пришлось на минутку забежать домой. Их с дядей викторианский дом, квадратный, с высокими окнами, располагался в глубине имения, ярдах в ста от ворот, если свернуть налево. Земля вокруг него была покрыта первой опавшей листвой.

Влетев на кухню, Джоан всучила пакет с продуктами Поппи, их прислуге, и попросила ее приготовить ужин, поскольку она (Поппи) знает рецепт карри досконально, а у нее (Джоан) – другие дела. Поппи патетически возвела глаза к потолку и согласилась.

Тем временем Джоан устремилась по вьющейся между деревьями грунтовой дорожке к двухкомнатному каменному коттеджу, где жил Уэст. Коттедж окружали фруктовые деревья.

Дверь была открыта. Джоан остановилась на пороге, чтобы перевести дух. В коттедж все еще проникали пурпурные отблески вечерней зари.

В продолговатом кабинете, заставленном книгами и покрытыми пылью заморскими безделушками, на старинном диване сидел Гордон Уэст. Он прятал лицо в ладонях. Не поднимая головы, Уэст заговорил сдавленным голосом:

– Да, все дело в моем взрывном характере. Я не в силах обуздать его, сам не знаю почему. Я говорю вещи, которые вовсе не собирался говорить, – но ведь слово не воробей… Прости, что не сдержался. Но когда я заметил, что ты, похоже, совсем не против того, чтобы этот святоша зачитал письмо вслух…

– Ну что ж, – бесцветно ответила Джоан, продолжая стоять в дверях, – пусть я буду во всем виновата.

Задетый за живое, Уэст вскочил с дивана:

– Джоан!

И как обычно, ее глаза наполнились слезами.

Ее изящная фигурка в белом платье на фоне ажурной листвы источала присущую юным созданиям чувственность, о которой она и сама не подозревала. Даже не будь Джоан красавицей (а она ею была), ей хватило бы одного лишь этого обаяния юности, чтобы притягивать взоры. По ее щекам покатились покаянные слезы.

– Любимый! – бросилась она к Уэсту, раскинув руки.

Он запечатлел на ее губах такой жаркий поцелуй, а она ответила с такой страстью, что даже дурачок (имейся такой в деревне) понял бы, что это не просто заурядный роман.

– Ты ведь любишь меня? – прошептала Джоан. – Скажи!

– Ты это прекрасно знаешь, – прохрипел Уэст, сжав ее плечи. – Ты для меня все, и даже больше.

– В таком случае, любовь моя… Я подумала…

– Что?

– Нет! Подожди. Послушай! – Ненавидя себя, Джоан вцепилась в него еще сильнее и уткнулась лицом в вырез его свитера, отчего ее слов было почти не разобрать. – Я не настаиваю, Гордон. Правда, не настаиваю. Но ведь мы поженимся?

Уэст опешил:

– Ну конечно! Я уже…

– Ну тогда… ох, вот тут-то самое ужасное! Я даже не задумывалась об этом, пока…

– Пока что?

– Не важно. Послушай, любимый! У тебя ведь столько книг и много чего еще – ты, должно быть, хорошо зарабатываешь?

– Да, – ответил Уэст со странной, мрачноватой улыбкой.

– Тогда давай и правда поженимся. Я ужасно расстраиваюсь, сама не знаю почему, – торопливо добавила она, – но…

– Зато я знаю, – угрюмо сказал Уэст. – И Богом клянусь, мне еще хуже! Подожди минутку! Я хочу тебя кое о чем спросить.

Нежно отведя ее руки, он на ощупь двинулся в зеленоватом полумраке к расположенному возле окна столу. Поскольку Стоук-Друид находился сравнительно недалеко от шоссе, в деревне проложили электрический кабель; те, кто имел средства, пользовались электричеством, а остальные жгли керосиновые лампы.

Уэст, который мог запросто позволить себе электричество, намеренно прибегал к керосиновым лампам, поскольку, по его собственному признанию, считал прогресс проклятием. Как раз такая лампа под высоким стеклянным абажуром крепилась к стене возле окна, где был стол с пишущей машинкой. Уэст зажег ее и подкрутил фитиль ровно настолько, чтобы комната наполнилась рассеянным золотистым светом.

Склонившись, он взял со стола дневник и слегка дрожащими пальцами полистал его. Потом выпрямился.

– Нашел! – провозгласил он. – Так и знал, что это здесь!

– Гордон, бога ради, в чем дело?

Уэст улыбнулся в желтом свете лампы, и улыбка полностью изменила его лицо – исчезли все следы недовольства и яростной решимости. Эта улыбка принадлежала добродушному человеку, которому нечего опасаться и нет нужды притворяться.

– Джоан, – торжественно сказал он, – окажешь ли ты мне честь выйти за меня замуж в пятницу, третьего октября?

На секунду у Джоан перехватило дыхание, и она лишь ошеломленно глядела на него:

– Ч-что?

Уэст повторил вопрос.

– Разве времени недостаточно? – добавил он, встревоженно морща лоб. – Чтобы закончить приготовления и прочее? В общем, мне бы хотелось, чтобы ты съездила в Лондон и купила все необходимое. – Тут его лицо на миг окаменело. – Погоди-ка! Погоди! Так ты согласна или нет?

– Конечно я согласна! – воскликнула Джоан. – Если я не смогу быть с тобой всегда, а не только урывками, когда мы уверены, что сюда никто не зайдет, то я просто умру!

– Тогда к чему все эти длинные разговоры?

Джоан растерянно всплеснула руками. Сторонний наблюдатель вряд ли догадался бы, плачет она или смеется.

– Любимая, какая же ты глупышка!

Она промолчала, будто эти слова были ей не по нраву.

– Миссис Уич говорит, что ты даже не позволяешь ей вытирать здесь пыль, не говоря уже о том, чтобы сделать уборку. А еще миссис Уич говорит знаешь что? Что ни от кого другого она не стала бы терпеть сквернословия, которое терпит от тебя.

– Ну хорошо! Каюсь – грешен, но…

– Этот дневник… – перебила его Джоан. – Поспорю на что угодно, ты не сделал там ни одной записи за весь год. Там написано только: «Джоан, свадьба». Или что-то в этом роде. А мне ты даже словом не обмолвился!

– Я не мог. Я ведь не знал, как у меня пойдет дело с книгой. Позволь сказать тебе главное. – Улыбка на его лице померкла. – Видишь, – продолжил он, указывая на объемистую рукопись возле пишущей машинки, – это более-менее приемлемая версия романа с довольно незамысловатым названием «Тамтамы Замбези». Когда я отправлю ее в издательство – а это произойдет менее чем через неделю, – я на некоторое время буду свободен от любых обязательств. – Глядя ей прямо в глаза, он медленно двинулся вперед и ухватился за спинку дивана. – Между тем на моем счете в банке скопилось столько денег, что я могу не писать ни строчки хоть пять лет. Понимаешь, Джоан? Ни единой строчки!

– Но… я думала, ты любишь свою работу!

– Люблю. Я бы скорее сел в тюрьму, чем лишился возможности писать. – Резким жестом он призвал ее дослушать. – Некоторое время назад ко мне заглянул наш славный викарий. Совсем ненадолго. Так вот, он поинтересовался, почему я отказался от путешествий, несмотря на сравнительно молодой возраст. Я ответил, что разочаровался в путешествиях. Но я солгал. Я не путешествовал потому, что мне приходилось экономить буквально на всем, – ведь пенни, как говорится, фунт бережет. Даже на то, чтобы пересечь Малайский пролив палубным пассажиром или остановиться в кишащем тараканами номере в Сан-Франциско, требуются деньги! Но это не мой вариант: если ты не можешь позволить себе лучшие места в партере, то нечего и в театр ходить; если у тебя нет средств на то, чтобы путешествовать первым классом и платить щедрые чаевые за особые услуги, тогда вообще забудь о путешествиях! А если нет, то будь любезен работать как вол – по восемнадцать-двадцать часов в сутки, пока не свалишься с ног. Тебя ничто не должно заботить, кроме сочинительства. Никаких отпусков – кому нужна дешевая поездка в Сент-Айвз, если тебя влекут лунные кратеры? Выдавай одну книгу за другой, добивайся признания, покажи свое мастерство. Трудись, трудись и еще раз трудись – пять лет, десять лет, да хоть пятнадцать… Впрочем, пятнадцать лет – это я немного загнул… Где-то на полпути, когда кажется, что ты исписался, вдруг открывается второе дыхание, и все меняется: деньги льются к тебе рекой отовсюду. Ты внезапно понимаешь, что почти достиг вершины. Но в этом нужно быть уверенным на сто процентов, Джоан. На сто процентов. – Уэст умолк. Джоан глядела на него так, будто видела его впервые в жизни. Оставив спинку дивана в покое, Уэст глубоко втянул в себя воздух. – Вот пока и все, – произнес он. На его губах появилась обезоруживающая улыбка, а от ожесточенности во взгляде не осталось и следа. – Прости, что так долго скрывал это от тебя. А что мне оставалось делать? Как бы то ни было, наш медовый месяц начнется с того, что мы отправимся в кругосветное путешествие. И не на месяц, а на целый год! Я тебя строго накажу, если ты не будешь покупать все, что тебе понравится…

– Ах, да разве в деньгах счастье?..

– И в них тоже. Я брошу их к твоим ногам, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

– Гордон!

Вскоре они вдвоем устроились в старом мягком кресле напротив зиявшего чернотой холодного камина и стали нести всякую сентиментальную чушь, которая нас не касается. Небо за окнами потемнело, а через открытую дверь доносился слабый шелест листьев. Тусклое сияние лампы освещало зулусскую маску злого духа, что висела над книжными полками.

– Это чудесно, – тихо сказала Джоан. – И все на свете было бы чудесно, – смущенно добавила она, – если бы не…

– Если бы не что?

– Если бы не эти ужасные анонимки.

Уэст напрягся, будто услышал зловещий стрекот гремучей змеи, которая вдруг ожила на каминной полке.

– Черт бы их побрал, эти анонимки!

– Гордон, – Джоан не сводила глаз с ниточки, что торчала из его свитера, – ты никогда не заговаривал о них со мной.

– Ну, если уж на то пошло, то и ты о них не упоминала. Когда викарий там, на лугу, принялся во всеуслышание разглагольствовать об анонимках…

– Ты решил, что речь пойдет о нас? – Джоан затрепетала. – Я тоже так решила и в первый момент до смерти перепугалась.

Вместо ответа Уэст лишь закусил губу.

– Мы вели себя не слишком… осмотрительно, – продолжила Джоан. – Думаю, что почти все в деревне догадываются о наших отношениях. Это чувствуется. Однако, похоже, им все равно – ну если только скажут про себя, дело, мол, молодое, или что-то в этом роде. Хотя не знаю…

– Послушай, Джоан. А ты получала анонимки?

Повисла тишина. Сидевшая на коленях Уэста Джоан сосредоточенно ерошила его челку.

– Да. Получала. Целых семь штук.

– Семь? Хотя, полагаю, это не так и много. Видимо, у той, что их строчит…

– …Не язык, а ядовитый зуб, как у змеи, – закончила Джоан и запечатлела поцелуй на его щеке. Затем, отпрянув, она воскликнула: – Гордон, чем же все это закончится?

В этот самый момент в открытую дверь кто-то заглянул. Расположившиеся в кресле с подголовником Гордон Уэст и Джоан Бэйли сидели спиной ко входу в коттедж, поэтому просто не могли видеть возникшую на пороге фигуру. Тем более что двигалась она абсолютно бесшумно. Ее могла бы заметить лишь зулусская маска, обладай она зрением. Коричневый мотылек, порхавший по комнате, на всем лету врезался в стеклянный колпак лампы, заставив его тихонько тренькнуть и оставив на нем очертания своих крылышек. Притаившаяся в дверном проеме фигура неслышно удалилась.

– Послушай, Джоан, – тихо сказал Уэст, – насчет тех семи писем, что были адресованы тебе: они все каким-то образом связывают тебя с бесхребетным святошей?

– Гордон, дорогой, не нужно так отзываться о мистере Хантере! Он совсем не бесхребетный, и ты это прекрасно знаешь!

– Да, знаю, – угрюмо признал Уэст. – Мне просто не нравится этот парень, и все тут. А ты между тем уклоняешься от ответа. Эти письма касались тебя и Хантера?

– Ну… да. В основном. Исключая кое-какие незначительные мелочи.

Она снова почувствовала, что Уэст натянут как струна.

– Тебе действительно нравится Хантер? – спросил он. – Я не против, – (тут он солгал), – но, бога ради, скажи мне правду. Он тебе нравится?

– Да, он мне нравится.

– Понял.

– Нет-нет, ты не понял! Я имею в виду, что он мне нравится, как мистер Бенсон например, – упомянула она регента церковного хора, – или мистер Дэнверс из книжной лавки. Посмотри мне в глаза! – воззвала к нему Джоан. – Пожалуйста, посмотри мне в глаза!

Стоило лишь на мгновение заглянуть в эти голубые, полные страсти и нежности глаза, чтобы убедиться в ее искренности. Гордон Уэст испытал чувство полнейшего облегчения и расслабленности. Он мог бы теперь поклясться, что был сущим идиотом и мерзавцем, если хоть на миг допустил мысль о связи Джоан с Хантером. Это же просто нелепица! И все же… Ему вновь послышался зловещий стрекот с каминной полки.

– И кстати, – воспользовалась моментом Джоан, – ты не сказал, получал ли письма ты сам. Так получал?

– Ну, два или три. Ничего важного.

– Гордон, прекрати! Тебе отлично известно, что это важно. О чем они были? Они здесь?

– Нет. Я сжег их в камине. Как и в твоем случае, они касались лишь незначительных мелочей.

Бросив на него быстрый взгляд, Джоан опустила голову ему на грудь. На ее лицо снизошло беспечно-равнодушное выражение. Так же буднично зазвучал ее голос, когда, выдержав паузу, она произнесла:

– Они касались какой-то женщины. Верно? – будто обращаясь к ребенку, поинтересовалась она. – Любимый, прошу тебя, не лги. Я вижу тебя насквозь. О какой женщине идет речь?

– Послушай!

– О какой женщине, Гордон?

– О господи, в письмах был какой-то бред о Стелле Лэйси и обо мне.

И тут возле открытой двери коттеджа обозначилась другая невидимая им фигура. Однако она сильно отличалась от первой, и мы даже можем назвать ее по имени – мисс Марион Тайлер, миловидная брюнетка лет сорока с небольшим. Она как раз занесла руку, чтобы постучать в открытую дверь. Однако различив силуэты двоих человек в кресле, которое стояло спинкой к входу, она улыбнулась и опустила руку. Одними губами она произнесла:

– Благослови вас Бог, дети мои.

Перед тем как ускользнуть, мисс Тайлер сделала в воздухе жест, похожий на крестное знамение.

Даже если бы двое в кресле обернулись, они бы ее не увидели.

– Джоан.

– Да, дорогой.

– Ты ведь понимаешь, что все это чушь, верно? О Стелле и обо мне.

– Конечно понимаю, любимый. Ведь анонимщики способны сочинить любую околесицу.

Но все же между ними пробежала какая-то тень: еще недавно исходившая от Джоан теплота сменилась если не холодом, то прохладой. Девушка едва заметно дрожала.

– Рассудим здраво. – Уэст чересчур громко усмехнулся, по-прежнему слыша в голове стрекот гремучей змеи. – Я, безусловно, восхищаюсь миссис Лэйси. Она милая, приятная во всех отношениях женщина…

– «Чувство юмора, Джоан, – обращаясь к самой себе, процитировала мисс Бэйли, – не имеет ничего общего с пошлым балаганом».

– Что ты говоришь?!

– Ничего, дорогой. И пожалуйста, не кричи на меня.

– Я не кричу, Джоан. Я просто пытаюсь объяснить. В общем, я очень уважаю миссис Лэйси. Жизнь у нее непростая…

– О да, – тихо сказала Джоан. – Всем известно, что ее муж, летчик Королевских военно-воздушных сил, погиб во время испытания новой модели самолета. Ужасная трагедия, что и говорить! А одной воспитывать ребенка – это тоже большое испытание. Она редко высказывается на людях, конечно, но в частных беседах с мужчинами она делится своими горестями. Не подумай, что я это осуждаю, Гордон! Совсем нет. Но мне все же немного обидно, что деревенские сплетники упоминают твое имя в одной строке с именем этой лисы.

– Лисы?

Надо сказать, что Джоан была англичанкой до мозга костей. Если она видела мужчину с черными зализанными волосами, сальными настолько, что они блестели, или с бакенбардами, хотя бы на долю миллиметра не соответствующими строгим канонам, принятым в Туманном Альбионе, она шарахалась от него, как от таракана. Те же чувства она питала и по отношению к женщинам, которые делились своими бедами с кем-либо, кроме ближайших подруг.

– Да, лисы, – повторила Джоан. Она поднялась и разгладила свое белое шелковое платье. – Именно такие ассоциации она у меня вызывает. Естественно, из этого ничего не следует. Мне совершенно все равно, бегаешь ли… – Тут она перешла на тон выше: – Ах, Гордон, неужели ты и правда бегаешь за этой ужасной женщиной?

Уэст тоже вскочил на ноги:

– Я же говорю, что нет! Я смотрел тебе в глаза, теперь посмотри мне в глаза и ты! Неужели ты действительно веришь в эту чепуху?

Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом крыльев мотылька, который порхал вокруг лампы.

Повлажневшие глаза Джоан ненадолго задержались на лице Уэста, а потом она обвела взглядом комнату.

– Нет, – тихо проговорила Джоан. – Не верю. Но…

– Но что?

– Просто это навело меня на мысли, от которых я не в силах избавиться. Постоянно представляю, как ты и Стелла Лэйси в этой самой комнате…

– Довольно! Разве ты не понимаешь, что этого и добивается аноним? Вспомни, что случилось с несчастной Корделией Мартин! Она наложила на себя руки – и вполне вероятно, из-за какого-то пустяка!

Джоан удалось взять себя в руки.

– Да, – согласилась она. – Я понимаю. Прости. Я постараюсь вести себя достойно.

– Если мы позволим змее нас ужалить – нам конец! По здравом размышлении я осознаю, что в эти выдумки о тебе и Хантере никто ни за что не поверил бы. А уж тем более… я.

– То-то и оно! Взять, к примеру, Марион Тайлер – одну из самых приятных особ на этом свете. Если бы анонимки касались мистера Хантера и Марион Тайлер…

– Чего-чего?! – удивленно воскликнул Уэст.

Слегка склонив голову набок, Джоан смотрела на него ласково, но с оттенком грусти.

– Любимый, – сказала она, – ты и мой дядя – два сапога пара. Вы оба живете в башне из слоновой кости и не замечаете, что происходит вокруг. Вы оба ненавидите сплетни.

– Да, я ненавижу сплетни! Потому что их разносят жалкие, ограниченные люди!..

– Нет, Гордон. Ты их ненавидишь, потому что вечно грезишь лунными кратерами или поездками на каноэ по реке Замбези, а собственных соседей даже не замечаешь.

– Пусть так. А дядюшка твой чем провинился?

– Он только и знает, что ругать Военное министерство на чем свет стоит. По его словам, в следующей войне, которая, он уверен, уже на пороге, немцы устремятся в атаку на пикирующих бомбардировщиках при поддержке танков – о да, все эти словечки я уже выучила наизусть, – они якобы предпримут блицкриг сродни тому, что провалили в 1914 году. А Военному министерству хоть бы хны, они там лишь улыбаются и хлопают дядю по плечу, потому что он уже стар.

При этих словах образ полковника Бэйли, заурядного офицера, живущего на пенсию, положенную уволенным в запас военным, в глазах Гордона Уэста заиграл новыми красками.

– Видишь ли, – мягко продолжала Джоан, – любопытство в отношении других людей заложено в человеческой природе. В моей-то точно. Считай меня сплетницей, но я по полдня болтаю по телефону и ничего не могу с этим поделать.

– Дорогая, я совершенно не имел в виду тебя! Ради бога, болтай по телефону хоть круглые сутки, ангел мой! При условии, конечно, что выкроишь время для…

Она вновь протянула к нему руки, и воцарилась тишина.

– Мне действительно пора, – сказала Джоан. – Поппи наверняка возится с ужином – у нас ведь сегодня в гостях этот грузный джентльмен в очках… Есть одна вещь, Гордон, о которой я решила не рассказывать даже тебе. Вообще никому не собиралась рассказывать, но…

– О чем ты, дорогая?

– Сегодня днем я получила очередное письмо. Оно еще ужаснее предыдущих. В нем неприкрытая угроза, что само по себе просто невероятно! Боже мой, как же мне страшно!

Даже злейший враг не назвал бы Джоан истеричкой. Но бывают моменты, когда у любого нервы натягиваются, как струны, готовые вот-вот порваться.

– Закрой дверь и зажги лампу поярче! – произнесла она. – Пожалуйста, пожалуйста, зажги лампу поярче!

К Гордону Уэсту вернулась его холодная деловитость, действовал он без суеты, но быстро. Он повернул колесико фитиля – над книжными полками расплылся уютный желтоватый свет, и они стали отбрасывать еще более мрачные, густые тени. Захлопнув дверь, Уэст запер ее на засов – на ключ двери в Стоук-Друиде никто не закрывал. Затем он приблизился к Джоан. Твердость его голоса так же, как и нежное касание его рук, подействовала на Джоан успокаивающе.

– Ну вот, – сказал Уэст, и на его лице вновь обозначились морщинки. – Никто тебя не обидит. Я об этом позабочусь. Так что ты говорила насчет угрозы? О чем идет речь?

Судорожно вздохнув, Джоан прильнула к нему.

– В общем… – начала она.

Мельком заглянув в коттедж Уэста, мисс Марион Тайлер стала проворно удаляться от него. Бросив взгляд на небо, она увидела почти полную луну, лучи которой касались верхушек деревьев мертвенным светом.

Марион была деятельной натурой. Это не означает, что она являлась одной из тех невыносимых женщин с резким голосом и грубоватыми манерами, из-за которых каждый, кто находится от такой женщины на расстоянии выстрела, мечтает ее убить. Как раз наоборот! Скажем так: если бы в компании мужчины травили пошловатые анекдоты, они немедленно умолкли бы, появись там Стелла Лэйси, например, или Джоан Бэйли, но они совсем не постеснялись бы Марион.

У Марион, которая часто смеялась, сверкая ровными зубами, была прекрасная статная фигура и отменного качества наряды, в ее коротко подстриженных волосах, подвитых по последней моде, не было и намека на седину; Марион была ласкова с детьми, собаками и лошадьми. Что касается мужчин, то она иногда признавалась, что для них в ее жизни места почти не остается, хотя она с ними отлично ладила.

Ступая по грунтовой дорожке, Марион заметила в ярком свете луны два силуэта, которые приближались со стороны дома полковника Бэйли.

– Здравствуйте! – тихо произнесла Марион.

Ей навстречу шли Стелла Лэйси в легкой шали, накинутой поверх василькового платья, и ее четырнадцатилетняя дочь Памела. Сэр Генри Мерривейл, который уже видел Пам в тот день, теперь мог бы приглядеться к ней повнимательнее.

Было бы несправедливо утверждать, что Пам – уменьшенная копия своей матери, хотя они обе были стройными, с пепельного оттенка волосами, которые волнами спадали на плечи, и так же, как и мать, девочка была одета в красивое платье и старалась держать осанку, как взрослая. Удавалось ей это с переменным успехом, поскольку ее подростковой непосредственности и угловатости было не скрыть. На круглом лице Пам выделялись проницательные серые глаза, которые передавали гораздо больше, чем она говорила.

– Здравствуйте! – погромче повторила Марион, когда они встретились на залитой лунным светом дорожке. – Надеюсь, вы не к Гордону Уэсту направляетесь, – сказала она. – Я тоже к нему заглянула – хотела взять почитать «Меч в камне»[4], который он считает едва ли не шедевром. Только его нет дома.

– К Гордону? – эхом отозвалась Стелла, вскинув брови, будто никогда о таком не слышала. – Нет, что вы, Марион. Мы просто прогуливаемся. Вы ведь знакомы с Пам? Правда она так редко приезжает домой на каникулы…

Марион улыбнулась девочке:

– Конечно мы знакомы. Приветик, Пам. И как мы поживаем?

Девочка взглянула на нее исподлобья.

– Да, – тут же добавила Марион, – знаю, что звучит глуповато. Но как же к вам, подросткам, обращаться?

В глазах Пам отразилось снисходительное понимание.

– Добрый вечер, мисс Тайлер, – сказала она.

По какой-то причине Стелла в тот вечер была несколько расстроена и на редкость словоохотлива.

– Вообще-то, – заметила она, – ничего глуповатого в ваших словах я не вижу. Временами Пам любит почудить. Верно ведь, Пам? Представьте только, ей нравится играть во всякие примитивные игры, типа хоккея, и при этом изваляться в грязи. А учителя в школе даже поощряют подобные развлечения. А ее круг чтения! Вы можете вообразить себе юную леди, почти взрослую, которая не любит Достоевского и Толстого?

– О-о, – невозмутимо произнесла Марион.

Пам возвела глаза к небу.

– Мама, – мягко сказала она, – ты все время их путаешь. И кому вообще интересно, что происходит с людьми, даже имен которых не произнести?

Стелла издала свойственный ей деликатный смешок, который один из ее почитателей (история умалчивает, который именно) однажды сравнил с перезвоном серебряных колокольчиков.

– Пам, – с укором сказала она, – сколько раз я тебе говорила? Нельзя замыкаться в своем мирке.

– А почему бы и нет? – возразила Марион, которая за словом в карман не лезла.

Стелла пропустила ее реплику мимо ушей.

– Бедняжка, знаете ли, не совсем хорошо себя чувствует, – заметила она.

– Мама!

– По виду и не скажешь, – несколько отстраненно продолжала Стелла, обращаясь к Марион и уныло покачивая своими пепельными локонами. – Я полностью доверяю доктору Шмидту. Но все же как-то… – Она запнулась. – Вы знаете, что, помимо диплома врача, который он получил в Эдинбурге, доктор Шмидт… – Стелла внезапно замолчала, будто пробудившись ото сна. Даже в лунном свете было заметно, как у нее на щеках вспыхнул румянец. – Боже, о чем это я? Простите.

Именно на это и рассчитывала Марион.

– Идемте, – сказала она бодрым, не терпящим возражений тоном, ловко подхватив мать и дочь под руки и развернув их в обратном направлении. – Раз вы прогуливаетесь, пойдем вместе.

– А куда вы направляетесь?

– К церкви. Вернее, к дому викария.

– Ну-у… думаю, туда и обратно мы успеем, до того как Пам надо будет ложиться спать.

– Мама! – неожиданно вмешалась в разговор Пам. – А мы заглянем по пути на пороховой склад?

– Возможно, Пам, возможно. – Стелла даже не услышала вопроса.

Они шли по грунтовой дорожке, изредка отбрасывая ногами опавшую листву, и со стороны выглядели вполне счастливыми, как три человека, которые отправились на поиски волшебника из страны Оз.

– К дому викария? – задумчиво повторила Стелла. – Вы ведь много помогаете мистеру Хантеру в делах прихода, не так ли?

– И очень давно, – энергично подтвердила Марион, глядя на луну. – У него столько дел! Через неделю благотворительная ярмарка, ему и там потребуется помощь. Джеймс… – Тут Стелла искоса взглянула на нее с удивлением. – Джеймс такой добросовестный пастырь…

– Мистер Хантер, – заметила Стелла, – всегда казался мне очень… молодым.

– Стелла, дорогуша, – усмехнулась ее собеседница, – вы знаете, сколько ему лет?

– Ну, я… никогда об этом не задумывалась, – смутилась Стелла, будто в размышлениях о возрасте викария было что-то постыдное.

– Ему тридцать восемь, – сообщила Марион. – Скоро тридцать девять, – радостно добавила она.

– Марион! – воскликнула Стелла. – Вы уверены?

– О, это давняя история. Джеймс – третий отпрыск очень почтенного семейства, да.

Стелла, почувствовав себя на своей территории, коротко кивнула:

– Хотите сказать, что родители не знали, куда его определить?

– Точно, – небрежно подтвердила Марион. – В Оксфорд его отправили, когда ему было уже около тридцати. Вот и считайте: три года в университете и полтора в духовной семинарии. Потом он три года служил младшим приходским священником. Эти высокие светловолосые мужчины, – Марион легко коснулась своих шелковистых черных волос, – обычно выглядят очень молодо, верно?

Напомним вскользь, что самой Марион было всего сорок два.

– Кстати о добросовестности… – начала Стелла и, как обычно, зашла издалека: – Вас ведь, дорогая, не было сегодня на лугу, когда случился этот кавардак?

Марион просияла:

– Меня там не было. Но миссис Дум из кондитерской мне все рассказала. – Марион запрокинула голову, и ее светло-карие глаза в обрамлении густых черных ресниц блеснули в лунном свете. – Я бы отдала пять лет моей жи… То есть я бы отдала все на свете, чтобы это увидеть!

– Ничего забавного в этом не было, дорогая. Бедный полковник Бэйли чуть не убился.

– Конечно-конечно, но все же…

– Однако должна признать, – продолжила Стелла, едва заметно улыбнувшись, – элемент комедии в этом был. Боюсь, что кое-кто – по невежеству или недалекости – считает, что во всем виноват мистер Хантер.

– Вот как? – сказала Марион слегка изменившимся тоном. – И почему же?

– Не знаю, помните ли вы тот случай, несколько месяцев тому назад, когда мистер Хантер ругался отборным матом в течение нескольких минут, после того как послал теннисный мяч в аут?

– Я при этом присутствовала, – холодно сказала Марион. – Джеймс чертыхнулся, только и всего. Он ведь живой человек.

– Конечно, я-то это знаю, – мягко заверила ее Стелла. – Но ведь многие из местных обывателей стали относиться к нему предвзято. А после сегодняшнего происшествия, насколько я поняла, они утвердились в своем мнении. Судачат, что мистер Хантер намеренно пнул чемодан, чтобы обеспечить себе преимущество на старте, прежде чем сэр Генри Мерривейл успел сказать «марш!». А когда мистер Хантер помчался за чемоданом, то по пути еще и собак пинал, которые могли составить ему конкуренцию.

Марион Тайлер задрожала от негодования.

– Да это ведь настоящий бред! – воскликнула она.

– Полностью с вами согласна. Кстати, по иронии судьбы, сэр Генри Мерривейл, который… э-э-э… действительно происходит из старинного знатного рода, стал героем дня, особенно у детей.

– Ну, что же вы ожидали?

– В каком смысле?

– Он раздает мальчикам сигары, а девочкам – губную помаду. – (Последнее было не совсем правдой, но это не имело значения.) – Стелла, милочка, в детских глазах он выглядит единственным разумным взрослым, с которым можно иметь дело. Я не уверена, – добавила Марион, усмехнувшись, – что они далеки от истины. И мне непонятно, – с достоинством заключила она, – почему вас так забавляет эта история с Джеймсом.

– Забавляет? Марион, ничего подобного я не говорила!

– А что же вы говорили?

Откинув от лица прядку пепельных волос, Стелла невинно повела глазами:

– Я говорила только, что разглядела элемент комедии или даже трагедии в том, как развивались события. Незначительные нелепые происшествия вдруг разрастаются до грандиозных масштабов и влекут за собой серьезные, а то и разрушительные последствия. Вот… к примеру…

Марион пристально посмотрела на нее.

– К примеру, анонимные письма? – отчетливо произнесла она.

И женщины замерли на месте, будто увидели на тропинке змею.

Они и думать забыли про Пам Лэйси, которая задумчиво и чинно шла между ними, держа каждую из них за руку. Поэтому, когда они резко остановились, Пам по инерции дернулась вперед. Впрочем, они застыли на месте не из-за вопроса, который задала Марион. Причиной стал резкий мужской голос, прорезавший вечернюю тишину.

Они уже были недалеко от дома полковника Бэйли. Тропинка уступила место гравийной дорожке, которая тянулась мимо парадной двери дома – постройки из гладких каменных блоков, с остекленной верандой на фронтоне и продолговатыми окнами по бокам.

Свет горел лишь в одной комнате – гостиной, среднее окно которой было занавешено тяжелыми черными шторами, в то время как вытянутые боковые окна, футах в тридцати от того места, где стояли Марион и Стелла, были широко распахнуты, и на них висели лишь легкие тюлевые занавески. За этими занавесками, словно сквозь дымку, они увидели тучного джентльмена с опущенными на кончик носа очками и лысой головой. Вскинув вверх сжатую в кулак руку, он что-то вещал, обращаясь к какому-то человеку, профиль которого вырисовывался на фоне окна.

– …Правду, так что помогите мне разобраться с этими анонимками.

Марион пугливо огляделась, словно опасалась, что эти слова слышит кто-то еще, кроме них. Стелла, однако, и бровью не повела.

– Пам, дорогая! – шепнула она.

– Да, мама?

– Боюсь, что погулять у нас сегодня не получится. Беги домой и через полчасика ложись спать. Будь умницей!

– Но мама! Ты ведь обещала…

Возражать было бесполезно – все возражения потонули в сладкоголосых речах Стеллы:

– Признаю, дорогая, я совершенно не права! Даю честное слово, что в следующий раз мы и погуляем, и еще много чего сделаем. А теперь беги, или, – ее тон стал более строгим, – мне, возможно, снова придется вызвать доктора Шмидта.

Пам взглянула на нее. Нельзя сказать, что в ее взгляде была ненависть к матери. Скорее в нем было безмолвное отчаяние, которое начинающие поэты выражают риторическим вопросом: «Отчего, отчего мир таков?»

Дом Стеллы Лэйси находился несколько на отшибе, на противоположной стороне парка, если идти прямиком от дома полковника Бэйли, в то время как коттедж Марион располагался по прямой от жилища Уэста. Их разделяла усадьба сквайра – вытянутое в длину массивное строение. Пам лишь сжала кулаки и припустила по покрытой гравием дорожке.

В волнении Марион кивнула в сторону освещенных окон, за которыми, как они обе знали, находился кабинет полковника Бэйли.

– Вы и правда думаете, что нам стóит…

– Я думаю, это наш долг, – с добродетельной решимостью заявила Стелла.

Тогда они как бы ненароком пересекли лужайку и, остановившись у ближайшего окна, которое доходило чуть ли не до земли, прислушались.

– Именно поэтому, – гудел сэр Генри Мерривейл, – я и рассказал вам о том, что случилось после вашего ухода. Викарий намеревается зачитать письмо, в котором его обвиняют в интрижке с вашей племянницей. Он скоро явится сюда и сам объявит вам о своем намерении. А я был обязан вас предупредить, чтобы вы не вспылили и не наворотили дел.

Полковник Бэйли кивнул. Он сидел в кожаном кресле спиной к окну. Над полковником возвышался Г. М., а разделял их столик, на котором стоял виски с содовой.

– Вопрос в том, – продолжал Г. М., – как вы поступите с ним.

– Я поступлю с ним по-свойски, – коротко и со значением заявил полковник.

– Погодите минутку, черт возьми! Вы ведь не можете просто схватить этого обормота за ухо и стащить его с кафедры. Как вы себе это представляете?

Притаившиеся за окном женщины расслышали какой-то пугающий звук. Но оказалось, что это лишь полковник Бэйли стучит по столу костяшками худых, как у скелета, пальцев.

– Хм, нет, – признал он. – Этого я сделать не могу. Это ниже моего достоинства.

– Ну да… Будучи и сам обучен хорошим манерам, – произнес Г. М., выкатив грудь колесом, – я тоже так подумал. Ну а члены приходского правления?

– Мы можем выразить протест – и все. Но этого недостаточно.

– Более того, – продолжал Г. М., – этот Уэст клянется, что убьет Хантера, если содержание письма будет обнародовано. Уэст на такое способен?

– Еще как, – коротко ответил полковник Бэйли. – Но к тому времени ущерб уже будет нанесен. Погодите-ка! – Костлявые пальцы снова забарабанили по столешнице. – А что, если Уэст, допустим, переговорит с Хантером до начала службы?

– Да не приведи господь!

– А что такое? – резко отозвался полковник.

– Поймите же вы, нельзя допустить, чтобы Уэст втоптал викария в грязь при всем честном народе! Даже если вы попробуете надавить на него сегодня вечером, это получит огласку, и разразится скандал еще похлеще.

При слове «скандал» даже коротенькие седеющие волоски на шее у полковника встали дыбом.

– Как мне все это надоело, – бросил он, а потом риторически добавил: – Если бы меня только оставили в покое!

– Что поделаешь, сынок? Кстати, получала ли Джоан анонимки, в которых ей приписывали шашни с викарием?

– Боже правый, откуда же мне знать?

– Может, она получила и не одно такое письмо?

– Бред! Никто в это не поверит, – отрезал полковник. – Никто не поверит и тому, что написано в письме викарию. Но зачитывать его прилюдно… это уж, знаете ли!..

– Полковник, – тихо произнес Г. М., – существует одна вещь, в которую поверит кто угодно, если это касается женщины.

– Бред, говорю я вам! Викарий не настолько подл. Мне он и самому нравился, пока он не помешался из-за этих анонимок. Ведь его дядя… – Тут полковник Бэйли осекся и вскочил на ноги. – Дядя! – воскликнул он. – Ведь его дядя – епископ. Он живет неподалеку. Я сегодня же ему позвоню, и мы положим конец этому безумию! – выдохнул полковник. – Всего-то!

Две женщины за окном не смотрели друг на друга, поскольку понимали, что Г. М. прав. И они также не отошли в сторону, когда полковник Бэйли приблизился к соседнему окну, потому что догадывались о его намерении.

В кабинете, у окон и на некотором отдалении от любительниц подслушивать, располагался стол с крупномасштабной картографической моделью более-менее современного поля боя. Там были и зелено-коричневые холмы, и долины, и дороги. Танки, настолько крошечные, что с десяток могло бы поместиться в спичечном коробке, продвигались по дорогам. Имелись на макете и многочисленные летательные аппараты всех разновидностей с черными крестами на крыльях. Артиллерия, представленная в диапазоне от легких полевых орудий до мощных батарей, расположилась за холмами.

Сквозь тюлевые занавески Марион и Стелла разглядели усталое лицо полковника Бэйли, который взял со стола деревянную указку и, немного помедлив, развернулся к своему собеседнику.

– Послушайте, Мерривейл, – увещевательным тоном заговорил он. – Я, черт возьми, хочу вам помочь. Но какая польза переливать из пустого в порожнее, когда Рим в огне? Взгляните! – Он постучал указкой по макету. – Подойдите сюда, прошу вас.

Г. М., моргнув, подхватил со стола недопитый виски с содовой и приблизился к полковнику.

Пехотинцы на макете были настолько крохотными, что рассмотреть их представлялось возможным лишь через лежавшую тут же большую лупу. Полковник Бэйли потянулся было за ней, но его рука застыла в воздухе, а на лице с постриженными седоватыми усами появилось еще более сердитое выражение.

– Это же и ребенку понятно, – выпалил он. – Все по Клаузевицу с его военной теорией. Немцы его боготворят. В четырнадцатом году у них не было самолетов, и танковую броню еще не изобрели. Они просто не могли передвигаться достаточно быстро. А теперь взгляните на карту! – Развернувшись, полковник махнул указкой в сторону стены, где над викторианским камином висела большая карта Европы, в которую тут и там были воткнуты разноцветные булавки. – В четырнадцатом году – прочтите любые мемуары – немцы спорили, стóит ли им вторгаться в Голландию или ограничиться Бельгией. В результате в Голландию они не вторглись. Но в следующий раз они шанса не упустят. Тут к гадалке не ходи! Более того, эта знаменитая линия Мажино (никогда нельзя полагаться на позиционную оборону, друг мой) проходит не там, где следовало бы. – Тут полковник снова развернулся, и указка в его руке взметнулась над макетом. – Пехота не в состоянии тягаться с пикирующими бомбардировщиками и танками: она не прорвется нигде, а уж тем более здесь… там… и вот там. Если вы не имеете истребителей, способных уничтожить бомбардировщики, и более тяжелой бронетехники, чтобы вывести из строя танки противника, вам конец. Разве это не понятно?

– Да уж. Звучит весьма убедительно, полковник.

– А почему же тогда это непонятно Военному министерству?

– Не знаю, – изрек Г. М. тем же деревянным голосом. – Кстати, об анонимках…

– Да будь они неладны, ваши анонимки! – взорвался полковник Бэйли. – Повторяю: какая польза переливать из пустого в порожнее, когда…

– Утопилась женщина, знаете ли, – заметил Г. М. – И по-моему, грядет еще и убийство.

Повисла долгая тишина. Потом полковник Бэйли медленно и осторожно положил указку на макет.

– Простите, – произнес он. – Какого ответа вы от меня ждете?

Г. М. глубоко вздохнул.

– Полковник, – проговорил он, указывая бокалом с виски на макет. – Не подумайте, что я не придаю этому значения. Но мой ум занимает дело, прямо скажем, первостепенной важности. Что касается вас, – продолжил Г. М., – то вы сочетаете в себе детскую наивность с проницательностью, достойной бандита Билли Кида и Джорджа Вашингтона вместе взятых.

– Уф! – буркнул полковник, по лицу которого было, однако, заметно, что он польщен.

– Скажем, эта девица Мартин. Если она не упала в воду случайно, значит она либо наложила на себя руки, либо ей помогли отправиться на тот свет. На убийство ничто не указывает. Однако никто не удосужился задаться вопросом, почему она ушла из жизни добровольно. Какие у вас на этот счет мысли?

– Совершенно никаких. Почему бы вам не поинтересоваться у ее сестры? Энни Мартин живет на Хай-стрит. – Полковник Бэйли нахмурился. – Вообще-то, мисс Мартин была такой незаметной. Могу сказать только, что она была очень преданна церкви. Очень преданна падре. По сути, это и все.

Жестом фокусника Г. М. извлек на свет божий отвратительную черную сигару и раскурил ее. Облачко дыма выплыло наружу, просочившись сквозь тюлевые занавески.

– Ясно. А вы сами-то анонимок не получали?

– Получал, – мрачно подтвердил полковник. – Всего одну.

– И речь тоже шла о сексуальных похождениях?

– Сексуальных?! – вскричал полковник. – Боже упаси! Нет!.. Хотя… Постойте-ка… В некотором роде. Там упоминалось, что в течение нескольких лет моя ныне покойная жена была мне неверна.

– Но ведь это неправда, не так ли?

Глаза полковника Бэйли наполнились глубокой горечью. Его кожа с пигментными пятнышками на висках сморщилась, как тонкая бумага.

– Юнис! – произнес он. – Юнис вырастила Джоан. Джоан – дочь моего брата. Сам я управляться с детьми никогда не умел. – К горлу полковника подступил комок. – Юнис загубила свое здоровье, пока жила со мной в Индии. Отказывалась ехать домой. Никогда не жаловалась. Никогда не паниковала, если случались заварушки со стрельбой в горах. Неверна! Простите…

Он хотел сказать: «Простите, что делюсь с вами личным».

Г. М. уставился в пол.

– Ничего, – пробормотал он. – О чем еще говорилось в этой анонимке?

– Ох, это дело прошлого. Западный фронт, семнадцатый год. Тогда я командовал бригадой – временно. Я допустил промах, стоивший жизни многим солдатам.

– Ну что вы, черт возьми! Ни один профессиональный военный от этого не застрахован.

– Ну да. – Полковник Бэйли схватил большую лупу и взглянул на сонм крошечных пехотинцев. – Но анонимка была написана в таком уничижительно-насмешливом тоне! В семнадцатом году об этом происшествии трубили все газеты – разумеется, сглаживая углы, хотя для тех, кто способен читать между строк, все было предельно ясно. Вопрос в том, как молва докатилась до такой малюсенькой деревушки, как наша? Подробностей я даже Юнис не рассказывал.

– Не имею понятия, – сказал Г. М. – Наши соседи – некоторые из них – порой знают гораздо больше, чем мы полагаем. Вы сохранили письмо?

– Да. Я сохранил его в качестве… раритета. Хотите на него взглянуть?

Г. М. кивнул. Вдоль правой стены комнаты, оклеенной обоями с голубыми и розовыми незабудками, тянулись невысокие книжные стеллажи. На них стояли в ряд картонные папки, содержавшие обширную переписку полковника с Военным министерством, а также несколько папок с грифом «личное». Из одной такой папки полковник Бэйли извлек сложенный пополам лист бумаги и вернулся к Г. М., стоявшему возле макета.

– Знаете ли, – продолжил полковник, передавая письмо своему гостю, – если закрыть глаза на исключительную жестокость подобного поступка, я даже понимаю ход мыслей – так это, кажется, называется? – подлеца, который строчит эти пасквили.

– Вот как?

– Да-да! В этом мире полно людей, у которых в организме избыток черной желчи. Некоторые избавляются от нее, изливая на Военное министерство, – как я. Другие же… В общем, результат вы держите в руке.

Сэр Генри Мерривейл, успевший поставить бокал и положить на него сигару, чтобы как следует рассмотреть письмо через лупу, резко поднял взгляд на хозяина дома.

– Полковник, – заявил он без колебаний, – думаю, вы только что изрекли наиважнейшую вещь.

– Наиважнейшую? Но ведь это очевидный факт!

– Хм, как сказать, – буркнул Г. М., сморщив нос.

Наш добрый приятель старший инспектор Мастерс, присутствуй он при этой сцене, сразу понял бы, какую мысль пытается донести Г. М. А вот для полковника Бэйли, слушавшего его речи в первый (но не в последний) раз, это было ахинеей, произнесенной с самым серьезным видом, так что ему оставалось только удивленно хлопать глазами.

– По-вашему, в письме есть ключ к разгадке?

– Нет. Только то, что я и ожидал в нем найти: восклицательный знак вместо запятой. Спрячьте письмо понадежнее – оно может оказаться крайне полезным.

– Ну а ключ к разгадке? Улики? Где же они?

Г. М. пропустил его вопрос мимо ушей. Отложив письмо и лупу и снова взяв сигару, он сказал:

– Полковник, я скажу вам три вещи, о которых никто не знает, кроме меня. Я изложу их вам кратко и доступно. Во-первых, мне где-то уже приходилось видеть эту миссис Стеллу Лэйси.

– Миссис Лэйси? Ну, возможно, вы ее уже и видели. И что?

– Может, и ничего. По крайней мере, у меня сохранилось смутное воспоминание, что это связано с чем-то возвышенным, благородным и изысканным. В общем, с тем, – добавил Г. М., скромно кашлянув и опрокинув в себя виски, – с чем всегда связывают меня.

– Ну да… безусловно.

– Только, бога ради, не подумайте, что я двинулся умом! – проревел Г. М. так внезапно, что две женщины за окном едва не подпрыгнули. – Есть те, кто считает меня старым маразматиком, но я таковым не являюсь.

– Ну что вы! – ответил полковник Бэйли, взирая на него с полным пониманием. – А что же во-вторых?

– Ваша племянница в большой опасности. Ну или она так думает.

– Джоан? Что за чушь!

– Поверьте мне, сынок. Кстати, где Джоан сейчас?

Полковник ответил, что не знает. За ужином его преследовало смутное ощущение, что кто-то отсутствует, но он был настолько поглощен разъяснениями тактики военных действий, что так и не понял, кто именно.

Г. М. продолжал:

– Вы не видели ее лица и не слышали ее слов, когда она влетела в лавку Рэйфа Дэнверса и попросила какую-нибудь книгу об истинной истории Вдовы-пересмешницы. Сынок, нет сомнений: она полагает, что Вдова – это реально существующий человек. И вы не видели, как она трепещущими пальцами теребила свою сумочку всякий раз, когда мы ступали на зыбкую почву. Ставлю десять против одного, что она получила анонимку сегодня, как и викарий. Кстати о викарии, – торопливо добавил Г. М., не давая полковнику и слова вставить, – и это в-третьих. Мы только недавно обсуждали, какие существуют способы и средства не дать ему зачитать письмо во время проповеди…

Полковник Бэйли напрягся:

– Ну да! Как это у меня из головы вылетело? Нужно немедленно позвонить епископу.

– Дело в том, полковник… Я бы предпочел, чтобы вы этого не делали.

– По-вашему, мне не следует звонить ему?

– Да. Видите ли, я был не до конца честен с вами и пытался перевести разговор на другую тему. Но теперь я намерен играть в открытую, так что вы должны мне помочь.

– Понимаю. И что же мне прикажете делать?

– Позвольте ему прочитать проповедь. И огласить письмо.

Наступила пауза.

– Прошу вас! – рявкнул Г. М. – Умоляю! Не смотрите на меня, как баран на новые ворота! Когда вы узнаете причины моей просьбы, держу пари, что вы со мной согласитесь.

Полковник Бэйли действительно уставился на Г. М. в крайнем изумлении.

– И какие же это причины? – пробормотал он.

– Слушайте. После того как собачьи бега завершились, я оставил свой многострадальный чемодан в «Лорде Родни» и направился в дом викария. Оказалось, что…

Тут Г. М. склонил свое исполинское туловище над столом с макетом и отдернул тюлевую занавеску, чтобы выбросить сигару в окно. Хотя, возможно, его взгляд уперся прямо в их лица, Марион Тайлер и Стелла Лэйси ретировались по иной причине. Вероятно, услышанного им хватило. Не теряя достоинства, они прогулочным шагом пересекли лужайку, а выйдя на покрытую гравием дорожку, трусцой припустили по ней, пока не оказались на почтительном расстоянии от дома.

– Стелла, – отдуваясь, сказала Марион, когда они остановились, – что это еще за интрижка у… Джоан Бэйли с… Джеймсом?

Та тихонько рассмеялась:

– Дорогуша, да это просто нелепица!

– По-другому и не скажешь. Джоан вообще ни на кого не смотрит, кроме Гордона. Но это ведь ужасно – обсуждать такое в церкви… – Она резко умолкла.

– Милый сэр Генри! – задумчиво промурлыкала Стелла. – Видно, мы и правда где-то встречались. Может, на каком-нибудь открытом приеме. Уж не в Букингемском ли дворце?..

Ее спутница бросила на нее косой взгляд. Однако собственные мысли беспокоили Марион куда сильнее: как она ни крепилась, ее глаза наполнились слезами.

– Естественно, – дрожащим голосом произнесла Марион, – такой проповеди не бывать. Уж епископ Гластонторский этого не допустит. Ах, только не говорите, что этот ваш сэр Генри убедит полковника Бэйли ему не звонить! Если уж полковник что-то задумал, то от своего намерения не отступит!

– Но что же вас так опечалило? – полюбопытствовала Стелла. – Разве что… Марион! – Ее улыбки Марион не заметила. – Уж не влюбились ли вы сами в мистера Хантера?

– Что за глупости! – бросила Марион с деланой веселостью. – Мы добрые друзья, только и всего. Просто добрые друзья!

– Боже мой, – вздохнула Стелла, – как бы и мне этого хотелось!

– Чего?

– Быть добрым другом. Хоть какому-нибудь мужчине. Но мне почему-то это никогда не удавалось.

– Но зачитывать письма! – затрепетала Марион. – Проповедовать… – Она осеклась. – Так вы пойдете со мной к викарию, Стелла?

– Думаю, нет, дорогая. Уже довольно поздно.

– Ну что ж, – воскликнула Марион, и ее глаза заблестели, – боюсь, вас ждет разочарование, Стелла. Никакой сенсации не случится – завтра Джеймс прочтет самую обычную проповедь, как и собирался: о милосердии святого Павла, я так думаю. – Ее голос зазвучал на тон выше: – Обещаю вам, Стелла! Я вам это обещаю!

– Тема сегодняшней проповеди позаимствована из Евангелия от Матфея, глава двадцать третья. – Звучный голос прокатился по церкви. – «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры…»

День выдался погожий и ясный. Лучи солнца проникали внутрь через огромное окно на восточной стене, которое переливалось оттенками алого, голубого, желтого и фиолетового цвета. Касаясь кирпичного пола и серых каменных колонн, свидетельниц обрядов, что отправлялись здесь в течение пятисот лет, свет мерк и рассеивался. У западной стены и в алтаре, по обеим сторонам которого расположились певчие, чье присутствие выдавал лишь отблеск их белых одежд, свечи источали торжественное и сдержанное сияние, как и медные лампады, свисавшие на цепях с низких стропил.

– «…что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, внутри же полны костей мертвых и всякой нечистоты…»

В передней части церкви, на древней резной фамильной скамье, бок о бок со своей третьей женой и сыном, напряженно выпрямив спину, сидел сквайр Том Уайатт. Служба шла своим чередом, мерно и даже как-то вяло, подобно сонливому звучанию колокола церкви Святого Иуды. Но тут что-то изменилось, будто скромное убранство церкви сотряслось от удара невидимой плети. Это случилось в тот самый момент, когда викарий взошел на расположенную с левой стороны кафедру.

– «…так и вы… – зычный голос на секунд умолк, и преподобный Джеймс Кэдмен Хантер опустил взгляд на паству, – по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония».

Когда он резким движением закрыл Библию, раздался хлопок, отозвавшийся гулким эхом. Выпростав руки из рукавов белого стихаря, викарий оперся о кафедру и задумчиво оглядел прихожан.

На многих лицах, что были обращены к нему с церковных скамей, читалось любопытство. Марион Тайлер, раскрыв рот от удивления, глядела на викария с ужасом и недоверием. Она успела заметить, что Джоан Бэйли и полковника Бэйли в церкви не было. Мистер Тео Булл, мясник, смотрел исподлобья, теряясь в догадках по поводу происходящего. Преподобный Джеймс, от светлых волос которого исходило сияние, а обычно румяное лицо побледнело, заговорил в мертвой тишине:

– Сегодня я хотел бы обратиться к вам весьма неформально. Я хотел бы поговорить с вами так, будто между нами нет и никогда не было никаких преград.

Возможно, благодаря тому, что говорил он мягко, по рядам скамей пробежал едва уловимый вздох облегчения. Кто-то уронил молитвенник.

– Я нахожусь среди вас, – продолжал викарий, – с мая этого года. Я стремился быть другом каждому из вас и пытался (видит Бог!) исполнять свои обязанности добросовестно, насколько хватает моих скромных сил. Некоторые из вас, – взгляд его голубых глаз переходил с одного лица на другое, – видимо, не понимают, что я хочу этим сказать. Но другие понимают – и понимают прекрасно. И я обращаюсь к ним. – В его голосе неожиданно послышался гнев: – Вы лжецы и лицемеры, равно как и те, о которых говорится в Священном Писании. И я заявляю вам это в лицо!

При этих словах все прихожане как один встрепенулись, а потом снова повисла тишина.

На задней скамье, скрестив руки, сидел Гордон Уэст. Он единственный из всей паствы не шелохнулся и продолжал пристально смотреть на викария. Лицо мистера Тео Булла стало пунцовым, как свекла; с явным неодобрением глядели на преподобного Джеймса и некоторые другие члены прихода. Последний выдержал долгую паузу, прежде чем продолжить свой монолог:

– Повторюсь: вы лжецы и лицемеры, и вам это известно. Справедливости ради замечу, что вы наверняка не хотели ими быть и по природе своей таковыми не являетесь. Но вы смолчали, когда должны были высказаться. Вы опасались, что какая-нибудь ваша маленькая и, вероятно, незначительная тайна сделается достоянием гласности. Как мне стало известно лишь вчера, еще в июле на нашу деревню обрушился шквал анонимных писем. Я являюсь здесь вашим единственным духовным наставником. Почему же вы не обратились ко мне? Почему ни один из вас не заговорил? Даже если вы питаете ко мне неприязнь, а я боюсь, что это так… – Тут преподобный Джеймс впервые запнулся.

По лицу Марион Тайлер катились слезы. В тени колонны, в ореоле отблесков света вокруг головы в маленькой модной шляпке, Стелла Лэйси скривила губы в отрешенной блаженной улыбке. В тот момент она, должно быть, выглядела как ветхозаветная Лилит.

– Даже если это так, – решительно продолжил викарий, – никакого вреда вы от меня не видели. Вы могли бы довериться мне. Автора анонимок уже давно бы схватили, и ядовитый зуб более не вонзался бы в наши тела и души. Я не стану бередить раны тех, кто понес тяжелую утрату…

Тут его взгляд упал на белое, как бумага, лицо Энни Мартин, на котором застыло странное и такое напуганное выражение, что преподобному Джеймсу стоило бы уделить этому более пристальное внимание. Он этого не сделал.

– …И лишний раз напоминать, что смерть, какой бы ни была ее подоплека, коснулась нашей общины. Но автора анонимок дóлжно изобличить, и это будет сделано. Не сомневаюсь, что вы не испытываете желания, чтобы вас и впредь уничижали и дискредитировали. Уверяю вас, что я способен выяснить, кому принадлежит ядовитое перо, но при одном условии. Если не будет соблюдено это условие, то все пойдет прахом. Мне требуется помощь от вас – от каждого из вас.

На самой дальней скамье сидел еще один человек, которого до сего дня не видели в церкви ни разу. Смуглолицый, с волосами ежиком и ухмылкой на губах, сапожник-атеист Фред Корди ерзал в своем выходном костюме, втайне испытывая удовольствие от происходящего.

Фред Корди ненавидел всех, ну или почти всех. В Стоук-Друиде было всего три человека, к которым он питал симпатию: Гордон Уэст и полковник Бэйли, которые без лишних вопросов давали ему в долг, а также сквайр Уайатт, который, хоть и был мировым судьей, сквозь пальцы смотрел на браконьерство Корди.

Худосочный коротышка, из-за жестких черных волос похожий на гоблина, склонился к Уэсту и радостно прошептал:

– Во дает, а?

Но, видимо почувствовав на себе взгляд голубых глаз викария, Корди тут же замолк.

– Позвольте объясниться, – продолжал вещать с кафедры викарий. – Сегодня среди нас есть джентльмен, который не служит в полиции… Вижу, что слово «полиция» вас смущает, однако не тревожьтесь, поскольку его связи в полиции могут быть очень кстати для нас. Этот джентльмен…

Преподобный Джеймс бросил короткий взгляд на переднюю скамью, на которой должен был бы расположиться сэр Генри Мерривейл. Однако его там не было.

Это обстоятельство не поколебало решимости преподобного Джеймса, и проповедь не прервалась. Стóит отметить, что Г. М. отсутствовал не по своей вине.

В тот самый момент, когда началась служба, сэр Генри тяжелыми шагами мерил свой номер в «Лорде Родни», горя от нетерпения и то и дело поглядывая на свои огромные латунные часы. Со вчерашнего вечера он пытался дозвониться до достопочтенного Рональда Бевиса-Бинтертона, министра внутренних дел, который находился в своем загородном имении «Услада» в Суссексе.

– Да будет вам известно, – рычал Г. М. на хозяйку отеля накануне вечером, – что сегодня суббота, а завтра – воскресенье. И если я не дозвонюсь до этого обормота…

И он не дозвонился. Расхаживая по номеру, Мерривейл время от времени резко разворачивался на каблуках, чтобы взглянуть на телефонный аппарат, что стоял между двух окон. «Лорд Родни», со своим вытянутым, оштукатуренным в желтый цвет фасадом, мог похвастаться тем, что отвечает самым последним веяниям отельного бизнеса: в каждом номере имелся телефон и даже холодная и горячая вода. Однако коммутатор в лице кокетливой барышни, которая поклялась, что перезвонит незамедлительно, помалкивал.

И вот когда Г. М. уже готов был предаться отчаянию, телефон наконец зазвонил.

Хозяйка отеля, миссис Конклин, дама дородная и участливая, как раз спешила наверх, чтобы в очередной раз выразить сочувствие своему постояльцу. У приоткрытой двери до нее донеслись звуки начавшейся секунд за двадцать до этого беседы Г. М. с министром внутренних дел.

– Разумеется, сегодня эта история на первых полосах лондонских газет. Сами посмотрите! Вчера вечером я обзвонил все новостные агентства.

– ?..

– Потому что я стою за справедливость, Боко, и не выношу, когда полиция совершает промашки такого рода. Вы знаете, что произойдет завтра? Не обманывайте себя. Общественность не любит анонимок. Она их терпеть не может. В парламенте возникнет столько вопросов, что на вас заполыхают штаны! Если, конечно, вы не продемонстрируете, что владеете ситуацией. Я знавал одного министра внутренних дел, который вылетел со своей должности, как пробка из бутылки, по той же причине.

– ?..

– Я скажу, как поступить. Звоните прямо начальнику местной полиции – вам виднее, кто он, – и поговорите с ним так, чтобы штаны заполыхали на нем.

– ?..

– Да будь он хоть фельдмаршалом, гори оно все огнем! – гремел Г. М., хватая телефон. – Задайте ему такого жару, чтобы он неделю сидеть не мог! И чтобы задал такого же жару всем до единого подчиненным – вплоть до инспектора по фамилии Гарлик… Да-да, с буквой «к» на конце. Записали? Пусть этот инспектор Гарлик явится ко мне в отель ровно в девять утра в понедельник. Спасибо, Боко. Счастливо.

Миссис Вётью Конклин, владелица «Лорда Родни», обладала году этак в 1905-м дивной, прямо-таки эдвардианской фигурой и шапкой волос цвета медного чайника. Она сохранила и то и другое вдобавок к неиссякаемому чувству юмора. Находясь под сильным впечатлением от услышанного разговора, она ждала, прижав одну руку к своей пышной груди, пока постоялец яростно пререкался с коммутатором, требуя, чтобы его соединили еще с одним абонентом.

Этим абонентом был старший инспектор Мастерс, который в тот момент развлекал карточными фокусами своих младших детей в саду позади своего нового дома в Пекхэме.

– Привет, змей, – ласково начал разговор Г. М. – Как вы?

– ?..

– О, я в дыре под названием Стоук-Друид – это к юго-западу от Лондона. Послушайте, Мастерс. Мне требуется от вас одна услуга.

– !..

– Не выпрыгивайте из штанов, дружище. Знаю, что у вас в городе дела поважнее, и я не пытаюсь вас сюда выманить, а просто прошу кое-что поручить какому-нибудь смышленому малому… Ему нужно заглянуть в фирму «Формоза» – ту, что занимается пишущими машинками. Она есть в телефонном справочнике. Необходимо узнать, когда они прекратили выпуск модели «Джуэл № 3», в которой какой-то умник заменил запятую на восклицательный знак. Пусть выяснит, остались ли у них бухгалтерские книги, и если да, то кто заказывал такие машинки из Сомерсета и окрестностей. Знаю, что это практически невозможно, но постарайтесь. И еще: наведите справки о лейтенанте ВВС по имени Дарвин Лэйси и о его супруге. Л-Э-Й-С-И. Ага! Любопытство взыграло, как я погляжу? Прошу прощения, Мастерс, но я ужасно спешу – опаздываю в церковь.

– ??!

– Именно это я и сказал, – сурово отчеканил Г. М. – Ну пока.

Бросив трубку, он с хмурым видом развернулся в кресле. Заметив миссис Конклин, грудь которой вздымалась, а в глазах стоял немой вопрос, он взметнул в ее сторону обвиняющий перст.

– Где мой белый костюм? – произнес он, с презрением оглядывая свое строгое темное одеяние. – Украли?

– Ну что вы! – заворковала миссис Конклин, подплывая к нему с игривой улыбкой, которая свидетельствовала о том, что ее лучшие дни еще отнюдь не миновали. – Костюм был весь выпачкан: это все бег наперегонки с детьми и собаками. И сколько раз вы в нем присаживались на землю! Я его сама отчищу и отпарю… Так что не ропщите, голубчик! Давайте-ка поглядим, что с вашим галстуком.

– Вы перестанете надо мной порхать? – взревел Г. М. – Если я что-то не выношу, так это когда женщины надо мной ПОРХАЮТ. Где моя шляпа? Ну да, ее явно кто-то украл.

– Вчера, – жеманно произнесла миссис Конклин, – я рассказала вам все слухи, что циркулируют в деревне. Полагаю, вы могли бы поделиться со мной…

Однако за сэром Генри Мерривейлом уже захлопнулась дверь.

Хотя его так и подмывало припустить по Хай-стрит бегом, он прошествовал до церкви медленной и величественной походкой, свидетелей чему оказалось, увы, ничтожно мало. Тяжелая дверь впечатляющих размеров была закрыта. Но если Г. М. и опасался, что предательский скрип двери (как это обычно бывает), подобно пистолетному выстрелу, выдаст его появление, то эти опасения были напрасны: всеобщее внимание было сосредоточено на преподобном Джеймсе, что стоял на кафедре.

Г. М. ощутил беспокойство: в мрачной прохладной церквушке, где висел запах старого камня, эмоции достигли такого накала, что многие подались вперед, сложив руки на коленях и вытянув шеи. Только Гордона Уэста, сидевшего на задней скамье, происходящее, казалось, совсем не трогало. Холодный взгляд голубых глаз викария был неколебим, а его голос катился по церкви, исполненный достоинства.

– Многие из вас, – вещал он, – наверняка хотели бы мне возразить: «Легко, дескать, тебе разглагольствовать! Легко наставлять: предъявите, мол, ваши анонимки. Тебя ведь не оклеветали, и ты не терзался и не страдал, будто тебя окатили кипятком. Где тебе понять?» – Викарий выкинул вперед правую руку, которую до этого прижимал к груди. – Но я все понимаю, потому что меня тоже оклеветали. И клевета эта, учитывая мое предназначение, вдвойне гнуснее той, что направлена против вас. Просто сказать, что я на вашей стороне, недостаточно. Чтобы заручиться вашей помощью, чтобы доказать, что я откровенен с вами, чего жду и от вас, чтобы показать, что ложь необходимо изобличать, а не замалчивать, я должен делом убедить вас, что я на вашей стороне. В связи с этим я намереваюсь зачитать вам письмо – да, за подписью «Вдова», – которое я получил вчера. Оно касается молодой леди, с которой вы все знакомы и которую по праву уважаете. Я приношу глубокие и искренние извинения этой молодой леди за ту ложь, что содержится в письме, однако извиняться за выполнение своего долга я не стану. Это самая неприятная миссия, что мне когда-либо выпадала.

Преподобный Джеймс сглотнул.

В церкви воцарилась такая тишина, что все расслышали слабый шелест бумаги, когда викарий расправил листок. Возможно, в тот момент пересеклась лишь пара вопросительных взглядов, но не более того.

– В первой строке аноним язвительно обращается ко мне: «Преподобный сэр». Далее…

С задней скамьи вскочил Гордон Уэст.

Проявив невероятное присутствие духа, худосочный сапожник Фред Корди вытянул обе руки и силком усадил его на место. Исключая тех, кто сидел в непосредственной близости, эпизод остался никем не замеченным.

– Да уж! По-видимому, Вы и Джоан Бэйли придерживаетесь мнения, что за вами никто не наблюдает, кроме, образно говоря, рассвета. Ну а до рассвета Вам нужно ретироваться, хотя ее спальня – как знает каждая собака в деревне – находится на первом этаже и окна в ней низкие, что облегчает Вам задачу. Однако простите! Не мне читать Вам проповеди. Раз уж Вы и мисс Бэйли – любители…

Письмо в руке преподобного Джеймса затрепетало: было выше его сил – и моральных, и физических – прочесть следующее слово. Поэтому он его опустил. Но умолчание оказалось в сто крат красноречивее. Хотя большинство присутствующих не смутились бы, услышь они это слово в приватной беседе, произнести его вслух в стенах церкви было бы сущим святотатством.

– …я пока не стану Вас выдавать. Есть в нашем безумном мире зрелища и более нелепые, чем священник, возомнивший себя Казановой. Хотя такая практика существовала и прежде, в Вашем случае, сэр, практика – это путь к совершенству. Ваш добрый друг, Вдова.

Закончив чтение, преподобный Джеймс поскорее отложил письмо, чтобы было не так заметно, как у него дрожат руки. Он лишь слегка откашлялся, а потом продолжил чеканным голосом:

– А теперь, после того что вы услышали, я попрошу вас поразмышлять над посланиями, которые получили вы сами. Были ли они еще гнуснее? Ужалили ли они вас больнее, чем эта клевета ужалила меня? Поверил бы в это хоть кто-нибудь в здравом уме? Даже если забыть обо мне, обвинения, выдвинутые против этой молодой леди, – полная чушь. И вам всем это известно…

Итак, я хочу повторить: я могу разоблачить автора анонимок, если вы окажете мне содействие, – сказал преподобный Джеймс, наклоняясь вперед и сплетая пальцы. – По окончании службы я пойду в ризницу и буду там ждать столько, сколько потребуется. Прошу тех из вас, кто получил анонимные письма, сходить домой, взять их и принести мне. Если вы уничтожили анонимки, придите и расскажите мне об их содержании. Только когда у нас будет достаточно материала, появится надежда прийти к определенным выводам. Вы полагаете, что эта задача неразрешима? Готов возразить! Я не стану докучать вам изложением тех средств, что намереваюсь использовать для ее решения. К счастью, джентльмен, о котором я упоминал, – сэр Генри Мерривейл – уверяет, что существуют методы, давно опробованные полицией, благодаря которым вина преступника может быть неопровержимо доказана. А когда вы принесете мне письма (если на это решитесь), умоляю вас: не приходите поодиночке или тайком, будто вам есть чего стыдиться. Разве я утаил от вас правду? Хотел ли ее утаить? Божий свет не причинит вам вреда. Войдите в него и ничего не бойтесь. – Разомкнув пальцы, он выпрямился и сделал глубокий вдох. – Я почти закончил. Должен признаться, что сегодня утром епископ Гластонторский запретил мне во всеуслышание зачитывать это письмо. Я не знаю, какие последствия это может иметь для меня. По правде говоря, меня это не волнует. – Голос преподобного Джеймса Кэдмена Хантера, в котором смешались кротость и мольба, в последний раз прокатился по церкви: – Если вы не желаете прислушиваться к духовным наставлениям, во имя Господа, прислушайтесь к здравому смыслу!

Пару мгновений он молча созерцал свою паству, а потом медленно спустился по ступенькам в алтарную часть.

Большие плоские часы на стене в ризнице медленно отсчитывали минуты. Маленькая стрелка приближалась к цифре один – минуло добрых три четверти часа с тех пор, как завершилась служба. Но пока никто так и не постучал в дверь, выходящую на церковный двор.

Преподобный Джеймс, убрав в шкаф облачение для службы, сел против двери на стул с прямой спинкой, слегка подался вперед и сцепил руки перед лицом. Окна в ризнице были маленькие, а их разноцветные стекла были так густо затянуты побегами плюща, что свет едва просачивался внутрь.

Г. М. в своем темном костюме расположился в дальнем углу, оставаясь почти невидимым. Красновато-желтое свечение касалось головы неподвижно сидевшего викария.

– Скажите-ка, сынок, – сонно протянул Г. М., – не произошло ли во время службы чего-то такого, что вам досадило бы?

– Не надо было мне с ходу обрушиваться на них. – Викарий говорил сдавленным голосом, не отводя рук от лица. – Ведь всего несколько дней назад я сам писал о милосердии. Мне казалось, что это мой долг. Но теперь я об этом сожалею.

– Ну-у, – задумчиво произнес Г. М., – ничего дурного в этом нет. Это их встряхнуло, как хорошая доза патоки и серы. Но одно обстоятельство меня все же смутило. Я думал, вы зачитаете письмо, опустив имя девушки.

– А какой бы в этом был прок? – спросил преподобный Джеймс, все еще прижимая пальцы к глазам. – Они бы заподозрили меня в лукавстве. Если уж я намереваюсь сделать хоть что-то полезное, мне необходимо быть с ними совершенно откровенным.

– Как бы то ни было, – сказал Г. М., – именно такой вариант я предложил полковнику: письмо вы зачитаете, но имени девушки упоминать не станете. Если оно всплывет позднее, то затеряется среди многих других имен и никому не будет дела до подробностей. Видит бог, вы зарделись как помидор и даже застопорились на таком простом слове, как…

– Сэр Генри!

– Хорошо, хорошо. Знаете, отговорить полковника мне не удалось – он все-таки позвонил епископу. – Г. М. вздохнул. – Будьте уверены, сынок, что скандал последует нешуточный.

Преподобный Джеймс выпрямил спину и хлопнул ладонями по коленям.

– Вы полагаете, – процедил он сквозь зубы, – это имело бы для меня хоть какое-то значение, будь мой призыв услышан? Он, однако, не возымел никакого действия. Моя попытка провалилась – сюда так никто и не пришел.

Не успел он произнести эти слова, как дверь открылась.

На пороге появились те, кого викарий, пожалуй, хотел бы увидеть меньше всего: Джоан Бэйли и ее дядя.

Джоан, в платье приглушенного зеленого оттенка, чулках телесного цвета и туфлях на низком каблуке, обеими руками сжимала зеленую сумочку. Позади нее стоял полковник в костюме, предназначенном для тропиков, и широкополой шляпе. Он был настолько взбешен, что не мог вымолвить ни слова.

Джоан же рассерженной не выглядела. Ее лицо было бесстрастным, если не считать холодной неприязни в глазах. Преподобный Джеймс довольно неуклюже вскочил со стула, однако его взгляд был столь же бесстрастным, как и у Джоан.

– Мисс Бэйли, – начал он, – я… э-э-э… не видел вас сегодня утром в церкви.

– В текущих обстоятельствах вас это удивляет? – подняла брови Джоан. – Известие о вашем отчаянном, прямо скажем, призыве тем не менее дошло до нас в мгновение ока.

Сбоку от рабочего места викария располагался вытянутой формы стол, в центре которого красовалась плетеная корзина с плоским дном.

– Полагаю, – продолжила Джоан, – что эта корзина предназначена для пожертвований в виде анонимок, которые избежали сожжения?

– Честно говоря, не знаю. Я даже не подумал, куда…

Джоан направилась к корзине, а полковник Бэйли наконец вошел в ризницу.

– Молодой человек… – начал он и тут же осекся. – Не хочу предстать в ваших глазах напыщенным кретином, – продолжил он тоном, в котором не было и намека на кретинизм, – но знаете ли вы, как бы с вами поступили в Индии лет этак тридцать— сорок тому назад?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Вас бы оставили наедине с заряженным пистолетом и дали бы десять минут, чтобы им воспользоваться.

– Я человек невоенный, сэр.

– И слава богу! Но вы бы раз и навсегда научились не называть вслух имя женщины.

– Сэр, – сконфуженно воскликнул викарий, – для меня вопрос не в том, чтобы, как вы выразились, не называть вслух имя женщины, а в том, чтобы исполнить свой долг и не изменять своим принципам.

Полковник Бэйли решительно направился к двери и, поколебавшись пару секунд, резко обернулся.

– Придержим коней! – обратился он то ли к викарию, то ли к самому себе. – Возможно, я высказался чересчур эмоционально. Вероятно, вы пока не дозрели до понимания сути. Однако я бы предпочел, чтобы в дальнейшем вы держались подальше от моего дома.

– Как скажете, сэр. – Преподобный Джеймс почувствовал, как после эмоционального взлета у него вдруг наступил упадок сил.

Джоан, стоя возле плетеной корзины, открыла свою сумочку и искоса взглянула на викария холодными, как лед, голубыми глазами.

– Вот письма, которые я получила. Семь… Прошу прощения, шесть. – В приглушенном красно-желтом свете пальцы Джоан двигались проворно, но обладающий орлиным зрением наблюдатель заметил бы, что одно письмо она придержала. – Некоторые из них в конвертах, а другие – нет. Почтовые штемпели разнятся. – Она быстро опустила письма в корзину. – А это послание адресовано моему дяде, – пояснила она, кладя в корзину и его. – Что касается мистера Уэста…

– Да, мисс Бэйли?

– Он свои письма уничтожил. Однако кое-какие отвратительные сентенции из них он сумел вспомнить и записал их. Как меня обвинили в… порочащей связи с вами, мистер Хантер, так и ему приписали любовные отношения с миссис Лэйси.

Будто имея дело с ядовитым пауком, Джоан с отвращением извлекла из сумочки пару вырванных из блокнота листков и швырнула их в корзину. Ее голос оставался невозмутимым, хотя к лицу прилила кровь.

– Благодарю вас, – промолвил преподобный Джеймс. – Сегодня утром я был рад впервые увидеть мистера Уэста в церкви. Э-э-э… А он, значит, с вами не пришел?

– Нет. Полагаю, он прохаживается взад-вперед позади порохового склада. Он хотел бы обменяться с вами парой слов, когда все уйдут.

– Буду счастлив с ним увидеться, мисс Бэйли. Как бы то ни было…

– Итак, – произнесла Джоан на полтона выше, – раз уж дело касается всех нас и нам предстоит сравнить письма, вы не будете возражать, если я задам вам один вопрос? Наверняка миссис Лэйси уже была здесь. Сколько писем получила она и какого они содержания?

У двери раздался порывистый вздох, будто кто-то собирался заговорить, но сдержался. Оказалось, это Марион Тайлер. Она рассчитывала застать в ризнице только викария, но, обнаружив, что это не так, смутилась и теперь явно не находила способа повежливее ретироваться.

– Джоан! – решилась она наконец. – Вы спрашивали о Стелле Лэйси, не так ли? И о том, сколько писем она получила?

– Да! – отозвалась Джоан. – Да, да, да!

– Дело в том, – в задумчивости протянула Марион, – что она не получила ни одного письма. Ни единого. Она сама мне это сообщила, когда мы выходили из церкви. Еще она посмеялась и сказала, что рада тому, что ей не придется стоять в очереди.

– Миссис Лэйси, – проговорила Джоан ровным голосом, делая, однако, акцент на фамилии, – не получила ни одного письма?

– Нет, Джоан, – не выходя из задумчивости, ответила Марион.

– Ясно, – выпалила Джоан и устремилась к двери.

Увлекая за собой дядюшку, будто тот был пятнадцатилетним подростком, и невзирая на его невнятное бормотание, она вывела его за порог и прикрыла дверь с преувеличенной осторожностью.

Казалось, Марион тут же о них забыла. Как и полковник с племянницей, она даже не заметила сидевшего в темном углу сэра Генри Мерривейла.

Дородная, с блестящими гладкими волосами, она глядела на преподобного Джеймса, сжав руки в замок. Он же церемонно склонил голову, а потом уселся на свой стул и отвел взгляд в сторону.

– Джеймс, – начала Марион подрагивающим голосом, – вы были восхитительны! – Тут ее тон резко изменился: – Однако вы большой хулиган! Очень большой!

Невидимая исполинская фигура в углу вздрогнула, как от удара током.

Звучное контральто Марион казалось воплощением здравого смысла в той же мере, как голосок Джоан говорил о ее порывистости, а мурлыканье Стеллы выдавало чувственность. Однако в интонациях Марион проскальзывала такая душевность и едва ли не материнская сострадательность, что в ее чувствах сомневаться не приходилось. Уши у преподобного Джеймса запылали, но он был явно не против подобного обращения. Сэр Генри Мерривейл же считал такое обращение отвратительным. Столь же отвратительным казалось оно и Гордону Уэсту, который зачастую, в гневе пиная мебель, объяснял безропотной Джоан, что не потерпит, чтобы с ним сюсюкали. А вот преподобный Джеймс…

– Я просто попытался сделать то, что посчитал правильным, – с достоинством ответил он.

– О, я понимаю! Ну конечно же! – приблизилась к нему Марион, в голосе которой теперь, помимо укоризны, слышалась и материнская заботливость. – Однако вчера вечером вы, Джеймс, кажется, пообещали этого не делать.

– Простите, Марион. Ничего подобного я не обещал. – Викарий, осознавая присутствие в ризнице третьего лица, вдруг с ужасом подумал, что еще немного – и она погладит его по голове. Встряхнувшись, он резко поднялся со стула. – А что вы, собственно, здесь делаете? – поинтересовался он и тут же умолк. – Неужели и вы… даже вы…

– Получала анонимки? – закончила за него Марион и усмехнулась. – Конечно получала. Не будьте наивны, Джеймс!

– Это просто отвратительно! – воскликнул преподобный Джеймс и так грохнул кулаком по столу, что корзина с письмами подпрыгнула. – Не далее как десять минут назад мисс Бэйли оставила здесь шесть писем, где ее – как и меня – обвиняют в порочащей связи.

– Да что вы говорите? – спросила застигнутая врасплох Марион, широко раскрыв свои карие глаза. – Значит, и Джоан тоже? Как интересно!

– Кроме того, – саркастически заметил викарий, – мистеру Уэсту, как я понял, приписывают связь с мисс Лэйси. Вот так! А в чем, по мнению нашего анонима, провинились вы, Марион?

– А вы не догадываетесь?

– Нет. Как я могу догадываться?

На руке Марион вместо дамской сумочки висела кожаная сумка для покупок. Тряхнув своими черными короткими волосами, Марион сунула руку в сумку и достала из нее толстую пачку все тех же сложенных вдвое листов, некоторые из которых были в конвертах.

– Простите, Джеймс, – проговорила она. – Мне следовало давно вам рассказать. Но я боялась поставить под угрозу нашу дружбу. – Она бросила письма в корзину. – Вот они. Целых пятнадцать штук. В них нас с вами обвиняют… Мне продолжать?

В наступившей тишине слышалось лишь неторопливое тиканье часов. Преподобный Джеймс резко опустился на стул, развернулся и обеими руками облокотился на столешницу.

Ну и дела! Он мог поклясться, что всегда воспринимал Марион Тайлер исключительно доброй приятельницей, помогавшей ему в работе, женщиной, чью заботу – пусть и чрезмерную – он ценил.

Под тиканье часов он вспомнил слова, обращенные к нему в годы учебы. Их произнес мудрый старик-каноник, сидя у увитой плющом стены с трубкой во рту: «Всегда найдутся недалекие женщины, которые ошибочно примут свой интерес к викарию за интерес к церкви. И вы можете этого даже не заметить. Но если заметите, вам придется быть более изобретательным дипломатом, чем Талейран».

Но ведь Марион была не такой. Марион была лишь помощницей, к которой он (по-дружески, конечно) испытывал все бóльшую симпатию. Все эти мысли пронеслись в голове викария за пару секунд под пристальным взглядом Марион.

– Пятнадцать писем, – повторил он. – И все обращены против вас.

– И против вас, – уточнила Марион, не отводя от него глаз. – Хотя я ничего не имею…

– Я будто в джунглях, из которых не в состоянии выбраться! – воскликнул викарий, вновь вскакивая со стула и пытаясь изобразить улыбку. – Но мы с этим справимся! Не беспокойтесь! – Тут он показал на часы. – Взгляните только!

– А вы… о чем, Джеймс?

– Совсем недавно я пребывал в унынии, поскольку на мой призыв, как я решил, никто не откликнулся. Каким же я был тупицей! Мне следовало понять, что людям нужно прежде зайти домой за письмами. Ну и конечно, они… испытывали определенные сомнения. Как и вы сами, Марион! Однако держу пари, что через несколько минут здесь соберется целая толпа! – Викарий хлопнул в ладоши. – Возьмите, к примеру, сквайра Уайатта. Мы сразу с ним подружились. Сквайр Уайатт явится сюда, и не только он…

– Джеймс, – взволнованно перебила его Марион.

– Да?

– Боюсь, что он не явится.

– Сквайр Уайатт?

– Да, Джеймс. Прежде чем уехать домой, он устроил протестный митинг на Хай-стрит.

– Какой еще митинг?

– О господи! – прогудел бас из темного угла, будто заговорило привидение.

Отпрянув, Марион разглядела нечеткие очертания лысой головы, а потом и злобное лицо сэра Генри Мерривейла. На лице самой Марион промелькнуло недвусмысленное выражение: «А не ляпнула ли я чего-то лишнего? Да вроде нет, слава богу!» Однако, когда обеспокоенный викарий представлял их друг другу, Марион не проявила достаточного дружелюбия.

– Сквайр Уайатт! – повторял викарий. – Но это невозможно! Что же он сказал?

– Ну, он… сел в свою машину вместе с женой, которая была вся в слезах, и тут его понесло.

– Продолжайте, прошу вас.

– Он раза четыре повторил, что он сквайр и церковный приход со всеми доходами – его собственность, он также может сам назначить викария, не считаясь с мнением епископа, – что он и сделал. И никому, мол, не позволено называть его лицемером. Еще он сказал, что похоронил двух жен и в свое время кое-кто утверждал, что он их отравил. А теперь, мол, в этих (прошу прощения, Джеймс) чертовых анонимках утверждается то же самое.

Марион была непревзойденной актрисой и бесподобно изображала Уайатта:

– «Самому-то мне плевать! Но черт побери, когда расстраивается Люси, – рука сквайра в исполнении Марион похлопала по плечу рыдающую жену, – это другое. И учтите: она единственная подарила мне сына!» – Тут Марион снова стала самой собой: – О Джеймс, не берите в голову! Он повел себя настолько… вульгарно, как сказала бы Стелла Лэйси. И это представитель старинного рода, джентльмен, а показал себя таким хамом!

Викарий выглядел озадаченным.

– Но он ведь не…

– И что же случилось потом, дорогуша? – густым басом перебил его Генри Мерривейл.

Марион смутилась, будто он, подобно сквайру Уайатту, похлопал ее по плечу.

– Да ничего. Он укатил прочь на всех парах. А митинг переместился к аптеке. Мистер Голдфиш, аптекарь… – Марион с беспокойством взглянула на викария. – Джеймс!

– А?

– Они устроили такой гвалт. Когда я шла сюда, слово как раз взял мистер Булл. А что, если они вздумают явиться в ризницу?

Возможно, викарий и был на пределе эмоциональных сил, однако впервые на его лице мелькнул проблеск надежды – пусть и не вполне христианской, но очень естественной, смешанной с радостью.

– Вы полагаете это вероятным? – спросил он.

– Ну конечно нет! Они не посмеют! Но если вдруг… боюсь, помощи вам будет не дождаться. Если только не…

В этот момент дверь внезапно распахнулась и так же резко захлопнулась – возможно, ради пущего драматического эффекта. Перед ними предстал коренастый коротышка-доктор Иоганн Шиллер Шмидт собственной персоной.

Его лицо почти всегда излучало удовольствие, и он постоянно издавал смешки, отчего на лбу у него выступали капельки пота. Лишь с пациентами он говорил таким торжественно-зловещим голосом, что у тех душа уходила в пятки. Доктор Шмидт глядел на мир сквозь огромные очки в массивной золотой оправе. В данный момент на нем были плохо скроенный сюртук и брюки в полоску, которые подчеркивали его кряжистость. Довершал образ цилиндр, который доктор держал в руке (к слову сказать, цилиндры никто, кроме него, в Стоук-Друиде не носил).

Его лицо излучало удовольствие, которое он, словно прожектор, обратил на викария.

– Полагаю, мне выпала честь видеть пастора Хантера? – глубоким баритоном спросил он и с улыбкой поклонился. – Простите! Я к вам по серьезному делу, хотя в некотором смысле не такое оно и серьезное.

– А… ну да! Приятно познакомиться, доктор.

Доктор Шмидт склонил голову набок. Было очевидно, что украшавший ее реденький пушок скоро совсем опадет.

– Пастор Хантер, – сказал он, – я давно хотел выразить вам свое почтение. Ваши проповеди восхитительны. Вам следовало бы стать актером.

– Откровенно говоря, в детстве я и хотел им стать.

– Ну вот! – просиял доктор Шмидт. – А знаете, как я догадался?

– Вообще-то, нет, я…

– Вы плохо приспособленный, – заявил доктор Шмидт.

– Что, простите?

– Эмоционально нестабильный, – пояснил доктор Шмидт, делая энергичный жест, будто нажимал на велосипедный звонок. Потом он опять заколыхался от смеха.

Этот беспрестанный хохот изрядно действовал на и без того натянутые нервы присутствующих. Сэр Генри Мерривейл издал рык, который явно ни о чем хорошем не говорил. И проницательный доктор Шмидт намек уловил.

– Однако, – продолжил он, – ближе к делу. В церкви вы спрашивали о письмах, верно? – Его рука юркнула во внутренний карман и извлекла оттуда четыре конверта. – Вот те, что получил я, – объявил доктор, помахивая ими, словно веером. – Меня обвиняют в том, что я, уж простите, нацист.

Тут и преподобный Джеймс невольно издал смешок. Доктор Шмидт презрительно скривил губы.

– Я человек науки, – взмахнул он руками. – Какое я имею отношение к политике? Тьфу! Я послужу великой новой науке, и, возможно, скоро. В общем, вот так. – Он шагнул к столу с плетеной корзиной. – Что за ребячество! – добавил доктор Шмидт, качая головой. – Хотя, – призадумался он, – вероятно, мне лучше промолчать. Бросаю письма в корзину – вот!

Затем доктор резко развернулся на каблуках:

– А теперь я, с вашего позволения, откланяюсь. Но… Пастор Хантер, я желаю вам добра! И полагаю, мне следует предупредить вас.

– Предупредить меня? О чем?

– Значит, так! – передернул плечами доктор Шмидт, затем кивнул в сторону закрытой двери. – Там, на улице, собралась целая толпа каких-то черных людей. Я насчитал человек тридцать. И не думаю, что они желают вам добра. Они сюда не войдут. Они ждут, чтобы вышли вы.

– Правда?! – воскликнул викарий, и его глаза сверкнули.

Марион пришла в такое волнение, что, не совладав с нервами, чуть ли не прокричала:

– Кто это делает? Кто пишет эти письма?

– Ах, – произнес доктор Шмидт, глядя на нее проницательным взглядом поверх очков в золотой оправе. – Боюсь, иногда врачу приходится говорить все как есть. Вы согласны, пастор Хантер?

Однако преподобный Джеймс его не слушал. Он размашисто шагнул к двери.

– Простите, я ненадолго отлучусь, Марион.

Обернувшись на пороге, он одарил ее блаженной улыбкой, а в следующий момент дверь за ним захлопнулась.

Солнце, уже клонившееся к закату, было на редкость теплым для сентября. Его лучи падали на вытоптанный дерн церковного двора и старые надгробия, поблескивали на мраморе более поздних могильных плит.

Ярдах в двадцати от входа в ризницу тянулась гравийная дорога, пройдя по которой на запад вы оказывались прямо за пороховым складом. Тут преподобный Джеймс понял, почему группу, стоявшую полукругом на грунтовой дорожке, доктор Шмидт назвал толпой черных людей.

Они все были в выходных костюмах, самым светлым оттенком которых являлся темно-коричневый. Почти у всех на головах красовались котелки, хотя несколько человек были в коричневых или серых фетровых шляпах. Словно темные тени, они стояли на фоне череды тополей. И все как один смотрели на приближающегося викария. В их глазах не было ненависти, скорее искреннее непонимание и неприязнь.

Преподобный Джеймс, не вынимая рук из карманов, приблизился к собравшимся.

– Ну что, джентльмены? – спросил он в том же тоне, который использовал во время проповеди. – Как я понимаю, заходить ко мне вы отказываетесь. Поэтому я вышел к вам сам. Чем вы недовольны?

Хотя говорил он достаточно любезно, в его голосе чувствовалась неприязнь, сродни их собственной. На шаг впереди остальных стояли двое – очевидно, выразители их общих чаяний.

Одним из них был мистер Голдфиш, аптекарь. Обычно воплощенная мягкость, теперь он весь побелел от злости. Вторым был мистер Булл, мясник, мощный, но чересчур грузный; воротничок упирался в его двойной подбородок.

– Ну же! – ободрил их преподобный Джеймс.

По толпе прокатился ропот, а взгляды заметались между двумя ораторами. Мистер Голдфиш был умнее и образованнее; мистер Булл же был крупнее и крепче. Поэтому, как повелось с сотворения мира, победила сила: все глаза сосредоточились на мистере Булле.

– Значит, так, – начал мясник, приняв вызывающий вид, – послушайте меня. Во-первых, от имени всех моих товарищей и от своего собственного скажу: мы хотим справедливости. – Толпа одобрительно рыкнула, а мистер Булл продолжил своим сиплым голосом: – Возможно, что-то вы и правильно делаете, не знаю. Но есть вещи, с которыми не смирится ни один порядочный человек. Никогда! – Мистер Булл сжал кулаки и сделал шаг вперед.

– Какие же? – полюбопытствовал преподобный Джеймс.

Он мог бы уложить мясника на лопатки за один раунд. По правде сказать, гораздо больше его беспокоили двое молчаливых, крепко сбитых сомерсетских фермеров крутого нрава, которых он заметил в стоявшей перед ним толпе. Вот их-то точно стоило опасаться. Краем глаза он увидел и Фреда Корди. Тщедушный сапожник, со своими черными волосами, которые торчали, как ежовые иглы, улыбался от уха до уха. Сидя на корточках на надгробной плите, он напоминал изготовившуюся к прыжку обезьяну.

– Стоя на кафедре, вы без зазрения совести обозвали нас лицемерами! – ощерился мистер Булл.

– А вы разве таковыми не являетесь? Вы принесли письма?

– Нет, и не принесем! Да их уже и сожгли почти все, а кое-кто из наших хозяек их припрятал. Значит, лицемеры мы, говорите, мистер Праведник? А не вы ли самый большой лицемер, которого эта деревня когда-либо видела? И я говорю вам это в лицо!

Преподобный Джеймс был слегка обескуражен, но это лишь еще больше его распалило:

– Почему же я лицемер? Расскажите мне!

Из самой гущи толпы кто-то гаркнул:

– Будто вы сами не знаете!

– Я действительно не знаю! Просветите меня!

– Не знаете, а имели наглость включить в проповедь эту…

– Замолчите вы там! – рявкнул мистер Булл.

Фред Корди продолжал раскачиваться на надгробной плите, как заводной. Мистер Булл, взмокнув от гнева, повернулся к викарию и направил на него обвиняющий перст:

– Глядите-ка, он не знает! Тогда я вам скажу, мистер Спесивец! Не будь вы священником со всеми своими атрибутами…

– Так вот что вас смущает? – произнес преподобный Джеймс.

– Чего?

– Вас смущает мой духовный сан и облачение?

– А что еще должно меня смущать?

– Тогда идемте со мной, прошу вас. Вы все, – сказал викарий, стараясь говорить спокойно.

Выйдя на грунтовую дорожку, он свернул направо, где ярдах в ста располагался пороховой склад. Его строение вытянулось параллельно задней стене церкви.

Название «пороховой склад» могло ввести в заблуждение. Это продолговатое и довольно просторное сооружение было сложено из массивного камня. С южной стороны имелась более высокая пристройка цилиндрической формы, напоминавшая удлиненную головку огромного ключа. В этой каменной башенке, толщина стен которой составляла девять футов, хранились порох и заряды для трех старинных артиллерийских орудий, чьи стволы когда-то выглядывали из бойниц на противоположной стороне.

Стóит напомнить, что в печально знаменитом 1688 году в графствах, расположенных к юго-западу от Лондона, произошли стычки между повстанцами герцога Монмута, пытавшегося захватить английский трон, и сторонниками Якова II, в число которых входили обитатели Стоук-Друида да еще пары-тройки селений. В те дни к Стоук-Друиду можно было подобраться с запада по единственной торной дороге, что петляла через густой лес и выводила прямиком к задней стене церкви. Именно для того, чтобы защитить деревню от войска Монмута, рассредоточенного вдоль основной дороги, и был воздвигнут пороховой склад.

Воспользоваться им необходимости не возникло: Монмут до Стоук-Друида так и не дошел. Орудия давным-давно были переданы в бристольский музей, а бойницы, предназначенные под ружья и мушкеты, расширили до размеров современных окон. Ныне в стенах порохового склада устраивались мероприятия, проведению которых на открытом воздухе мог помешать дождь, – как, например, запланированный на будущую субботу благотворительный базар.

Люди, которых доктор Шмидт окрестил черными, в предвкушении зрелища, на которое, по их мнению, намекнул викарий, шагали за ним с горящими от нетерпения глазами. Дойдя до почерневшей от времени башенки порохового склада, преподобный Джеймс свернул налево, на раскинувшийся за ней широкий луг со скошенной травой.

Он инстинктивно развернулся спиной к стене, а «черные» вновь образовали полукруг футах в десяти от него. Отделившись от группы, мистер Булл и аптекарь вышли на пару шагов вперед.

– Отлично! – сказал мясник. – Разумно! И что же дальше?

– Вы обвинили меня в лицемерии…

– Да, и от своих слов не отказываюсь!

– Прекрасно. Прошу вас предъявить доказательства здесь и сейчас и позволить мне их опровергнуть. И потом, если мое опровержение вас не удовлетворит…

– То что?

– То мы решим спор в рукопашной! – процедил преподобный Джеймс.

В отдалении, на фоне темно-зеленой листвы древних дубов, мирно паслись коровы. На переднем плане Фред Корди энергично выполнял акробатический элемент под названием «колесо». Вся толпа разом шумно втянула в легкие воздух. Мистер Булл выпятил свой двойной подбородок.

– Вы хорошо подумали? – спросил он.

– Минутку, друзья мои!

От северной оконечности порохового склада, дымясь от гнева, к ним широким шагом приближался Гордон Уэст. Его костюм, хоть и скроенный лучшим лондонским портным, выглядел так, будто его не утюжили по меньшей мере полгода, а галстук съехал на сторону. От тревоги и бессонницы глаза литератора запали, а скулы заострились.

– Полагаю, те из вас, кто был сегодня в церкви, – сказал он, – не станут отрицать, что право первым вступить с ним в рукопашную принадлежит мне?

Повисла тишина. Было очевидно, что Уэст ниже ростом и легче весом, чем викарий. Но было очевидно и то, что он более широкоплеч, да к тому же занимается дзюдо. Мистер Булл расплылся в улыбке.

– Полагаю, что да, мистер Уэст, – медленно и даже вкрадчиво проговорил он. – Кстати! Не подумайте, что кто-то поверил, будто молодая леди крутит с ним шашни. – (По толпе пронесся одобрительный гул.) – Но все же…

Уэст едва ли не в бешенстве сбросил пиджак, отшвырнул его на траву и вперил взгляд в преподобного Джеймса.

– Итак, – негромко произнес он, – мы решим спор в рукопашной.

Впившись в своего антагониста не менее воинственным взглядом, викарий сказал:

– Мистер Уэст, я готов сразиться на этом лугу хоть с вами, хоть с кем бы то ни было еще. Однако я не двинусь с места, пока не услышу, почему меня заклеймили лицемером.

Его слова вновь разъярили толпу.

– Будто сами не знаете! – в очередной раз донеслось из толпы.

И тут слово взял маленький кроткий человек, коим являлся мистер Голдфиш, аптекарь.

– Сегодня утром, сэр, – заговорил он, стараясь унять дрожь в голосе, – вы вскинули руку и сладкоречиво заявили, что не станете бередить раны тех, кто понес тяжелую утрату, лишний раз напоминая, что смерть, каковой бы ни была ее подоплека, коснулась нашей общины. Буквально так вы и выразились. – (Тридцать человек одновременно издали глубокий и зловещий рев, еще более громкий, чем прежде.) – И сказав это, мистер Хантер, – продолжал аптекарь, – вы имели наглость посмотреть на Энни Мартин. Заметили ли вы выражение ее лица, мистер Хантер?

– Энни Мартин? – уставился на него викарий. – А, сестра мисс Корделии Мартин. Ну и что же?

– И что же?! – заревел мистер Булл. Он распалился настолько, что даже сдернул с шеи душивший его воротничок. – Вы будто не знаете, что Корди Мартин была убита! Не знаете, да?!

– Убита? – эхом отозвался викарий, прикрывая ладонью глаза. – И кто же ее убил?

– Вы, – отрезал мистер Булл.

Преподобный Джеймс прислонился к темной стене порохового склада. Солнце, казалось, слепило ему глаза. Он по-прежнему ничего не понимал, лишь почувствовал, что у него деревенеет тело и подкашиваются ноги.

– Вы будто не знаете, что Корди Мартин была в вас по уши влюблена? Как какая-то шестнадцатилетняя девчонка! Бегала за вами хвостом! А вы ей, разумеется, поводов не давали, так? Какое там! Так или нет?

Преподобный Джеймс силился прервать эту тираду, но слова застряли у него в горле. Лицо мясника теперь казалось ему каким-то расплывшимся пятном, а его собственные ноги сделались ватными. В его памяти всплыли слова: «Всегда найдутся недалекие женщины, которые ошибочно примут свой интерес к викарию за интерес к церкви. И вы можете этого даже не заметить…»

– Не знаю, что вы натворили, – пыхтел мистер Булл. – Энни Мартин ведь не будешь расспрашивать, так? Но с друзьями-то она делится, верно? Дыма без огня не бывает. Пришла анонимка, и Корди, не в силах этого пережить, в тот же вечер утопилась. Вы что же, полагаете, что мы ни о чем не догадывались и верили в сказки про несчастный случай?

Губы преподобного Джеймса подрагивали, но с них так и не слетело ни слова.

– А вам-то как удобно, да? Скатертью дорога, Корди! Теперь можно пудрить мозги… Нет, черт возьми! Я не стану называть имени вашей следующей жертвы, но это была не мисс Бэйли!

– И вы говорите, – тихо заметил аптекарь, – что вы не лицемер.

Мясник воспользовался наступившей паузой, чтобы отдышаться, а потом обернулся через плечо:

– Ну что ж, мистер Уэст. Покажите ему ваши заморские штучки. Продемонстрируйте, как вы умеете рубить рукой по шее, да так, чтоб этот пройдоха больше с земли не поднялся.

В течение всего этого обмена любезностями Уэст, который успел одним рывком развязать узел и сорвать с себя галстук, стоял неподвижно, переводя взгляд с викария на толпу и обратно. Его скулы были стиснуты, хотя гнев с лица ушел. Сделав глубокий вдох, он приблизился к преподобному Джеймсу.

Хотя в глазах последнего застыло изумление, он инстинктивно принял боевую стойку и скрипнул зубами. Однако Уэст не спешил. Развернувшись спиной к викарию, он обратился к толпе:

– Ребята, я не трону этого типа. И никто из вас не тронет.

Эффект от этих слов был сравним с эффектом падения метеорита в деревенский пруд. Даже мистер Булл словно окаменел. Фред Корди прекратил свои кульбиты и, присев на корточки, наблюдал за развитием событий.

– Чего-чего? – прорезался наконец голос у мясника. – Вы что, спятили?

– Не спятил. Послушайте меня! Я не догадывался о Корделии Мартин…

– Где уж вам, сливкам общества, догадываться! – раздался чей-то голос.

– Взгляните на него! – крикнул Уэст, отступая в сторону. – Взгляните на его лицо! – Выдержав короткую паузу, он продолжил: – Если Корделия Мартин и втюрилась в него, могу поклясться, что он об этом понятия не имел! Его вины тут нет. Будь он виновен, он бы возопил благим матом. Ну пораскиньте вы мозгами, черт вас возьми!.. Есть и другая причина, по которой и я, и любой из вас должен оставить его в покое.

Мистер Булл для пущей убедительности занес вверх кулак и, медленно его опуская, прогремел:

– И какая же?

– Он же не в себе. И почти ничего не видит. И… и… – Уэст опустил взгляд на траву. Он предпочел бы провалиться сквозь землю от стыда, лишь бы не произносить вслух тех избитых слов, которые, он знал, обязан произнести. Они составляли его кредо. Наконец Уэст промолвил: – Лежачего не бьют.

Понадобилось секунд тридцать, чтобы окружающие уловили смысл его слов. В черных костюмах вдруг стало жарко, а выходные шляпы вмиг будто на размер уменьшились. При упоминании самого неколебимого из всех неписаных законов гнев собравшихся сменился на стыд, более жгучий, чем того требовали обстоятельства. Одни переминались с ноги на ногу, другие упирались взглядом в землю, а третьи, наоборот, поднимали глаза к небу и что-то бормотали.

– Драться вроде как и правда грешно, – прозвучал голос из толпы.

– Да еще в воскресенье, – буркнул другой.

Никто не рассмеялся.

– Моя хозяйка говорит, что…

– И моя тоже. Может, он действительно не знал о Корделии, верно?

– Вполне мог не знать.

– И еще, – провозгласил Уэст. – Обещаю, что пастор сойдется с любым из вас, в перчатках или без, не позднее чем через сутки. Обещаю…

– Да ладно, не стóит, – послышалось из толпы.

– Возможно, но обещание есть обещание! А в остальном… Не разойтись ли нам по домам?

Этого предложения все с нетерпением ждали, но никто не хотел озвучивать его первым. По одному, по двое или по трое мужчины стали разбредаться, громко обсуждая какие-то посторонние темы. Последним уходил мистер Булл, сжимая в руке помятый воротничок.

– Молодой человек, – дружелюбно похлопав Уэста по плечу, проговорил он, – с тем, что вы сказали в конце, готов согласиться. Но вот касательно того, что вы утверждали в начале, останусь при своем мнении. Глядите в оба, молодой человек.

Тяжело ступая в своих скрипучих ботинках и в сомнении качая головой, мистер Булл двинулся в сторону пролегавшей с южной стороны тропинки.

Теперь на залитом солнце лугу оставались лишь Уэст и преподобный Джеймс. Уэст рассеянно поднял свой пиджак и зачем-то пару раз ударил им об землю – видимо, так он хотел стряхнуть с него пыль. Галстук он запихнул в один из карманов пиджака. Развернувшись, он обнаружил на себе невидящий взор преподобного Джеймса.

– Почему вы заступились за меня? – едва слышно проговорил викарий.

Уэст снова ощутил сильное смущение.

– Не спрашивайте, – ответил он. – Я сам не знаю. В любом случае вы способны за себя постоять. Но… прошу прощения за то, что допустил саму мысль о вашей нечестности.

Ему показалось, что при этих словах глаза викария блеснули.

– Что я сделал этим людям? – вдруг произнес он с молитвенной интонацией. – Боже, что я им сделал?

– Ничего! – ответил Уэст. – Кто-то пытается заманить вас в ловушку и уничтожить. И это не Тео Булл и компания. Послушайте, будь я на вашем месте, я бы пошел домой и полежал бы часик-полтора. Тогда вы сможете рассуждать более здраво.

– Да. Спасибо, мистер Уэст, – ответил викарий после долгой паузы. – И я не забуду об обещании, которое вы дали от моего имени.

Он хотел сказать что-то еще, но промолчал. На подгибающихся ногах, будто его и правда побили, преподобный Джеймс двинулся по лугу и скрылся за северной оконечностью порохового склада.

Уэст машинально надел пиджак, с задумчивым видом оглядел окрестности и сел, прислонившись спиной к стене. Уперев локти в колени и уткнувшись подбородком в кулаки, Уэст созерцал луг, пока над ним не нависла чья-то тень.

Сердце у него екнуло, как и всякий раз при виде Джоан. Она стояла теперь возле него в своем зеленом платье.

– Я рада, что ты это сделал! – произнесла она. – Да, дорогой, я все видела. По всем правилам я должна была бы устроить тебе хорошую взбучку. Но я рада, что ты поступил именно так!

– Спасибо, любовь моя. Присаживайся. Ты все еще любишь меня?

Джоан опустилась на землю возле Уэста; чтобы выразить свою любовь, ей не требовалось слов.

– Гордон, – тихо сказала она чуть позже, – о чем ты думал? Я имею в виду, о чем ты думал, когда я подошла к тебе?

– Послушай, – серьезным и даже суровым тоном произнес Уэст, – давай сразу расставим точки над «i». Если после нашей свадьбы ты будешь каждый раз выпытывать, о чем я думаю, я тебя просто задушу. Учти это!

– Ты меня не любишь.

– Как раз наоборот! Просто я пытаюсь донести до тебя, что…

– Ну давай, – перебила его Джоан, – давай – души меня! Меня этим не напугаешь.

Поскольку душить ее представлялось совсем уж крайней мерой, он ее просто поцеловал – как она и ожидала.

– И все же, Гордон, о чем ты думал?

Уэст опустил веки, медленно посчитал до десяти, а потом сдался:

– Ох не знаю. О Хантере в основном. Удивлялся, почему я его терпеть не мог до сегодняшнего дня. – Хотя ответ у него уже был, сначала Уэст выдвинул другую гипотезу: – Из-за его высокомерного вида, который он напускает на себя, сам того не ведая? Нет. Тут я могу составить ему конкуренцию – как это ни печально. Из-за его легковесного, если не сказать – ребяческого, отношения к людям – особенно к женщинам? Да, вот из-за чего!

– Мне он и самой не слишком нравится – теперь.

– Да уж, – покачал головой Уэст, – сегодня он прочел глупейшую проповедь, хотя его смелость, признаюсь, меня восхитила. А потом от его самоуверенности не осталось и следа! Как можно после этого его ненавидеть? Что касается Корделии Мартин… Ты, наверное, об этом ничего не слышала?..

Джоан смутилась:

– Н-нет, дорогой… Слышала.

– Так ты обо всем знала?

– Ну, не обо всем. Хотя слухи по деревне ходили.

– Как бы то ни было, – пожал плечами Уэст, – ситуация комичная. Похоже, анонимщица приписала Хантеру больше женщин, чем бывает в турецком гареме.

– По-моему, это совсем не смешно, Гордон.

– По-моему, тоже! Особенно потому, что и твое имя…

В этот момент на них упала огромная черная тень.

– Ага! – прогремело над ними, и молодые люди непроизвольно отпрянули друг от друга. – Ага! Вот вы где!

Было бы любопытно увидеть, как этот момент запечатлела бы кинокамера, окажись она поблизости: Уэст с открытым от удивления ртом и широко распахнутыми глазами, Джоан в зеленом платье, подол которого (увы) задрался, явив миру ее коленки, и нависший над ними сэр Генри Мерривейл, который держал в руке полную корзину анонимок, напоминая при этом дьявола, собирающего души грешников.

Старший инспектор удивился бы, что Г. М. не стал развивать тему телячьих нежностей, хотя это был тот предмет, о котором Г. М. мог говорить бесконечно.

– Знаете ли, – сказал Г. М., – со вчерашнего вечера мне хотелось с вами обоими немного поболтать. И теперь это становится все более необходимым… Вы ведь Уэст, не так ли?

– Именно так, сэр, – улыбнулся литератор, помогая Джоан подняться на ноги. – А вы, разумеется, тот самый мэтр? – Его улыбка погасла. – И вы действительно раскрываете преступления, которые происходят в запертых комнатах?

– Надеюсь, что да, – сдержанно отозвался Г. М.

Эта ремарка прозвучала довольно таинственно, и оставалось лишь гадать, что имелось в виду. Джоан, стиснув зубы, дала себе зарок, что она больше никогда не выкажет ни единого признака страха, какой ей довелось испытать накануне. Ориентиром она выбрала свою мать, прабабку и тетку отца: все три были женами военных и всегда смотрели опасности прямо в глаза. Если бы ее спросили, Джоан бы ответила, что запретила себя бояться, просто-напросто забыв о страхе.

– Этим тихим воскресным днем, – между тем продолжал сэр Генри Мерривейл, тасуя содержимое плетеной корзины, – я читал и сравнивал письма. И пришел к довольно-таки любопытным и даже интригующим выводам.

– Простите за вопрос, – проговорила Джоан. – Но были ли и другие… пожертвования, после того как я ушла?

– О да! Целая куча, – втянув воздух через нос, сказал Г. М. – Довольно много таких пожертвований получила женщина по имени Марион Тайлер, у которой якобы была интрижка с викарием.

– И у нее?! – воскликнул Уэст и осекся. – Нет, погодите-ка! Должно быть, именно на нее намекал Тео Булл.

– Я, честно говоря, знала, что так и будет, – бесстрастно заявила Джоан. – Вчера вечером я тебе именно об этом и говорила, Гордон. Конечно, обвинять Марион – полный абсурд.

– Кроме того, – гнул свою линию Г. М., наблюдая за их реакцией, – у нас имеется четыре беззастенчивых пасквиля, адресованных доктору Иоганну Шиллеру Шмидту. И наконец, пока тут разыгрывалась эта баталия, свои два письма в ризницу занес Рэйф Дэнверс.

– Этот милый старичок? – удивилась Джоан. – А его-то в чем можно обвинять?

Лицо Г. М. оставалось совершенно бестрепетным.

– Накануне я уже видел одно из них, – сказал он. – Именно оно натолкнуло меня на след машинки, на которой были напечатаны все анонимки.

Джоан и Уэст молча глядели на него.

– У Рэйфа, – все так же невозмутимо рокотал Г. М., – очень плохое зрение. Это легко понять, лишь взглянув на него. Для работы он использует лупу. Однако Рэйфу не чуждо франтовство, о чем свидетельствует пенсне, то и дело сползающее ему на кончик носа, но за двадцать лет он поднаторел обходиться без него. Поэтому он и не заметил восклицательного знака там, где должна была бы быть запятая. А теперь к вам, дитя мое! – Внезапно тон Г. М. стал мрачным и даже зловещим. – Вчера вы получили письмо в то же время, что и викарий. После чего вы немедленно примчались в книжную лавку Рэйфа в поисках книги о Вдове-пересмешнице. Сейчас это письмо при вас, поскольку именно его вы придержали, когда бросили в корзину все остальные. Я хочу на него взглянуть.

Джоан напряглась. «Никогда, никогда, никогда не показывать страха!» – пронеслось у нее в голове, в то время как она, словно размышляя, сколько продлится световой день, созерцала ласкаемые солнечными лучами дубы.

– Тебе лучше отдать ему письмо, дорогая, – сухо сказал Уэст.

Недрогнувшей рукой Джоан открыла свою зеленую сумочку, достала из нее сложенный пополам листок и передала его Г. М. Сжав губы, тот в полной тишине прочел письмо.

– Так-так, – произнес он. – И что же вы собирались с этим делать?

– Я собиралась поделиться содержанием письма только с Гордоном, – ответила Джоан, с вызовом вскидывая округлый подбородок. – Гордон сможет обо мне позаботиться! Думаете, меня легко напугать?

В письме было написано следующее:

Дорогая моя Джоан! По-моему, нам пора познакомиться поближе. В связи с этим я намереваюсь нанести визит в Вашу спальню за несколько минут до полуночи в воскресенье. Можете, конечно, обзавестись охраной, но это ничего не изменит.

С надеждой на нежную дружбу,

Вдова.

Естественно, все говорили, что это полная чушь. Мол, Вдова в очередной раз дурит почтенную публику. Так продолжалось до наступления темноты. Однако около десяти часов в кабинете полковника Бэйли собрался военный совет.

Синие и розовые незабудки на обоях, большая карта над камином, макет возле окон и уютные кожаные кресла просматривались сквозь клубы табачного дыма. В кабинете стоял жаркий спор.

Несмотря на то что дело напрямую касалось Джоан, ее не пригласили. Как бы то ни было, она в этот момент находилось в своей спальне и переодевалась, поскольку приехал Уэст.

Сэр Генри Мерривейл, надо заметить, участия в споре не принимал. Устроившись в кресле, он закрыл глаза и попыхивал манильской сигарой, почти такой же отвратительной, как и его собственные. Пока сигара ритмично перекатывалась из одного угла рта в другой, Г. М. перебирал в памяти все ухищрения и трюки – а имя им было легион, – о которых когда-либо слышал.

Основная дискуссия разгорелась между Гордоном Уэстом и полковником Бэйли, который наконец взял верх.

– Значит, так! – решительно заявил он.

Уэст, подняв руки в знак того, что сдается, упал в кресло. Стоя возле стола, полковник Бэйли говорил отрывисто, а его слова перемежались с похожим на бульканье звуком, издаваемым трубкой, которая, видимо, уже отслужила свой срок.

– Значит, так! Я читаю детективы! – провозгласил он с видом ученого мужа, исследующего историю арамейского языка.

– Боже! – пробормотал сэр Генри Мерривейл.

Настроенный крайне серьезно, полковник, который обожал свою племянницу и предпочел бы скорее умереть, чем допустить, чтобы она оказалась в опасности (хотя он скорее умер бы, чем в этом признался), одарил Г. М. ледяным взглядом.

– Я понимаю, что детективы – это бульварное чтиво, – признал он. – Но ведь попадаются и в них занимательные куски. Бывает, вас так и распирает крикнуть тупице-сыщику: «Эй ты! Пошевели мозгами! Вот главарь шайки…»

– Вы читаете ерунду, а не стоящие детективы, – вяло вмешался Уэст. – Однако продолжайте.

– Полиция получает письмо. В нем говорится, что… допустим, военный министр… ну да, военный министр умрет в тот вечер ровно в половине десятого и никто не сможет это предотвратить.

– Ну и?..

– И полиция организует все по высшему разряду: к министерству стянуто пол-Скотленд-Ярда, возле кабинета министра выставлен тройной кордон, полицейские начеку у каждого окна и на крыше. – Полковник Бэйли перевел дух. – И ведь ни одному из этих дуралеев не приходит в голову просто войти в кабинет и засесть там! Ведь так можно было бы предотвратить то, что произошло потом. Вы понимаете, о чем я?

Не дожидаясь ответа, полковник Бэйли указал трубкой на Г. М.:

– Мерривейл сядет в одном углу комнаты. Я – в другом. Полагаю, что не будет вреда, – с сомнением глянул он на Уэста, – если и вы там где-нибудь пристроитесь. И не дай бог кто-то туда заявится – ему будет несдобровать!

Взяв с края пепельницы зажженную сигарету, Уэст подался вперед.

– Полковник, – сказал он сурово, – это не сработает.

– Почему?

– Потому что при таком раскладе туда не заявится никто!

– Но ведь этого-то нам и нужно, верно?

– Послушайте, – продолжил Уэст, прищурив карие глаза так, что его острые скулы еще больше заострились, – как вы себе представляете того, кто заявится? Если вообще кто-то заявится…

– Не знаю, – смущенно пробормотал полковник. – Хотя постойте! Давайте по-честному: мне представляется некий странный тип в парике и, возможно, в театральном костюме.

– Мне тоже, – сказал Уэст. – Вы согласны, сэр Генри?

– Ага, – кивнул Г. М.

– Отлично! – резюмировал Уэст, глубоко затянувшись и потушив сигарету. – Если бы вы, сэр Генри, или вы, полковник, знали надежный способ проникнуть в запертую комнату и выбраться из нее, а о том, что вы там появитесь, была бы осведомлена лишь жертва (вы ведь ее сами и уведомили), сунулись бы вы туда, если бы узнали, что в комнате есть кто-то третий?

– Нет, – буркнул Г. М., жуя сигару.

Ответом полковника Бэйли послужило яростное выбивание трубки о стеклянную пепельницу.

– Вот мой план, – обратился Уэст к Г. М. – Я опишу его в общих чертах вам, как ранее уже описал полковнику Бэйли. В конце концов, мы ведь не можем сидеть в спальне у Джоан до самого Рождества. Да и вообще… ну, это не важно… Мы должны попытаться изловить Вдову, пока это еще возможно. Правильно? Спальня Джоан на первом этаже – и это прекрасно известно анонимщице. Спальня находится прямо напротив этого кабинета…

– В таком случае, – вмешался полковник Бэйли, – мы с Мерривейлом усядемся перед дверью. И будем сидеть там до конца…

– Ну хорошо. Хотя я бы предпочел… Но так и быть. – Уэст снова повернулся к Г. М. – В спальне Джоан оба окна во всю стену, и отодвинуть тяжелую щеколду на рамах очень непросто.

– Там такие же окна, как и здесь, сынок?

– Да. Оба окна запираются изнутри. Я буду караулить снаружи еще с одним человеком, то есть каждое окно будет под охраной.

– Вот оно как? И кто же этот человек?

– Его зовут Фред Корди.

– Хм, – с сомнением произнес полковник Бэйли.

– Ну что вы хмыкаете, сэр?! Вы же сами говорили, что он единственный, кому можно доверять!

– Корди? – переспросил Г. М., выпрямляясь в кресле и вынимая изо рта сигару. – Стоп, стоп, стоп! По-моему, мне его показывали. Это тот смуглый коротышка с волосами как щетка, что прыгал на надгробной плите?

Уэст невесело рассмеялся:

– Он самый. Большинство считает его сущим дьяволом. Но он абсолютно предан мне, а также полковнику и Джоан. К тому же он умеет держать язык за зубами. Кого еще мы можем привлечь, если хотим сохранить все в тайне? Викария?

– Только через мой труп, – проскрежетал зубами полковник Бэйли.

– Многие в деревне были бы готовы нам посодействовать, – заметил Уэст. – Только вот новость вмиг разлетелась бы по округе. И кто бы тогда рискнул залезть в спальню к Джоан, раз ее охраняет столько народу?

Г. М., который полировал руками свою массивную лысую голову, поморщился:

– В этом-то и беда, сынок. Ваш план способен отпугнуть Вдову еще скорее, чем план полковника Бэйли!

– Почему это?

– Можно ли проникнуть в спальню иначе, чем через дверь и окна?

– Нет. Иначе никак нельзя.

– Получается, двое будут наблюдать за дверью, еще двое – за окнами. Ну а чтобы воодушевить Вдову еще больше, давайте запускать фейерверки и петь «Правь, Британия!» под аккомпанемент оркестра.

Уэста шутка не рассмешила. На его лице отразилась решимость.

– Все не так нелепо, как вы себе представляете, сэр. Если Вдова и осмелится проникнуть в дом, то она влезет через окно. Луна, – он бросил взгляд на часы у себя на запястье, – уже взойдет. Вообще-то, она уже взошла. А мы с Фредом спрячемся в тени. Как вам такое решение?

Г. М. продолжал массировать свою голову.

– Сынок, может, вы и правы! Но вот Корди… – Г. М. косо взглянул на него своими колючими глазками из-за очков. – Нет ли у вас на примете кого-нибудь поуравновешеннее, чем леший с вечной ухмылкой, которого хлебом не корми, дай посидеть на надгробных плитах да покрутить кульбиты? Как насчет Рэйфа Дэнверса из книжной лавки? Или врача-немца?

– Дэнверс отлично бы подошел, – согласился Уэст. – Но ему сто лет в обед. А врач…

– Лучше без него, – бесцветно заметил полковник Бэйли, взгляд которого метнулся к книжным стеллажам, лишь на пару мгновений задержавшись на папках с пометкой «Военное министерство». – Простите! – с виноватым видом добавил он. – Ничего против него не имею. Но все же.

В кабинете, который заволокло густым табачным дымом, повисла тишина.

– Слушайте! Что это вообще за вздор?! – взорвался вдруг полковник, как человек средних лет, внезапно обнаруживший, что играет в игрушки на полу в детской.

– Действительно вздор, сэр, – поддакнул ему Уэст. – Но нашей вины тут нет. Это все Вдова.

Все трое почувствовали, как накалилась атмосфера. Уэст встал с кресла и принялся ходить из угла в угол, словно хищник в клетке.

– Просто невыносимо! – выпалил он. – Подумать только, к чему нас толкают! Но меня пугает лишь то, как все это отразится на Джоан.

– На Джоан? – изумленным эхом отозвался полковник, и его губы тронула улыбка. – Моя племянница не робкого десятка.

– Прошу прощения, сэр. Однако, вероятно, я знаю ее лучше, чем вы.

– Прабабка Джоан, – изрек полковник, для вящей убедительности постучав трубкой по краю стеклянной пепельницы, – оказалась в самой гуще восстания сипаев пятьдесят седьмого года. Стреляла из ружья не хуже своего мужа. А мать Джоан…

– Эти качества не всегда передаются по наследству.

– У нас передаются. Вы только взгляните на эту бумаженцию! – Со стола, засыпанного табачной крошкой, полковник Бэйли подхватил последнюю анонимку, что была адресована Джоан. – «По-моему, нам пора познакомиться поближе. В связи с этим я намереваюсь нанести визит в Вашу спальню за несколько минут до полуночи в воскресенье…» Ну и так далее… «С надеждой на нежную дружбу, Вдова». И где тут угроза?

Уэст коснулся своего воротничка. Теперь они с полковником говорили на повышенных тонах.

– Я не знаю, где угроза, – парировал он. – Но готов поспорить, что у любой женщины, получившей подобное письмо, душа в пятки уйдет.

– Даже у Джоан?

– Даже у Джоан! Черт побери, вам что, не хватает проницательности понять, насколько она впечатлительная?

– Впечатлительная… Милый юноша, – тихо проговорил полковник, – не преувеличиваете ли вы?

– Если бы… Сами подумайте: вот уже больше трех месяцев – с июля, полковник! – нам в спины метают отравленные дротики. Яд не убил пока никого, кроме несчастной Мартин. Но раны-то не заживают – они лишь воспаляются и обрекают людей на мучения. Вот представьте: идете вы по улице, а вам в шею вонзается дротик. Вы оборачиваетесь – а сзади никого.

Наступила пауза, по истечении которой полковник Бэйли в очередной раз постучал трубкой по пепельнице, нехотя идя на попятную.

– Ну и воображение у вас! – буркнул он.

– И тем не менее… Автором этих анонимок можете быть как вы, так и я – хотя, понятное дело, это не так. Даже викарий может им быть. Или…

Раздался пронзительный звук дверного звонка, будто только что сменили батарейку. Из прихожей послышались шаги Поппи, которая поспешила открыть. Джоан Бэйли тоже слышала звонок из-за закрытой двери спальни.

Джоан, которой оставалось надеть платье, откинулась на подушку и прижала ко лбу влажное полотенце, чтобы унять головную боль, не дожидаясь, пока подействует аспирин. Ее белая шелковая сорочка мерцала в свете единственной лампы на ночном столике слева, у изголовья изящной кровати с балдахином.

– Это глупо! – обратилась Джоан к потолку. – Просто глупо так бояться!

Спальня была просторная и, как и кабинет полковника напротив, оклеена жутковатыми обоями с узором из каких-то капустных листьев. Пушистый аксминстерский ковер был слишком велик для этой спальни и загибался у плинтусов. Здесь было чересчур много мебели, которой не нашлось места в других комнатах. Нас же интересует исключительно западная стена спальни, в которую упиралось изголовье кровати между двух окон от пола до потолка.

Восхода луны Джоан не заметила. Оба окна были надежно заперты, а шторы раздвинуты, чтобы не упускать из вида щеколды на окнах.

«Самое ужасное, – размышляла Джоан, – это чувствовать себя в полном одиночестве».

Джоан чаще выжимала бы полотенце в небольшую миску с водой, что стояла возле лампы, если бы при этом ей не приходилось каждый раз видеть стрелки часов на ночном столике, – время приближалось.

Будь она в состоянии сделать запись в дневнике, она написала бы следующее: «Не хочу быть той женщиной, что стояла на горящем мосту в безвестном местечке. Это дело мужчин – им и флаг в руки. Но я буду смелой, поскольку именно этого от меня ждут. Да и Гордон наверняка у меня под окнами. Стóит мне только открыть окно и вытянуть руку, как я смогу его коснуться».

Дверь спальни находилась напротив кровати, но несколько правее. Трель звонка заставила ее вздрогнуть, а услышав в коридоре мягкие интонации Стеллы Лэйси, Джоан села в кровати.

– …Я ужасно спешила, – говорила та Поппи. – Но ведь я обещала передать их сэру Генри Мерривейлу, а эта ужасная женщина с жутко покрашенными волосами в «Лорде Родни» сообщила мне, что он здесь.

– Да, мэм, – подтвердила Поппи. – Сюда, пожалуйста.

Джоан поспешно соскользнула с кровати. Надев платье и туфли, она, глядя на себя в трюмо, наскоро поправила прическу и успела открыть дверь, чтобы увидеть Стеллу на пороге кабинета и троих мужчин в клубах табачного дыма, которые поднялись ее поприветствовать.

– Я, конечно, не забыла, что сегодня воскресенье, – Стелла крутила головой, и ее пепельные локоны колыхались на плечах, – но мне необходимо было кое-что купить в аптеке. Когда я звоню и мистер Голдфиш из окна видит, что это я, он обязательно спускается и впускает меня.

– Голдфиш? – прогудел Г. М., волком глядя на остатки своей сигары. – Я уже не раз слышал эту фамилию.

– Это тот дотошный мужичок в малюсеньких очках, – объяснил Уэст, – который на пару с Тео Буллом выступал от имени толпы. Хотя, похоже, ему этого не очень-то и хотелось, несмотря на все его негодование.

– В общем, – ворковала Стелла, – он попросил меня отнести вам это. А еще он передал: мол, он на вашей стороне, что бы это ни значило. Он, кажется, тоже получил две анонимки…

Полковник Бэйли вложил все свое отчаяние в очередной щелчок трубкой по пепельнице.

– Касательно чего? – поинтересовался Уэст.

– Гордон! – воскликнула Стелла в притворном ужасе. Даже видя лишь ее спину, Джоан ясно представила себе прищур Стеллы и ее укоризненную улыбку. – Вы полагаете, что я стану читать чужие письма?

– Полагаю, – произнесла Джоан, но так, чтобы ее никто не услышал.

– Но, знаете, так получилось, что я все выведала у мистера Голдфиша, – засмеялась Стелла, однако, не получив ответной реакции, стала серьезной. – Когда-то… много-много лет назад – еще до того, как я приехала сюда, – скончалась жена одного очень важного человека, и поползли слухи, что мистер Голдфиш якобы выписал ей по ошибке рецепт, в состав которого входил яд…

– Погодите-ка! – вмешался Гордон Уэст. – Этой сплетне сто лет в обед – она уже превратилась в местный фольклор. Этим важным человеком является дважды вдовец сквайр Уайатт?

– Совершенно верно, Гордон.

– Пора положить этому конец, – отчеканил полковник Бэйли.

– О, я с вами согласна, полковник! – воскликнула Стелла, устремляясь к Г. М. и вручая ему два письма, которые выглядели точно так же, как и те, что он уже имел возможность лицезреть. – Официально нас здесь друг другу не представляли, сэр Генри, но, по-моему, мы с вами встречались в Лондоне.

– Несомненно, встречались, мадам, – ответил Г. М., буравя ее проницательным взглядом. – Не сойти мне с этого места, наше знакомство как-то связано с моей женой! Однако скажите-ка, почему вы так насторожились, когда я впервые увидел вас на лугу?

Хлопая ресницами, Стелла сделала вид, что не услышала его слов. На ней было небесного цвета произведение швейного мастерства и одна из тех черных шляпок с вуалькой, что вошли в моду в том году. Со сверкающими за вуалью глазами она обратилась к полковнику Бэйли:

– Мне пора лететь, иначе Пам будет волноваться. Кстати, вы должны взглянуть на книжку ее стихов. И еще, полковник! Перестаньте носить эти твидовые костюмы и по локоть запихивать руки в карманы. Вы слишком привлекательны, чтобы выглядеть небрежно. Не спорьте! Вы действительно привлекательны! А что касается… Джоан!

Джоан шагнула в кабинет с таким видом, будто ничто в этом мире ее не тревожило.

– Джоан, дорогая! – всполошилась Стелла.

Племянница полковника с тем же отрешенным видом позволила ей чмокнуть себя в щеку.

– Вы правда в порядке? – по-прежнему с беспокойством поинтересовалась та.

– В полном, – усмехнулась Джоан, удивленно взметнув брови. – С чего бы мне быть не в порядке?

– Конечно-конечно. Я просто хотела посочувствовать вам в связи с проповедью, которую мистер Хантер прочел сегодня утром. Джоан, я была вне себя! Мне хотелось рвать и метать! Я, конечно, знаю, что вы там не присутствовали, но все же…

– Чепуха, – отмахнулась Джоан. – Ну а вы как, Стелла? Наверное, неприятно было узнать, что в письмах упомянуты и вы тоже… По словам Гордона, их было всего три, но мне-то кажется, что не меньше дюжины… И в них говорится, что вы с Гордоном те еще бесстыдники!..

За этой репликой последовала мертвая тишина, хотя содержание писем уже не являлось тайной. Уэст переминался с ноги на ногу, зачем-то напустив на себя более виноватый, чем нужно, вид.

– Или вы о них не слышали? – спросила Джоан.

– Да, дорогая, слышала, – мученически вздохнула Стелла. – Не спрашивайте, кто мне доложил! Когда пускают такие абсурдные слухи, даже и не вспомнишь, какая птичка принесла их тебе на хвосте. Мы с Гордоном всего-то пару раз подержались за ручки при луне.

Тут Уэст стал напоминать воздушный шарик, что вот-вот лопнет.

– Мадам! – гневно выпалил он и не совсем галантно ткнул пальцем в Стеллу. – Даже этого мы с вами не делали! Я ни разу не позволил себе похотливого взгляда в вашу сторону! Я никогда…

– Надеюсь, что действительно никогда, – мило улыбнулась Стелле Джоан. – Дело в том, что мы с Гордоном третьего октября собираемся пожениться… Дядя Джордж, ну не сидите вы с таким видом! Мы хотели вам сообщить, но тут столько всего случилось!

По правде говоря, Джоан неверно истолковала выражение лица полковника, который на самом деле испытал облегчение. Кроме его пенсии за выслугу лет, других доходов у него не было, а его племянница и подавно была бесприданницей. Сидя в кожаном кресле, полковник выпрямил спину, с трудом сдерживаясь, чтобы не пуститься в пляс.

– Джоан и вы, дорогой Уэст! От всей души поздравляю! Свершилось! Тут сам Бог велел откупорить бутылку шам… – В следующий момент взгляд полковника упал на анонимное письмо, которое, как ядовитый паук, распласталось на столе. – Нет, – бесцветно произнес он. – Прошу прощения. Пока рановато.

– Всего доброго, Стелла, – не меняя тональности, сказала Джоан. – Поппи проводит вас к выходу.

Не успела за Стеллой Лэйси закрыться дверь, как в полковнике Бэйли заговорило оскорбленное достоинство.

– Джоан! – резко обратился он к племяннице. – Не в наших правилах так обходиться с гостями. Ты ведь практически выставила ее вон!

– Прости, дядя Джордж.

– Это же миссис Лэйси! Милейшая из женщин, – продолжал полковник, – милейшая из женщин, какие когда-либо появлялись в Стоук-Друиде! Безупречная. Все то, что ты говорила мне о ней, чистый вздор. В это никто не поверит!

– Беда в том… – начала Джоан, но не договорила. – По крайней мере, уж она-то эти анонимки написать не могла.

– А почему вы в этом так уверены, куколка? – полюбопытствовал Генри Мерривейл.

Во время всей этой беседы Г. М., отложив как недокуренную сигару, так и адресованные мистеру Голдфишу письма и обхватив свой внушительный подбородок ладонью, внимательно изучал лица присутствующих. Стремительно обернувшись, Джоан залилась краской:

– Что, простите?

– Я спросил, – буркнул Г. М., – почему вы так уверены, что она не могла их написать?

– Но ведь Стелла не стала бы писать анонимки с обвинениями против самой себя!

– О святая простота! – вздохнул Г. М., усаживаясь вновь. – Мужчина действительно вряд ли станет этим заниматься, поскольку слишком боится потерять работу. Это врожденное чувство самосохранения. А вот женщина, которая о последствиях даже не задумывается, зачастую сочиняет о себе самые невероятные истории, полные скандальных обвинений, потому что полагает, как и вы сами, что таким образом избавится от подозрений. Полиции известны подобные случаи.

– Боже мой, – вздохнул Уэст, – неужели анонимщики готовы идти на все, что угодно?

Г. М. не ответил. Лица присутствующих вновь помрачнели: выходило, что любой мог пасть жертвой изощренной, способной довести до безумия лжи, не имея ни единого шанса ей противостоять.

– Мы, кажется, собирались провести сегодня некий эксперимент? – нервически усмехнулась Джоан. – Чтобы заманить в ловушку… Вдову?

Уэст пристально вгляделся ей в лицо:

– Ты действительно не против? Честно?

– Честнее не бывает.

– Ангел мой, – тихо произнес Уэст, – ты лжешь.

– Не лгу, дорогой!

Полковник Бэйли хмыкнул и обратился к племяннице:

– Хочешь принять мое снотворное? Парочку тех желтеньких таблеток?

– Да! Хочу!.. Вообще-то, это совсем не обязательно, но ведь так я буду спать крепче, верно?

– Желтенькие таблетки… – протянул Г. М. и поглядел на полковника: – Нембутал?

– Именно. Если есть другие предпочтения, то аптекарь, вероятно…

– Нет. Это отличная идея. – Г. М. встряхнулся и перевел взгляд на Джоан. – Однако если вы все же решили принять снотворное, примите его сейчас. Да, прямо сейчас! Действует оно эффективно, но не сразу. Вас склонит в сон часа через полтора-два, так что примите его немедленно.

– И ведь сегодня нам надо бы отметить помолвку, – заволновался полковник Бэйли. – Я так рад, знаете ли. Чертовски рад, – повторил он, при этом явно опасаясь, как бы такое открытое проявление радости не навело Джоан или Уэста на определенные мысли. – Когда о своей помолвке объявил я…

– …Напились все, – закончила Джоан фразу, которую слышала бессчетное количество раз.

– Это моя вина, сэр, – вмешался Уэст. – Для Джоан наверняка мое внезапное предложение было полной неожиданностью, – выпалил он и осекся, словно невидимая рука вдруг сдавила ему горло. – Предложение!.. – широко распахнув глаза, повторил он.

– Что это с вами?

– Гордон, дорогой, не пугай меня!

– Где письмо? – спросил Уэст. Увидев его на столе, он лихорадочно схватил письмо и перечитал: – «В связи с этим я намереваюсь нанести визит в Вашу спальню…» – В мозгу Уэста что-то щелкнуло, и он попытался уловить ускользающую мысль: – Тот, кто это пишет, постоянно выдает себя, пользуясь одними и теми же оборотами. От кого я слышал эти же слова за последние сутки?

Часы наверху пробили без четверти двенадцать.

Хотя свет в коридоре на нижнем этаже не горел, благодаря отблескам луны на стеклянных панелях входной двери полковник Бэйли и сэр Генри Мерривейл видели друг друга без труда. Они расположились в креслах возле закрытой двери в спальню Джоан, чуть ли не соприкасаясь мысками ботинок.

Они не просто ждали, а то и дело яростно перешептывались. После того как в одиннадцать часов Джоан, у которой не было сна ни в одном глазу, отправилась в постель, каждый из них по очереди, примерно раз в десять минут, заглядывал в спальню, чтобы проверить, все ли в порядке. Было решено, что, пока один остается караулить возле двери, второй обследует спальню, на всякий случай заперев дверь, чтобы и мышь не проскочила.

Джоан не спалось. Изголовье кровати утопало в тени между двумя окнами, за которыми ярко сияла луна, и всякий раз, когда в спальне появлялся один из ее стражей, Джоан в ореоле лунного света поднимала голову с подушки и бодро, хотя и шепотом, отвечала ему. Время от времени за окном мелькали силуэты двух других бдительных церберов.

Окна оставались накрепко запертыми. Тщательный осмотр комнаты, проведенный до того, как началось бдение, не выявил ничего подозрительного. Вскоре все эти «хождения», как их окрестил Г. М., ему порядком надоели.

– Черт возьми, почему бы вам не дать вашей племяннице хоть немного поспать?

– А вам почему бы этого не сделать?

– Сам не знаю. Спальня забаррикадирована так, что прошмыгнуть туда нет никаких шансов. Не понимаю, как вообще возможно… Хм… Ну да ладно.

Без двадцати двенадцать сэр Генри Мерривейл чиркнул спичкой и обнаружил, что Джоан посапывает, – нембутал одержал верх. Без десяти двенадцать и полковник, также чиркнув спичкой, констатировал, что Морфею удалось-таки завлечь его племянницу в свое царство. Громким шепотом обменявшись парой фраз через окно с Гордоном Уэстом, полковник Бэйли поспешил к двери, отпер ее, снова запер снаружи и отрапортовал:

– У Фреда Корди при себе револьвер.

Г. М. восседал в кресле, опустив по бокам руки.

– Отлично, – глухо отозвался он. – Это весьма кстати. Если уж взяли в пособники сумасшедшего сапожника, который страсть как любит посидеть на надгробных плитах, то и заряженный револьвер ему не помешает. А ваша племянница?

– С Джоан все в порядке. Спит как убитая. Я переговорил с Уэстом…

– Ага, я слышал. Ваши голоса напоминали шипение двух брандспойтов, что выплевывают из себя остатки пены. Вы велели Уэсту забрать револьвер у чокнутого?

– Велел. Но теперь об этом жалею.

– Отчего же?

– Если Уэст попытается это сделать, то Корди просто сбежит. А еще чего доброго выстрелит в Уэста. Он, вообще-то, не чокнутый и искренне считает, что только ему и под силу нас защитить!

– Тоже мне защитник! – проворчал Г. М. – Из тех, что скорее пристрелят караульных, чем грабителя. Никакая Вдова ему не конкурент: поставьте Корди на стражу – и наутро у вас будет дом, полный трупов.

– Мне, вообще-то, не до шуток, Мерривейл.

– Мне тоже, – отозвался Г. М. спокойным, но таким грозным тоном, что полковник Бэйли удовлетворенно выдохнул. – Видите ли, это дело мне сразу не понравилось. И оно нравится мне все меньше и меньше. Такое впечатление, что машина разогналась до скорости сто миль в час, а я не имею ни малейшего понятия, в каком направлении мы движемся.

– Вот и я о том же, – ответил полковник Бэйли. – Который час, не знаете?

Г. М. с трудом извлек свои огромные часы, тиканье которых напоминало перестук крохотных молоточков, и в полумраке всмотрелся в циферблат.

– Кажется, без четырех минут двенадцать.

– Замечательно! – отозвался полковник и опустился в кресло с явным облегчением, чего Г. М. в темноте видеть не мог, лишь почувствовал. – Так вот что я вам скажу, – продолжил полковник, – если до полуночи ничего не произойдет, я окончательно уверюсь, что все это блеф и негодяй даже не думал сюда заявляться.

– Да, я и сам склоняюсь к тому же.

– Иначе и быть не может! Мы осмотрели комнату тщательнейшим образом. Окна затворены. Видит бог, караул не дремлет. Проникнуть туда сейчас невоз…

– Молчите! – взволновался Г. М. – Христа ради не произносите этого слова. Вы не знаете историю моей жизни, иначе понимали бы, что говорить его вслух равносильно тому, чтобы свистнуть на всю округу и призвать сюда Вдову. В крайнем случае скажите, что это в высшей степени маловероятно. Ну или что готовы поставить сто фунтов на то, что сюда никто не заявится. Но никогда, никогда не употребляйте этого слова!

– Хорошо, хорошо. Не вижу причин… Ну да ладно. Хорошо.

– Спасибо, сынок. Так что вы хотели сказать?

– Послушайте, – смущенно промолвил полковник, – я вообще-то не любопытен, как вы наверняка заметили… Однако минуту назад вы говорили, что не понимаете, где мы теперь и в каком направлении движемся. То есть, за исключением нынешнего момента, вам все более-менее понятно?

Развалившись в кресле, Г. М. сцепил руки на своем необъятном животе и стал крутить большими пальцами.

– Ах, вы об этом? – рассеянно проговорил он. – Да, понятно. Однако мое представление об этом деле еще довольно смутное – мне чертовски не хватает доказательств.

– Со вчерашнего вечера, – произнес полковник, избегая смотреть Мерривейлу в глаза, – я узнаю о вас все больше. Вы удивитесь, но я уже и не помню, кто мне это рассказал… И не сочтите за бестактность, но вам, кажется, нравится напускать тумана. Ничего против я не имею – это даже забавно. Напоминает подсказки в кроссворде, которые могут казаться бредовыми, пока вы не увидите за ними логики. Но если вы предпочитаете напускать тумана, старина…

– Кто, я? – воскликнул Г. М., глядевший на него в искреннем недоумении. – Я? Тумана? Да бог с вами, сынок!

– А разве не так? Тогда простите. Значит, это кривотолки. В любом случае не будет ли бесцеремонно с моей стороны спросить, к чему сводится ваше представление об этом деле в самых общих чертах?

– Ну… ладно, – протянул Г. М. – Расскажу вам вкратце. Вам известно почти все то же, что и мне, за исключением одной улики, которую я до поры до времени буду держать в рукаве. Но вам я расскажу. Чтобы вы не говорили, мол, я-де напускаю тумана. Я выражаюсь прозрачнее некуда! Достаточно просто внимательно слушать.

Минутная стрелка часов Г. М. подползала к двенадцати, и в наступившей тишине он погрузился в размышления.

– Видите ли, – внезапно заговорил он, – хозяйкой отеля, где я остановился, является Вётью Конклин.

– Да-да, – кивнул полковник.

– Славная женщина, – снисходительно добавил Г. М. – Фигуристая. И энергии у нее через край.

Полковник снова кивнул, непроизвольно огляделся по сторонам, чтобы убедиться, как того требовала честь офицера, в отсутствии в темном коридоре дам, и осторожно сказал:

– Знавал я одну девушку из Канпура…

– Вы будете вспоминать молодость, – сурово перебил его Г. М., – или послушаете меня?

– Я не имел в виду ничего такого… Но вы правы. Не стоило мне об этом говорить.

– Именно. В общем, когда я вышел от вас, перед тем как появился викарий…

– Я его разделал, как бог черепаху, – встрял полковник Бэйли. – А потом позвонил епископу.

– В общем, я вернулся в «Лорда Родни». Спустя некоторое время, – Г. М. жестом обозначил, когда именно, – я, так скажем, пригласил миссис Конклин к себе в номер. Шаг необдуманный, – поспешно добавил он с благочестиво-набожным видом, – но необходимый.

– Определенно.

(На часах было без одной минуты двенадцать.)

– Мы пили «Блэк вельвет». Та еще бурда, скажу я вам! Так вот, эта миссис Конклин трещала без умолку и среди прочего выболтала информацию, от которой меня как обухом по голове ударило. Вот об этом я пока и умалчивал, полковник. Примерно за неделю до того, как я здесь оказался, по деревне гуляли слухи, что в Стоук-Друид едет знаменитый детектив, у которого якобы имеются некие важные улики. Местные так и говорили: знаменитый детектив с важными уликами. Но! Очевидно, что этот детектив не я! Я тогда о Стоук-Друиде и слыхом не слыхивал. Лишь когда в пятницу я получил телеграмму от Рэйфа Дэнверса и на всех парах примчался сюда в субботу, чтобы взглянуть на одну редкую книгу (впрочем, эту часть можно опустить), я впервые услышал об анонимках. Однако все как один, – прищелкнул пальцами Г. М., – решили, что я и есть знаменитый детектив с важными уликами. Даже ваша племянница так подумала. Когда мы повстречались в лавке у Рэйфа, она сказала: «Вы тот, кто разгадывает загадки запертых комнат, тайны исчезновений и тому подобные чудеса. Вы наверняка приехали, чтобы…» Фразы она не договорила. Были и еще кое-какие недомолвки, но сейчас не о них. В общем, все сошлись в одном мнении.

В полумраке полковник сдвинул свои кустистые брови:

– И к чему вы клоните?

– Вы действительно не понимаете, к чему я клоню?

– Боюсь, что нет.

Сверху послышался лязг часовых гирь, и часы начали отбивать полночь. Полковник Бэйли мертвой хваткой вцепился в подлокотники кресла.

Однако ничего не произошло.

В доме по-прежнему царила темнота, разбавленная лунным светом. У себя в спальне, разметав волосы по подушке, мирно спала Джоан Бэйли. Слева у ее изголовья по-прежнему стоял ночной столик, а окна были закрыты на щеколду, как и в девять вечера. Те, кто охранял Джоан снаружи, еще бдительнее несли вахту.

В некотором отдалении, на низинном лугу, где трава поблескивала от ночной росы, а сгустки тумана льнули к земле, Вдова-пересмешница хранила таинственную улыбку на своем каменном лице. Хай-стрит погрузилась в сон, окна домов серебрились в отблесках луны. Если бы не движущиеся стрелки церковных часов, могло показаться, что жизнь покинула и саму церковь, и дом викария.

Между тем часы в доме полковника Бэйли ударили в последний раз, возвестив о начале новых суток, и снова повисла тишина. Еще с минуту полковник и Г. М. сидели неподвижно. Затем пальцы полковника, сжимавшие подлокотники кресла, медленно расслабились.

– Ну вот, кажется, все, – буднично заметил он.

– Угу, – согласился Г. М. Несмотря на струйки холодного пота, стекавшие ему за воротник, он почувствовал такое облегчение, в котором ни за что бы не признался. – Пора ночного колдовства – а ведьм как не было, так и нет.

– Сигару, старина?

– Спасибо. Не откажусь.

Вспыхнула спичка, вырвав из темноты два бледных как мел лица, а потом два огонька, будто отделившись от сигар, замерцали в полумраке.

– Мы можем просидеть здесь до утра, если не возражаете, – заметил полковник, выдержав долгую паузу. – Назвался груздем, полезай в кузов, как говорится. Но все это пустое – никакой опасности не было изначально! – громко и сердито заявил он. – Я бы так сразу и сказал, если бы меня спросили! Я знал, что этим и закончится!

– Ну да, ну да.

– Кстати, вы начали излагать свое видение этого дела. Вообще-то, память у меня отменная – книги могу наизусть пересказывать. Однако у меня почему-то вылетело из головы, о чем вы говорили.

– Мы обсуждали одну любопытную деталь, и вы честно признались, что не понимаете, к чему я клоню. Подчеркну, что в мои намерения совсем не входило напустить тумана. Позвольте мне продолжить, и вы сами в этом убедитесь. Давайте проанализируем некоторые даты. Итак, когда стали приходить анонимки?

– В июле. Точнее не скажу.

– Точнее скажу я, – сообщил Г. М., покусывая кончик сигары, которая устремилась кверху под опасным углом, но потом вернулась в исходное положение. – Это произошло первого июля. Моя Вётью – миссис Конклин, я имею в виду – была единственной, кто не избегал открытого обсуждения местных сплетен с другой дамой, по имени Элли Харрис, почтмейстершей. Вы знакомы с Элли Харрис?

Не то чтобы полковника Бэйли передернуло, но неуловимое движение его плеча говорило яснее всяких слов.

– Видите ли, – продолжал Г. М., – люди не стремятся вести бесед с Элли – она глуха как тетерев, но при этом покрикивает, действуя им на нервы; да и все, что она говорит, по большей части тарабарщина… Но вот Конклин выросла в доках Ост-Индской компании, где в прежние времена кричали все и никто друг друга не понимал. Так что в этом смысле она женщина закаленная. В общем, я к тому, что первое письмо пришло первого июля. Адресовано оно было Стелле Лэйси.

Полковник выпрямил спину:

– Миссис Лэйси? Что за ерунда! Миссис Лэйси не получила ни одной анонимки!

– Она солгала, – без обиняков заявил Г. М. – Но суть не в этом. Вы лучше не суетитесь, а сосредоточьтесь на датах. Когда Корделия Мартин утопилась в реке?

– Это установлено точно. В ночь на двенадцатое августа. Но что же насчет миссис Лэйси?

Г. М. пропустил его вопрос мимо ушей.

– Вот! – со значением сказал он. – Двенадцатое августа. А дальше что, сынок? Письма вдруг перестали приходить. Их не было целый месяц, что подтверждается содержанием корзины и словами миссис Конклин, за целый месяц не пришло ни единой анонимки. И чем мы это объясним? – задался вопросом Г. М. – А объясним мы это тем, что анонимщик струхнул. У него, безусловно, извращенное сознание, но утопление – это тоже убийство, если не де-юре, то де-факто. Анонимщик зашел слишком далеко, поэтому он решил затаиться – возможно, навсегда.

– Но потом они стали приходить снова!..

– Стоп! – прервал полковника Г. М., совершая гипнотический пасс рукой и выписывая сигарой в воздухе некий узор. – Этот момент и показался мне крайне подозрительным. Целую неделю, как я сказал, все жители Стоук-Друида пребывали в ожидании «знаменитого детектива с важными уликами». Если верить слухам, он должен был появиться в деревне в конце недели, тринадцатого сентября. И заметьте, именно в тот самый день минимум две анонимки прилетели по двум разным адресам! Что за игру ведет Вдова? Знаменитый детектив может оказаться опасным соперником. Не разумнее ли было сидеть тише воды ниже травы, вместо того чтобы снова брызгать ядом? Тем не менее письма были отправлены. Мой вопрос: зачем?

Полковник Бэйли хмыкнул:

– Ну это проще простого. Бахвальство! Анонимщик изволил насмехаться, мол, плевать он хотел на вашего хваленого детектива!

– Ну да, – кивнул Г. М. – Это первое, что приходит в голову. Однако это никак не стыкуется с тем предположением, что смерть Корделии Мартин испугала Вдову.

– Но это всего лишь ваша теория, при всем к вам уважении! Если ее концы не сходятся, значит вы не правы.

– Отнюдь! – упрямо возразил Г. М., швырнув сигару на пол и растоптав ее. – К примеру, никто не задается вопросом о мотиве. Изначальный шквал писем, до двенадцатого августа, можно объяснить чем угодно – хотя бы банальной зловредностью. Но вот что касается второго набора анонимок, тут уж, простите, за версту пахнет иными целями!

Опустив подбородок на грудь, он пару мгновений размышлял.

– Хорошо, – продолжил он, – ход моих мыслей может быть ошибочным. Но случается такое, – высокомерно заметил Г. М., – крайне редко. Однако Вдова обещала появиться, но так и не пришла. А ваша племянница, – он указал подбородком на запертую дверь, – спит сном младенца в окружении целого караула. Значит, я не прав. Придется признать… – Г. М. замолчал на полуслове.

– Боже! – воскликнул полковник Бэйли.

Из-за запертой двери спальни Джоан раздались три револьверных выстрела, которых почти не приглушили ни дверь, ни затворенные окна.

Звуки выстрелов из револьвера «веблей» тридцать восьмого калибра были слышны даже в противоположном конце Хай-стрит. Затем, секунды через три-четыре, из спальни донесся истошный, нечеловеческий крик, и Г. М. даже не сразу поверил, что кричит женщина. Между тем Джоан испустила еще один возглас, а потом еще один. Затем повисла тишина, а в следующее мгновение послышался стук кулаков по стеклу.

Стряхнув оцепенение, полковник растоптал сигару и стал действовать хладнокровно и решительно. Вставив ключ в замок, он отпер дверь и распахнул ее настежь.

Они с Г. М. застыли на пороге, вглядываясь в сумрак комнаты. У противоположной стены, между двумя освещенными луной большими окнами, стояла кровать. Интерьер спальни был довольно хорошо виден и двум другим мужчинам, чьи силуэты просматривались за стеклом. Один из них колотил по одному окну, второй – по другому.

Натыкаясь на мебель и чуть не опрокинув стоявший у изголовья ночной столик, полковник подбежал к кровати, где лежала Джоан. Кулаки замолотили по стеклу с новой силой. Гордон Уэст, чьи глаза смотрели на полковника Бэйли с расстояния каких-то трех футов, двигал губами, но что он спрашивает – было непонятно. Г. М., по-прежнему стоя в дверях, щелкал выключателем, пытаясь зажечь свет, однако его манипуляции ни к чему не приводили.

– Она жива! – возликовал полковник Бэйли, подняв Джоан за плечи и увидев, как дрогнули ее веки. – По-моему, она даже не ранена. Она просто в обмо… Да нет же, станет она в обморок падать! Это все снотворное!

Г. М., не двигаясь с порога, зычным голосом позвал прислугу Поппи, которая обещала на всякий случай не ложиться спать.

На ночном столике по-прежнему стояла миска с водой и полотенце, которым Джоан смачивала лоб. В очередной раз чуть не опрокинув столик, ее дядя схватил полотенце и принялся осторожно протирать им лицо племянницы. В следующий момент Джоан открыла глаза, а комнату наполнили шум и гам.

– Если не откроете окно, – кричал Уэст, – я его выбью!

– Мерривейл! – рявкнул полковник через плечо. – Какого черта вы не включаете свет?

– Потому что выключатель не работает. А я с места не двинусь, пока кто-нибудь не соизволит присматривать за дверью вместо меня. Пропади они пропадом, эти ваши дверные замки! Попробуйте зажечь лампу на столике!

Расплескав воду из миски, полковник дотянулся до светильника и обнаружил, что лампочка отсутствует, о чем он и возвестил мефистофелевским тоном. Между тем Джоан, сонно моргая, узнала своего дядю и вцепилась ему в руку, в то время как Поппи едва ли не кубарем скатилась с лестницы.

– Встаньте в дверях, – гаркнул Г. М. – Расставьте ноги и расправьте руки. Если кто-то попытается выскользнуть из комнаты, вопите что есть мочи. Ясно?

Поппи издала звук, похожий на завывание сирены воздушной тревоги, сопроводив его кивком.

– Вот же ваша чертова лампочка! – крикнул Уэст. – На краю ночного столика, дюймах в шести от окна!

Полковник Бэйли вытянул руку и нащупал лампочку. Как раз когда он вкручивал ее в патрон светильника, из-за левого окна раздались ликующие вопли – Фред Корди дрыгался, как марионетка, в свете лунных софитов.

– Я застрелил ее! – надрывался Корди. – Я ее застрелил!

Тут даже сэр Генри Мерривейл, нервы которого были как железные канаты, почувствовал, что покрывается мурашками.

– Никого вы не застрелили! – крикнул полковник. – С ней все в порядке! Она…

Из-за очередного удара в окно стекло едва не раскололось. Наконец из-под белого абажура на ночном столике разлился мягкий свет, заполнивший комнату. Никто не двигался с места, кроме сэра Генри Мерривейла. Тот направился вглубь спальни и внимательно осмотрел щеколды на обоих окнах. Нужно отметить, что, хотя одна задвижка слегка болталась, оба металлических штыря прочно сидели в гнездах.

За окном Г. М. увидел Гордона Уэста, который с обезумевшим взглядом обматывал полой пальто кулак, готовясь нанести по многострадальному стеклу новый удар. Г. М. отодвинул щеколду и поднял нижний переплет рамы, который не издал при этом ни единого звука. Уэст, набросив на себя пальто, нырнул в оконный проем с револьвером в руке.

Г. М. снова опустил раму, задвинул щеколду и внимательно оглядел комнату.

– С ней все порядке, так ведь? – крикнул Уэст. – С ней ведь все в порядке?

– Да, да, да! – взволнованно подтвердил полковник.

Уэст положил револьвер на ночной столик.

– Простите меня, сэр, – проговорил он, сделав выразительный жест.

Полковник Бэйли, который сидел на краю кровати, одной рукой поддерживая Джоан за спину, кивнул и поднялся. Уэст занял его место, крепко обняв девушку за плечи. Джоан подняла на него затуманенный взгляд голубых глаз и улыбнулась.

– Эти выстрелы… – начал полковник.

– Стрелял Корди, – сказал Уэст, тяжело дыша и раздувая ноздри. – Я все-таки не забрал у него оружие, как вы велели. Я подумал, что все обойдется. Но я заметил…

– Да, сынок? – подхлестнул его Г. М. – Что вы заметили?

– Какую-то странную тень, – ответил Уэст. – Мне показалось, что она крадется вдоль стены. Это было как раз перед тем, как начали бить церковные часы. Возможно, это все плод моего воображения или игра света. Скорее всего, так оно и есть. В общем…

– Продолжайте! – нетерпеливо сказал Г. М., упершись кулаками в бока.

– Я шепнул Корди, что, мол, за странная тень. Он ее наверняка тоже заметил. В общем, он, недолго думая, трижды выстрелил из револьвера. Я не смог ему помешать. Когда я попытался выхватить у него револьвер, он увернулся так резко, что я чуть не вывихнул ему руку. А кстати, где Корди?

Стук в другое окно между тем прекратился.

– Исчез, – сказал полковник.

– Обиделся. Он-то считает себя героем. Поэтому он и кричал: «Я застрелил ее!» Но бог с ним, с этим Корди. – Голос Уэста смягчился: – На тебе ни царапины, Джоан. Да их и не могло появиться. Почему ты кричала, дорогая?

С явным усилием Джоан отняла голову от его плеча и прошептала:

– Гордон…

– Да, Джоан?

– Она была здесь, – едва слышно произнесла девушка.

В душной комнате с викторианской обстановкой и наглухо запертыми окнами никто не шелохнулся и не проронил ни слова. Облизав пересохшие губы, Уэст спросил:

– Кто здесь был, Джоан?

– Вдова. Я ее видела. Она меня коснулась.

Джоан охватила сильная дрожь, и Уэст покрепче прижал девушку к себе, пытаясь успокоить. Переводя взгляд с Г. М. на полковника, он заметил какое-то странное выражение, застывшее на их лицах, и опять облизал губы.

– Где ты видела ее, дорогая? – спросил он будничным тоном, будто интересовался, кто заглянул к Джоан на чай.

Вялым жестом она указала на край кровати – тот самый, где сидел сейчас Уэст, но чуть подальше от изголовья.

– Я почему-то проснулась. Какой-то стук. Грохот. Выстрелы. Не знаю… – Джоан произносила эти слова отрывисто, все еще испытывая действие нембутала, который путал ее мысли, но в то же время и не позволял ей впасть в истерику.

– Продолжай, продолжай, дорогая!

– В общем, она была там. У кровати. В лунном свете. Это так странно… – В голубых глазах Джоан смешались отрешенность и недоумение. – На секунду мне показалось, что это переодетый мужчина. Даже не знаю почему. Но это была Вдова. Она… Я заметила ее зубы. Она вытянула руку. Потом дотронулась до меня… И больше… я ничего не помню…

– Тебе все это приснилось, дорогая. Не тревожься! Это лишь твое воображение.

Хотя мысли Джоан и путались, увиденная картина отчетливо запечатлелась в ее памяти, поэтому она, собрав силы, тихо произнесла:

– Она была здесь! Она здесь была!

Голова Джоан резко откинулась назад, белки глаз блеснули, и зрачки ушли под верхние веки. Ее грудь медленно поднималась и опускалась под серым шелком пеньюара. Осторожно опустив Джоан на подушку, Уэст встал.

– Обморок, – констатировал он.

– Не обморок, – отрезал полковник Бэйли. – Снотворное.

С минуту все молчали.

Мягкий свет лампы озарял комнату, оклеенную обоями со странными капустными листьями, которые выделялись на желтоватом фоне. Мужчины перевели взгляд на Поппи, что как вкопанная стояла в дверном проеме, расставив ноги и раскинув руки. Затем их глаза остановились на нагромождении стульев с обитыми плюшем спинками и колесиками на ножках. Единственным местом, где кто-либо мог спрятаться, был внушительных размеров платяной шкаф. Однако в результате обыска, предпринятого Г. М. пару минут назад, было установлено, что в нем нет ничего, кроме нарядов Джоан. Уверенным кивком Поппи подтвердила, что мимо нее не проскользнуло ни души.

В глазах у всех читалось искреннее недоумение.

– Быть такого не может! – сказал Уэст.

Резким движением он схватил с ночного столика револьвер, словно хотел защититься от невидимого врага, и не спеша огляделся.

– Говорю вам! – воскликнул он. – Такого просто не может быть!

– Знаю, сынок, – деревянным тоном согласился Г. М. – Но, как мы видим, все-таки может.

На следующее утро, в понедельник, инспектор полиции Дэвид Гарлик вошел в вестибюль «Лорда Родни» ровно в девять часов, как ему и велели. После взбучки, полученной от начальства, инспектор Гарлик решил действовать осмотрительно и поставить весь свой недюжинный ум на службу этой важной шишки из Лондона.

Инспектор полагал, что его, возможно, даже ждет повышение. Однако он еще пока не имел чести знать сэра Генри Мерривейла.

В вестибюле его приветствовала миссис Вётью Конклин, чье лицо было бы миловидным и без тонны косметики, на него нанесенной. Миссис Конклин, взбивая свою пышную прическу золотистого цвета, сообщила ему, что ее высокий гость накануне вернулся поздно и тревожить его пока не время.

Поэтому инспектору Гарлику не оставалось ничего, как сесть и ждать. То, что Г. М. еще отдыхает, могла засвидетельствовать не только миссис Конклин, но и кто угодно, если бы оказался поблизости от «Лорда Родни»: из окон верхнего этажа раздавался богатырский храп, переходивший в свист, который напоминал паровозный гудок.

Однако в половине первого, когда инспектор пообедал в пабе при отеле, где царило необычное оживление, даже миссис Конклин решила, что сон сэра Генри Мерривейла несколько затянулся.

Не доверяя столь почетную миссию горничной, она сама поднялась в императорские покои. Разбудив Г. М., миссис Конклин позаботилась о том, чтобы тот побрился и принял ванну, в которую Г. М. погрузился с таким плеском, будто был гиппопотамом; также она проследила за тем, чтобы Г. М. облачился в опрятные темные одежды.

– Так одеваются все джентльмены, – заявила она.

Нельзя сказать, что все вышеописанное прошло без сучка без задоринки: в какой-то момент в пабе решили, что наверху идет драка. Один раз миссис Конклин просто отлетела к стенке и приземлилась на пол. Справедливости ради нужно заметить, что она не возражала против подобного обращения: оно ей даже нравилось и другого она бы не приняла. Она лишь отметила, что у сэра Генри характер гораздо-гораздо хуже, чем у ее покойного мужа.

Наконец все успокоилось.

Миссис Конклин напустила на себя весьма достопочтенный вид, когда испуганная горничная вкатила в номер столик с завтраком. Жестом, который она подглядела у римской императрицы в одном из кинофильмов, миссис Конклин указала горничной, куда поставить столик, и, дождавшись, когда Г. М. набросится на завтрак, присела на краешек стула.

– Ну же, голубчик… – попыталась она подольститься к нему.

Г. М. свирепо взглянул на нее поверх очков.

– Вы что же, намерены чесать языком с самого утра? – спросил он.

– Ну же, не будьте таким строгим с крошкой Вётью. Вчера ночью у полковника кто-то трижды стрелял из револьвера. Выстрелы слышали все, кроме констебля. – Ее дородная фигура заколыхалась от любопытства. – Что там произошло, голубчик?

Г. М. отложил нож с вилкой и изложил ей три версии событий: а) стреляли в грабителя; б) играли в Вильгельма Телля; в) полковник Бэйли чистил револьвер, который самопроизвольно выстрелил три раза.

Видимо не удовлетворившись ни одной из версий, миссис Конклин отбросила изысканные манеры и обрушила на сэра Генри Мерривейла целый поток нелестных эпитетов из своего обширного словарного запаса уроженки Лондона.

– Видите это окно? – мрачно спросил Г. М., указывая на него вилкой.

– Боженьки! – ликуя в душе, воскликнула миссис Конклин. – Неужели вы и правда выбросите меня на улицу таким образом?

– С удовольствием бы. Мне, старику, терять нечего.

– Нет уж, голубчик, – твердо возразила миссис Конклин. – Вы можете быть кем угодно, хоть исчадием ада, но вы точно не старик. – Она решительно помотала головой и сделала глубокий вдох, а потом лукаво улыбнулась. – Раз уж вы такой скрытный, знайте, что вы пропустили занимательнейший бой, что совсем недавно прошел у меня в тренировочном зале.

– Что еще за бой?

– Мой муж, – сказала Вётью, по привычке смахнув несуществующую слезу носовым платком, – перед смертью соорудил прекрасный тренировочный зал у нас в подвале. Там есть чудесный боксерский ринг с канатами, а еще перчатки и груши. И даже гонг – в него, правда, били почем зря, так что едва не раскололи.

– Ну а что за бой-то?

– С участием его святейшества, – ответила Вётью.

– Вы можете изъясняться конкретнее, черт вас подери? Какого святейшества… Постойте-ка! – осенило Г. М. – Вы это о викарии?

У Вётью было довольно смутное представление о церковных титулах да и вообще о церкви. Она действительно имела в виду викария, но упрямо отказывалась называть его иначе, чем его святейшеством.

– Где-то без десяти двенадцать, – продолжала она, – он пришел ко мне в паб, чтобы все обговорить. Ну я, конечно, дала добро – на такое зрелище поглазеть ведь полдеревни собирается и все покупают выпивку. Тогда его святейшество направляется прямиком в мясную лавку Тео Булла, а там полно народа.

– Угу. Я начинаю догадываться, что произошло дальше.

– Доброе, мол, утро, мистер Булл, говорит его святейшество так вежливо, что даже скулы сводит. Пора, мол, вам на обеденный перерыв закрываться. Не желаете ли спуститься в паб, чтобы я вас там как следует отдубасил?

– Послушайте-ка, дорогуша! У Хантера таких слов в лексиконе нет…

Вётью презрительно фыркнула:

– Но я ведь не говорю, что он именно так выразился. Сути дела это не меняет. Тео от удовольствия даже на руки поплевал и послал за верзилой Джимом Сомерсом, местным фермером, чтобы тот был его секундантом. А в судьи Тео потребовал мистера Уэста…

– Уэста?.. – протянул Г. М. – И что же, его легко уговорили?

– Нет, голубчик. Его пришлось вытаскивать из постели – как и вас. И вроде как выглядел он так, что краше в гроб кладут, – весь бледный. Но мистер Уэст согласился. Боженьки! Народу набралось тьма тьмущая, – с благоговением продолжала Вётью. – Будто ко мне в паб разом явилось все графство. Тео Булл объявил, что он-де не неженка и не будет драться три раунда, как какой-то дилетант, сказал, что его устроят пятнадцать раундов, как у профессионалов, а еще что он выйдет на ринг в наилегчайших перчатках – четыре унции.

Сэр Генри Мерривейл вскинулся на дыбы как конь, чуть не уронив столик.

– Вы думаете, я не знаю, сколько весят самые легкие перчатки? – обрушился он на миссис Конклин. – Так знайте, дорогуша: в Кембридже, году этак в девяносто первом или девяносто втором…

Однако Вётью уже вошла в раж – вскочив с подлокотника, она провальсировала на середину комнаты, колыхаясь всем телом и потряхивая золотистой гривой. Левый кулак Вётью выбросила вперед, а правый – завела за спину.

– Бум! – бьет гонг, и начинается первый раунд. Тео Булл бросается в атаку, размахивая руками так, что от него увернулся бы и младенец. Святейшество ему р-р-раз под дых, – Вётью продемонстрировала, как именно, – а потом нокаутирует апперкотом. Тео раза четыре рухнул на помост в первом раунде, а на второй уже не поднялся. Однако он настоящий боец – этого не отнимешь: не успел очухаться, как говорит: «Отличная схватка! А поставьте-ка против него Джима Сомерса!» Все были только за и подняли такой гвалт! Джим ведь и крупнее, и тяжелее святейшества. И хотя у Джима никакой школы, но удар правой такой, что никому не поздоровится.

Такое описание буквально парализовало Г. М. – он как зачарованный глядел на Вётью, а та продолжала:

– Боженьки! Вот это был всем боям бой! Джим святейшеству спуска не дает и таки уложил его на пол в четвертом раунде. Но святейшество не сдается: лупит Джима по физиономии то левой, то правой. К девятому раунду у того глаза заплыли, так что он ничего не видит и все время мажет мимо цели. Тогда мистер Уэст – хотя ему этого и не стоило делать, поскольку наш святой вел по очкам, но это было разумно, и все остались довольны, – в общем, мистер Уэст останавливает бой и объявляет ничью. Все ликуют и жмут друг другу руки. Святейшество перекрикивает остальных и заявляет, что, как только помоется, поставит всем по кружке светлого. – Вётью сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и добавила: – Еще вчера они его терпеть не могли, а сегодня он уже самый уважаемый джентльмен в Стоук-Друиде. Забавно, не находите?

– Не знаю, не знаю. Не так уж и забавно.

Вётью стояла посреди комнаты, обессиленно свесив руки. Ее глаза вдруг наполнились слезами, которые, размывая тушь, покатились по щекам. Она переместила взгляд в угол потолка.

– А я знаю. Малыш Трелони из Поплара в восточном Лондоне. Легкий вес, и такой шустрый, что ни одна перчатка не могла его зацепить. А мне всего семнадцать лет…

Повисла тишина.

Сэр Генри Мерривейл, что-то буркнув себе под нос, опустился на стул. Он с чувством всадил вилку в кусочек яйца, что оставался на тарелке, и принялся сосредоточенно кромсать его, не поднимая глаз.

Миссис Конклин, однако, не могла пребывать в унынии более двух или трех минут. Наскоро утерев лицо перед зеркалом, что висело в простенке между окнами, она естественно и без усилий вернулась в образ гранд-дамы, какой представала перед горничной. Проведя рукой по волосам и сделав томный взгляд, она обратилась к Г. М.:

– Действительно, такая выходка со стороны священника просто отвратительна. Взять и устроить мордобой!

Г. М. направил на нее вилку:

– Если будете ломать комедию, эта вилка вонзится вам в сердце. Вы что, полагаете, будто церковь хочет, чтобы ее священники были обрюзгшими тюфяками? Отнюдь! Наш преподобный Джеймс, возможно, и перегнул немного палку, но то, что случилось сегодня, это лучшее из всего, что могло произойти. Так и передайте всем своим посетителям.

– Ох! – вдруг всполошилась Вётью, совсем позабыв, что ей надо сердиться на Г. М. – Боженьки! Вас ведь дожидаются двое посетителей!

– Да? А из Лондона мне не звонили?

– Нет, не звонили. А что касается посетителей, – продолжила Вётью, – то один из них полицейский. Дожидается вас уже несколько часов. Ничего с ним, конечно, не сделается, если и еще подождет. А вот другой…

В дверь номера тихонько постучали. Вётью метнулась к окну, а Г. М. громко сказал:

– Войдите!

Святясь от счастья, Марион Тайлер вошла в номер и аккуратно прикрыла за собой дверь. На ней были широкие черные брюки и коричневый свитер. На плечи она набросила жакет. Обуревавшие ее чувства добавляли краски ее смуглому лицу, а ее светло-карие глаза искрились радостью.

Накануне она держалась с Г. М. весьма нелюбезно, но сегодня была воплощением радушия.

– Прошу прощения за вторжение, сэр Генри, – сказала она, – могу ли я присесть на минутку? И… О! Миссис Конклин! Пожалуйста, останьтесь. Буду вам очень благодарна, если вы останетесь и поможете мне.

Изумленная и польщенная, Вётью, однако, держала марку, не выходя из образа гранд-дамы.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – придвинула она свой стул Марион, а сама уселась в кресло-качалку.

Г. М. наблюдал за Марион с подозрением и демонстрировать расположение к ней не спешил.

– Кстати, что привело вас в «Лорд Родни»? – поинтересовался он. – Ведь вы оказались здесь не только для того, чтобы увидеться со мной.

– Я пришла поболеть за мистера Хантера, – без околичностей ответила Марион.

– Вот как? – воскликнула Вётью. – А я вас и не заметила!

– Я была наверху, в коктейль-баре, миссис Конклин. Внизу было не протолкнуться, но после каждого раунда счет сообщали и нам. – Глаза Марион сверкнули. – Он… прекрасно себя показал, не так ли?

– Мисс Тайлер, – с воодушевлением подалась вперед Вётью, – да он их просто всех… я хочу сказать, он одержал блестящую победу.

Марион сделала вид, что для нее это не столь уж и важно.

– Видите ли, сэр Генри, – произнесла она обезоруживающим тоном, – вообще-то, я пришла попросить вас о большой услуге.

– Хм.

– Но прежде… – Марион запнулась и щелкнула замком сумочки. – Вчера ночью в доме у полковника Бэйли случилось это безобразие…

– Неужели?

– Да, я наслышана, – торжественно заявила Марион, глядя ему прямо в глаза. – Бедная Джоан испытала такое потрясение, что сегодня утром полковник привел ее ко мне и попросил, чтобы она парочку дней пожила у меня. Он сказал, что и сам бы посидел с племянницей, сколько нужно, но предпочитает, чтобы о ней позаботилась женщина. Так что мне все известно.

– Так-так, – произнес Г. М.

Вётью, которая от любопытства чуть не вывалилась из кресла-качалки, все же сохранила невозмутимость и пригладила волосы.

– Сэр Генри! – воскликнула Марион. – Неужели такое возможно?

– Вы не первая, кто задается подобным вопросом.

– Но как же так? – не отступала Марион. – Окна и дверь были заперты и находились под наблюдением. В спальне у Джоан никто не прятался, и никто оттуда впоследствии не выскользнул. И вот эта… это…

– Скажите «чудовище», – предложил Г. М., – и будете недалеки от истины.

– Эта особа – женщина или переодетый мужчина – действительно возникла возле Джоан – живьем, так сказать, – и коснулась ее плеча?

– Вроде как да.

– У вас имеется на этот счет какое-то объяснение?

– Пока нет. Но, – Г. М. зевнул, – раз уж вы обе хотите говорить по существу, давайте поговорим по существу. Не возражаете, если я задам вам вопрос?

Марион явно смутилась, зато Вётью сгорала от любопытства: хотя она до сих пор помалкивала, ее кресло раскачивалось так интенсивно, что готово было в любой момент перевернуться.

– Вот вы, – Г. М. посмотрел на Вётью, – можете в определенной мере быть выразительницей общего мнения жителей деревни. А вы, – он перевел взгляд на Марион, – можете говорить от лица отдельных ее представителей. Слишком уж долго это дело было покрыто завесой тайны. Мы узнали, – его проницательные глаза были прикованы к Марион, будто он хотел ее загипнотизировать, – что миссис Стелла Лэйси получила по меньшей мере одно письмо от Вдовы, хотя и не призналась в этом.

– Я склонялась к мысли, что и она среди адресатов, – не поднимая глаз, мрачным тоном ответила Марион.

– Нам неизвестно, получила ли она более одного письма. Вероятно, да. Но мы этого не знаем, как не знаем и того, о чем шла речь в первом письме. Однако доподлинно известно, что Гордон Уэст получил целых три послания, в которых смаковались подробности его любовной связи с миссис Лэйси. Уэст и миссис Лэйси – находите ли вы это правдоподобным?

– Черта с два! Стал бы такой разумный человек, как мистер Уэст, заглядываться на Стеллу, – риторически заметила Вётью, – когда у него отношения с такой, прямо скажем, видной молодой дамой, как мисс Бэйли?

– А вы как полагаете? – обратился Г. М. к Марион.

Та попеременно переводила взгляд с пола на продолговатое зеркало, перед которым стоял столик с телефоном в простенке между окнами, а потом на свою сумочку.

– Как и миссис Конклин, – ответила она, – я скажу, что нет.

– А почему?

– Ну, сэр Генри, я…

– Так почему же?

– Если я дам вам искренний ответ, – наконец посмотрела ему в глаза Марион, – поможет ли он вам в расследовании?

– Да. Поможет.

– Отлично. – Губы Марион сжались в ниточку. – Потому что Стелла недостаточно темпераментна. Сомневаюсь, что ее вообще интересует то, что называют «отношениями», даже с собственным мужем.

– Мисс Тайлер! – выпучила глаза Вётью. – Вот и вы догадались, в чем тут соль!..

– А что же я, по-вашему, такая недогадливая? – вскинула голову Марион.

– И последний вопрос, – мрачно прервал их Г. М. – Чисто гипотетический, если хотите. Допустим, вы кем-то увлеклись. – (Марион напряглась.) – Как бы вы тогда поступили?

Пару мгновений Марион размышляла, потом решительно скинула ту внутреннюю защиту, что годами стесняла ее, подобно кольчуге.

– Я пустилась бы во все тяжкие, – отчетливо и дерзко заявила она. – И плевала бы на то, что подумают люди.

Вероятно, уже мгновение спустя она пожалела о том, что сказала.

Г. М. не улыбнулся. Он вообще редко улыбался, считая проявление эмоций ниже достоинства человека его масштаба. Однако тучи на его непроницаемом лице рассеялись.

– Кстати, мадам, – заметил он, – вы, кажется, собирались просить меня о какой-то услуге?

К Марион вернулась ее всегдашняя деловитость: одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что перед вами женщина, которая входит в различные комитеты, председательствует в них и зачастую действительно работает, вместо того чтобы перекладывать работу на чужие плечи.

– Боюсь показаться беспардонной, – сказала она, – но, видите ли, церковь ежегодно проводит благотворительный базар. Он состоится как раз в следующую субботу на пороховом складе.

– Благотворительный базар? – подозрительно переспросил Г. М.

– Да. Мы продаем там различные вещи: поделки, глиняную посуду, кукол, вязаную одежду, выпечку, – все изготовлено руками наших прихожан. Каждый желающий может встать за прилавок и…

– Постойте-ка, милашка! – сказал Г. М., отодвигаясь на стуле.

Но Марион и не думала останавливаться.

– В этом году, – заливалась она, – миссис Дум внесла предложение, которое всем нам показалось блестящим. У мистера Уэста целая коллекция старых маскарадных принадлежностей – костюмов, париков и тому подобного, – и мы подумали, что было бы забавно, если бы те, кто будет стоять за прилавками, нарядились в костюмы, которые соответствующим образом представляли бы их товар.

Г. М. застыл, а его глаза блеснули.

– Так вы хотите, чтобы они нарядились в костюмы? – задумчиво произнес он. – Хотите устроить маскарад, так сказать?

Любой, кто был близко знаком с Г. М., знал о его страсти – даже не страсти, а одержимости – ко всему, даже отдаленно связанному с театром. Чего только стоили его истории – ну или фантазии – о том, как он выходил на сцену в роли Ричарда III, когда в зале присутствовал сам Генри Ирвинг, великий актер. Эта страсть приводила в отчаяние старшего инспектора Мастерса, поскольку зачастую отвлекала Г. М. от более насущных дел и сеяла хаос.

– Кроме того, – не умолкала Марион, – у Гордона Уэста чудесная коллекция предметов быта американских индейцев. По-моему, у него имеется огромное количество ожерелий из раковин, а также лук и стрелы. Еще я знаю, что у него есть головной убор вождя племени, такой, с перьями, – я сама видела его у Уэста на каминной полке. И чучело гремучей змеи – от живой не отличишь. Как я понимаю, все идет к тому, что Гордон и Джоан скоро поженятся. Им, конечно, потребуется более просторное жилье. Гордон совсем не против передать нам эти реликвии. А из этого головного убора получится просто идеальный костюм.

– Боже мой! – Г. М. даже подпрыгнул на стуле. – Так вы хотите сделать из меня индейского вождя?

– Если вы не возражаете, сэр Генри.

– Так-так… – протянул исполин.

Поразмышляв несколько секунд, сэр Генри Мерривейл величественно поднялся со стула. Подойдя к зеркалу, он отодвинул столик с телефоном, чтобы получше разглядеть свое отражение, и состроил такую ужасающую гримасу, что даже Вётью забеспокоилась: теперь перед зеркалом стоял не Г. М., а горделивый индеец, задумчиво глядящий с высокой скалы на извивающуюся внизу тропу.

– Великий вождь Ревущий Бык, – прогудело из самого его нутра. – Великий вождь Задай-Им-Жару, великий вождь Громовержец!.. Хау! – Вскинув правую руку вверх, он изобразил приветствие американских индейцев.

Явно удовлетворенный, Г. М. снова опустился на стул и вперил взгляд в Марион.

– Мадам, – сказал он, исполнившись достоинства, – почту за честь помочь вам. Но скажите, нет ли у Уэста томагавка? Мне нужен томагавк! А боевой клич… Его я отрепетирую сам.

Марион еще не догадывалась, что за маховик запустила. Однако на ее лице отразилось беспокойство.

– Сэр Генри! – довольно резко сказала она. – Могу ли я напомнить вам, что речь идет о благотворительном базаре?

Но Г. М. ее не слушал.

– Я могу выпрыгнуть из-за прилавка, – вещал он Вётью, которая одобрительно кивала, – и сделать вид, что собираюсь задать им хорошую взбучку. Я могу… Прошу прощения, мадам. Вы что-то сказали?

– Благотворительный базар, – раздельно повторила Марион. – Большинство тех, кто туда придет, – женщины и дети. Что, по-вашему, произойдет, если вы начнете издавать боевой клич и гоняться за людьми, размахивая томагавком?

Г. М., который не задумывался о последствиях своего перевоплощения, погрузился в размышления.

– Вы полагаете, это будет слишком реалистично?

– Безусловно!

– Ну да… Возможно, вы и правы. Я смягчу тон, так что даже младенец не испугается. Честное слово!

– Вот так-то лучше. И спасибо вам большое! Но вы обещаете?..

– Не волнуйтесь, мадам, – ответил Г. М., потрясая в воздухе рукой и отметая любые возражения. – Я сыграю индейского вождя так, что вы вовек этого не забудете.

Марион собралась было что-то ответить, но в этот момент затренькал телефон.

Г. М. метнулся к аппарату. Все его задумки о том, как воплотить образ индейца (почерпнутые целиком и полностью из книг и фильмов и почти не имеющие отношения к реальности), немедленно отошли на второй план, как только он поднял трубку.

– Алло? Да. Да, слушаю. Хорошо. – (Небольшая пауза.) – Мастерс? Отлично. Что вы выяснили?

Из трубки раздавались приглушенные звуки, а две дамы сделали вид, что даже не пытаются разобрать, о чем идет речь.

– Так! – сказал Г. М., вынимая из кармана небольшой блокнот и хватаясь за карандаш, который, как живой, так и норовил выскользнуть у него из руки. Затем Г. М. принялся делать пометки в блокноте. – Мастерс, отлично сработано. Повезло нам, прямо скажем. Да-да, все понял. А как насчет Лэйси?

На другом конце провода ему что-то ответили.

– Ага. Примерно этого я и ожидал. Теперь понятно. Спасибо, старый лис… Нет-нет, тут пока есть чем заняться! Не кипятитесь, сынок. Вы все узнаете из газет. Подробности позднее. Пока.

Когда Г. М. снова уселся, его лицо было непроницаемым и не выражало никаких чувств. Держа блокнот в руке, он покусывал карандаш, словно сигару. От любопытства Марион ерзала на стуле, но старалась его не показывать. Пока Г. М. сидел, уставившись в одну точку, будто наблюдая за призраком, она продолжала беседу с Вётью:

– …И мы были бы крайне признательны, миссис Конклин, если бы вы сами встали за прилавок.

Вётью это предложение пришлось по душе.

– Мисс Тайлер, можете на меня рассчитывать! Но… раньше меня о таком никогда не просили, так что помогите мне! – На ее лице, обрамленном золотистыми волосами, появилось озадаченное выражение, и она захлопала своими голубыми глазами. – Может, потому что… В общем, раньше меня не просили. Интересно, почему обо мне вспомнили теперь…

Вероятно, Вётью показалось (а может, и не показалось), что Марион бросила мимолетный взгляд на сэра Генри Мерривейла, а потом снова перевела глаза на нее. Как бы то ни было, Марион явно не испытывала неприязни к Вётью Конклин.

– Это досадное упущение, миссис Конклин. Больше такого не повторится, – радостно улыбнулась Марион. – Итак! Чем вы могли бы торговать на нашем благотворительном базаре?

Вётью по доброте душевной была готова выставить на прилавок хоть весь запас спиртного, что имелся в «Лорде Родни», лишь бы базар прошел веселее. Однако внутреннее чутье подсказывало ей, что это не совсем правильное решение.

– Фарфор! – выпалила она. – У меня целых два сервиза по тридцать шесть предметов в каждом – все ручной росписи. Подойдет?

– Прекрасно! Но это слишком. Мы ведь просто… Вас что-то беспокоит, миссис Конклин?

– Да нет, я все гадаю, почему меня раньше не приглашали. Видимо, потому, – философски заметила Вётью, – что меня считали… вернее, – быстро исправилась она, – потому, что у некоторых в жизни бывает слишком много мужчин. Но что поделать, когда мужчины прохода не дают?

– Вот прямо не дают? – непринужденно спросила Марион. – Но допустим обратную ситуацию. Предположим, что некий мужчина совсем не обращает внимания на некую женщину.

– Дорогая! – воскликнула Вётью с печалью в глазах. – Вы в этом не очень сведущи, не так ли? Но его свя… Ой! Я хочу сказать, что есть масса способов такого мужчину увлечь.

Голос Марион зазвучал на полтона выше.

– И каким образом? – спросила она все тем же незаинтересованным тоном. – Нельзя же просто… – Марион осеклась.

– Послушайте… – начала Вётью и доверительно склонилась к Марион.

В этот момент сэр Генри Мерривейл хлопнул кулаком по столу так, что на нем подпрыгнула посуда.

– О боже! Подумать только, что я этого не замечал!

Он взглянул на телефон, а потом на блокнот, что держал в руке.

– Вот ведь остолоп! – рявкнул он. – Как можно было не заметить очевидного! – Он потряс блокнотом в воздухе, швырнул его на стол и поднялся. – А ну-ка, дамочки, выметайтесь отсюда! Да поскорее. Это крайне важно!

– Сэр Генри! – возмутилась Марион.

– Брысь, говорю я вам! – сказал Г. М., шлепнув Вётью пониже спины, чего та ожидала, так что едва ли заметила, а вот Марион этот жест крайне изумил.

– Не обращайте внимания, мисс Тайлер, – успокоила ее Вётью. – Знаете, хотя еще только четвертый час, давайте пропустим по стаканчику портвейна, а?

– Но я… Да! Очень любезно с вашей стороны.

– А когда спуститесь вниз, – Г. М. ткнул пальцем в Вётью, – отправьте ко мне того полицейского. Как вам, черт возьми, в голову пришло заставлять инспектора полиции ждать целый день? Отправьте его сюда немедленно!

– Присаживайтесь, инспектор Гарлик.

– Благодарю вас, сэр, – пробормотал полицейский.

Инспектор Гарлик, высокий, грузный человек с узкими глазами и родинкой на щеке, осторожно опустился на стул и посмотрел на своего визави поверх стола, с которого уже успели убрать остатки еды.

Г. М., большая шишка из Лондона, сидел, сцепив пальцы на затылке и дымя черной сигарой. При желании он был способен придавать своему взгляду ту же леденящую бесстрастность, которая присуща взгляду змеи. Инспектор Гарлик не мог не признать, что этот мощный старик, видимо, и правда важная персона.

Однако инспектор знал и то, что многие из его начальников – взять хоть главного констебля – практической жилкой похвастаться не могут. Вот и этот старец – насколько хорошо он разбирается в работе полиции?

– Полагаю, – сказал Г. М., вынимая сигару изо рта и кладя ее на край пепельницы, – вы получили знатный нагоняй из-за этой истории? По глазам вижу, что да. Поэтому забудем все и начнем с чистого листа.

У Дэвида Гарлика как камень с души упал.

– Я хочу выяснить, – продолжал Г. М., – насколько вы разбираетесь в работе полиции… Что с вами, сынок?

– Ничего, сэр. Э-э-э… ровным счетом ничего.

– Большинство людей – даже таких сведущих, как Рэйф Дэнверс, – полагают, что примерно девяносто процентов анонимок пишутся женщинами-неврастеничками. Это так или нет?

Чувствуя на себе холодный взгляд, Гарлик неторопливо положил шляпу на стол.

– Сэр, – ответил он, – я не стал бы с ходу говорить ни «да», ни «нет». Если позволите, я поясню.

– Позволю. Это обоснованная просьба.

– В общем и целом, – начал Гарлик, как образцовый студент на экзамене, – существует четыре категории анонимщиков. Хотя кое в чем эти категории пересекаются.

– Угу. Дальше.

– Во-первых, – продолжил Гарлик, – мы имеем дело с так называемыми информаторами. Они пишут сразу в полицию или официальным властям и изобличают жертву во всех грехах – от убийства до жестокого обращения с детьми. Такое чаще всего происходит после того, как объект доноса оправдывают в суде. В основе таких посланий лежит зловредность анонимщика, и обвинения почти всегда несправедливы.

Г. М. кивнул:

– Информаторы, значит… Что еще вы о них скажете?

– Еще, сэр, я скажу, что среди них примерно равное количество мужчин и женщин. Однако в Стоук-Друиде действовал другой тип анонимщика.

– Хорошо, сынок. Дальше.

– Ко второму типу, – продолжил Гарлик, – относятся мстители. Такие анонимщики промышляют шантажом и посредством угроз выбивают из своих жертв деньги. Обычно это уволенная прислуга или бывший подчиненный, который испытывает к жертве сильную личную неприязнь. Иногда такие люди приводят свои угрозы в исполнение. Далее… А! К этому типу в основном принадлежат мужчины.

Г. М. вновь кивнул и буркнул:

– Мстители. И это тоже не наш случай – речи о деньгах здесь не идет. Вычеркиваем и мстителей.

– Третий тип… – начал Гарлик и запнулся. – К этому типу, сэр, принадлежат те, кому до всего есть дело. Стóит какому-то человеку возвыситься в глазах общественности, даже на короткое время, – скажем, летчику или судье, который прославился благодаря громкому делу, – тут же появляется анонимщик, который начинает поливать его грязью. Мотив – зависть. В основном – мужчины. Но и эта категория не подойдет… – Инспектор взглянул на Г. М. своими светло-серыми глазами. – Так ведь, сэр?

С безучастным лицом тот проворчал:

– Сынок, не слишком ли часто вы требуете от меня подтверждения? Хотя относительно этой категории вы правы, и я согласен, что… Впрочем, не важно! Итак, четвертый и последний тип?

– Четвертый… – протянул инспектор, – это как раз наш случай.

– Вот как?

Инспектор Гарлик прищурился, и его глаза стали напоминать две узенькие щелочки, потом он постучал пальцем по столу:

– К предыдущим типам большей частью относились мужчины. – Тут Гарлик снова побарабанил пальцами по столу. – Но вот в четвертой категории расклад примерно пятьдесят на пятьдесят. Однако женщины все же имеют небольшой перевес.

– Что же это за категория?

– Неврастенички, страдающие от того или иного комплекса… Что ж, скажем без обиняков: от того или иного комплекса сексуального характера. Поэтому я и не решался дать вам прямого ответа на тот вопрос, что вы задали вначале. Ну или не хотел. Простите, сэр, вы не станете возражать, если я буду прохаживаться, пока говорю?

Брови Г. М. взметнулись вверх.

– Бога ради! Вы ведь не в кутузке, сынок.

– Следует признать, – продолжил инспектор Гарлик, меряя шагами помещение, – у людей зачастую неверное представление об этих неврастеничках. Все почему-то думают, что это женщины средних лет или вообще старухи, непривлекательные, не состоящие в браке, и еще много всяких «не». Однако и мне, и вам известно, что с не меньшей частотой среди неврастеничек встречаются дамы молодые, миловидные, замужние… В общем, всякие. Вы с этим согласны, сэр?

– Безусловно. Это факт.

– Что ж, я описал все категории?

– Все. Опять же воздержимся от однозначных толкований. Я просто хотел понять, насколько вы в теме… Кстати, сами вы читали какие-то из этих анонимок?

Инспектору удалось сохранить невозмутимое лицо и не показать, насколько его задел за живое этот вопрос. Однако кривить душой было ему не с руки:

– Нет, сэр. Когда я приезжал сюда раньше…

– Я же сказал вам: что было раньше, то было раньше.

– Благодарю вас. Я говорил с мисс Энни Мартин, сестрой Корделии Мартин, но она, естественно, ни о каких письмах не упомянула и списала все на несчастный случай. Но я все же обошел деревню и порасспросил жителей. Сложил два и два, – Гарлик щелкнул пальцами, – и сомнений, что речь идет об анонимках, не осталось. Ну а кто же будет их сочинять в таком захолустье, если не женщина, при этом, вероятно, молодая и привлекательная?

– Вы уже вели подобные дела?

– Ну а как же! – не задумываясь выпалил инспектор. – Ну, не то чтобы вел, но сталкивался с ними. Нечто подобное произошло в Корнуолле, когда я служил констеблем, – как раз перед началом войны в четырнадцатом году. А потом в Гластонбери, когда я был сержантом. И вот теперь здесь.

Г. М., сцепив руки на своем необъятном животе и шевеля большими пальцами, перевел взгляд на запертый буфет, в замке которого торчал ключ.

– Вот там, – сказал он, – вы найдете плетеную корзину с целой кучей писем. Викарию пришлось прочесть нетривиальную и довольно жесткую проповедь, чтобы их заполучить, но я не возражал, поскольку другого выхода не было. Возьмите эти письма и не спеша изучите их. Посмотрим, обнаружите ли вы в них ценнейшую улику, которая, по правде говоря, лежит на поверхности.

Инспектор Гарлик подчинился и, поставив корзину на стол, попросил разрешения закурить. Затем он зажег трубку, надел очки и стал сосредоточенно водить карандашом по строчкам в анонимках, а также в записях Уэста. Периодически он делал какие-то пометки. Он не спешил, а Г. М. его не торопил. Достав из своего знаменитого чемодана «Эдвина Друда»[5], он погрузился в чтение, попыхивая сигарой. Когда Г. М. докурил вторую сигару, на улице стало смеркаться. Шорох шин и гудение клаксонов стихли.

– Ну что, сынок? – откладывая книгу, обратился к инспектору Г. М.

– Так и есть: это женщина, – ровно сказал Гарлик.

Г. М. не выразил ни согласия, ни возражений. Гарлик поднялся со стула и вновь стал вышагивать по гостиничному номеру.

– Она, конечно, шифруется, но вряд ли какой мужчина скажет: «Я в самом деле полагаю» или «Боже мой, милочка». По крайней мере здешние мужчины так не выражаются. Держу пари, что это женщина. Возможно, молодая и хорошенькая. В то же время…

– Послушайте, сынок, – вновь нарушил ход мыслей инспектора Г. М., – у вас в лексиконе есть и более емкие выражения, полагаю; только вы не решаетесь ими воспользоваться, потому что боитесь, что я посчитаю вас зазнайкой. А вы не стесняйтесь – говорите как есть!

Гарлик рубанул воздух кулаком.

– В общем, налицо некий диссонанс, – изрек он. – Зачастую письма от неврастеничек (хотя и не все) лишены особого смысла. Некоторые довольно… нелогичны, зато изобилуют бранными словами. В этих анонимках вульгарностей не так уж и много, но мысли выражены предельно логично. – Инспектор нахмурился. – Более всего, сэр, меня настораживает то, как они написаны. Дело в том, как… ну…

– Дело в стиле? – подсказал Г. М.

– В стиле! Именно так! Дело в стиле. Образованность анонима видна за версту. У него прекрасный слог. Но я скажу вам, сэр, что впечатление такое, будто тексты в подобном стиле я слышу или читаю чуть ли не каждый день. Может, по радио что-то подобное передают?.. Что же мне это напоминает…

– Ну так подумайте! – подзадорил его сэр Генри и хлопнул ладонями по столу.

Затем Г. М. выудил из корзины первое попавшееся письмо. Оно было адресовано доктору Иоганну Шиллеру Шмидту. Г. М. собрался было прочесть его вслух, но передумал и небрежно сунул себе в карман.

– Когда обнаружите эту улику, – сообщил он Гарлику, – то считайте, что у вас ключ к разгадке всего дела. Ну же! Пораскиньте мозгами!

Гарлик искоса взглянул на него:

– Простите, сэр, видимо, вам придется дать мне побольше времени на размышления.

– Прекрасно. Размышляйте. А пока, – неожиданно резко произнес Г. М., и Гарлик непроизвольно вытянул руки по швам, – я дам вам кое-какие распоряжения. Сколько при вас людей?

– Сержант и два агента в гражданском.

– Ага. Отлично. Мне тут поступила информация из Скотленд-Ярда. – (Упоминание лондонской полиции подействовало на Гарлика как глоток бренди.) – Знакомы ли вы с неким Джозефом Памером? Он торгует пишущими машинками в Гластонбери.

– С Джо Памером? Ну, он там испокон веку!

– Тогда он наверняка ведет отчетность. Фирма «Формоза», та, что производит пишущие машинки, в тысяча девятьсот двадцать пятом году продала ему портативную модель «Джуэл № 3» в количестве четырех штук. Именно такую мы и ищем. – Открыв блокнот, Г. М. зачитал ее характеристики. – Как я и говорил Рэйфу Дэнверсу, это миниатюрная модель – на ладони поместится.

– Но если у Джо сохранилась отчетность, то… – осенило Гарлика.

– Сынок, – мрачно протянул Г. М., – вы полагаете, что сейчас машинка в руках у того, кто ее купил? Однако это зацепка. Я хочу, чтобы вы сделали обход домов и тщательно их осмотрели. На случай противодействия заготовьте побольше ордеров с пробелами на месте фамилий.

– Они уже при мне, сэр, – постучал по нагрудному карману Гарлик.

– Отлично. Чертовски жаль, что приходится загружать вас такой скучной работой. Тем более что машинку вы, скорее всего, не найдете…

– Что?!

– Сдается мне, я знаю, где она на самом деле. Но нам необходимо провести все формальные процедуры. К тому же ваш покорный слуга не имеет права на ошибку. Знаете ли, мне страшно. Как я уже кое-кому говорил, боюсь, что эта история закончится убийством.

– Убийством?

– Вам не ясна истинная цель злоумышленника, – хмуро сказал Г. М. – Однако вы, я надеюсь, заметили, что на всех конвертах штамп либо местного почтового отделения, либо гластонберского, либо письма были отправлены из Уэллса.

– Да, сэр, – сухо отреагировал инспектор Гарлик. – Я обратил на это внимание.

– Это сужает круг поисков. Если мы застопоримся, нам придется изловить Вдову с помощью старой как мир уловки – помеченных почтовых марок.

– Помеченных марок?!

– Именно.

– Но это невозможно, сэр, – возразил Гарлик. – Воспользоваться помеченными марками означает подключить к делу работника почты, который намеренно продаст их подозреваемому. А для этого требуется стопроцентная уверенность в том, кто у нас ключевой подозреваемый!

– Она у меня и есть, эта уверенность, – бросил Г. М., испепелив инспектора взглядом. – А теперь за дело!

Гарлик понурил голову и взял со стола свою шляпу. И хотя, попрощавшись с Г. М. и направляясь к двери, он сохранял невозмутимый вид, его мучила одна мысль. Инспектор все никак не мог ухватиться за нить, которая подсказала бы ему, о чем напоминали ему эти анонимки. Перед его внутренним взором вставали отдельные пассажи, которые он занес в свой блокнот, когда изучал анонимки, в частности ядовитые строчки, адресованные Джоан Бэйли:

Вот это да! Мне стало известно, Джоан, что мистер Уэст не первый Ваш любовник. Некий молодой человек, имя которого я опущу, был также властителем Вашего сердца, но еще меньше времени, чем викарий (sic transit gloria amoris!)[6]. Однако о нем непременно стоило упомянуть, прежде чем перейти к мистеру Хантеру.

Выходя, инспектор Гарлик с досады чуть не хлопнул дверью.

Оставшись в одиночестве, Г. М. некоторое время сидел без движения, соединив кончики пальцев. За окнами смеркалось, с улицы доносилось хлопанье дверей пабов. А сэр Генри все размышлял.

Наконец, когда почти стемнело, он поднялся. Только тут он заметил приготовленный Вётью котелок, который сочетался по цвету с его костюмом. Стоит сказать, что Г. М. никогда не питал неприязни к котелкам. Однако в его душе рождался протест, когда кто-то клал на самое видное место какой-либо предмет, намекая, что Г. М. следует им воспользоваться. Сначала он положил котелок на пол, а потом с наслаждением потоптался на нем. Затем он прицелился и кулаком пробил дыру в тулье шляпы, после чего швырнул то, что от нее осталось, в корзину для мусора и отряхнул руки. С чувством выполненного долга он спустился по лестнице. Лестница вела в вестибюль «Лорда Родни», где царило большое оживление. У противоположной от лестницы стены стоял бюст знаменитого адмирала Родни и две модели его кораблей. Лицом к стене располагалась конторка портье, за которой Вётью Конклин красила ногти в алый цвет.

В этот момент открылась входная дверь. Сэр Генри, который вот-вот должен был оказаться в поле зрения Вётью, остановился как вкопанный и от изумления разинул рот.

– Ух ты! – произнес исполин едва слышно.

Несмотря на то что стоявшему на пороге человеку было всего тридцать с небольшим и он отличался тонкими чертами лица, черные густые бакенбарды придавали ему мрачный и даже зловещий вид. Пройдя к барной стойке, мужчина уселся и скромно заказал лимонад. В тот момент он был похож на Джона Джаспера – коварного регента хора из «Эдвина Друда».

Поспешив к Вётью, Г. М. бесцеремонно отмахнулся от ее сетований по поводу головных уборов.

– Кто этот человек, который только что вошел? – спросил он. – Если романы начинают воплощаться в жизнь, то я хочу об этом знать. Его фамилия случайно не Джаспер?

– Бог с вами! – изумленно воскликнула Вётью. – Не несите чепухи! Это мистер Бенсон, местный регент.

– Что он за тип?

– Ну-у-у… – Широкие плечи Вётью колыхнулись, но по этому движению было непонятно, питает ли она к мистеру Бенсону симпатию или неприязнь. – Он не пьет и не курит. Почти не смеется. О-о-очень серьезный. Хотя голос у него приятный. Когда он поет, кажется, что хор ангелов спустился с небес на сцену театра «Тиволи» и исполняет «О соле мио».

Г. М. хмыкнул и покосился на джентльмена с бакенбардами:

– И еще один вопрос, дорогуша. Когда отсюда ушла Марион Тайлер?

– Примерно час назад, – хихикнула Вётью. – Она была слегка под мухой, но это моя вина.

– Вы что же, учили ее жизни?

Вётью загадочно улыбнулась поверх бутылька с лаком для ногтей.

– Технике, скажем так, – поправила она, изучая свой маникюр. – Существует одна техника, которой самое время воспользоваться, когда тебе около тридцати. Техника безотказная, голубчик, и работает со всеми. Марион, конечно, постарше, но совершенно неопытная. А что? У вас какие-то возражения?

– У меня? Да боже упаси! Я только за… Я ухожу, – добавил Г. М., направляясь к двери.

– А как же ваш ужин, голубчик? Он стынет в столовой…

– Я сказал, что ухожу.

Вётью заговорила громче:

– Голубчик! Куда же вы уходите?

– Навестить одну девицу, – не задумываясь, слукавил Г. М.

Оставив позади разгневанную белокурую богиню, Г. М. вышел на темную и прохладную Хай-стрит. Если не считать огней расположенной через дорогу «Лошадиной головы», где тоже бурлила жизнь, на улице царил полумрак, поскольку местные жители предпочитали не жечь попусту свет в гостиных, а коротать вечера в глубине дома.

Не пройдя и двух шагов, Г. М. столкнулся с Рэйфом Дэнверсом из книжной лавки напротив. На кончике носа у букиниста, как всегда, красовалось пенсне, а на свою седую шевелюру он водрузил черную мягкую шляпу с широкими полями.

– А я-то надеялся… – начал он, но Г. М. тут же его перебил:

– Рэйф, я вами постыдно пренебрег. А вы между тем как раз тот, кто способен мне помочь. Идемте!

– Куда?

– К полковнику Бэйли.

– Вообще-то, – сухо заметил Дэнверс, – меня туда никто не приглашал.

– Ох, сынок! Джоан и полковник у Марион Тайлер. В доме никого, кроме прислуги. А Поппи мне нравится. Когда она вам требуется, она тут же скатывается с лестницы и выполняет любую вашу прихоть.

– Предупреждаю вас, Генри! Если вы опять задумали какой-то фокус…

Луна осветила странное выражение лица Г. М.

– Сынок, – тихо произнес он. – Никогда в жизни я не был серьезнее. Мне необходимо удостовериться в том, что я, кажется, знаю, как Вдова проникла в запертую спальню, а потом выскользнула из нее.

К тому времени, когда Г. М. закончил повествование о событиях предыдущей ночи, в холодном свете луны перед ними вырисовалась западная стена дома полковника Бэйли, окна которого зияли темнотой. Тонкая дымка тумана льнула к земле. Стоук-Друид выглядел сейчас совсем иначе, чем днем.

– Если все было так, как вы говорите, – сказал Дэнверс, пожимая плечами, – то это выходит за границы человеческого понимания, а значит, это невозможно.

Вместо ответа Г. М. нажал на кнопку электрического звонка возле входной двери.

Поппи, нежное лицо которой полыхало лихорадочным румянцем (что не являлось следствием недомогания), сидела в кухне и слушала радиоспектакль в жанре хоррор. Услышав звонок, она вскочила как ужаленная, хотя и понимала, что привидения в дверь не звонят.

Взбежав вверх по лестнице и пулей пролетев по коридору, она с облегчением выдохнула, когда увидела на пороге Г. М. и стоящего за ним Дэнверса.

– О сэр! – воскликнула она.

Г. М. объяснил ей, что намерен исследовать спальню Джоан.

– Исследуйте, пожалуйста! – согласилась Поппи, включая свет в прихожей. – Но вам лучше поторопиться. Думаю, сегодня мисс Джоан вернется. Она говорит, что не желает, чтобы с ней нянчились. Да и что с ней не так? Даже доктор Шмидт…

– Шмидт? – перебил ее Г. М. – Они вызывали доктора? Скажите-ка мне, дорогуша, что вы думаете о докторе Шмидте?

– А что я могу о нем думать? – тряхнула головой Поппи. – У меня сроду ничего не болело, в отличие от других. Стетоскопом доктор Шмидт больных не выслушивает, микстуры, как настоящие доктора, не выписывает. А если и выписывает, то нечасто. Вот Марта, что прислуживает у мисс Тайлер, рассказывает: дескать, надевает он свои огромные очки и начинает пялиться на мисс Джоан. Еще и слова мудреные говорит, которых мисс Джоан и слыхом не слыхивала. Полковник тоже ничего не понимает. – Тут Поппи сымитировала голос полковника: – Что вы, сэр, за чепуху, мол, несете? А вот мистер Уэст понимает, поэтому глядит на доктора зверем и говорит, что больше-де его визиты не требуются. А тот в ответ: дураки вы, мол, все. Да и шут с ним! Однако что-то я заболталась. Идемте.

По пути к спальне Джоан, которая располагалась в глубине коридора, слева, Дэнверс собрался было что-то сказать, но Г. М. жестом велел ему помалкивать.

– Так! – прогудел Г. М. – Зажгите-ка свет, дорогуша! Вы, Рэйф, увидите эту комнату такой, какой ее увидели мы накануне вечером. Что же мы упустили?

Лампа, стоявшая на ночном столике, наполнила комнату мягким неярким светом. Вся троица шагнула вперед. Исполинская фигура Г. М. перекрывала Поппи почти весь обзор, так что ей пришлось привстать на цыпочки, чтобы заглянуть в комнату поверх его плеча.

Букинист, что вполне естественно, первым делом взглянул на картины на стенах. Они были в викторианском стиле, в широких позолоченных рамах или в рамах из красного дерева и, несомненно, вызвали у него отвращение.

Однако сейчас это не имело особого значения. В простенке между большими окнами стояла изящная кровать, довольно высокая, с четырьмя блестящими столбиками из темного дерева. Возле нее располагался ночной столик, в нижней части которого имелась небольшая тумбочка. Кровать была застелена, комната прибрана. В остальном никаких изменений по сравнению с предыдущим вечером не наблюдалось. У противоположной стены располагалось трюмо, а в углу, наискосок от кровати, громоздился платяной шкаф из дуба.

Ворсистый ковер, слишком большой для этой комнаты, был немного подогнут по плинтусу. В другом углу, прямо напротив шкафа, стоял довольно высокий комод. Кроме того, в комнате было много стульев, обитых пурпурным бархатом, и несколько столиков – это все, что успел разглядеть Дэнверс.

– Ну что, Рэйф? – с вызовом спросил Г. М., медленно втянув носом воздух. – Вот вы умный человек: способны по одной букве определить, что издание, которое выдают за первое, далеко не первое. Так как же эта чертова Вдова проникла сюда, а потом вышла?

Дэнверс поправил пенсне и сказал:

– Минутку! Судя по вашему описанию, в комнате чего-то не хватает.

– Где?

– На ночном столике, – указал Дэнверс. – Вы говорили, что там лежал револьвер.

– Ах это! Я не успел рассказать вам до конца: его взял Гордон Уэст. Потом он засунул его себе в карман. – На лице Г. М. появилось задумчивое выражение. – По-моему, он и сам не вспомнил об этом, пока не вернулся домой… Ваша версия, Рэйф?

– Один вопрос, – произнес книготорговец. – Вдова, кем бы она ни являлась, действительно находилась в этой комнате?

Пару мгновений Г. М. размышлял о неизбежности подобных сомнений.

– Да, Рэйф, – сказал он. – Она действительно здесь находилась.

– Это плохо, – пробормотал Дэнверс. – Очень плохо. – С этими словами он принялся расхаживать по комнате, заглядывая во все углы.

Г. М. между тем созерцал кровать с той стороны, где у изголовья, возле окна, притулился ночной столик. С хмурым видом он оглядел песочного цвета покрывало, натянутое сейчас на подушки. К изумлению Дэнверса и Поппи, он не без усилия залез на кровать и перевернулся на спину, будто вдруг решил отдохнуть.

– Вы что же, – поинтересовался Дэнверс с ноткой сарказма, – пытаетесь восстановить события?

– Да нет! Бог с вами. Сейчас увидите!

Опершись на левый локоть, Г. М. сверху донизу оглядел окно, что располагалось слева. После чего он перевернулся на живот. В конце концов, снова перекатившись на бок и со страдальческим видом бросив взгляд в небо, он опустился на колени, подобно резиновому пивному бочонку, чтобы рассмотреть ковер.

– Эй! – подал голос Г. М. – Девчонка тут? Поппи!

– Да, сэр?

– Кровать со вчерашнего дня перестилали?

– Нет, сэр. Мне ужасно жаль, но…

– Ладно, все в порядке. Вернее, не все в порядке. – На лице Г. М. появились признаки беспокойства. – Рэйф, я знаю, что пенсне вы носите только для красоты. А не при себе ли у вас лупа, которой вы действительно пользуетесь?

Проглотив колкость Г. М., Дэнверс извлек из кармана своего потертого пиджака большое увеличительное стекло. Оно произвело глубочайшее впечатление на Поппи, поскольку было в ее глазах явным доказательством того, что вот теперь-то детективы приступят наконец к делу. Ее догадка подтвердилась, когда Г. М. внимательнейшим образом рассмотрел через лупу бок кровати и ковер. Наконец, стоя на коленях, он переключился на тумбочку в нижней части ночного столика. Она представляла собой деревянный ящик, размером примерно восемнадцать на восемнадцать дюймов, с расписной дверцей. Открыв ее, Г. М. обнаружил в тумбочке несколько пустых пузырьков из-под лекарств. Это открытие привело его в еще большее волнение. Тщательно обследовав дно тумбочки, Г. М. рявкнул:

– Фонарик! Есть в этом доме электрический фонарик?

Поппи ответила, что есть, и вихрем вылетела из комнаты. Не прошло и минуты, как она вернулась с фонариком в руке.

Г. М. в очередной раз исследовал тумбочку, светя в нее фонариком, разглядывая в лупу и водя рукой по ее дну. Затем он захлопнул дверцу и, пыхтя, поднялся с колен.

– Рэйф, – сказал он полным отчаяния тоном, – я облажался.

– Вы намекаете, – ехидно осведомился тот, – что кто-то прятался в этой маленькой тумбочке? В ней даже лилипут бы не поместился!

– Не тарахтите, Рэйф. Терпеть не могу, когда тарахтят.

– Так в чем дело?

Речь Г. М. стала несколько невнятной:

– Анонимщик… Легко вычислить, трудно доказать, если Вдова теперь затаится. Запертая комната… Трудно вычислить, легко доказать… Я так и думал, что заберут, но следы!.. Я думал, что разгадал эту загадку, а оказалось, что не эту… Думал, что открыл нужную дверь, но выяснилось, что не тем ключом. А может, и тем… Но улики! И все, конечно, из-за того… – Г. М. безотрадно постучал себя фонариком и увеличительным стеклом по лысине. – Ладно! – порывисто сказал Г. М. – Если вы полагаете, что я брежу, я объяснюсь. Во-первых, – кивнул он в сторону окна позади ночного столика, – вы должны помнить (не в пример мне), что ни одна из дверей, выходящих в коридор, не прилегает к плинтусу вплотную…

Они услышали, как хлопнула входная дверь и из прихожей раздались голоса, а потом приближающиеся по коридору шаги. Дверь спальни распахнулась, и на пороге возник Гордон Уэст.

– О-о, – выдохнул он с облегчением. – Мы увидели свет в окнах и подумали, что в комнате кто-то есть.

– В то время как в ней нет ни одной живой души, верно? – иронично заметил Г. М. – Мисс Бэйли с вами?

Позади Уэста стояла Джоан с кожаным чемоданчиком в руке. На шее у нее был повязан шарф. Несмотря на легкую бледность, она явно справилась с последствиями ночного происшествия без особого ущерба для здоровья. Поставив чемоданчик, она прошла в спальню впереди Уэста и огляделась.

– Минутку, моя куколка, – сказал Г. М., подхватив ее за руку с удивительной для такого старого пройдохи нежностью. – Я тут как раз собирался сказать Рэйфу Дэнверсу… Вы оба знакомы с Рэйфом?

Они в унисон кивнули.

– Я собирался сказать ему, – продолжил Г. М., – что вам теперь абсолютно ничего не угрожает, если вообще когда-то угрожало. Вдова больше никогда к вам не явится. Вы можете спокойно спать в этой комнате.

– Сэр Генри, они подняли шум на пустом месте, – усмехнулась Джоан и помолчала. – Однако думаю, что сегодня я посплю наверху.

– Наверху, – мрачно согласился Уэст, – вне всякого сомнения.

– Дорогой, ты ведь слышал, что сказал сэр Генри! Правда, тогда, – Джоан не без иронии обратилась к остальным, – Гордону придется разгуливать под окнами верхней спальни и петь мне серенады под гитару.

– Ангел мой, – произнес Уэст, – лишь представлю это чудовище возле тебя, и я готов петь тебе серенады хоть под тромбон, хоть под турецкий барабан.

– Гордон!.. – воскликнула Джоан.

– Только оставьте вы эти телячьи нежности, бога ради! – проревел Г. М. – Как ни увижу вас вместе, вы все милуетесь! – с отчаянием добавил он.

– Это неправда, – возразила Джоан. – Единственный раз, когда вы нас видели… ну, вот так… Это было в воскресенье за пороховым складом.

– А вот и нет! – поправил ее Г. М. – Это было в субботу вечером. В тот самый день, когда я впервые оказался в Стоук-Друиде.

– В субботу вечером? – эхом отозвался Уэст.

– Именно. Я ужинал у полковника, а вы двое находились в вашем, Уэст, коттедже. После ужина я вышел на пару минут, чтобы… не важно для чего. В общем, я оказался возле вашего коттеджа. Как я и говорил вам впоследствии, мне надо было срочно с вами побеседовать. – Тут Г. М. втянул воздух носом, переводя взгляд с Уэста на Джоан. – Пока вы нежничали, сидя спиной к входной двери, к вам заглянули двое гостей. Буквально заглянули – вы их даже не заметили. Первым гостем был я. Я не стал вторгаться из опасения вам помешать. Стоя у порога, я успел кое-что услышать из ваших уст и направился назад к полковнику, чтобы поразмышлять. Второй вашей гостьей была мисс Тайлер – тут беспокоиться не о чем. Меня она не заметила, поскольку я был очень осмотрителен.

Джоан и Гордон обменялись быстрыми взглядами. Их немой вопрос явно был таким: «О чем мы говорили?» Джоан залилась румянцем и, неуклюже пытаясь перевести разговор на другую тему, обратилась к Дэнверсу.

– Мистер Дэнверс! – воскликнула она, беря его за руку, как лучшего друга. – Как приятно видеть вас здесь! Мы вам не нравимся? Мы все никак не могли понять, почему вы у нас ни разу не были.

Букинист, тронутый и явно изумленный, ущипнул себя за переносицу и отвел взгляд:

– Благодарю вас, моя дорогая. Я был… э-э-э… не совсем уверен, насколько вы были бы мне рады. Менталитет одиночки, знаете ли.

– Дядя Джордж отправился на Хай-стрит купить табаку, – пояснила Джоан. – У нас еще один гость. Он заглянул к Марион, а потом проводил нас. – Она обернулась. – Где же…

Уэст широко улыбнулся и выкрикнул в коридор:

– Джим! Джи-им!

В дверях возникла высокая фигура преподобного Джеймса Кэдмена Хантера, который смущенно переминался с ноги на ногу в своем обычном костюме из серого твида и пасторском воротничке. Лицо у него было чисто выбрито, а волосы приглажены. Однако его левый глаз почти заплыл, а над бровью красовался здоровенный лиловый синяк. Кроме того, на левой щеке у викария багровела ссадина, его челюсть слегка распухла. В руке он держал сырой говяжий стейк.

– Я выскользнул на улицу, как Никодим в ночи, – улыбнулся он. – Хотя, конечно, не с той же целью, что и Никодим[7]. Э-э-э… этот стейк для глаза. Мне дала его мисс Тайлер.

– Не удивило ли вас, – задумчиво произнес Уэст, – что Марион была подшофе, когда вышла нам навстречу?

– Чепуха, дорогой друг! – ответил Джеймс. – Стаканчик-другой портвейна – какой в этом вред? Однако, – он с озадаченным видом приложил говядину к больному глазу, – это действительно было странно, но и очень приятно. Я даже не представлял себе, что мисс Тайлер такая…

Гордон Уэст одарил его косым взглядом.

– Да, – согласился он. – Понимаю, о чем вы.

– Добрый вечер, мистер Хантер, – церемонно проговорил Дэнверс и улыбнулся. – Полагаю, вас можно поздравить с сегодняшней победой?

Преподобный Джеймс уныло помотал головой:

– Боюсь, сэр, что я действовал слишком опрометчиво. Мне нужно обучиться (хотя сколько это займет времени?) добродетели самодисциплины. Но все же я уверен, что поступил, как и должен был поступить, и мое поведение оправданно. В связи с этим я намереваюсь, – выражение лица Гордона Уэста внезапно изменилось, – отстаивать свою позицию, когда в субботу приедет мой дядя. Поверьте, я сохраню спокойствие. Но пусть правду узнают все!

Дэнверс и Джоан с воодушевлением выразили свое одобрение. Их голоса перекрыл рык Г. М.:

– Уймитесь!

Повисла мертвая тишина.

Застыв как истукан, Джоан провела языком по губам и только тогда заметила Поппи.

– Поппи, дорогая! – обратилась она к ней. – Не могли бы вы принести нам чая, или виски, или еще чего-нибудь?

Поппи вылетела из спальни, как пробка из бутылки, и, зная ее, можно было бы ожидать, что она так же стремительно вернется с дымящимся чаем. Однако этого не произошло. В комнате воцарилась тишина, пока ее не нарушил сэр Генри Мерривейл.

– Вдова-пересмешница, – изрек он, – держит эту деревню мертвой хваткой. Как вы думаете, что произойдет, когда об этой истории станет известно? А о ней неминуемо станет известно. Да, я о том, что случилось вчера ночью. В общем, сегодня у меня состоялся разговор с полицией…

– Вы им рассказали? – спросила Джоан.

– Нет. Но они обязательно узнают о выстрелах, которые разбудили всю деревню. Полицейские захотят разобраться, в чем тут дело. Вполне вероятно – и это как минимум, – встанет вопрос о праве на ношение оружия. Вот почему…

– Прошу вас! – просительным тоном перебила его Джоан. – Я ведь ни на что не жалуюсь. И вообще, вчера ночью никакого преступления совершено не было, разве не так?

– Ох, деточка! Что произойдет, когда и без того напуганные люди узнают, что Вдова может проникнуть в дом к кому угодно, несмотря на запертые двери и окна?

– Но ведь она этого не может!.. Разве нет?

– Нет, не может. Сомневаться в этом не приходится. Это все хитрый трюк. Как я и говорил, ничего подобного с вами больше не случится. Но суть в другом: люди поверят в то, что посчитают правдой. Викарий мог бы вам об этом рассказать.

– Мог бы, – согласился преподобный Джеймс.

– Тогда ближе к делу! Вот вы! – гаркнул Г. М. и ткнул пальцем в Уэста.

Уэст, который все время украдкой поглядывал на преподобного Джеймса с таким выражением лица, будто хотел сказать: «Это невозможно. Это просто безумие», от окрика Г. М. встрепенулся.

– Как вы поступили с револьвером «веблей» тридцать восьмого калибра? – спросил Г. М.

– Мне следовало это объяснить. – Уэст провел рукой по волосам. – Я забрал его. Но бог свидетель, я и думать о нем забыл, пока не стал снимать с себя одежду.

– Вы вернули его Фреду Корди?

– Учитывая обстоятельства, – сухо ответил Уэст, – я посчитал лучшим этого не делать.

– Вы сегодня видели Корди?

– Да. С ним все в порядке. Он опять читал Тома Пейна[8]. Много ли ему для счастья надо? Процитировать пару строк из «Прав человека»![9]

– Куда же вы тогда подевали револьвер?

– Ну, я… – Уэст осекся, и у него в глазах появилась тревога. – Я просто положил его на стол возле пишущей машинки.

От удивления Г. М. открыл рот.

– Вы не заперли его в какую-нибудь тумбочку, сынок? Вы даже входную дверь вашего коттеджа не заперли?

– Послушайте! – сказал Уэст. – У меня в коттедже дверь вообще не запирается. Насколько я помню, замка там нет.

– Так, – Г. М. задумчиво потер щеку, – немедленно возвращайтесь домой и возьмите револьвер. Потом зайдите за Фредом Корди и приведите его сюда. Не дай бог ему от вас ускользнуть, пока я его не допрошу. Понятно?

– Понятно. Что-нибудь еще?

Тем временем Дэнверс, нарушая правила этикета, повернулся спиной к остальным и стал разглядывать высокий комод в дальнем углу комнаты. Мысли его витали далеко. Он рассеянно коснулся ручного зеркальца, расчески, маникюрных ножниц, пилки для ногтей и пудреницы, а потом обернулся и отчетливо произнес:

– Вам не приходило в голову, Генри, что вы могли бы избавить нас от лишней нервотрепки, кратко изложив свои соображения?

– А конкретнее, Рэйф?

– Вы говорите, будто вся деревня напугана неким персонажем, который способен проникать сквозь запертые двери и окна. Допустим. Вы говорите, что знаете, хотя и не можете пока доказать, как был проделан сей трюк. Ну так расскажите нам, раскройте тайну и положите конец страхам.

– Рэйф, – сказал Г. М., сжимая столбик кровати, – я больше не произнесу ни слова. Дело не в том, что я хочу напустить загадочности, и не в том, что я опасаюсь, будто кто-то из вас по своему чистосердечию проговорится. Но я не рискну рассказывать вам это всем сразу.

– Вы намекаете, – забеспокоился преподобный Джеймс, – что кто-то из нас…

– Я ни на что не намекаю! Я только пытаюсь донести, что кому-то грозит – или может грозить – большая опасность. Кстати говоря, не отстают ли ваши церковные часы на четыре-пять минут?

– Я… да, боюсь, что отстают. А почему вы спрашиваете?

В коридоре зазвонил телефон. Под его трель Гордон Уэст поспешил домой, чтобы выполнить данное ему Г. М. поручение, а Джоан вышла в коридор ответить на звонок, но почти сразу вернулась.

– Сэр Генри, звонят вам, – объявила она. – Стелла Лэйси.

Г. М., бормоча под нос, вышел из комнаты своей медвежьей походкой. Телефон находился на столике ближе к концу коридора. С одной стороны от него была дверь спальни Джоан, а с другой – дверь, ведущая в кабинет полковника.

– Сэр Генри? – тихо произнесла женщина, явно приблизив трубку к самым губам, будто опасаясь, что ее могут подслушать, однако по ее голосу было понятно, что разговор не терпит отлагательств. – Простите, что беспокою вас, но я… я искала вас повсюду!

– Вы меня не беспокоите. В чем дело?

– Это Стелла Лэйси. Вы ведь врач, не так ли? Кто-то говорил, будто вы адвокат, – вас видели в суде. Но вы ведь врач?

– Ну, видите ли, – извиняющимся тоном пояснил Г. М., – вообще-то, я и тот и другой. Но практикую я нечасто.

– Не могли бы вы прийти ко мне прямо сейчас? – умоляюще сказала Стелла. – Не через несколько минут, а прямо сейчас? Мне не следовало бы просить, но… дело серьезное. Вопрос жизни и смерти. Бога ради, приходите немедленно!

– Сэр Генри Мерривейл? – прошептал женский голос в слабо освещенной прихожей.

– Верно.

Женщина, похожая в полумраке на старую ведьму, сгорбилась и указала на дверь слева:

– Сюда, пожалуйста.

Дом Стеллы Лэйси, расположенный на южной стороне парка, напротив дома полковника Бэйли в северной части, был совсем не викторианским. Несколько сотен лет назад здесь жила вдова местного сквайра, наследник которого, женившись, выставил мать за порог, и она поселилась в этом доме. Снаружи он выглядел живописно – черные балки на фоне камня. Однако, войдя внутрь и проследовав в гостиную за похожей на ведьму экономкой, Г. М. составил о доме несколько иное представление.

Гостиная, в которой его ожидали Стелла Лэйси и доктор Иоганн Шиллер Шмидт, была вытянута в длину и имела низкий потолок. На стенах, выкрашенных в зеленоватый цвет, висели три картины. Две из них представляли собой набор цветных клякс, и сюжет их был понятен, по-видимому, только автору. На третьем холсте было изображено некое подобие склоненной в воздухе обнаженной женщины с единственным красным глазом, который таинственно поблескивал. У одной стены, напротив двери, располагалась лестница, а у другой громоздился шкаф, на полках которого вкривь и вкось стояли книги. Был в гостиной и рояль, не совсем ровно накрытый серебристой накидкой, которой не давала соскользнуть небольшая тяжелая статуэтка: цилиндрическая фигура с ручкой с одной стороны и крылом – с другой.

И если в викторианской спальне Джоан Бэйли чувствовалось дыхание сверхъестественных сил, то в этой гостиной висела тяжелая атмосфера человеческого страха, печали и страдания. Внимательный взгляд Г. М. пробежал по комнате.

– Я торопился, как мог, миссис Лэйси, – сказал он глухим басом. – Что произошло?

Доктор Шмидт, скрестив руки, с суровым видом стоял спиной к пустому камину, над которым висела та самая обнаженная натура с красным глазом. Миссис Лэйси расположилась на причудливой формы софе, сцепив пальцы рук и глядя в пол. Пепельно-белокурые пряди падали ей на лицо.

– Сэр Генри, – начала она, нервно сглотнув, – я…

– Минутку, пожалуйста, – вмешался доктор Шмидт.

Хотя доктору Шмидту все это явно не нравилось, он, казалось, вспомнил, что должен постоянно улыбаться и доброжелательно посмеиваться. Его дородная фигура колыхнулась от смешка и тяжелая золотая оправа очков блеснула. Его веселость кощунственно диссонировала с атмосферой страха, которая царила в комнате.

– Я не созывал консилиума, заметьте, – продолжал доктор. – Однако коллегам я рад.

– Прошу вас, доктор Шмидт, – напряженно сказала Стелла. – Позвольте мне рассказать самой!

Доктор безмятежно взмахнул рукой в знак согласия.

Стелла подняла голову. Ее серые глаза покраснели от слез, а миловидное лицо осунулось. Г. М. оперся о стол, на котором он заметил еще одну странноватую статуэтку и колоду карт.

– Сэр Генри, – обратилась к нему Стелла, сцепляя и расцепляя пальцы, – не знаю, видели ли вы уже мою дочь Памелу.

– Я видел ее однажды на улице, миссис Лэйси. А потом встречал еще пару раз. Очень приятная девочка. Произвела на меня хорошее впечатление.

– Благодарю вас, – отозвалась Стелла. – Вчера вечером я спросила у вас… нет, у полковника… впрочем, не важно! Я спросила, видели ли вы ее стихи. Она так старалась, несколько раз переделывала, чтобы получилась симпатичная книжка. Она ее даже сама переплела. Взгляните!

Стелла поднялась и, тяжело ступая, приблизилась к книжному шкафу. Она часто моргала, чтобы сдержать слезы, но они неукротимо лились у нее из глаз. Наверху стопки книг лежала переплетенная в плотную серую бумагу книжица, на обложке которой было аккуратно выведено печатными буквами: «Памела Лэйси». Взяв ее, Стелла сказала:

– Вот, сэр Генри. Пожалуйста, прочтите третье стихотворение… вернее, стишок… из этой брошюрки. Доктор Шмидт пометил его.

– Ach, so![10] – просиял доктор и скрестил руки.

– Я должна пояснить, – продолжала Стелла, – что Пам понравилась одна французская песенка. В первом куплете есть такие слова: «Дождик капает, пастушка, собирай своих овец». В песне поется про Марию-Антуанетту и ее фрейлин, которые играли в пастушек и молочниц в Версале.

– Полагаю, мне понятно, о чем вы толкуете, мадам.

Г. М. взял самодельную книжицу и открыл ее на третьей странице. Строчки были выведены аккуратно и разборчиво, но почерк выдавал детскую руку. Под заголовком «Шанса́ньетка» было написано следующее:

Захлопнув брошюрку, Г. М. положил ее на стол. В повисшей тишине он флегматично изрек:

– Так-так.

Стелла Лэйси больше не могла себя сдерживать.

– Сэр Генри! – вскричала она. – Доктор Шмидт говорит, что это Пам написала все эти анонимки!

Обстановка гостиной, казалось, стала выглядеть еще более гротескной и зловещей. Г. М. не шелохнулся и не проронил ни слова.

– Вы понимаете? – со слезами в голосе спросила Стелла.

– Ах! – воскликнул доктор Шмидт, сопроводив междометие выразительным жестом. – Согласитесь, что это очень нездорово. И вы обратили внимание на червоточину, что есть в последней строке?

– Эта… книга… – пробормотала Стелла и, снова устремившись к шкафу неверным шагом, достала из него книгу в синем переплете, которая сразу открылась на нужной странице.

– Так оно и есть! – тихо сказал доктор Шмидт, поджимая губы. Взмахнув рукой, он скромно улыбнулся. – Есть один похожий случай. Я все-таки предупредил миссис Лэйси, что это может произойти, еще до того, как она получила анонимку. Так что, дорогая леди, вам следовало бы сохранять спокойствие. – Очки в золотой оправе сверкнули, и доктор Шмидт обратился к Г. М.: – Так ведь?

И снова Г. М. не шелохнулся и не проронил ни слова. Кто-то из его друзей однажды заметил, что в такие минуты он похож на бортовое орудие линкора, которое медленно разворачивается в сторону цели. И чтобы произвести такое впечатление, Г. М. было достаточно неподвижно стоять и помалкивать.

– Этот похожий случай, – продолжил доктор Шмидт, расхаживая взад-вперед перед камином, – касается девочки по имени Мари де Морелл, из Сомюра во Франции. (Какой декаданс!) А книга герра Ирвинга, – его очки блеснули, – это точный отчет о произошедшем. В Германии, правда, книга не издавалась. Перед нами девочка из отличной семьи: миловидная, скромная, послушная, благочестивая. В общем, образцовая. И вот эта самая девочка писала анонимки, непристойные и оскорбительные, которые отчасти разрушили ее семью, довели до смерти одного молодого офицера и стали причиной краха другого. И только много лет спустя выяснилось, кто автор этих пасквилей. Нельзя допустить, чтобы это продолжалось так же долго и здесь! Я очень опасаюсь, что по складу ума Пам похожа на Мари де Морелл.

Книга выпала из рук у Стеллы, и по ее щекам покатились слезы.

– Сэр Генри, – взмолилась она, – неужели это правда? Бога ради, помогите нам!

Доктор Шмидт продолжал вышагивать, размахивая своими пухлыми руками.

– У юной Пам, – изрек он, – очередной приступ. Но мы можем ее излечить! Лекарствами? Нет! Я должен проникнуть в ее разум. Она не понимает, что творит? Ей четырнадцать лет – и она понимает достаточно, чтобы писать непристойным языком. А то, чего она не понимает, я намерен ей объяснить. Да, да, да!

Доктор Шмидт остановился. Развернувшись, он запрокинул голову и поднял вверх указующий перст, словно проповедник.

– Я использую психоанализ! – возвестил он.

Переваливаясь с боку на бок, сэр Генри Мерривейл вплотную приблизился к доктору.

– Если вы используете психоанализ, – проговорил он, не повышая голоса, – то получите по башке. Понятно вам?

Стелла Лэйси, заламывавшая руки на софе, резко подняла глаза. Наступила пауза, во время которой доктор Шмидт в изумлении смотрел на Г. М.:

– Я квалифицированный психоаналитик!

– Ага. Ну и что?

– Три года я учился в Вене и получил диплом. У меня есть лицензия практикующего врача от Британской медицинской ассоциации. Я не… – Доктор Шмидт осекся, и в его глазах застыло выражение ужаса. В полном ошеломлении он произнес: – Вы не верите в психоанализ?

– Это зависит от того, кто его практикует, сынок. – Г. М. обратился к Стелле: – Где ваша дочь, мадам?

– Запрещаю! – взвился доктор Шмидт. – Я не созывал консилиума!

Грузная фигура Г. М. развернулась в его сторону.

– Хотите, чтобы консилиум созвала полиция? – спросил Г. М.

Доктора Шмидта пробил пот.

– Я не понимаю!

– Поберегите голову, сынок, – тихо, но грозно сказал Г. М. – Просто поберегите голову… Так где, говорите, Пам, миссис Лэйси?

– На втором этаже, дверь сразу возле лестницы. Она там! Мы уложили Пам в постель, но оставили гореть свет. Сэр Генри! Вы действительно думаете…

– Не волнуйтесь, мадам, – перебил ее Г. М., – доверьтесь старику.

Поднявшись по покрытой ковровой дорожкой лестнице, он постучал. Из-за двери раздался испуганный голос Пам, которая спросила, кто там. Что ей ответил Г. М. – Стелла и доктор Шмидт не расслышали, до них донесся лишь звук открываемой двери. Потом дверь захлопнулась.

Они стали ждать.

Казалось, прошел целый час, потом другой, а потом третий.

Доктор Иоганн Шиллер Шмидт искренне возмутился бы, если бы кто-то сказал, что ему свойственно все чрезмерно драматизировать. Он мерил комнату шагами, воздевая руки к небу и бормоча себе под нос то ли клятвы, то ли проклятия, будто герой из какой-нибудь оперы Вагнера.

Что касается профессиональной чести, то тут тевтонец не лукавил: он был действительно глубоко озабочен состоянием Пам, доверял своим методам и опасался, что сэр Генри, этот «тупица», сведет к нулю все его старания. Не стесняясь бранных слов, он предрекал, что Г. М. напугает ее еще больше, и провозглашал, что он – доктор Шмидт – ответственности за последствия не несет и умывает руки.

Стелла Лэйси, сидя на софе и содрогаясь от плача, не отвечала. То и дело поглядывая на лестницу, она едва слышно, запинаясь, произносила молитвы.

Доктор Шмидт был, конечно, прав: уж кому, как не психоаналитикам, разбираться в таких вопросах. Все, что он говорил о Пам, возможно, было неприятно и отвратительно, но ничего не поделаешь. Стелле только и оставалось, что вернуться к своей прежней вере, к церкви из серого камня на холме, и, возможно, хоть какая-то помощь… Внезапно сверху раздался негромкий скрип двери.

– …Оставь приоткрытой, – прогудело следом. – Пусть комната проветрится.

Однако Стелла эти слова едва ли услышала. Зато она услышала то, чего никак не ожидала услышать. Это был греющий душу и вселяющий оптимизм звук – смех Пам Лэйси.

Теперь до гостиной отчетливо доносились голоса Пам и Г. М.

– А вы не шутите? – с недоверием говорила Пам. – Неужели вы действительно подсыпали сульфат магния в суп министру внутренних дел? Да еще и на банкете у мэра Лондона?

– Зуб даю! – прозвучало в ответ так искренне, что даже сидевшие в гостиной в это поверили. Между тем Г. М. говорил чистую правду. – Но это цветочки! – фыркнул он. – Есть еще история о том, как Уотерфорд, по прозвищу Мизинчик, проспорил мне пять фунтов: он не поверил, что я скачусь с Ладгейтского холма на роликах. Видела бы ты его лицо!

– Доктор Мерривейл, – в голосе Пам прозвучали грустные нотки, – а вы еще придете посидеть со мной?

– Конечно приду, куколка. Не сомневайся! – Г. М. сделал паузу, а потом торжественно произнес: – Надеюсь, ты не против, что я называю тебя куколкой? Такая уж у меня манера. Если не хочешь, я не буду тебя так называть.

– Ну что вы! Мне это даже нравится! Мне не нравится, когда со мной говорят насмешливо, как с какой-то дурочкой. То есть…

– Еще бы! Я ведь рассказывал тебе о моем полоумном дядьке! Но ты не должна позволять им забивать тебе голову всякой ерундой! Только этого они и добиваются. Потом я объясню тебе, что к чему, а пока взгляни-ка!

– На что?

– Вот! – весомо произнес Г. М. – У меня в руках ничего нет, видишь? И в рукавах тоже. Я поднимаю левую руку в воздух, вот так… А теперь фокус-покус! – Г. М. на мгновение застыл, словно молнией пораженный. – Откуда взялся этот пиковый валет? А дама червей? Или семерка треф? Или бубновая девятка? Или… А давай-ка перетасуем карты.

Во время наступившей паузы доктор Иоганн Шиллер Шмидт стоял как вкопанный. Со своей софы Стелла устремила на дверь комнаты взгляд, в котором разгоралась надежда. Доктор Шмидт прошипел:

– Этот министр внутренних дел, кто он? Я догадываюсь, но чем он занимается?

– Ну, я… не совсем в этом разбираюсь. Это важная фигура в Кабинете министров. Полагаю, что он руководит всей полицией.

– Herr Gott![11] – пробормотал доктор Шмидт.

– Да что случилось?

– Этот ваш Мерривейл совершил серьезное преступление против британского министра. И он все еще не в тюрьме?.. Или…

– Или что?

– Не важно. Herr Gott!

Стелла слушала доктора краем уха. Она по-прежнему не сводила глаз с двери наверху лестницы. Тут, однако, дверь по какой-то причине снова закрыли. Казалось, что они прождали в тишине еще один мучительный час. Доктор Шмидт уже едва ли не дымился от негодования.

– Я – человек науки. У меня нет времени на карточные фокусы и глупые шутки, – наконец надменно заявил он. – Жизнь – дело нешуточное. И со своими пациентами я не шучу.

– А стоило бы, – неожиданно парировала Стелла и смерила его неприязненным взглядом.

– Bitte?[12]

– Тише! Слышите? Дверь!

Дверь действительно приоткрылась. Очевидно, Г. М. вновь присел на край кровати Пам.

– …Так что, куколка, не следует бояться этого плута-колбасника. Он просто сотрясает воздух в своих глупых очках с золотой оправой. Пучит на тебя зенки и несет всякую чушь. Вот ты и пугаешься, расстраиваешься, у тебя начинает болеть живот, а мама думает, что у тебя бог знает какая страшная болезнь. Но с тобой ведь ничего страшного не происходит, правда?

– Конечно… Правда!

– Ну вот. Не стесняйся – можешь обнять меня. Если хочешь, поплачь. Я никому не расскажу. Но держу пари, что уже через мгновение я тебя рассмешу.

И действительно, сквозь всхлипы послышался сдавленный смешок.

– Как я тебе уже объяснял, половина из того, что говорят взрослые, – вранье. Но почему они продолжают врать человеку, которому исполнилось четырнадцать лет, я в толк не возьму, хоть ты тресни. Однако именно так многие взрослые и поступают. Поэтому знаешь, что тебе нужно делать? Если они снова начнут нести ахинею и ты это поймешь, тогда обмозгуй все как следует. И если это злонамеренный, подлый обман, либо плюнь, либо сопротивляйся изо всех сил. Но если это всего лишь жалкая нелепая комедия, как та, что любит ломать наш доктор Шницель, просто от души посмейся.

– Но иногда мне совсем не до смеха, – сказала Пам. – Нисколечко!

– Я знаю, куколка, – ласково произнес Г. М. – Нельзя ведь за одну ночь стать другим человеком. Поэтому я здесь.

– Да?

– Пам, этот горе-доктор больше тебя не побеспокоит.

– Честно?

– Честно. Я обо всем позабочусь – обещаю.

– Но мама говорит, что…

– Не беспокойся, куколка, с мамой я поговорю, когда спущусь вниз. Разве ты сомневаешься, что доктор Мерривейл умеет держать слово?

– Не сомневаюсь! Не сомневаюсь!

– Значит, договорились. Если доктор Шмидт снова сюда явится (а он не явится), но если вдруг – дай мне знать в отель «Лорд Родни». Я приду и выброшу его из окна. Кстати, стоило бы выбросить его вообще из всех окон.

– Вы… вы все-таки дуралей. Как можно выбросить его из всех окон?

– Почему же нет? – возразил Г. М. с самым серьезным видом. – Можно поднять его с земли, затащить обратно и снова выбросить. Кстати, об окнах. Вижу у тебя на столике эту русскую троицу. Давай-ка избавимся от них прямо сейчас.

Послышался шелест страниц, а потом три последовательных глухих удара: Достоевский, Толстой и Чехов выпорхнули из окна и приземлились у ствола дуба, который стоял возле дома.

– Дело в том, – объяснил Г. М., – что я хочу, чтобы ты почитала таких ребят, как Дюма, Марк Твен и Стивенсон. Ну или Честертон и Конан Дойл. Они, конечно, уже умерли, но таких рассказчиков еще поискать надо. Я тебе подберу что-нибудь в лавке у Рэйфа. А в школе тебе и другие книжки дадут.

– Но… – Пам смутилась. – Вы еще не посидите со мной?

– Конечно посижу, куколка. И держу пари, что я догадался, о чем ты подумала. Мама вечно спешит забрать тебя из школы, так как боится, что тебя там плохо кормят, или что ты простудишься на сквозняке, или еще черт знает что.

– Я такого не говорила.

– Знаю, что не говорила. Но я и со школой все устрою.

Пам уткнулась головой в грудь Г. М., и ее голос зазвучал глуше:

– Вы еще не знаете, что они обо мне говорят! Они говорят, что… – Голос Пам дрогнул, и она перешла на шепот.

– Ты полагаешь, что я этого не знал? – произнес Г. М. – Послушай, куколка! Единственная причина, по которой я тебя сейчас оставлю, в том, что мне нужно спуститься вниз и… – Тут и сам Г. М. понизил голос до неразборчивого шепота.

Некоторое время в гостиной ничего не было слышно, а потом раздался возглас Пам:

– Правда?!

– Конечно правда. Если хочешь услышать кое-что интересненькое, держи ухо востро.

– Честно говоря, мне… мне теперь просто не уснуть!

– Ну конечно не уснуть! – прогромыхал Г. М., будто сама мысль о том, что кто-то может спать, была чудовищна. – С чего бы тебе спать? Давай-ка поглядим, что у нас тут есть на книжной полке. Да уж, от такого чтива со скуки помрешь… Хотя постой-ка! Эта книжица, должно быть, оказалась тут по ошибке. Называется «Монастырь и домашний очаг»[13].

– Я… я видела ее. Но название, по-моему, ужасно скучное.

– И я так думал, пока не прочитал парочку глав. Разве тебе не нравятся сражения на мечах, охота с борзыми, ограбления провинциальных постоялых дворов и прочие старомодные прелести?

– Именно такое мне и нравится!

– Тогда бери книгу и читай. А мне пора. Кстати, там есть один интереснейший персонаж, который только и знает, что кричать всем подряд: «Мужайтесь! Le diable est mort!» Ты, естественно, знаешь, что это значит?

– Мужайтесь! – рассмеялась Пам. – Дьявол мертв!

– Это точно, куколка, – сказал Г. М. – Завтра я вернусь с роликами и книгами, которые смогу раздобыть для тебя.

Устланные ковровой дорожкой ступеньки скрипнули под тяжестью шагов.

– Доктор Мерривейл, – тихонько окликнула его Пам.

– Да, куколка?

Из голоса девочки улетучилась всякая нарочитость.

– По-моему, вы… вы…

– Ну?

– По-моему, вы похожи на рыцаря в латах, – промолвила Пам и расплакалась.

Это поразительное сравнение, которое бы и в голову не пришло жене Г. М. или его матери, когда он был ребенком, заставило его на секунду остановиться. Если бы что-то подобное прозвучало в одном из клубов, членом которых он являлся, Г. М. не осмелился бы туда войти еще года два. И все же старый греховодник был настолько тронут, что, притворяя дверь, изрек слова столь же удивительные:

– Хотел бы я так думать, моя куколка.

Г. М. медленно спустился по лестнице. Стелла Лэйси, в глазах которой теперь стояли слезы совсем иного рода, распростерла объятия ему навстречу.

– Полно вам, мадам! – смущенно произнес Г. М. – С вашей дочерью все в порядке. Никаких анонимок она не писала. Вам бы это сказал любой деревенский врач.

– Сэр Генри, я… я…

– Однако я так понимаю, вы не успокоитесь, пока я не предъявлю вам очевидные доказательства. Что ж, это справедливо. Но сначала позвольте мне обменяться парой слов с нашим естествоиспытателем.

Чувства, которые обуревали топтавшегося на коврике перед камином доктора Шмидта, не поддавались описанию. Его лицо приобрело пунцовый оттенок, будто у него резко подскочило давление, и вместе с тем он трясся всем телом, словно его мучил приступ малярии.

Г. М. вразвалку приблизился к нему, и тут у доктора прорезался голос:

– Ни разу в жизни я не сталкивался с подобного рода нарушениями медицинской этики! Вы назвали меня доктором… – Шмидт осекся. Г. М. наградил его таким количеством эпитетов, что доктор не смог с ходу вспомнить хотя бы один из них, а только продолжал трястись от гнева. – Весь медицинский мир об этом узнает!

Прищурившись, Г. М. процедил:

– Сомневаюсь.

– Вы оскорбили мою профессию!

– О нет! Не профессию, а только вас, потому что вы профнепригодны…Сядьте же.

– Я оскорблен… даже слишком!

– Вы запороли это дело так же… – Г. М. с долю секунды помолчал, – как и другое дело. Сядьте, говорю я вам!

Доктор Шмидт бросил на него подозрительный взгляд и опустился на стул с изогнутыми ножками.

– Скажите мне, доктор, – напирал Г. М., – вы сами-то читали анонимки, которые получили?

– Сколько раз я должен повторять? Я не имею отношения к политике. Я не национал-социалист!

– Полегче, полегче! – В голосе Г. М. прозвучало удивление. – Я и не говорил, что вы национал-социалист. Но даже будь вы им, какая разница? Ведь между нашими странами теплые, дружеские отношения, разве нет?

– Да! – выпалил доктор Шмидт, и кровь отлила у него от лица. – Да-да! Конечно!

– Ну тогда…

– Ну да! В общем, я забыл.

– Какой курьез! – сказал Г. М., роясь во внутреннем кармане пиджака. – Сегодня днем мы с инспектором Гарликом пересмотрели целую корзину этих писем. Я по своей вечной рассеянности сунул одно из них себе в карман – и это оказалось письмо, адресованное вам. Вот, возьмите и прочтите вслух пару строчек.

Из-за толстых стекол очков тот смерил его настороженным взглядом, но Г. М. оставался бесстрастным.

– В разговорном английском вы нет-нет да и допустите ошибку, сынок. Однако, по моим сведениям, ваш письменный английский безупречен.

– Ха-ха, что вы, что вы! Ну да ладно! – Доктор Шмидт взял письмо. – Откуда мне начать?

– С самого начала, будьте добры.

– «Дорогой доктор Шмидт, – стал читать достопочтенный врач, держась за стул, поскольку его рука все еще подрагивала, – в продолжение темы, затронутой в моем последнем письме, полагаю, что в сложившейся ситуации мне необходимо внимательнее взглянуть на Ваш профессиональный путь. Признаться…» Тьфу! Эти нападки необоснованны! К чему вы ведете?

Г. М. тяжело двинулся к столу в центре гостиной и положил на него колоду карт, которую взял оттуда ранее. Затем он взял переплетенную в плотную серую бумагу книжицу со стихами Пам Лэйси и раскрыл ее на третьей странице, где был стишок про пастушку.

И тут воздушный шарик его терпения лопнул.

– Вы болван! – проревел сэр Генри Мерривейл, впихнув стихи в руку доктора. – Прочтите это! А когда прочтете, вспомните, что первый долг врача – обращать внимание на мелочи и руководствоваться здравым смыслом. О чем я? О том, что в нескольких строчках этого стишка я насчитал пять орфографических ошибок. Да и грамматика там хромает. Однако Пам старалась, как могла. Так неужели у вас хватит глупости беззастенчиво заявлять, что эти стихи и анонимки написаны одним и тем же человеком?

Доктор Шмидт опустил взгляд на стишок. Потом перевел его на письмо, что держал в той же руке. Наконец, облизнув губы, врач посмотрел на Г. М.

– Насчет грамматики уж помолчали бы! – усмехнулся он.

Лапа Г. М. плавно потянулась к его горлу, однако застыла в воздухе, словно сэр Генри оттягивал удовольствие.

– Скажу тебе одну вещь, сынок, – мягко произнес он. – Я из того поколения, которое, может, и нелитературно выражается, но зато у него есть другие заслуги, о которых тебе, колбасник, невдомек.

Забрав у доктора Шмидта письмо и книжицу Пам, Г. М. вернулся к столу и положил их обратно.

– А теперь убирайся! – сказал он. – Ты причинил уже достаточно вреда. Пошел вон!

– Убираться мне или нет – об этом я спрошу у единственного человека, который имеет право здесь распоряжаться! Я спрошу у миссис Лэйси!

Стелла, которая все это время стояла не шелохнувшись, слегка вздрогнула.

– Пожалуйста, уходите, – сказала она доктору. – А если надумаете вернуться, сэру Генри будет позволено вышвырнуть вас из окна.

Доктор Шмидт не без достоинства взял свою шляпу и чемоданчик со столика, что располагался у стены.

– Мы еще поговорим! – драматическим тоном возвестил он и, нахлобучив шляпу, вышел за дверь.

У Стеллы подкосились колени, и она опустилась на софу, глядя перед собой.

– Мадам, – обратился к ней Г. М., перекладывая бумаги на столе, – когда я впервые оказался здесь, я, должно быть, составил о вас неверное суждение. Мне и теперь кое-что неясно. Однако многое я понял. – Приблизившись к ней своей медвежьей походкой, он мягко продолжил: – Ваш муж ведь на самом деле не умер, верно?

Руки Стеллы, которые она прижимала к лицу, медленно опустились, и она подняла голову. Несмотря на то что ее макияж потек, лицо больше не выглядело осунувшимся – его изящные черты разгладились. Губы не кривились в усмешке, а из глаз пропало ироничное выражение. Точно так же, как с Пам слетела маска искушенности, ее мать утратила свое напускное хладнокровие и предстала самой обыкновенной, уязвимой женщиной.

– Как вы… – начала Стелла, но при взгляде на дверь наверху лестницы перешла на шепот: – Как вы узнали?..

– Я тоже посматривал на ту дверь, – заверил ее Г. М. – Она плотно захлопнулась в тот момент, когда вы попросили доктора Шмидта на выход. Пам явно была в восторге. Она ничего не услышит, если мы будем говорить тихо.

– Но как вы узнали?..

– Через Скотленд-Ярд, – объяснил Г. М. – Не волнуйтесь, мадам. Здесь об этом никому не известно. И не станет известно. Видите ли, – продолжал он своим басистым голосом и почти с той же успокаивающей интонацией, с которой он обращался к Пам, – я задался вопросом, почему вся корреспонденция, которую вы получаете, сводится к одному-единственному письму от ваших лондонских адвокатов раз в квартал. Мне подумалось (так уж устроены у меня мозги), что кто-то регулярно высылает вам чек, но встречаться с вами не встречается.

– Дарвин – так зовут моего мужа… Родственники Дарвина меня недолюбливают, – проговорила Стелла, опуская глаза. – Я их не виню! Они правы! Только… Видите ли, – она понурила голову, – мой муж в… ну, назовем это лечебницей, которая находится в ведомстве Военно-воздушных сил. Но он не душевнобольной! – горячо зашептала Стелла, и по глазам было заметно, что она не кривит душой. – У него такой… Как это назвать?.. Такое психическое расстройство, которое поддается лечению. Военные врачи кажутся настолько… настолько…

– Если это психиатры, которые работают в лечебнице ВВС, то они знают свое дело. От «а» до «я». Не то что наш приятель Шмидт, тот еще пройдоха.

– Ну да… Я так ему доверилась! Когда он сказал мне, что…

При этих словах глаза Генри Мерривейла загорелись, а ноздри задрожали от негодования, которое ему, однако, удалось обуздать.

– Он сказал вам, что, Пам, возможно, унаследовала недуг отца?

– Да! Поэтому я…

– Так знайте: подобное невозможно. Это его очередная ложь.

Губы Стеллы снова искривились, но на этот раз от облегчения, и она вся затрепетала. Шумно выдохнув, Г. М. нагнулся, поднял с пола книгу «Предметные исследования в криминологии» и поставил ее обратно в шкаф.

– Скажите, – продолжил он, – а старый Калиостро говорил…

– Кто?

– Да еще один шарлатан. Говорил ли Шмидт, что Пам, вероятно, будет писать анонимки? Еще до того, как они стали приходить?

– Говорил, наряду с целой кучей других ужасных вещей. Он принес мне эту книгу и сказал, чтобы я почитала о деле Мари де Морелл. Вы знаете, что она натворила, сэр Генри? Там были не только письма. Эта девочка утверждала, что некий мужчина – предположительно лейтенант де ля Ронсьер – забрался в ее спальню через окно и попытался…

– Тсс! – Г. М. приставил палец к губам, присаживаясь возле нее. – Вы ведь понимаете, что все эти инсинуации относительно Пам – ложь? Понимаете?

– Да! Мне и терапевт говорил, что беспокоиться не о чем.

– Шмидт, значит, – задумчиво протянул Г. М., – говорил об анонимках.

Стелла Лэйси явно нервничала, собираясь с духом, чтобы сделать ужасное признание.

– Видите ли, я не обратила внимания на орфографические ошибки в стихах Пам. – Ее щеки зарделись. – Я, вообще-то, не очень образованная. Я… я никогда не ходила в школу.

Г. М. бросил на нее короткий взгляд исподлобья, но от комментариев воздержался.

– Мари де Морелл… – произнес он. – Значит, поэтому, когда Элли Харрис вручила вам первое анонимное письмо, вы сказали: «Только не эта книга! Только бы не эта книга!» Вы были ужасно напуганы и бросились вон из почтового отделения.

– Полагаю, Скотленд-Ярду об этом тоже известно. Да, все верно. Я была в отчаянии, но ни с кем, конечно, не могла этим поделиться.

– Нет, конечно, моя ку… мадам, – поправился Г. М. – Однако посмотрите на ваши картины и статуэтку, а также большую часть книг. Исключим Ирвинга – у него стоящие произведения. Что вы на самом деле обо всем этом думаете?

Стелла откинула с лица прядь пепельных волос:

– Я думаю, что все это просто ужасно!

– Тсс! – предостерег ее Г. М., взглянув на закрытую дверь наверху лестницы. – Зачем же вы тогда развесили-расставили этот хлам по всему дому?

– Но ведь я и говорила, что не особенно образованная! К тому же все мои лондонские друзья уверяют, что это великолепные произведения искусства и их необходимо иметь всякому приличному человеку.

Г. М. опустил веки, будто медленно считал до десяти. Потом он посчитал от одиннадцати до двадцати и выдохнул.

– Великолепные, – повторил он с деревянным лицом, а затем выдавил из себя с еще бóльшим усилием: – Всякому приличному человеку…

– О сэр Генри, прошу вас, не надо! Я из-за Пам чуть с ума не сошла! У нее ведь такая хрупкая психика…

– Да нет! – резко сказал Г. М. – Эту чушь вам тоже лучше выкинуть из головы. Она должна играть в хоккей и приходить домой вся чумазая. Она должна кататься на роликах, ну, или на коньках. У нее должно быть детство. И я буду рвать и метать, если вы не пообещаете, что обеспечите ей нормальное детство.

– Обещаю! Правда!

– Так, ну а теперь поподробнее, – уже спокойнее сказал Г. М. – Итак, кого же вы называете «приличными людьми»?

– Как кого? Родителей Дарвина…

– Секундочку. А как же те, что живут с вами в одной деревне? Вы что же, не разделяете вкусов и суждений Гордона Уэста, Рэйфа Дэнверса, или полковника Бэйли, или викария?.. Нет, его суждения, пожалуй, оставим в стороне. Но вы ведь понимаете, о чем я? Их суждения для вас не так значимы, как суждения тех недалеких людей, к чьим советам вы прислушиваетесь?

Стелла ответила очень тихо:

– Пожалуйста, не упоминайте Гордона Уэста.

– Это почему? – поинтересовался Г. М. – Он вам не нравится?

– Нравится. Вероятно, даже слишком. – Стелла помолчала. – Вот поэтому, зная теперь, что Пам тут ни при чем, я могу утверждать, что только женщина могла написать эти письма.

– Почему же?

– Потому что только женщина могла бы догадаться… Я ведь так тщательно все скрывала.

– То есть вы получили не одно письмо? И они все касались Уэста?

По гостиной пробежала какая-то зловещая тень, скользнула по обнаженной натуре с красным глазом и цилиндрической фигуре с ручкой и крылом.

– Да, касались, – тихо ответила Стелла. – Но я солгала – не хотела, чтобы меня донимали расспросами и смаковали подробности. Хотя это еще не самое ужасное, – продолжала Стелла тоном, в котором все отчетливее звучало самоуничижение. – Репутация у меня была здесь изначально довольно сомнительная. Мужчинам я нравлюсь, а женщины меня либо просто терпят, либо питают ко мне открытую неприязнь. Возможно, у них не в фаворе вдовы. Но позвольте спросить… – Стелла повысила голос, и Г. М. жестом велел ей говорить тише. – Когда я хоть с кем-то делилась своими переживаниями? Я доверилась только вам и только сейчас. Никто ничего не знает. Мне нравится кокетничать, да, не без этого. Но меня-то сравнивают с какой-то… Мессалиной[14] или говорят, что я недостаточно темпераментна, чтобы вызвать у кого-то интерес. А я ни то ни другое. Я обычная женщина, которой не чужды эмоции и влечения, как и всем нам.

– Тсс! Потише!

– После первого июля, когда стали приходить письма… В общем, я сама во всем виновата. Когда человек несчастлив – по крайней мере, в моем случае это так, – он становится просто невыносимым и говорит всякие отвратительные вещи, сам не понимая, что болтает. Сказать вам одну вещь, сэр Генри?

– Обязательно.

– Если Марион Тайлер меня ненавидит, я ее не виню. И к Джоан Бэйли у меня претензий нет. Я не понравилась ей с первого дня. Но как бы мне хотелось быть похожей на Джоан! Цельной натурой, которая ни о чем не задумывается, кроме… любви, и не трусит.

Г. М. покачал головой:

– О дорогуша! Она совсем не такая. Вчера вечером случился один эпизод, и эта девица была так напугана, что чуть дара речи не лишилась. Однако она только стиснула зубы и старалась не подавать виду, потому что этого от нее ждали окружающие мужчины.

– Разве не все мы так себя ведем? – философски заметила Стелла и вздохнула. – Что касается Джоан и Гор… Впрочем, не важно! Откровенно говоря, я не поверила, что анонимки писала Пам. Откуда ей было раздобыть пишущую машинку? Да она ею и пользоваться не умеет, насколько я знаю.

– Ага! Здравый смысл все-таки просыпается.

– Я так доверяла доктору Шмидту, думала, он такой же, как и врачи ВВС. Когда он сказал, что Пам писала эти письма и что в последней строчке этой «Шансонетки» явно прослеживаются признаки психического расстройства – ну, этот пассаж про змей и смерть… А вы тоже не сразу отреагировали!

– Какое, к черту, психическое расстройство? – прорычал Г. М. – Господи! Вы что же, действительно никогда не сталкивались с подобными виршами? Одно время они были весьма популярны. Начинаются со всяких слащавостей – любовь-морковь, розовый туман и прочая ересь, а в конце автор посылает предмет своей страсти по известному адресу.

– Ну конечно! Это…

– Людям нравилось – стишки складные, а неожиданная концовка их особенно будоражила, и в первую очередь молоденьких девиц. Вот они в силу своих способностей и подражали этому стилю. Пам не стала исключением.

– Неужели это правда?

– Правда ли это! Пам сказала, что до телячьих нежностей ей дела нет, хотя парнишка по имени Гарри Голдфиш не так и плох. Однако водиться с компанией Томми Уайатта ей не разрешалось – дескать, эти бесенята даже в церковном хоре не поют. – Г. М. нахмурился. – Поэтому я рассказал ей о своем дяде – гадине по имени Джордж Байрон Мерривейл – и о том, как он пытался заставить меня петь в хоре, но я быстренько поставил его на место.

– Ах, но я-то какая невежда!.. – запричитала Стелла. – А до свадьбы с Дарвином я пела… в хоре.

Сэр Генри Мерривейл изумленно воскликнул:

– Ну да, конечно! Не зря мне показалось, что где-то я вас уже видел. И это было связано с чем-то возвышенным… Это ведь вы стояли в первом ряду с краю в «Блеске Вераданы» в постановке двадцать четвертого года?

– Родители Дарвина…

– Послушайте, – многозначительно изрек Г. М., – вы знаете, какими способностями должна обладать девушка, чтобы быть хористкой в ревю Чалмерса? – Напустив на себя скромности, он добавил: – Кстати, моя жена пела в том же спектакле в тринадцатом году.

– Ваша жена?

– Ну да, – снисходительно подтвердил Г. М. – Конечно, Клемми на много лет моложе меня. Она миниатюрная блондинка и всегда поддерживала себя в форме. Даже теперь от нее глаз не отвести. Видите ли, Клемми…

– Клемми?

– Моя жена. Вообще-то, ее зовут Клементина, как в той песенке[15]. – Изобразив на лице отрешенность, Г. М. ударил по струнам воображаемого банджо. – Но теперь мы видимся нечасто, – уныло добавил он. – Большую часть времени Клемми проводит на юге Франции.

– Простите! – В серых глазах Стеллы появилась озабоченность. – Несчастливый брак?

– Несчастливый? – воскликнул Г. М. – Да бог с вами! В том-то и дело, наш брак чересчур счастливый.

– Но чересчур счастливых браков ведь не существует! Если бы…

– Послушайте меня! – сурово сказал Г. М. – Объясню вам, что к чему. Клемми на юге Франции становится скучно, и она присылает мне телеграмму, дескать, «дорогой, вылетаю». И вот мы идем в «Айви», или в «Клариджиз», или в «Савой Гриль», – тон Г. М. был по-прежнему строгим, – и начинаем с четырех или пяти двойных виски. Понимаете, к чему я?

– О да! Мы с мужем… – Стелла осеклась.

– И где-то на шестом виски, когда нам обоим кажется, что нас встречают с духовым оркестром у ворот рая, Клемми вдруг о чем-то задумывается и говорит: «Генри, у меня чудесная идея. Как насчет того, чтобы посадить чучела полицейских на все дымоходы Скотленд-Ярда? И сделать это средь бела дня, но чтобы ни одна живая душа нас не заметила?» Разгоряченный виски, я отвечаю: «Клемми, здорово придумано. Дай мне пару минут поразмыслить, как это можно провернуть». И мы это действительно проворачиваем. А один раз мы… Но что я хочу сказать, – Г. М. со значением поднял палец вверх, будто произносил Нагорную проповедь, – постоянно ведь не будешь устраивать такие фокусы? Я свое достоинство не в подворотне нашел.

Стелла взглянула на него как-то странно.

– Боже! – воскликнула она. – Уж не хотите ли вы сказать, что вас двое?

– Не понимаю, о чем вы! – пожал плечами Г. М.

– Два сэра Генри Мерривейла, один из которых миниатюрная женщина?

Эмоции Стеллы явно вышли из-под контроля. Старый пройдоха ее настолько обнадежил, что ей уже стало казаться, будто совладать с черными дьяволами, которые бушевали в ее голове, так же просто, как с комичными фигурками чертей из папиросной бумаги.

– А знаете, – добавила Стелла, – когда вы здесь появились, я вас испугалась. – С этими словами она кинулась к нему на шею и зарыдала у него на плече.

– О, бога ради! – пробормотал исполин и с видом мученика развел руки в стороны.

Хотя он сам еще несколько минут назад призывал Пам выплакаться, поскольку чувствовал родство с детскими душами, в случае Стеллы эти нежности зашли, пожалуй, слишком далеко. Она буквально обвивала его шею руками, и Г. М. осознавал всю неоднозначность этой сцены.

И не он один это осознавал. Как уже говорилось, в Стоук-Друиде дверей никто не запирал. Найдя входную дверь открытой, Гордон Уэст прошел через коридор и остановился на пороге гостиной как вкопанный.

– Э-э-э… простите, – пробормотал он и поспешил ретироваться.

– Погодите секунду, черт вас возьми! – взревел Г. М. и, аккуратно усадив ошеломленную Стеллу на софу, бросился вслед за Уэстом.

Сумерки встретили его прохладой. Уэст, сунув руки в карманы, стоял под козырьком крыльца и глядел ему в лицо.

– Скажите, престарелый ловелас, – спросил Уэст с неподдельным интересом, – сколько женщин вам нужно? Еще пару дней – и у вас будет такая же дурная репутация, как у викария. И берегитесь, если о ваших подвигах прознает Вётью Конклин!

– Меня абсолютно не в чем упрекнуть, – заявил Г. М., ослабляя воротничок. – Я самый несчастный, самый непонятый… помощник рода человеческого, который когда-либо пытался творить добрые дела! Уверяю вас, я пришел в этот дом лишь для того, чтобы утешить маленькую девочку в комнате наверху.

– Если меня не обмануло зрение, – промолвил Уэст, – вы утешали большую девочку в гостиной внизу.

– Послушайте, – Г. М. заговорил на полтона ниже, – вы ведь ничего не расскажете Вётью?

– Нет, мэтр. По мне, так хоть гарем держите. Но вы не забыли о наших намерениях? И обо всех ваших указаниях, что мне следовало выполнить в срочном порядке?

Откровенно говоря, Г. М. действительно об этом забыл. Однако он тут же перешел в нападение, вытащив из кармана часы и взглянув на циферблат.

– Судя по всему, я провел здесь почти четыре часа, – сказал он. – Полагаю, остальные тоже это заметили. Но сейчас всего десять. Ну да ладно. А вы чем занимались все это время? Били баклуши?

Уэст втянул в себя воздух.

– Какие еще баклуши? – возмутился он.

– Так где же этот револьвер тридцать восьмого калибра?

– Он пропал, – бесстрастно сообщил Уэст. – Когда я прибежал домой, его уже не было. Я сегодня не работал, так что его могли стянуть в любое время.

– А Фред Корди где? Я велел вам найти его и не спускать с него глаз!

– Мне не удалось его найти! – огрызнулся Уэст. – Вот уж кто, по вашему выражению, бьет баклуши, так это Корди, – с горечью добавил он. – Дома его не было – он живет в самом конце Хай-стрит. И ни в одном из пабов его не было. И ни в одном из тех мест, где он обычно околачивается.

Мужчины огляделись. Белая луна плыла высоко в небе над Стоук-Друидом, освещая окрестности. Они стояли лицом к покрытой гравием дорожке, которая, извиваясь, вела от ворот парка влево, мимо дома Стеллы. Ярдов через сто она переходила в утоптанную тропинку. Перед ними возвышалась плотная стена деревьев, за которой пролегала более широкая подъездная дорога, также покрытая гравием и тянувшаяся от ворот прямиком к дому сквайра. Еще дальше, за следующим рядом деревьев, в той стороне, где жили Бэйли и сам Уэст, бежала еще одна дорожка, похожая на ту, возле которой они сейчас стояли. То есть всего было три дорожки: центральная, вытянувшаяся, как древко стрелы, к дому сквайра, и две другие, которые напоминали боковые части ее наконечника.

– Ситуация неважная, – пробурчал Г. М. – Должен же где-то быть этот ваш Корди!

– Может, он прячется?

Г. М. и Уэст шагнули на освещенную луной дорожку, и гравий захрустел у них под ногами. Они замерли.

– Погодите-ка! А не может он быть… – Г. М. махнул рукой в сторону парка. – Не может он быть в гостях у кого-то из наших знакомых?

– Я тоже об этом подумал, но нет.

– Почему же, сынок?

– Когда вы ушли от полковника, стали расходиться и остальные. Викарий отправился домой, и Рэйф Дэнверс тоже. А я обежал всю деревню и на авось снова заглянул к полковнику. Они с Джоан играли в шахматы. Корди там, естественно, не было. Тогда я пошел к себе, ломая голову, куда мог запропаститься Корди. Пройдя перед домом сквайра, – Уэст жестом указал туда, где жил Уайатт, – я вышел на эту сторону к коттеджу Марион Тайлер.

– Значит, на эту сторону вышли? – уточнил Г. М. – Ее коттедж несколько правее, так?

– Да. Марион как раз переодевалась ко сну. Корди там, конечно, тоже не оказалось, и я направился сюда.

– А к сквайру вы не заглянули?

– К сквайру? – переспросил Уэст, вынимая руки из карманов. – Какого черта там могло понадобиться Корди?

– Ох, сынок! Вётью не сдает вам комнату, иначе вы были бы в курсе всех местных сплетен.

– Каких же на этот раз?

– Сквайр Уайатт, – сказал Г. М., – один из тех, кому симпатизирует Корди, поскольку тот глядит на его браконьерство сквозь пальцы. Однако вы, вероятно, правы, – обреченно произнес Г. М., – Корди где-то прячется. И у него есть все основания прятаться, сынок.

– Ну да. Вы ведь говорили, что он в опасности. – Уэст решительно топнул ногой. – Мы должны его отыскать! Но как, черт возьми, мы можем это сделать?

– Не знаю. А вдруг он у Вдовы-пересмешницы…

– И как анонимки могут быть связаны… – Уэст осекся. – Вы имеете в виду каменную Вдову, что стоит на лугу?

– Угу.

– Но разве там можно спрятаться?

– Нет, сынок. Нельзя. И все же он, вероятно… – Тут ладонь Г. М. тяжело опустилась на руку Уэста. – Послушайте меня!

В этот момент раздался хруст надломившейся ветки и до них донеслись чьи-то шаги: кто-то бежал по гравию – бежал сломя голову, не разбирая дороги. Пронзительный крик разнесся по всей округе:

– Помогите! Помогите! Бога ради, помогите!.. – Потом крик утих – бегущий явно силился перевести дыхание.

– Это Корди! – воскликнул Уэст.

– Тихо вы, черт возьми! Где он и куда бежит?

Шуршание гравия становилось все отчетливее – шаги приближались.

– Он где-то посередине дороги, что ведет к дому сквайра, – предположил Уэст, нервы которого были напряжены до предела. – Несется от дома сквайра к воротам!

– Его надо остановить!

– Что вы имеете в виду?!

– Если бежать напрямик через парк, вы его догоните. Но еще, не дай бог, упадете – тогда пиши пропало. Лучше по этой дорожке – она хоть и извилистая, но достаточно ровная… Чего вы ждете? Бегите же, Христа ради!

И сэр Генри Мерривейл первый бросился в погоню. Никогда еще он не мчался так, как мчался теперь; даже в погоне за чемоданом и удирая от змей в террариуме (был в его практике и такой случай)[16], он не бежал так быстро. С устрашающей гримасой на лице, пыхтя как паровоз, он выкрикивал указания Уэсту, который летел на всех парах бок о бок с ним.

– Когда Корди добежит до ворот, он кинется прямиком к Вдове-пересмешнице… – клокотал Г. М. – Попробуйте перехватить его до того, как он там окажется. Ясно?

– Да!

– Если он все-таки добежит до Вдовы…

– То что?

– …И станет взбираться на нее, вы должны остановить его, прежде чем он доберется до ее головы. То есть до глаз!

– До чего?

– До глаз! – И уже задыхаясь, Г. М. выкрикнул: – Я выбываю из гонки. Неситесь что есть мочи!

Потягаться с Уэстом в беге могли далеко не все. Топот его ног на какой-то момент заглушил шаги Корди, и Уэст не мог понять, где именно тот находится. Видимо… И тут Уэст уловил звук еще чьих-то бегущих ног. Между тем Корди с воплями мчался по центральной дорожке и уже обогнал Уэста. Тот не учел его физической подготовки: в конце концов, это был тот самый крепыш, что запросто балансировал на надгробных плитах и выделывал кульбиты получше профессиональных акробатов.

Дорожка свернула вбок, и Уэст как одержимый понесся вдоль низкой ограды парка к воротам. Футах в двадцати впереди себя он наконец увидел Корди, который пулей вылетел в открытые ворота.

– Стой, дурачина! Остановись! – Именно эти слова хотелось выкрикнуть Уэсту. Удалось ли ему это сделать, он и сам не мог вспомнить в дальнейшем.

В ярком сиянии луны он видел каждую деталь разворачивающейся перед ним сцены. Корди, как и предсказывал Г. М., по диагонали пересек Хай-стрит и устремился к пригорку, под которым простирался луг. В нескольких сотнях футов зловещей тенью вздымалась Вдова.

Опустив голову, Корди несся как угорелый – его волосы стояли торчком, словно ежовые иглы, заштопанное пальто развевалось, вельветовые штаны раздувались как паруса.

– А ну-ка догоните! – разносился по округе его пронзительный голос.

И тут за спиной Уэста и Корди один за другим раздались два выстрела.

Уэст знал, из какого револьвера они были сделаны, однако, не поворачивая головы, продолжал преследование, чувствуя только, как по его телу побежали горячие мурашки от мысли, что пули могли угодить в него самого. Корди рванул вперед, будто подталкиваемый чьей-то невидимой рукой. Через мгновение он оказался футах в трех от пригорка и… исчез из виду.

«Зацепили», – подумал Уэст, в ушах которого выстрелы все еще отдавались оглушительным эхом.

Однако он ошибся. Пули либо вообще не задели Корди, либо только слегка, и, скатившись с пригорка, тот ринулся через сырой луг, рассекая легкий туман, что поднимался ему до коленей, прямиком к Вдове-пересмешнице.

Уэст, слегка замедлив бег, прикинул, что стреляли, видимо, из-за низкой ограды парка или прямо от ворот. Затем он взлетел на пригорок и, стремясь наверстать время, бросился вниз, совершенно забыв, насколько этот пригорок высок. Скользнув каблуками по влажной глинистой почве, Уэст с глухим шлепком упал в буйную траву и на миг ощутил себя так, будто в его теле не осталось ни одной целой кости. Однако уже через секунду он вскочил и стремглав кинулся вслед за Фредом Корди. По мокрой траве тот бежал уже не так резво, и расстояние между ними сокращалось. Уэст был футах в пяти-шести позади Корди, когда последний оказался у подножия внушающего страх изваяния.

Вдова-пересмешница, на лике которой застыла коварная ухмылка, отбрасывала косую тень на Хай-стрит. Фред Корди стал взбираться на груду черных камней осторожно, но проворно, как обезьяна.

«Не успею!» – мелькнуло в голове у Уэста, который, скользя по валунам, подобрался к каменному колоссу, нащупывая, где бы за него ухватиться.

Он понимал, что, если не случится чуда, свою задачу он не выполнит и сноровистый Корди окажется наверху. Тем не менее Уэст лихорадочно шарил рукой по каменной поверхности, которая казалась совершенно гладкой, хотя на самом деле выступов и изломов тут было достаточно, чтобы забраться на самую верхушку.

Карабкаться вплотную за Корди было нельзя: один удар подбитого гвоздями сапога – и Уэст полетит вниз. Поэтому он передвинулся немного вбок и начал подъем.

Казалось, минула целая вечность, прежде чем он с горем пополам преодолел половину пути. Если человек никогда не занимался альпинизмом, то самое сложное для него – найти надежную опору для ног, нескользкую и прочную, чтобы не повиснуть в воздухе, отчаянно цепляясь за узенький уступ скалы и беспомощно мотая ногами.

Уэст больше полагался на руки, хватаясь за выступы камней и подтягивая тело вверх, что требовало немалых усилий. Между тем Вдова-пересмешница будто испытывала его на выносливость, вымещая на нем всю злобу, что копилась в ней более тысячи лет. Несколько раз, когда руки почти соскальзывали с опоры, тело Уэста содрогалось, ударяясь о каменную глыбу. При этом ему приходилось проявлять крайнюю осторожность, чтобы не стукнуться головой об очередной выступ.

В отчаянии Уэст подумал, что Корди уже, видимо, успел добраться до вершины – то есть до глаз Вдовы – и теперь спускается обратно. Покрепче ухватившись за каменный зубец, он стал потихоньку перемещаться к лицевой стороне изваяния, надеясь увидеть Корди.

И тут из-за выступа, меньше чем в десяти футах над ним, высунулась физиономия сапожника. Прильнув к каменной твердыне и без особых усилий сохраняя равновесие, тот смотрел на Уэста. Наполовину освещенное луной, бледное лицо Корди с неестественно заостренным носом напоминало физиономию лешего. Уэст уловил его свистящее дыхание. Стараясь, чтобы его собственное дыхание было ровным, он сказал:

– Фред! Вы узнаете меня? Это я, Гордон Уэст!

Корди осклабился, сверкнув зубами.

– А, мистер Уэст, – почти дружелюбно произнес он, – я узнал вас… А вы думали, не узнаю?

– Зачем же вы сюда забрались?

Корди ухмыльнулся:

– Все вам и скажи!

– Раз уж на то пошло, зачем мы оба сюда забрались? Спускайтесь вместе со мной, ладно? Я ведь вам друг – вы же знаете.

Корди задумался. Выражение безумия, мелькнувшее в его глазах, исчезло, уступив место хитринке.

– Против вас я ничего не имею, мистер Уэст. Да что там говорить – я даже испытываю к вам симпатию. – Корди взмахнул в темноте свободной правой рукой. – Поэтому я вам и говорю: спускайтесь. Уходите, пока не поздно. Не мешкайте…

– А что, если я не уйду, Фред?

– Тогда я покажу вам, кто тут главный!

Свободная рука Корди метнулась влево и исчезла из вида. Уэст догадывался, что тот пытается найти камень – тяжелый, но не слишком большой, чтобы его можно было ухватить одной рукой.

– Я покажу вам, кто тут главный!

Уэст увидел, как Корди замахнулся, и в следующий миг камень полетел ему прямо в лицо. Рефлекторно увернувшись, Уэст отпустил одну руку и беспомощно повис на другой, цепляясь пятью окровавленными пальцами за острую зазубрину. Камень, пролетев в паре дюймов от него, глухо шмякнулся на траву.

Не делая резких движений, Уэст яростно водил свободной рукой по каменной поверхности, пока ему не удалось нащупать опору. Очередной камень просвистел у его виска – Корди был так взбешен, что и на этот раз промазал.

– Вы мне за это заплатите, Фред.

– Даже так?

– Можете ползти хоть на самый верх, можете забраться этой чертовой Вдове прямо в глаз! – На последнем слове Уэст сделал ударение. – Но спуститься вам все равно придется. Я до вас доберусь.

Несмотря на содранную кожу на лбу и стертые в кровь запястья, Уэст стал продвигаться к вершине каменного изваяния. Цепляясь за выступы и подтягивая тело вверх, он медленно перемещался все выше и выше. Корди, под ногами которого захрустели обломки камней, тоже стал карабкаться вверх; он двигался с какой-то нечеловеческой проворностью и, похоже, вскоре оказался у самой верхушки.

Вдруг Уэст застыл, почувствовав холодок в животе. Ему показалось, что вся эта груда камней слегка накренилась.

Как это бывает в моменты внезапной и неминуемой опасности, в его голове пронеслись обрывки услышанного ранее разговора. Перед мысленным взором Уэста живо предстала сцена, которая развернулась здесь вечером в субботу: в мягком предзакатном свете сэр Генри Мерривейл стоит у подножия Вдовы, задрав голову вверх, и спрашивает: «А могли бы вы забраться на эту груду камней?» На что несколько озадаченный викарий ответил: «Самому мне на нее забираться не хотелось бы. Хотя выглядят камни как монолит, они могут рассыпаться и завалить человека».

Вдова-пересмешница была сорок футов в высоту. Вроде бы пустяк. Однако, когда вы на полпути к вершине, а над вами угрожающе нависают камни, земля представляется какой-то уж совсем далекой.

– Фред! – выкрикнул писатель, задрав голову.

Ответа не последовало.

Уэст оглянулся через плечо и посмотрел вниз. Очевидно, вся деревенька встревожилась тем, что происходило у Вдовы-пересмешницы: на пригорке, что отделял Хай-стрит от луга, виднелись нечеткие силуэты нескольких человек. Уличных фонарей в Стоук-Друиде не имелось, поскольку деревня находилась в стороне от плотной застройки, и теперь на Хай-стрит тут и там загорались огоньки электрических фонариков и керосиновых ламп.

– Слишком часто вы туда забирались, Фред! – крикнул Уэст, осененный догадкой. – Спускайтесь! Она кренится! Она обрушится на вас!

Сверху послышался сдавленный кашель.

– Это Вдова-то? – усмехнулся Корди и снова закашлялся. – Она стоит здесь с той поры, когда деревни еще и в помине не было! Она…

И тут, без всякого предупреждения, груда камней посыпалась.

Вдова-пересмешница рухнула вперед, расколовшись футах в двадцати пяти от земли, и грохот камней разорвал ночную тишину, будто сошла лавина.

Уэсту показалось, что его ужалила оса, когда острый камешек задел его лоб. Потом прямо над его головой пролетел камень более внушительных размеров. Прежде чем каменная пыль застлала ему глаза, Уэст все же увидел две вещи, забыть которые ему было не суждено.

Будто отброшенный невидимой силой, Фред Корди кубарем покатился вниз, как в гротескной замедленной съемке. Огромная голова Вдовы, отделившись от шеи – Уэст заметил пробивающийся сквозь щель лунный свет, – будто в той же замедленной съемке, повернулась в воздухе, и ее устрашающий взгляд опустился на него. Из левого глаза изваяния выскользнул какой-то плоский черный предмет, который Уэст едва разглядел.

Гул камнепада сотряс окрестности, а потом все вокруг заволокло такой густой пеленой из песка и пыли, что Уэсту пришлось зажмуриться и задержать дыхание. Камни у него под ногами со скрежетом сдвинулись с места, но все же устояли. И то, что он не сорвался вниз и его не завалило каменными глыбами, было самым что ни на есть чудом, как если бы он уцелел в паре метров от разорвавшейся фугасной мины.

В наступившей наконец тишине раздались голоса:

– Корди!

– Не прикасайтесь к нему!

– О, взгляните-ка!

– Кто это еще там на камнях? Мистер Уэст!

Даже через сомкнутые веки Уэста на мгновение ослепил яркий свет направленных на него фонариков. Он попытался открыть глаза, но почувствовал в них неприятное жжение. От пережитых эмоций его мышцы сделались ватными, но ему до сих пор удавалось не ослаблять хватку и не рухнуть вниз. Уэсту хотелось позвать на помощь, но он сдерживался.

Переборов приступ паники, он начал спускаться. Это оказалось легче, чем он предполагал, тем более что снизу раздавались подбадривающие возгласы.

Когда до земли оставалось всего ничего, Уэст обернулся через плечо. Несколько человек, лиц которых он не мог толком рассмотреть из-за боли в глазах, наблюдали за ним, а потом их взгляды переместились на предмет, мерцавший в свете фонариков несколько поодаль: миниатюрную пишущую машинку, покореженная черная крышка которой отлетела в сторону, а клавиши переливались белизной.

– Вот и нет больше Вдовы, – послышался отрешенный женский голос. – Теперь жди беды – помяните мое слово.

Под обломками камней ничком лежал Фред Корди. Его руки были широко раскинуты, а колючие волосы намокли, лицо утопало во влажной траве. На спине сапожника, одетого в залатанную рубашку, чернели два пулевых отверстия.

Фреда Корди похоронили в пятницу, девятнадцатого сентября, спустя четыре дня после смерти. Погода выдалась промозглая, и в небе вились серые клочки облаков.

Народу на похоронах собралось немного, поскольку друзей-приятелей у Корди почти не было, а кое-кто втайне считал, что туда ему и дорога. Однако Гордон Уэст с Джоан Бэйли на похороны пришли, как и полковник. Были там и Ральф Дэнверс, и сквайр Уайатт, и, как ни странно, Марион Тайлер.

– Он вскапывал мне огород, – поведала Марион. – Отложил свою работу, чтобы вскопать мне огород.

Несмотря на атеистические взгляды покойного, миссис Корди слезно умоляла, чтобы его предали земле на кладбище при церкви, а преподобный Джеймс отказать рыдающей женщине не смог. Вся в черном, миссис Корди держала за руку свою одиннадцатилетнюю дочь Фредерику, которая, с черной вуалькой на лице, сосала леденец на палочке. Под аккомпанемент капель дождя сквайр Уайатт пообещал, что приютит миссис Корди и Фредерику у себя в доме. Но в целом Стоук-Друид по сапожнику не горевал.

С вечера понедельника, когда убили Корди, и до вечера четверга, когда состоялось дознание, жители деревеньки переживали разные чувства: сначала они испытали тревогу, в связи с чем стали наглухо запирать двери и окна в своих домах, потом пришел черед гнева, и, наконец, наступила апатия.

На дознание возлагались большие надежды. Всем стало известно, что пишущая машинка, спрятанная в глазу Вдовы-пересмешницы, была той самой, на которой печатали анонимки.

Как и в случае Корделии Мартин, дознание проводил учтивый коронер мистер Вэнс. Несколько раз он шепотом совещался с инспектором Гарликом. Пара-тройка репортеров, которые прибыли из Лондона в связи со слухами о том, что Джоан Бэйли явился призрак, временно прекратили донимать племянницу полковника, чтобы поприсутствовать на дознании.

Согласно установленному порядку первым свидетелем была вызвана миссис Мэри Энн Корди, формально опознавшая труп. Следующим свидетельское место занял мастер своего дела, доктор Иоганн Шиллер Шмидт.

Он пояснил, что покойный скончался в результате кровопотери, вызванной пулевым ранением в левое легкое. Было произведено два выстрела, и пули прошли несколько по диагонали, справа налево. Не задев позвоночник, обе пули засели в мягких тканях, причем одна из них поразила жизненно важный орган.

Представлялось не совсем обычным, хотя и вполне возможным, что человек, получивший две пули в спину, смог бегом пересечь луг и взобраться на груду камней, прежде чем скончался от ран (установить, в какой именно момент наступила смерть, не удалось).

Отчет о результатах баллистической экспертизы, полученный из Бристоля, оказался краток: «Обе пули, представленные на экспертизу, были выпущены из револьвера „веблей“ 38-го калибра, модель 3. Определить, с какого именно расстояния были произведены выстрелы, не представляется возможным. Предположительно, оно было не слишком близким, но и не слишком большим».

После того как был оглашен этот отчет, Гордон Уэст изложил – как его и просили, кратко – всем известные события.

В состоянии ли он оценить, с какого расстояния были произведены выстрелы?

Что ж, он мог полагаться лишь на собственные ощущения: примерно футов тридцать— сорок. Уэст бежал значительно левее Корди, так что пули пролетели от него в стороне.

Вслед за показаниями Уэста коронер, по настоянию полиции, объявил, что дознание отложено.

Присутствовавшие в зале жители Стоук-Друида от изумления выпучили глаза. Несколько мгновений висела гнетущая тишина. Ее нарушил мистер Раш, торговец скобяными изделиями.

– Послушайте! – выкрикнул он. – А что же насчет анонимок?

– Они не имеют прямого отношения к предмету рассмотрения, сэр. Позвольте напомнить, что дознание отложено.

– Да и черт с ним, с предметом! – подал голос Тео Булл, что сидел в противоположном углу. – Чья эта пишущая машинка? Кто писал письма? Вы ни словом не обмолвились о машинке – только сказали, что она была припрятана в голове у Вдовы. А это и так всем известно!

– Еще раз, сэр, я обязан напомнить вам…

Если бы коронер в тот момент призвал полицию очистить зал, последствия могли оказаться катастрофическими, но он поступил более разумно.

– Господа, – сказал коронер, – я делаю лишь то, что мне предписывает закон.

Последовал возмущенный гул и топот. Однако стоукдруидцы, как и все остальные обитатели Англии, впитали уважение к закону с молоком матери, так что одно это слово усмирило даже самых недовольных, и люди стали расходиться.

И все же это не предотвратило спонтанных протестов и сходок, гораздо более яростных, чем те, которые были вызваны печально известной проповедью викария. Кто-то даже сорвал шлем с полицейского возле книжной лавки Дэнверса, однако страж порядка, следуя приказу, отнесся к этому снисходительно и на провокацию не поддался. В тот четверг, вечером, питейные заведения и в «Лорде Родни», и в «Лошадиной голове» были забиты под завязку. В «Лошадиной голове», у стойки бара, в окружении своих почитателей, слово держал сквайр Том Уайатт. Его густые, лишь слегка тронутые сединой волосы были разделены на пробор и приглажены так гладко, что казались париком. Такие же густые усы были аккуратно пострижены. Сквайр Уайатт опрокинул в себя треть пинты пива и поставил кружку.

– Я сделаю заявление, – возвестил он, вытирая усы.

Может, по чистой случайности, а может, и нет – в баре как раз появился инспектор Гарлик. Склонившись к стойке, он вместо бутылки и кружки попросил три четверти домашнего пива с собой.

– Здесь ходят слухи, – произнес сквайр, – что в понедельник вечером, до того как Фреда Корди подстрелили, он заходил ко мне. Это вранье, я так и скажу это любому легавому, любому!

Глаза сквайра остановились на отражении Гарлика в запотевшем зеркале, что висело за барной стойкой, но тот никак не отреагировал на слова Уайатта.

– Вы слышали, что сказал Уэст, – продолжил сквайр, обращаясь к публике, которая хором ему поддакивала. – Уэст сказал, что ему показалось, будто Корди выскочил из-за кустов, ну, или невысоких деревьев, которые стоят вдоль дороги ярдах в семидесяти от моего дома. Так это правда. Я сам его видел. – Слушатели загудели, и сквайр отхлебнул пива. – Слушай, Марти! И ты, Стив! Я как раз собирался лечь спать и открыл входную дверь, чтобы взглянуть, погожая ли будет ночь. И тут из-за деревьев выскочил Корди. Светила луна, так что я его четко разглядел. По-моему, за деревьями с ним был кто-то еще. Так вот, Корди, крича во все горло, понесся как угорелый по моей подъездной дороге. Я решил, что он в своем репертуаре, и запер дверь.

– Это с какой стороны дороги, сквайр? – полюбопытствовал кто-то.

– С левой, Лен! С той, что к югу! Однако, – сквайр Уайатт грохнул кружкой по барной стойке, – меня сегодня в качестве свидетеля не вызывали. – (Сей факт явно разозлил Уайатта больше всего.) – Но если бы я вздумал кого-то укокошить, Лен, то я сошелся бы с ним лицом к лицу и стрелял бы из двустволки! Так и передай каждой ищейке, что встретится тебе на пути!

Пиво лилось рекой. Поскольку две официантки, казалось, расплескивали столько же пива, сколько доносили до клиентов, даже табачный дым пропитался влагой. Инспектор Гарлик, аккуратно пересчитав сдачу, взял со стойки бумажный пакет с пивом и покинул паб.

Он прошел мимо бывшего извозчичьего двора при «Лошадиной голове» и свернул к книжной лавке Дэнверса. В глубине лавки, над столом, у которого сидели Дэнверс и сэр Генри Мерривейл, горела лампа в зеленом абажуре.

Когда пиво разлили по кружкам, инспектор Гарлик и Г. М. обменялись сдержанными репликами, и Дэнверс, чувствуя себя не у дел, сел чуть в стороне.

– Слышали что-нибудь? – поинтересовался Г. М., полусонно кивнув в сторону паба.

– Ничего нового.

В ответ Г. М. лишь хрюкнул, в то время как инспектор Гарлик решительно распрямил плечи. В окружении забранных проволочной сеткой стеллажей он достал блокнот и карандаш, всем своим видом показывая весомость того, что намеревался сказать.

– Сэр Генри, – начал он, – вы с самого начала знали, что машинка, на которой были напечатаны анонимные письма, принадлежала Фреду Корди?

Книга, за которой потянулся Дэнверс, со стуком выпала у него из рук, и он снова опустился на стул.

– Все в порядке, Рэйф, – заверил его Г. М. – Слишком много секретов инспектор не выболтает.

– Сэр Генри, я повторяю вопрос! Вам с самого начала было известно…

– Нет, сынок. Я лишь предполагал, что это вполне вероятно.

– И еще. Как вы, черт возьми, узнали, где спрятана машинка?

– Ох, сынок! Говорю же, я этого не знал. Я так и сказал, что не знал, а только предполагал.

– Из-за всей этой шумихи, – Гарлик постучал карандашом по блокноту, видимо намекая на убийство, – переговорить с вами у меня не было никакой возможности. Корди приобрел пишущую машинку у Джо Памера, торговца из Гластонбери, в тридцать первом году. Могу ли я услышать, что происходило далее?

С задумчивым видом Г. М. закинул ноги на стол.

Раздумывал он так долго, что Гарлику даже показалось, будто тот уснул. Наконец Г. М. открыл один глаз и проницательно взглянул на Дэнверса.

– Когда я впервые оказался в этой лавке, – сказал он, – как, впрочем, и в этой деревне, вы в общих чертах рассказали мне, что было известно об анонимках, а еще благородно пообещали мне мемуары Фуша, если я разгадаю эту тайну.

– Ну что вы! – отмахнулся Дэнверс.

– Это очень ценная награда, Рэйф. Кроме прочего, вы показали мне одну анонимку. По причине близорукости сами вы этого не поняли, но я-то не сомневался, что она была напечатана на портативной машинке фирмы «Формоза». Затем, когда мы обсуждали различные гипотезы, вы сделали одно замечание о Фреде Корди, которое показалось мне любопытным. Вы сообщили, что однажды он купил пишущую машинку, чтобы писать гневные письма в газеты, а потом так распалился, что выбросил машинку в реку. Помните?

– Да. Помню.

– А я подумал: «О нет! Корди не выбросил машинку в реку. Он только сказал, что выбросил».

– Почему вы так решили? – спросил Гарлик.

– Потому что это неестественный поступок, сынок. Даже для придурка – а Корди был далеко не придурок. Вот допустим, я пытаюсь забить мяч для гольфа в лунку, что на противоположном берегу местной речки. Предположим, я делаю четыре попытки, и всякий раз, – Г. М. поежился, явно вспомнив о чем-то весьма неприятном, – чертов мяч плюхается в воду и тонет.

– И что?

– А то, сынок, что я пришел бы в страшный гнев. Возможно, я даже швырнул бы в реку клюшку. А может, и все остальное барахло для гольфа. Вот это естественный поступок. Однако допустим, – полемизировал Г. М. сам с собой, – вы сидите дома – повторяю: дома! – и печатаете на машинке, в которой что-то заедает. Вероятно, вы швырнете ее об стенку. Может, вы даже раздавите ее ногой. Хотя, вернее всего, вы запихнете ее в шкаф. Но вот придет ли вам в голову тащиться с ней к реке, чтобы утопить? Это естественный поступок? Ну же!

Воцарилась тишина.

– Должен согласиться с вами, сэр, – признал наконец инспектор Гарлик. – Сам бы я до такой степени не распалился.

– Ох, сынок! И я бы не распалился! – констатировал Г. М. с видом святоши. – Всем известно, что характер у меня просто сахар. Я всего лишь привел вам пример, понимаете?

– Н-да.

– Вот я и подумал: Рэйф лгать не будет – его слова подтвердит кто угодно. Джокер в колоде – Корди. Но писать анонимки Корди не мог. А теперь на секундочку вспомним о Вдове. Я имею в виду автора анонимок, а не груду камней. – Тут Г. М. снова будто задремал. – Предположим (чисто гипотетически), что Вдова печатает анонимки на машинке Корди. Она дьявольски прозорлива, как выяснилось. Если вы пользуетесь пишущей машинкой, то сильно рискуете: вас могут застукать соседи или любопытная прислуга. Понимаете, о чем я?

– Да, сэр. Если позволите спросить…

– Более того, – продолжал Г. М., не дав инспектору закончить вопрос, – вы должны быть готовы к тому, что в любой момент может нагрянуть полиция. Рано или поздно это обязательно происходит. Уж для кого-кого, а для прессы такие случаи просто именины сердца. И полицейские не будут вежливо интересоваться, есть ли у вас пишущая машинка, и не откланяются, если вы ответите, что нет. Верно, инспектор?

– Вряд ли они откланяются, – хмуро подтвердил Гарлик.

– Так вот. Вдове требуется тайник для пишущей машинки, – сказал Г. М. – Он должен быть не у нее в доме и не поблизости от него: если машинку обнаружат, Вдова выдаст себя с потрохами… Кстати, Рэйф, у вас, кажется, была цветная открытка с изображением каменного изваяния? Та, что вы показывали нам в субботу вечером.

Не говоря ни слова, Дэнверс нашел открытку и передал ее Г. М. Тот, поправив очки, перевернул ее и прочел вслух строчку из описания на обратной стороне:

– «Глаза достаточно велики, чтобы в них могла поместиться человеческая голова». Соответственно, в них могла бы поместиться и портативная пишущая машинка из тех, которыми пользовались лет двадцать пять назад. Но имел ли кто-то обыкновение забираться на ту груду камней? Стоя на лугу, я спросил об этом викария. Он ответил, что сам бы туда не полез, и добавил, что в деревне бытует какое-то суеверие насчет этого, поэтому и никто другой туда не полезет. Следовательно, Вдова-пересмешница – отличный тайник! Она возвышается над деревней, а в голове у нее спрятана та самая машинка, на которой напечатаны анонимки, и никому на ум не приходит ее там искать!

– У меня от этого дела мороз по коже, – буркнул Гарлик.

– Не забывайте, – напомнил ему Г. М. со злорадством, – что машинка требуется Вдове не чаще, чем раз в полмесяца, а то и реже. Письма в основном приходят по нескольку штук. Самой Вдове скакать по камням совсем не обязательно, если…

– …Если, – продолжил инспектор Гарлик, – у нее есть какой-нибудь Фред Корди с его акробатическими способностями и любовью к грязным интригам.

Г. М. одобрительно крякнул и швырнул открытку на стол.

– Но вообще-то, – заявил он, – я еще и знать не знал, кто такой Корди, когда похожая мысль зародилась у меня в голове. Потом я увидел, что за фрукт этот Корди, увидел и еще кое-кого из местных, и эта догадка обожгла меня с новой силой. Улавливаете?

– Корди, безусловно, являлся сообщником Вдовы. Тут никаких сомнений быть не может!

Г. М. неуверенно покачал головой.

– Зная, как развивались события, – сказал он, – я бы не назвал его сообщником в полном смысле слова. Но кто писал анонимки – Корди было известно.

Они помолчали, слушая, как Гарлик размеренно стучит карандашом по блокноту.

– Может, Корди пытался шантажировать Вдову, сэр?

– Вполне вероятно.

– И Вдова была от этого совсем не в восторге. – Гарлик наставил карандаш, как револьвер, и дважды нажал на воображаемый курок.

– Черт! – гаркнул Г. М., опуская ноги со стола. – Я же говорил вам вчера с глазу на глаз, что анонимщик и убийца – это один и тот же человек! Я сказал вам, кто это. Я пытался предложить линию…

– Но позвольте, сэр! Почему же вы не сказали мне… – Инспектор Гарлик, поймав на себе косой взгляд Г. М., умолк. Он украдкой посмотрел на Дэнверса, который перелистывал газету, и отложил блокнот и карандаш. – Нам необходимо многое обсудить, – возвестил он. – Но не сейчас. И вообще, мне не нравится настрой местных жителей. Упрекать их в излишней нервозности нельзя. Но от них ведь никакой помощи!

Тихий, напоминавший кудахтанье смех Дэнверса заставил Г. М. и Гарлика вздрогнуть. Сложив газету, библиофил смерил их недоуменным взглядом.

– Инспектор, – обратился он к Гарлику, – ни вы, ни наш добрый друг сэр Генри не в состоянии понять провинциалов. Большинство из них испытали негодование и страх, да. А кроме того, они потрясены.

– Потрясены? Смертью Фреда Корди?

– Нет, нет и нет! Они потрясены тем, что Вдова-пересмешница, можно сказать, развалилась у них на глазах. Вообще, им было от нее ни тепло ни холодно. Но она всегда стояла там, где стояла. Она являлась неотъемлемой частью местного ландшафта и их собственной жизни. Это как если бы на ваш город налетели бомбардировщики, – заключил Дэнверс.

– Хм, да, – пробурчал сэр Генри Мерривейл. – Об этом я не подумал, Рэйф.

Инспектор Гарлик, которого подобные сантименты не особенно волновали, попытался вернуться к сути дела, но вспыхнувший в глазах букиниста огонек остановил его.

– Сказать вам еще кое-что, инспектор?

– Будьте так добры, мистер Дэнверс. Если это имеет отношение к теме разговора.

– Сегодня четверг, – изрек Дэнверс. – Если завтра будет дождь, как прогнозируют синоптики, вы не получите ответа ни на один вопрос – вы ни от кого и слова не добьетесь – до утра понедельника.

– Вот как, мистер Дэнверс? Почему же я ни от кого и слова не добьюсь?

– Потому что женщины будут заняты, а мужчины будут ходить у них на поводу, – ровно сказал Дэнверс. – Вы не забыли, что в субботу у нас благотворительный базар?

– Благотворительный базар? Ну и что?

– Да поймите же! – нахмурился Дэнверс. – Этот базар значит больше, чем визит премьер-министра. Местные дамы уже украшают зал. И если завтра пойдет дождь…

– Кстати! – встрял сэр Генри, поднимаясь со стула. – Я тоже участвую в благотворительном базаре. – Горделиво выпятив грудь, он стукнул по ней кулаком. – Я буду индейским вождем. Но ведь базар устраивают в том длинном каменном здании, верно? Отчего же вас беспокоит дождь?

– Крыша, дорогой мой Генри!

– А что с ней не так?

– Лет сто назад, – не спеша начал Дэнверс, – тогдашний викарий заменил каменную крышу, которая находилась в неисправном состоянии, на пологую кровельную и снизу укрепил ее досками. Если очередной викарий вовремя проводит ремонт, то крыша почти не протекает. К сожалению, там еще и пол земляной. Следит ли мистер Хантер за состоянием порохового склада…

– И вся эта суета из-за какого-то благотворительного базара? – резко прервал его инспектор Гарлик.

Дэнверс лишь пожал плечами. Пройдя в переднюю часть лавки, он отодвинул жалюзи и взглянул на небо через забранное стальной сеткой окно.

– Пасмурно сегодня, – сообщил он.

На следующее утро обращали глаза к небу и многие другие. Оно было почти полностью затянуто облаками, тут и там виднелись зловещие черные барашки, готовые в любую минуту пролиться дождем.

Многие дамы не покладая рук декорировали пороховой склад. Хотя их живо интересовало состояние крыши, беспокоить мистера Хантера, который всю прошедшую неделю пребывал в каком-то странном смятении, они не решались.

Не заикалась о крыше и Марион Тайлер. В пятницу она проснулась в одиннадцатом часу утра в своем опрятном, мило обставленном коттедже, который располагался возле дома сквайра. Должно быть, ее разбудила мысль обо всех обязанностях, что ждали ее в качестве председателя комитета по организации благотворительного базара. Она чувствовала, что ее всегдашняя энергия поиссякла. Марион надеялась, что сможет положиться на двух своих помощниц – миссис Дум и миссис Голдфиш. Наскоро одевшись, она села завтракать. Не успела она закончить трапезу, как на пороге возникла миссис Дум, кондитерша, с вестью о первой неувязке.

С такой фамилией миссис Дум должна была бы быть высокой и грозной дамой с нависшими бровями[17], а не низенькой толстушкой с улыбкой на розовощеком лице, шестью детьми и непоседливым мужем. Миссис Дум слыла женщиной бесконфликтной, если только, как она выражалась, ей не «трепали нервы». В таких случаях окружающим приходилось срочно искать пятый угол. В то утро она без лишних церемоний перешла к делу.

– Мисс Тайлер, – сказала она, – хотела сообщить вам, что костюмы из Лондона прибыли.

– Какие еще костюмы? – с чувством надвигающейся катастрофы спросила Марион. – Мы ведь договорились сделать костюмы сами! За них отвечаете вы и миссис Голдфиш.

– Мисс Тайлер, вы, наверное, забыли? На нашем последнем совещании мисс Робинсон предложила приобрести несколько особенных костюмов.

– Ну… да. Что-то припоминаю. Но я не думала…

– Их стоимость, мисс Тайлер, оказалась выше, чем мы предполагали. Она заоблачная.

– Сколько?

– Десять фунтов и пятнадцать пенсов. Но в кассе у нас шаром покати.

«О боже!» – пронеслось в голове у Марион. А вслух она сказала:

– Ничего страшного, миссис Дум. Мы обязательно компенсируем все расходы.

«И помимо прочего, – перед мысленным взором Марион предстал образ преподобного Джеймса, – это наверняка понравится епископу».

– Слава богу, – энергично продолжила миссис Дум, – что один костюм можно отослать обратно. Тео Булл ни в какую не хочет переодеваться в Саймона-простака[18].

Предполагалось, что мистер Булл будет торговать сардельками собственного производства, которые являлись предметом его особой гордости, наряду с разнообразными мясными пирогами.

– К тому же, – просияла розовощекая миссис Дум, – у него есть замечательная белая курточка, а мисс Робинсон раздобыла ему высокий поварской колпак.

– Мы должны безотлагательно решить ряд вопросов, – сказала Марион, беря со стола блокнот, страницы которого были исписаны ее каллиграфическим почерком. – Вы готовы, миссис Дум?..

День пролетел в суматохе. Казалось, вся деревня собралась у порохового склада, причем мужчины – исключительно чтобы поглазеть. Некоторым из них любопытство вышло боком: тех, кто не успевал вовремя унести ноги, тут же привлекали к работе.

Обнаружив у себя в блокноте слово «крыша», Марион решила лично разведать, как обстоят дела с этой самой крышей. Несколько человек стояло снаружи мрачного сооружения с башенкой, что маячила в глубине церковного двора и когда-то являлась непосредственно тем местом, где хранился порох.

Неожиданно Марион заметила предмет, который оказался для нее очень кстати. Мистер Бассет, церковный сторож семидесяти пяти лет, с целью, о которой он наверняка и сам запамятовал, оставил возле склада стремянку. Аккуратно приставив ее к стене, Марион предприняла попытку исследовать пологую крышу.

Затем, чувствуя себя совершенно разбитой, Марион направилась к своему коттеджу, чтобы перекусить и переодеться к похоронам Фреда Корди, которые должны были состояться в три часа. Спеша вниз по Хай-стрит, она содрогнулась при виде развалин Вдовы-пересмешницы. Это зрелище взбудоражило мысли, которые она постаралась спрятать в самые дальние уголки памяти так надежно, что привести их здесь не представляется возможным.

На ступеньках «Лорда Родни» стоял инспектор Гарлик. Сегодня он был облачен не в штатское, а в полицейскую форму и сверкающий черный плащ, хотя дождя не было. Выглядел он рассерженным.

– Простите, мисс, – обратился инспектор к Марион, которая торопливо проходила мимо, – не уделите ли мне минутку…

– Извините! – ответила она и упорхнула.

В ту пятницу, девятнадцатого сентября, под серым небом, по которому ползли редкие дымчатые облака, состоялись похороны Фреда Корди. Тех, кто пришел проводить его в последний путь, было немного, и все хранили молчание. Марион, наблюдая за тем, как развевается на осеннем ветру облачение преподобного Джеймса, с радостью подумала о том, что сквайр Уайатт пообещал приютить миссис Корди и ее дочь. Ближе к концу траурного мероприятия, как и прогнозировали синоптики, на землю стали падать редкие капли дождя.

По окончании панихиды Марион, вглядываясь в небо, поскорее отдалилась от остальных. Она торопливо пересекла церковный двор, где деревья роняли пожелтевшую листву, и вышла на Хай-стрит.

Ей очень хотелось переговорить с преподобным Джеймсом, но делать это у всех на виду она не решилась. Заглянув в табачную лавку, которая одновременно являлась и цирюльней, она перекинулась парой слов с мистером Чандлером и купила гораздо больше сигарет, чем ей требовалось. Перейдя дорогу и немного спустившись по улице, Марион зашла в аптеку, где поболтала с миссис Голдфиш – грозного вида женщиной, главной поборницей морали в Стоук-Друиде, – которая сама стояла за прилавком, поскольку мистер Голдфиш отлучился по делу.

Прошло полчаса, прежде чем Марион оказалась у дома викария. Дверь ей открыла миссис Ханивелл, экономка преподобного Джеймса, которая приветливо улыбнулась гостье.

– Я сама пройду к викарию, миссис Ханивелл, – сказала Марион. – Он в кабинете?

– Совершенно верно, мисс Тайлер.

Марион постучала в дверь.

– Джеймс! – бойко возвестила о своем приходе она. – Джеймс!

А между тем преподобный Джеймс Кэдмен Хантер вот уже двадцать минут прохаживался взад-вперед по своему кабинету. Одолевавшие викария тяжкие мысли отражались на его хмуром челе.

О синяке под левым глазом напоминала лишь тонкая голубоватая полосочка, а опухоль и краснота уже прошли. Сквозь витражные окна в кабинет просачивался тусклый сентябрьский свет, выхватывая из тени мебель, унаследованную от прежних обитателей дома. Духовные лица взирали на обстановку с висевших на стенах портретов, а их мудрость хранилась в книгах, что теснились на полках. В кабинете витала атмосфера сродни той, что бывает в зале суда. Преподобный Джеймс вышагивал туда-обратно, неосознанно потрясая в воздухе одним пальцем.

– Послушай, дядя Уильям! – произнес он вслух.

Дядя Уильям, также известный как епископ Гластонторский, собирался приехать завтра во второй половине дня и милостиво согласился посетить вечером благотворительный базар. Несмотря на недоброе предчувствие, преподобный Джеймс верил, что вполне способен защитить себя. Единственное серьезное обвинение против него состояло в том, что он не послушался приказа епископа. Однако в своей правоте он не сомневался – он даже готов был подняться на импровизированную трибуну в Гайд-парке и отстаивать свою правоту перед всеми и каждым. Что касается остальных животрепещущих вопросов…

Взгляд викария упал на письменный стол, где лежал большой ежедневник с отрывными листами, исписанными его неразборчивым почерком. Он испытывал смутные опасения, поскольку так и не довел до ума многое из того, что планировал.

Положа руку на сердце, следует признать, что преподобный Джеймс из-за своей вечной спешки зачастую слушал, что ему говорили, вполуха, заверял, что все прекрасно понял, и записывал, безжалостно сокращая слова, то, что якобы расслышал. В результате ему никогда не удавалось расшифровать свои каракули и разобраться, что же ему все-таки надлежало сделать. Его, однако, согревала мысль, что Марион Тайлер обещала навести порядок в этом невообразимом хаосе…

Марион Тайлер. Вот тут-то и коренился источник его сильнейшего беспокойства.

Дело в том, что викарий влюбился в Марион, причем влюбился безнадежно. И это, как он понимал, было очень-очень скверно.

В его голове прочно сидела мысль, в которой он месяцами не признавался даже самому себе. Когда он только прибыл в Стоук-Друид, его умом завладела Джоан Бэйли. Узнав, что она негласно помолвлена с другим, викарий долгое время намеренно избегал ее. Старый пройдоха Мерривейл заметил это и не преминул прокомментировать в своей фирменной манере. Поэтому зачитывать анонимки при всем честном народе было для преподобного Джеймса сущим кошмаром. Но это был его долг, и он его исполнил.

Однако уже задолго до этого он осознал, что они с Джоан не пара.

Возвращаясь мыслями в прошлое, он и сам удивлялся этой странной влюбленности.

Но вот Марион!.. Он точно знал, что Марион – совсем другое дело. Викарий всегда испытывал к ней большую симпатию, хотя ее сдержанность и даже холодность (преподобный Джеймс искренне полагал, что ей присущи эти черты) отпугивали его. Однако с вечера воскресенья что-то в Марион – видимо, какие-то свойства ее личности – открылось ему с новой стороны, и это привело его в смятение.

Марион хотелось, чтобы викарий относился к ней лишь как к доброй подруге. И это ее желание не оставляло ему надежды, а будущее представало в черном цвете.

Как и многие ораторы, преподобный Джеймс полагал, что он всего лишь ходит взад-вперед и размышляет, беззвучно шевеля губами. На самом же деле он говорил вслух.

– Я очарован вами, – признавался он чучелу совы на комоде, – поэтому и пары слов не могу связать, а лишь заикаюсь и запинаюсь. Дорогая Марион, не проще ли, не разумнее и не правильнее ли нам пожениться?

Продолжая мерять шагами кабинет, викарий угрюмо покачал головой. Это ни в какие ворота не лезет. Не в парламенте же он выступает, в конце концов! И как можно просить руки молодой леди только потому, что это правильно? Викарий замотал головой и снова принялся описывать круги по кабинету. Сам того не сознавая, он обратился к бюсту какого-то церковного сановника на мраморном пьедестале:

– Послушай, дядя Уильям! Давай по сути дела. Что я такого натворил? Скажи мне без обиняков! Если ты полагаешь, что…

Краем уха он уловил тихий стук в дверь и свое имя.

– Да? – отозвался викарий. – Войдите!.. Марион! Входите же! Присаживайтесь!

Щеки преподобного Джеймса слегка зарделись. Внимательный наблюдатель, вероятно, уловил бы сильнейшее смущение, которое они испытывали, находясь наедине. Ни викарий, ни Марион не замечали оговорок и странностей в поведении друг друга.

– Я ненадолго, вообще-то, – сказала Марион. – Правда! – (С ее позволения викарий галантно помог ей снять пальто и зашвырнул его куда-то в сторону книжного шкафа.) – Я не хочу беспокоить вас, Джеймс…

– Беспокоить меня? Ну что вы!

– Однако нам действительно требуется помощь, чтобы починить крышу порохового склада…

На викария снизошло просветление.

– Боже мой, ну конечно! – воскликнул он, бросаясь к столу и распахивая ежедневник. – А я-то ломал голову, что означает сокращение «кр» с двумя восклицательными знаками, которое я тут нацарапал сразу после визита к одной почтенной приболевшей даме! Крыша, ну конечно же!

Готовый на все, он энергично развернулся, потирая руки.

– Как мне показалось, работы там не много, – журчала Марион. – Только небольшие повреждения сбоку от конька крыши, с обеих сторон. Если бы вы подрядили кого-нибудь…

– Милая Марион, я позабочусь об этом лично!

– На ваше усмотрение, Джеймс.

– Ну вот, я почти готов! Вы не станете возражать, если я немного похожу здесь и поразмышляю в тишине?

– Конечно не стану!

Выразительно кивнув, преподобный Джеймс принялся вышагивать по кабинету, погрузившись в свои мысли. Светло-карие глаза Марион в обрамлении черных ресниц наблюдали, как он неспешно накручивает круги. Завершая третий круг, викарий выпалил:

– Я вас так люблю! Думаете, мы могли бы обойтись листовым железом?

Марион оцепенела:

– Ч-что?

– Прошу прощения… – сказал преподобный Джеймс, встрепенувшись. Заметив выражение ее лица, он воскликнул: – Дорогая Марион! Что-то не так?

– В-вы знаете, что вы только что сказали?

– Я ничего не говорил, – озадаченно ответил викарий. – Просто размышлял по поводу крыши. Простите меня!

В глубокой задумчивости теребя подбородок, он опять закружил по кабинету.

– Длинные и широкие листы железа, – наконец изрек он под суровыми взорами священнослужителей, смотревших на него с портретов, – можно согнуть пополам – вот так! – и прикрыть ими конек крыши, а впоследствии провести более основательный ремонт. Безусловно, нерешенным остается вопрос с гвоздями. Будут ли они достаточно прочно держать и дранку, и доски потолще, и листовое железо? – с укоризной обратился он к ковру. – Впрочем, дело не только в прочности. Дело в вашей холодности и сдержанности, которые поначалу меня отпугнули. За последнюю неделю, однако, произошли изменения. Я так люблю вас…

На этой фразе викарий и натолкнулся на Марион, которая по-прежнему не могла пошевелиться от изумления. С глаз преподобного Джеймса будто упали шоры, его сознание прояснилось, а в ушах с поразительной четкостью прозвенели последние слова, что он произнес.

В ошеломлении преподобный Джеймс застыл, будто обратившись в соляной столб. Марион нервно сглотнула, пробормотала что-то нечленораздельное, на секунду опустила глаза, но тут же подняла их, как ее учила Вётью Конклин.

– Ну, раз любите, – произнесла она с вызовом, – то почему же вы не скажете об этом мне, вместо того чтобы бормотать себе под нос?

– Возможно ли… – начал викарий. – То есть дружба, несомненно, вещь прекрасная и возвышенная. Но возможно ли, что вы…

– Да! Да! Да!

В сильнейшем волнении преподобный Джеймс заключил Марион в объятия со всей свойственной ему пылкостью. Надо признать, что и Марион отозвалась на его порыв с большим энтузиазмом.

Такая картина и предстала глазам экономки миссис Ханивелл, которая полминуты спустя вкатила в кабинет столик с чайным сервизом. Миссис Ханивелл, разбиравшаяся в человеческой природе и успевшая изучить эту парочку, буквально просияла. А викария ее появление ничуть не смутило.

– Миссис Ханивелл! Позвольте мне первым поздравить вас!

– Спасибо, сэр.

– То есть… – поспешил поправиться преподобный Джеймс. – Позвольте мне… Впрочем, не важно. Прошу любить и жаловать – моя будущая жена!

– Да что вы! Подумать только! Впрочем, нельзя сказать, что вы меня ошарашили, сэр. Вы наверняка намерены отпраздновать это событие?

– Отпраздновать! – воскликнул викарий и впечатал свой правый кулак в левую ладонь. – Конечно же да! Именно! – Поразмыслив пару мгновений, он добавил: – Ни я, ни дядя никогда не имели ничего против шампанского.

– Джеймс! – вдруг встревожилась Марион, в глазах которой стояли слезы счастья. – Это, безусловно, было бы великолепно! Но если пойдут слухи, что ты закатил вечеринку с шампанским накануне визита епископа…

– Ну да, наверное, действительно стóит перенести ее на другой вечер, – признал преподобный Джеймс. – Но все равно! Мы затопим камин, чтобы стало уютнее. И в первую очередь, Марион, мы забудем о крыше, будь она неладна. Какая там крыша! Да и погода не дождливая. Посмотри в окно. Так что никаких крыш.

– Ну… – протянула Марион.

Позднее, когда она вернулась к себе в коттедж, Марион поняла, что они позабыли не только о крыше, но и о благотворительном базаре.

Теперь как раз самое время привести какую-нибудь поучительную пословицу в качестве морального наставления, что так любил делать сэр Генри Мерривейл: например, не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня, и так далее. Ибо в три часа ночи хляби небесные разверзлись и зарядил такой ливень, что, казалось, начался Всемирный потоп. Хлестало как из ведра до самого рассвета, когда дождь слегка поутих. Преподобный Джеймс, который всю ночь проспал богатырским сном, почувствовал некоторое беспокойство, когда миссис Ханивелл вместе с утренним чаем принесла ему весть об обрушившемся на Стоук-Друид ливне. Из окна своей спальни преподобный Джеймс увидел порядочную толпу, которая собралась вокруг порохового склада. Все это были женщины, и многие из них заламывали руки. Наскоро одевшись и накинув плащ, викарий бросился в сад, где столкнулся с Марион, также облаченной в плащ.

– Все в порядке, – заверила она его. – То есть протекло с обеих сторон от конька. В проходе, что посередине, по колено жидкой грязи, но прилавки стоят по бокам, так что их не залило… По крайней мере, не совсем залило. Срочно нужно листовое железо.

– Ну естественно! – воскликнул викарий. – Я лечу в скобяную лавку. А заодно отыщу этого обормота Бенсона с его бакенбардами. Он только и знает, что бить баклуши.

К полудню удары молотка, которым орудовал викарий, разносились по всей округе. И пока полиция неустанно искала «веблей» тридцать восьмого калибра, которого и след простыл с вечера воскресенья, когда Гордон Уэст видел его в последний раз возле своей пишущей машинки, вверх по Хай-стрит медленно двигалась целая процессия телег и машин, груженных всяким добром. Дождь уже успел прекратиться.

В это же время в своей спальне на верхнем этаже «Лорда Родни» Вётью Конклин крутилась перед зеркалом, придирчиво разглядывая свой наряд. Поскольку один из фарфоровых сервизов, что она выставила на продажу, был ярко расписан сценами голландского быта, она решила появиться на благотворительном базаре в образе голландской куклы. Надо признать, что белоснежный чепец с загнутыми краями выгодно оттенял ее голубые глаза и медного оттенка волосы, а обшитый кружевами черный лиф и белые рукава с буфами подчеркивали изгибы фигуры.

У Вётью имелась камеристка, выполнявшая также функции горничной отеля и вышколенная обращаться к хозяйке не иначе как «мисс Вётью», наподобие личных служанок, описанных в книгах.

– Мисс Вётью, – с восхищением произнесла Флосси, – вы просто загляденье!

– Неплохо, да? – самодовольно осведомилась Вётью, наклоняя голову и пальцем нанося на губы помаду. Рассматривая свое отражение в зеркале, она констатировала: – Да, Флосс, есть еще порох в пороховницах!

– Мисс Вётью…

– Старые кошелки! – перебила ее хозяйка, имея в виду дам, участниц благотворительного базара. – Кроме мисс Тайлер и мисс Бэйли, естественно. Ты была на последнем собрании, куда допустили джентльменов? Ну конечно не была. Так вот, один джентльмен, не подписав своего имени, внес предложение, чтобы мисс Бэйли с ее длинными волосами изображала леди Годиву[19].

– Мисс Вётью! – воскликнула возмущенная камеристка.

– Вообще-то, – философски продолжала Вётью, – это вроде бы совсем не смутило ни мисс Бэйли, ни мисс Тайлер. Они даже задумались – наверняка представляли, как бы они выглядели нагишом на лошади. Но тут вскочила эта миссис Голдфиш, – лицо Вётью озарила широкая улыбка, не предвещавшая ничего хорошего, – и такого наговорила… Однако Билл Хакстейбл – он у нас второй после сквайра землевладелец – хоть и разволновался, но угомонил ее: мол, на благотворительном базаре лошадями не торгуют. Свою лошадь он, дескать, продавать точно не будет. И это верно, Флосс: лошадями там не торгуют. Дай-ка мне конфетку, дорогуша.

– Да, мисс, – сказала Флосси, доставая из коробки шоколадную конфету с ликером. – Но мисс Вётью! Ваш лиф, или корсаж, или как там его называют…

– А кстати! – не умолкала Вётью. – Подобные платья носили, когда тебя еще и в помине не было. Корсет на шнуровке. Затяни-ка потуже, Флосс. Упрись ногой в ящик с углем и тяни. Ничего страшного, если спереди будет немного попышнее… – Она задумалась. – Водил меня как-то один джентльмен в Национальную галерею смотреть старых мастеров. Боже мой, Флосс! Девицы на этих картинах мне и в подметки не годились!

– Мисс Вётью, вы ведь идете на благотворительный базар при церкви…

– О да, старым кошелкам мой вид не понравится, – шаловливо усмехнулась Вётью. – Зато мужчины будут в восторге.

– А мисс Бэйли все-таки… ну, я имею в виду…

– Нет, Флосс. Хотя, по правде говоря, я не знаю, в кого она в итоге нарядится.

В кого нарядится мисс Бэйли, не знал даже Гордон Уэст. Джоан стояла у зеркала трюмо в своей комнате, а перед ней лежала большая коробка с костюмом, которую она еще не успела открыть. Удобно устроившись на кровати напротив, Гордон Уэст излагал свою точку зрения по вопросу, который обсуждался ими уже битый час.

– Нет! – говорил он. – Ну как ты не можешь уразуметь, ангел мой, что я не появлюсь на благотворительном базаре с багром? Ладно, я приду, поброжу между прилавками, куплю что угодно – хоть старые часы, хоть еще какую-нибудь ерунду. Но вверять себя этим гарпиям я не буду!

– Ты меня не любишь, – надула губки Джоан.

– Дорогая, ну при чем здесь любовь? Ты ведь все прекрасно понимаешь!

– Подойди сюда, – тихо позвала Джоан.

– Бога ради, нет! – простонал Уэст чуть позже. – Этим ты меня тоже не переубедишь. Тут дело принципа. Вот твой дядя, он ведь не наряжается Старцем-Временем[20] или еще черт знает кем в угоду этим сварливым бабам!

– Не наряжается. Я даже боюсь заикнуться о чем-то подобном в его присутствии. Офицерское достоинство и все прочее – его от таких идей бросает в дрожь.

– Вот это я и пытаюсь тебе втолковать. Более того, ты отдаешь себе отчет, что мне необходимо подготовить беловой экземпляр рукописи, и работы там непочатый край? А пока рукопись не попадет в руки к издателю, мы не сможем пожениться.

– Ох, и то правда! Мне ужасно жаль, что отвлекла тебя!.. – Вдруг Джоан пронзила мысль. – Гордон! Разве ты не договорился встретиться с сэром Генри Мерривейлом, чтобы переговорить о его костюме?

– В самом деле! Мы должны были встретиться минут пятнадцать назад у меня в коттедже.

– Ну так беги скорее, дорогой, а я пока переоденусь. Сэр Генри уже наверняка тебя дожидается.

Так оно и было. И через какие-то пять минут о присутствии исполина в кабинете Уэста знали даже в доме у сквайра, поскольку отголоски их горячего спора были слышны и там. На грани исступления Уэст пытался донести до Г. М. свои аргументы.

– Послушайте меня, вы, вождь краснокожих, – повторял он. – В последний раз объясняю, что вам можно, а чего нельзя. Ну хоть немного помолчите!

– Тьфу на вас! – отреагировал уже вошедший в образ Г. М.

В продолговатом пыльном кабинете, сплошь уставленном книгами, Г. М. восседал на диване, скрестив руки и с выражением ослиного упрямства на лице. В дальнем углу примостилась Пам Лэйси. Ее растрепанные белокурые волосы и перепачканное платье еще неделю назад привели бы ее мать в ужас. На одной руке у Пам висела пара замызганных роликов, а под мышкой она держала книгу под названием «Приключения Шерлока Холмса». Глаза Пам гневно вспыхивали при каждой уничижительной ремарке в адрес Г. М.

– Во-первых, – не сдавался Уэст, – вы можете нахлобучить этот индейский головной убор. Вы можете даже продать его, если найдутся покупатели.

– Никаких «продать», – решительно отозвался «индеец». – Оставить себе.

– Хорошо. Но предупреждаю: он ненастоящий. – Приверженец аутентичности, Уэст чуть ли не рвал на себе волосы. Бросив взгляд на верхнюю полку с книгами, он сказал: – Жаль, что у меня не было времени на поиски настоящего. А это насмешка над индейцами. Ну да ладно. С книгами дела обстоят не лучше: описываешь этим дуралеям-читателям самую что ни на есть правдивую историческую подоплеку, а тебе никто не верит. Теперь ведь людям кино подавай, вот нам и приходится сочинять всякую муть… Далее, – продолжал он, – вы можете продать чучело гремучей змеи. А также лук и стрелы. Но ни при каких обстоятельствах не пытайтесь из него стрелять: лук настоящий, и вы его еще чего доброго сломаете. Кстати, вы не возражаете раздеться до пояса?

– Гори все огнем, нет! – выпалил «индейский вождь» и стал срывать с себя воротничок.

– Не сейчас, черт вас побери! Не сейчас! Базар начнется во второй половине дня, но главные номера, включая ваш, приберегут часов до шести, когда сидячих мест уже не останется и на базар пожалует епископ. Так к чему я веду: грима, чтобы покрасить вас в коричневый цвет от макушки до талии, у меня достаточно. Боевую раскраску тоже сделаем, если хотите… Вижу, что хотите. Дай вам палец – вы и руку оттяпаете! Но вот подходящих штанов у меня нет.

– Зато у меня есть, – заверил «индейский вождь». – И вполне себе подходящие.

– Отлично. Загримируетесь в отеле. Потихоньку проберетесь за палатки с товарами (ваша под номером семь, нечетные числа слева), чтобы никто вас до поры до времени не увидел. Вот, в общем-то, и все. А теперь о том, что вам делать нельзя. – (Г. М. еще плотнее скрестил руки на груди и молча уставился на дверь.) – Вам нельзя пользоваться томагавком – да его у меня и нету. Вам нельзя издавать боевой клич – ну, может, лишь в самом начале, когда предстанете перед публикой. Просто деликатно заявите о своем присутствии. И ни в коем случае не выскакивайте из-за прилавка, чтобы исполнить воинственный танец. Наконец, вам нельзя называть себя ни Сидячим Быком, ни Черным Ястребом, ни Капитаном Джеком[21].

В глазах Г. М. мелькнул огонек, который Уэсту стоило бы заметить. Все пункты, кроме последнего, возражений у Г. М. не встретили. Но тут он проявил несговорчивость и топнул ногой.

– Почему же я не могу быть Сидячим Быком? – тоном, в котором смешались горячность и искреннее непонимание, спросил он. – Какая разница, как меня будут звать?

– Потому что вы будете продавать вампум[22]. А это индейские деньги!

– Вы мне будете объяснять, что такое вампум?

– Марион думала, что у меня этого вампума просто завались, – сообщил Уэст. – А у меня его вообще нет. В связи с этим, – тут он достал из-за дивана какой-то предмет и поморщился от отвращения, – вам придется продавать вот эту дрянь.

Многие из деревенских дам с упоением вязали, и, в их понимании, вампум представлял собой узенькую полоску трикотажного полотна дюйма три в длину и дюйм в ширину, которую обшивали ракушками.

– Мэтр, – торжественно обратился к Г. М. Уэст, – если ваша цель продать тридцать штук такого, с позволения сказать, вампума по фунту и шесть пенсов за штуку, то распугивать покупателей никак нельзя. Вы должны быть неотразимы. Вам нужно создать образ кроткого, но хваткого старого вождя, к которому деньги рекой текут. А звать вас будут, – Уэст задумчиво наморщил лоб, – Великий Вождь Властелин Вампума. Нравится?

– Кошмар, – изрек Г. М. – Гори оно все огнем, если я соглашусь на эту аферу!

– Но почему же?

– Видите ли, сынок, тот, кто намерен весело провести время с индейскими перьями на голове, точно не станет изображать из себя брокера с фондовой биржи!

– Но ведь у индейцев не было фондовой биржи!

– О том и речь… Великий Вождь Властелин Вампума! – нараспев провозгласил Г. М. своим зычным голосом. – Великий Вождь Фунтовая Банкнота! Великий Вождь…

– Мэтр, вы должны это сделать! Мне-то на этот базар плевать. Но вот Джоан… – Как раз в этот момент последняя возникла на пороге, и Уэст резко умолк.

На фоне зеленой листвы Джоан выглядела просто сногсшибательно, несмотря на галоши, которые ей пришлось надеть. Ее светло-каштановые волосы, густые и мягкие, как руно, были разделены на прямой пробор и волнами рассыпались по плечам. Вокруг головы она повязала золотистую ленту. Платье из роскошной шелковистой ткани зеленого оттенка было перехвачено кушаком с кистями, отливающим золотом; оно плотно облегало ее стан, стекая к полу пышными складками.

– Нравится? – с воодушевлением спросила она.

– Не то слово, – зачарованно произнес Уэст. – Ты возрождаешь к жизни мои романтические грезы! Шервудский лес! Вечерняя заря! Еще секунда – и я возомню себя прерафаэлитом и возьмусь за кисть! Блаженная дева!..[23]

Полет его вдохновения был прерван появлением вполне земного персонажа – полковника Бэйли: в фуражке и с трубкой во рту, он потоптался на коврике в своих хлюпающих галошах и прозаически заметил, что погода прескверная.

– Но кто же ты, Джоан? – спросил Уэст. – Что это за образ?

Джоан пребывала в полнейшем восторге. И ей хотелось бы, чтобы Гордон почаще говорил с ней в таком тоне. С кротким лицом, но не без веселой иронии в глазах, она ответила:

– Я – саксонская девица. По крайней мере, так написано на коробке.

– Но ты похожа… Погоди-ка! – Уэста осенило. – Так ты у нас сегодня кондитерша?

– Да, дорогой. Миссис Дум опасается, что если за прилавок встанет она сама, то это будет выглядеть так, будто она делает рекламу своим пирожным. В общем, она боится, что ее подведут нервы и она упадет в обморок.

– Но с чего вдруг саксонской девице торговать сладкой выпечкой?

– Я та самая саксонская девица, которая устроила нагоняй королю Альфреду, потому что по его вине у нее сгорели лепешки[24].

– Знаете, Уэст, – вмешался полковник, вынимая изо рта трубку, – я нутром чую: здесь что-то не так. Но в чем подвох? Эти чертовы дамочки – миссис Дум и миссис Голдфиш – заболтают кого угодно. Совсем свихнулись на этом, как они выражаются, «Срединновековье». Если бы я не захлопнул дверь у них перед носом, они бы и меня переодели в Крысолова[25].

Уэст затопал ногами по полу, будто бил чечетку, и запустил руки в волосы. Едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, он произнес:

– Мы вели речь об истории, а не о фольклоре. Но даже в фольклоре та, у которой по вине короля Альфреда сгорели лепешки, была женой пастуха, не так ли?

– Жене пастуха недоставало гламура, – угрюмо покачал головой полковник.

– Гламура? И что же вам известно о гламуре, сэр?

– Лично мне – ничего, – с горячностью ответил полковник. – Но о нем постоянно твердят наши обезумевшие дамочки. А еще они уверяют, что костюм только тогда и хорош, когда он начинается в области шеи и уходит в пол. Мол, так показывают в кино.

– Понятно, – хмуро отреагировал Уэст. – Ну и шут с ними. Джоан, может, хоть тебе удастся убедить сэра Генри согласиться, чтобы его звали Великий Вождь Властелин Вампума?

– Действительно, сэр Генри. Ну ради меня… – проворковала Джоан, что-что, а умасливать она была мастерица.

– Ну… не знаю, – протянул Г. М.; по его взгляду и ребенок бы догадался, что он замышляет какую-то шалость. – Раз уж я и так много в чем уступил… Если только ради вас…

В глазах Пам Лэйси, которая сидела в темном углу, с роликами в руках и «Приключениями Шерлока Холмса» под мышкой, сверкали молнии ревности. «Ах так! – думала Пам. – Значит, ради нее? А мне, вообще-то, все равно!»

Словно прочитав мысли девочки, Г. М. как бы невзначай повернул к ней свою большую голову:

– Но окончательное решение за тобой, моя куколка, – сказал он. – Возможно, они и правы. Но каково твое мнение?

При слове «они» ревность Пам растаяла без следа. Однако ее подбородок оставался вызывающе вздернут.

– Если, по-вашему, это правильно, – ответила девочка, – то я не возражаю.

– А условные знаки ты все помнишь? – загадочно спросил Г. М. – На всякий случай?

Маска великосветской дамы мигом слетела с лица Пам.

– Спрашиваете!

– Тогда договорились, – провозгласил Г. М., поворачиваясь к остальным с видом кроткого праведника; Уэст не спускал с него подозрительного взгляда. – Однако попридержите коней! – обратился к нему Г. М. – Вы, молодой человек, говорили, что главные номера, включая и мой, запланированы на шесть часов?

– Да, верно.

– Так, – произнес Г. М., выпрямляясь и выпячивая грудь, – значит, помимо меня, будет еще какая-то звезда?

– А вы не знали? – спросила Джоан. – Доктор Шмидт.

Пам Лэйси тихонько вскрикнула, но Г. М. многозначительным жестом велел ей помалкивать.

– Вот оно что? – протянул он. – Любопытно, любопытно… И что же он будет делать?

– Играть на пианино и петь, – объяснила Джоан. – Песня должна быть английская или американская, но он может петь и на немецком, тогда нам конец. Если вы ее не узнаете, то придется заплатить штраф. А если узнаете, то выиграли. Вот какой у него будет номер.

– Ну-ну, – проговорил Г. М., глядя в угол потолка. – Доктор Шмидт парень не промах. Держу пари: он получит все, чего заслуживает.

– Сэр Генри, – сказал Уэст, вставая прямо перед замечтавшимся Г. М., – а вы точно не станете устраивать фейерверков, от которых с порохового склада снесет крышу, или еще что-нибудь в этом роде?

– Ох, сынок! Я сделаю ровно то, что обещал. И я рассчитываю на вашу помощь!

– Все должно пройти без сучка без задоринки, – сказала Джоан. – Помимо викария, будет и сам епископ!..

– Кстати, – с легким раздражением перебил ее Г. М., – а кто он вообще, этот епископ? Все говорят о нем с таким придыханием… Видно, и правда фигура заметная. Как его имя?

Все поглядели на Г. М. с удивлением, и Джоан ответила:

– Доктор Уильям Уотерфорд, епископ Гластонторский.

– Боже ты мой! – выдохнул Г. М. после долгой паузы. – Неужели? Кроме шуток? Так это старина Мизинчик?

– Я… честно сказать, никогда не слышала, чтобы его так называли, – подалась назад Джоан.

– Такой коротышка, – горячо заговорил Г. М., – кругленький, как воздушный шарик. И розовый, как поросенок. Вечно что-то ест. Уотерфорд! – Он обернулся к Пам. – Помнишь, я тебе рассказывал? Это тот самый Мизинчик, который поспорил со мной на пять фунтов, что я не скачусь на роликах с Ладгейтского холма!

– Вы… э-э-э… с ним хорошо знакомы? – спросил Уэст.

– Со стариной Мизинчиком? Да мы с этим обормотом вместе в школе учились. Пару раз я виделся с ним в Кембридже. Я, конечно, знал, что он выбился в люди, но что из такого разгильдяя, как Мизинчик, выйдет епископ, я и подумать не мог!

– Так вы с ним друзья… – гнул свою линию Уэст.

– Закадычные! – подтвердил Г. М., нисколько в этом не сомневаясь. – Честное слово! И доложу я вам, старина Мизинчик был до жути вспыльчивый! Правда, всегда быстро отходил. Своего племянника он бы поддержал, даже если бы тот вздумал проповедовать учение о духах или поклоняться деревьям. Так что за викария сильно не беспокойтесь, поскольку он и сам за себя вряд ли беспокоится.

Уэст выдохнул с облегчением.

– Это просто замечательно! – воскликнула Джоан, и ее глаза засияли. – Получается, что остерегаться нечего. Как говорит миссис Дум, – улыбнулась она, – нас ждет самый праздничный и веселый благотворительный базар на свете!

Любой, кто зашел бы в тот вечер, без десяти шесть, на пороховой склад через единственную дверь, расположенную с узкого торца на северной стороне, мог бы рассчитывать на приятное времяпрепровождение и наверняка согласился бы с миссис Дум, что оказался на самом праздничном и веселом благотворительном базаре на свете.

Это, однако, не относилось к Гордону Уэсту, который в этот час сидел у себя в коттедже и лихорадочно вносил правку в рукопись.

После того как все гости разошлись, Уэста не оставляло ощущение чего-то неладного. Это не было связано с фортелями, которые мог выкинуть сэр Генри Мерривейл. Что-то неладное витало в самом воздухе, напоенном влагой, но что именно – он понять не мог.

Доев приготовленный миссис Уич обед, Уэст включил настенный светильник над своим рабочим столом с пишущей машинкой и зажег еще две лампы, чтобы рассеять мрак дня, грозивший новым дождем. Усевшись за стол и отодвинув в сторону машинку, Уэст вооружился ручкой и склонился над рукописью «Тамтамов Замбези».

Работал Уэст не торопясь, выверяя детали, для чего периодически поднимался и брал с полки ту или иную книгу. Он хорошо знал, что теперь представляет собой местность, где протекает Замбези, но действие его романа разворачивалось в 1886 году, задолго до того, как прогресс со всеми разрушительными последствиями добрался и туда.

Перед мысленным взором Уэста вставали африканские картины: красные отблески света на воде, весла, что поднимали в воздух фонтаны брызг; в его ушах отдавались удары тамтамов с противоположного берега. Однако иные образы нет-нет да и нарушали строй его мыслей.

Никогда раньше ему не приходилось наблюдать такой быстрой перемены, как та, что произошла с Пам Лэйси. Он вспомнил, как она стремительно неслась на роликовых коньках по Хай-стрит, впереди Гарри Голдфиша, Томми Уайатта и всей честнóй компании, к которой она, похоже, примкнула. Стелла Лэйси, которая смотрела на эту сцену с улыбкой на губах и без тени испуга, тоже изменилась. Присущее ей кокетство, что временами его раздражало, а временами, если уж говорить начистоту, завораживало, теперь сменилось прямотой, как у Джоан. Однако чему тут удивляться? Стелле, очевидно, не чуждо ничто человеческое…

Под тиканье наручных часов и шелест листвы за окном, по которой вновь хлестал дождь, Уэст пытался осмыслить, что же его так озадачило. Что-то, ассоциировавшееся с белым цветом – именно с белым. Наконец он отложил ручку и принялся мерить шагами комнату.

И тут его осенило.

Конверт! Помятый конверт, будто выпавший у кого-то из заднего кармана, лежал на диване, где до этого восседал сэр Генри Мерривейл. Уэст вспомнил, сколько раз Г. М. всем корпусом оборачивался к Пам Лэйси, чтобы обменяться с ней репликами. Вполне вероятно, конверт выскользнул у него из кармана и теперь лежал на диване.

Уэст поднял его.

Конверт был адресован в Стоук-Друид, отель «Лорд Родни», сэру Генри Мерривейлу. Адрес был написан ручкой с острым пером, мелкими печатными буквами. На конверте стоял почтовый штемпель Гластонбери, из чего следовало, что послание было отправлено днем раннее, в пятницу, в одиннадцать сорок пять утра.

Вероятно, письмо было личное, и Уэсту не следовало его читать. Но конверт показался ему таким знакомым…

Уэсту, как и многим другим, было известно (не спрашивайте откуда; о том, как рождаются слухи, пусть вам поведает Вергилий), что отслеживать анонимные письма по почтовому штемпелю – пустое занятие. Любой житель Стоук-Друида ездил в Гластонбери или Уэллс как минимум раз в неделю, на машине или на автобусе по главной дороге. Кое-кто добирался и до Бристоля. И все же…

После недолгой борьбы с совестью Уэст отбросил принципы и вытащил из конверта сложенный пополам лист писчей бумаги. Его глазам предстали те же мелкие печатные буквы.

Некоторое время Уэст стоял неподвижно, его сердце колотилось с бешеной скоростью. Кто, кто написал эти строки? Потом, словно озаренный, он кинулся к рабочему столу. Из нижнего выдвижного ящика он выудил большое увеличительное стекло. С его помощью Уэсту удалось обнаружить в верхнем левом углу марки за два с половиной пенса едва различимый голубой крестик.

Помеченная марка.

Сосредоточенно и почти машинально Уэст запихнул листок обратно в конверт, положил его на край стола и снова принялся за правку. Из-за открытой двери долетал монотонный стук дождевых капель. Уэст прочитал очередные двадцать страниц, кое-где заменяя слова, когда услышал, как кто-то тяжелой поступью приближается к коттеджу по грунтовой дорожке.

Инспектор Гарлик в блестящем от дождя плаще поверх полицейской формы возник на пороге. В форме он выглядел слишком уж деловито и даже зловеще. На часах Уэста было без четверти шесть.

– Прошу прощения, сэр, – козырнул инспектор. Его шлем поблескивал в свете лампы. – Здесь случайно нет сэра Генри?

– Нет. Он ушел.

Уэст взял со стола конверт и протянул его вошедшему Гарлику:

– Это вас заинтересует? Должно быть, выпало из кармана у сэра Генри.

– Благодарю вас. – Он нахмурился. – Позвольте спросить: вы это прочли?

– Прочел.

– Вам не следовало так поступать, сэр. Это вас не касается.

– Как раз меня это касается, – глядя ему в глаза, парировал Уэст. – И всех остальных тоже.

– Вам известно, где теперь сэр Генри, мистер Уэст?

– Полагаю, в «Лорде Родни». Или на благотворительном базаре.

– Я не могу пойти на базар – я ведь в форме. Разве что в крайнем случае…

Развернувшись, Гарлик направился к двери и был уже на пороге, когда его окликнул Уэст:

– Инспектор, так кто же все-таки Вдова?

– Прошу прощения, сэр, – Гарлик вновь приложил руку к козырьку, – это конфиденциальная информация. – И он зашагал прочь в сопровождении двух констеблей.

Некоторое время Уэст невидящим взором смотрел на страницу рукописи. Потом он перевел взгляд на часы: было без десяти шесть.

В этот час всякий, кто зашел на пороховой склад, который находился на приличном расстоянии от коттеджа Уэста, согласился бы с миссис Дум, что оказался на самом праздничном и веселом благотворительном базаре на свете. Доказательством тому служило радостное многоголосие, над которым разлетались звуки пианино, стоявшего посреди торговых рядов, и хриплый голос, по-немецки исполнявший «Стражу на Рейне»[26].

Входивших посетителей приветствовали преподобный Джеймс, который быть страсть как хорош в своем черном пасторском облачении, и Марион Тайлер, которая маскарадному костюму предпочла простое вечернее платье серого цвета.

Они стояли в просторной деревянной беседке в деревенском стиле, перегородки которой дамы увили искусственными цветами, которые весьма походили на живые. Пол в беседке был сухой, поскольку дождевая вода сюда почти не просочилась. Рядом с беседкой были расставлены столики, на которых сервировали чай и прохладительные напитки. Марион время от времени помогала мисс Робинсон, которая обслуживала многочисленных гостей. Последняя облачилась в костюм средневекового пажа, хотя ее юбка вступала с этим образом в некоторый диссонанс. Затем Марион спешила обратно к преподобному Джеймсу, который горделиво указывал подбородком на центральный проход, что вытянулся за беседкой.

– Все же надо признать, – говорил викарий, – что я вполне прилично справился с ремонтом крыши.

Откровенно говоря, это было далеко не так. Преподобный Джеймс, чьи мысли были полностью заняты Марион, не всегда попадал молотком по нужным местам и один раз имел все шансы провалиться сквозь крышу, если бы его не ухватил сидевший на коньке церковный сторож семидесяти пяти лет.

И все же полюбоваться тут было чем.

С горизонтальных балок, что тянулись между стенами под потолком, свисали на цепях отчищенные до блеска масляные лампы. Они освещали установленные вдоль стен лотки – шесть слева и шесть справа. Их разделяли вкопанные в землю шесты и решетчатые перегородки из переплетенных лоз, которые украсили цветами. На земле перед каждым прилавком соорудили настил из двух приложенных одна к другой досок шириной двенадцать дюймов, чтобы посетители ненароком не наступили в грязную жижу, которая озером разлилась в центральном проходе. Такую глубокую, черную, вязкую лужу вряд ли можно было бы сыскать где-то еще за пределами джунглей. У посетителей, которые по деревянному настилу переступали от одного лотка к другому, этот своеобразный водоем был самым популярным местом на базаре.

– А наш викарий мастер на все руки, верно? Один неверный шаг – и ты по колено в жиже!

– Да уж, таких викариев, как наш, еще поискать!

– Подтолкнуть тебя, Герт?

– Только попробуй, Фрэнк Биллингс!

Из беседки викарий и Марион созерцали это переливающееся в свете ламп болото.

– Боже мой, – пробормотал преподобный Джеймс. – Чем же это торгуют в лотке номер шесть, третьем справа? Какое столпотворение! Причем, удивительное дело, там одни мужчины.

– Это Вётью Конклин, Джеймс, – вздохнула Марион. – Боюсь, что наряд у нее… ну, скажем так… слегка вызывающий. Однако епископ…

– А, дядя Уильям! Он будет здесь через три минуты!

– Ему совсем не обязательно проходить справа. Лучше слева.

– Марион, дорогая, боюсь, это невозможно. Церемония пройдет по заранее составленному плану.

– Церемония?

– Конечно! – Преподобный Джеймс вскинул брови как человек, который никогда ни о чем не забывает. – Скажу только, что в ней примут участие регент и дюжина наших самых юных хористов, – остальное отдаю на откуп твоему воображению. Сначала дядя пройдет справа.

Викарий кивнул в противоположную сторону склада, где Марион увидела закругленную стену старинной башенки. Она производила мрачное впечатление. В замке дубовой двери толщиной примерно два фута торчал ключ. Еще один ключ висел на гвозде рядом с дверью. Возле башенки, где когда-то собственно и хранился порох, был выставлен стенобитный таран пятнадцатого века, небольшой, но, по легенде, принадлежавший знаменитому роду французских феодалов де Куртене.

– Там вполне сухо. – Викарий махнул рукой в глубину склада. – Когда появится дядя Уильям, все расступятся.

– Однако меня волнует один вопрос. – Марион наклонила голову вбок. – Где сэр Генри Мерривейл?

– Разве он не за седьмым прилавком?

– Я, по крайней мере, его там не вижу. Где же он?

На этот вопрос могла бы ответить взволнованная Вётью Конклин, стоявшая за прилавком номер шесть. Ее лоток находился в середине правого ряда, где за увитой цветами перегородкой из переплетенных лоз доктор Шмидт, ударяя по клавишам, как кувалдой, с невыразимым пафосом по-английски исполнял немецкую народную песню «Лорелея». Растолкав своих почитателей, Вётью высунулась из-за прилавка.

На противоположном берегу разлива из жидкой грязи, лицом к Вётью, сидела миссис Голдфиш в образе квакерши. На ее прилавке были разложены образцы художественной вышивки. За прилавком номер семь, который располагался наискосок справа, никого не было видно. Его роль исполнял продолговатый стол с подложенными под ножки кирпичами, и он был застелен двумя одеялами в традиционной технике индейцев навахо. На нем красовался вампум – тридцать обрезков ткани, расшитых ракушками, а также лук, стрелы и чучело гремучей змеи. Одеяла свисали до самой земли.

– Голубчик!.. – причитала Вётью под аккомпанемент музыки доктора Шмидта.

Великий Вождь Властелин Вампума, который по особым случаям позволял себе капризы, достойные примадонны, наотрез отказался гримироваться и облачаться в костюм в отеле. Он, мол, должен появиться вдруг, как Венера из пены морской, и не раньше условленного времени. В результате седьмой стол, казалось, стал площадкой оживленного спиритического сеанса, хотя на отборную брань, которая изрыгалась из-под стола, вряд ли были способны духи.

– Голубчик! Бога ради, потише! Вы же ругаетесь как сапожник!

В этот момент из-под стола вынырнула посланница Великого Вождя Властелина Вампума. Пригнув голову и игнорируя жижу на полу, Пам Лэйси побежала прямиком к Вётью и обратилась к ней конспиративным тоном.

– Миссис Конклин! – прошептала она и сунула в руку Вётью сложенный пополам листок бумаги, на котором не было ни единого пятнышка, хотя и платье, и лицо самой посланницы были испачканы грязью и красками. – Передайте эту записку вашему гадкому соседу, который ужасно играет на пианино. Записка от епископа.

– Боже ты мой! – закатила глаза Вётью.

– Ну, как бы от епископа, – тихонько пояснила Пам, оглядываясь на ходящий ходуном прилавок номер семь и невинно хлопая ресницами. – Он так сказал.

– Ну что ж, дорогуша, – вздохнула Вётью, – раз уж он так сказал… – Высунув голову из-за перегородки, она громко свистнула: – Эй вы, шницель по-венски! Вам записка от епископа. Возьмете?

Пальцы доктора Шмидта соскользнули с клавиш. Шумно отдуваясь и обливаясь потом, он наклонился вперед и взял записку. Он уже собирался гневно заявить, что говорит по-английски не хуже коренного англичанина, но весь пороховой склад вдруг погрузился в тишину, нарушаемую лишь тихими восторженными восклицаниями:

– Епископ! Его преосвященство! Вот он!

И доктор Уильям Уотерфорд, епископ Гластонторский, с широкой улыбкой на круглом розовощеком лице, ступил на выложенный справа деревянный настил.

Следует признать, что Г. М. несколько преувеличил, когда описал епископа. Последний действительно был невысок ростом, но не такой уж и коротышка, как утверждал Г. М. На воздушный шарик он тоже был не очень похож. На нем были гетры и огромная шляпа с широкими полями, загнутыми по бокам. У него был властный взгляд и звучный голос. Этот голос долетел до каждого – будто из глубины винной бочки, – когда епископ обратился к своему племяннику, стоявшему в беседке:

– Грязь? Мой милый Джеймс, прошу тебя, не извиняйся. Я люблю грязь!

Затем, остановившись у лотка номер два, епископ воскликнул:

– Какая прелесть! – Эта реплика относилась к самодельным игрушкам мистера Вэнса, торговца скобяными изделиями.

Проходя дальше, епископ осыпал комплиментами зардевшуюся мисс Партридж за целую коллекцию домашних заготовок: клубничное и малиновое варенье, ароматный маринованный лук и селедку.

Когда епископ предстал у лотка номер шесть, исполненная благоговения миссис Конклин сделала такой глубокий реверанс, на который только была способна.

Епископу хватило одного взгляда на Вётью, чтобы в его голове промелькнула совсем не епископальная мысль. Однако сторонний наблюдатель ни о чем подобном не догадался бы. Как ни в чем не бывало епископ поднял глаза на фарфоровые блюдца и тарелки, полукругом расставленные за спиной у миссис Конклин.

– Мадам, мои поздравления! – тепло произнес он. – Нечасто увидишь такой изысканный ассортимент!

– Ну что вы, милорд! – в смущении воскликнула Вётью.

– Фарфор всегда был моей слабостью, – признался епископ. – А кто же у нас тут? – Чтобы снизить градус пафоса, он указал за перегородку тростью с позолоченным набалдашником. – Музыкант за пианино? Ах, звуки музыки – это мед для ушей! Как часто мне хотелось…

Из-под задрапированного одеялами прилавка раздался леденящий кровь звук, и все присутствующие оцепенели. Это был боевой клич индейцев: «У-у-у!!!»; нарастая по спирали, с низких нот и ввысь, он пронзительно звенел, грозя снести и без того ветхую крышу, обрушив ее на головы стоукдруидцев и гостей деревни.

– Господи! – вскричал доктор Шмидт.

Из-за прилавка медленно, с внушающим ужас величием восстала фигура столь же чудовищная, как и боевой клич. Даже Вётью, которая ожидала чего-то подобного, отпрянула. Венчал фигуру головной убор индейского воина из многоцветных перьев, которые торчали во все стороны и напоминали потрепанное опахало. Голова, мощные руки, выгнутая колесом грудь и внушительное пузо были покрыты коричневой краской, оттенявшей штаны в шотландскую клетку. Очки в роговой оправе по широкой переносице съехали на кончик носа. Боевая раскраска на лице представляла собой горизонтальные полосы белого, желто-коричневого и красного цвета.

К счастью, а может к несчастью, прямо перед прилавком Великого Вождя Властелина Вампума в тот момент никого не оказалось. Лишь миссис Дум, которая находилась на грани очередного нервного срыва, опасно приблизилась к нему в компании шести своих детей, которые по росту выстроились у нее за спиной.

Жуткое видение обвело окружающих устрашающим взором.

– Великий Вождь с Уолл-стрит! – прогрохотало оно и шлепнуло себя по заднему карману штанов. – Сделаем большие бабки! Хау, бледнолицые, налетай, покупай!

С этими словами исполин швырнул вампум прямо в лицо миссис Дум. Издав дребезжащий возглас, походивший на звук самолета, который набирает скорость на взлетной полосе, миссис Дум закатила глаза и без чувств рухнула прямо на своих детей. Но ни один из них даже не пошатнулся и не плюхнулся в грязную лужу. Их шеренга не дрогнула, и когда миссис Дум передавали из рук в руки, как пожарное ведро.

Благочестивый епископ пришел в ярость.

– Послушайте, сэр! – возопил он, ткнув пальцем в Великого Вождя. – Как вы смеете портить нам праздник своими неуместными выходками? Я к вам обращаюсь, сэр! Да вы пьяны, сэр!

Мистер Бенсон, регент церковного хора, который благодаря зловещим черным бакенбардам и красивому бледному лицу как никогда напоминал Джона Джаспера из «Эдвина Друда», выдвинулся по деревянному настилу в сторону епископа.

– Вы пьяны, сэр! – словно эхо, прокричал он.

Подобие коварной ухмылки пробежало по покрытому боевой раскраской лицу Великого Вождя. Ткнув пальцем в нос епископу, он принялся медленно раскачиваться взад-вперед и затянул что-то похожее на старинную индейскую песню.

– Маленький Вождь Большое Пузо съел огромнейшее блюдо… – произносил он речитативом, – Маленький Вождь Мизинчик пропустил стаканчик…

При слове «Мизинчик» голова епископа дернулась, и он вперил взгляд в лицо Великого Вождя с Уолл-стрит.

– Генри Мерривейл! – воскликнул епископ.

– …Пропустил стаканчик рома, – заливался «индеец», потрясая в воздухе рукой, – а потом и хереса… Маленький Вождь Мизинчик…

Как заметил однажды Г. М., мы не видим в наших однокашниках тех великих, уважаемых людей, в которых они порой превращаются. Мы видим в них тех, кем они являлись в достопамятные времена, когда все почести им еще предстояло заслужить.

После песни Г. М. епископ совсем потерял голову. И кто мог бы его за это осудить? Доктор Уильям Уотерфорд, епископ Гластонторский, нарочито неспешно сунул руку в лужу и набрал полную пригоршню размякшей земли. Интуиция подсказывала ему, что времени на то, чтобы слепить из жижи полноценный комок, у него нет. Однако он рассудил, что и сама по себе кучка жидкой грязи вполне подойдет. Благодаря везению и своей исключительной меткости Мизинчик запустил пригоршню месива из земли и дождевой воды прямо в лицо сэру Генри Мерривейлу.

– Ах ты, старый хрыч! – судорожно выдохнула Вётью Конклин.

– Мадам, – стремительно обернувшись к ней, сказал епископ, – у меня нет времени на…

Времени у него действительно не было: он не учел той скорости, с которой Г. М. смахнул грязь с очков и протер глаза. Схватившись за лук, стрелять из которого, по словам Уэста, было недопустимо, Г. М. наложил стрелу на тетиву. С резким, звенящим звуком, будто дело происходило где-то в прериях, стрела аккуратно пробила тулью шляпы епископа и вонзилась в разделительный шест между лотками номер шесть и восемь.

– Гаденыш! – проревел епископ, просунув руку под шляпу, которая чудом удержалась на его голове, и убедившись, что стрела его не задела. – Помяни мое слово, сегодня я тебе…

Епископ резко нагнулся, чтобы зачерпнуть очередную порцию жижи и слепить из нее комок, но в цель тот не попал, зато сбил с полки мясной пирог Тео Булла в лотке номер девять.

– О боже! – воскликнул мистер Бенсон. – Прекратите же!

В следующее мгновение хормейстер повернулся влево, и его осенило.

У входа в беседку на дощатом настиле стояли двенадцать мальчиков-певчих с нотами в руках. Они выстроились друг напротив друга в две шеренги по шесть человек. Одежда на них была повседневная, а не церковная. Предполагалось, что певчие исполнят любимый гимн епископа «Десять тысяч раз по десять тысяч», когда хормейстер даст сигнал пианисту, что пора вступать.

Между тем Г. М. обнаружил, что и у него под настилом из досок имеется достаточно жидкой грязи. В следующий момент комок из влажной земли поразил епископа в щеку. Тот предпринял попытку открыть ответный огонь и запустил в Г. М. пригоршню грязи, которая, пролетев мимо цели, огромным черным пятном расплющилась на новой белоснежной куртке Тео Булла.

– Пора! – возопил мистер Бенсон, взмахнув камертоном-дудкой.

Мальчики выпрямились, готовясь затянуть «Десять тысяч раз по десять тысяч». Расслышать камертон в этом бедламе было, конечно, невозможно, однако и пианист, и певчие краем глаза следили за тем, как раздуваются щеки мистера Бенсона. Все мальчики, как один, глубоко втянули в себя воздух. И тут доктор Шмидт со всей дури ударил по клавишам и заиграл вступление к гимну «Вперед, Христово воинство».

Певчих оставалось только пожалеть: когда у вас перед глазами ноты одной песни и ваши голосовые связки уже настроены на нее, нельзя в мгновение ока переключиться на совершенно другое произведение, даже если вы знаете слова. Начался полный разброд: кто-то из мальчишек упрямо выводил «Десять тысяч раз по десять тысяч», а кто-то пытался подстроиться под «Вперед, Христово воинство», то и дело путая слова.

– Стоп! – наконец произнес епископ Гластонторский.

И тишина в тот же миг снизошла на всех: даже на доктора Шмидта, который все еще ломал голову над запиской от епископа.

– Мистер Бенсон, – деловито обратился высокий гость к хормейстеру, – что с вашим хором?

– Полагаю, – мужественно ответил тот, – кто-то подсунул пианисту не те ноты.

– Вот как… – Епископ перевел взгляд на Г. М.

Затем, расправив плечи, он шагнул прямо в лужу и оказался по щиколотку в грязи. Было очевидно, что он готов пойти в атаку.

Сэр Генри Мерривейл, сдвинув индейский головной убор на затылок, шагнул вперед с явным намерением стереть Мизинчика в порошок. Вётью, подобрав юбки, резво перемахнула через прилавок и под звон бьющегося фарфора заняла позицию в черной жиже. Вооружившись пышным мясным пирогом, из-за своего лотка выскочил и Тео Булл. Мистер Бенсон, скрестив руки, легко, будто по воздуху, отодвинулся подальше от поля боя.

Резко развернувшись, епископ сделал шаг в сторону беседки. Его взгляд упал на певчих и пробежал по их лицам справа налево.

– Раз уж вы не умеете петь, то хоть комки из грязи лепить умеете?

Мальчишки, которые слишком долго сдерживали боевой задор, все как один отозвались воинственным кличем. Дюжина пар ботинок в мгновение ока оказалась в луже, подняв фонтан грязных брызг.

– Бравые ребята! – просиял епископ. – Вот он враг! Пусть восторжествует добродетель!

Тут же выйдя из образа индейского вождя, Г. М. обернулся назад, где вдоль стены распределилось не менее двадцати членов шайки Томми Уайатта. Мэтр сунул два пальца в рот и издал пронзительный свист.

– Бесенята! – гаркнул он. – В атаку!

И началось Великое Грязепобоище, которое будет обрастать легендами в Стоук-Друиде в ближайшие сто лет.

Джоан Бэйли, которая стояла за одиннадцатым лотком с выпечкой, и Ральфу Дэнверсу, выглядывавшему из-за стопок книг на лотке номер двенадцать, напротив, не оставалось ничего другого, как перекрикиваться, когда боевой дух охватил зрителей настолько, что они тоже присоединились к побоищу.

– Я бы с удовольствием выступила на стороне темных сил, – кручинилась Джоан. – Только вот платье жалко. Может, мне его скинуть и сражаться в нижней юбке? Как по-вашему? – Девушка отчаянно рвалась в бой.

– Умоляю вас, мисс Бэйли, не берите пример с миссис Конклин!

На другом конце порохового склада, в украшенной искусственными цветами беседке, стояли еще двое, которые тоже не примкнули к сражению. Состояние одного из них было плачевным.

На лбу преподобного Джеймса Кэдмена Хантера выступили синие вены. В глазах его пылало томление, а кулаки то сжимались, то разжимались.

Марион не спускала с него обеспокоенного взгляда и готова была удержать его силой своих объятий, если бы он вздумал броситься в лужу.

– Джеймс, ты заметил полицейских? Двое позади лотков с одной стороны, и один – с другой.

– Полицейские?!

– Да, Джеймс. И нам нельзя допустить, чтобы твоего дядю арестовали за хулиганство, – решительно сказала Марион. – Боюсь, дорогой, тебе придется вытаскивать его из этой заварухи. Но обещай мне: ты никого не окунешь лицом в грязь!

Нервно сглотнув, викарий кивнул и ринулся вперед. В следующую секунду возле Марион возникла массивная фигура инспектора Гарлика в полицейской форме. Поскольку дождь прекратился около половины седьмого, его плащ был лишь слегка влажным.

– Добрый вечер, инспектор, – произнесла Марион. – Пришли взглянуть на наш скромный праздник в честь святого Иуды?

– Праздник действительно скромный, что и говорить, – констатировал инспектор. Они оба едва успели увернуться от тяжелой металлической игрушки, что со свистом пролетела мимо. – Глядите-ка, там в луже женщина! Столько брызг, что я не могу разглядеть, кто это. Вон та, полуголая, что разбивает фарфоровые тарелки людям о головы! И еще одна – мисс Бэйли! Такая милая девушка… Волосы растрепанные, взобралась в одном исподнем на прилавок и размахивает пирогами… Вы тут что, с ума посходили?

Преподобному Джеймсу все-таки удалось вытащить из этой кучи низкорослого пузатенького епископа, который теперь напоминал сказочное существо из глины и грязи в духе Герберта Уэллса.

– Инспектор Гарлик, – сказал викарий, – позвольте представить вам моего дядю, епископа Гластонторского.

Инспектор Гарлик опустил глаза.

– А теперь, полагаю, – обратился епископ к своему племяннику, – ты предъявишь мне список моих прегрешений в качестве причины, по которой я должен простить твои?

– И не подумаю! – выпалил преподобный Джеймс. – Если тебе и твоей епархии не по нраву мои поступки, то можете катиться ко всем чертям. Более того, – он обернулся к оцепеневшей Марион, – я намерен жениться на этой молодой леди. И как ты меня остановишь?

На улице епископа мелькнуло подобие улыбки.

– Джеймс, – сказал епископ, – именно на такой ответ я надеялся и о таком ответе молился. И конечно, ты женишься на этой молодой леди! Думаешь, я не догадался о твоих намерениях, едва вас увидел? Инспектор Гарлик! Что касается наших скромных празднеств…

– Милорд, – вступил в беседу Гарлик, увертываясь от перепачканной грязью бутылки из-под виски, которая шлепнулась на землю несколько поодаль и раскололась, – я не хочу никого отправлять в кутузку. Мне бы просто хотелось, чтобы это помещение поскорее очистили.

– Отлично! – просиял епископ.

И когда он вышел из беседки под руку с Марион с одной стороны и викарием с другой, не было на благотворительном базаре ни одного человека, который бы не восхитился этим маленьким забиякой.

Тут в пороховой склад прошмыгнул еще один полицейский.

– Начинайте потихоньку выводить людей! – распорядился инспектор. – Если есть возможность приглушить свет, сделайте это. Но не выключайте его! В темноте может начаться давка. Скажите, что мы никого не собираемся арестовывать, просто попросите всех расходится по домам.

Быстро и без лишней суеты пороховой склад обезлюдел. Лампы погасли. Из окон на западной стороне внутрь проникал яркий свет полной луны. У притворенной двери стояла парочка в мешковатых плащах.

– Это было ужасно, – тихо произнесла Вётью, – но до чего же весело!

– Да уж, – скромно признал сэр Генри Мерривейл, который стащил полотенце из беседки, где угощали чаем, и открыл для себя полезные свойства грязи в качестве средства для удаления грима.

– Но голубчик! А как же прибыль?..

– Ох, не знаю, – виновато сказал Г. М. – Не удивлюсь, однако, если завтра викарию выставят счет и за потерянную прибыль, и за ущерб, и еще много за что. Он ведь рассказал мне, что это будет за церемония, еще в пятницу утром!

– Но… – Вётью осеклась.

Откуда-то из глубины порохового склада, где были смутно видны очертания осиротевших лотков, освещенных луной, раздался шум. Это был глухой стук, будто кто-то бил тяжелым предметом по крепкой древесине. Бух! – разносилось в лунном свете. Потом секунд десять стояла тишина. Бух! Снова пауза. Бух!

– Вётью, – сказал Г. М., приобняв ее за плечи, – вы знаете, когда я дурачусь, а когда нет. Ступайте домой. Увидимся позже.

– Опять неприятности? Вам что-то угрожает?

– Да мелочи! Ничего серьезного.

– Ах вы, проказник, – невесело пошутила Вётью. – Вы бы ответили то же самое и под дулом пулемета.

– Брысь отсюда, дорогуша. Все в порядке.

– Старый прохиндей! – ответила Вётью и ушла.

Г. М. вошел внутрь порохового склада и тихо закрыл за собой дверь. Нащупав на стене какой-то предмет, он сунул его в карман плаща.

Бух! И снова глухой удар – бух!

Перекинув полотенце через плечо, Г. М. двинулся вдоль прохода. Под его громадными ботинками хлюпала жижа. Свет, что внезапно мелькнул впереди, выхватил из темноты несколько электрических фонариков. Фонарики были выключены. Напротив маячила дубовая дверь толщиной в два фута, которая вела в башенку, где в свое время хранились порох и орудийные заряды. Без десяти шесть в замкé двери торчал ключ, но сейчас его не было.

Бух! – раздался очередной удар. Бух! Старинный таран, некогда принадлежавший представителю славного рода де Куртене, являл собой небольшой прямоугольный брус с бронзовым наконечником. Таран раскачивался на канатах, закрепленных на деревянной конструкции, оснащенной колесами, а в движение его приводили инспектор Гарлик и четверо констеблей.

– Я полагал, что приказы здесь отдаю я, – проговорил Г. М.

Инспектор Гарлик выпрямился:

– Увы, сэр, мы нигде не могли вас найти, и я решил не откладывать. Стены тут футов восемь в толщину, и по-другому внутрь никак не попасть. Вдова выпустила одну пулю, но дверь не прострелила. Мы загнали лисицу в нору, говорю я вам, иначе никак нельзя…

– Нельзя, значит? А ну-ка разойдитесь!

– Сэр, я возражаю…

Зычный голос Г. М. звучал совсем не громко, но Гарлику показалось, что ему в лицо неожиданно плеснули купоросом.

– Вы будете следовать моим приказам, сынок. Иначе – Богом клянусь! – вылетите со службы в мгновение ока!

Гарлик опешил.

– Что прикажете делать, сэр? – отведя взгляд, промямлил он.

– Испариться, вот что. И не возвращаться ровно час. Эй вы, в штатском! Дайте-ка ваш фонарь. Поживее! И револьвер.

– Вам следует знать, сэр, – сухо заметил Гарлик, – мы не носим оружия.

– Не нóсите, значит. Но у этого малого в штатском револьвер при себе – вот же он, торчит из заднего кармана.

– Это мистер Медоуз, он гражданский человек и мой друг. У него есть лицензия на ношение оружия.

– Отлично! Вот пусть и даст мне револьвер. Спасибо. Так-так, тридцать восьмой калибр… Уходите, говорю я вам!

С фонарем в руке Г. М. подождал, пока они ретируются, и наклонился к замочной скважине.

– Я захожу, – объявил он. – Как и обещал, захожу один.

Из кармана он извлек дубликат ключа от дубовой двери, который ранее висел на гвозде у входа в пороховой склад. Револьвер спрятал в другой карман. Открыв дверь, он вошел внутрь и затворил ее за собой.

Как и отметил инспектор Гарлик, толщина стен из грубо отесанного камня составляла восемь футов, и никаких отверстий, чтобы в башенку проникал свет, не было. Однако в стене наискосок от двери имелся широкий закругленный выступ.

На выступе, закинув ногу на ногу, с револьвером тридцать восьмого калибра в открытой ладони и с непроницаемым взглядом из-под козырька твидовой кепки, направленным на сэра Генри Мерривейла, сидел полковник Бэйли.

Тяжелой поступью Г. М. прошествовал к выступу, на котором сидел Бэйли, и поставил рядом фонарь.

– Добрый вечер, полковник, – небрежно сказал он.

– Добрый вечер, Мерривейл, – таким же ничего не выражающим голосом ответил полковник Бэйли, как если бы они встретились в джентльменском клубе.

– Ужасно сожалею, что так случилось, – буркнул Г. М., глядя в сторону. – В вас много хорошего. Человек, с которым так непорядочно обошлась его собственная страна… – Г. М. осекся.

– Если вы полагаете, – сухо произнес полковник, – что я против того, чтобы меня повесили за убийство Корди…

– Ах, убийство Корди! – отмахнулся Г. М., будто считал, что отправить сапожника на тот свет было не таким уж большим грехом. – Убийство алчного шантажиста? Если бы вы ограничились только этим, полковник, я, возможно, и не стал бы все это ворошить и вытаскивать на свет божий улики против вас… Но есть и другое, на что я не могу закрыть глаза, понимаете? Вы – Вдова. И все это время вы ею были. Я не могу забыть о смерти Корделии Мартин. Не могу забыть о многих достойных людях, которые оказались на грани безумия. Полковник, если хоть кто-то когда-нибудь назвал бы вас жестоким и подлым, – (тут полковник выпрямился), – у вас, вероятно, возникло бы желание застрелить этого человека. Однако, даже если вы сами не могли бы себе в этом признаться, именно таким вы всегда и были. – Внезапно Г. М. развернулся и посмотрел полковнику Бэйли в лицо. В руках тот по-прежнему держал револьвер «веблей». – Готовы послушать, – спросил Г. М., – почему все так явно указывало на то, что вы и есть Вдова?

– Вы мне написали, – произнес полковник Бэйли. – Сказали, что знаете о моей стратегии. О том, что Вдова я, вы не сообщали. Ну что же, хотелось бы послушать.

– Вы гордитесь тем, что являетесь отличным стратегом, – ответил Г. М., – и оспорить это никто не может. Однако и я провел добрую часть своей жизни, выстраивая стратегии. Я видел вас насквозь, а вы, не совладав с нервами, допустили один серьезный промах.

– Какой?

– Я понял, что вы виновны, в субботу, тринадцатого числа, в тот самый вечер, когда мы впервые побеседовали. Мы были у вас в кабинете – помните? – стояли возле макета у окна. Через сильную лупу вы рассматривали практически невидимых глазу пехотинцев.

– Помню. Ну и?..

– И вы прямо высказались об авторе анонимок. Вы сказали: «Если закрыть глаза на исключительную жестокость подобного поступка, – (при этих словах полковник Бэйли вздрогнул), – я даже понимаю ход мыслей – так это, кажется, называется? – подлеца, который строчит эти пасквили», – закончил цитату Г. М. – Именно так вы и выразились и сами не заметили, что проговорились. Все остальные, с кем я беседовал тогда или позднее, в отношении автора анонимок использовали слова женского рода. Они считали само собой разумеющимся, что Вдова – это женщина. Вы же допустили оговорку, употребив слово «подлец», поскольку вам-то все было известно.

Полковник Бэйли молчал, глядя на лежащий в его ладони «веблей». Револьвер поблескивал в свете фонаря, который стоял рядом.

– Однако, – продолжил Г. М., – этим вы не ограничились. Отнюдь! Чтобы отвести от себя подозрения, вы добавили: «В этом мире полно людей, у которых в организме избыток черной желчи. Некоторые избавляются от нее, изливая на Военное министерство, – как я. Другие же… В общем, результат вы держите в руке».

В глазах полковника из-под полуопущенных век мелькнул загадочный огонек, который тут же погас.

– Складно сказано! Таким образом вы тонко намекнули на свою невиновность. Но на меня ваши слова произвели обратный эффект – и я тогда понял, что вы изрекли очень важную вещь. Дело в том, полковник, что вы не правы. Нельзя избавиться от желчи, сочиняя письма, если эти письма не оказывают хоть какого-то воздействия. А ваша бесконечная переписка с Военным министерством, вся эта писанина, что вы храните в папках у себя в кабинете, не возымела никакого действия – никакого толка от нее не было, вы все время бились о каменную стену. Вы осознавали собственную правоту и неистово пытались ее доказать, а твердолобые хряки из министерства ваши аргументы просто игнорировали. И тут я вспомнил, что вы сказали незадолго до этого. Помните, полковник? В тот момент, когда вы стояли возле макета с лупой в руке и разглядывали крошечных солдатиков? «Власть!» – выпалили вы без всякой связи с тем, о чем говорили до сих пор. Тогда вы совершенно забыли о моем присутствии. Вы полностью погрузились в созерцание не видимых невооруженным глазом пехотинцев, воспринимая их не людьми, а пушечным мясом.

Позднее инспектор Гарлик дал определение разных категорий анонимщиков. В его классификации к третьей категории относились в основном мужчины, которыми движет уязвленное достоинство и зависть к более успешным людям. Однако вы не полностью подпадали под эту категорию: вы изливали свою желчь на всех подряд, а не на какого-то одного человека, поскольку, будучи униженным, вы стремились унизить как можно больше окружающих вас людей. Однако оставался один шаг, на который вы никак не могли решиться. Но в воскресенье… Черт возьми! Благодаря нелицеприятной проповеди викария в нашем распоряжении оказалось несколько писем. К слову, я предпочел бы, чтобы викарий обошел некоторые острые углы. Вы понимаете, почему никто из обитателей деревни не передал нам письма, за исключением Рэйфа Дэнверса и доктора Шмидта, которых в строгом смысле к жителям деревни и причислить-то нельзя?

Казалось, полковник Бэйли его не слышит.

– Зависть… – пробормотал он презрительно. Его глаза потускнели, и лицо еще больше состарилось. – Но я вовсе не хотел… Бог тому свидетель! Для чего мне это нужно?

Г. М. не взял на себя роль ни обвинителя, ни мстителя. Но вид его был суров, и он ни разу не назвал своего собеседника сынком, как у него это было заведено.

– Вы понимаете, почему никто из них не решился передать нам ни одного письма, полковник? – не отступал Г. М. – Потому что анонимки были слишком отвратительными. Вы зашли чересчур далеко. Именно поэтому вы ответственны за смерть Корделии Мартин, как если бы убили ее собственными руками. По отношению к односельчанам вы имитировали дружелюбие и были не против пропустить с ними по кружке пива. Тем не менее они были для вас своего рода низшей кастой. Вам приходилось рассылать письма всем подряд, иначе вы могли бы навлечь на себя подозрения. Вы не остановились даже перед тем, чтобы обвинить собственную племянницу в порочащей связи с викарием. Однако вы прекрасно понимали: никто в такой бред не поверит! Даже когда в воскресенье Тео Булл и его дружки вздумали задать хорошую трепку преподобному Джеймсу, они чуть животы не надорвали от смеха при упоминании о том, что Джоан могла быть замешана в подобной истории, и уж тем более с викарием. Уэст был также обвинен в любовной связи со Стеллой, которая тоже получала письма подобного содержания, – правда, об этом я узнал позднее, хотя и подозревал о чем-то подобном. Я поинтересовался у Вётью Конклин, которая выражает мнение простых сельчан, и у Марион Тайлер, представительницы местных буржуа, что обо всем этом думают люди. Обе ответили, что содержание анонимок – просто вздор. А Стелла Лэйси, которой вы повсеместно пели дифирамбы, даже не понесла особого морального ущерба… Однако я забегаю вперед. Вернемся к корзине с письмами, которые мы заполучили в воскресенье. Одной из самых любопытных особенностей этих писем являлся слог. Именно обороты речи, которые использовал автор анонимок, в какой-то момент насторожили инспектора Гарлика: он услышал в них что-то знакомое, хотя и не мог определить, что конкретно. Для ясности приведу пару-тройку примеров, полковник.

Поморгав, возведя глаза к потолку, Г. М., отличавшийся отменной памятью, начал:

– Доктору Шмидту: «В соответствии с моим предыдущим письмом, мне представляется…» – и так далее. А вот послание Джоан Бэйли. Опуская все эти «да уж» и «ну и ну», мы читаем: «Наведя справки на Ваш счет, Джоан, я обнаружил…» – и так далее. Викарию: «По-видимому, Вы и Джоан Бэйли придерживаетесь мнения…» – и т. д. и т. п. – Г. М. взглянул на полковника. – Вам не кажется, что это созвучно с чем-то типа: «В ответ на Ваше письмо от первого июня, командир дивизии Золотые Галуны испрашивает Вашего дозволения…» – и дальше в том же духе. Типичный язык и витиеватые обороты официальной переписки. Причем в обычной жизни вы говорите совсем по-другому, но переходите на канцелярский стиль, едва беретесь за перо. Вы, полковник, обменивались корреспонденцией с Военным министерством уже долгое время, так что все эти бюрократические формулировки вернулись к вам бумерангом. – Г. М. помолчал. – И это не все. Если вы так откровенно ненавидите сплетни, где вы набрались историй, от которых вся деревня потеряла покой и сон? Вы и сквайра Уайатта причислили к холопам и мужланам, нанеся ему обиду, от которой он все еще не оправился. Но это так, к слову… Ваша собственная племянница – не забывайте, что я почти неделю околачиваюсь по деревне, собирая информацию, – ваша собственная племянница открыто признает, что обожает сплетни и по полдня висит на телефоне. А где же телефон? В конце коридора, прямо у входа в ваш кабинет! И под дверью имеется щель, так что вам все прекрасно слышно. Еще одна ремарка касательно писем, прежде чем мы перейдем к более увлекательной теме, а именно к исчезновению из запертой комнаты. Доктор Шмидт получил четыре письма, в которых вы заклеймили его нацистом, чем привели в ярость. Самое удивительное, что никому в деревне не было до этого никакого дела, поскольку коричневорубашечники, что маршируют под «Песню Хорста Весселя»[27], вызывают у людей лишь усмешку. Держу пари: если вы спросите у Марион Тайлер или даже у викария, они скажут вам, что их это совершенно не заботит. Однако я заметил, как в субботу вечером при упоминании доктора Шмидта ваш взгляд переместился на папки с грифом «Военное министерство». Я видел выражение вашего лица. Полковник, кто, кроме вас, стал бы писать ему анонимки, называя нацистом?

Веки полковника Бэйли дрогнули, и он сжал кулак.

– Но он ведь и есть нацист, разве нет?

– Естественно! Я могу открыть вам маленький секрет, поскольку… – Г. М. резко умолк.

– Ну?

– В общем, спецслужбы прослушивают его уже больше года. И он выдает себя с потрохами всякий раз, как открывает рот. Но вернемся к субботнему вечеру, когда мы впервые беседовали, и свяжем его с появлением и исчезновением Вдовы вечером в воскресенье. Как я уже говорил, я заподозрил вас с самого начала. Помните, я говорил, что вашей племяннице грозит большая опасность, или, по крайней мере, ей самой так кажется, из-за анонимки, которую она получила в тот день?

– Да, я помню!

– На следующий день, в воскресенье, она показала мне это письмо. В нем Вдова обещала заглянуть к ней в гости за несколько минут до полуночи. Признаюсь, тут ваш покорный слуга не на шутку струхнул. Я был готов поставить десять фунтов против старого башмака, что Вдова – это вы. Вы вознамерились провернуть в эту ночь какой-то фокус, и я поклялся себе помешать вам. И все же почему, думал я, почему Вдова, которая залегла на дно на целый месяц, вдруг прислала сразу два письма и в одном из них обещала нанести Джоан визит? Приемлемым объяснением могло быть следующее. Вдова, то есть вы, задумала доказать, что ни в коем случае Вдовой не является, и тем самым отвести от себя подозрения. Это выглядело вполне логично, но я мог ошибиться. Тогда меня посетила ужасная мысль: а что, если вы спятили? Что, если вы решились убить собственную племянницу, чтобы доказать, что автор анонимок не вы?

Глаза полковника Бэйли широко распахнулись. Дернувшись и едва не выронив револьвер, он прислонился к каменной стене.

– Мерривейл, бога ради! – едва слышно произнес он. – Неужели вы и правда подумали…

Г. М. поднял вверх свою ручищу, и полковник снова сдвинулся на край выступа.

– Знаю-знаю! – буркнул Мерривейл. – Вы действительно любите Джоан, вы бы и пальцем ее не тронули. Это правда. Вы полагали, вполне искренне, что ваша затея вряд ли ее испугает. Женщины из рода Бэйли не робкого десятка, верно? Даже во время осады Хаккабулы они способны преспокойно играть на мандолине, несмотря на пули, что свистят рядом. Тем не менее я обязан был защитить девушку. Ваше эго, вероятно, потешит тот факт, что вы провели меня как мальчишку. Рассказать вам, что вы сделали?

В глазах полковника Бэйли блеснул огонек тщеславия и гордости за собственную изобретательность.

– Сомневаюсь, что вам это известно, – коротко ответил он.

– Сомневаетесь? Тогда вспомним, что происходило в кабинете, где вы, Уэст и я беседовали, прежде чем заступить на вахту возле спальни Джоан. План Уэста, которому вы наигранно противились, являлся вашим собственным планом. Вы как бы невзначай сами его на эту мысль и навели. Откуда мне это известно? Уэст сообщил, что четвертым караульным будет Корди. Вы с сомнением хмыкнули. Уэст возразил: «Ну что вы хмыкаете, сэр?! Вы же сами говорили, что он единственный, кому можно доверять!» Улавливаете? Очевидно, кто тут дергает за ниточки! Когда же Уэст предложил вам охранять дом снаружи, вы моментально отмели его инициативу и сказали, что будете нести вахту на пáру со мной возле спальни Джоан. А кто предложил Джоан выпить снотворное – важнейшее условие, чтобы план сработал? Вы. Боже мой! Я знал, что вы что-то замыслили, но продолжал сидеть с вами у запертой двери, как последний болван! Мы договорились по очереди заходить в комнату каждые десять минут, чтобы убедиться, что с Джоан все в порядке. Отказаться я не мог, потому что тогда мне пришлось бы представить доказательства того, что эту опасную игру затеяли вы. Доказательств у меня не было, поэтому вы просто выставили бы меня за порог. Я, однако, заглядывал в замочную скважину и видел Корди, который околачивался за окном спальни. Вы же ничего особенного не делали, как я это для себя и отметил несколько позже. Примерно без десяти двенадцать вы зашли в спальню – после этого туда уже никто не заходил, пока не раздались выстрелы, – и вроде как ограничились тем, что чиркнули спичкой, задули ее и громким шепотом обменялись парой-тройкой реплик с Уэстом, который держал вахту за окном. После чего вы снова вышли в коридор. Наверху часы пробили полночь. Не происходило ровным счетом ничего, и мне подумалось, что мои подозрения все-таки безосновательны. Если помните, тогда я сказал вам, что у меня было такое впечатление, будто машина разогналась до скорости сто миль в час, а я не имею ни малейшего понятия, в каком направлении мы движемся.

Г. М. помолчал, глядя на худощавую фигуру, неподвижно застывшую на каменном выступе. В следующий момент полковник Бэйли открыл глаза.

– Полковник, – сурово обратился к нему Г. М., – вы когда-нибудь видели рисунок, на котором бродячий художник в начале девятнадцатого века изобразил Вдову? Его часто воспроизводят на почтовых открытках.

– Возможно, – ответил полковник Бэйли.

Сунув руку в карман брюк, Г. М. извлек оттуда мятую открытку и посмотрел на лицо средних лет женщины с искривленными в ухмылке губами. Темные волосы змеями опускались ей на плечи, и было очевидно, что она – воплощение зла.

– Вашу племянницу, – продолжил Г. М., – этот образ пугает с самого детства. Она рассказала об этом нам с Рэйфом Дэнверсом… Половину своего черного дела вы, полковник, сделали тогда, когда зашли в спальню Джоан примерно без десяти двенадцать, после чего вновь вышли оттуда с видом невинного агнца. Разговаривая с Уэстом, вы сидели на краю кровати, у изголовья которой, возле окна, находится ночной столик. Изголовье кровати было в тени (помните?), однако луна освещала остальную обстановку. Тот, кто стоит за окном, толком разглядеть, что происходит в комнате, не может. Светильник на ночном столике частично загораживал вид, так что Уэсту был виден лишь ваш профиль. А что же располагалось – и располагается – прямо напротив изножья кровати? Я вам скажу: трюмо – довольно высокое, как и кровать, с большим зеркалом. В определенный момент я как бы невзначай подошел к трюмо: мне требовалось выяснить, что отражается в зеркале. Вы ведь увлекаетесь акварельной живописью, верно? Так вот, в боковых карманах у вас было три-четыре, а может и больше, тюбиков с красками, а кисточку вы, очевидно, припрятали во внутреннем кармане. Несмотря на то что лицо Джоан находилось в тени, склонившись над ним, вы могли без труда разглядеть его черты, тем более что в спальню проникал лунный свет. Ну а что было на ночном столике? Миска с водой и полотенце. Им вы, однако, воспользоваться не могли – на полотенце остались бы следы краски. Днем вы спрятали в тумбочке под столиком еще одну миску с водой и еще одно полотенце. Вы ведь помните – верно, полковник? – что в тот вечер волосы Джоан были распущены точно так же, как и сегодня, когда она появилась на благотворительном базаре в образе саксонской девицы. Вы проворно разукрасили ей лицо акварелью. Поскольку косметикой Джоан не пользуется, разве что пудрой, вам не потребовалось много времени, чтобы, переговариваясь с Уэстом, нанести два-три мазка.

– Что-нибудь еще расскажете?

– О да!

– Войдя в спальню, вы подвинули трюмо к изножью кровати – благо оно на колесиках, а пол покрыт ворсистым ковром. Затем вы обмотали руку носовым платком, выкрутили лампочку из светильника и положили ее на ночной столик. За считаные секунды нанеся Джоан грим, без десяти двенадцать вы вышли из спальни и тихонько заперли дверь, а девушка даже ничего не заметила, поскольку нембутал успел подействовать и она спала. – Перепачканное гримом и грязью лицо Г. М. окаменело. Разорвав открытку, он бросил клочки бумаги на землю. – Что же дальше? В полночь – ничего. В четыре минуты первого – за окном спальни Фред Корди трижды выстрелил из револьвера. Это разбудит кого угодно, даже наглотавшуюся снотворного девушку. Она приподнимется в кровати и посмотрит перед собой – в большое зеркало у изножья кровати. Своего собственного лица она в зеркале не увидит. Она увидит в нем жуткую гримасу Вдовы-пересмешницы, прямо как на том рисунке. Да еще и в свете луны. Так все и произошло! От ужаса у девушки перекосило рот – она готова была закричать. У Вдовы в зеркале тоже перекосило рот, но от злобы. Джоан порывисто выбрасывает вперед руку, чтобы оттолкнуть это пугающее видение. Вдова повторяет ее жест… Вы можете гордиться собою, полковник Бэйли. Что меня долго смущало, так это утверждение Джоан, что зловещая фигура стояла прямо возле нее и даже ее коснулась. Однако ничего подобного не было и в помине: девушка была напугана и искренне поверила в то, что перед ней действительно Вдова-пересмешница. Она с таким ужасом ожидала визита Вдовы, что приняла химеру за реальность. А теперь, дорогой полковник, бросим взгляд на ваши дальнейшие благородные действия. Вы немедленно ворвались в спальню. Я-то думал, что в полутьме вы наткнулись на стул на колесиках и опрокинули его, а в действительности вы отодвигали трюмо обратно к стене. Почему же никто не услышал, как оно стукнулось о стену? Да потому, что чересчур широкий ковер в спальне Джоан загибается у плинтусов. А что же туалетные принадлежности? Почему они не свалились с трюмо, пока вы его передвигали? Потому что их на нем не было! Вероятно, днем, когда вы поставили миску с водой в тумбочку, вы также переложили расческу, зеркальце и все остальные предметы с трюмо на комод. Я их там видел. Рэйф Дэнверс говорит, что тоже. А если раньше их там заметила и сама Джоан, как оно, скорее всего, и случилось, то она была слишком напугана, чтобы думать о причинах столь странного перемещения. Накричавшись, она без сил опрокинулась на подушку, ведь действие снотворного еще не прошло. Блики лунного света на стекле не позволили Уэсту разглядеть, что трюмо стоит не на своем месте… А может, он просто не обратил на это внимания. Я тоже этого не заметил, поскольку стоял в дверях, пытаясь зажечь свет. Зато что может быть естественнее для нашего славного полковника, чем броситься к изголовью кровати и протереть лицо Джоан влажным полотенцем? Лицо девушки остается в тени, да еще и полковник заслоняет его собой, так что толком ничего не разглядеть… Полковник, вы что, уснули? Я же с вами разговариваю… Вы достали из тумбочки чистое полотенце и как следует намочили его в воде. Вам необходимо было одним движением без остатка стереть с лица вашей племянницы маску Вдовы-пересмешницы. Однако времени у вас было в избытке, пока мы, остолопы, метались по комнате в поисках лампочки. А ведь мы, черт возьми, даже слышали плеск воды! С волосами Джоан вам возиться не пришлось: ее темно-каштановые пряди в полутьме вполне могли бы сойти за шевелюру мегеры с почтовой открытки. А вы, кстати, не заметили, что похожая сцена разыгралась на наших глазах за несколько дней до этого, только роли распределились несколько иначе? Вы сидели у мольберта, когда на вас налетел мой чемодан и вы ткнулись лицом в собственное произведение. Покатываясь со смеху, Джоан пояснила, что это всего лишь акварельные краски, которые легко отмыть. Теперь и вам смешно, полковник Бэйли? Держу пари, что да! Вам нужно было поскорее запихнуть полотенце с пятнами краски, тюбики и кисть, а также миску с грязной водой в тумбочку, после чего молить Бога, чтобы никто в нее не заглянул до нашего ухода. Мои поздравления: в тумбочку никто не заглянул.

Полковник Бэйли медленно поднялся и расправил складки на своих брюках-гольф.

– Я не хотел причинять вреда Джоан, – тихо сказал он. – Я… – Полковник медленно приподнял руку, в которой держал револьвер, и, криво улыбнувшись, повертел его в ладони. – Он разряжен. – Полковник пожал плечами.

– Да я знаю, – обыденным тоном подтвердил Г. М. – Три патрона выпустил Корди, два выпустили в него вы, а потом еще один здесь. Это старая шестизарядная модель. Ради меня вы наверняка не стали бы его перезаряжать… Уже на следующее утро я разгадал, что за трюк вы провернули с запертой комнатой, – продолжил Г. М., не спуская с полковника глаз. – Как, спросите вы? А вот как: в гостиничном номере я разглядывал себя в образе индейца в ростовом зеркале. И меня внезапно осенила догадка. Уже некоторое время назад я стал подозревать, что грядет убийство, и в понедельник это подозрение превратилось в уверенность: я ясно понял, кто станет жертвой. До того я предполагал, что опасность грозит Джоан. Однако в действительности она грозила Фреду Корди, поскольку именно он выступил соучастником в спектакле, который вы устроили в воскресенье вечером. Это очевидно, не так ли? Когда часы на церкви пробили двенадцать, Корди трижды выстрелил из револьвера. И это был явный сигнал. Вообще-то, Вдова должна была выйти на сцену за несколько минут до полуночи. Однако Корди точного времени не знал: как выяснилось позднее, наручных часов у него не было, а церковные опаздывали на четыре минуты. Ставлю лимузин против шести пенсов, – Г. М. указал на полковника обвиняющим перстом, – что, переговариваясь с Уэстом через окно, вы попросили его забрать револьвер у Корди как бы в шутку, мол, тот большой ребенок, как знать, что ему в голову взбредет. Уэст не должен был воспринять вашу просьбу всерьез. Именно так и произошло: револьвер остался у Корди, и тот трижды выстрелил из него в воздух. Ну а Уэст места себе не находил от тревоги за Джоан, и, как любому другому человеку в похожем эмоциональном состоянии, ему могло привидеться все, что угодно. Он был искренне убежден, что мимо него проскользнула странная тень. Если бы и Уэст был замешан в этой авантюре, он бы сказал Корди время, ведь у него на запястье имелись часы. Согласны, полковник? Вы, и не кто иной, велели Корди выстрелить из револьвера. Единственная цель состояла в том, чтобы разбудить Джоан. Однако вы загнали себя в крайне опасную ситуацию! Если пишущая машинка действительно находилась там, где я думал, то вы оказались в еще большей зависимости от акробата-сапожника, поскольку это именно он помог вам запрятать ее в голове у Вдовы. Машинка принадлежала Корди. В свое время он рассказывал направо и налево, что выбросил ее в реку, хотя на самом деле он просто запихнул ее в свой сервант. Более того, Корди знал гораздо больше сплетней об односельчанах, чем вы могли подслушать из разговоров Джоан по телефону. В то время как вы печатали свои пасквили, вероятно, под покровом ночи у себя в погребе…

– Я был рукой правосудия, – объявил полковник. – Боже, с каким наслаждением я стучал по клавишам! Они все того заслуживали. Кто-то должен был понести наказание.

– В понедельник стало очевидно, что Корди подвергается ужасной опасности. Он слишком много знал. Гарлик предположил, что если бы он вздумал шантажировать…

– А он и шантажировал.

– И вы его убили?

– Разумеется, я его убил, – сказал полковник с раздражением, будто не считал смерть сапожника такой уж большой потерей. – Сначала он потребовал у меня пять шиллингов, потом десять, а потом и фунт. А за то, что три раза пальнул из револьвера в воздух, он захотел ни много ни мало двадцать фунтов. Столько я заплатить не мог, Мерривейл. У меня и не было такой суммы. Я взял револьвер из коттеджа Уэста. Это был мой револьвер, он принадлежал мне с четырнадцатого года, но я его не зарегистрировал. Я назначил Корди встречу как можно дальше от моего дома – в южной стороне парка, там, где живет сквайр. Но я, черт возьми, не хотел… не хотел причинять Корди вреда. Этот проклятый шакаленок вновь и вновь клялся, что выдаст меня с потрохами, и я просто обезумел. Я достал револьвер и попытался ухватить Корди за шиворот, но он вырвался и помчался по подъездной дороге. За ним я не последовал – это было бы слишком рискованно. Вместо этого я бросился в северную сторону между деревьями – так короче. Бегаю я быстро – спросите у любого, кто видел, как я играю в теннис. Как в тот день, когда викарий… – Улыбка на губах полковника померкла. – В общем, я дважды выстрелил в него из-за ограды парка на северной стороне. В лунном свете стрелять не так-то просто. И я решил, что промахнулся… Но в конце концов он все же рухнул, как и Вдова. – Полковник Бэйли закрыл глаза ладонями.

– Видите ли, полковник, – с сожалением сказал Г. М., – моя большая ошибка состояла в том – и Гарлик будет мне об этом напоминать до скончания века, – что я сразу не вцепился в Корди, как только догадался, что пишущая машинка спрятана в голове у Вдовы, да и вас мне следовало немедленно прижать к стенке. Да, это были лишь мои догадки, но это плохая отговорка. Кто-нибудь из людей Гарлика мог бы ночью залезть наверх, чтобы проверить мое предположение, и вопрос был бы решен. И Корди не смог бы отпереться – у нас имелись показания торговца, у которого он приобрел пишущую машинку. Однако вы могли бы ни в чем не признаться, а мы бы себя выдали. Возможно, в глубине души (если она у меня есть) я надеялся, что вы поймете предостережение и остановитесь. Вечером в понедельник я вернулся в спальню Джоан, чтобы попытаться найти следы ваших художеств. Я знал, что тюбики, кисточку, миску и полотенце с пятнами от краски вы убрали накануне вечером, когда Джоан ушла спать наверх. Поскольку действовали вы второпях и при плохом освещении, то, возможно, расплескали воду и в тумбочке остались следы краски. Но их там не было. Однако сегодня утром Мастерс сообщил мне, что следы все-таки можно обнаружить, если тумбочка окажется в распоряжении лондонской полиции… Но вернемся к вам, полковник. Вы добились своей цели, до смерти напугав Джоан и доказав, что не можете быть Вдовой. Я же продолжал уверять всех в том, что Джоан теперь ничего не угрожает и с Вдовой она больше никогда не встретится. Полковник, вы могли бы на этом остановиться, но вы этого не сделали. И вчера вы попали в старую как мир полицейскую ловушку, которую мы с Гарликом вам расставили. Вы купили помеченные марки, чтобы поразить последней стрелой меня. Полиция была в курсе. Сегодня ваша чертова депеша, видимо, выпала у меня из кармана в коттедже Уэста, и я не сомневаюсь, что, когда он передал ее Гарлику, тот решил действовать. А я попросил вас встретиться со мной здесь и нарочно устроил переполох на благотворительном базаре, чтобы ни одна живая душа в Стоук-Друиде вас не заметила. Я хотел предоставить вам… Впрочем, я все еще могу это сделать. Однако что касается анонимок, тут вам не отделаться – доказательства налицо. А насчет Корди…

Полковник Бэйли сжал свои длинные костлявые пальцы и снова поднялся.

– Думаете, я трус? – с вызовом произнес он. – И трясусь при мысли о виселице?.. Но вот письма… Это скандал! Неужели вы не понимаете, что меня не так пугает виселица, как скандал?

– Ну да, ну да. Хотя по части устраивать скандалы вы большой мастер, верно?

– Я… о да. Я все это заслужил. Возразить мне нечего.

– У полицейских есть интересное правило, – задумчиво произнес Г. М. – Если против подозреваемого собраны веские улики, а он вдруг умирает, то после его смерти полиция не говорит об этом общественности ни одного слова. Ни единого. Газетчики в истерике, а полиция – молчок. Английское законодательство, эта неповоротливая машина, над которой мы так часто потешаемся, полагает, что таким образом защищает ни в чем не повинных родственников подозреваемого.

– Но я…

– Полковник, помните, вы рассказывали, как поступили бы ваши армейские друзья лет тридцать— сорок назад с тем, кто совершил нечто непростительное?

– Я… я говорил тогда о викарии… Я ошибался. Но…

– Вы рассказывали, что они оставили бы этого человека наедине с заряженным пистолетом и дали бы десять минут, чтобы им воспользоваться. – Г. М. порылся в своем весьма глубоком кармане и выудил из него еще один «веблей» тридцать восьмого калибра, полностью заряженный, который ему на время одолжили. – Между прочим, полковник, – пояснил он извиняющимся тоном, – я как раз хотел прогуляться. Вернусь минут через десять.

Старое, полубезумное, утомленное лицо полковника прояснилось, плечи распрямились. Нельзя было в тот момент представить себе более красивого воина.

– Вам это выйдет боком, знаете ли, – улыбнулся он.

– Ну да, – пожал плечами Г. М.

Тон полковника Бэйли изменился.

– Спасибо, Мерривейл.

– Не за что, полковник.

Г. М. открыл дверь башенки и не стал затворять ее до конца. В лунном свете, который заливал пороховой склад, просачиваясь через окна на западной стороне, Мерривейл тяжелым шагом двинулся по центральному проходу. Он не достиг входной двери, когда раздался выстрел. Г. М. на мгновение склонил голову, а потом развернулся и пошел назад.

«Барчестерские башни» (1857) – роман английского писателя Энтони Троллопа.

«Авессалом и Ахитофел» – знаменитая сатирическая поэма Джона Драйдена (1631–1700).

Джон Ирвинг (1838–1905) – английский театральный актер и режиссер.

«Меч в камне» (1938) – роман Теренса Хэнбери Уайта, британского писателя, известного благодаря своим произведениям, написанным по мотивам легенд о короле Артуре.

Речь идет о последнем неоконченном романе Чарльза Диккенса «Тайна Эдвина Друда».

«Так проходит любовь земная!» (лат.)

Никодим – тайный ученик Иисуса Христа, который нанес ему ночной визит, чтобы обсудить его учение (Ин. 3).

Томас Пейн (1737–1809) – англо-американский писатель и философ, один из отцов-основателей США.

«Права человека» – книга Томаса Пейна, в которой впервые были сформулированы принципы построения демократического общества; книга стала настольной для нескольких поколений европейских революционеров, реформаторов и правозащитников.

О да! (нем.)

Боже мой! (нем.)

Что, простите? (нем.)

«Монастырь и домашний очаг» (1861) – исторический роман Чарльза Рида.

Мессалина – жена римского императора Клавдия, известная своими любовными похождениями.

Отсылка к американской народной песне «О моя дорогая Клементина».

Об этом случае см. в романе Дж. Д. Карра «Он никогда не убил бы Пэйшенс».

Дум (англ. Doom) – рок, фатум.

Саймон-простак – персонаж детского стихотворения, Иванушка-дурачок.

Леди Годива (990–1067) – англосаксонская графиня, жена эрла Мерсии Леофрика, которая, согласно легенде, проехала обнаженной по улицам города Ковентри в Англии, чтобы ее супруг снизил непомерные налоги для своих подданных, – это было его условием.

Старец-Время – антропоморфный символ круговорота и бренности человеческой жизни.

Имена индейских вождей.

Вампум – пояс или ожерелье, а также деньги из раковин у индейцев.

Отсылка к картине и одноименному сонету Данте Габриэля Россетти (1828–1882), английского поэта и живописца, одного из главных представителей прерафаэлитов.

Отсылка к известной легенде, согласно которой, спасаясь от викингов, король Альфред (849–899) нашел прибежище в доме одной крестьянки. Та поручила ему присмотреть за хлебом, который она выпекала, но, погруженный в свои думы, король отвлекся, и весь хлеб сгорел.

Крысолов из Гамельна – персонаж средневековой немецкой легенды.

«Стража на Рейне» – немецкая патриотическая песня XIX века.

«Песня Хорста Весселя» с 1929 года была маршем штурмовых отрядов в Германии.