Ezequiel Adamovsky

A HISTORY OF ARGENTINA

From the Spanish Conquest to the Present

Опубликовано с согласия Duke University Press (USA) и Igor Korzhenevskiy (Alexander Korzhenevski Agency; Russia)

Научный редактор Кристина Туренко, историк, приглашенный преподаватель НИУ ВШЭ

© Duke University Press, 2024

© Кедрова М. В., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри^®

Карта 0.1. Аргентина: провинции и регионы

Вначале было насилие. Ничто на территории, которая сейчас известна как Аргентина, не указывало на будущее государство. Десятки народов, населявших эти земли до прибытия испанцев, не имели хоть сколько-нибудь тесных связей. Они не были объединены ни политическими союзами, ни общим языком, ни религией, ни обычаями или даже экономическими сетями торговли, которые охватывали всю или бо́льшую часть территории. Сама география региона не особенно располагала к единству. Пыльные возвышенности Пуны[1] и ущелья северо-запада были продолжением андского мира, простиравшегося от Эквадора. Жаркие и непроходимые низменности Гран-Чако были продолжением тех территорий, что сегодня составляют часть Парагвая и Боливии, граничащих с Амазонкой. Плодородные луга Пампасов не признавали границ того, что сейчас является Уругваем и Южной Бразилией.

Приход испанцев ознаменовал начало судьбоносных изменений, направленных на адаптацию жителей к новым социальным иерархиям и вплетение их в транснациональные экономические цепи, которые держала в своих руках Европа. Это был бесконечный водоворот завоеваний. Испанцы вторгались на эту территорию, оккупировали и реорганизовывали ее и ее народы, закладывая основы того, что столетия спустя станет Аргентиной. Это было насилие, произвольно соединявшее мужчин и женщин совершенно разного происхождения на земле, которая иначе, возможно, никогда не приютила бы единую нацию. До испанского завоевания не было «Аргентины», как не было и «колониальной Аргентины». Даже после 1810 года[2] все еще оставалось неясно, появится ли здесь страна, независимая от других южноамериканских территорий. Среди жителей этой части Испанской Америки не было четкой национальной идентичности, а их история была тесно связана с историей тех, кто жил на территории современных Парагвая, Боливии и Уругвая.

Конечно, контуры и характеристики, которые аргентинская нация в итоге обрела в XIX веке, были определены не только изначальным насилием (которое, кстати, со временем продолжалось в разных формах и степени), но и тем, как жители этих земель на него отвечали – они сотрудничали с завоевателями, оказывали им сопротивление и испытывали эмоциональную привязанность к ним. Каждый шаг в истории страны можно воспринимать как результат этой фундаментальной связи между властью и сотрудничеством, классовым угнетением и сопротивлением, насилием и привязанностью, иерархией и равенством, исключением и единством. Именно неизбежное столкновение между этими мощными и переплетенными силами подпитывало вихрь исторических изменений и привело к Аргентине нынешней.

Но в начале, в жестоком акте завоевания, преобладало насилие.

Территория, которую сейчас занимает Аргентина, была одним из последних мест, затронутых экспансией человека: первые Homo sapiens появились здесь всего 13 или 14 000 лет назад. Небольшие группы охотников-собирателей разными путями проникли в регион и начали искать места для поселения. 6000–8000 лет назад они уже прочно обосновались в нескольких районах – от Пуны на севере до Огненной Земли на юге. К этому времени они выработали особый образ жизни в ответ на имеющиеся ресурсы: плавали на каноэ и вылавливали моллюсков на островах и в каналах на самом юге континента, охотились на гуанако и нанду и собирали семена и корни у подножия Анд в Куйо и Пампасах, а также рыбачили на берегах рек, образующих бассейн Рио-де-ла-Плата.

В Патагонии, Чако, Пампасах и других областях охотники-собиратели после прибытия испанцев еще долго объединялись в небольшие группы или племена. Другие регионы прошли через невероятные процессы технологических и организационных инноваций. Около 4000 лет назад народы Куйо и северо-запада начали приручать животных и вызвали настоящую революцию, когда научились выращивать нужные растения. Земледелие позволило производить излишки продовольствия, что, в свою очередь, способствовало росту населения и формированию больших деревень и обществ, в которых были тысячи человек, а не несколько сотен. Эти общества породили формы власти и социальной дифференциации, ранее неизвестные эгалитарным охотникам-собирателям, хотя еще не особенно заметные. Примерно в то же время развилось гончарное дело, а 2000 лет спустя люди уже изготавливали металлические предметы и текстиль. Их торговые сети расширились, и циркуляция товаров связала Тихий океан с Чако. Около тысячи лет назад некоторые из этих обществ расширили и усилили свою политическую централизацию и классовое деление.

К концу XV века этот регион завоевали инки Куско[3] и включили его в могущественную империю, которая простиралась на юг через горы до территории, которая сейчас является Северной Мендосой. Полвека господства было достаточно, чтобы придать этой области однородность и распространить обычаи и административные практики инков. Кечуа стал языком межнационального общения во всем регионе, соединяя обширные округа благодаря необычной системе дорог инков. Власть местных вождей, сотрудничавших с инками, возросла, а социальное неравенство стало более выраженным. Завоеватели познакомили покоренные народы с обычаем мита[4], который вынуждал их отправлять рабочих за пределы своих общин. Восстания были не редкостью, особенно в долинах неукротимого народа кальчаки. Империя часто отвечала переселением мятежников подальше от их домов, что приводило к еще большему смешению и гомогенизации населения. Однако ни самобытность, ни отдельные языки таких народов, как диагита, омагуа и другие, не были полностью утрачены.

Менее радикальные технические изменения и прогресс были зафиксированы и за пределами современной Северо-Западной Аргентины. Скорее всего, к концу доиспанского периода народы Амазонии распространились через реки и принесли с собой свои методы ведения сельского хозяйства. Это касается гуарани, которые достигли дельты Параны, и воинов племени ава, которые продвинулись вдоль рек Пилькомайо и Рио-Бермехо к подножию Анд, откуда они часто нападали на территории инков. Комечигоны из Сьеррас-де-Кордова также практиковали мелкомасштабное земледелие. Теуэльче и пеуэнчи в Патагонии, селькнамы и ямана на Огненной Земле, а также керанди и другие народы в Пампасах, на северо-востоке и в других местах оставались, по сути, охотниками-собирателями. Однако некоторые из этих народов расширили сферу своей торговли, освоили гончарное дело, начали охотиться с луком и стрелами и производить текстиль.

Карта 1.1. Аборигены около 1500 года. Адаптировано из книги Пабло Янкелевича «Минимальная история Аргентины» (Historia minima de Argentina)

В целом территория современной Аргентины представляла собой слабо связанную мозаику с большим разнообразием народов. Их происхождение, культурные особенности, языковые семьи и образ жизни сильно различались. Отношения между ними, если вообще существовали, могли быть как кооперативными, так и враждебными. В районе Гран-Чако несколько особенно воинственных народов вели войны и соперничали. Там ава покорили чане, держа их в подчинении на протяжении столетий, эксплуатируя их труд и забирая их женщин. Напротив, другие народы, такие как теуэльче или уарпе в Куйо, были известны своей мягкостью и гостеприимством. В любом случае это был неоднородный мир, постоянно переживающий изменения и потрясения. У нас нет подробных записей о доиспанской эпохе дописьменных обществ, но археологические находки указывают на то, что это был период, несомненно, богатый инновациями, историей и культурой.

Приход испанцев повлиял на этот мир так, как никто из его жителей не мог себе представить. Ведь они были не просто очередным народом, прибывшим, чтобы навязать свою власть, как это делали инки. У иберийских конкистадоров[5] были другие цели.

Когда Христофор Колумб впервые прибыл в Америку, Европа выходила из длительного кризиса, начавшегося в XIV веке. Феодальные структуры, обеспечивавшие господство дворян и монархов в Средние века, больше не справлялись. Эксплуатация крестьянства стала более сложной и менее прибыльной, свободные земли кончались и больше не могли поддерживать людские амбиции. Масштабная торговля в городах и портах предлагала возможности для тех, кто стремился возвыситься над остальными.

Купцы, дворяне и монархи разделяли общий интерес – расширение торговых сетей посредством открытия новых территорий. Торговцам это предприятие обещало увеличение прибыли и, возможно, даже потенциальное дворянство. Дворянам оно несло новые земли для феодальных поместий и, следовательно, большее богатство. Монархам оно приносило финансы, необходимые во все более жесткой конкуренции с другими соперничающими сановниками. Даже те, кто не имел никакого положения, но был готов стать солдатом, на новых землях могли лелеять надежды на социальное продвижение. Все устремления были направлены за пределы границ своей страны, к завоеванию.

Это были первые шаги капитализма как мировой системы. С этого момента экономические интересы будут играть все более важную роль как организующий принцип общественной жизни, направляя человеческое поведение, создавая новые связи между различными регионами планеты и определяя место каждого человека в обществе. Америка, земля грабежа и завоевания, источник золота и серебра, сырья и человеческого труда, даст капитализму первый решительный толчок.

Завоевание проводилось от имени испанской монархии и под покровительством католической церкви. Однако на практике была, по сути, частным предприятием. Члены экспедиций, которые исследовали континент, были, как правило, не чиновниками, посланными испанской короной, а скорее авантюристами при поддержке капиталистов, которые обеспечивали дорогостоящее финансирование в надежде на будущие доходы. Понимая, что все завоеванные территории принадлежат им, монархи санкционировали вторжения посредством «капитуляций», контрактов, в которых они резервировали для себя долю прибыли и предоставляли конкистадорам права на землю, а иногда и на должности или дворянские титулы. Конкистадоры собирали несколько сотен (иногда всего несколько десятков) солдат, обещая добычу, вооружали их и отправляли прочесывать участок новых земель. От лидера до последнего рекрута – всех мотивировали наградой. На ранних этапах испанцы в основном занимались простым грабежом.

В Южную Америку они проникли через Тихий океан, сначала ступив на землю Перу. Парадоксально, но самые богатые и централизованные цивилизации оказалось проще всего завоевать. Франсиско Писарро в 1532 году было достаточно свергнуть руководство империи (как уже сделал Эрнан Кортес в Мексике), чтобы получить доступ к обширному обществу под властью инков, которое в какой-то степени уже привыкло к повиновению и уплате дани. Испанцы быстро заняли самые многообещающие земли и в 1545 году открыли гору Потоси в современной Боливии, которая стала самым важным серебряным рудником в мире и источником сказочного богатства для испанских монархов. Серебро Потоси оказалось мощным двигателем капитализма: покупательная способность металла дала стимул международным торговым сетям.

После 1545 года испанская экспансия замедлилась, поскольку уперлась в районы, населенные более фрагментированными, менее иерархичными обществами с меньшими возможностями производить излишки. Так было на территории, которую сейчас занимает Аргентина, – относительно малонаселенной и лишенной минеральных богатств. Здесь экспансия была обусловлена скорее политическими, чем экономическими импульсами.

Вскоре среди конкистадоров Перу начались соперничество и интриги. Те, кто оказался в подчиненном положении или прибыл позже, боролись за свою долю добычи. Все они стремились завоевать расположение короны и получить землю или особые права. Но ресурсов становилось все меньше, и вскоре начались жестокие столкновения. Чтобы не потерять контроль, власти стремились «очистить землю», как они называли это в то время, поощряя интриганов и недовольных попытать счастья на юге, на территориях, которые еще не были открыты.

В то же время корона давно была заинтересована в поиске более удобного пути через Атлантику и стремилась защитить свои владения от конкурента – Португалии. Таким образом, конкистадоры также пытались закрепиться в регионе, пройдя через Рио-де-ла-Плата.

Из этих двух точек решающий импульс шел с севера. Первые вторжения в землю, которая станет территорией Аргентины, начались в 1543 году: по суше из Верхнего Перу и по морю из Чили. Ими руководили солдаты и авантюристы, недовольные тем, что не смогли сколотить состояние в Перу. Либо за свои деньги, либо при поддержке капиталистов конкистадоры собрали небольшие армии и отправились завоевывать новые земли. Чиновники и вожди инков, знакомые с этой территорией, помогали им определять, кто есть кто среди касиков (индейских вождей) северо-запада. Пользуясь соперничеством между касиками и заключая временные союзы, испанцы медленно и с трудом продвигались на юг в поисках богатства и народов для завоевания. Частые мятежи среди войск, раздраженных столь большим вкладом ради столь незначительной выгоды, делали продвижение хаотичным и непредсказуемым. Жестокие столкновения с коренными народами были обычным явлением.

Тем не менее во второй половине XVI века конкистадорам удалось основать 30 поселений, хотя из-за нападений индейцев и нехватки припасов осталось только 12. Из них первым был Сантьяго-дель-Эстеро в 1553 году, за ним последовали Тукуман (1565), Кордова (1573), Сальта (1582), Ла-Риоха (1591) и Жужуй (1593). Продвигающиеся из Чили основали поселения в районе Куйо: Мендоса (1561), Сан-Хуан (1562) и Сан-Луис (1594).

Список заканчивается тремя городами, которые конкистадоры основали в Литорали[6], войдя через Атлантику. Первое плавание по реке Рио-де-ла-Плата[7] – названной так из-за легендарных богатств, к которым она, как считалось (но не подтвердилось), вела, состоялось в 1516 году. Первая попытка основать поселение была предпринята в 1527 году: в современной провинции Санта-Фе конкистадоры основали форт, который просуществовал всего три года. В 1536 году с более крупной экспедицией прибыл Педро де Мендоса и преуспел в основании Нуэстра-Сеньора-дель-Буэн-Айре (будущий Буэнос-Айрес), но через пять лет поселенцы были вынуждены покинуть его из-за голода и нападений коренных народов. Из этих первоначальных попыток испанцам удалось удержать только форт в Асунсьоне (1537), ныне столице Парагвая, который в течение многих лет существовал в изоляции. Оттуда исследователи сплавлялись по рекам под командованием Хуана де Гарая и в 1573 году основали Санта-Фе, а затем в 1580-м второй раз – Буэнос-Айрес[8]. В 1588 году последовал Корриентес.

Хотя эти поселения назывались «городами», изначально они были довольно нестабильными деревушками из самана[9], иногда с двумя-тремя десятками жителей. Сообщение между ними оставалось сложной задачей, жизнь была очень тяжелой. Довольно долго существовала реальная вероятность опустошительных нападений со стороны индейцев. На протяжении всего XVI века присутствие испанцев было минимальным: к 1570 году на всей территории современной Аргентины их было около 350 человек. К концу того же века во всем северо-западном регионе насчитывалось всего 250 европейцев, из них примерно 150 получили от короля право собирать дань с 270 000 коренных жителей[10].

Со временем города постепенно стали резиденциями гражданских, военных и религиозных властей, а также торговцев, которые координировали поток экономической деятельности. Города были центром письменной культуры и гораздо позже – печатного слова (печатных станков не было до XVIII века): островки цивилизации среди сельской местности, населенные группами дописьменных народов с очень разными обычаями. Таким образом, на территории современной Аргентины возникли городские пространства, совершенно отличные от городов Европы и других стран. Они вырастали не из культурного, политического или экономического развития народа, а из колониальных форпостов, опорных пунктов иностранного господства и бастионов, откуда можно было насаждать классовое, этническое и культурное превосходство и управлять землями, которые захватили испанцы.

Колониальное правление было, прежде всего, суровым средством извлечения дани у местных жителей и ресурсов из земли. В Америке построили новый тип общества, который организовал работу и социальные классы в соответствии с фундаментальным разделением людей на победителей и побежденных. Сила завоевания послужила основой для юридического неравенства, которое оправдывалось этническими аргументами. Для простоты людей делили на две большие группы. С этих пор все коренное население, независимо от того, были ли они керанди, лулес или гуарани, и независимо от того, сопротивлялись они колонизации или нет, превратились в «индейцев» (согласно вводящему в заблуждение названию, которое Колумб дал им, считая, что достиг Индии). Их считали низшим слоем населения и приравнивали к детям, они и их потомки стали вассалами короля, который отдал их в составе «энкомьенд»[11] завоевателям: конкистадоры стали контролировать их и их работу. И монархия, и энкомендеро – конкистадор, обладавший энкомьендой, – конечно, претендовали на право получать от них дань.

Эти связи также привели к уравниванию среди испанцев, независимо от их различий при рождении. На Пиренейском полуострове вассалы, известные как pecheros (простолюдины), были обязаны платить дань. Напротив, идальго (от hijos-dealgo – «сыновья кого-то», то есть дворяне) были освобождены от уплаты. В этом состояло фундаментальное различие между классами: те, кто был наверху, не платили; те, кто был внизу, платили. Но в Америке испанцы, даже те, кому не посчастливилось родиться дворянами, были освобождены от уплаты дани просто потому, что они не были индейцами. Те, кто прибыл на новый континент, даже если они были бедными солдатами, моряками или ремесленниками, считали, что имеют право на особое отношение. Они отказывались выполнять определенные виды ручного труда, которые теперь считались «индейской работой», и стремились, чтобы местные жители их обслуживали. Поскольку в этом регионе жило так мало испанцев, между ними не должно было быть юридических различий, которые бы бросались в глаза. Из-за этой же демографической особенности им требовалось сотрудничество касиков, которые были освобождены от уплаты дани, получили почетный титул «дон» и, если еще не имели этой привилегии, стали наследственными вождями.

Немногим конкистадорам удалось разбогатеть на сравнительно бедной аргентинской территории. Не удалось им подняться по социальной лестнице: на всей территории, занятой Аргентиной, корона предоставила только одно дворянское поместье – маркизат Тохо[12], охватывающий часть Жужуя и Сальты, а также земли, которые сегодня принадлежат Чили и Боливии.

Каждый конкистадор стремился получить от короля индейцев в энкомьенду вместе с владением городскими или сельскими землями. Энкомьенда состояла из права взимать с индейцев дань, которая изначально в основном принимала форму труда (личной службы). Взамен энкомендеро должен был защищать владения короля, при необходимости с помощью военной силы, и обращать индейцев в католическую веру. Энкомьенды не предоставлялись в собственность: они были концессиями, хотя в некоторых областях они часто переходили наследникам. Их можно было отнять и передать кому-нибудь другому.

Режим энкомьенды был жестоким, особенно в первые годы. Например, проходя через Тукуман и Куйо по пути в Чили, конкистадор Франсиско де Вильягра захватил около шестисот местных жителей и перевез их в цепях, чтобы использовать в качестве носильщиков и слуг. Многие умерли по дороге. Иногда перед экспедициями индейцев делили гипотетически, не зная заранее, что конкистадоры найдут. В Парагвае, Кордове и Сантьяго-дель-Эстеро энкомьенда означала немедленный доступ к рабочей силе сотен или даже тысяч индейцев. Но в других регионах, таких как Санта-Фе, она не привела к немедленному контролю, и энкомендеро пришлось завоевывать разрозненное и не желающее подчиняться население.

На практике энкомьенда была сродни прямому рабству, особенно в первое время. Энкомендеро заставлял индейцев работать на его землях или в поместьях в качестве домашней прислуги или на текстильных фабриках. Он также мог сдавать их в аренду или отправлять на рудники Потоси и другие испанские предприятия в Чили и других местах.

Существовало два типа энкомьенд. Те, которые включали устоявшиеся андские общины, переосмыслили инкский институт миты (первоначально форма трудовой дани), требуя от членов общины, митайо, выполнять задачи, поставленные энкомендеро. Другой тип энкомьенд состоял из переселенных людей или семей, янакона[13]. Они не образовывали общины, а жили и работали постоянно в качестве личных слуг на земельных участках, которые энкомендеро получил или завоевал.

Первоначально не существовало никаких правил относительно того, сколько дани собирать или в какой форме. Также не было ясно, должны ли участвовать женщины и дети. Количество митайо, которых община должна отправить, и продолжительность их службы были предметом переговоров, которые зависели от власти или способностей касиков и энкомендеро или их управляющих. Чрезмерная эксплуатация была нормой. На территории Аргентины наиболее распространенной формой энкомьенды была личная служба, даже после того, как корона указала, что дань следует собирать только в денежной форме.

Испанцы, которым не предоставили энкомьенду, также сумели найти способ заставить индейцев заниматься чернорабочим трудом, причем не только арендуя их у энкомендеро. Долго время они организовывали то, что называлось корерия[14] или малока[15]. Это быстрые вторжения на территорию коренных народов для захвата индейцев, которые затем становились янакона или включались в энкомьенды, хотя изначально их просто порабощали. Даже в середине XVIII века колонисты в Тукумане все еще проводили подобную охоту на людей, чтобы поработить коренные народы Чако. Власти также «по заказу» предоставляли индейцев торговцам, которые не были энкомьендеро, для помощи в различных делах, в частности транспортировке. Их же использовали при строительстве общественных сооружений.

Помимо горнодобывающей промышленности, сама земля была ценным ресурсом. Поскольку с юридической точки зрения корона считала все завоеванные территории своими, король мог предоставить доступ к собственности только в качестве благосклонности или концессии. Первоначально концессии были бесплатными (или, точнее, предоставлялись в обмен на услуги), но вскоре их начали продавать на аукционах. Теоретически земли, принадлежащие коренным общинам, должны были оставаться в их руках, чтобы они могли сохранять самодостаточность и платить дань, но земли часто узурпировались.

Завоевание также установило для мужчин систему привилегий, превосходящих европейские. Коренные общества были патриархальными и до прибытия испанцев. Но значение и организация патриархата могли сильно различаться. Мужчины были главными, но женщины иногда занимали влиятельные должности, особенно в области ритуалов и религии. Задокументированы исключительные случаи, когда женщины становились касиками или командовали мужчинами на войне.

Будучи преимущественно мужским предприятием, колонизация основывалась не только на этнических и классовых, но и на гендерных различиях. Привилегия проявлялась в том, что мужчины контролировали сексуальную и трудовую жизнь женщин из коренных народов, а также деторождение. Хотя в коллективной памяти сохранилась только «драма белых пленниц»[16], испанские малока часто похищали индианок. Почти полное отсутствие европеек в первые десятилетия завоевания означало, что для своего удовлетворения конкистадоры использовали коренных женщин. Такое присвоение и сексуальное обладание принимало различные формы: от похищения и изнасилования до принудительного случайного секса, длительного сожительства и в некоторых случаях законного брака. Женщины составляли часть колониальной добычи.

Торговля и контроль над женщинами также имели решающее значение в отношениях между конкистадорами и коренными народами. Союз с мужчинами гуарани, который позволил испанцам выжить в Асунсьоне, скрепил обмен подарками – европейскими украшениями и утварью для местных молодых женщин[17]. Некоторые испанцы собирали гаремы, в которых было до 60 женщин, и даже десяток не был редкостью (что считалось немыслимым в Европе). Женщин не только использовали для сексуального удовлетворения, но и воспринимали как источник богатств – благодаря тому, что они были заняты в сельском хозяйстве и текстильной промышленности, – и власти, потому что через них заключались союзы с их родственниками.

Репродуктивный контроль имел решающее значение: как только стало ясно, что жесткое разделение между испанцами и индейцами невозможно, многочисленные метисы, рожденные местными женщинами, обеспечили завоевателей критической массой сторонников. Эти «парни земли», как их называли, были незаменимы при основании первых городов. Литораль заселяли почти исключительно метисы. Из 76 первоначальных поселенцев Санта-Фе только семь были испанцами, а из 70, которые заново основали Буэнос-Айрес, по крайней мере 50 были метисами из Парагвая.

Контроль над женщинами также был ключевым фактором в системе энкомьенд. В своих общинах женщины из числа коренного населения часто являлись рабочей силой, которую митайо уже не могли предоставить. Когда местных мужчин отправляли на рудники или заставляли служить вдали от общины, оставшиеся влиятельные мужчины – энкомендеро, касики, метисы, чиновники – использовали «избыток» женщин различными способами, в том числе и для секса. Это укрепляло их власть и союзы. Напротив, подступиться к белым женщинам было практически невозможно. Среди мужчин определенного социального статуса девственность девушек брачного возраста была обязательным условием. Брак нельзя было расторгнуть, а муж имел полную власть над общим имуществом и детьми. Прелюбодеяние, совершенное женщинами, строго каралось законом (тогда как на прелюбодеяние мужчин обычно закрывали глаза).

Организация колонии, таким образом, привела к перестройке отношений между людьми на разных уровнях. Классовое неравенство, укорененное в этнических разделениях, слилось с гендерным неравенством таким образом, что поставило коренных женщин в особенно тяжелое угнетенное положение. После этого метисация (mestizaje), или смешение рас, стала свидетельством победы испанцев – и не только потому, что способствовала разрушению сплоченности коренных общин. Сами тела метисов служили очевидным результатом успеха конкистадоров, свидетельством обладания женщинами.

Хотя испанцев было немного, им удалось установить доминирование над местным населением благодаря способности заключать союзы с определенными народами, которые поддерживали их в военных предприятиях. Это также позволило выстоять первым городам: конкистадоры укрепились в Асунсьоне, потому что их присутствие приносило пользу местным гуарани-кариос – испанцы помогали им сражаться с традиционными врагами, гуайкуру из Чако. В Сантьяго-дель-Эстеро также имелись союзники – хурие.

Разница в вооружении была существенной: испанцы привезли с собой арбалеты, огнестрельное оружие, хорошие мечи, щиты, доспехи. Их сопровождали свирепые мастифы и лошади. У коренных жителей были только копья, боласы[18], луки и стрелы, рогатки и камни. Тем не менее сопротивление было ожесточенным. Некоторые из первых исследователей аргентинской земли погибли от рук местных жителей, например Диего де Рохас, Хуан Диас де Солис и Хуан де Гарай. В ряде случаев союз с испанцами устанавливали только после того, как первоначальное сопротивление терпело неудачу. Так было с кариос в Асунсьоне, которые, впрочем, с 1555 года возобновили свою борьбу, как только поняли, что «союзники» разделили их на энкомьенды. Поднимались и другие восстания, включая крупный мятеж в 1575–1579 годах, который был жестоко подавлен.

В других областях местное сопротивление оставалось непоколебимым, как в долинах народа кальчаки[19], где шли масштабные восстания. Там также стало очевидно, что коренные народы могут создавать военные союзы против захватчиков. Касик Хуан Кальчаки возглавил первую коалицию в 1560 году: союзные силы омагуаков, лулесов, оклоясов и чича разрушили Каньете, Кордову-дель-Кальчаки и Лондрес (вскоре подобная судьба постигла и другие города).

Еще более масштабную коалицию организовал в 1578 году Вильтипоко, касик омагуака. Ему удалось объединить почти все горные народы северо-запада, включая закаленных в боях авасов Чако. Вместе они собрали около 10 000 воинов, готовых совершать внезапные нападения на главные города, которые наверняка были бы разрушены, если бы не предательство со стороны индейских союзников конкистадоров. Испанцы поймали Вильтипоко и подавили восстание.

Народы в других областях также сопротивлялись. Их успеху мешали раздробленность и соперничество между касиками, а также ограниченная способность производить достаточный экономический излишек для поддержания длительных военных усилий. Испанцы использовали эту слабость, нанося молниеносные атаки на лошадях, уничтожая посевы и оставляя непокорное население на грани голода.

Сопротивление означало, что испанское завоевание было неравномерным. Долины народа кальчаки оставались непобедимыми на протяжении всего XVI века. Некоторые общины вдоль реки Уругвай сохраняли свою независимость до середины XVIII века. Патагония, Пампасы и Чако оставались автономными в течение всего колониального периода.

Завоевание Америки вызвало одну из величайших демографических катастроф в истории. Ничто не уберегло территорию, которая сейчас является Аргентиной, от ее худших последствий. Сочетание различных факторов привело к резкому сокращению численности населения. Началось все с истребления тех, кто сопротивлялся конкистадорам вскоре после их прибытия. Тех, кто пытался избежать порабощения в последующие годы, также убили. Кроме того, появление болезней, неизвестных в Новом Свете, таких как оспа и корь, опустошило целые общины.

Чрезмерная эксплуатация привела к общему росту смертности и, вероятно, к снижению рождаемости. Свою роль в этом сыграло также разрушение общинного производства из-за лишения земли или использования рабочей силы в других целях. Некоторые бежали, чтобы избежать этой участи. Присвоение женщин испанцами и метисация также внесли свой вклад.

Катастрофу невозможно оценить количественно, но имеющиеся у нас цифры указывают на резкое сокращение населения. По оценкам специалистов, на момент вторжения гуарани было около полумиллиона. После 50 лет контактов с европейцами осталась только треть или, возможно, четверть от этого числа. В регионе Тукуман сокращение, по-видимому, было более серьезным. Из полумиллиона жителей в начале завоевания спустя столетие осталось только 15 %.

Данные об индейцах, работающих в энкомьендах, столь же показательны. В Сантьяго-дель-Эстеро в 1553 году в энкомьендах содержалось более 80 000 человек, 30 лет спустя – только 18 000. В течение XVII века спад продолжался. В регионе Тукуман в 1596 году насчитывалось 56 500 коренных жителей, плативших дань. К 1607 году это число сократилось до 16 200, а в начале следующего столетия их осталось едва ли 2000.

Первые исследователи часто сами выполняли роль гражданских властей в городах, которые основали. После первоначального разграбления постепенно развивался колониальный порядок с законами и институтами, контролируемыми испанской монархией, хотя решения оставались за местными властями. Это было не государство как таковое, а скорее сеть соперничающих друг с другом гражданских и религиозных властей с пересекающимися юрисдикциями.

Территория, которую сейчас занимает Аргентина, изначально входила в Вице-королевство Перу, колониальный административный округ, который охватывал большую часть Южной Америки, находившейся под властью испанцев. Как представитель короля, вице-король обладал широкими исполнительными, законодательными и судебными полномочиями. Король также назначал губернаторов важнейших административных подразделений. В определенные периоды эти должности можно было купить, что приводило к вопиющим злоупотреблениям, чтобы отбить инвестиции, а также к нескольким скандальным увольнениям. Другие должностные лица – главные магистраты, лейтенанты, капитаны и верховные судьи – принимали решения в округах поменьше.

Кроме того, было создано несколько королевских советов (Reales Audiencias) в качестве апелляционных судов. Первоначально территория Аргентины подчинялась Аудиенсии Чаркаса (современный Сукре), за исключением городов в Куйо, которые подчинялись Королевской аудиенсии Чили. В каждом городе был свой кабильдо (муниципальный совет), который отвечал за местные дела, включая дела прилегающих сельских районов. Членов кабильо избирали весиньо[20] или мужчины, которых считали «уважаемыми» членами общества с точки зрения класса и расы. Основная функция колониального административного аппарата – управлять механизмом извлечения прибыли из земли и труда коренных народов. Следить за тем, чтобы торговля шла бесперебойно, собирать налоги, бороться с контрабандой, сдерживать восстания и нападения коренных народов на города, защищать товары при транспортировке, охранять свои владения от европейских соперников – все эти задачи требовали административного аппарата.

Прежде всего, было важно обеспечить поток металлов из Потоси и других рудников на Пиренейский полуостров. Для этого корона организовала торговую монополию под контролем чиновников, «систему флота и галеона»[21]. В теории все довольно просто: лишь несколько портов на Пиренейском полуострове имели право торговать с вице-королевством Перу (и еще несколькими портами в Америке). Вице-королевству было строго запрещено торговать с другими испанскими территориями. Торговцам в Лиме предоставили местную монополию на все, что поступало из Европы. Товар отправлялся туда, а затем агенты распределяли и продавали его в различных общинах. Система требовала, чтобы как можно больше золота и серебра накапливалось в Лиме, а затем отправлялось на Пиренейский полуостров.

Если в теории это было просто, то на практике – чрезвычайно сложно. Товары, прибывающие в Лиму, и металлы, отправляемые оттуда, перевозились вдоль Тихоокеанского побережья на судах, которые соединяли Перу с Панамой. После прибытия на Панамский перешеек товары приходилось перевозить по суше от одного океана к другому. После прибытия на Атлантическое побережье их загружали на другие корабли, которые отправлялись в Старый Свет большими группами, чтобы защищаться от нападений пиратов. Длительное и дорогостоящее путешествие и многочисленные агенты и посредники делали эту схему невероятно дорогой. С точки зрения покупательной способности металлы из Америки теряли большую часть своей стоимости.

Поэтому обход этой монополии путем контрабанды был непреодолимым искушением для торговцев в Америке (за исключением торговцев из Лимы, конечно) и всячески поощрялся в конкурирующих странах, которые не хотели, чтобы их исключили из прибыльного дела.

Имея прямой доступ к Атлантике, портовый город Буэнос-Айрес оказался идеальным местом для нелегальной торговли, которая долгое время была его основной деятельностью. Суда самого разного происхождения выгружали товары и порабощенных людей, которых затем торговцы в Буэнос-Айресе продавали по всему континенту. В качестве оплаты иностранные торговцы получали драгоценные металлы и товары, которые они перевозили обратно в Европу.

Корона колебалась между тем, чтобы подавить контрабанду и проигнорировать ее, ведь только так можно было финансировать и поддерживать Буэнос-Айрес – город, который был нужен Испании в качестве оплота борьбы против экспансии португальцев и других соперников. Чтобы извлечь выгоду и установить ограничения на нелегальную торговлю, в 1622 году в Кордове была создана внутренняя таможня (которую тем не менее некоторые контрабандисты обходили). Кроме того, на торговлю рядом товаров выдавались временные разрешения, чтобы Буэнос-Айрес мог торговать некоторыми товарами на временной основе. Ни одна из этих мер не смогла снизить растущий уровень контрабанды в Буэнос-Айресе, постепенно ставший центром международной торговли.

Церковь внесла свой вклад в колониальное предприятие. Фактически гражданская и религиозная власть пересекались и на самом Пиренейском полуострове, где те, кто находился у власти, называли себя «католическими монархами».

Императив «евангелизации неверных» и спасения их душ обеспечивал идеологическую легитимность для завоевания коренного населения. Крест и меч шли бок о бок. Но духовенство также напрямую вмешивалось в контроль и усмирение индейцев. В соответствии с политикой короны по объединению местных жителей в поселения, известные как «редукции», религиозные ордены контролировали самые значительные из них. В течение первых десятилетий завоевания в Америке было очень мало священников. Только к концу XVI века светское духовенство и ордены францисканцев, иезуитов, мерседарианцев и доминиканцев обосновались на территории современной Аргентины. С тех пор Церковь играла центральную роль в новом порядке, хотя монархия оставила за собой право назначать епископов в Америке. Это добавило согласованности усилиям захватчиков, но не предотвратило разногласий и конфликтов.

Священники сыграли важную роль в аккультурации[22] коренных народов. Индейцы говорили на десятках разных языков и имели различные мировоззрения, хотя, как правило, все они не были знакомы с европейским чувством ответственности или индивидуальной автономии (их культуры были коллективными) и не разделяли европейские моральные принципы. Конечно, ни один из коренных народов региона не понимал той одержимости, с какой европейцы блюли невинность своих молодых женщин. Женщины коренных народов могли иметь сексуальные отношения с несколькими партнерами по собственной воле или по просьбе своих отцов или мужей: предложить собственную женщину незнакомцу было обычной формой гостеприимства по отношению к нему. Союзы могли быть стабильными или исключительными в соответствии с обычаями конкретного народа. Например, мокови обычно практиковали моногамию. Напротив, среди мапуче и гуарани процветала полигамия. Хотя на эту тему нет подробных отчетов, существуют упоминания о гомосексуальности среди гуарани и двудушных мапуче[23]. Религиозные ритуалы коренных народов иногда включали употребление алкогольных напитков или галлюциногенов.

Церковь сыграла важную роль в разрушении этих традиций. Везде, где могла, Церковь запрещала многоженство и усиливала мужское доминирование над женской сексуальностью. Вместе с гражданскими властями Церковь активно преследовала «колдунов» и «искореняла идолопоклонство» посредством ужасающих наказаний, включая сжигание людей заживо. Но успех состоял не только в репрессиях: частично его можно объяснить способностью Церкви допускать синкретизм[24] с местными верованиями, которые преобразовывались в часть католического богослужения. Несмотря на это, в течение многих лет проникновение христианства среди коренных народов было довольно поверхностно, сохранялись традиционные верования и формы двойного поклонения.

Церковь была крупной экономической силой и накопила столько богатств, что даже могла выступать в роли ростовщика. Религиозные ордены были одними из самых могущественных производителей в области сельского хозяйства. На огромной территории, охватывавшей части современных Аргентины, Уругвая, Бразилии и Парагвая, иезуиты основали свои известные миссии, которые стали настоящими политическими и экономическими центрами.

Сосредоточившись на христианизации коренных народов, миссии были грозными механизмами производства. Гуарани, жившие там, имели определенные преимущества по сравнению с теми, кто жил под деспотическим командованием энкомендеро. Их дань была ниже (какое-то время им вообще не нужно было ее платить), и они не были подчинены мите. Каждая семья получала собственный участок земли и должна была выполнять часть работы на общинных землях миссии. Иезуиты управляли процессом и продавали излишки. Система сочетала семейные и коллективные элементы и даже опиралась на некоторые обычаи самих гуарани. Она делала производство более эффективным и позволяла коренным народам жить лучше. Это отражалось в изменении демографической ситуации: в то время как число индейцев в энкомьендах резко сокращалось, население в миссиях увеличивалось.

Более полутора столетий иезуиты контролировали целую империю в пределах влияния испанской короны. Более того, миссии могли мобилизовать индейцев для любых военных нужд властей. В 1644 году мобилизованным индейцам позволили использовать огнестрельное оружие, что было запрещено другим коренным народам. Миссии также защищали гуарани от набегов бандейрантов – банд странствующих налетчиков из Сан-Паулу, которые охотились за рабами для сахарных плантаций на северо-востоке Бразилии. К 1730 году 140 000 человек жили примерно в 30 иезуитских миссиях, некоторые насчитывали от 1500 до 7000 жителей – больше, чем большинство городов того времени.

Церковь также играла центральную культурную и «морализующую» роль в жизни городов, которые были задуманы как католические общины. Бо́льшая часть образования, предоставляемого в монастырях, приходах и нескольких школах, оставалась в ее руках. Она также контролировала Университет Кордовы – единственный университет на территории современной Аргентины, который существовал в колониальный период. Религия занимала видное место в жизни общины. В типичном религиозном стиле барокко большое внимание уделялось экстернализации[25] веры через ритуалы и театральные постановки с музыкой и религиозными изображениями. Красочные шествия, похороны и празднования дней святых занимали центральное место в общественной жизни того времени и служили поводом для общения между людьми разного социального и экономического статуса (хотя в то же время в церквях наблюдалась тенденция к этнической сегрегации).

Новый колониальный порядок также повлек за собой другие изменения в местной экономике. Вскоре энкомендеро начали сосредоточивать рабочую силу на производстве товаров, пригодных для продажи, особенно в Потоси, который к началу XVII века насчитывал более 100 000 жителей и не производил ничего из того, что потреблял. Иногда коренное население объединяли в организованные деревни, чтобы производить определенный товар, например текстиль.

Постепенно начали появляться региональные специализации. На северо-западе современной Аргентины женщины и дети кампесино[26] производили полотно и одеяла из хлопка и шерсти. В XVI веке регион Тукуман стал одним из главных центров производства хлопка на континенте, а город Тукуман стал известен производством различных ремесленных товаров. Парагвай был источником йерба мате[27] (иезуитские миссии преуспели в выращивании этой культуры), как и Корриентес, где также выращивали табак. В Латерали и в Кордове, Тукумане, Жужуе и Сальте разводили мулов для Потоси. В середине XVIII века Сальта запустила сахарную промышленность, а район Куйо стал крупным производителем вина и агуардиенте[28].

Буэнос-Айрес, Санта-Фе и другие земли Литорали были уникальны тем, что на их зеленых лугах коровы и лошади, брошенные после первых неудачных попыток колонизации, невероятно расплодились. Процветали вакериас[29] – конные экспедиции, которые охотились на диких животных для продажи. Лошадей объезжали и продавали живьем. У крупного рогатого скота либо перерезали сухожилия, либо оглушали боласами или набрасывали лассо на полном скаку, чтобы забить на месте, как только животное рухнет. После того как шкуру и жир снимали, мясо и остальную часть оставляли гнить на солнце. Кожа в основном предназначалась для экспорта за границу. К началу XVIII века симарроны[30] (cimarrón – дикий скот) исчезли, и местная экономика переключилась на разведение мулов и крупного рогатого скота. Специализация и сосредоточенность на рынке горнодобывающей промышленности подпитывали поток товаров в Потоси, а также стимулировали торговлю между различными зонами, которые поставляли друг другу то, что сами не производили.

Существовали различные по масштабу и типу хозяйства. На северо-западе преобладали асьенды (крупные поместья) с большими участками земли, хотя также существовали и небольшие, и средние ранчо. На асьендах делали множество вещей: выращивали продукты, разводили животных и ткали ткани. Асьенды обеспечивали жильем немалое количество иждивенцев, включая поденщиков, рабов и фермеров-арендаторов. В Литорали было мало асьенд такого типа. Вместо них создавались эстансии (скотоводческие ранчо), которые специализировались на животноводстве. Там работало гораздо меньше людей – рабов и рабочих. В крупных городских центрах процветало мелкое и среднее кустарное производство, а сельское хозяйство помогало снабжать продуктами города по всему региону. Одни фермеры обрабатывали землю своими руками, другие привлекали рабов или сезонных рабочих.

В Пампасах сельское хозяйство было очень примитивным: фермеры использовали деревянные плуги и даже мотыги, сделанные из коровьих лопаток. Кроме того, там все еще были пастухи и крестьяне, которые вели натуральное хозяйство, пасли скот и выращивали культуры, характерные для европейских стран. Все было очень неоднородно: крестьянин мог быть зависимым – как те, кто жил на асьендах, – или свободным, общинным или быть сам по себе, арендатором или владельцем земли.

Например, в Сантьяго-дель-Эстеро процветало обширное коренное крестьянство с очень неустойчивой сельскохозяйственной системой. Хотя крестьяне были свободны, сельскохозяйственные рабочие и кампесино тоже создавали излишки для других отраслей экономики. По сельской местности бродили торговцы, предлагая товары в кредит. Те, кто покупал их, влезали в долги, которые выплачивали за счет будущего производства, преимущественно ремесленного. Поскольку торговцы также брали деньги в долг, чтобы финансировать свои сделки с крупными торговцами в городах, излишки кампесино в итоге перетекали к последним.

Коренные народы, которые проживали за пределами территорий, контролируемых испанцами, все больше вовлекались в экономический обмен. Пончо, изготовленные женщинами-мапуче, были важнейшим текстильным продуктом региональной торговли XVIII века. В конце того же века длительный период мира на границе способствовал расширению торгового потока: коренные народы продавали текстиль и украшения белым поселенцам и покупали оружие, мате, алкоголь и другие товары. Начиная с 1784 года по меньшей мере 30 делегаций коренных народов из Пампасов прибыли в Буэнос-Айрес, где их принимали высшие власти и где они вели переговоры с торговцами.

Женщины всех этнических групп играли важную роль в производстве. Они трудились в энкомьендах в качестве домашней прислуги, на швейном и текстильном производстве. Некоторым удавалось стать владелицами пулпериас (торговых точек) или маленьких магазинов, главами небольших ферм и эстансий. Они также торговали кожей. Кто-то был вынужден заниматься проституцией.

Проблемы с рабочей силой возникли с самого начала. Как всегда на периферии капитализма, формы труда сильно различались, повсеместно использовался труд рабов. В этом не было никакой «отсталости»: свободный наемный труд только в конце XIX века стал исключительной практикой в Европе, где до этого в основном сохранялись различные рабские или полусвободные трудовые отношения.

Первоначально энкомьенда была доминирующей системой в регионе, но постепенно утратила экономическую значимость. Ее вытеснили другие схемы трудовых отношений, и она сильно пострадала от резкого сокращения численности коренного населения. К концу XVIII века она оставалась значимой только в Жужуе и Парагвае. Более или менее свободный наемный труд использовался все чаще. Кампесино и даже представителей коренных народов Чако, которые не жили в «редукциях», часто нанимали на сезонные работы для сбора урожая в Сальте и Жужуе. Затем они возвращались в свои общины.

В таких областях, как провинция Буэнос-Айрес и другие части Литорали, где земли и скота было много, а плотность населения – низкой, поиск рабочих превращался в трудную задачу. В результате зарплата была относительно высокой. Несмотря на это, спрос на рабочую силу иногда превышал предложение. В этой области проживало сельское население без постоянной работы, которое пользовалось свободой передвижения (их было трудно контролировать) и находило способы зарабатывать на жизнь, не работая на других или, по крайней мере, делая это не на постоянной основе. В XVIII веке их называли гаучо, или гаудериос, и власти винили их в «лени и праздности», а также уверяли, что те угоняют скот. Тогда появились законы и принудительные меры, призванные заставить гаучо работать на эстансии. По крайней мере, поначалу законы были не очень эффективными.

Демографическая катастрофа в сочетании с нехваткой рабочей силы побудила производителей по всей Америке ввозить рабов. Таким образом, капиталистическая экспансия опиралась на рабство, которое обеспечивало рабочую силу. Это явление часто кажется нам «древним», но каждый раз оно возрождается и повсюду идет рука об руку с капитализмом.

Захваченные в Африке или – что случалось реже – привезенные из Бразилии рабы играли очень важную роль на территории будущей Аргентины[31]. Между 1580 и 1640 годами около 25 000 человек прибыли через порт Буэнос-Айреса, большинство направлялись в Чили, Верхнее Перу и регион Тукуман, где их использовали в производстве хлопка.

В самом Буэнос-Айресе, где не было других источников ручного труда, они были необходимы для выполнения различных работ как в самом городе, так и на небольших фермах и эстансиях. Во многих районах их использовали в качестве домашней прислуги. Согласно одной из оценок, к 1650 году на территории современной Аргентины уже насчитывалось 10 000 темнокожих и 10 000 смешанных рабов-метисов, и их число продолжало расти. Между 1680 и 1777 годами прибыло около 40 000 человек, и по крайней мере еще 70 000 ввезли между 1777 и 1812 годами. Многих из тех, кто прибыл в порт Буэнос-Айреса, ввезли контрабандой.

Работорговля сопровождалась беспрецедентным уровнем насилия. Африканцы прибывали в Буэнос-Айрес на переполненных кораблях, избитые и истощенные до такой степени, что пятая часть из них обычно умирала по пути. В Африке охота на рабов обескровила население и в течение трех столетий уничтожала местных жителей, забирая самых молодых и сильных, подвергая их экстремальной межэтнической жестокости. Несомненно, это привело к замедлению развития континента, оставив след, последствия которого ощущаются и сегодня.

Противоположностью великолепия европейской «цивилизации» было варварство, которое его финансировало: европейцы поработили Африканский континент и привели Америку к рабству. Можно сказать, что территория современной Аргентины (и Америки в целом) сыграла неоднозначную роль в международном разделении преимуществ и недостатков, установленном капиталистической системой. С одной стороны, она страдала от порабощения коренного населения и разграбления своих ресурсов в пользу Европы. С другой, особенно в лице торговцев Буэнос-Айреса, – пожинала плоды порабощения целого континента.

С появлением рабов в Америке возникла третья категория людей, правовой статус которых отличался как от конкистадоров, так и от индейцев. Первоначально испанцы рассчитывали на сохранение трех четко разграниченных групп. Для этого были созданы «индейские деревни» (pueblos de indios) со своими органами власти и кабильдо, которые должны были сосуществовать с властями белых поселенцев. Это отличало их от рабов, не имевших никаких политических прав. Большинство из этих деревень в конце концов исчезли, но некоторые сохранились (в Жужуе и Сантьяго-дель-Эстеро они даже просуществовали до периода независимости) и стали оплотом сохранения традиций коренных народов.

Гражданские и религиозные власти стремились помешать белым поселенцам завязывать отношения с людьми из двух других групп. Но неудержимая метисация сделала это стремление неосуществимым. В результате контакта с местными традициями, удаленности от Пиренейского полуострова и отсутствия испанских женщин моральные стандарты и ухаживания европейских мужчин стали более либеральными, чем в Старом Свете. Помимо того что испанцы время от времени силой брали молодых темнокожих или местных женщин, для них было обычным делом иметь наряду со своими «законными» семьями метисок, коренных или порабощенных наложниц, от которых у них были дети.

Белые женщины, особенно те, кто занимал определенный статус в обществе, имели гораздо меньше свободы для моральных проступков. Они редко могли избежать мужского контроля, если только не выбирали жизнь в монастыре, что некоторые и делали. Те, у кого был более скромный достаток, подвергались менее пристальному вниманию, иногда у них были дети от небелых мужчин.

Несмотря на это, люди совокуплялись и размножались с полным пренебрежением к предрассудкам и предписаниям властей. Будь то в результате изнасилования, необходимости или по любви, они рождали детей, само существование которых выходило за рамки этнических границ. Первоначально метисы, рожденные от матерей – коренных жительниц, наследовали права и правовой статус от своих белых отцов (рабство, с другой стороны, передавалось по материнской линии). В городах Литорали, где подавляющее большинство основателей были метисами, они считались весиньо и имели те же права, что и их белые соседи. Однако ситуация в других регионах отличалась, и со временем эта первоначальная вседозволенность исчезла вовсе. Социальные различия основывались на этнических различиях, поэтому нельзя было допустить, чтобы родословные смешались и потеряли всякое значение.

В результате в XVII веке социальную иерархию изменила новая, более сложная система, которая сочетала этнические критерии с различиями, основанными на цвете кожи. Известная как sistema de castas (кастовая система), в XVIII веке она получила официальный статус: появился сертификат «чистоты крови», который открывал доступ к преимуществам белых людей, то есть испанцев.

Те, у кого кровь была «нечистой», распределялись по кастам. Первоначально было пять основных каст: темнокожие, индейцы, самбо (потомки от смешанных союзов первых двух каст), мулаты и метисы (потомки от смешанных союзов каждой из первых двух каст с белой соответственно). Самбо, мулаты и метисы позже разделили на подтипы с более конкретными наименованиями, которые указывали долю каждой расы в смеси: tercerón (третья часть), cuarterón (четвертая часть), mulato prieto[32] и многие другие.

Касты были задуманы как система этнической иерархии, подкрепленная как правовыми нормами, так и неформальными практиками. Те, кто принадлежал к касте, не могли занимать государственные, военные или церковные должности. В некоторые периоды им не разрешалось носить оружие, ходить в одиночку по ночам, получать образование вместе с белыми людьми или роскошно одеваться. Но каждый имел право вести судебные тяжбы. Даже порабощенные люди могли подавать иски против своих поработителей и делали это – порой успешно – в случаях крайнего насилия, чтобы избежать разлуки со своими семьями или чтобы им разрешили вступить в брак. Очевидно, что судьи обращались с ними небеспристрастно. Кастовая система сопровождалась верой в превосходство «чистой крови» и неполноценность других, а также распределением труда и экономических возможностей в соответствии с кастовым делением, так что те, кто находился в худшем положении по шкале этнического и расового престижа, также были наиболее экономически неблагополучными.

Теоретически касты определялись по рождению и на всю жизнь. Однако существовала некоторая мобильность. Тех, кто сумел подняться в социальном плане благодаря деньгам, семейным связям или политическим контактам и мог скрыть свое происхождение, принимали за испанцев. Они даже могли получить официальный сертификат «чистоты крови» (что было доступно лишь людям с не очень темной кожей). Это во многом определялось контекстом и зависело от консенсуса, которого мог достичь рассматриваемый человек среди своих уважаемых весиньо, которые должны были принять его как пэра. В городах сегрегация шла жестче, чем в сельской местности и на границах, где общество в целом было более терпимым. Также можно было перестать быть метисом путем многократного смешивания с европейцами: любой, у кого было менее одной восьмой крови индейца, считался белым. И наоборот, нередко очень бедного человека исключительно европейского происхождения называли метисом. Этнические и классовые категории пересекались.

Демографическая динамика привела к постоянно меняющемуся и весьма разнообразному населению. В 1778 году процент людей, зарегистрированных в переписи как «черные», в некоторых городах был очень высок: более 40 % в Сальте и Кордове, более 50 % в Сантьяго-дель-Эстеро и Катамарке и 64 % в Тукумане. «Индейцы» также составляли значительную часть населения, достигая 53 % в Ла-Риохе и 82 % в Жужуе. Те, кого считали белыми, то есть «испанцами», были меньшинством, за исключением Буэнос-Айреса (68 %), Мендосы (51 %) и Сан-Луиса (53 %).

Существует вероятность, что эти региональные различия были несколько меньше, чем предполагают цифры. Лишь немногие из переписей 1778 года включали «метисов» как категорию, хотя они представляли значительную часть населения, поэтому в некоторых местах их классифицировали как испанцев, а в других – как индейцев или темнокожих. Большое количество «испанцев» в Буэнос-Айресе, вероятно, говорит о более открытом обществе с большей социальной мобильностью, чем общества северо-запада, что позволяло метисам, достигшим определенной степени благосостояния, легче позиционировать себя как белых.

Учитывая относительную мобильность и связь между цветом кожи и социальным статусом, sistema de castas породила «пигментократию», которая сохранилась даже после отмены системы в период независимости. Цвет кожи и другие физические черты, такие как текстура волос, продолжали играть решающую роль в определении того, кто лучше, а кто хуже. Следовательно, местная классовая структура развивалась иначе, чем в современной Европе, где правящие классы считали себя выше рабочих на основе ряда атрибутов, которые тем не менее не включали расовое превосходство. Этот предрассудок привел к различным последствиям в отношениях между высшими и низшими классами в Латинской Америке, включая современную Аргентину. Классовые различия в обществе людей, которые считают себя частью одного «мы» и делят территорию, – это одно, а неравенство, которое появляется, когда одна группа считает себя расово выше остальных и занимает территорию, считая ее своей колонией, – это нечто совсем иное.

Отношения между этническими группами складывались непросто. Система каст, очевидно, подразумевала этническую иерархию и неравные права. Кроме того, существовали рабы и поработители, энкомендеро и те, кто на них работал. Из тех, кого считали белыми, люди, родившиеся в Америке, не пользовались всеми правами тех, кто родился в Европе. Для многих коренных общин метисация была формой этноцида[33], которая ускорила их исчезновение. Это произошло отчасти потому, что метисы часто не были интегрированы в общину, но также и потому, что некоторые индейцы стремились выдать себя за метисов, чтобы повысить свой статус, и таким образом сами покидали общины. Часто метисы были чужаками: они не принадлежали полностью ни к миру индейцев, ни к миру белых. Эта амбивалентность, воплощенная в их внешности, несомненно, имела особое психологическое воздействие.

Темнокожее население столкнулось с различными условиями жизни. Те, кого привезли в качестве рабов, жили крайне тяжело. Они теряли имена и получали фамилии своих поработителей. Нередко их подвергали телесным наказаниям, а женщин насиловали хозяева или их родственники. По этим причинам порабощенные люди прилагали огромные усилия, чтобы добиться свободы. Часто случались попытки побега. Те, кто мог накопить немного денег, пытались купить свободу, и нередко это удавалось. Также были случаи, когда поработители в итоге освобождали некоторых порабощенных из искренней привязанности к ним или к рожденным детям, чтобы потомки рабов перестали быть рабами.

К 1810 году более 20 % темнокожих жителей Буэнос-Айреса были свободны. Однако из 43 000 жителей города в то время 10 000 все еще были рабами. Свободные или пленные, африканцы и их потомки играли ключевую роль в обществе. В сельской местности они выполняли всевозможные задачи, включая работу бригадира на ранчо: иногда рабы даже руководили белыми рабочими. Значительное число сельскохозяйственных рабочих провинции Буэнос-Айрес были темнокожими. В городе рабы занимали центральную роль в домашнем хозяйстве, в то время как свободные темнокожие рабочие преуспели в ремесленном производстве (некоторые даже сами стали рабовладельцами).

Хотя они были выходцами из самых разных народов и стран, у темнокожих на этой земле сформировалось сильное чувство собственной идентичности. В Буэнос-Айресе в XVIII веке они организовывались по «нациям» (в соответствии с местом их захвата в Африке), встречались в тамбо[34] и устраивали танцы по воскресеньям. У них также были собственные католические братства. В отличие от других регионов они не вели повседневную жизнь отдельно от остальных народных классов, с которыми работали и общались. Отношения между бедными белыми мужчинами и темнокожими, коренными женщинами или метисками не были редкостью, а связи между бедными белыми женщинами и мужчинами иного происхождения встречались реже.

Этническая неоднородность и сложные отношения между людьми разного социального положения наиболее ярко проявлялись в городах. Изначально основной класс состоял из крупных торговцев, землевладельцев и, в зависимости от региона, других групп, которые разбогатели за счет различных видов деятельности, – владельцев винных погребов, лесопилок, скотобоен, верфей и караванов. Они были белыми и, как правило, родились в Америке. Этот класс также включал высокопоставленных чиновников – в основном испанцев – и духовенство.

В течение XVII века ситуация менялась. Традиционные элиты, сформированные «выдающимися» семьями, связанными с основателями и первыми энкомендеро, сменились семьями, которые прибыли позже и разбогатели за счет торговли. Так было в Буэнос-Айресе. В Сальте, Жужуе, Кордове и Тукумане семьи конкистадоров сохраняли свое превосходство до середины XVIII века, когда их вытеснили торговцы, многие из которых прибыли с Пиренейского полуострова или из других частей Америки. В некоторых случаях именно «выдающиеся» семьи доминировали в торговле в своих городах, так что конфликты и перемещения не всегда были необходимы.

Белые жители, не принадлежавшие к этому классу, занимали промежуточное положение. Испанцы, прибывшие первыми, легко поднимались наверх, но это давалось все труднее по мере того, как колониальный порядок становился все более прочным. Социальные различия проявились среди испанцев и, конечно, среди белых поселенцев, родившихся в Америке, – это пульперо[35], трактирщики, мелкие торговцы, ремесленники, бригадиры асьенд и лесопилок, владельцы транспорта и мелкие производители.

Во всех этих категориях были также люди из каст, особенно в низших профессиях: поденные рабочие, торговцы, доставщики воды, молока и хлеба, рыбаки, забойщики, мясники, грузчики и т. д. Женщины из каст часто работали гладильщицами, прачками или кормилицами или работали на бойнях. Порабощенные люди составляли низший эшелон народных классов. Наверху были ремесленники – сапожники, портные, изготовители упряжей, серебряных дел мастера, кожевники, кузнецы и т. д. – наиболее уважаемые из доступных простым рабочим людям профессии.

Как и в Европе, ремесленная работа была организована иерархически: мастер возглавлял заведение и руководил производством. Ему помогали один или несколько наемных подмастерьев и один или несколько учеников – молодых людей, чьи семьи отдавали их на попечение мастера, чтобы они научились ремеслу и помогали ему в обмен на жилье, еду и иногда одежду. В ремесленной мастерской также могли работать собственные или арендованные рабы.

Среди ремесленников были различные этнические группы, включая свободных темнокожих рабочих, которые внесли значительный вклад в развитие таких городов, как Буэнос-Айрес. В некоторых ремеслах они пытались организоваться в гильдии, подобные тем, что существовали в Европе, чтобы регулировать свою деятельность и коллективно защищать свои интересы. На территории Аргентины эти слабые попытки, как правило, не увенчались успехом отчасти из-за этнических разногласий среди мастеров.

К концу колониального периода в этом разнообразии стало очевидным более нехитрое разделение, которое противопоставляло «уважаемых людей» «простолюдинам». Эта дихотомия не всегда совпадала с цветом кожи. Уважаемыми могли быть только белые люди, но простолюдины включали всех бедняков, в том числе тех, кто был исключительно европейского происхождения. «Позорные бедняки» из низшего класса тем не менее отличались от «трагичных бедняков», людей из хороших семей без гроша в кармане, которых признавали частью «уважаемой» половины. Таким образом, родословная, класс и этническая принадлежность объединились в иерархию, определявшую место для каждого.

Городами управляли кабильдо, которые отвечали за снабжение, правосудие первой инстанции, общественные празднества, распределение доступных земель и содержание дорог. Они также организовывали ополчения в защиту города.

Городскую жизнь контролировали те, кого считали «респектабельными» весиньо, те, кто имел право избирать и быть избранными в качестве представителей в кабильдо и вступать в ополчение. Колониальным властям не следовало вмешиваться в дела кабильдо, но иногда им удавалось добиться избрания своих кандидатов.

Категория весиньо включала не всех, кто жил в городе, а более ограниченную группу людей. Первоначально весиньо были энкомендеро и конкистадоры. Позже и другие группы постепенно получили эту привилегию – владельцы асьенд, торговцы и в итоге главы богатых семей и те, кто имел определенный экономический статус. «Чистота крови» была обязательным условием для весиньо, что исключало людей из каст. Однако метисы считались весиньо на этапе основания некоторых городов и даже позже, если они могли скрыть свое происхождение. Сельское население, все женщины (как из деревни, так и из города) и большинство городских мужчин исключались из категории весиньо, поскольку принадлежали к «низшим классам».

В таких условиях в городах начали развиваться региональные особенности. Поскольку в Буэнос-Айресе не существовало коренного населения, которое можно было бы подвергнуть энкомьенде, ручной труд изначально выпал на долю самих колонистов, которые в подавляющем большинстве были метисами. Долгое время потенциала для экономического накопления не существовало. Сочетание региональных черт привело к относительно эгалитарному тону в социальных взаимодействиях и к более энергичной местной политике. Нечто подобное произошло и в других городах Латерали, где возможность выжить, охотясь на дикий скот, привела к тому, что население было небогатым, но высокомерным и рьяно защищало свою независимость. Города северо-запада в этом смысле отличались. Местные элиты смогли выделиться на основе более четких и выраженных классовых и этнических различий, а преобладающий тон был более иерархическим и феодальным.

Колониальный порядок сохранялся в течение двух с половиной столетий, хотя и не без напряженности. Коренные народы продолжали сопротивляться разными способами.

В долинах народа кальчаки между 1630 и 1643 годами произошла вторая волна восстаний. Самое крупное возглавлял касик Чалемин при поддержке нескольких коренных народов в регионе (другие, такие как пуларес и фаматинас, присоединились к испанцам).

Третья волна вспыхнула между серединой 1650-х и 1660-ми во главе с испанцем Педро Бохоркесом[36], которого восставшие индейцы провозгласили монархом «инков». Реакция была суровой. Побежденные народы депортировали далеко за пределы страны. Последних, кто сдался, кильмес, переселили на юг провинции Буэнос-Айрес, где возник одноименный город – Кильмес.

В 1781 году произошли восстания в Сальте и Жужуе, совпавшие с великими восстаниями Тупака Амару II в Перу и Тупака Катари на территории современной Боливии. Восстание в Жужуе возглавил Хосе Кирога, метис, воспитанный в иезуитской редукции. У него были явно выраженные проиндейские и антиколониальные взгляды. Когда на севере появился «король инков», он объявил, что с этого момента «править будут только индейцы», поскольку «бедные хотят защитить себя от тирании испанцев».

Его последователи были неоднородной группой метисов, индейцев и «креолов» – это люди европейского происхождения, родившиеся в Америке, хотя это слово также могло подразумевать некоторую степень метисации. Они попытались атаковать город Жужуй, но потерпели поражение. В других частях вице-королевства их поддержали, что вызвало значительную обеспокоенность среди высших классов. Восстание подавили очень сурово. В Жужуе власти убили около 90 вичи[37], включая женщин и детей. В Верхнем Перу ситуация обстояла еще хуже: в Ла-Пасе из общего населения 20 000 человек убили около 6000 мятежников.

Помимо крупных восстаний или в промежутках между ними сопротивление также проявлялось в меньших масштабах. Коренные народы научились использовать испанское колониальное право в своих интересах и судиться с властями в попытках законно защитить свои земли. Иногда им это удавалось.

Коренные народы, сохранившие независимость, также не сидели сложа руки. Пампасы и Патагония значительно изменились под влиянием арауканов, которые жили на территории современного Чили. Народы по эту сторону Анд переняли некоторые из их обычаев, все они говорили на языке мапудунгун, или мапуче. Индейцы научились обращаться с испанскими лошадьми и стали в этом вопросе настоящими экспертами, что позволило им стать мобильней. Появились и новые народы, например ранкель, которые сформировались путем слияния других ранее существовавших народов. Политического единства между различными фракциями не наблюдалось, но их связи стали крепче.

К XVIII веку главными лидерами коренных народов Патагонии были в основном метисы. Они говорили по-испански, активно торговали с европейцами, заключали с ними дипломатические соглашения и содержали поселения или лагеря, где находились беглецы и белые пленники. Малоны – молниеносные набеги на колониальные поселения или асьенды для кражи животных – стали обычным явлением. Хотя малоны были в первую очередь экономическим предприятием, их также использовали как политический инструмент для разрешения споров. Они помогали определить, кто из вождей главный, принуждали к переговорам с белыми поселенцами и были наказанием за несоблюдение соглашения. Пленников, похищенных в малонах, часто использовали для этой цели.

С середины XVIII века возобновившаяся угроза со стороны коренных народов побудила власти Буэнос-Айреса создать систему фортов и военных аванпостов вдоль границы. В последующие годы была разработана политика, направленная на преобразование этих фортов в сельскохозяйственные поселения. В сельской местности Буэнос-Айреса были основаны Часкомус, Рохас, Ареко и Сальто, хотя изначально они были больше сосредоточены на животноводстве, чем на сельском хозяйстве. Вскоре после этого аналогичная политика была введена в Кордове, Сан-Луисе, Мендосе, Сальте и Энтре-Риосе, также страдавших от вторжений коренных народов. Эти новые поселения вместе с политикой заключения союзов и договоров с коренными народами надолго подарили христианам душевное спокойствие.

Граница с «дикими» индейцами проходила не четко. Напротив, там постоянно заключались соглашения и происходил коммерческий, культурный и политический обмен. Этот широкий участок земли заселяли люди, которые жили вне досягаемости закона. То были попавшие в беду христиане, беглые рабы, индейцы, которые сбежали из энкомьенд, и предприимчивые скотоводы, которые селились там по частным соглашениям с касиками.

Граница с неукротимым народом чако также допускала контакты и обмены, хотя и в гораздо меньшей степени. В XVII веке они преследовали жителей поселений на северо-западе, а также в Парагвае. В XVIII веке они представляли серьезную проблему в Санта-Фе. Как и их патагонские единомышленники, они сохраняли независимость еще долгое время после окончания колонизации.

С другой стороны, рабы не могли открыто или массово сопротивляться, хотя и случались отдельные разрозненные и единичные мятежи. В любом случае, как мы увидим в следующей главе, к концу XVIII века появились некоторые намеки на беспорядки, а в 1803 году случилось несколько крупных побегов рабов в Монтевидео, по-видимому, с намерением основать свободное сообщество, киломбу[38], на севере страны.

Метисы и белые, родившиеся в Америке, также по-разному выражали свое недовольство. С самого начала привилегии, которыми пользовались испанцы, вызывали некоторую напряженность, и уже в 1573 году они стали причиной восстания в Санта-Фе. XVIII век ознаменовали более масштабные движения. В Парагвае произошла серия восстаний комунерос (простолюдинов), в которых метисы, кампесино и солдаты устраивали беспорядки. Они стали довольно заметными между 1720 и 1735 годами и в 1733 году привели к смерти нового губернатора от рук мятежников, которые затем назначили собственного лидера.

В Корриентесе произошло несколько восстаний, включая мятеж в 1732 году против высших местных властей – отголосок парагвайских волнений. В 1764 году жители организовали собственное восстание комунерос против вице-губернатора, в нем принимали активное участие простолюдины.

В Трасласьерре в Кордове в 1774 году произошло восстание от имени «общин» против властей кабильдо, в котором участвовали как зажиточные крестьяне, так и метисы. Они требовали, чтобы ими управлял не европеец. Воинская повинность на границе также вызывала восстания – например, 1752 года в Катамарке и Ла-Риохе.

Городские массы были постоянным источником страха для богатых классов. Публичные празднества – карнавал, бои быков, даже религиозные праздники – иногда служили поводом для народных волнений и нарушения иерархии, поэтому власти тщательно контролировали крупные мероприятия.

Колониальный порядок возник вместе с первоначальным ядром мировой капиталистической экономики, которая расширялась за пределы своей европейской родины. Учитывая эти отношения, территория современной Аргентины сильно зависела от колебаний международной торговли.

XVII век был периодом всеобщего кризиса из-за истощения горнодобывающей промышленности Потоси, нехватки местной рабочей силы и упадка европейской торговли. Осложнения в торговом потоке особенно сильно повлияли на Буэнос-Айрес. Упадок Потоси, проблемы в Испании, а также враждебность и воровство со стороны голландцев на иберийских судах в Атлантике пагубно сказывались на экономике Буэнос-Айреса.

С середины XVIII века зависимость от международной торговли существенно возросла. В Англии промышленная революция вызвала технические и организационные изменения, которые подстегнули дальнейшее распространение капитализма. Развилась система фабрик, что значительно снизило стоимость производства, а вместе с ней появилась сеть банков и торговых компаний, которые поддерживали производство и обращение товаров. Эти события побудили Англию, а позже и другие европейские державы искать новые рынки сбыта своей продукции и поставок сырья, необходимого для снабжения фабрик.

В этом контексте монополия иберийской торговли стала невыносимой. Крепнущая Англия в союзе с Португалией оказывала значительное давление на Испанию и в конце концов получила доступ к рынкам Испанской Америки (давление усилилось после потери собственных североамериканских колоний в 1776 году). В попытке остановить неумолимое преобладание британцев Испания вступила в союз с Францией и приняла участие в Семилетней войне между имперскими державами (1756–1763). К несчастью, Испания оказалась на проигравшей стороне, что сделало ее положение в Америке более уязвимым, особенно в регионе Рио-де-ла-Плата, где португальцы наступали с севера.

Чтобы не потерять контроль над американской территорией, испанская корона приняла решение, которое имело колоссальные последствия. В течение нескольких десятилетий новая династия королей, Бурбоны, пыталась оживить экономику своих владений и укрепить свою власть в Америке. Льготы для горнодобывающей промышленности в Потоси позволили возобновить производство, что увеличило доходы короны и принесло процветание всему региону. Пик реформ произошел во время правления Карла III (1759–1788), который приложил значительные усилия для создания централизованного и более эффективного государственного аппарата. Он стремился поставить у власти в колониях чиновников, которые могли бы сломить сопротивление местных элит, защищая интересы короны. С этой целью он отменил продажу должностей и консолидировал ряды чиновников из Испании.

Но самым важным был ответ, который Карл III дал на вызов португальцев и британцев в Рио-де-ла-Плата. В 1776 году он отправил большую экспедицию под руководством Педро де Себальоса[39], чтобы утвердить военное присутствие Испании. Чтобы дать ему бо́льшую власть на местах, Себальос получил полномочия вице-короля – временная мера, в результате ставшая постоянной. Таким образом, появилось вице-королевство Рио-де-ла-Плата, независимое от Перу, с юрисдикцией над территориями современных Аргентины, Парагвая, Уругвая и Боливии. Провинции Куйо, которые до этого входили в состав генерал-капитанства Чили, попали под новую юрисдикцию. Богатства Потоси были вверены новому вице-королевству, чтобы поддерживать его.

Эта территориальная реорганизация подтвердила господство Буэнос-Айреса и дала значительный импульс для его развития. Он стал столицей вице-королевства и местом расположения Королевской аудиенсии[40], а также консульства, которое отвечало за торговлю. Через два года роль города существенно возросла, когда «Регламент и королевские тарифы свободной торговли Испании и Индий» (1778) позволили ему свободно торговать с другими территориями короны и легально импортировать рабов и испанские товары. Эта свобода означала конец монополии Лимы. Торговцы Буэнос-Айреса стали доминировать в экспорте серебра, которое продолжало составлять бо́льшую часть всего экспорта, и они также контролировали торговлю с внутренними территориями, включая Верхнее Перу.

Таможенные доходы росли в геометрической прогрессии. Буэнос-Айрес перешел от экспорта 150 000 шкур крупного рогатого скота[41] в год в 1778 году к 1,4 миллиона в 1783-м. Население города также росло в геометрической прогрессии – с 22 000 жителей в 1770 году почти до 40 000 в 1800-м, что сделало его крупнейшим городом вице-королевства и главным потребительским рынком.

Эти изменения породили региональный дисбаланс, оказавшийся долгосрочным. Центр колониальной экономической жизни переместился из Тихого океана в Атлантический. До создания вице-королевства правительство Тукумана было экономическим и демографическим центром территории, которая впоследствии стала Аргентиной, а Потоси был его движущей силой. К 1778 году 58 % населения проживало на северо-западе, и в Кордове по-прежнему было больше жителей, чем в Буэнос-Айресе. В то время Литораль была сравнительно слаборазвитой территорией.

Взрывной демографический рост Буэнос-Айреса и новый экономический фокус на Атлантике привели к серьезным изменениям. Связанная с экспортом кожи и в меньшей степени солонины Литораль (Буэнос-Айрес, Корриентес, Энтре-Риос, Санта-Фе, юго-восток Кордовы и Восточная полоса[42]) стала такой же движущей силой экономики, как Потоси. Северо-запад вступил в стадию относительного упадка, вызванного, среди прочего, свободной торговлей, которая оказала влияние на некоторые из его товаров. Например, производители вина и агуардиенте из Сан-Хуана и производители агуардиенте из Катамарки не смогли конкурировать с алкогольными напитками, которые импортировали из Европы, и переживали серьезный спад.

Таким образом, международное разделение труда, при котором ранее в колониях в основном производили металлы, теперь работало по-другому. Это способствовало распаду зарождающихся внутренних экономических связей, порождало региональный дисбаланс и ориентировало производство, отличное от добычи полезных ископаемых, на внешние рынки. К концу XVIII века из всех испанских колоний в Америке территория Рио-де-ла-Плата была четвертым по величине экспортером в Европу после регионов с центрами в Мексике, Перу и на Кубе и стремительно развивалась. Однако в то же время периферийное и подчиненное положение региона и его внутренний дисбаланс усиливались.

Из-за ориентации нового вице-королевства на Атлантику торговцев Буэнос-Айреса воспринимали как основной класс, что также привело к определенным последствиям. Буржуазия Буэнос-Айреса, белая и родившаяся в Новом Свете, процветала в торговле и активно перевозила контрабанду. Городская элита разбогатела за счет работорговли и связей с различными регионами мира. У нее не было доступа к шахтам или асьендам, поэтому она практически полностью сосредоточилась на торговле. Преуспев в предпринимательстве, она обеспечила себе собственные суда (некоторые даже за границей) и обросла торговыми связями во всех частях света. Однако это практически не было связано с производством товаров.

К концу колониального периода буржуазия Буэнос-Айреса пыталась производить солонину, чтобы продавать ее морякам и на рабовладельческие плантации Антильских островов. Но это все еще была в основе своей торговая буржуазия (ее интерес к сельской местности и животноводству не разовьется до следующего столетия). Капитал этих предпринимателей уже был значительным, но все еще скромным по сравнению с капиталом элиты других регионов. Накопления успешного торговца в Буэнос-Айресе соответствовали лишь трети капитала кубинца и пятой части богатств мексиканца. Благодаря ориентации на торговлю и положению портового города буржуазия Буэнос-Айреса ценила свободную торговлю и отвергала любые виды монополии. Либерализация, начатая реформами Бурбонов, безусловно, приветствовалась. Однако это была свобода, которая применялась почти исключительно к торговле с Испанией и ее территориями. Ограничения на торговлю с другими странами оставались в силе, а вместе с ними и контрабанда.

Реформы Бурбонов привели к другим значительным изменениям, которые повлияли на общественные отношения. Стремясь централизовать власть и усилить контроль в регионе, корона наложила ограничения на деятельность религиозных орденов. Больше всего пострадали иезуиты, которых в 1767 году неожиданно изгнали из Америки[43]. Мощная империя, которой они управляли через свои миссии на северо-востоке, быстро рухнула. Мелкие миссии, которыми они руководили в других областях, также закрылись. Несвоевременное вмешательство короля вызвало значительное недовольство и несколько актов сопротивления в регионе Гуарани, в Кордове и Буэнос-Айресе. Несмотря на это, общины, организованные иезуитами, вскоре распустили. Население деревень резко сократилось. Сельские жители были вынуждены работать скотоводами или податься в город. Земли и животные, находящиеся под их контролем, перешли в руки частных лиц.

В соответствии с той же логикой централизации корона постановила, что с этого момента все назначаемые должностные лица должны быть испанцами, а те, кто родился в Америке (теперь власть потерявшие), должны занимать только второстепенные должности. Местные элиты восприняли это как попытку подорвать их господство. В рамках новой колониальной структуры кабильдо Буэнос-Айреса имел меньше власти. Элиты в Буэнос-Айресе все еще формировали альянсы с новыми должностными лицами либо через общие деловые предприятия, либо выдавая за них замуж своих дочерей. Таким образом, они смогли смягчить потерю власти, которую влекли за собой эти реформы. Но у элит других городов такой возможности не было.

Те, кто находился ниже элит в социальной иерархии и родился в Америке, также чувствовали, что их вытеснили испанцы: они занимали привилегированные позиции в ремесленных промыслах и мелкой торговле в Буэнос-Айресе и других регионах. Реформы Бурбонов также реорганизовали налоговую систему, внеся несколько нежелательных изменений, таких как увеличение налога на табак. Испанцы, или готы, как их уничижительно называли[44], в те годы заслужили себе антипатию американского населения.

Примерно в то же время по инициативе местных элит ввели правовые меры, призванные увеличить предложения в сфере ручного труда. Появилось требование, обязывающее независимых сельских жителей носить papeletas de conchabo – документы, подписанные работодателем, доказывающие, что они не «бродяги». Требование было введено между 1772 и 1791 годами на северо-западе и в Кордове, а в 1804 году – в Буэнос-Айресе, хотя и до этого существовало нечто подобное.

Свободные жители были вынуждены искать работу. Безработным приходилось идти на военную службу или переселяться ближе к границе, чтобы заселить форты и новые города. В то же время переориентация на скотоводство из-за окончательного вымирания симарронов сделала землю невероятно ценной, что в долгосрочной перспективе также нанесло ущерб независимым жителям деревни.

В целом конец XVIII века был временем сильного давления, направленного на поддержание социальной иерархии, классовых различий и контроля над низшими классами. Новое законодательство усилило власть отцов над брачными решениями детей, чтобы избежать нежелательных союзов (особенно тех, которые пренебрегали кастовыми барьерами).

Церковь также подталкивала к изменению народных привычек. В результате, например, власти неоднократно пытались отменить празднование карнавала. Элиты начали поощрять якобы более «просвещенные», личные и строгие способы выражения веры, далекие от более ревностных и публичных форм, которые были распространены среди обычных людей.

Таким образом, период реформ Бурбонов усилил напряжение, зародившееся в колониальный период. Белое население, рожденное в Америке, получило больше поводов для недовольства испанцами, а низшие классы – высшими. Однако до начала XIX века ни фигура короля, ни колониальный порядок, который удавалось поддерживать без европейской армии, не подвергались серьезным сомнениям.

Это кажущееся спокойствие вскоре нарушил сильнейший шторм, который пошатнул сами основы мира, возведенного испанцами.

В конце XVIII века волна революций потрясла Европу и Америку, ознаменовав период беспорядков и глубоких перемен, который продлился десятилетия. В 1776 году несколько британских колоний в Северной Америке объявили о своей независимости от Англии. Французская революция началась в 1789 году, и в последующие годы другие европейские страны последовали за ней. Североамериканский пример был важен для французов, чьи действия, в свою очередь, вдохновили порабощенных людей колонии Сан-Доминго (ныне Гаити) организовать собственную революцию в 1791 году, кульминацией которой стала Декларация независимости 1804 года. Она была первой в Латинской Америке и первой с антирасистским содержанием[45].

К 1810 году почти вся Испанская Америка оказалась охвачена революциями, в которых нашли отклик примеры и идеи предыдущих восстаний. Были и другие локальные перевороты в разных частях Европы и в Бразилии[46].

У каждой революции были свои мотивы, но все они разделяли некоторые относительно новые идеи. Каждая по-своему поднимала вопрос самоуправления и права народа выбирать наилучший способ организации общества. Выдвигались идеи равенства между мужчинами (некоторые даже предлагали равенство для женщин), а привилегии рождения подвергались сомнению, хотя не все соглашались, до какой степени равенство следует доводить. Также начала укореняться идея, что существуют неотъемлемые права человека, которые ни один суверен не может нарушать. Во многих случаях обсуждались вопросы народного суверенитета и его расширения, чтобы устранить власть королей и знати, если необходимо. Связь между политикой и религией, особенно идея, что суверенитет монархов имеет божественное происхождение, уже не была столь очевидной.

Путешественники и моряки привезли новости о революционных восстаниях на берега Рио-де-ла-Плата, где они проросли на благодатной почве устоявшейся традиции местного сопротивления. К тому времени реформы Бурбонов способствовали распространению рационалистического мышления и расширению доступности образования, по крайней мере для детей богатых классов, для которых создали несколько школ. В 1779 году в Буэнос-Айресе появился первый печатный станок – единственный на территории современной Аргентины в течение оставшейся части колониального периода. Он прибыл из Кордовы, где почти не использовался. Это позволяло печатать издания скромными тиражами. По распоряжению Мануэля Бельграно в 1801 году была напечатана первая газета вице-королевства, Telégrafo Mercantil[47], в которой отводилось место некоторым интеллектуальным новинкам того периода. Бельграно был сыном богатого местного торговца и познакомился с этими идеями в 1786–1793 годах, когда изучал право в Испании. Они включали экономический либерализм, который сопровождал его всю оставшуюся жизнь, а также более радикальные идеи Жан-Жака Руссо и аббата Рейналя.

На заре нового века другой пытливый молодой человек с меньшим достатком, Мариано Морено[48], был сильно увлечен подстрекающими идеями французов. С этими мыслями он познакомился в одной частной библиотеке, когда изучал право в Чукисаке. Но революционные посылы также исходили с низов, что было далеко от небольшого «мира» образованного населения. В 1794 году во время пика событий на Гаити поступали сообщения, что порабощенные портеньо[49] стали неуправляемыми. А брошюра, которую распространяли среди местного населения – она была полна сочувствия к гаитянам, – вызвала серьезные опасения среди богатых классов. Началось судебное расследование, и в качестве меры предосторожности порабощенным людям из французских колоний запретили приезжать в Рио-де-ла-Плата.

Условия, подготовившие почву для революции в регионе Рио-де-ла-Плата, также были обусловлены тем, что колониальные власти утратили легитимность. Кроме того, уже был опыт организации народных масс, возникший в Буэнос-Айресе в результате неожиданного события – британского вторжения.

К концу XVIII века утверждение британского имперского господства начало вызывать трудности в Рио-де-ла-Плата. Сначала была морская блокада европейских портов, которая резко прервала торговлю с Испанией. Затем в 1806 и 1807 годах британцы дважды вторгались в столицу вице-королевства, считая ее отличным плацдармом для захвата контроля над регионом.

В первом инциденте флот из полутора тысяч человек сумел захватить Буэнос-Айрес без особых трудностей. Вице-король Рафаэль де Собремонте (1804–1807) не только не смог организовать эффективную оборону, но и бежал в Кордову, в то время как остальные колониальные чиновники – консульство, аудиенсия и епископство – быстро приняли власть захватчиков. Несмотря на это, вскоре в сельской местности и городе вспыхнуло сопротивление. В нем активно участвовали низшие слои, включая женщин, таких как знаменитая Мануэла Педраса из Тукумана, которая сражалась против захватчиков врукопашную. Сантьяго де Линьерс, французский чиновник, работавший на испанскую корону, организовал бригаду солдат и ополченцев, которая двинулась на столицу из Восточной полосы и в конце концов добилась ее освобождения.

Британцы предприняли еще одну попытку вторжения в 1807 году, на этот раз более 8000 человек, и снова не колониальные власти, а городское сопротивление, координируемое кабильдо, сумело отразить нападение. На улицах Буэнос-Айреса шли ожесточенные бои, погибло около 2000 человек с каждой стороны. Те, кто не участвовал в боях на земле, бросали все, что могли, со своих террас, чтобы ранить захватчиков. И снова ведущую роль сыграли простые люди. Даже группе рабов, вооруженных ножами, разрешили участвовать в борьбе.

Неэффективность, продемонстрированная колониальными властями, спровоцировала беспрецедентные политические изменения. После того как захватчики потерпели поражение в 1806 году, толпа из нескольких тысяч человек собралась на cabildo abierto (открытое городское собрание) и потребовала от вице-короля передать военное командование Линьерсу, герою Реконкисты. Собремонте отказался и укрылся в Монтевидео. Линьерс фактически занял предложенную должность и немедленно приступил к организации добровольческих ополчений, в которых участвовало 30 % взрослых мужчин города. В итоге они сыграли решающую роль в защите Буэнос-Айреса во время второй британской попытки захватить власть, после чего кабильдо решил отстранить Собремонте от должности. Позднее корона признала сложившуюся ситуацию и официально назначила Линьерса новым вице-королем.

Однако неоспоримым оказался тот факт, что простые люди бросили вызов колониальной иерархии, изгнали представителя короля и установили новые органы власти самостоятельно. И, что еще важнее, город организовал массовые ополчения, состоящие не только из «уважаемых» членов общества (весиньо), но и из представителей каст, с особым корпусом из индейцев, пардо (мулатов) и морено (темнокожих). Они получали более высокую зарплату, чем люди подчиненного класса могли зарабатывать в других сферах. Расходы покрывались взносами богачей. Кроме того, ополченцам позволили выбирать своих командиров.

Таким образом, чрезвычайная ситуация вмешалась в политическую, социальную, военную и расовую иерархию, лежащую в основе колониальной жизни. Военная мобилизация тех, кто был внизу, политический вес, который приобрели ополчения и их лидеры, дискредитация колониальной системы и атмосфера народных дебатов, вызванных британскими вторжениями, способствовали возникновению нового политического и социального порядка. Хотя в этот момент власть короля еще не подвергалась сомнению, вторжения тем не менее задали тон и подготовили некоторые организационные ресурсы, которые способствовали будущей революции.

Внезапный конец колониального порядка можно понять только в контексте восстаний и войн, которые произошли на испанской земле после 1808 года и потрясли иберийскую монархию. К тому времени Наполеон Бонапарт, используя военную силу, проводил реформы, которые вывели Французскую революцию за пределы границ Франции. В 1808 году его войска оккупировали Испанию, подпитывая движение Сопротивления против захватчиков, которое слилось с недовольством королем Карлом IV. Народное восстание заставило короля отречься от престола в пользу своего сына Фердинанда VII, который был связан с мятежниками. Быстро отреагировав, Наполеон воспользовался неразберихой и пригласил обоих на встречу по другую сторону границы с Францией, в теории – для разрешения их разногласий. Однако, оказавшись там, он заставил их обоих отречься от престола в его пользу, после чего назначил своего брата Жозефа Бонапарта новым королем Испании. Карл и Фердинанд оказались в плену.

Действия Наполеона вызвали беспрецедентный политический кризис, за которым последовала освободительная война, длившаяся шесть лет. Несколько испанских городов восстали и заявили о своей лояльности Фердинанду VII. Но поскольку король отсутствовал, они решили создать хунты представителей, которые будут править от его имени до его возвращения. В сентябре 1808 года они созвали Центральную хунту, которой пришлось переезжать из одного места в другое (включая Севилью) под угрозой наполеоновских армий. В январе 1809 года хунта заявила, что территории в Америке являются не «колониями», а частью испанской монархии, и поэтому народам нового континента предложили избрать представителей и отправить их в Испанию. Однако в начале 1810 года хунта, загнанная в угол, распустила себя и передала власть Регентскому совету, состоявшему всего из пяти человек. Совет нашел убежище в Кадисе – городе, осажденном французами. Для тех, кто поддерживал хунту, совету не хватало легитимности: хунты могли по крайней мере утверждать, что они отражают волю жителей городов, но было трудно представить, что всего пять человек имели полномочия управлять от имени всех.

Из-за крайней слабости Регентский совет был вынужден созвать представителей со всего полуострова для создания Генеральных судов. Избранные представители, собравшись, объявили себя Учредительным собранием и в 1812 году обнародовали первую Конституцию Испании, которая по своей ориентации была либеральной. Новая хартия выбрала формой правления конституционную монархию. Она установила, что суверенитет теперь принадлежит не королю, а «нации», и что парламент, избранный непрямым всеобщим мужским голосованием, отныне будет ограничивать власть монархии. Колонии считались частью нации, хотя они вряд ли были бы достаточно представлены в парламенте. В этих условиях им предложили избрать и направить своих представителей. Некоторые американские территории так и сделали, но эта практика продлилась недолго.

Наполеон, понимая, что его влияние ослабевает, решил вернуть престол Фердинанду VII. Король вернулся в Испанию в марте 1814 года, полный решимости положить конец движению в поддержку хунты или, по крайней мере, ее наиболее прогрессивным секторам. Кадисская Конституция и парламент были подавлены. Восстановленный в качестве короля, Фердинанд VII правил как абсолютный монарх до своей смерти в 1833 году и несколько раз пытался подавить революционное движение в Америке. Однако почти постоянная политическая нестабильность, с которой он сталкивался на самом полуострове, накладывала серьезные ограничения на эти попытки.

Каждое из изменений в ситуации в Испании имело прямые последствия для американских территорий, либо создавая новые возможности, либо угрожая неопределенностью, которая влияла на ход революции.

В июле 1808 года корабли, прибывшие в Буэнос-Айрес, принесли новости, все одновременно, о восстаниях в Испании, отречении Карла IV и пленении Фердинанда VII. Потрясенные городские власти присягнули на верность Фердинанду, но на противоположном берегу Рио-де-ла-Плата произошло нечто намекавшее на грядущие неприятности: Монтевидео сформировало хунту, которая, следуя примеру тех, что были на полуострове, объявила себя хранительницей прав заключенного короля. Таким образом, она поставила себя на равных с другими хунтами, что на практике означало следующее: она вышла из-под власти Буэнос-Айреса и вице-короля Линьерса. Это открыло ящик Пандоры, который не закрывался десятилетиями: без легитимного короля никто не знал наверняка, кто и кем мог править.

Буэнос-Айрес вскоре стал очагом политических интриг. Чтобы обеспечить лояльность местного населения, от всех спорящих сторон прибыли эмиссары – от наполеоновских до эмиссаров амбициозной инфанты[50] Карлоты де Бурбон, жены принца-регента Португалии (который в то время нашел убежище в Бразилии). Как сестра Фердинанда VII, она предложила выступить в качестве хранительницы династической легитимности. Известные весиньо, особенно из Испании, воспользовались ситуацией, чтобы напасть на Линьерса, который никогда не был им по душе, утверждая, что ввиду этих событий они не хотят, чтобы ими управлял «французский вице-король». В начале 1809 года от имени хунты, утвержденной кабильдо, они потребовали его отставки. Но вице-король с помощью ополченцев помешал попытке свержения.

Однако его удовлетворение было недолгим, поскольку в феврале того же года Центральная хунта назначила Бальтасара Идальго де Сиснероса[51] новым вице-королем. Его хорошо приняли в Монтевидео (где хунта была распущена), но неохотно – в Буэнос-Айресе, где сохранялась симпатия к герою битвы с англичанами. Приглашение направить представителей в Испанию вызвало невиданный интерес у избирателей, в котором весиньо участвовали через свои кабильдо в таких городах, как Ла-Риоха, Корриентес, Монтевидео и Санта-Фе. Буэнос-Айрес, напротив, не торопился. В любом случае избранные представители так и не смогли участвовать в судах.

В том же году появились новые предпосылки, которые помогут сформировать будущее. Это приведет к народным движениям, которые в итоге обернутся против местных элит. В июле 1809 года cabildo abierto в верхнеперуанском городе Ла-Пас сформировало хунту, которая, как и хунта в Монтевидео годом ранее, заявила, что не будет подчиняться никакой власти, кроме власти короля. В этом случае, однако, ее возглавил метис, которого отвергла городская элита. Лима и Буэнос-Айрес отправили туда войска, чтобы положить конец этой ситуации.

У колониальных властей возникли еще более серьезные проблемы, когда в начале 1810 года хунту заменил Регентский совет. Некоторые города в Америке – Монтевидео, Лима, Мехико – приняли совет, но в других городах вспыхнуло новое движение в поддержку хунты, заменившее колониальных чиновников, хотя и по-прежнему от имени Фердинанда VII. Так было в Каракасе, Буэнос-Айресе, Боготе, Сантьяго-де-Чили и Кито.

Новость о роспуске Центральной хунты достигла Буэнос-Айреса 18 мая и оказала прямое влияние на власть Сиснероса. Весиньо восстали против него. Они потребовали cabildo abierto, которое состоялось 22 мая, и постановили, что его заменит избранная хунта. Два дня спустя Сиснерос предпринял последнюю отчаянную попытку остаться у власти, предложив хунту, которая включала бы его в качестве президента. Под давлением ополченцев этот вариант отвергли, и 25 мая толпа собралась возле кабильдо, где была сформирована хунта, взявшая власть в свои руки. Все девять ее членов, несомненно, принадлежали к «респектабельным» классам, но те, кто приобрел влияние через участие в ополчении или журналистику[52], также сыграли заметную роль. С самого начала хунта разделилась на два течения: умеренное, которое возглавлял президент Корнелио Сааведра и поддерживалось ополченцами, и более радикальное, которое представлял секретарь Мариано Морено при поддержке образованной элиты. Среди членов также были Мануэль Бельграно и Хуан Хосе Кастелли. Позже она станет известна как Primera Junta de Gobierno Patrio (Первая патриотическая правительственная хунта).

Вскоре участники событий определили произошедшее как «революцию» – Майскую революцию (Revolución de Mayo). Однако в то время вопрос независимости не обсуждался, не говоря уже об устранении фигуры короля. Как и другие хунты, хунта в Буэнос-Айресе захватила власть от имени Фердинанда в соответствии с древним принципом, который гласил: если по какой-либо причине монарх отсутствует, суверенитет возвращается к пуэбло. Слово pueblo на испанском означает и «город», и «народ», но в то время оно имело иное значение. Оно относилось не к населению в целом, а к городу – к каждому городу – как к корпорации со своими собственными институтами и как к органу весиньо. Если короля нет, суверенитет должен вернуться к пуэбло. Однако на колониальной территории не было ясно, как применить этот принцип, поскольку пуэбло были частью интендантств[53] с губернаторами и главными городами, которые ими управляли, а те, в свою очередь, административно зависели от столицы. Итак, кто из них получит суверенитет? Только главные города? Любой город, у которого есть кабильдо? Если ответ – «вообще любой», то иерархия между городами перестала бы существовать, и ни один город не мог бы претендовать на юридическое господство над другим.

Первая хунта сразу же защитила статус столицы, который монархи предоставили Буэнос-Айресу, и объявила о своей власти над всем вице-королевством, пригласив другие города прислать своих представителей для присоединения к ней. Тогда будет единая хунта, и теоретически она станет представлять всех. Однако на деле, основав хунту, жители Буэнос-Айреса получили преимущество представительства в собственном городе и впоследствии не раз извлекали выгоду из борьбы за его сохранение. В последующие годы революция проводила интенсивные военные столкновения с роялистскими войсками и стремилась прояснить вопросы иерархии среди городов.

Как и любая революция, Майская должна была организовать вооруженную оборону от контрреволюционных усилий, которые пытались ослабить ее пыл. Это включало в себя срыв периодических заговоров. Среди них – заговор 1812 года в Буэнос-Айресе, организованный Мартином де Альсагой и закончившийся казнью 33 испанцев перед восторженной толпой. Однако в отличие от других регионов Буэнос-Айресу и, по сути, большей части вице-королевства не пришлось вести изнурительную войну против роялистских войск на собственной территории, поскольку их присутствие было ограничено областью, простиравшейся от Тукумана на север и Восточной полосой – двумя самыми слабыми точками революции. Именно там разыгралась битва между теми, кто стремился содействовать автономии Рио-де-ла-Плата, и теми, кто стремился помешать ей.

Вопреки частому предположению, это не было противостоянием между американос – теми, кто родился в Америке, и испанцами. Хотя первые среди сторонников революции преобладали, их было много с обеих сторон. Испания едва ли участвовала в войнах за независимость в первые годы: большинство офицеров королевских армий, пришедших из Перу, родились в Америке, как и подавляющее большинство ополченцев, которыми они командовали. Только после 1813 года из Испании начали прибывать подкрепления, что, впрочем, не изменило того факта, что большинство солдат роялистских войск родились в Америке. На самом деле это была не столько война за национальное освобождение против иностранной армии, сколько гражданская война между американос, которые хотели сохранить колониальный порядок, и американос, которые хотели его изменить. На карту было поставлено не только то, принадлежала ли территория Испании, но и преемственность общественного порядка, который приносил пользу тем, кто родился в Америке.

Как только начался революционный процесс, портеньо столкнулись с роялистским оплотом в опасной близости от дома. В начале 1811 года Регентский совет назначил губернатора Монтевидео, уже ярого противника Буэнос-Айреса, новым вице-королем Рио-де-ла-Плата (конечно, на другом берегу реки его не признавали). Монтевидео было преимущественно консервативным. Однако в том же году Хосе Артигас[54], капитан сельских ополченцев, возглавил стихийную мобилизацию в деревне и организовал армию патриотов, которую предоставил в распоряжение хунты в Буэнос-Айресе. Затем он возглавил восстание городов в деревнях Восточной полосы, которое угрожало роялистскому оплоту Монтевидео. Артигасу даже удалось осадить Буэнос-Айрес, но в 1814 году город пришлось оставить из-за разногласий с правительством портеньо, которое в том же году окончательно заняло его собственными войсками.

На севере дела обстояли гораздо сложнее. Тукуман, Жужуй, Сальту и Верхнее Перу втянули в длительную войну с наступлениями и отступлениями, которая продолжалась до 1824 года. Близость Лимы – главного оплота роялистов в Южной Америке – и важность серебряных рудников Потоси, которые никто не хотел терять, делали битву особенно ожесточенной.

Когда началась революция, элита Верхнего Перу колебалась. Буэнос-Айрес быстро отправил армию во главе с Хуаном Хосе Кастелли, сторонником Морено. Прибыв на территорию современной Боливии, Кастелли приказал казнить лидеров оппозиции и, к ужасу местной элиты, обратился за поддержкой к коренным народам, обещая отмену дани и полное равенство между ними и белыми поселенцами. В своей полной символизма речи, которую он произнес перед руинами Тиауанако[55], он говорил о «равных правах» для индейцев. Это был, возможно, самый радикальный момент революции, который по-настоящему раскрыл ее эгалитарный потенциал.

Действия Кастелли побудили местные «респектабельные» классы выступить против Буэнос-Айреса, а военная помощь, отправленная из Лимы, привела к тому, что революция на время потеряла Верхнее Перу. Армия патриотов была вынуждена отступить на юг. К тому времени она под командованием Мануэля Бельграно, назначенного на смену Кастелли, оказалась вовлечена в один из самых драматичных эпизодов конфликта. Во время отступления по приказу Бельграно солдаты уничтожили запасы продовольствия в Жужуе, чтобы затруднить продвижение врага. Они также заставили жителей города покинуть его и отправиться на юг (что вошло в историю как Жужуйский исход). Не подчинившись приказам из Буэнос-Айреса, Армия Севера расположилась в Тукумане и вступила в бой.

В сентябре 1812 года Армия Севера заставила роялистские силы отступить и в 1813 году снова разгромила их в Сальте, что позволило революционерам второй раз попытаться вернуть Верхнее Перу. Попытка закончилась поражением, и армии были вынуждены отступить в Тукуман. Сальта снова попала в руки роялистов в 1814 году. Восстание коренных народов и метисов в Куско в том же году принесло революционерам некоторое облегчение, но ненадолго. Армии Севера пришлось отступить. От Жужуя на север сопротивление продолжалось как партизанская война. В Сальте его возглавлял Мартин Мигель де Гуэмес, а в Верхнем Перу – Мануэль Падилья и Хуана Асурдуй. В 1817 году и снова в 1820-м войска роялистов оккупировали Жужуй и Сальту.

К 1816 году ситуация стала отчаянной. Вице-король Перу сумел победить революцию в своем вице-королевстве, и его военная мощь ощущалась на юге. Восстановленный на троне Фердинанд VII отправил большую военную экспедицию, которая разгромила движения за независимость в Венесуэле и Новой Гранаде. Революция устояла только в регионе Рио-де-ла-Плата. Ее руководство было разделено и с трудом обеспечивало безопасность своей северной границы. К тому времени командование революционными армиями передали Хосе де Сан-Мартину[56], который разработал совершенно новую стратегию. Было ясно, что им не удастся сломить роялистскую цитадель в Перу, продвигаясь по суше, как они уже пытались. Казалось, что целесообразнее собрать большую армию, чтобы пересечь Анды и попасть в Чили через Мендосу, разгромить там роялистов, объединить силы с чилийскими повстанцами и вместе атаковать Лиму с моря.

Сын колониального чиновника, Сан-Мартин получил военное образование в Испании. Революция началась, когда он был там, и Сан-Мартин сразу же принял ее. После посещения Лондона, где он связался с другими лидерами движения за независимость, в 1812 году он вернулся в Буэнос-Айрес. Как глава собственного тайного общества – ложи Лаутаро[57] – он вскоре стал влиятельной фигурой в политике портеньо. В 1814 году он получил должность интенданта Куйо и поселился в Мендосе, где провел три года, собирая профессиональную армию. В январе 1817 года, командуя более 5000 солдат, он пересек Анды, чтобы разгромить роялистские силы в Чили. После этого подготовил флот и, наконец, в 1820 году высадился в Перу. Вице-король оказал слабое сопротивление, обескровленный беспорядками в Испании и дезертирством части войск, которые перешли на сторону революции. Взяв Лиму, в 1821 году Сан-Мартин провозгласил независимость Перу (элита Лимы подчинилась этому решению, опасаясь народных восстаний). Нестабильность в регионе еще некоторое время сохранялась.

После знаменитой встречи в Гуаякиле 26 июля 1822 года Сан-Мартин приказал Симону Боливару[58] – другому освободителю, чья армия наступала с севера, – подавить последние оплоты роялизма. Триумф Боливара в битве при Аякучо в конце 1824 года фактически положил конец войнам за независимость. Революция восторжествовала.

Пока проходили эти масштабные военные кампании, революция слепо искала ответы на беспрецедентные вопросы. На каком основании можно претендовать на легитимность власти теперь, когда короля нет? Как решить вопрос территориальной организации и иерархии среди городов? Если каждый пуэбло обретет суверенитет, как им договориться о единстве? Нужно ли писать конституцию? И в таком случае кто будет выбирать представителей, и сколько каждый город сможет направить? И если решать и этот вопрос, то какая форма правления лучше? Республика? Монархия?

Столкнувшись с этими дилеммами, революция принялась за хаотичные политические эксперименты. Ее первое десятилетие ознаменовалось бешеной сменой различных форм правления, собраний, законодательных кодексов и проектов конституции, а также всевозможных идей, как организовать то, что неизбежно должно было стать новым обществом. Предложения и интересы редко совпадали, что выливалось в волнения. Пока создавалось новое законодательство, грубая сила часто навязывала свой закон.

После того как в Буэнос-Айресе появилась Первая хунта, несколько городов признали ее власть: кто-то с энтузиазмом, а кто-то с нерешительностью. Среди них были Тукуман, Санта-Фе, Корриентес, Сан-Луис, Сантьяго-дель-Эстеро, Катамарка, Сан-Хуан, правительство Мисьонес и, после некоторых сложностей, Мендоса. Мнения в Энтре-Риосе разделились, а остальные города отказались подчиниться хунте. Помимо Монтевидео, отказалась Кордова, власти которой во главе с бывшим вице-королем Линьерсом поддержали Регентский совет. Портеньо были категоричны: они немедленно отправили экспедицию из полутора тысяч солдат, которая заставила кабильдо признать хунту. Мятежников, включая Линьерса, безжалостно расстреляли. Сальту также покорили силой. В Асунсьон отправлили войска, чтобы навести порядок, но они были разбиты, что стало первым шагом к автономии Парагвая. В дополнение к восстаниям против столицы некоторые из городов поменьше пытались выйти из-под контроля главных городов интендантства, как в случае с Жужуем, Тарихой, Тукуманом и Мендосой. Иерархия разрушалась.

Представители внутренних районов передали эти противоречия хунте в Буэнос-Айресе. В декабре 1810 года прошли дебаты, следует ли интегрировать их в расширенную хунту или стать учредительным собранием. Второй вариант, который поддерживал Мариано Морено и более радикальное течение, подразумевал ускорение революции, поскольку означал не только сохранение суверенитета короля, но и изменение правового порядка. Однако более консервативная позиция, которую занимал Сааведра и представители внутренних районов, восторжествовала, и 18 декабря появилась Великая хунта.

Побежденный, Морено отправился с дипломатической миссией в Европу, чтобы заручиться поддержкой. Однако погиб в море, не добравшись до места назначения. В апреле следующего года, используя давление народной демонстрации, Сааведра добился изгнания из хунты членов, поддержавших Морено, и вернул личную военную власть, которую по просьбе Морено передали всей хунте.

Напряженность между столицей и другими городами быстро возобновилась. В сентябре 1811 года, игнорируя полномочия хунты, cabildo abierto в Буэнос-Айресе назначило триумвират, сформированный Фелисиано Чикланой, Мануэлем де Сарратеа и Хуаном Хосе Пасо с намерением консолидировать власть на всей территории. Было неясно, какие полномочия тогда обретет Великая хунта. Представители приняли свершившийся факт, утвердив постановление, в котором говорилось, что законодательная власть зарезервирована за хунтой, а триумвират был признан исполнительной властью. Тем не менее в ноябре триумвират приказал распустить хунту. Провинции остались без какого-либо представительства в правительстве. Это привело к росту напряженности.

Когда в 1812 году в Кадисе приняли новую испанскую Конституцию, она не оставила места для полумер. Нужно было решить: признать ее и послать представителей или, наоборот, рискнуть и выступить с открытым мятежом. Большая часть Испанской Америки приняла новую Конституцию, но Буэнос-Айрес ее отклонил. К тому времени ложа Лаутаро, которую поддерживали сторонники Морено, уже подталкивала правительство к независимости. В отличие от ситуации 1810 года теперь идея независимости обсуждалась открыто. С помощью народного митинга – к тому времени он стал обычным делом – ложе и ее союзникам удалось добиться падения Первого триумвирата. На смену ему пришел Второй триумвират, образованный Хуаном Хосе Пасо, Николасом Родригесом Пеньей и Антонио Альваресом Хонте, который в январе 1813 года созвал учредительное собрание, чтобы провозгласить независимость и предоставить стране собственную конституцию.

После того как жители каждого города собрались на так называемой Ассамблее XIII года, они решили принести присягу в качестве представителей не своих городов, а всей нации (точно так же, как это делали представители во время Французской революции и в Кадисских кортесах[59]). Это было нечто совершенно новое, поскольку относилось к нации, о которой никто еще толком ничего не знал. Принимая во внимание меняющиеся течения в Испании, где Фердинанд VII только что вернулся к власти, и то, что перспективы революции в остальной части Испанской Америки выглядели довольно мрачно, в конце концов Ассамблея не стала провозглашать независимость и разрабатывать конституцию. Вместо этого она приняла меры, которые оказались мощным стимулом для революции, среди них закон libertad de vientres (о свободе рождения). Он провозглашал, что дети рабов не унаследуют рабство. Он также предусматривал свободу прессы, конец «личной службы» коренных народов и системы миты (дань уже отменили незадолго до этого) и упразднение дворянских титулов. Это само по себе существенно ослабило старый колониальный порядок. Кроме того, чтобы сделать исполнительную власть более эффективной, в 1814 году решили положить конец трехсторонним правительствам и заменить их одним лицом – верховным правителем.

В Ассамблее шли жаркие дискуссии, особенно по вопросу территориальной организации. Одна группа выступала за централизованное правительство с единым и неделимым суверенитетом над всей территорией, в то время как другая, которая называла себя «федералистской», стремилась к системе, в которой провинции сохраняли бы свой суверенитет, по крайней мере частично. Среди последних были разные предложения, не всегда четко определенные. Некоторые представляли себе конфедеративную организацию, в которой провинции сохраняли бы суверенитет и очень ограниченную центральную власть, которая отвечала бы за внешнюю политику и имела еще некоторые полномочия. Другие предлагали скорее федеративную модель с сильным центральным правительством, которое тем не менее оставляло бы провинциям широкую автономию. Ассамблея находилась под сильным влиянием централистских групп портеньо, и вопрос так и не был решен.

Проблема территориальной иерархии стала очевидной в ожесточенном разногласии между Хосе Артигасом – каудильо, популярным военным лидером из Восточной полосы – и правительством Буэнос-Айреса. Артигас выразил готовность присоединиться к Ассамблее, но поставил два условии: он сможет отправлять большее количество представителей, и будущая конституция будет конфедеративной. Он хотел, чтобы Восточная полоса сохранила свою автономию, и не воспринимал Буэнос-Айрес как столицу. Власти Буэнос-Айреса сочли требования неприемлемыми, отвергли отправленных им представителей и объявили его предателем. Артигас, в свою очередь, разорвал отношения с ними.

В Уругвае и Энтре-Риосе артигизм развивался как популярное и эгалитарное движение с широким участием сельских жителей, к большому огорчению «респектабельных» классов. Он был республиканским по своей природе и способствовал политическому участию гаучо и индейцев. В 1815 году во время своего краткого правления в Монтевидео Артигас провозгласил, что «несчастные будут самыми привилегированными», и заявил, что «свободные темнокожие, самбо этого класса, индейцы, бедные креолы» должны получить земли, экспроприированные у «плохих европейцев и еще худших американцев». Местная элита боялась его и вздохнула с облегчением, когда португальцы, которых молчаливо поддерживал верховный правитель в Буэнос-Айресе, в 1816 году вторглись в Восточную полосу и отстранили его от власти.

Возможно, самым большим вызовом, брошенным Артигасом, стала Лига свободных народов (Liga de los Pueblos Libres). В 1814 году, после разрыва с Буэнос-Айресом, Лига организовала блок региональной поддержки, в который в итоге вошли Восточная полоса, Энтре-Риос, Корриентес, Мисьонес, Санта-Фе и ненадолго Кордова. Этот блок вообще не признавал авторитет Буэнос-Айреса, что заставило портеньо отправить против него армию. Во время краткого пребывания Карлоса де Альвеара на посту верховного правителя (январь–апрель 1815 года) централизм также приобрел диктаторские нотки. Недовольство, которое это вызвало во всех сферах, в 1815 году вылилось в военное восстание, сопровождавшееся беспорядками в Буэнос-Айресе, что привело к падению Альвеара и роспуску самой Ассамблеи. И снова вакуум власти заполнил кабильдо Буэнос-Айреса, который назначил следующего правителя. Тем временем автономизм распространился по всей территории страны.

Верховному правителю Игнасио Альваресу Томасу, сменившиму Альвеара, пришлось решить сложную задачу – установить легитимность центрального правительства. В качестве разменной монеты для роспуска Ассамблеи в 1815 году провинции пригласили на новое учредительное собрание. Представителей следовало выбирать на всеобщих выборах, что означало дальнейшее расширение политического участия и еще один шаг в сторону от исключительного контроля весиньо.

Конгресс созвали в Тукумане в 1816 году, и 9 июля он принял свое самое важное решение – провозгласить независимость. Однако не «Аргентина» стала независимой. Эта страна еще не существовала, и Конгресс даже не был отражением территории, которую она будет занимать в будущем. Напротив, декларацию создали от имени Соединенных провинций Южной Америки, и среди подписавших ее было несколько представителей территорий, которые сегодня входят в состав Боливии. Те, кто участвовал в принятии решения, вовсе не были уверены, что Верхнее Перу, Восточная полоса и Парагвай не войдут в состав этой новой страны (на самом деле это не было ясно еще некоторое время).

Население большей части современной территории Аргентины не участвовало в конгрессе. Весь регион вплоть до самого севера Патагонии, включая нынешние провинции Ла-Пампа, Неукена, большую часть Буэнос-Айреса и юг Мендосы, Сан-Луиса и Кордовы, по-прежнему представлял собой автономные территории коренных народов. То же самое было и с Чако, который простирался до современных провинций Формоса, севером Санта-Фе и обширными областями Сальты и Сантьяго-дель-Эстеро. Вся эта территория была намного больше, чем территория провинций, собранных в Тукумане. Более того, провинции Лиги Артигаса, занимавшие почти такую же обширную территорию, как и Соединенные провинции Южной Америки (фактически они могли бы образовать отдельную нацию, как позже сделала Восточная Республика Уругвай), также не прислали своих представителей.

Карта 2.1. Вице-королевство Рио-де-ла-Плата в 1816 году

Соединенные провинции Южной Америки на тот момент были союзом провинций, которые решили провозгласить свою независимость от Испании и пытались построить политическое сообщество. При этом пушки стреляли не только по роялистам, но и между самими провинциями. До 1819 года Буэнос-Айрес продолжал проводить разрушительные военные атаки против некоторых провинций, присоединившихся к Лиге, особенно Санта-Фе.

Конгресс Тукумана не смог прийти к согласию по другому важнейшему вопросу – форме правления. Некоторые представители поддерживали республиканские идеи, в то время как другие считали, что новая страна должна быть конституционной монархией. Конечно, найти легитимного кандидата на пост короля было непросто. Рассматривались варианты среди правящих европейских домов, но жизнеспособной фигуры не нашлось. Бельграно предложил возвести на престол потомка императоров инков, но его предложение отклонили. А затем возник вопрос территориальной организации.

В 1817 году Конгресс переехал в Буэнос-Айрес, чтобы продолжить заседания там, а в 1819-м он разработал первую Конституцию, строго централистскую по своей ориентации. Она не решила вопрос о форме правления, но установила следующее: какая бы форма ни была принята, она будет основана на разделении властей и будет иметь представительную систему. Поскольку требования автономии от внутренних провинций продолжали оставаться без внимания, несколько провинций отклонили ее.

Центральная власть окончательно рассеялась, когда верховный правитель приказал армии вернуться из Чили и атаковать артигистов. Поскольку Сан-Мартин отказался стрелять в своих соотечественников, Буэнос-Айрес остался без реальной власти, и в этом контексте каудильо Эстанислао Лопес[60] и Франсиско Рамирес[61], влиятельные лица Санта-Фе и Энтре-Риоса, воспользовались ситуацией, чтобы атаковать город. В битве при Сепеде в 1820 году силы портеньо разбили, и победители заставили власти подписать договор в Пиларе. Документ установил свободное судоходство по рекам (чтобы избежать контрольно-пропускной пункт в порту Буэнос-Айреса) и определил, что будущее устройство страны будет федералистским.

После этой катастрофы кабильдо портеньо снова взял на себя управление Буэнос-Айресом и под давлением победителей упразднил пост верховного правителя и распустил Конгресс. Центральное правительство было полностью ликвидировано. Эта ситуация распространилась и на Буэнос-Айрес. Кабильдо создало Хунту представителей, которая стала отвечать за назначение губернатора. Но борьба нескольких фракций за власть привела к головокружительной череде назначаемых и свергаемых губернаторов и хунт, которые неоднократно избирались и покидали пост. Позже этот период получил название «анархия 20-х годов».

Несмотря на победу, Лига свободных народов также распалась. В январе 1820 года Артигас попытался изгнать португальцев со своей родины, но предприятие было сорвано. Вскоре после победы над портеньо его союзник Франсиско Рамирес повернул свои войска против Артигаса и победил его. Артигас бежал в Парагвай, где и провел остаток своих дней. Рамирес погиб от рук своего бывшего союзника Лопеса. К 1821 году Лига полностью исчезла.

Раздробленность бывшего вице-королевства достигла пика в 1820-м, бурном году. Буэнос-Айрес оказался в одиночестве: он больше не был столицей, а провинции действовали автономно (на короткий период Тукуман и Энтре-Риос даже объявили себя независимыми республиками). Восточную полосу, оккупированную португальцами, в 1821 году присоединили к Португальской империи. В 1825 году Верхнее Перу наконец объявило о своем окончательном отделении от Соединенных провинций, когда провозгласило себя независимой республикой. А Парагвай, хотя не сделал того же до 1842 года, много лет жил автономно.

По иронии судьбы Сан-Мартин, который больше всех настаивал на провозглашении независимости, поскольку не хотел наступать на Чили во главе группы повстанцев, а хотел создать новую страну, обнаружил, что прибыл в Лиму, представляя силу, которой больше не существовало. Осознавая сложности руководства армией, которая не знала, каким властям подчиняться, он сказал своим офицерам, что они вольны выбирать себе командира. Однако его люди отказались подчиняться кому-то другому, утверждая, что власть Сан-Мартина исходит от народа, а не от назначившего его чиновника. Это было явным отражением политических изменений, вызванных революцией.

Революция, несомненно, становилась все более радикальной из-за ведущей роли в ней низших классов. Военные кампании, в частности, требовали от лидеров мобилизации все большего числа простолюдинов, что было для них своеобразным социальным лифтом и позволяло участвовать в политической жизни региона.

После Майской революции в местах собраний каждого города хунтисты приказали читать вслух газеты и прокламации, чтобы неграмотное большинство знало о происходящем. Сотни копий Декларации независимости 1816 года были напечатаны на языках кечуа и аймара (в дополнение к испанскому), чтобы вдохновить коренные народы. Другие прокламации перевели на гуарани. Более того, с самого начала народные демонстрации использовались как способ вмешательства в борьбу между фракциями. К низшим классам наконец обратились: их одновременно призывали к действию и боялись.

В Буэнос-Айресе начиная с британских вторжений участие народа имело решающее значение. Толпы, кричащие перед кабильдо, стали повседневной чертой революционного пейзажа. И хотя изначально эти толпы в основном состояли из весиньо, вскоре к ним присоединились и низшие классы. На демонстрациях 5 и 6 апреля 1811 года, которую Сааведра, президент Великой хунты, собрал, чтобы свести счеты со сторонниками Морено, в основном присутствовали простые люди. Более полутора тысяч собравшихся – чудовищное число для того времени – включали ополченцев (в том числе пардо и морено), а также людей из сельской местности. Они пришли поддержать Сааведру, но в то же время протестовали против умеренного характера революции, которая, по их мнению, оказывала слишком мало давления на испанцев. В их ненависти к испанцам уже присутствовало общее чувство враждебности по отношению к «начальникам». Это было как социальное, так и политическое явление: тех, кто поддерживал противоположную политическую точку зрения, даже если они родились в Америке, называли «готами» или «галисийцами». Демонстранты также представляли себя как el pueblo (народ), тем самым расширяя значение, которое слово имело ранее, в более демократическом и современном направлении. «Пуэбло» относилось не только к весиньо с их городскими корпорациями, но и ко всем свободным людям.

В последующие годы были и другие важные народные демонстрации, например та, что привела к падению триумвирата в октябре 1812 года и свержению Альвеара в 1815-м. Протест 1820 года против повторного введения должности верховного правителя был особенно сильным и по большей части исходил от простых людей, что напугало «респектабельные» классы. Подавление потребовало участия сельских ополченцев и привело к трем с лишним сотням жертв. Во всех этих демонстрациях были посредники – политические организаторы, известные как народные трибуны, которые приобрели большое значение. Некоторые выступали лидерами ополчения или пульперо.

Сельские низшие классы также обрели новую значимость. Это было особенно заметно в популярном и эгалитарном движении артигизма, которое поддерживали вооруженные отряды гаучо и мелкие производители. В Энтре-Риосе и Восточной полосе впервые было использовано слово «монтонерас»[62] для описания этих нерегулярных сил, которые сражались en montón (массово). Именно они придали движению эгалитарный тон, воплощенный в его знаменитом лозунге: «Naides más que naides»[63].

Аналогичным образом мобилизация крестьян разного этнического происхождения привела к радикализации политической жизни в Сальте, особенно когда мелкие землевладельцы, арендаторы и сельскохозяйственные рабочие начали подниматься до ранга офицеров. Возможно, в попытке противостоять оскорблению, нанесенному им роялистами, эти группы взяли пренебрежительное «гаучо», редко используемое на севере в то время, и превратили его в название и идентичность, которые объединяли их. Они были гаучо-патриотами. Гуэмес, лидер сопротивления в Сальте, сделал движение официальным, когда создал свою знаменитую División de Gauchos de Línea Infernales (Дивизию адских гаучо Линии). За свои заслуги гаучо Гуэмеса получили ряд важных уступок – право не платить аренду или не работать на землевладельцев, а также «военные привилегии», которые давали им определенные полномочия, например право забивать скот, принадлежащий землевладельцам, не спрашивая разрешения и не опасаясь наказания. Именно по этим причинам элита Сальты ненавидела гаучо и их покровителя Гуэмеса, которого они несколько раз пытались сместить с должности губернатора провинции. В 1821 году им удалось ненадолго свергнуть его, но решительные действия гаучо вернули ему прежнюю должность. Однако долго он на посту не продержался, его убили в том же году во время внезапного набега роялистов.

Коренные народы активно участвовали в войнах за независимость с обеих сторон (в некоторых случаях они также вооружали силы самообороны, чтобы защитить себя от обеих сторон). Касики предоставили тысячи солдат для роялистских армий Лимы. В этом нет ничего странного: коренным народам не казалось, что жизнь улучшится, если их станут угнетать местные элиты без посредничества чиновников короля. Фактически враждебность против коренных народов в период независимости усилилась. Некоторые из достижений революции, такие как равенство перед законом, парадоксальным образом принесли новые угрозы выживанию коренных общин, поскольку они привели к распаду pueblos de indios (индейских деревень) и концу общинных прав на землю. Отмена дани, безусловно, пошла им на пользу, но в таких местах, как Жужуй, ее вновь ввели под другим названием (contribución indigenal[64]), и вплоть до 1840-х сохранялись формы «личной службы».

Несмотря на это, многие индейские общины сражались на стороне патриотов. Их помощь была решающей в некоторых сражениях. В войсках Гуэмеса сражалось множество индейцев. Значительная часть воевала в Пуне, и в Верхнем Перу их был целый легион (легенда об «Инке Кастелли», который принесет им свободу, сохранялась там много лет). С другой стороны, в долинах народа кальчаки поддержка революции была незначительной или вообще отсутствовала.

На востоке люди энергично участвовали в революции, особенно в рамках артигизма. Несколько общин гуарани во главе с касиками присоединились к движению, добавив свои требования равенства перед законом и некоторую враждебность по отношению к белой элите. Самым известным лидером был Андресито Гуакурари, который стал командиром и играл центральную роль в артигизме. В августе 1818 года он и его войска заняли город Корриентес, где элита пыталась восстановить свою лояльность Буэнос-Айресу. Во время пребывания там он заставил некоторых весиньо самих убирать общественную площадь, а их жен – танцевать с солдатами: невыразимое унижение и компенсация за традиционное презрение с их стороны. Он также спасал детей коренных народов, которых содержали в плену в домах богатых семей и заставляли выполнять черную работу. Гуакурари попытался объединить бывшую провинцию иезуитов под своим контролем, но в 1819 году португальцы разбили его и взяли в плен. Другие лидеры гуарани продолжали поддерживать движение артигистов до самого конца.

Революционная волна также побудила к действиям коренные народы, которые все еще жили на автономных территориях. В Чако они воспользовались тем, что белые поселенцы заняты борьбой между собой, и двинулись на юг. В 1815 году они захватили земли на севере Санта-Фе, а в следующем году учинили беспорядки в Кордове. В Санта-Фе властям удалось сдержать их с помощью соглашений о поставках одежды и денег. При движении дальше на юг отношения оставались относительно мирными, и пеуэнчи[65] вели переговоры с Сан-Мартином, предоставляя свободный проход через свою территорию в обмен на то, что армия будет скупать их скот и иные товары. С другой стороны, к северу от Буэнос-Айреса коренные народы вели себя более агрессивно, особенно потому, что артигисты и портеньо поощряли касиков, в частности народа ранкель, выступать на той или иной стороне.

Со своей стороны, темнокожие американос активно участвовали в революции, которую горячо поддерживали. Именно раб раскрыл своего поработителя Мартина де Альсагу как лидера заговора, сорванного в 1812 году. Как и ранее в Буэнос-Айресе, в 1811 году в таких местах, как Кордова и Сальта, были организованы ополчения пардо (мулатов) и свободных темнокожих солдат. В том же году в них участвовали и рабы. В Восточной полосе им впервые предложили свободу в обмен на присоединение к военным действиям. Многие с энтузиазмом приняли этот вариант. На севере нечто подобное сделал Гуэмес, а в других местах патриотические власти обязали владельцев поставлять для армий рабов, которым обещали свободу после минимум пяти лет службы. Темнокожие солдаты сыграли решающую роль в освободительной армии Сан-Мартина: из 5200 человек, которых ему удалось собрать для переправы в Чили, 1550 были бывшими рабами (не считая других свободных темнокожих солдат). Сан-Мартин считал их своими лучшими пехотинцами, и несколько из них дослужились до офицерского звания.

Чтобы не настраивать рабовладельцев против себя, революция не торопилась с отменой рабства. В 1812 году запретили торговлю людьми, а в 1813-м провозгласили Закон о свободе рождения (libertad de vientres), который все же установил: дети, рожденные у рабов, должны оставаться в домах поработителей и служить им до достижения совершеннолетия. Чтобы обойти закон, недовольные отправляли своих рабынь рожать в Бразилию или напрямую регистрировали детей как порабощенных, чему матери сопротивлялись, подавая судебные иски. Отмена рабства не произошла до принятия Конституции 1853 года (за исключением Буэнос-Айреса, где правительство отложило ее до 1860 года).

Несмотря на скромный темп правовых изменений, в ходе революции положение в обществе морено или темнокожих изменилось: они стремились к большему радикализму, движимые обещаниями свободы и равенства. Хороший пример – неграмотный пардо Франсиско Бенитес, который стал одним из лидеров артигистов и командовал войсками, к большому ужасу элиты на востоке. Он был среди тех, кто подталкивал Артигаса принять политику распределения земли среди «несчастных», что стало отличительной чертой движения.

Темнокожие жители иногда переходили черту дозволенного, как в Мендосе в 1812 году, когда около 30 рабов планировали восстание. Два главаря – Хоакин Фретес, свободный темнокожий, который умел читать, и неграмотный раб по имени Бернардо – сплотили остальных слухом о том, что революция отменила рабство, но местные власти это скрывают. Позже сообщалось, что Бернардо подстрекал темнокожих из Мендосы подражать жителям Гаити и убивать белых, чтобы обрести свободу. Власти отреагировали со всей строгостью закона. В январе 1819 года мятеж ополчения портеньо привел к беспорядкам, ночным собраниям в черных кварталах и открытым проявлениям расовой напряженности. Страх побудил белых вооружиться, и мятеж подавили военным путем. Вскоре та же напряженность вспыхнула в Сальте. В порыве гнева после смерти Гуэмеса люди стали мародерствовать с криками «Смерть cariblancos [белолицым]!» – лозунг, который не обязательно подразумевал, что его идею разделяет темнокожий, но отражал расовую неприязнь.

Революция мало что изменила в правовом статусе женщин, которые по-прежнему были исключены из политической жизни и не имели права голоса на выборах. Тем не менее женщины принимали участие в борьбе того времени. В Буэнос-Айресе салоны и общественные собрания, организованные женщинами «респектабельных» классов, например те, что возглавляла Марикита Санчес, были ключевым местом общения среди революционеров и местом для дебатов, где женщинам иногда позволяли выступать. Среди женщин низшего класса во время войны некоторые заняли видное место. В Армии Севера было несколько женщин-бойцов, в том числе Мария Ремедиос дель Валье, афроаргентинка, получившая за свои военные заслуги звание капитана. Хуана Асурдуй, которая происходила из семьи метисов, вместе с другими женщинами-воинами играла центральную роль в партизанском сопротивлении Верхнего Перу и дослужилась до звания подполковника. Макача Гуэмес также активно участвовала в походах своего брата Мартина Мигеля.

Революция породила немедленные социальные, политические, культурные и экономические изменения. Благодаря новым идеалам и участию простого народа последовала быстрая демократизация. Низшие классы (по крайней мере, свободные мужчины) получили доступ к правам, которых у них раньше не было, например право участвовать в cabildos abiertos и во всеобщих выборах. Для сельских крестьян, которые никогда не имели никакого политического влияния и вообще не могли участвовать в политической жизни страны, это было абсолютной новинкой. Будь то голосование или выступления на улицах или в ополчениях, обычные люди получили свое место в политике и не собирались его терять.

Враждебность к испанским монархам и «начальству» в сочетании с ценностью, которую приобрели эгалитаризм и народный суверенитет, сделали республиканизм неизбежным выбором. Как и во всей Испанской Америке, республика проложила себе путь в мире, который все еще был склонен к монархии. Конечно, у нее также были свои «начальники». Но эти изменения помогли гарантировать появление нового типа лидера. Старые элиты – колониальные бюрократии – быстро заменил политический класс, который в значительной степени опирался на богатые слои, но не всегда и не повсеместно. В период, отмеченный долгой войной и всевозможными потрясениями, это новое руководство вышло из рядов тех, кто отличился своими военными навыками и способностью снискать широкую поддержку, в том числе со стороны низших классов. Это было строго политическое или военно-политическое руководство, которое время от времени противостояло богатым элитам, требуя от них средств и взносов.

Наряду со всеми этими изменениями «священная догма равенства», как ее описал Морено (или федералистское «Никто не лучше никого»), стала высокой и важной целью. Именно в эти годы установилось равенство перед законом, а вместе с ним упразднилась система каст. Конечно, дискриминация продолжалась, как продолжалось и государственное насилие по отношению к небелым. Но больше не было официальной этнической иерархии или расовой сегрегации, подкрепленной конкретными законами, вроде тех, что сохранялись в таких странах, как США, еще полтора столетия.

Язык революции в те годы проникал повсюду, создавая общий словарь, который сопровождал и придавал смысл объединяющему опыту. Свобода, равенство, независимость и федерация были некоторыми из новых ключевых слов. Как и пуэбло с новым расширенным значением, которое приближалось к его современному смыслу: политический субъект, состоящий из всех свободных мужчин. Этот субъект, однако, еще не был pueblo argentino, или «аргентинским народом». Каждый утверждал, что сражается за «родину», но в тот период, как и в колониальные времена, слово все еще относилось к месту рождения. Человек мог быть кордованцем, тукуманцем, мендосино или портеньо, но еще не «аргентинцем». В то же время это была политизированная «родина», которая выходила за рамки места рождения: она была связана с нацией, образованной теми, кто родился в Америке и боролся с роялистами. В революции было «мы».

С самого начала это революционное политическое сообщество придумало церемонии, празднества и эмблемы для укрепления своей сплоченности. С 1811 года народ с большим энтузиазмом отмечал Fiestas Mayas (майские праздники) каждое 25 мая (позже появились Fiestas Julias в ознаменование годовщины провозглашения независимости в июле). В 1812 году генерал Мануэль Бельграно, желая отличить свои войска, впервые поднял сине-белый флаг (возможно, основанный на цветах дома Бурбонов). В следующем году Ассамблея XIII года востановила эмблему, которая стала национальным гербом, с дизайном, скопированным с якобинского во Франции, и заказала «патриотический марш», который позже стал национальным гимном.

В итоге революция и война связали людей из разных миров: бедные белые, темнокожие и коренные люди вперемешку с чиновниками из «респектабельных» классов, объединенные в общей оппозиции роялистам. Несомненно, это изначальное «мы», это первое политическое сообщество, сыграет основополагающую роль в последующем появлении «аргентинского мы», несмотря на то что внутренние разногласия были очевидны уже в то время, например сильный антипортеньизм[66], который проявился в провинциях (в противовес упорному портеньизму жителей Буэнос-Айреса).

Революция также привела к значительным культурным изменениям. В 1810 году единственный в регионе печатный станок оказался в руках патриотов, которые лихорадочно его использовали. Впервые печатное слово стало широко циркулировать в Рио-де-ла-Плата, где печатных материалов в то время было больше, чем в любом другом регионе Латинской Америки. Политические лидеры, стремясь охватить низшие классы, прямо указывали, что материалы следует зачитывать вслух неграмотным, которые составляли подавляющее большинство. Простые люди участвовали в процессе печати, читали газеты или просили читать им и использовали их для обоснования своих требований или определения своих политических взглядов. Это была первая встреча печатного слова с миром устного фольклора. Она имела колоссальные последствия в будущем, но сначала породила удивительный культурный феномен в районе Рио-де-ла-Плата. Он назывался «поэзией гаучо» и был первой литературой с отчетливым местным звучанием.

Первым известным поэтом гаучо был Бартоломе Идальго[67]. Монтевидец скромного происхождения и сын портеньо, он входил в движение артигистов. В его произведениях всегда присутствовал гаучо, говорящий стихами от первого лица, чтобы представить свои взгляды на текущие дела через cielitos (форма популярной танцевальной музыки того времени) или в диалоге с другим персонажем. Идальго публиковал свои стихи, но они были написаны разговорным языком с использованием сельской речи, типичной для региона Рио-де-ла-Плата, с искаженными версиями стандартного кастильского испанского языка. Другими словами, гаучо написал свой рассказ в народном стиле, обращаясь к аудитории, которая также происходила из народа. Это была довольно сильная позиция – защитить местного простого человека и бросить вызов авторитету языка колонизаторов. Более того, персонажи Идальго выражали голос народа: первые стихотворения поэта отражали энтузиазм по поводу революции, тогда как последние, написанные в начале 1820-х годов, демонстрировали разочарование и досаду из-за невыполненных обещаний.

Хотя Идальго и другие менее известные поэты были частью литературного мира, они объединили знания, которые почерпнули из своего образования, с устными традициями payadores (бардов) и песнями, которые пели бедные крестьяне, сражавшиеся против роялистов. Таким образом, поэзия гаучо возникла на перекрестке между «культурным» миром, который снизошел до народа в поисках поддержки, и голосами людей, которые в революционном климате заставили себя услышать. Голос народа и защита гаучо, которого ранее презирали, в итоге породили национальную литературу, и создали ее образованные писатели.

Существуют все признаки того, что именно эти черты позволили поэзии гаучо достичь аудитории со скромным достатком, которая слушала, как ее читают в пульпериях, на перевалочных пунктах и на рынках, а иногда даже запоминала стихи. В то время в Латинской Америке не было ничего подобного. Эта литература с местным колоритом возникла в регионе Рио-де-ла-Плата раньше, чем где-либо еще, и задолго до появления зачатков национальной «культурной» литературы. Примечательно, что она переплелась с голосом народа и политикой. Это имело глубокие последствия для последующего развития аргентинской культуры.

Наконец, произошли серьезные экономические изменения. Потеря Верхнего Перу означала ни много ни мало полный распад экономики, которая до этого была сосредоточена на серебряных рудниках Потоси. До 1810 года серебро составляло 80 % экспорта Буэнос-Айреса. Сальта и Жужуй были почти полностью сосредоточены на производстве для рынка Потоси, важного пункта назначения и для всей остальной страны. Все это внезапно исчезло.

Война имела разрушительные последствия и по ряду других причин: она требовала отправлять рабочих на передовую, налагала беспрецедентные пошлины и налоги на торговцев и уничтожала поголовье скота (особенно на северо-западе и в провинциях Литорали).

Как это часто бывает в войнах, уничтожение богатства с лихвой компенсировалось его распределением. Торговцы, землевладельцы и скотоводы, вынужденные финансировать военные действия, понесли тяжелые потери. Народ внес наиболее ценный вклад в качестве пушечного мяса. Но те, кто остался жив, получили доступ к военному жалованью, в то время как нехватка рабочей силы поддерживала высокие зарплаты. Таким образом, период независимости ознаменовался снижением уровня неравенства и более эгалитарным распределением богатства, которое сопровождалось большей политической открытостью и относительной демократизацией социальных отношений.

В то же время эти экономические изменения привели к росту уровня неравенства между регионами. Без Потоси таможня Буэнос-Айреса стала основным источником ресурсов, а стимулирование свободной торговли – финансовой необходимостью. Это усилило сдвиг в сторону Атлантики, который экономика уже переживала в поздний колониальный период. И конечно, больше пользы это принесло портеньо, а не жителям внутренних районов. В этот период население Буэнос-Айреса росло, в то время как население остальной части страны стагнировало (или сокращалось, как в случае Санта-Фе). Правительства провинций, со своей стороны, становились все более зависимыми от казны Буэнос-Айреса.

Кроме того, сдвиг в сторону Атлантики и война с Испанией укрепили положение Великобритании как нового торгового центра. Великобритания зарекомендовала себя как поставщик промышленных товаров, а вскоре и как потребитель основного аргентинского экспорта, которым в то время все еще была кожа. Британские торговцы и дипломаты в этот период приобрели значительное влияние, которое слабые местные органы власти едва ли могли обойти. Хлопчатобумажная ткань и другие товары из Британии были востребованы в Буэнос-Айресе, хотя еще не подорвали ремесленные производства внутренних районов, пока что защищенные стоимостью транспортировки. В любом случае новая реальность вскоре породила напряженность между элитой портеньо, сторонниками свободной торговли и их коллегами в провинциях. Таким образом, хотя связи с международным рынком создали новые экономические возможности для региона, они также связали его, усугубив региональное неравенство, социальные различия и политические разногласия.

Опасаясь народных волнений и устав от войны, лидеры движения за независимость стремились как можно скорее завершить революционную фазу. Энтузиазм по поводу окончания испанской опеки сдерживался страхом перед народным политическим активизмом. Действительно, статут, обнародованный триумвиратом в 1811 году, провозгласил: необходимо установить «верховенство закона», чтобы контролировать «вспышки народной агрессии». Кажется, это не вопрос законодательства – контролировать народ или вспышки его агрессии: с одной стороны, был закон, а с другой – «народ», и они противостояли друг другу, как враги.

В то же время гражданские и военные власти уже привыкли прибегать к неподчинению, когда не соглашались с решениями руководства. Колониальный порядок рухнул, и возникла острая необходимость установить новый. Тукуманский конгресс в 1816 году провозгласил «конец Революции, начало порядка». Однако 1820 год ознаменовал провал всех попыток навести порядок. Крах власти оставил раздробленную территорию, лишенную общих институтов, с непрочными торговыми связями, едва ли помнящих о том, что когда-то они были частью одного вице-королевства. Появилось также зарождающееся чувство принадлежности к чему-то большему, которое сохранилось после победы революции. Но тогда его ощущали вооруженные люди, склонные к мятежу, которых очень трудно вернуть под свой контроль.

Поскольку централизованно навести порядок оказалось невозможно, он начал устанавливаться на уровне провинций. После 1820 года каждая провинция стала самоуправляемой и попыталась установить собственный правовой, фискальный и политический порядок. Все они выбрали представительную и республиканскую системы, но на этом этапе их результаты были очень разными. Энтре-Риос страдал от острой и хронической нестабильности. Соседний Корриентес, напротив, был образцом порядка. Большинство колебалось между этими двумя крайностями, а фракции постоянно враждовали. В итоге добиться общей централизации не удалось, тем не менее на локальном уровне все выглядело достойно. После 1820 года все провинции упразднили кабильдо городов и заменили их законодательными органами, представляющими всю территорию. За счет этого деревни приобрели большее значение.

В 1820-х годах и в последующие десятилетия доминировали могущественные провинциальные каудильо. Их власть основывалась на личной преданности подчиненных, близости к народу и военных навыках. Многие из них возглавляли ополчения, и большинство были выходцами из богатых классов (хотя и низкого происхождения). Подавляющее большинство поддерживало федералистское дело, но некоторые выступали с централистскими идеями. В последующие годы ведущие роли будут играть Хосе Феликс Альдао в Мендосе, Хуан Фелипе Ибарра в Сантьяго-дель-Эстеро, Факундо Кирога в Ла-Риохе, Хуан Баутиста Бустос в Кордове, Алехандро Эредия в Тукумане, Эстанислао Лопес в Санта-Фе и Хуан Мануэль де Росас в Буэнос-Айресе. Хотя некоторые из них обладали значительной личной властью, это не обязательно происходило за счет закона и институтов: напротив, сами каудильо помогали выковывать институциональные структуры в стране, где их все еще не было. И хотя они защищали провинциальные автономии, они никогда не оставляли надежды на достижение некоего формального порядка во всех провинциях. По-прежнему оставался другой вариант – созвать учредительное собрание. Провинции настаивали на том, что Буэнос-Айрес не должен получать все выгоды от международной торговли просто потому, что ему повезло быть портом. Каудильо Литорали постоянно требовали свободное речное судоходство.

В этом отношении Буэнос-Айрес оказался в уникальной ситуации. Имея под контролем таможню, местные элиты сосредоточились на развитии провинции, на время забыв о проблемах других регионов. Так называемая Партия порядка (Partido del Orden), либеральная по своей ориентации, объединила руководство, имевшее наибольшую поддержку со стороны высших классов, и пришла к власти. Одним из самых выдающихся лидеров в ее рядах был Бернардино Ривадавия, который продвигал ряд серьезных реформ, заложивших основы государственного аппарата и экономики, ориентированной на экспорт скота. По закону, принятому при Ривадавии в 1822 году, государство предлагало долгосрочную аренду огромных участков земли по очень низким ценам, способствуя укреплению класса могущественных землевладельцев, которые с этого момента будут иметь неоспоримое влияние. Также проводилась политика по привлечению иммигрантов-поселенцев, но без особого успеха. Начиная с этого периода высший класс портеньо сосредоточился в основном на скотоводстве для экспорта шкур и в меньшей степени на производстве на saladeros (заводах по изготовлению солонины) – здесь Буэнос-Айрес заменил разрушенную Литораль. Все эти факторы вызвали больший интерес к землевладению, которое постепенно перестало быть дешевым и обильным ресурсом.

В 1822 году по инициативе правительства консорциум местных и британских торговцев создал первый в Латинской Америке банк – Дисконтный банк Буэнос-Айреса (Banco de Descuentos de Buenos Aires), который печатал собственные бумажные деньги, чтобы заменить перуанское серебро в качестве валюты. В те годы для коммерческих сделок также использовались лондонские векселя, что отражало положение Британии на мировой арене.

В 1824 году провинция подписала документы о своем первом заеме с лондонской фирмой Baring Brothers[68] для финансирования инфраструктурных работ в порту. Заем был взят во время переговоров с Британской империей о признании независимости Соединенных провинций, что было крайне важно, учитывая угрозу испанского завоевания региона. Вскоре после этого Лондон признал независимость в обмен на соглашение о свободной торговле в свою пользу. Заем оказался разорительным: объявленные работы так и не выполнили, а проценты накапливались, создавая долг, в восемь раз превышающий полученные средства, на выплату которого стране потребовалось 80 лет. Партия порядка сформировала прочный альянс между либеральными политиками, коммерческим и скотоводческим секторами, а также империалистическими финансовыми и геополитическими представителями.

На политическом уровне реформы были еще глубже. Кабильдо, до этого игравший ведущую роль, в 1821 году был упразднен. Над новым законодательным органом больше не стояло структуры, которая бы мешала ему. В соответствии с постановлением, принятым в том же году, его членов следовало избирать на выборах: половину – городом, что давало вес непокорному городскому населению, половину – деревней, где наибольшее влияние имели крупные землевладельцы. Орган, который обрел баланс, среди прочего отвечал за выборы губернатора. Благодаря закону, принятому в 1821 году, голосовать на выборах могли все свободные люди без ограничений по цвету кожи или социальному положению (но, чтобы баллотироваться на должность, надлежало иметь землю). Это был первый закон такого рода в Латинской Америке, и он возник в то время, когда в большей части Европы выборы вообще не существовали или были доступны только владельцам собственности. Он отражал важное положение, которое низшие классы приобрели в политике. Одновременно с Буэнос-Айресом Корриентес также предоставил широкие гражданские права населению, а в последующие годы его примеру последовали и остальные провинции (за исключением Кордовы и Тукумана).

Однако было бы неверно утверждать, что закон вдохновила демократия или он стал знаком непоколебимой приверженности народной воле. Незадолго до этого, в 1817 году, Тукуманский конгресс установил, что голосование исключит самых бедных, и в 1826 году были предприняты новые шаги в том же направлении. «Демократия» стала термином, который элиты в то время использовали в негативном смысле для обозначения народных собраний, практики публичных дебатов на улицах и коллективных действий, типичных для низших классов. Несмотря на риск, заставляя простых людей голосовать определенным образом и делегируя им принятие определенных решений, можно было подавить эту «демократическую угрозу». Более того, существовало много способов контролировать избирателей: голосование не было ни индивидуальным, ни тайным, и мировые судьи и комиссары часто приводили на избирательные участки большие группы людей, чтобы публично выразить свои предпочтения, зафиксированные подсчетом голосов.

Наряду с политическими изменениями провели множество юридических, финансовых и церковных реформ. Новая власть гарантировала свободу вероисповедания, поощряла государственное образование, а в 1821 году был основан Университет Буэнос-Айреса. Ривадавия также установил правила, направленные на дисциплинирование населения. Военные реформы снизили значение ополчений и переориентировали их на защиту границ.

Однако вскоре возникла оппозиционная группа во главе с Мануэлем Доррего, которая начала получать народную поддержку, что поставило под сомнение способность Партии порядка побеждать на выборах. Чтобы привлечь электорат, Доррего одевался как простолюдин, он принял некоторые из их требований и критиковал иностранцев и высшие классы, что находило большой отклик у народа. А сторонников Ривадавии они, напротив, воспринимали как партию, которая имеет тесные отношения с богатыми классами. Партию порядка окончательно сместили с политического пьедестала во время новой попытки достичь национального единства – таково было требование Британии, чтобы она смогла признать страну.

Правительство Буэнос-Айреса созвало провинции на новое учредительное собрание, которое состоялось в Буэнос-Айресе в конце 1824 года. Среди прочего это собрание учредило должность президента и в начале 1826 года избрало человека, которому выпала честь стать первым, – никого иного, как Ривадавию. Неизбежно вновь обострился вопрос об отношениях между центральной властью и провинциями. Не только представители портеньо, которые имели влияние с самого начала, поддерживали идею либеральной и централистской системы. Ее также поддерживали несколько представителей из внутренних районов, которые видели в ней способ обуздать власть своих местных каудильо. Во время съезда стало очевидно, что существуют уже две партии, унитарии и федералисты, которым суждено столкнуться в ожесточенной борьбе. У обеих были сторонники как внутри страны, так и в Буэнос-Айресе.

Однако напряженность на этом не закончилась. В 1825 году Конгресс принял представителей Восточной полосы, что вызвало неизбежную войну с Бразилией, считавшей ее своей территорией. Война, которая длилась до 1827 года, вызвала недовольство в разных областях. Кроме того, Ривадавия встретил сопротивление со стороны высших классов своей провинции (и, кстати, низших классов тоже), когда поддержал идею национализации города Буэнос-Айрес, что означало бы следующее: портеньо потеряют контроль над таможней.

Наконец, встал вопрос о политических правах. Унитарии предложили лишить беднейших людей права голоса, против чего решительно выступили федералисты. Конституцию окончательно одобрили в декабре 1826 года. Она установила представительную, республиканскую и унитарную форму правления и стала называться Республикой Аргентина, что заменило «Соединенные провинции Южной Америки». Слово «Аргентина» – происходит от латинского argentum (серебро) – впервые использовали для обозначения всей страны. Изначально словом «Аргентина» обозначали только население, живущее в непосредственной близости к региону Рио-де-ла-Плата. То, что теперь оно применялось ко всей стране, свидетельствует о влиянии, которое портеньо имели в Конгрессе.

Неудивительно, что в провинциях росло недовольство. С 1825 года каудильо Риохи Факундо Кирога стал центром перераспределения лояльностей во внутренних районах, он был против Ривадавии и его централизма. К несогласным примкнули Куйо, Кордова, Сантьяго-дель-Эстеро и, конечно же, Ла-Риоха, и Кирога стремился расширить свое влияние на Литораль. Отчасти из-за него провинции постепенно отказались от поддержки нового президента, и почти все в конце концов отвергли проект конституции. В то же время, в 1827 году, Доррего, которого поддержала Партия федералистов, победил на выборах в Буэнос-Айресе и стал новым губернатором, тем самым сместив Партию порядка. Последним ударом для Ривадавии стали неумелые мирные переговоры с Бразилией. Условия, на которые они согласились, были крайне унизительны для Аргентины, что в середине 1827 года привело к отставке новоиспеченного президента. И пост президента ликвидировали вместе с Конгрессом. Как и в 1820 году, вся центральная власть рухнула, и провинции были предоставлены сами себе. Это была последняя попытка объединения до 1853 года.

После распада в 1828 году мирное соглашение с Бразилией было подписано на условиях, которые предложила Британская империя. Она требовала, чтобы Восточная полоса стала независимой страной. Два года спустя Восточная полоса приняла свою первую Конституцию и получила название Восточное государство Уругвай (Estado Oriental del Uruguay).

Отстраненные от власти унитарии портеньо воспользовались возвращением армии, которая сражалась в Бразилии, чтобы вернуть себе власть, совершив государственный переворот. При поддержке лидеров этой партии 1 декабря 1828 года законодательный орган был распущен, и генерал Хуан Лавалье незаконно провозгласил себя новым губернатором. Доррего посадили в тюрьму, а несколько дней спустя казнили по приказу фактического губернатора и по наущению унитариев: они опасались поддержки, которой он пользовался среди народа. Убийство вызвало волнения по всей стране: до этого политика была относительно свободна от подобного насилия, по крайней мере на уровне высшего руководства.

Неожиданно народное возмущение, вызванное казнью, вывело на сцену низшие слои сельского населения – ранее незаметное действующее лицо в провинции Буэнос-Айрес. Беспрецедентное стихийное восстание тех, кто занят в сельском хозяйстве, пастухов и рабочих, а также коренных народов, всколыхнуло сельскую местность Буэнос-Айреса. Они воевали в основном в монтонерас (неофициальных повстанческих армиях) как партизаны и сумели загнать армию Лавалье в угол. Это было первое крупное сельское восстание, полностью изменившее условия политики Буэнос-Айреса. Повстанцы объявили командира Хуана Мануэля де Росаса своим лидером и единственным наследником Доррего. Отступая, Лавалье согласился уйти в отставку. После короткого перерыва в декабре 1829 года законодательный орган почти единогласно избрал Росаса новым губернатором, предоставив ему чрезвычайные полномочия для взятия под контроль нестабильной ситуации в провинции (те же полномочия получали предыдущие правительства, но на ограниченное время). Его приветствовали как «реставратора законов».

Росас был могущественным эстансьеро (владельцем ранчо), но пользовался популярностью благодаря тесным отношениям, которые установил с сельскими низшими классами, занимая должность командующего кампанией. Кроме того, он был хорошо знаком с коренными народами этого района и говорил на их языке. Внезапно оказавшись на посту губернатора, он также завоевал симпатии горожан и благосклонность экспортеров скота, экономическому процветанию которых способствовал. При поддержке этих групп населения он стал сильной фигурой в политике Буэнос-Айреса на следующие 20 лет – первый период чего-то похожего на стабильность после Майской революции[69].

После провала переворота Лавалье унитарии потеряли все позиции в Буэнос-Айресе, но не в остальной части страны. Другой ветеран войны с Бразилией, генерал Хосе Мария Пас, в 1829 году сумел закрепиться в Кордове и оттуда бросил вызов федералистской коалиции во главе с Факундо Кирогой. Пас, блестящий военный стратег, успешно отразил атаки каудильо Риохи в том же и следующем годах. Благодаря альянсам и убежденности своих войск Пас сумел собрать унитарную Лигу внутренних провинций[70] (Liga del Interior), которая вскоре взяла под контроль Мендосу, Катамарку, Сантьяго-дель-Эстеро и даже Сан-Хуан и Ла-Риоху. Некоторое время казалось, что Кирога проигрывает. Однако в ответ на эту ситуацию в январе 1831 года Росас и провинции Литорали подписали Федеральный пакт, который установил ряд совместных обязательств и был направлен на скорейшее устройство национальной организации. Имея в руках соглашение, они выдвинулись против Паса. С их точки зрения, ни стабильности, ни организации быть не могло, пока существовал унитаризм. Таким образом, страна разделилась на две лиги, унитариев и федералистов, каждая из которых была полна решимости уничтожить другую.

При поддержке Литорали Кирога вернул себе часть утраченной территории. По счастливой случайности в 1831 году союзникам удалось взять Паса в плен, не победив его армию. Без лидера Унитарная лига распалась. Федералисты достигли национальной гегемонии, сосредоточенной вокруг трех фигур: Кироги, Росаса и Эстанислао Лопеса из Санта-Фе. Одна за другой к Федеральному пакту присоединились другие провинции, и национальный порядок, казалось, уже маячил на горизонте. Однако Росас всегда находил какой-нибудь предлог, чтобы отказаться от своего обязательства созвать учредительное собрание, чего продолжали требовать его коллеги. Поскольку провинции делегировали ему контроль над таможней и управление внешними связями, он не спешил подчиняться конституции.

Двое каудильо, которые могли конкурировать с Росасом, вскоре исчезли с политической сцены. В феврале 1835 года Факундо Кирогу заманили в засаду и убили в Барранка-Яко, Кордова. Преступление нарушило баланс сил между провинциями и в итоге сыграло в пользу Росаса. Алехандро Эредия, губернатор Тукумана, попытался организовать новый северный альянс, но его убили в 1838 году. В том же году умер и Лопес, но своей смертью. Устранив все потенциальные препятствия, Росас начал неофициально контролировать национальную политическую сцену со своей базы в Буэнос-Айресе, вмешиваясь в дела других провинций различными способами – от заверений в личной преданности до угроз, интриг и, при необходимости, даже военной силы. С этого момента он пользовался полномочиями национального правителя, но без правовых ограничений.

Таким образом, Федеральный пакт стал краеугольным камнем фактической конфедерации, которая функционировала до 1853 года без конституции или центральных институтов. Однако следует отметить, что не все достижения Росаса основывались на его политических и военных маневрах. К концу 1835 года каудильо портеньо принял Таможенный закон, который четко отражал интересы скотоводческих секторов Буэнос-Айреса, но также ввел импортные пошлины, которые защищали определенные продукты некоторых провинций и ремесленников портеньо. Равновесие между провинциями, которого он достиг, было результатом зарождающегося компромисса между свободной торговлей и протекционизмом.

Однако этот шаткий порядок обошелся очень дорого. Конфликт между унитариями и федералистами развязал гражданскую войну с долгосрочными последствиями. Местная политика стала крайне фракционной и нетерпимой. Обе партии разработали целый ряд идей, выражений и эпитетов, чтобы демонизировать друг друга и лишить легитимности. Пресса и прокламации унитариев описывали федералистов как свирепые «орды дикарей», которые «жаждут человеческой крови». Приняв термины, которые европейцы использовали для оправдания своего колониального господства в Азии и Африке, в 1830-х унитарии ввели идею, что они сражаются за «цивилизацию», в то время как их противники представляют собой «варварство» и поэтому их следует раздавить без колебаний. Федералисты не были исключением: для них унитарии были «дикарями», «нечестивыми» и «грязными». Обе стороны постоянно кричали «Смерть…» друг другу. И это были не просто слова.

Конфликт перенес войну в регионы, которые не видели ее в период независимости, такие как Катамарка, Ла-Риоха, Кордова и Куйо. После казни Доррего политическое насилие стало постоянным явлением и приобрело ужасающие формы с проявлением крайней жестокости на полях сражений: людей забивали до смерти, перерезали им горло и даже сдирали с них кожу заживо. Обе стороны преуспели в подобных зверствах. Даже после окончания войны между унитариями и федералистами международные конфликты и последующие вызовы власти Росаса продлили практически непрерывную войну до 1847 года. Ненависть, которую исповедовали его враги, даже заставила их поддержать военные вторжения европейских правительств с явными империалистическими целями, лишь бы увидеть свержение Росаса.

Унитарная лига была не единственным вызовом, который Росасу пришлось преодолеть, чтобы закрепиться у власти. Его годы в правительстве отмечены конфликтами и крупными разногласиями как внутри страны, так и за рубежом.

Когда Росас закончил свой первый срок на посту губернатора, законодательный орган предложил ему второй, но без чрезвычайных полномочий, которыми он пользовался прежде. Это произошло потому, что внутри самого федерализма существовало сильное сопротивление концентрации власти, которую желал каудильо. Столкнувшись с таким сценарием, Росас отклонил предложение и сосредоточился на укреплении своей власти за пределами официальной должности. В 1832 году он поддержал и лично возглавил так называемую Экспедицию в пустыню[71] – обширную военную кампанию на территориях, ранее захваченных у коренных народов, направленную на обеспечение безопасности приграничных земель, что представляло большой интерес для эстансьеро, которые финансировали это предприятие. Наступление представляло собой сочетание военной угрозы и мирных переговоров с населением и прошло весьма успешно. Росасу удалось обеспечить важный участок плодородных земель для белых поселенцев и обрести серьезный престиж.

Однако во время его отсутствия в городе все было не так просто, как он надеялся. Его преемник оказался менее сговорчивым, чем ожидалось, и группа федералистов организовала фракцию, выступавшую против Росаса, которая набрала силу в законодательном органе. Росас снова обратился к мобилизации. Пока он все еще был в отъезде, его сторонники основали Народное общество (Sociedad Popular) – организацию, которую возглавляла его жена Энкарнасьон Эскурра. Новое объединение стремилось запугать противников Росаса в законодательном органе и за его пределами, особенно с помощью своего вооруженного крыла, знаменитой Масорки – тайной силы, связанной с полицией, позже сеявшей ужас среди противников. В то же время, в январе 1833 года, Великобритания воспользовалась ситуацией, чтобы оккупировать Мальвинские острова, при этом правительство Буэнос-Айреса не смогло сделать ничего, кроме как выразить дипломатический протест.

Росасу снова предложили стать губернатором, и он опять отказался, потребовав, чтобы ему вновь предоставили чрезвычайные полномочия, на что большинство федеральных представителей не согласились. Их приверженность разделению властей окончательно пошатнулась, как только они узнали об убийстве Факундо Кироги. Опасаясь еще одного трагического периода хаоса и гражданской войны, законодательный орган предложил Росасу взять на себя «все бремя власти». Ему обещали пятилетний срок правления, в течение которого он будет иметь не только исполнительные, но и законодательные и даже судебные полномочия. Росас согласился (эта последовательность предложений и отказов станет своего рода ритуалом в последующие годы), но решил ратифицировать свое назначение еще одним беспрецедентным политическим событием. Он немедленно организовал народное голосование, на котором 9000 избирателей – впечатляющее число для того времени – высказались за его назначение. Легитимность была установлена на улицах и у избирательных урн, а также через государственные институты.

Это стало началом авторитарной тенденции, которую приобретут правительства Росаса. Хотя он всегда получал пост законным образом – проводились выборы наряду с частыми народными голосованиями для подтверждения его популярности, – в то же время выборы за выборами ему удавалось вводить в законодательный орган лояльных представителей, пока он не лишился какой-либо реальной власти. Росас также пристально следил за назначением судей и их решениями. Прессу строго контролировали и в то же время запустили официальную пропагандистскую машину. Оппонентов преследовали, и многие были вынуждены отправиться в изгнание в Энтре-Риос или Монтевидео. Общественная жизнь стала фракционной. Широкая общественность демонстрировала внешние знаки своей верности, такие как divisa punzó, красная лента, которую носили как символ преданности Партии федералистов. «Да здравствует Священная Федерация! Смерть диким унитариям!» – этот лозунг обязательно повторяли даже после исчезновения Унитарной лиги.

Учитывая эти черты, режим Росаса нельзя назвать архаичной личной диктатурой, он был скорее современным республиканским авторитарным режимом. Он разделял стили и ценности республиканской политики того времени и основывался на народной легитимности, выраженной через выборы и воплощенной в институтах власти. Конечно, ими постоянно манипулировали. Но нет никаких сомнений в том, что Росас пользовался активно подпитываемой популярностью. Кроме того, коррумпированность голосования, партийный захват институтов, вмешательство в дела других провинций и ограничения прессы не оказались исключительными для его правительства, а были устойчивой чертой аргентинской политики.

Худшими моментами авторитаризма стали столкновения Росаса с реальными угрозами, самая серьезная из которых произошла между 1837 и 1842 годами. Первым из этих вызовов была война против Перуано-Боливийской конфедерации[72] из-за города Тариха. Затем в 1838 году французский флот установил блокаду порта Буэнос-Айреса. Франция потребовала, чтобы ей также предоставили торговый статус «самой привилегированной нации», который Великобритания получила в 1825 году. Но конфликт переплелся с внутренней политикой и партийной борьбой в Уругвае, поскольку унитарная оппозиция в Монтевидео стремилась воспользоваться контекстом и содействовать союзу между французами, уругвайской Партией Колорадо[73] и другими партиями в Аргентине, чтобы свергнуть Росаса, который, в свою очередь, поддерживал уругвайскую Национальную партию.

Первоначальную атаку, которую предпринял в 1839 году губернатор Корриентеса, быстро отбили. В том же году Хуан Лавалье, сосланный в Монтевидео, получил от французов финансирование для нового наступления и двинулся на Буэнос-Айрес с армией. Осознав, что его войска не вызывают у народа той симпатии, на которую он рассчитывал, Лавалье отступил, опасаясь проиграть битву. В то же время на юге провинции группы землевладельцев вооружили ополчение рабочих и были полны решимости восстать против Росаса. Свободных людей Юга[74], как они себя называли, легко победило пограничное ополчение с помощью коренных народов. Росас завершил эту первую серию испытаний, заключив соглашение с Францией о снятии блокады в обмен на предоставление французам тех же привилегий, что и британцам.

В те годы в Буэнос-Айресе существовала группа молодых интеллектуалов, не представлявших такой угрозы, как те, которых Росас победил, но которые активно выступали против него. С начала 1830-х они стали объединяться вокруг Эстебана Эчеверрии, вернувшегося из пятилетнего пребывания в Париже с передовыми идеями. Их называли Новым поколением или Поколением 1837 года, и в их число входили такие люди, как Висенте Фидель Лопес, Хуан Баутиста Альберди и Хуан Мария Гутьеррес[75]. К этому первоначальному ядру присоединились и другие молодые люди, в том числе Бартоломе Митре[76] и Доминго Фаустино Сармьенто[77]. Находясь под влиянием европейского романтизма, они были известны своими нападками на Росаса, хотя изначально также весьма критически относились к правительству Ривадавии, обвиняя его в попытках копировать политику европейского либерализма без малейшего внимания к местным реалиям.

Группа сочетала восхищение прогрессивными и демократическими европейскими идеями с выраженным скептицизмом относительно способности низших классов креолов жить в соответствии с ними. Они объявили себя демократами, но в то же время призывали к подавлению или ограничению всеобщего избирательного права, поскольку считали, что низшие классы еще не готовы полноправно участвовать в жизни государства. По их мнению, преждевременное предоставление низшим классам права голоса в 1821 году закончилось уничтожением унитариев и проложило путь тирании Росаса. Новое поколение верило в необходимость интеллектуальной опеки над политической жизнью и «суверенитета разума», который был не чем иным, как правительством наиболее способных. Помимо продвижения европейских идей, они вели кампанию за европеизацию местных обычаев на всех фронтах, например через журнал La Moda[78], который редактировал Альберди. К 1838 году они действовали как подпольная политическая агитационная группа, за что многие оказались в изгнании.

В партнерстве со старыми унитариями молодые люди Нового поколения бросили очередной вызов режиму Росаса. В 1840 году была сформирована Северная лига, объединившая правительства Тукумана, Сальты, Жужуя, Катамарки и Ла-Риохи против Росаса, но в 1841 и 1842 годах Росас организовал против них военную кампанию, положив конец их нападкам. Также в 1840 году неутомимый генерал Пас попытался снова двинуться на Литораль, но к 1842 году Росасу удалось не только получить контроль над этим районом, но и сделать решающий шаг в уругвайской политике в поддержку своего союзника Мануэля Орибе. К 1842 году Росас держал конфедерацию в своих руках и не отпускал в течение следующих десяти лет.

В неспокойный период перед затишьем, между 1840 и 1842 годами, Масорка устроила настоящую волну террора в Буэнос-Айресе. В первый год по меньшей мере 40 человекам перерезали горло в их же домах и по меньшей мере стольким же в последний. Еще больше людей избили или пытали. Неясно, отдавал ли приказы сам Росас или организация действовала автономно, но правительство, безусловно, не сделало ничего, чтобы помешать. Как только в 1842 году наступило умиротворение, деятельность Масорки прекратилась, и воцарилось спокойствие. Некоторые изгнанники смогли вернуться, и Буэнос-Айрес возобновил свою бурную общественную жизнь.

Тем не менее Росасу предстояло решить еще одну проблему. В апреле 1845 года союзные британские и французские флоты начали новую морскую блокаду Буэнос-Айреса, чтобы ограничить вмешательство Росаса в дела Уругвая и обеспечить свободное судоходство по рекам вплоть до Парагвая. В ноябре войска портеньо яростно сражались в битве при Вуэльта-де-Облигадо, чтобы помешать вторгшимся кораблям пройти по реке Парана, но в итоге проиграли. Однако эта победа иностранцев не принесла желаемых результатов. Население Литорали встретило европейских торговцев совсем не дружелюбно. Было немало нападений, которые наряду с непростой навигацией по реке сделали торговлю нерентабельной. В результате Росасу удалось договориться о мире на приемлемых условиях. Франция и Великобритания согласились снять блокаду в 1848 году, если Росас пообещает не аннексировать Уругвай, и признали, что судоходство по рекам является исключительно местным делом. Росас вышел из ситуации непобежденным, получив уважение за борьбу с могущественными странами.

Последующие годы были необычайно спокойными. Страна пребывала в мире и находилась в руках федералистов. Конфедерация функционировала как национальный закон, даже не имея никаких центральных институтов. Губернатора Буэнос-Айреса, однако, поддерживали не все: оппозиция Росасу внутри страны продолжала существовать. Но на тот момент она утратила способность действовать. Если череда конфликтов, в которых Росас выходил победителем, что-то и продемонстрировала, так это военное преимущество армий Буэнос-Айреса, которое, в свою очередь, исходило из несравненно превосходящих экономических ресурсов провинции. Это оказало решающее влияние в последующие годы.

Установление порядка способствовало значительному росту экономики. Под эгидой Росаса Буэнос-Айрес усилил свою ориентацию на животноводческую отрасль. Росас отодвинул индейскую границу и заменил долгосрочную аренду, которую продвигал Ривадавия, на крупномасштабную приватизацию фискальных земель. Это привело к увеличению количества крупных эстансий, что уравновешивала политика дарения земли, которая приносила пользу пастухам и сельскохозяйственным рабочим со скромным достатком (к концу 1830-х половина семей, проживающих в сельской местности Буэнос-Айреса, имела собственные земли). В последние годы правления Росаса животноводство также переключилось на разведение овец для экспорта шерсти. Это был период процветания Буэнос-Айреса, и именно в эти годы экспорт скота наконец-то смог компенсировать дефицит, вызванный потерей Верхнего Перу.

Мир при Росасе также позволил восстановиться экономике других провинций. В середине 1820-х возобновилась торговля с Чили и Перу, что создало экономические возможности для таких областей, как Сальта и Мендоса. С 1840-х Энтре-Риос и Корриентес и в меньшей степени Санта-Фе восстановили собственное благосостояние, продолжая заниматься животноводством. Тукуман нашел рынок для своей ремесленной продукции в Литорали. Однако не произошло никаких серьезных изменений в способах производства, которые не изменились с колониального периода.

Хотя использование принудительного труда сократилось, это не случилось ежеминутно: чтобы смягчить нехватку рабочей силы, в 1831 году Росас возобновил косвенную работорговлю на два года. Кроме того, несовершеннолетние рабы, которых купили в Бразилии во время войны с этой страной, работали в качестве libertos (вольноотпущенников), они жили в этом регионе в состоянии полурабства до достижения совершеннолетия. Некоторые формы несвободного труда коренных народов также сохранялись. Асьенды и эстансии продолжали работать и сосуществовать с великим множеством мелких и средних производителей, а в некоторых областях и с натуральным сельским хозяйством. Низшие классы (в основном за счет женского труда) продолжали производить текстиль и продавать его торговцам. Шерстяные ткани ручной работы и местные пончо продавали даже в Буэнос-Айресе, где хлопковые пончо, произведенные в Манчестере, уже были широко доступны.

Сосредоточение на экспорте скота продолжало усугублять дисбаланс между Литоралью и северо-западом. В этот период первый регион превзошел последний по численности населения. В основном это произошло из-за внутренней миграции семей низшего класса, ищущих лучшей жизни, и в меньшей степени из-за притока европейских иммигрантов. Мобильный и многоэтнический характер населения подчеркивал более открытые и эгалитарные черты общества Литорали по сравнению с более традиционным и иерархическим обществом северо-запада.

Стремление к порядку привело к усилению давления элиты на народ. В Буэнос-Айресе и Литорали ввели более жесткий контроль над так называемыми бродягами: все суровее становилось требование иметь при себе papeleta de conchabo (подтверждение занятости), а мировые судьи, которые были не кадровыми чиновниками, а «знатными» весиньо, получили расширенные полномочия. Больше всего это затронуло внутренних мигрантов, которые, как правило, были метисами или пардо: имея наименьшее количество связей, они были наиболее уязвимы. В то же время усилившийся государственный аппарат смог лучше контролировать собственность: доступ к земле осуществлялся по формальному договору купли-продажи, и стало сложнее занимать земли без законного права собственности или забивать чужой скот. Тем не менее последствия этих дисциплинарных мер были ограниченными. Рабочая сила оставалась в дефиците, что удерживало зарплату на относительно высоком уровне.

Фактически в эпоху Росаса наблюдался значительный рост покупательной способности. Есть все признаки того, что условия жизни беднейших слоев населения улучшились (отчасти благодаря государственной политике, но также и потому, что экспорт кожи привел к обилию мяса по низкой цене на местном рынке). В эти годы продолжалась тенденция к большей справедливости в распределении доходов и богатства, созданного революцией, а вместе с ней и к независимости и высокомерию рабочих, что так раздражало землевладельцев. Ремесленники портеньо пострадали от ввоза импортных товаров, но таможенный закон 1835 года также предоставил им некоторую защиту.

В остальных провинциях ситуация была иной: жизнь населения в целом не улучшилась, богатство оставалось в руках привилегированных групп, а дисциплинировать людей получалось более успешно. Например, в Сальте и Жужуе за смертью Гуэмеса последовала настоящая месть высших классов, постепенно уничтожившая уступки, которых гаучо добились во время борьбы за независимость. Тем не менее повсюду сохранялись открытые проявления народного сопротивления, мятежи солдат, дезертирство и множество форм бандитизма. Независимо от того, насколько были укреплены провинциальные правительства, все еще оставался архипелаг приграничных зон, где могли укрыться те, у кого были проблемы с законом.

Для коренных народов ситуация не принесла никаких очевидных улучшений. Конец pueblos de indios и этнических властей наряду с возросшим фокусом на право собственности часто приводил к потере общинных земель. На северо-востоке конец движения артигистов привел к упадку политической власти, приобретенной гуарани. Белые поселенцы теснили их в военных наступлениях, которые иногда заканчивались резней. Зона бывших миссий была стерта с лица земли, а многие деревни заброшены.

Для коренных народов, которые оставались автономными, это также были неспокойные времена. В Чако они воспользовались спорами между белыми поселенцами и сумели отвоевать у них землю и скот. В 1830-х мокови осаждали границу Санта-Фе, пока с ними не заключили мирное соглашение. Весь регион Патагонии вплоть до границы с Кордовой был ареной различных конфликтов между фракциями мапуче, теуэльче и ранкель, а также между ними и белыми поселенцами, чьи наступления встретили malones, или набегами, иногда весьма разрушительными.

Кампания Росаса и его предложение о диалоге и переговорах стали поворотным моментом. Несколько важнейших касиков, такие как Катриэль и Качул, стали союзниками и помогли укрепить мирную торговлю. Они зависели от скота и товаров, которые им давало правительство Буэнос-Айреса, и участвовали в политической жизни, при необходимости поддерживая федералистов. Другие группы, напротив, сохраняли свою автономию и время от времени договаривались о сотрудничестве с правительством – например, народы под предводительством Кальфукуры, могущественного касика Пампасы. Третьи оставались враждебными, например ранкель из Янкетруса. Мендоса и Буэнос-Айрес начали совместную военную кампанию против них в 1833 году (в ней также сражались союзные индейцы), что в итоге привело к усмирению.

Между тем афро-портеньо, портеньо африканского происхождения, приобрели беспрецедентную известность в общественной жизни. С 1820-х годов они основывали «африканские общества» по месту их происхождения в Африке, чтобы оказывать взаимопомощь и организовывать общественные мероприятия. Собираясь на танцы и празднества, они создали собственные культурные выражения, такие как кандомбе[79], сочетавшие музыку, танцы и религиозные ритуалы. Во времена Росаса «африканские общества» живо участвовали в политике. Губернатор защищал их и заручился их поддержкой. Он посещал их праздники вместе со своей семьей, а в 1838 году позволил им участвовать с барабанами в майских празднествах и карнавале, что «респектабельные» классы находили ужасным. Возможно даже, что темнокожие слуги, работавшие на семьи оппозиционеров, действовали как сеть информаторов на службе правительства.

Политическое положение народа менялось довольно непоследовательно. Нет сомнений, что он подвергался большему давлению со стороны элит и утратил определенную долю автономии, радикализма и спонтанности, которые характеризовали его участие в революции. Но не менее верно и то, что по крайней мере в Буэнос-Айресе и других районах народ мог влиять на государственную политику через Партию федералистов. Конфронтация между унитариями и федералистами впервые в рамках партийной системы отразила два разных взгляда на организацию страны, а также на классовые различия. Лидеры обеих партий явно принадлежали к богатым слоям, и было бы несправедливо сказать, что унитарии полностью лишились поддержки со стороны низших классов. Тем не менее федералисты делали акцент на близости к народу и сельским жителям, чего не удалось достичь их противникам, с самого начала отождествлявшим себя с городскими интересами и «респектабельными» классами. Например, Доррего предостерегал своих последователей от «аристократии денег» и защищал народное голосование, когда унитарии пытались его ограничить.

Федералисты также последовательно стремились ассоциировать себя с «родиной» и осуждали унитариев за их связи с иностранцами (в случае с Ривадавией это было совершенно очевидно). Помимо народного презрения к гринго, как называли европейцев, существовало признанное отвращение к привилегиям, которыми они пользовались, – освобождению от воинской повинности и возможности вместо этого посвятить себя процветанию в частном бизнесе, – и к их связям с «начальниками» и «денди». Партия федералистов разделяла эти идеи даже в их более косвенных проявлениях, таких как защита католицизма (что широко практиковали низшие классы) перед лицом политики Ривадавии, которая гарантировала свободу вероисповедания ради иностранцев, особенно британских англиканских торговцев. И неизбежная ассоциация унитарианства с интересами портеньо нашла сильный отклик у бедняков внутренних районов. Унитарии обвиняли своих противников в том, что база их поддержки – это отбросы общества (например, говоря о поддержке Росасом афро-портеньо). Тем самым унитарии невольно способствовали тому, что простые люди стали союзниками их оппонентов.

Чтобы федерализм мог воспользоваться народной поддержкой – а он это делал, – он должен транслировать устремления простых людей, хотя бы в некоторой степени. Федералистские каудильо в те годы не поощряли радикализацию низших классов, как это делали Артигас или Гуэмес, но действительно предлагали площадку для участия народа в политической жизни страны и удовлетворяли некоторые из его требований. То, что народные классы потеряли в автономии, возможно, было ценой за порядок, которого, в конце концов, они тоже жаждали после многих лет изнурительной революции. Случай Росаса очень показателен: лидер пришел к власти благодаря стихийному восстанию низших классов и намеревался направить энергию этого народного волнения в поддержку Партии федералистов. С устранением унитариев и диссидентов народная вовлеченность снизилась, и ранее непокорный Буэнос-Айрес стал спокойным. Таким образом, Росас оказал дисциплинирующее влияние на низшие классы – «заслуга», которую признавали даже его злейшие недоброжелатели. Однако цену выплатили уступками, воплощенными в некоторых политических мерах, которые Росас был вынужден принять, а также в федералистской идентичности среди низших классов, последствия которой ощущались еще долгие годы после его свержения.

Напряжение, воплощенное в этом компромиссе, было наиболее очевидным, когда дело касалось культуры. Газеты Росиста[80] в значительной степени извлекали выгоду из поэзии гаучо, чтобы сыскать поддержку и обличить врагов, тем самым укрепляя легитимность фигуры гордого гаучо как носителя истин аргентинского народа (и народной речи как способа их выражения). Например, в газетах, которые Луис Перес публиковал в 1830-х, в дополнение к поддержке Росаса и нападкам на унитариев персонажи гаучо утверждали, что представляют народные интересы, и противопоставляли свои голоса голосам городских «докторов», высмеивая их. В публикациях Переса темнокожие также могли выражать свое мнение, отраженное в их собственной уникальной манере речи. Таким образом, голос – непокорный и критический по отношению к грамотным людям и, очевидно, прошедший через перо Переса, – занял центральное место.

С этих пор главенствующее положение народного голоса стало неизбежным. Когда молодые писатели Поколения 1837 года приступили к созданию «культурной» национальной литературы, они попытались возродить образ гаучо, наделив его романтическими обертонами, далекими от политики. Учитывая ошеломляющий успех газет Переса, унитарии стремились подражать ему и публиковали собственных поэтов гаучо, таких как Иларио Аскасуби, которые тоже писали персонажей гаучо, но изображали их как друзей элиты, докторов и иностранцев. Они были гораздо менее успешны. Независимо от использования поэзии гаучо, враги федерализма столкнулись с серьезными трудностями, пытаясь справиться с повсеместностью и легитимностью, которые приобрела народная речь. Когда Эстебан Эчеверрия написал «Бойню»[81] (El matadero), – возможно, первый аргентинский рассказ, – он использовал его, чтобы демонизировать низшие классы, описывая их как жестоких и сквернословящих убийц. Хорошо это или плохо, знак легитимности или угроза, но мир простых людей и их чаяния заняли центральное место как в зарождающейся национальной литературе, так и в политической жизни.

Наконец, следует отметить, что в этой битве слов и печатных текстов, которая сопровождала противостояние партий, даже женщины имели голос, как реальный, так и вымышленный. В газетах Переса бедные креольские и темнокожие женщины играли видную роль, обсуждая политику наравне с мужчинами. Кроме того, между 1830 и 1831 годами Государственная типография (Imprenta del Estado) в Буэнос-Айресе издавала первую аргентинскую газету, ориентированную на женскую аудиторию, в которой защищались права женщин. Она называлась La Aljaba[82] и ее редактором была Петрона Розенде.

Как раз когда Хуан Мануэль де Росас, казалось, достиг бесспорной власти в качестве фактического правителя страны, неожиданная коалиция внезапно сбросила его с пьедестала. Его власть начала раздражать других лидеров федералистов. Недовольство также поднималось в Уругвае и Бразилии, где его усилия по восстановлению влияния на Парагвай восприняли в штыки. Первым перешел в наступление Хусто Хосе де Уркиса, губернатор Энтре-Риоса и ранее один из союзников Росаса. Его армии выступили при поддержке Монтевидео, Бразильской империи, Корриентеса и в итоге Санта-Фе. В битве при Касеросе 3 февраля 1852 года армия Уркисы быстро разгромила силы портеньо. Росас бежал и при содействии британского поверенного отправился в изгнание в Великобританию, где и прожил остаток своих дней.

Погруженный в смятение и лишенный власти, город Буэнос-Айрес стал свидетелем волны грабежей, которая остановилась только после казни не менее двухсот человек. Уркиса также способствовал насилию: он расстрелял нескольких офицеров вражеских сил и повесил десятки солдат на деревьях возле резиденции Росаса, доходчиво объяснив последствия неповиновения. Вскоре новые власти Буэнос-Айреса казнили еще больше людей, на этот раз – бывших членов Масорки. Уркиса стал новым лидером Партии федералистов и оставался им до своей смерти. Родилась новая гегемония, залитая кровью.

Уркиса быстро призвал к созыву учредительного собрания. Но все осложняла отколовшаяся группа, которая неслучайно появилась именно в Буэнос-Айресе. С возвращением изгнанников и нескольких бывших сподвижников Росаса быстро сформировалась новая политическая коалиция. Ее объединяло недоверие к Уркисе, чьи планы они считали угрозой автономии Буэнос-Айреса. С самого начала Валентин Альсина (бывший унитарий из группы Ривадавии) и Бартоломе Митре (один из молодых людей Нового поколения) выделялись в новой Партии свободы (Partido de la Libertad), как ее быстро стали называть. Хотя они больше не верили в унитарианскую систему, они считали себя либералами и продолжателями дела Ривадавии. Из-за болезненного опыта режима Росаса и сохранявшейся популярности федерализма это был либерализм с сильным недоверием к низшим классам и народному суверенитету.

Оппозиция Уркисе победила на выборах в провинциях в законодательный орган, и начались жаркие дебаты: нужно было принять решение об участии в учредительном собрании. Эта ситуация выявила степень напряженности между традиционным значением слова «родина» и новым, которое только зарождалось. Висенте Фидель Лопес, политик, принадлежавший к Новому поколению, выступил за участие, заявив: «Я люблю народ моего родного Буэнос-Айреса, но громогласно заявляю, что моя родина – Аргентинская Республика, а не Буэнос-Айрес!» Его пыл был напрасным. В сентябре 1852 года законодательный орган проголосовал против созыва учредительного собрания. Валентин Альсина стал губернатором, а Митре – министром внутренних дел.

Для лидеров портеньо дела обстояли нелегко. Сельское восстание с широкой народной поддержкой окружило город, требуя, чтобы провинция присоединилась к своим «сестринским провинциям» на встрече для создания конституции, и Уркиса организовал морскую блокаду порта. Город снова воспользовался мощью своих несравненных финансов и сопротивлялся полгода. В это время подкупали вражеских офицеров и солдат, пока угроза не исчезла сама собой. Сельские войска, обескураженные отсутствием платы за службу, приняли деньги, которые им предложили портеньо, и отправились домой. Решающая победа была одержана, когда командир эскадры Уркисы дезертировал в обмен на 5000 унций золота от портеньо, что в итоге положило конец блокаде.

Пока Буэнос-Айрес был занят сопротивлением осаде, представители остальных провинций встретились в Санта-Фе и с поразительной скоростью согласовали текст новой конституции, которую приняли 25 мая 1853 года. 13 провинций официально начали процесс национальной организации без Буэнос-Айреса. На выборах в ноябре того же года Уркиса стал президентом страны, а город Парана объявили временным местом пребывания правительства. В высшей степени символичным жестом Уркиса во время речи сорвал divisa punzó (знак лояльности Партии федералистов) и объявил, что с этого момента вражды между унитариями и федералистами больше нет. Выбранные им министры действительно представляли разные партии. Палата депутатов и Сенат были сформированы на тех же выборах (создание судебной системы заняло бы гораздо больше времени). Не имея доступа к доходам от таможни Буэнос-Айреса, Уркиса имел очень ограниченные средства для внедрения государственного аппарата, что серьезно тормозило процесс. Он компенсировал недостаток ресурсов, занимая деньги за рубежом по очень высоким ставкам. Тем не менее он добился определенного прогресса в отношении институциональной организации, и бывший каудильо из Энтре-Риоса сумел передать президентский пост своему преемнику Сантьяго Дерки из Кордовы. Смена власти прошла мирно – это важный поворотный момент в аргентинской политике.

Отделенный от других провинций, Буэнос-Айрес также претендовал на то, чтобы представлять Аргентину, и продвигался вперед с консолидацией новых институтов. Страна с самого начала была институционально разделена. Между сторонами сохранялись очень напряженные отношения. Буэнос-Айрес поощрял формирование единомышленников – либеральных групп в провинциях, пока правительство Уркисы поддерживало группы, которые стремились свергнуть либералов Буэнос-Айреса. Войска с обеих сторон наконец столкнулись друг с другом в 1859 году в сражении при Сепеде, в котором Уркиса одержал убедительную победу. Буэнос-Айрес был вынужден подписать мирный договор, в котором обязался присоединиться к конфедерации. Соглашение одобрили на встрече президента Дерки и Митре, нового губернатора Буэнос-Айреса, во дворце Уркисы в Энтре-Риосе.

Однако разногласия всплыли снова. В нескольких провинциях шла ожесточенная борьба между федералистами и либералами. Например, в Сан-Хуане двух федералистских губернаторов убили по заказу либералов, а вскоре после этого та же участь постигла и либерального губернатора. Парана и Буэнос-Айрес обвиняли друг друга в причастности к инциденту. Произошла эскалация конфликта, и 17 сентября 1861 года стороны снова столкнулись в битве при Павоне. Армии конфедератов снова одержали верх, но затем по непонятной причине в разгар битвы Уркиса приказал своим войскам отступить и лишил Дерки поддержки. В результате портеньо одержали победу, и конфедерация распалась. Митре стал фактически новым главой государства, а Буэнос-Айрес превратился в неоспоримую силу.

Причина отступления Уркисы неизвестна, но в последующие годы он демонстрировал постоянную готовность к переговорам с либералами, к неудовольствию некоторых своих последователей, которые подозревали, что он предал федерализм. Между тем Митре оставил его в Энтре-Риосе вопреки требованиям некоторых союзников, таких как будущий президент Доминго Фаустино Сармьенто, который безуспешно настаивал на том, чтобы Уркису отправили на виселицу.

Организовать нацию предстояло элите портеньо. Относительно методов у них не было серьезных разногласий с теми, кто собрался в Санта-Фе по приказу Уркисы, чтобы разработать конституцию. Стороны соперничали за власть, но разделяли взгляды друг друга на идеологическую структуру. Либералами называли лидеров портеньо, но на самом деле либеральные идеи доминировали и среди их соперников. Обе стороны согласились, что народный суверенитет должен быть ограничен, чтобы не подвергать опасности превосходство богатых классов, и выражен через представителей в институциональной системе, которая включала разделение властей. Они также согласились сохранить ряд прав для отдельных лиц, находящихся вне досягаемости воли народа, начиная с права на собственность. Кроме того, они придерживались общего убеждения, что экономический рост следует поощрять путем предоставления широких свобод и возможностей частным инициативам. Вдохновленный Адамом Смитом, Хуан Баутиста Альберди[83] – на службе конфедерации и как идейный противник либералов портеньо – даже высказался в пользу «эгоизма», поскольку, обогащая себя, люди в то же время работают на благо величия страны. Все также соглашались по вопросам строительства железных дорог, получения иностранных инвестиций и поощрения иммиграции и образования.

Фактически Конституция, утвержденная в 1853 году под эгидой федералистов, основывалась именно на этих принципах и была вдохновлена Конституцией Соединенных Штатов – моделью либерального республиканизма. Текст утверждал личность как единственного субъекта прав: ни сообщества, ни природа, ни прошлые или будущие поколения прав не имели. Конституция гарантировала равенство перед законом (рабство было окончательно отменено) и сохраняла ряд свобод и гражданских прав, таких как право на торговлю, свободное перемещение по территории, объединение, публикацию и, конечно, владение собственностью. Конституция не проводила различий между аргентинцами и иностранцами и фактически давала государству мандат на содействие «европейской иммиграции». Она предоставляла религиозную свободу (за исключением коренных народов, которые не были равны перед законом, по крайней мере в этом отношении, поскольку конституция предписывала поощрять их к обращению в католичество).

Эти свободы на либеральный манер называли «негативными свободами»[84] и любые нарушающие их постановления устранили, но текст игнорировал экономические, этнические и гендерные ограничения, из-за чего одни люди могли воспользоваться ими, а другие – нет. Аналогичным образом конституция установила целый ряд сдержек и противовесов, чтобы не допустить деспотической власти и посягательства на индивидуальные права. Однако она никак не защищала от потенциального негативного воздействия богатства или рыночных показателей на фактические свободы других социальных секторов или на коллективное будущее.

Конституция четко разграничивала две сферы – публичную и частную. «Частные действия отдельных лиц» были вопросами, в которые государству не следовало вмешиваться. Такие вопросы, как классовые отношения или отношения между мужчинами и женщинами, оставались в частной сфере, их не рассматривали как вопросы для политического обсуждения, не говоря уже о законодательстве. Что касается политических прав, в конституции не было четких определений: подразумевалось, что, как и прежде, голосовать будут все взрослые мужчины, но подчеркивалось, что народ может управлять собой исключительно через представителей. Собрания частных лиц, заявляющих, что они являются голосом народа, и подающих петиции от его имени, были запрещены.

Что касается организации государства, конституция установила федеральную систему, в которой провинции сохранили определенные полномочия, но не право устанавливать внутренние обычаи, чеканить собственную валюту или ограничивать судоходство по рекам. В то же время она создала сильную исполнительную власть, которая могла вмешиваться во внутренние дела в исключительных ситуациях. Президента избирали не прямым голосованием граждан, а косвенно через представителей, собранных в «коллегию выборщиков».

Законодательная власть состояла из двух палат: Палата депутатов представляла всю страну, Сенат – интересы отдельных провинций (сенаторов назначали соответствующие законодательные органы). Двухпалатную систему выбрали не только для того, чтобы уравновесить власть каждой провинции, но и чтобы зарезервировать ряд полномочий для более элитарного органа, такого как Сенат, таким образом «защищая» его от воли большинства (коллегию выборщиков создали с той же целью). Сенаторы, например, контролировали назначения на некоторые важные должности (например, судебные и военные) и могли блокировать законы, предложенные представителями.

Наконец, судебную систему возглавлял Верховный суд, назначаемый исполнительной властью с согласия Сената. Судьи, включая судей низших судов, занимали свои должности пожизненно. Обосновывалось это решение тем, что судебная система должна быть ничем не обязана находящемуся у власти правительству, и также находиться вне досягаемости избирателей, чтобы они не могли влиять на ее решения.

Короче говоря, это была контрмажоритарная система – как ее называют специалисты – для разделения и баланса властей, призванная не только направлять волю народа, но и накладывать на нее очень четкие ограничения. В рамках этой системы простым людям вообще не давали права голоса, как и женщинам.

Хотя в целом по общим вопросам все были согласны, дальше шли разночтения. В практическом применении этих принципов и в способе понимания задачи национальной организации существовало множество разных мнений, не только между двумя партиями, но и среди самих либералов. Фактически национальной организации предшествовали яркие интеллектуальные дебаты, на которых представили идеи, направляющие процесс. Существовал ряд популярных позиций, но два молодых члена Нового поколения выделялись своим вкладом: Доминго Фаустино Сармьенто и Хуан Баутиста Альберди, которых считают отцами-основателями аргентинской либеральной традиции. Оба были весьма скептически настроены относительно возможностей креолов и, как следствие, верили в необходимость глубокого изменения обычаев этого слоя населения, чтобы достичь, как это тогда называлось, «прогресса».

В 1845 году Сармьенто опубликовал книгу «Цивилизация и варварство. Жизнеописание Хуана Факундо Кироги, а также физический облик, обычаи и нравы Аргентинской Республики» (Facundo o civilización y barbarie en las pampas argentinas), которой суждено было стать самой влиятельной книгой в истории Аргентины. В ней он подробно изложил проблемы страны и потенциальные способы их решения. Для Сармьенто споры того времени были не просто противостоянием между сторонами, а драматической борьбой двух исторических тенденций. Речь шла о «цивилизации» (которую воплощали унитарии, несмотря на свои ошибки), стремящейся установиться на территории, все еще находящейся под властью «варварства» (представленного федералистами). Эту антиномию, которую унитарии ввели еще в предыдущем десятилетии, позаимствовали у европейцев, оправдывающих свою колониальную экспансию. Это противостояние отражало глубокие социальные и культурные реалии.

«Цивилизация» пришла из образованных классов в городах, особенно в Буэнос-Айресе, которые представляли собой анклав европейской культуры и обычаев, носителей прогресса. «Варварство» было сильным в сельских районах, особенно во внутренних регионах страны и среди низших классов двурасовых поселенцев креолов, которые формировали ряды монтонерас. Это была битва не между сторонами, а между двумя разными и противоборствующими странами. Прогресс означал искоренение сил «варварства», что естественным образом поощряло нетерпимость к политическим противникам и низшим классам, по крайней мере в то время.

Альберди полностью разделял это пренебрежение к креольскому населению. В 1852 году он написал «Основы и исходные положения для политической организации Аргентинской Республики» (Bases y puntos de partida para la organización política de la República Argentina), которые легли в основу конституции, составленной в следующем году. В ней он объяснил, что речь идет не только о написании хороших законов, но и о перестройке характера населения. Он писал о «замене нашей нынешней аргентинской семьи другой, столь же аргентинской семьей, но более способной к свободе, богатству и прогрессу». Для этого необходимо было заселить страну иммигрантами «англосаксонской расы», которые были трудолюбивы, искусны в торговле и способны принять свободу. Благодаря своему семени и примеру они изменят этнический и культурный профиль жителей страны, пока те не станут достойны жизни в республике.

Однако между взглядами Сармьенто и Альберди наблюдались интересные различия. Альберди был уверен, что иммиграция и экономический рост медленно преобразуют население «через» работу и пример процветания соседей. И пока этот процесс будет происходить, лучше ограничить политические права низших классов и оставить власть в руках элит. Сначала следовало создать несовершенную и ограниченную «возможную республику»: время для «истинной республики», более открытой и вовлеченной, придет позже. Задача требовала терпения и усилий по поддержанию традиций, нарушение которых могло вызвать политическую реакцию и в итоге прервать миссию.

Сармьенто, по натуре более тревожный, не хотел ждать. Он соглашался, что необходимо привлекать иммигрантов, но утверждал, что государство также должно активно вмешиваться, чтобы немедленно заложить основы для «прогресса». Он призывал к тому, чтобы федералистов и монтонерас подавили без колебаний. Однако, что касается предполагаемой недееспособности местного населения, он был уверен, что ее можно исправить с помощью интенсивной политики государственного образования – создания начальных школ во всех уголках страны. Он был абсолютно уверен в «цивилизующей» роли культуры и науки. В школах, которые он себе представлял, образование должно быть всеобъемлющим, равным для мужчин и женщин всех социальных классов. В этом отношении он опережал свое время. Он также предлагал проводить земельную политику, направленную на формирование широкого класса независимых фермеров. Для него, как и для всех либералов того времени, владение собственностью способствовало автономному и рациональному поведению, необходимому для республиканской жизни. Наконец, он был уверен, что политическое участие, особенно на муниципальном уровне, также станет важным средством воспитания гражданственности.

По сравнению с Альберди Сармьенто, казалось, был готов открыть политическую игру раньше, больше заботился об облегчении доступа к собственности и больше интересовался массовым распространением знаний. Недостаток этого очевидного демократизма состоял в том, что он предполагал решительное вмешательство сверху, которое сокрушило бы любое сопротивление. Педагогические способности элит и их благосклонное расположение к низшим классам зависели от согласия простых людей быть послушными учениками и быстро научиться вести себя «цивилизованно». В миссии, которую Сармьенто представлял себе для городской культуры и образованной элиты – взять штурмом сельский, низший класс и мир метисов и обязать его перестроиться в соответствии с европейской моделью, – все еще было что-то от духа колониального завоевания. Идеи Альберди были более явно элитарными, но терпение, к которому он призывал, могло принести меньше насилия в краткосрочной перспективе.

В результате нация не последовала ни за Сармьенто, ни за Альберди, хотя взяла элементы из обоих вариантов. Развитие капитализма, давление международного рынка и интересы местной скотоводческой буржуазии в результате сформировали новую нацию в той же или даже в большей степени, чем представления политико-интеллектуальной элиты. Вскоре началась массовая иммиграция, больше спонтанная, чем вызванная государственной политикой, она принесла людей из Южной и Восточной Европы, а не желаемых англосаксов. Сармьенто так и не дожил до вожделенного разделения земли среди землевладельцев среднего класса, но увидел реализацию своих идей о государственном образовании. Открытость к расширению политического участия низших классов не придет еще многие десятилетия. Произойдет обратное: бо́льшая монополия на принятие решений в руках ограниченной элиты до такой степени, что в итоге это возмутило даже самого Альберди.

Под руководством либеральных элит Буэнос-Айреса и их коллег внутри страны национальная организация сопровождалась государственным насилием, направленным против федералистов, коренных народов и низших классов в целом. Федеральная система, которая в итоге появилась, максимально приближалась к централизму, который отстаивали унитарии.

Права, закрепленные в национальной Конституции, и те, которые каждая провинция разрабатывала в соответствии со своими руководящими принципами, оживили политическую жизнь. Если не во всех округах, то, по крайней мере, в некоторых существовали фракции для борьбы за власть. В нескольких городах пресса процветала и стала неотъемлемой частью политической жизни, формируя общественное мнение и продвигая кандидатов. Революции, насилие и призыв к формированию вооруженных «народных собраний» оставались частым явлением, хотя их постепенно вытесняла институциональная политика.

В Буэнос-Айресе, а позднее и в нескольких других областях появились «политические клубы» с лидерами районов, которые служили каналами связи между высшим политическим руководством и избирателями. Голосование не было индивидуальным и тайным актом, как сегодня, а скорее коллективным и публичным мероприятием: голосующих мобилизовали через клиентелистские[85] и прочие связи. Те, кто контролировал государственный аппарат, всегда имели преимущество, поскольку могли использовать его ресурсы в своих интересах. Но выборы часто были конкурентными, и результат не всегда был известен заранее. Мало кто приходил голосовать (иногда только четверть тех, кто имел право голоса), но те, кто все же являлся, как правило, принадлежали ко всем слоям общества, включая низшие классы. Федералисты исчезли из Буэнос-Айреса, но сохраняли силу внутри страны.

После победы в битве при Павоне в 1861 году губернатор Митре получил свободу использовать военную силу по всей стране, чтобы привести ее в большее соответствие со своей политикой. Он действовал быстро и навязал либеральные правительства во всех провинциях, несмотря на то что либералы были в меньшинстве. Федералистов вытеснили по всей стране за исключением Энтре-Риоса, где остался Уркиса.

Силы Митре столкнулись с серьезным вызовом, когда достигли Ла-Риохи, провинции Анхеля Висенте Пеньялоса[86], более известного как Чачо, одного из самых уважаемых каудильо в истории федерализма. Обожаемый низшими классами региона, Пеньялоса был одним из федералистов, которые восстали против Росаса в последние годы его правления и позже служили Уркисе. Уркиса повысил его до звания генерала национальной армии. Возмущенный оскорблениями портеньо и имея авторитет своего военного звания, он сформировал значительный отряд монтонерас и отправился возвращать правительства соседних провинций федералистам. За ним следовали люди, занятые в сельском хозяйстве, рабочие, погонщики мулов и ремесленники, в основном бедные гаучо, многие из которых коренного или африканского происхождения.

Национальное правительство сделало все возможное, чтобы изобразить монтонерас бандами преступников, но в тот период они, как правило, формировались на основе провинциальных ополчений и иногда претендовали на соответстующий статус. Как правило, они поддерживали иерархическую структуру военного типа. Бойцы записывались по разным причинам. Они ожидали экономических выгод (например, получение одежды или говядины) или социального продвижения (возможность стать офицерами), были убеждены, что движение защищает бедных или их этническое происхождение, или просто отождествляли себя с федералистами и считали либералов не более чем старыми унитариями в новом обличье, что в некоторых местах вполне соответствовало истине. Силы Пеньялосы, несколько раз побежденные армией портеньо, отступили на равнины и в горы и атаковали снова. Наконец, в мае 1862 года Чачо согласился подписать мирный договор с Митре: он принял власть последнего в обмен на контроль над Ла-Риохой.

Подчинив провинции, Митре организовал выборы под надзором либеральных властей, которые установил по всей стране, что, конечно, обеспечило ему победу. Он вступил в должность в октябре 1862 года, тем самым ознаменовав начало первого президентства действительно объединенной страны под эгидой Буэнос-Айреса. Придя к власти, он приступил к построению государства, что, в свою очередь, стало предпосылкой еще для одного из важнейших пунктов того, что тогда называлось «прогрессом». Речь шла о создании национального рынка, который управлялся бы капиталистическими нормами и предоставил подходящую территорию для деятельности местного и иностранного капитала.

Перед Митре стояла, безусловно, титаническая задача. Ему уже удалось достичь фундаментального прорыва – сильного национального руководства. Но этого было недостаточно. Для начала важно было обеспечить государству монополию на применение силы и контроль над территорией. Предстояло создать действительно национальную армию, которой еще не существовало, и, что важнее, разоружить мятежные провинциальные ополчения и прекратить восстания монтонерас. Также необходимо было ограничить способность коренных народов сохранять свою автономию. Помимо внутренних границ, требовались и внешние. После обретения независимости правительства по всему региону вмешивались в дела друг друга, не только предоставляя убежище изгнанникам, но и финансируя или поддерживая их вооруженные вторжения, что, очевидно, бросало вызов монополии государства на военную силу. И так как власти еще не установили, где будут проходить границы с соседними странами, это был вопрос их физического проведения. И вопрос совсем не простой: речь шла об огромных территориях (вся Патагония, например, на которую претендовали и Чили, и Аргентина).

После этого необходимо было создать множество государственных учреждений и департаментов, отвечающих за различные аспекты государственных дел, от министерств до школ и почтовых отделений, с соответствующими государственными служащими. Предстояло разработать единые уголовные, гражданские и торговые законы и кодексы, создать судебную систему. Также требовалась финансовая система для покрытия всех этих расходов, что означало переговоры с провинциями о комплексной налоговой системе. Последнее еще больше осложнялось тем, что по-прежнему не существовало национальной валюты – регионы использовали драгоценные металлы, собственные банкноты или банкноты соседних стран. Поэтому единая система была жизненно необходима. А для контроля над выпуском валюты нужен национальный банк, которого также пока не существовало. И, наконец, для того чтобы частный капитал мог воспользоваться ресурсами страны, государству пришлось приступить к активной политике инвестиций в базовую инфраструктуру, особенно в сеть железных дорог.

К 1886 году, после правительств Митре и его непосредственных преемников – Доминго Фаустино Сармьенто, Николаса Авельянеды[87] и Хулио Архентино Роки[88] – основные аспекты этой сложной системы были созданы. Институциональную основу нации не построили с нуля или путем объединения кирпичей и раствора, предоставленных различными провинциями, а скорее из того, что уже было у портеньо в то время. Особенно на первом этапе под руководством Митре институты портеньо распространялись на остальную часть страны. Это было наиболее очевидно в случае национальной армии, которую президент официально сформировал в 1864 году. Офицеры и солдаты, по сути, были из Национальной гвардии Буэнос-Айреса, которую он только что использовал для оккупации внутренних районов страны.

То же самое относилось и к Торговому кодексу: тот, что действовал в Буэнос-Айресе, просто объявили общенациональным (однако гражданский и уголовный кодексы составили с нуля). Управление таможней и растущие доходы от нее облегчили решение финансового вопроса для Митре в отличие от Уркисы, которому приходилось считаться с первоначальным соглашением о разделе доходов с провинциями. С другой стороны, предложение Митре преобразовать Банк Буэнос-Айреса в национальную организацию, выпускающую единую валюту, не увенчалось успехом. В 1872 году появился проект Национального банка, но вскоре он провалился. Из-за финансовой нестабильности тех лет этот аспект решили в последнюю очередь. Создание единой валюты пришлось отложить до 1881 года, когда была создана Peso Moneda Nacional[89]. И только в 1891 году, когда возник Banco de la Nación Argentina[90], появился национальный банк.

В эти годы государство также активно вмешивалось в развитие рынка и торговых отношений на всей территории страны. Оно делало это не только путем упразднения внутренних таможен и введения постановлений, законов и институтов, необходимых для их функционирования, но и путем прямого вмешательства в экономику.

В результате серии военных кампаний против коренных народов государство приобрело миллионы гектаров плодородных земель в Буэнос-Айресе, Кордове и Санта-Фе, которые быстро приватизировали. К 1903 году более 32 миллионов гектаров передали в собственность. Из-за самого процесса передачи и особенностей рынка недвижимости подавляющее большинство земель в итоге оказалось в руках крупных землевладельцев. Государство также способствовало созданию сельских колоний производителей среднего класса, хотя они оказали значительное влияние только в Санта-Фе и Энтре-Риосе.

Политика привлечения иностранного капитала и государственных инвестиций в портовую и железнодорожную инфраструктуру имела решающее значение. Первую железнодорожную линию в стране, Феррокарриль Оэсте[91] протяженностью 9,98 километра, построили в 1857 году между центром Буэнос-Айреса и Флоресом[92]. Она финансировалась за счет государственных средств, но управлялась местными бизнесменами до 1862 года, когда ее передали под непосредственную ответственность государства. Бо́льшая часть остальной железнодорожной сети, построенной позднее, находилась в руках британских инвесторов. Но государство подписывало с ними контракты, гарантируя минимальный уровень дохода (если дорога приносила меньше, деньги изымались из государственной казны, что несколько раз случалось) и другие преимущества, включая бесплатную уступку сотен тысяч гектаров земли.

К 1874 году уже было построено 1333 километра железных дорог, которые пересекали самые плодородные районы влажных Пампасов и достигали Кордовы и Тукумана. К 1890 году их общая протяженность составила 9400 километров, и они радиально соединили почти всю страну с портом Буэнос-Айреса. Менее прибыльные ответвления строились и управлялись напрямую национальными или провинциальными правительствами. К началу XX века Аргентина имела самую обширную железнодорожную сеть в Латинской Америке и одну из крупнейших в мире.

Коммуникации также совершили квантовый скачок благодаря установке 4828 километров телеграфных линий во время президентства Сармьенто. В 1870 году Аргентина была подключена к первому трансокеанскому кабелю, что еще теснее связало ее с остальным миром.

Инвестиции в инфраструктуру направили не только на экономический рост: они также помогли консолидировать политическое единство. По сути, государство сумело сломить сопротивление провинциальных элит не только силой, но и путем их кооптации[93] через альянсы, оплачиваемые общественными работами, которые приносили пользу и регионам, и их лидерам.

Наконец, национальная организация сопровождалась новыми способами государственного вмешательства в жизнь людей. В результате ужасной эпидемии желтой лихорадки, поразившей Буэнос-Айрес в 1871 году, государство начало разрабатывать более заметную политику в области общественного здравоохранения и городского благоустройства. А двумя годами ранее оно начало проводить перепись населения, чтобы собрать основную информацию о своих гражданах и лучше им управлять, как это было принято в Европе.

Что еще важнее, начиная с 1860-х годов страна проводила политику, направленную на расширение системы государственного образования, первой в своем роде в Латинской Америке (и сопоставимой только с Уругваем)[94]. Митре основал в нескольких провинциях средние школы. Во время президентства Сармьенто акцент был сделан на начальном школьном образовании: по всей стране открыли около восьмисот школ, а число детей, посещающих их, утроилось.

Рока продолжил идти по этому пути, и в 1884 году его правительство приняло Закон об образовании № 1420, устанавливающий бесплатное, светское и обязательное образование для детей в возрасте от шести до 14 лет. Во время его президентства было также решено, что государство будет отвечать за записи актов гражданского состояния населения (рождения, смерти и браки) и что гражданские браки должны предшествовать религиозным церемониям бракосочетания, которые стали добровольными. Эти меры привели к ожесточенному конфликту с Церковью, который завершился разрывом дипломатических отношений с Ватиканом до 1900 года. Хотя государство продолжало поддерживать римско-католическое богослужение, предписанное конституцией, эти решения до основания разрушили колониальное представление о том, что общество – это прежде всего сообщество католиков.

Расширение национального государства и рынка по всей территории сопровождалось знакомыми формами насилия наряду с новыми, беспрецедентными по своему характеру и масштабу. Митре удалось навязать свое господство по всей стране, но федералисты вскоре реорганизовались, снова под руководством Чачо Пеньялосы. Недовольный невыполненными обещаниями пакта Митре, он выступил с воззваниями, в которых представлял себя защитником свобод и конституционных прав, нарушенных тиранией портеньо. Несколько федералистских каудильо откликнулись, и в 1863 году с базой в Ла-Риохе их силы двинулись на Катамарку, Сан-Луис, Мендосу и Сан-Хуан. Они ожидали поддержки Уркисы, но тот молчал. Митре заявил, что это не политическое движение, а банды преступников, и послал войска, чтобы подавить их соответствующим образом. Сармьенто, который настаивал на необходимости немедленного подавления, назначили командующим силами, отправленными в Куйо и Ла-Риоху. В этой роли он применил осаду и ряд явно неконституционных мер, чтобы положить конец сопротивлению.

После нескольких столкновений Пеньялоса потерпел решительное поражение в Кордове, его схватили во время побега в Ла-Риоху. Офицер, командовавший захватчиками, хладнокровно убил его, а затем отрубил голову, которую насадили на пику и выставили на площади в назидание. Преступление вызвало волну возмущения по всей стране. Тем не менее в Сан-Хуане Сармьенто приветствовал убийцу как героя и отметил его поступок, включая демонстрацию головы. По его мнению, крайняя жестокость была необходима, чтобы положить конец восстаниям «черни». Митре выразил свои сомнения, но убийца не был наказан.

Два года спустя давние партийные ссоры неожиданно привели к огромному международному конфликту – Парагвайской войне. Спор вызвала привычка зарождающихся правительств вмешиваться в дела друг друга. После обретения независимости либералы Буэнос-Айреса продолжали вмешиваться в политику Уругвая. Начиная с 1863 года они оказывали военную поддержку своим союзникам из Партии Колорадо в попытке свергнуть правительство Белой партии – традиционного союзника аргентинских федералистов. Бразилия, императорский двор которой в то время находился под властью либералов, поддержала членов Колорадо, которые в конце концов оружием навязали новое правительство.

В свете этой ситуации Франсиско Солано Лопес, президент Парагвая, решил вмешаться, чтобы помочь Белой партии и помешать бразильцам. Он запросил у Митре разрешение на проход его армии через Аргентину в Риу-Гранди-ду-Сул[95]. Митре отказался, поэтому в марте 1865 года Лопес также объявил войну Аргентине, и его войска заняли Корриентес. Местное население, которое не доверяло Бразилии и относилось к парагвайцам с симпатией, встретило войска благосклонно.

Лопес предположил, что этот шаг вызовет поддержку главы аргентинских федералистов, но Уркиса снова предпочел сохранить союз с либералами портеньо. Именно в этом контексте Митре подписал Тройственный союз – соглашение с Уругваем и Бразилией против Парагвая – и отправил аргентинскую армию на войну против Лопеса. Все ожидали быстрой победы, но решимость парагвайцев – даже женщин и детей – защищать свою территорию продлила конфликт на пять лет.

Парагвайская война была самой продолжительной и кровопролитной войной в Южной Америке и одним из самых страшных конфликтов XIX века. Она унесла 300 000 жизней, в основном парагвайцев. Для Парагвая это была катастрофа с долгосрочными последствиями: страна потеряла 60 % своего населения, особенно мужчин трудоспособного возраста, и была полностью разорена. В конце войны Бразилия и Аргентина установили свои новые границы таким образом, что лишили побежденную страну 40 % ее прежней территории. Победители также навязали свободную торговлю и судоходство по рекам, заставив Парагвай отказаться от протекционистской политики, которую он до этого проводил.

Аргентина вывела свои войска в 1868 году. Чтобы победить парагвайцев, бразильскому императору потребовалось еще два года, в течение которых совершались ужасающие военные преступления. К тому времени тысячи аргентинских солдат погибли на передовой или от сопутствующих болезней. Они сражались в тяжелых условиях, недоедая и не имея нормальной одежды. Великобритания финансово поддерживала союзников кредитами, которые оставили Аргентину с весьма значительным внешним долгом.

Пока длился конфликт, Митре правил в условиях осадного положения, которым он воспользовался, чтобы закрыть несколько газет, критиковавших его. Он вел войну во имя «цивилизации» против «варварства», которое в данном случае было иностранной угрозой, хотя Парагвайскую войну следует считать центральным эпизодом в процессе строительства аргентинского государства. Она положила конец возможности прямого вмешательства других стран во внутреннюю политику. Она также имела важное значение для решения вопроса о географических границах на северо-востоке, которые теперь были четко обозначены. Самое главное – война помогла укрепить национальную армию, которая ранее была небольшой, недисциплинированной и плохо вооруженной. К концу конфликта увеличились ее численность и финансирование, а купленные многозарядные винтовки «ремингтон» и пушки сделали ее непобедимой против провинциальных ополченцев. Опыт войны также укрепил товарищество среди офицеров и создал чувство единства войск с государством. Армия стала институтом, имеющим собственный политический вес.

Альберди, яростный критик войны, прямо осудил ее цель как внутреннюю политику, а не внешнюю. Проблема была не в Парагвае, а в урегулировании «давней гражданской войны», которую Буэнос-Айрес вел с провинциями. И дело было не только в политике: сам Митре признал, что конфликт также был связан с задачей укрепления рыночного господства над территорией. В своей речи он указал, что в Парагвае «Аргентинская Республика [одержала победу] в собственной политической состоятельности как нации и в великих принципах свободной торговли», которые навязали побежденным. Солдаты были истинными «апостолами свободной торговли».

Проект Митре имел успех отчасти благодаря войне. Но, как ни парадоксально, эта победа стоила ему гегемонии, которую он ранее удерживал над политикой Буэнос-Айреса и так и не смог восстановить. Незадолго до этого Партия свободы раскололась на две части: «националистов», которые были лояльны Митре, и «автономистов» во главе с Адольфо Альсиной[96] (сыном бывшего губернатора Буэнос-Айреса Валентина Альсины). Критика президента за дорогостоящую военную авантюру, в которую он ввязался, дала новый импульс его соперникам из Автономистской партии (Partido Autonomista), которые намеревались установить связи с группами из других провинций, чтобы выиграть президентские выборы. Такая возможность появилась на выборах 1868 года, состоявшихся в разгар войны. В коллегии выборщиков назначенный преемник Митре потерпел поражение от разношерстного альянса, в создании которого значительную роль сыграли военные. Их кандидатом была консенсусная фигура, которая не состояла ни в одной из групп, поддерживающих альянс. Это Доминго Фаустино Сармьенто, который служил в правительстве Митре, но в то время был отстранен. Победу Сармьенто, как и его предшественник, достиг вмешательством в дела провинций, которое обеспечило контроль над коллегией выборщиков.

Парагвайская война вызвала значительную тревогу среди федералистов, которые видели в парагвайцах союзников в борьбе с либералами (разрушение этой солидарности было как раз одной из задач, которую ставило перед собой централизованное государство). Кроме того, принудительный набор на передовую вызвал значительное сопротивление среди простых людей, включая беспорядки и массовое дезертирство.

В нескольких провинциях федералисты стали голосом этого недовольства. В то время федерализм ассоциировался с низшими классами и антипортеньоскими настроениями, которые были сильны во внутренних районах. Вдобавок к этому существовал зарождающийся американизм, контрастировавший с безразличием Митре к первым на континенте попыткам укрепить испаноамериканское единство перед лицом империалистической агрессии.

Монтонерас вновь появились в Ла-Риохе под предводительством каудильо Аурелио Саласара, который в итоге был побежден и казнен. Мендоса стала ареной «революции колорадос» 1866 года, которая привела еще к одной серии мобилизаций на федеральном уровне, произошедшей после прибытия Фелипе Варелы – одного из бывших лейтенантов Чачо, который воспользовался возможностью вернуться из изгнания в Чили. Федеральное восстание распространилось по Куйо, Ла-Риохе и Катамарке. В своих воззваниях Варела объявил себя противником «тирании» и централизма Буэнос-Айреса и утверждал, что он американист и защитник нарушенных конституционных принципов. После нескольких тяжелых сражений, включая знаменитую битву за Посо-де-Варгас в апреле 1867 года, он потерпел поражение и сумел бежать в Боливию. В следующем году в этом районе все еще время от времени появлялись монтонерас, но вскоре их уничтожили. Либералы добились прогресса в установлении контроля над регионом.

Последний вздох федерализма произошел вскоре после этого, на другом конце страны, в Энтре-Риосе. К отчаянию многих своих последователей, Уркиса бросил парагвайцев и уругвайских «белых» на произвол судьбы. Он не только не выступал против войны, но и извлекал из нее выгоду, поддерживая армию. В эти годы он также примирился с новым президентом и пригласил его к себе домой – визит, который Сармьенто с большим трудом представил публике как окончательную победу либералов. Многие в конце концов убедились, что Уркиса предал федерализм.

В апреле 1870 года федералистское восстание под предводительством Рикардо Лопеса Хордана – каудильо, который до этого был очень близок к главе партии, – завершилось убийством Уркисы. Лопеса Хордана выбрали новым губернатором Энтре-Риоса, на что Сармьенто немедленно отправил военные силы под собственным командованием. Каудильо сопротивлялся несколько месяцев, прибегнув к тактике партизанской войны, но был побежден и вынужден бежать в Бразилию. В 1873 году Лопес Хордан вернулся в Энтре-Риос со своими войсками, но через несколько месяцев был побежден (он попытается еще раз, также тщетно, в 1875 году).

После подавления восстания Сармьенто усилил контроль над регионом и также продемонстировал, что осталось от федерализма. Это фактически ознаменовало конец мощной политической силы, которая десятилетиями доминировала на политической сцене Аргентины. Она больше не имела никакого значимого присутствия, хотя еще долгое время оставалась в народной памяти. Подвиги таких деятелей, как Чачо или Лопес Хордан, передавались из уст в уста и стали частью фольклора на многие годы вперед. Историю Чачо даже воспроизвели в популярных дешевых брошюрах, которые печатались десятки лет.

Федералистские восстания были не последним вызовом, с которым столкнулось государство на пути к консолидации своей власти. Когда Сармьенто стал президентом, было ясно, что звезда Митре заходит. Выборы 1874 года, казалось, подтвердили это, когда победил соперник Митре, Николас Авельянеда из Тукумана. Его триумф объяснялся поддержкой, похожей на ту, что была у Сармьенто, включая автономистов Альсины, которые дали ему очевидное большинство в коллегии выборщиков. Митре объявил, что он потерпел поражение из-за мошенничества и в сентябре 1874 года взялся за оружие. Силы, которые он смог мобилизовать, весьма походили на монтонерас, против которых он сам выступал: большинство из них были солдатами провинциальных ополчений, а также к ним присоединилась группа пикинеров[97] касика Катриэля. По иронии судьбы Митре восстал против национального государства, в создание которого сам внес неоценимый вклад. Новому президенту пришлось столкнуться с этим вызовом сразу после вступления в должность, и он справился без особых трудностей: на поле боя национальная армия решительно продемонстрировала свое превосходство. Хотя с точки зрения закона Митре был мятежником, он не получил того обращения, которое сам применял к своим противникам в прошлом: вскоре после поражения его и его сторонников амнистировали, и они смогли беспрепятственно вернуться к политической жизни.

Ирония в этой истории заключалась не только в случае с Митре. Последнее восстание в провинции, с которым пришлось столкнуться государству, было не чем иным, как восстанием Буэнос-Айреса – провинции, которая сильнее всего настаивала на централизации, теперь ее не устраивающей. Отношения между Буэнос-Айресом и страной омрачил щекотливый вопрос, решение которого откладывалось. Конституция сделала город столицей страны, но для этого требовалось, чтобы провинциальный законодательный орган смирился с потерей своего самого ценного района, чего он не сделал.

Когда Митре вступил в должность, он придумал решение: город объявили временной резиденцией национальных властей, что фактически означало «приглашение» разделить территорию с губернатором Буэнос-Айреса, который сохранил свою юрисдикцию над городом. Отношения между двумя сановниками были непростыми и стали еще более напряженными во время выборов преемника Авельянеды. Альянс, который привел Авельянеду к власти, сформировал то, что вскоре стало известно как Национальная автономистская партия (Partido Autonomista Nacional, PAN), и готовился избрать новым президентом еще одного уроженца Тукумана, Хулио Аргентино Року. Его поддерживала Лига губернаторов[98], которая сумела уравновесить влияние Буэнос-Айреса. Но его кандидатура встретила решительное неприятие со стороны Карлоса Техедора, губернатора Буэнос-Айреса, который прибег к вооруженному восстанию.

В конце 1879 года Техедор начал организовывать военную силу, призывая простых граждан присоединиться к нему. Его воззвания с энтузиазмом восприняла часть низших слоев, включая афроаргентинцев, которые вооружились, чтобы защитить достоинство Буэнос-Айреса, которое, по их мнению, было подорвано. Президент Авельянеда оказался вынужден перенести свое правительство в город Бельграно. Национальная армия и местные силы – примерно по 10 000 бойцов каждая – наконец вступили в бой 20 и 21 июня 1880 года. Бои были кровавыми, особенно на окраинах города, но национальная армия снова одержала победу.

Поражение Буэнос-Айреса позволило быстро продвинуться в решении вопросов государственной централизации. После того, как Рока вступил в должность, Конгресс принял закон, запрещающий провинциям формировать любые виды вооруженных отрядов. Это постановление ознаменовало конец долгой традиции ополчений, восходящей к колониальным временам: с этого момента единственными войсками на территории страны были войска национальной армии.

Конгресс принял еще один закон, согласно которому федеральной столицей должен был стать Буэнос-Айрес, его границы вскоре расширили за счет включения близлежащих городов, таких как Бельграно и Флорес. Законодательное собрание Буэнос-Айреса было вынуждено принять сделку, и провинция Буэнос-Айрес осталась без столицы (вскоре ее губернаторы перенесли свою резиденцию в город Ла-Плата, построенный специально для этой цели). С уходом федералистов со сцены и поражением Техедора решающий период национальной организации закончился. Государство, как потомок Буэнос-Айреса, победило город, чтобы окончательно заявить о себе.

Рока принял лозунг «Мир и управление» для своего правительства, и межпровинциальные столкновения действительно прекратились. Новая партия, которая привела его к президентству – PAN, – будет доминировать в национальной политике в течение следующих трех десятилетий. В этот период голосование утратило свое значение. Предыдущие выборы совсем не были чистыми и прозрачными, но по крайней мере они были конкурентными. Кандидаты выигрывали или проигрывали в зависимости от способности каждого снискать поддержку (что, в свою очередь, давало низшим классам возможность получить преимущества в обмен на свои голоса). Теперь результаты, контролируемые хорошо отлаженной избирательной машиной PAN, больше ни для кого не были сюрпризом. Помимо мошенничества, национальная исполнительная власть пользовалась своим положением, чтобы вмешиваться в дела провинций на федеральном уровне: с инаугурации Митре до 1900 года было издано три десятка указов, касавшихся почти всех провинций и не единожды. Для своих противников и потомков элита, управлявшая будущим страны после 1880 года, была настоящей «олигархией».

Консолидация государства в руках либерального руководства привела к одному из наименее плюралистических и наиболее политически закрытых периодов в истории Аргентины. Контроль над избирательным механизмом нейтрализовал политических конкурентов и снизил переговорную силу низших классов городов. Конец Партии федералистов и восстаний монтонерас лишил всякого влияния низшие слои сельского населения. В эти годы аргентинская политика утратила одну из своих отличительных черт – центральную роль, которую играли низшие классы. Она восстановит этот элемент только в новом столетии, когда рабочее движение оформится и, наконец, пройдут чистые выборы.

Государственная консолидация также положила конец долгой истории сосуществования с независимыми коренными обществами. Росасу удалось закрепить за белыми поселенцами огромные участки земли после переговоров с «дружественными» коренными народами. Эта система рухнула после его падения, что привело к всплеску насилия на границах. Могущественный касик Кальфукура, ранее склонный к мирным переговорам, организовал большую конфедерацию племен. Вместе они совершали малоны беспрецедентных масштабов и преуспели в расширении своей территории, отодвинув границу за счет белых поселенцев.

В 1860-х и 1870-х годах зарождающееся государство продолжало политику договоров с касиками, которым они давали различные товары и иногда оплачиваемые военные должности. В те годы некоторые из них начали провозглашать себя гражданами Аргентины. Но это не означало окончания конфликтов. В 1875 году Мануэль Намункура, сын и преемник Кальфукуры, организовал крупное вторжение в провинцию Буэнос-Айрес. Это был, возможно, самый масштабный малон в истории, и нападавшие увели с собой значительное количество скота и многочисленных пленников.

В то время международный спрос на продукты животноводства Пампасов рос, как и интерес к расширению использования земель, которые становились все более ценными. Элиту того времени вдохновляли идеи, которые европейцы продвигали для оправдания колонизации Азии и Африки. Они считали местные коренные народы «примитивными», расово неполноценными и обреченными на уничтожение волной «цивилизации». Элиты предпочитали представлять земли, которые они занимали, как чистую «пустыню», хотя это не было правдой ни в каком смысле этого слова.

Начиная с 1876 года государство неуклонно и беспощадно наступало на коренные народы, хотя стратегии варьировались. Во время президентства Авельянеды его министр обороны Адольфо Альсина проводил политику постепенной оккупации территории, вырыв 370 километров оборонительных рвов и построив ряд фортов. Его план состоял в том, чтобы медленно ассимилировать коренные народы в надежде, что они добровольно обратятся к «цивилизованным» обычаям, когда осознают их превосходство. План оказался довольно успешным, но Альсина умер в 1877 году, а его преемник Хулио Аргентино Рока имел совсем другие идеи. С точки зрения Роки, индейцев нужно было немедленно покорить военной силой, а всю территорию оккупировать.

В 1879 году Рока начал то, что он назвал «Завоеванием пустыни» – грандиозное вторжение 6000 солдат, которые продвигались несколькими колоннами одновременно и быстро взяли под контроль всю территорию к северу от Рио-Негро. Последующие экспедиции продвинулись дальше на юг и обеспечили контроль над всей Патагонией. В 1885 году Валентин Сайгуэке, последний сопротивлявшийся касик в Неукене, сдался. Это был конец автономии коренных народов на обширной пампасо-патагонской территории.

Согласно официальным данным, кампания 1879 года привела к гибели 1313 индейских пикинеров, не считая многих других, которые были убиты во время преследований или умерли от голода или эпидемии оспы, сопровождавшей вторжение. Кроме того, 1271 воина взяли в плен вместе с 10 539 индейского «сброда» (женщинами, детьми, стариками). Молодых девушек и детей распределили по богатым семьям для работы в качестве домашней прислуги, очевидно, без их согласия. Другую часть «сброда» и взрослых мужчин заперли в концентрационных лагерях, таких как лагерь в Вальчете, окруженный колючей проволокой, где их держали на грани голодной смерти.

В последующие годы, по разным оценкам, от 15 000 до 17 000 коренных жителей стали жертвами массовых депортаций, их отправляли на сбор сахарного тростника на северо-западе, в винодельческую промышленность в Куйо, на флот и в армию, а также в частные дома в качестве прислуги. Несмотря на конституционные гарантии индивидуальных прав, в итоге их низвели до положения рабов. Неизвестно, сколько людей погибло во время переселения или из-за тяжелых условий труда. В некоторых случаях проводилась политика, направленная на создание резерваций или миссий под государственной или церковной опекой. Нескольким общинам удалось добиться признания своих земель государством и выжить. Худшая участь постигла селькнамов в далекой Огненной Земле, где золотоискатели и эстансьеро охотились на них, как на животных, пока не истребили.

То же самое произошло и в обширном регионе Чако. Там тоже, хотя и в меньшей степени, существовала история связей с белым обществом (например, вичи ездили в Сальту и Жужуй на сезонные работы на сахарных заводах), перемежаемая столкновениями, такими как нападение тоба[99] на Сальту в 1862 году, которое привело к многочисленным смертям.

Государство неуклонно продвигалось на север после решения Сармьенто создать правительство Чако в 1872 году. Одна за другой военные кампании проводились на территории, которая характеризовалась как «пустыня», хотя это был густой лес. Оправданием снова служила «цивилизация». В 1878 году основали город Ресистенсия, и к 1884 году государство уже контролировало эту область, хотя потребовалось еще три десятилетия и несколько военных кампаний, чтобы окончательно ее усмирить. В 1904 году и снова в 1917-м народы мокови и тоба совершили вооруженные нападения. Резня со стороны вооруженных сил продолжалась до 1940-х. Так же как и на юге, побежденных воинов отправляли работать на лесопилки или сажали в тюрьму на острове Мартин-Гарсия. Несмотря ни на что, многим общинам удалось выжить.

Карта 3.1. Формирование территории Аргентины. Адаптировано из Пабло Янкелевича, «Минимальная история Аргентины» (Historia minima de Argentina)

В своих отношениях с коренными народами зарождающееся аргентинское государство напоминало испанское завоевание. Как и в ту эпоху, оно намеревалось захватывать земли и разбивать общины, а также использовало коренные народы в качестве рабской рабочей силы. Оно оказывало на них давление, чтобы они отказались от своих культурных традиций. На территориях северо-запада, которые были оккупированы дольше всего, продолжалась давняя традиция сопротивления: после 1850 года конфликты коренных народов в Жужуе стали более радикальными, периодически случались вооруженные столкновенния. Однако два десятилетия спустя и там воцарилась тишина.

В эти годы в результате вторжений на земли коренных народов, Парагвайской войны и дипломатических достижений территория, контролируемая аргентинским государством, практически удвоилась. В 1876 году Бразилия и Аргентина установили границы Парагвая, поэтому не было никаких споров по поводу территории, которую в итоге займут в Чако. Чилийские претензии на Патагонию вскоре урегулировали. В 1881 году после серии инцидентов оба правительства подписали договор, признававший эту территорию частью Аргентины и разделявший остров Огненная Земля на две части. Границы страны уже были похожи на современные.

Затем пришло время обсудить, как управлять этими новыми территориями, которые, в отличие от провинций, не имели ранее существовавших институтов. В 1884 году было принято решение, что они должны стать «национальными территориями», которыми будет управлять непосредственно исполнительная власть. Их жители не будут иметь права на гражданство: они не будут голосовать за президента, губернатора или представителей Конгресса. По мнению людей того времени, в этих районах все еще жило очень мало белых поселенцев, а недавно завоеванные индейцы не обладали достаточным интеллектуальным потенциалом для участия в политической жизни (по крайней мере, пока они не стали «цивилизованными»), поэтому их включили в состав нации как «неграждан». Национальные территории оставались лишенными политических прав до 1950-х годов, когда они наконец стали провинциями (за исключением Огненной Земли, которая ждала до 1990 года).

Расширение государства и рынка дало новый импульс экономическому росту, начавшемуся при Росасе. За несколько лет регион Пампасов стал одним из основных экспортеров сельскохозяйственной и животноводческой продукции в мире. Европа форсировала свою промышленную революцию и в дополнение к сырью для фабрик начала требовать поставок продовольствия для населения, которое уже не производило достаточно товаров для самообеспечения. Введение более быстрых и крупных пароходов позволило перевозить продовольствие оптом по низкой цене.

Бум начался после 1850 года с овцеводства. Шерсть продавалась в основном во Францию, США и Бельгию, и к 1870-м годам она превзошла солонину и шкуры на экспортном рынке. Благодаря землям, экспроприированным у индейцев, поголовье крупного рогатого скота в целом резко возросло, и в следующее десятилетие, когда начался экспорт живого скота, сектор вырос. Но наибольший рост пришелся на изобретение холодильников, что позволило отправлять замороженное мясо, а к началу следующего столетия и охлажденное мясо, особенно в Великобританию, Бельгию и Францию. Благодаря крупным инвестициям в мясокомбинаты к началу XX века Великобритания доминировала в местном производстве, пока ее не вытеснил североамериканский капитал.

Бум крупного рогатого скота сопровождался беспрецедентным развитием сельского хозяйства, чему способствовала железная дорога и массовый приток иммигрантов, которые смягчили хроническую нехватку рабочей силы. В 1874 году Аргентина все еще импортировала пшеницу, но к 1880 году достигла самообеспечения благодаря вкладу сельскохозяйственных колоний Санта-Фе, Энтре-Риоса и Кордовы. Двадцать лет спустя к ним присоединилась сельская местность провинции Буэнос-Айрес, и страна стала крупным мировым поставщиком зерна. В первые годы XX века поставки пшеницы росли экспоненциально, к ним также добавились лен и кукуруза. К 1910 году эти культуры составляли 60 % экспорта, и Аргентина стала третьим по величине поставщиком зерна в мире.

Внешняя торговля находилась в руках четырех компаний, связанных с иностранным капиталом, которые также предоставляли кредиты фермерам (управление ценами и ставками позволило делать их максимально выгодными для себя, и компании получали огромную прибыль). Это сельскохозяйственное расширение стало возможным отчасти благодаря необычайному плодородию местных лугов, которые также было очень легко возделывать, поскольку они были совершенно ровными и свободными от деревьев и камней. Вклад также внесло внедрение машин, импортируемых из Канады и США, которые заменили традиционные методы вспашки и кошения. Мясо и зерно (наряду со льном) стали основными экспортными товарами страны.

Успех обоих товаров был во многом обусловлен тем, что эстансьеро совмещали земледелие и скотоводство на одной ферме и получали двойную выгоду. Они держали скот на одной части эстансии и сдавали другую в аренду фермеру – обычно иммигранту, который вместе со своей семьей сажал культуры поочередно, чтобы пополнить питательные вещества почвы: лен в один год, пшеницу в другой, люцерну – в третий (эстансьеро использовал ее в качестве корма для скота). Через три года арендаторы возобновляли цикл на другом участке. Таким образом, не выплачивая зарплату, землевладелец получал участки земли, которые могли кормить скот гораздо быстрее, чем если бы пастбищам позволяли обновляться естественным образом.

Таблица 3.1.

Основные переменные экономики, 1881–1916

Источник: Фернандо Роччи, «Маятник богатства» (El péndulo de la riqueza)

Эта модель означала, что фермеры, не владеющие землей, отвечали за взрывной рост сельского хозяйства. В 1914 году только половину ферм по всей стране обрабатывали их владельцы. За исключением некоторых районов Санта-Фе и Кордовы, где были основаны европейские сельскохозяйственные колонии, во влажных Пампасах доминировали крупные латифундии или поместья (хотя там существовали владения всех размеров), и соотношение было еще хуже.

Экономика росла поистине невероятными и чуть ли не самыми высокими темпами в мире. Аргентина, которая всего сто лет назад была маргинальной территорией Испанской империи, стала крупным игроком на международном рынке. С 1885 по 1930 год страна колебалась между 7-м и 14-м местом в рейтинге стран с самым высоким валовым внутренним продуктом (ВВП) на душу населения в мире. Этот факт породил устойчивый миф: Аргентина была богатой и развитой страной, сопоставимой с Канадой или Соединенными Штатами, но затем вступила в длительный период упадка, который сделал ее слаборазвитой. Упадок, согласно этой точке зрения, был вызван государственным интервенционизмом XX века.

Однако идея, что Аргентина богата и развита, – мираж. Ее колосс в то время стоял на глиняных ногах. Рост стал результатом чрезвычайной ситуации высокого международного спроса, которым воспользовался регион, располагающий огромными площадями плодородных и незанятых земель, казалось, неисчерпаемой рабочей силой (благодаря иммиграции) и притоком британского капитала, привлеченного этой возможностью. По сравнению с действительно богатыми странами того времени Аргентина представляла собой аномалию: у нее был высокий ВВП на душу населения, но не потому, что ее экономика имела прочную и устойчивую базу. И высокий ВВП не сопровождался другим ключевым фактором, который присутствовал в таких странах, как Канада или США, – высоким культурным капиталом, основополагающим для экономического развития. Навыки населения, измеряемые с точки зрения образования, были очень низкими и не росли такими темпами, как в богатых странах. Несмотря на значительные усилия государства, страна не обучала своих граждан такими же темпами, с какими росла ее экономика (особенно с точки зрения среднего и высшего образования).

Кроме того, агроэкспортная модель имела и другие проблемы, которые в результате оказались решающими. Одной из самых заметных была проблема регионального дисбаланса. Необычайный рост в Пампасах остальная страна не повторила. Некоторые районы увеличили свое производство, но гораздо более медленными темпами. Сальта экспортировала животных в Боливию, а Куйо – в Чили. К 1880 году Мендоса и Сан-Хуан начали специализироваться на производстве вина, в то время как Тукуман сосредоточился на производстве сахара, оба продукта – для внутреннего рынка. Другие региональные экономики сумели вывести некоторые свои товары на местный уровень, но в гораздо меньших масштабах. А некоторые провинции, такие как Ла-Риоха или Катамарка, были решительно отстранены от экономического бума и существовали благодаря средствам, которые получали от страны.

Экономика экспорта сырья была настолько успешной, что лишь немногие представители элиты считали нужным подвергать сомнению место Аргентины в международном разделении труда. Некоторые предлагали политику индустриализации, но их голоса звучали слабо, и они не смогли изменить общую тенденцию. Тем не менее спрос со стороны крупных городов способствовал скромному росту промышленности, особенно после того, как Закон о таможне 1876 года ввел пошлины на некоторые виды импорта. Эта мера не имела протекционистских целей – ее приняли исключительно ради улучшения финансирования государства, – но она частично отменила полностью про-свободную торговую политику, которую воплотили в жизнь после падения Росаса.

В эти годы произошли изменения в организации и типе производственных предприятий. В 1860-х годах почти все производство по-прежнему размещалось в небольших мастерских, которые обычно совмещали производство с ремонтом и розничной торговлей. Обычно в них работала небольшая группа квалифицированных мастеров, как правило, с небольшой долей механизации или и вовсе без нее. Мастерские принадлежали мастеру-ремесленнику, который работал вместе со всеми. В середине XIX века в Буэнос-Айресе было всего несколько крупных предприятий: саладерос (заводы по изготовлению солонины) и кожевенные заводы, пивоварня, механическая лесопилка, литейный завод и несколько паровых мельниц.

Хотя мелкие и средние мастерские сохраняли доминирующее положение, к концу 1880-х годов город заполонили дымящие трубы фабрик, принадлежавших бизнесменам, которые нанимали тысячи рабочих. К началу века некоторые крупные компании, такие как мясокомбинаты, сахарные заводы, текстильные и обувные фабрики, начали внедрять тейлоризм – метод, который разделял производственный процесс на сборочную линию с повторяющимися задачами, выполнявшими разные типы рабочих под надзором руководителей. Цель – повышение производительности и ослабление организационных возможностей рабочих, которые стали более разнородной и менее квалифицированной рабочей силой (и, следовательно, легко заменяемой).

В период с 1880 по 1914 год эти изменения привели к 15-кратному увеличению стоимости промышленного производства, и Аргентина стала той латиноамериканской страной, в которой оно имело наибольшее значение. К тому времени обрабатывающая промышленность уже составляла четверть от общего объема продукции и обеспечивала три четверти местного спроса, особенно на самые простые промышленные товары, такие как продукты питания, мебель, одежда и транспортные средства (более сложные отрасли промышленности все еще ждали своего часа).

И снова это развитие имело ярко выраженный региональный уклон. Низкая стоимость железнодорожных перевозок сильно влияла на ремесленное производство во внутренних районах страны. В частности, произошло резкое сокращение числа текстильных мастерских, неспособных конкурировать с импортной продукцией. В результате из-за влияния как государства, так и международного рынка Буэнос-Айрес и Пампасы приобрели гораздо большее значение, чем ранее, усугубив региональный дисбаланс страны. Обратной стороной роста производства в этом регионе стало разрушение производства в других.

Основные преобразования, произошедшие в эти годы, также привели к радикальному изменению отношения общества к окружающей среде. Интенсификация капитализма привела к тому, что множество вещей стали товаром, пригодным для продажи. Природа стала областью для неконтролируемого разграбления и свалкой отходов, которые порождала новая деятельность. Всего за несколько лет последствия оказались несравнимо более разрушительными, чем те, что вызвала хозяйственная деятельность человека за все предыдущие столетия.

Одной из первых стала массовая вырубка лесов. Начиная с 1860-х годов требовались миллионы шпал для железнодорожных путей, миллионы столбов для ограждений и загонов для скота во влажных Пампасах, на виноградниках Куйо и в других регионах. Новые паровые машины и постоянное строительство требовали больше древесины. Для удовлетворения этого спроса использовалась беспорядочная вырубка леса. Сантьяго-дель-Эстеро стал первым и наиболее сильно пострадавшим районом. Великолепные леса квебрахо[100] в западном регионе провинции опустели, и то, что было густым лесом, превратилось в пустыню. Только между 1906 и 1915 годами вырубили 20,7 миллиона железнодорожных шпал, что привело к потере трех четвертей оставшихся лесов провинции. Это была катастрофа для жителей Сантьяго-дель-Эстеро, особенно для представителей низших классов. Крестьяне и скотоводы, чья жизнь зависела от сохранения хрупкого баланса между лесопользованием и интенсивным скотоводством, оказались в тупике. Тысячи людей были вынуждены иммигрировать в другие провинции.

Именно в эти годы появилась знаменитая компания La Forestal[101] с британским капиталом, которая грабила леса северного Санта-Фе, Чако и Формосы для производства танина. Последствия ее деятельности были аналогичными. Она дебютировала после теневых сделок с государством в конце XIX века, когда ей разрешили приобрести 12 % площади Санта-Фе по смехотворной цене. La Forestal удалось использовать более двух миллионов гектаров и стать ведущим мировым поставщиком танина. В XX веке, истощив леса квебрахо, компания ушла из страны, оставив после себя пустоши. Катамарка и Ла-Риоха также пострадали от схожих процессов быстрой вырубки лесов.

Городские пространства подверглись разрушению окружающей среды в этот период. В Буэнос-Айресе это было очевидно с самого начала. К XIX веку отходы от саладерос, кожевенных заводов и свечных фабрик уже подарили Риачуэло[102] тошнотворный запах, который сохраняется и по сей день. К концу века с появлением промышленных красильных заводов, металлургических фабрик и мясокомбинатов проблема усугубилась. Загрязнение распространилось на другие реки, а затем последовало загрязнение воздуха из-за промышленности, а позднее и автомобильного транспорта.

В итоге в эти годы в Аргентине установились по-настоящему капиталистические отношения с окружающей средой: такие, которые допускали частное присвоение природных ресурсов, принадлежащих всем, – либо напрямую, путем их продажи, либо косвенно, без уплаты издержек за их деградацию. Таким образом, худшие последствия легли на сектора экономики с низким доходом. Модель агроэкспорта оставила разный след на двух типах пространств: во влажных Пампасах земельные ресурсы защищались с помощью севооборота[103] для устойчивого производства, тогда как другие регионы превратились в «жертвенные зоны», открытые для беспорядочной эксплуатации ресурсов. С тех пор эта модель изменилась только к худшему.

Модель агроэкспорта также сделала экономику страны сильно зависимой от экономик на севере. Доходы были привязаны к экспорту нескольких продуктов, так что любое изменение относительных цен немедленно отражалось на всем. И в долгосрочной перспективе условия торговли становились пагубными: стоимость промышленных товаров, как правило, увеличивалась быстрее, чем стоимость сырьевых.

Аргентина также зависела от иностранных инвестиций, две трети которых в те годы поступали из Великобритании. Этот экономический бум увеличил доходы государства, но его расходы росли еще быстрее. Поскольку казна пополнялась в основном за счет налогов на импорт (налоги на экспорт оставались очень низкими), государство решило брать международные займы, которые в основном предоставлялись лондонскими финансистами. К 1890 году Аргентина стала основным потребителем британских инвестиций. Страна установила по-настоящему неоколониальные отношения с Соединенным Королевством, в которых она играла роль неформальной экономической колонии.

Вскоре после этого с крупными инвестициями сначала в мясокомбинаты, а затем в другие отрасли Великобритания и в итоге Соединенные Штаты начали захватывать значительную долю прибыли от все еще скромных успехов в области производства и переводить ее за границу. Из-за либеральных предубеждений правящих элит государство не разработало инструменты для защиты национальной автономии или регулирования функционирования рынка в эти годы.

Уязвимость экономики стала очевидной в двух серьезных кризисах, которые поразили страну. Первый произошел в 1873 году. Рост предыдущего десятилетия породил ощущение процветания, которое подтолкнуло всех – и государство, и частный сектор – к увеличению расходов и чрезмерному использованию кредитов. Торговый баланс стал отрицательным из-за увеличения импорта, и когда доступ к международным кредитам был отрезан, случился кризис. В 1873 году это привело к многочисленным банкротствам и политике корректировки для выполнения обязательств перед иностранными кредиторами, которые к тому времени уже поглощали 45 % государственных расходов. Сектор животноводства успешно надавил на правительство, чтобы оно не увеличивало экспортные налоги, поэтому решением стало повышение ставок, применяемых к некоторым видам импорта.

Таблица 3.2

Национальный бюджет и государственный долг, 1881–1914 (в тысячах песо золотом)

Источник: Фернандо Роччи, «Маятник богатства» (El péndulo de la riqueza)

Похожая ситуация привела к кризису 1890 года. Государственные расходы снова возросли из-за инвестиций в железные дороги и бремени внешнего долга. Сирена зазвучала после нескольких лет отрицательного торгового баланса, который был покрыт новыми займами. Уверенность в платежеспособности вскоре пошатнулась, и доступ к кредитам снова был отрезан. Президент Мигель Хуарес Сельман[104] попытался преодолеть ситуацию с помощью новой фискальной корректировки и сокращения зарплат государственных служащих, но кризис все равно ударил по стране, а вместе с ним пришел спад производства, рост безработицы и девальвация валюты (что в итоге благоприятствовало экспортным секторам).

Этот кризис был также политическим. Он достиг своей кульминации в восстании, похожем на те, что происходили в прошлом, и предвещал новые в будущем. Экономические трудности, политическая закрытость и преобладающая продажность – это был, возможно, самый коррумпированный период всех времен – постепенно объединили различные недовольные группы. 1 сентября 1889 года сторонники Митре, исключенные автономисты портеньо, недовольные католики и возмущенная молодежь создали Гражданский союз молодежи (Unión Cívica de la Juventud), который позже стал Гражданским союзом (Unión Cívica), где такие лидеры, как Митре и Леандро Нисефоро Алем[105], обрели известность. Они требовали политической открытости и прекращения коррупции «олигархии выскочек» в правительстве.

26 июля сторонники Гражданского союза выступили за революцию, собрав около 2000 бойцов, и началась революция 1890 года. Столкновения с государственной армией продолжались четыре дня, пока мятежники не сдались. Точное число погибших неизвестно, но, по оценкам очевидцев, их было 300. Хуарес Сельман победил в военном отношении, но восстание стоило ему должности, и вскоре он был вынужден передать правительство в руки вице-президента Карлоса Пеллегрини[106].

После поражения «гражданские», как их называли, стали более популярными. После раскола из-за дезертирства Митре в 1891 году они реорганизовались в Радикальный гражданский союз (Unión Cívica Radical, или UCR). В последующие годы они возглавили борьбу за чистые выборы, организовав еще два вооруженных восстания. Первое произошло в 1893 году, его центром были провинции Буэнос-Айрес (где активным организатором стал Иполито Иригойен), Сан-Луис и Санта-Фе, где поселенцы европейских сельскохозяйственных колоний, особенно швейцарцы, играли важную роль. Второе восстание, также подавленное правительством, произошло в 1905 году и сопровождалось крупными инцидентами в столице и провинциях Буэнос-Айрес, Кордова, Санта-Фе и Мендоса.

Политическая элита и те, кто обладал экономической властью, имели разногласия, но тем не менее были тесно связаны. Помимо привилегированного доступа к чиновникам, землевладельческие классы создавали собственные организации, чтобы оказывать давление и определять общественную повестку дня. Фондовая биржа Буэнос-Айреса, основанная в 1854 году, в 1866-м присоединилась к Аргентинскому сельскохозяйственному обществу[107], влияние которого возросло во время правительства Роки. В 1875 году возник Промышленный клуб, предшественник Аргентинского промышленного союза[108], созданного 12 лет спустя. У торговли, деревни и промышленности были свои защитники, а у рабочих – пока нет.

Высшие классы, организованные по секторальному признаку, с привилегированным доступом к государству, контролируемому олигархией, с 1880 года наслаждались моментом своего величайшего триумфа. Они владели страной, и прибыль, которую они получали, была поистине беспрецедентной. Город Буэнос-Айрес до сих пор несет на себе следы той роскоши. Особняки и дворцы, которые строили в Баррио-Норте и на площади Сан-Мартин, контрастировали с бесконечно более скромными жилищами, в которых жили «респектабельные» семьи до середины XIX века.

Провинциальность и простота высших классов прошлого уступили место настоящему «высшему обществу», характеризующемуся космополитическими привычками, роскошью и утонченными вкусами. Их светская жизнь, роскошные свадьбы, великолепные приемы и пикники, а также эксклюзивные клубы вскоре появятся в журналах того времени, и их увидят другие люди. Высшее общество портеньо состояло из семей трех разных происхождений, что ясно отражало изменения, вызванные консолидацией государства и рынка.

С одной стороны, были патрицианские семьи колониальной эпохи, которые преуспели в животноводческом бизнесе, такие как Анчорена и Альвеар, которые к 1900 году владели 635 000 и 102 800 гектарами земли соответственно. С другой – существовали семьи иностранцев, прибывших в страну в XIX веке. Они не всегда были богаты изначально, но быстро поднялись (например, Буллрич, Уайльд и Луро). К ним присоединилась третья группа, состоящая из элитных семей из внутренних районов, которые переехали в Буэнос-Айрес, чтобы стать частью политической сцены (например, Пас, Ибаргурен и Авельянеда). Объединенные брачными узами и общими связями, они стали сектором, который больше всего выиграл от появления государства.

Для остальной части общества жизнь была менее яркой. В эти годы Аргентина пережила глубокие и хаотические изменения, которые радикально повлияли на общественную жизнь. Для начала произошел впечатляющий демографический всплеск. Всего за 45 лет, между 1869 и 1914 годами, население страны выросло более чем на 300 %: с 1,8 миллиона до более 8 миллионов. Этот рост был в основном сосредоточен в городах, и страна пережила быстрый процесс урбанизации. В 1869 году более двух третей населения все еще жили в сельской местности. К концу века половина уже жила в городах, и эта доля продолжала расти. Больше всего разрослись города в регионе Пампасов, особенно Буэнос-Айрес (с 300 000 жителей в 1880 году до более полутора миллиона в 1914-м) и Росарио. К 1910 году Аргентина была одной из самых урбанизированных стран в мире, но при этом имела и одно из самых централизованных населений: более четверти проживало в столице и прилегающих районах, которые уже тогда были одними из самых густонаселенных городских районов на планете.

Буэнос-Айрес видел, как появлялись небоскребы, как трамваи становились общественным транспортом, а общественная жизнь улучшалась. В 1913 году открылось метро, первое во всем Южном полушарии и одно из немногих в мире на тот момент[109].

Этот рост был во многом следствием большого притока иммигрантов. В период с 1881 по 1914 год в порт Буэнос-Айреса прибыло более четырех миллионов человек, большинство из которых – молодежь. Их привлекали высокие по сравнению со странами их происхождения зарплаты и возможности, доступные тем, кто знал, как ими воспользоваться. Только один из трех вернулся на родину. 75 % приезжих были испанского или итальянского происхождения, остальные – британцами, немцами, французами, евреями из Восточной Европы, сирийцами-ливанцами и представителями других национальностей, в том числе из соседних стран. Были даже небольшие контингенты японцев, буров из Южной Африки и африканцев из Кабо-Верде.

Аргентина получила самую большую долю иммигрантов по отношению к местному населению в мире: к 1914 году почти треть ее жителей родились за границей. В этом случае также наблюдалось региональное неравенство. В 1914 году почти половина жителей Буэнос-Айреса и Санта-Фе были иммигрантами. Они также составляли значительную долю в Мендосе и некоторых малонаселенных районах, таких как Ла-Пампа и Санта-Крус. В районах Кордова и Энтре-Риос их насчитывалось немного меньше, от 12 до 20 %, и едва ли 2 % в других, менее благоприятных районах, таких как Катамарка и Ла-Риоха. Влияние иммигрантов было еще более заметным, если учесть их детей, которые в переписях числятся как коренные жители.

В 1869 году почти половину населения Буэнос-Айреса составляли иностранцы (четверо из каждых пяти взрослых мужчин). Это означает, что из половины тех, кто в 1914 году был указан как коренной житель, огромная доля их родителей (один или оба) родились за границей, и поэтому они были, по крайней мере частично, социализированы в культуре своих родителей. Похожая ситуация наблюдается в провинции Санта-Фе. Это была не просто иммиграция, а настоящий демографический сдвиг.

Таким образом, в дополнение к дисбалансу в экономике, экологии, численности населения и урбанизации существовало заметное этническое различие между, с одной стороны, жителями Буэнос-Айреса и теми, кого впоследствии стали называть «пампа гринга», и, с другой стороны, жителями территорий, которые оставались более креольскими.

Рост урбанизации повлек за собой изменение экономической деятельности и видов занятий. Все больше людей обращались к работе, связанной с производством, транспортом, торговлей, строительством и сферой услуг. Средний сектор и спрос на рабочих для физического труда превышали демографический рост. По всей стране создали десятки тысяч малых и средних предприятий – деревообрабатывающие мастерские, пекарни, швейные мастерские, кузницы и т. д., – и число коммерческих учреждений множилось, особенно много было небольших магазинов и предприятий под управлением владельцев. Лучшие возможности в торговле и промышленности, как правило, были в руках иммигрантов (например, в 1895 году более 80 % владельцев фабрик были иностранцами).

К концу века Буэнос-Айрес стал свидетелем рождения настоящего общества потребления с распространением всевозможных заведений, включая крупные и изысканные магазины, такие как A la Ciudad de Londres[110], Gath y Chaves[111], а в 1913 году и филиал знаменитого британского Harrods[112]. Производители и предприятия начали проводить красочные рекламные кампании, чтобы стимулировать потребление.

Новые коммерческие, банковские, железнодорожные и производственные учреждения, а также государственный аппарат требовали все большего числа белых воротничков, государственных служащих, учителей и в меньшей степени выпускников университетов. В этом случае этническое происхождение было более разнообразным, с преобладанием креолов среди учителей и государственных служащих, иммигрантов за прилавками, и смесью тех и других среди специалистов в зависимости от профессии. Также существовал высокий спрос на рабочие руки во всех областях. К 1870 году в Буэнос-Айресе и других городах начал появляться и расширяться настоящий рабочий класс, состоящий как из родившихся за границей гринго, так и из креолов (даже в 1947 году 20 % городских рабочих были иностранцами).

В сельской местности наблюдались не менее значительные изменения. В Пампасах новые сельскохозяйственные операции вели мелкие фермеры, большинство из которых были иммигрантами. Тысячи из них вскоре заселили обширные земли, ранее малонаселенные или необитаемые, – сельскую местность на западе и юге провинции Буэнос-Айрес. В Санта-Фе, Энтре-Риосе и Кордове жили сельскохозяйственные колонии итальянцев, швейцарцев, немцев и русских евреев. Мисьонес и другие районы Литорали приняли тысячи европейских сельскохозяйственных колонистов – особенно немцев Поволжья, русских и поляков, – которые выращивали такие культуры, как мате и чай.

Некоторое время спустя похожее явление произошло в Чако и Формосе с хлопком, хотя в этом случае европейцы сосуществовали с парагвайскими, креольскими и в итоге коренными производителями. Среди сельских рабочих картина была более разнообразной. Большое количество голондринас[113] (рабочих-мигрантов), как гринго, так и креолов, сезонно стекались в Пампасы, чтобы работать на сборе урожая. То же самое происходило в сезон стрижки овец, в том числе в Патагонии. Они присоединялись к сельскохозяйственным рабочим – постоянным жителям. Виноградники в Куйо, сбор сахара на северо-западе и лесопилки в Чако и на севере Санта-Фе почти всегда нанимали креолов или коренных рабочих.

В целом иммигранты, как правило, занимали должности, которые предлагал растущий средний сектор, в то время как креолы – худшие рабочие места. Как это часто бывает, обычно самые целеустремленные покидали свои общины, чтобы отправиться в миграционное приключение, полное неопределенности. В среднем недавно прибывшие люди имели более высокий уровень образования и больше технических навыков, чем креолы. Они также извлекали выгоду из предубеждений многих работодателей относительно креолов, а также из того, что у них часто не было детей или пожилых людей на попечении. Немало новоприбывших сумели подняться по социальной лестнице, некоторые очень быстро, и вскоре они заняли видные позиции не только в экономике, но и в интеллектуальных кругах. Их присутствие ощущалось в культурной и политической жизни. С конца 1850-х годов они начали создавать ассоциации на этнической основе по странам или регионам происхождения, чтобы оказывать взаимопомощь и защищать интересы каждой конкретной группы. К 1914 году существовало уже 460 итальянских и 250 испанских организаций, а также организации множества других сообществ, и издавались десятки газет на самых разных языках.

Для креолов со скромным достатком времена были тяжелыми. Например, положение жителей сельской местности Буэнос-Айреса значительно ухудшилось. Сельский кодекс, утвержденный в 1865 году, представлял собой шаг вперед в навязывании прав собственности в ущерб беднейшим слоям населения, для которых стало незаконным охотиться на животных или собирать дрова на частной земле. Рост стоимости собственности сделал ее менее доступной. Кроме того, начиная с 1870-х годов более распространенным стал обычай огораживать поля. В то же время ужесточился контроль за перемещением рабочих, и требование иметь при себе papeleta de conchabo (доказательство занятости) стало более строгим. Эта мера была направлена на то, чтобы заставить их заниматься регулярной оплачиваемой работой. Мировые судьи имели больше полномочий для соблюдения закона и наказания пайсано[114], отправляя их служить в армию. Уничтожение «индейской границы» не оставило дезертирам безопасного укрытия.

Что еще хуже, массовый приток иммигрантов замедлил рост зарплаты. А поскольку новоприбывшие часто получали лучшие рабочие места, освобождались от военной службы и обрели государственную поддержку для обустройства, креолы чувствовали себя брошенными, что привело к нескольким ксенофобским выступлениям, в целом мягким, за исключением нескольких конкретных эпизодов. Худшим стало убийство 37 иностранцев в Тандиле в 1872 году[115]. Их убила группа бедных гаучо, очевидно подстрекаемых знахарем. Он возвестил о наступлении Страшного суда и призвал покончить с масонами и гринго, которых он объявил причиной всех несчастий. В сельских районах остальной части страны положение креолов было не лучше. На северо-западе законы против «бродяжничества», помогавшие набирать рабочую силу, продолжали работать, и также имели место проявления ксенофобии.

Несмотря на напряженность, интеграция вновь прибывших людей и креолов в целом была относительно гладкой, особенно учитывая масштабы притока иммигрантов. В среднесрочной перспективе Аргентина не увидела того же типа культурной и пространственной сегрегации между различными иностранными общинами, которая наблюдалась в других странах. Среди городских народных классов, в частности, рабочие места, социальные пространства – кафе, «танцевальные академии», карнавал – и даже обычаи ухаживания объединяли людей самого разного происхождения.

Однако интеграция была далека от совершенства. Даже несмотря на ксенофобию среди креолов, у гринго также имелись свои предрассудки. Свидетельства о брачных моделях указывают на то, что европейцы предпочитали вступать в брак с другими европейцами или их прямыми потомками (даже если они не были из той же страны), а не с креолами. Тот факт, что они были экономически более обеспечены, усилил существующие негативные стереотипы в отношении креолов: их изображали как людей, неспособных принять прогресс. В эти годы неравенство в Аргентине продолжало зависеть от расы, а цвет кожи оставался определяющим фактором. Расовые предрассудки, которые европейцы привезли с собой из своих стран, возможно, даже способствовали его обострению.

Иммиграция и рост среднего класса усложнили городскую жизнь. Граница, разделяющая «уважаемых людей» и народ, больше не проходила так четко, как раньше. В беспорядочных, перенаселенных городах Пампасов в конце XIX века уже не было очевидно, кто есть кто. Высшие классы портеньо сами пришли в замешательство из-за давления «выскочек» и «нуворишей» и проявляли ксенофобию по отношению к новоприбывшим. В некоторых местах изменения были еще глубже. Например, в Куйо процветающая винодельческая промышленность перешла в основном в руки виноделов гринго, которые стали новой местной элитой.

Рост экономики и среднего сектора, а также процветание, которого достигли иммигранты, привели некоторых ученых к мысли, что в эти годы аргентинское общество стало по сути более эгалитарным, «современным» и инклюзивным. Однако при ближайшем рассмотрении факты не подтверждают эту оптимистичную точку зрения. Нет сомнений, что рост принес стране невероятное богатство. Увеличенный денежный поток пополнил государственную казну и позволил провести крупные инфраструктурные работы. Услуги здравоохранения и образования стали доступны большему количеству людей, и есть объективные данные, свидетельствующие о социальном благополучии, например о росте грамотности и снижении уровня смертности.

Впрочем, материальные преимущества и улучшение благосостояния не принесли равную пользу всем слоям населения и не достигли всех социальных групп. Конечно, не было ничего «современного» или эгалитарного в приведении захваченных коренных народов к рабству. И относительная закрытость политики, а также глубокое региональное и этническое неравенство, которые усугубились в эти годы, уже были описаны ранее. Однако среди жителей регионов, получивших наибольшую выгоду, наблюдались и противоположные тенденции.

Новые экономические возможности для многих сделали социальный подъем возможным, хоть и ограниченным. С другой стороны, резкий социальный подъем стал встречаться реже. Фактически для человека, не принадлежавшего к высшему классу, было гораздо проще присоединиться к нему до 1880 года, чем после, когда высшее общество сомкнуло свои ряды. В то же время экономический рост сопровождался усилением неравенства доходов между богатыми и бедными. Оценки специалистов показывают, что к середине XIX века в Пампасах доходы самых богатых были в 68 раз выше, чем у самых бедных. К 1910 году этот разрыв значительно увеличился – в 933 раза.

Рост среднего сектора также совпал с другой тенденцией – утратой автономии низших классов. Согласно переписи 1869 года, более половины представителей среднего сектора были самозанятыми, то есть не были ни наемными работниками, ни зависимыми от работодателя, и, как правило, владели собственными средствами производства. Остальные были наемными работниками и домашней прислугой. Однако в последующие годы возможности для внештатной работы резко сократились, в то время как почти все работники перешли на наем. То же самое можно сказать и о росте среднего сектора: больше всего стало не специалистов, не владельцев малого бизнеса, а белых воротничков.

Короче говоря, в эти годы общество, в котором почти две трети населения имели по крайней мере относительно независимые занятия, сменилось обществом, в котором подавляющее большинство стало наемными работниками и зависело от работодателя. Это стремление к наемному труду ознаменовало изменение, которое нельзя описать как сдвиг в сторону большего эгалитаризма. Напротив, оно увеличило зависимость от работодателей и привело к потере контроля рабочих над собственным трудом.

Наконец, не было никакого улучшения в гендерных отношениях. Хотя верно, что в этот период несколько пионерок проложили путь в исключительно мужские сферы: семьи высшего общества подарили свету несколько выдающихся писательниц, а к 1885 году университеты стали заканчивать и женщины, хотя их все еще было очень мало. Однако в XIX веке наблюдалась общая тенденция в сторону усиления подчинения женщин мужчинам. И законы, и обычаи принесли новые и более глубокие формы патриархального контроля. В этом отношении Сармьенто придерживался новых для того времени идей. Он верил в права и возможности женщин, предлагал равное обучение для женщин и мужчин, сотрудничал с Хуаной Мансо[116] – сильной и независимой женщиной, первой, кто занял значимую должность на государственной службе.

Однако это не помешало Гражданскому кодексу 1869 года (во время президентства Сармьенто) установить правовую недееспособность замужних женщин. Им не разрешалось получать образование, заниматься торговлей или возбуждать судебные иски без разрешения своих мужей, также управлявших любыми активами, которые женщины могли приобрести до брака. Таким образом, положение женщин ухудшилось. Это было связано с другими изменениями в экономической сфере. Отражая то, что происходило в Европе, в мире, которым все больше управлял бизнес, конкуренция и деньги, среди мужчин росла неуверенность в своем социальном положении и усиливался страх его потерять. В этом контексте дом служил для них оазисом, необходимым для противостояния борьбе и конфликтам, характерным для общественной жизни. Семейная жизнь стала гораздо более подчиненной неоспоримому авторитету отца. «Мораль» (особенно женская) стала объектом повышенного внимания, которое достигло поистине навязчивого уровня. Как и в Европе, обратной стороной этого сексуального подавления, которое, очевидно, было более выражено среди среднего и высшего слоев населения, чем среди народных масс, стал колоссальный расцвет проституции, которая превратилась в повседневную отдушину для мужчин и вынужденную участь для тысяч молодых женщин со скромным достатком.

Гендерное неравенство еще больше усилилось в вопросе зарплат. Женщины играли решающую роль в обеспечении рабочей силы для расширения капитализма, как напрямую, так и косвенно. Домашние задачи, которые выполняли почти исключительно женщины – они воспитывали детей, кормили и одевали своих мужей, – были основополагающими для воспроизводства и поддержания рабочей силы. Вся эта важная работа оставалась неоплачиваемой. Работодатели извлекали из этого выгоду, поскольку могли платить гораздо более низкую зарплату, чем если бы в домохозяйствах не было женщин, работающих бесплатно.

Но женщины также вносили и прямой вклад через массовую занятость. Тех, кого наняли таким образом, эксплуатировали дважды: не только их домашние задачи оставались неоплаченными, но и их зарплаты были значительно ниже, чем у коллег-мужчин. К 1895 году 15,7 % от общей промышленной рабочей силы по всей стране (включая рабочих и служащих) составляли женщины, в основном креолки, которые чаще всего работали на крупных фабриках. На рабочем месте они подвергались эксплуатации и сексуальным домогательствам.

Действительно, общества до и после 1860 года были несопоставимы во многих отношениях. Это был не просто вопрос эволюции одного общества в другое – тут словно внезапно воздвигли совершенно новое здание поверх предыдущего, разрушив его до основания. Некоторые компоненты предыдущей структуры адаптировали и использовали, в то время как другие выбросили или спрятали. Рассматривая эти изменения в целом, идея «модернизации» с ее неявным положительным уклоном вряд ли уместна. То, что произошло в эти годы, следует описать как интенсификацию капитализма, которая привела не к эгалитарному обществу, а скорее к глубокой реструктуризации форм неравенства и угнетения. На этом этапе она привела не к сбалансированной или однородной нации, а к беспорядочному скоплению разнородных человеческих групп, разбросанных по территории с глубокими экономическими, экологическими, классовыми, этническими и гендерными различиями.

Несмотря на политическую закрытость и огромную неоднородность в своих рядах, народ находил новые способы восстановить способности к сопротивлению. Этот процесс возглавляли наиболее высококвалифицированные городские рабочие. Именно они начали применять формы организации и сопротивления, которые уже доказали свою эффективность в Европе и с которыми многие иммигранты сталкивались на собственном опыте. Однако креолы не нуждались в иностранцах, чтобы принять идеи международного рабочего движения, которые начали распространяться еще до большой волны иммиграции, что очевидно, например, на страницах афро-портеньоской газеты El Proletario[117], вышедшей в 1858 году.

Первый профсоюз, как и многие другие, родился из общества взаимопомощи. Типографы-портеньо основали его в 1857 году, а в 1877-м он стал Профсоюзом типографов (Unión Tipográfica) – первым профсоюзом в Аргентине. Хотя ранее уже выдвигали требования о выплате зарплаты и остановки работы на эстансиях, скотобойнях и саладерос, а также в портах различных городов по всей Литорали (например, в 1877 году водовозы в Росарио провели забастовку, которая длилась несколько дней), первая организованная акция состоялась в Буэнос-Айресе в 1878 году. Ее провел Профсоюз типографов, который к тому времени уже был связан с Международным товариществом рабочих (более известным как Первый Интернационал). С начала следующего десятилетия пример распространился, и профсоюзы быстро создавали железнодорожники, пекари, рабочие верфей, кузнецы, производители сигар и многие другие в Буэнос-Айресе, а также в Кордове и Росарио. Кризис 1890 года развязал внушительное забастовочное движение. С 1896 года стали проводиться забастовки, охватывавшие целые отрасли промышленности, а первая всеобщая забастовка национального масштаба состоялась в 1902 году.

Примерно в то же время рабочие сумели организоваться в федерации. Хотя попытки были и раньше, первой рабочей федерацией, которая добилась некоторой стабильности, оказалась Аргентинская рабочая федерация (Federación Obrera Argentina), основанная в 1901 году. Три года спустя ее переименовали в Аргентинскую региональную рабочую федерацию, ФОРА (Federación Obrera Regional Argentina), чтобы подчеркнуть международную принадлежность движения. Интернационализм был основополагающей ценностью для рабочих в то время. На мероприятиях, организованных профсоюзами, обычно звучали речи на нескольких разных языках, и то же самое происходило с профсоюзной прессой.

Чаще всего рабочие требовали повысить зарплату, установить восьмичасовой рабочий день и прекратить репрессивные меры государства. Поскольку условия жизни были крайне суровыми, росла солидарность, и борьба вышла за рамки чисто трудовых требований. Например, в 1907 году в переполненных конвентильо (многоквартирных домах) Буэнос-Айреса прошла беспрецедентная «забастовка арендаторов» против повышения арендной платы, в которой приняли участие 120 000 человек, среди которых центральную роль играли женщины.

Государство отвечало в основном репрессиями. Закон о пребывании (1902) и Закон о социальной защите (1904) использовались для депортации, заключения в тюрьму и лишения основных гражданских прав профсоюзных активистов, в то время как полиция жестоко подавляла все уличные демонстрации. Во время первомайского протеста в 1909 году, как это часто случалось, полиция беспричинно открыла огонь по толпе, в результате чего пять человек погибли и 105 получили ранения. На похоронах жертв и на последующем мероприятии полиция снова открыла огонь по рабочим, и погибло еще больше людей. Тем не менее интенсивность забастовки вынудила правительство пойти на уступки, в итоге она закончилась после настоящей «Красной недели»[118], как ее с тех пор называют. Поскольку волнения рабочих не прекращались, празднование первого столетия страны пришлось проводить в условиях осадного положения.

Хотя в первые годы преобладали социалистические идеи, наибольшим влиянием пользовался анархизм. Первая анархистская группа начала действовать в Буэнос-Айресе в конце 1870-х годов. Вскоре в Аргентине возникло одно из самых мощных анархистских движений в мире, в котором приняли участие как иммигранты, так и креолы. Оно имело гегемоническое влияние в рабочем движении и достигло своего пика в 1910 году. Анархисты не были ни политической партией, ни единой группой, а скорее свободным и децентрализованным федеративным движением, состоящим из групп, которые иногда занимали различные позиции. Они рассматривали политику и государство как изобретения правящего класса, которые не служили никакой другой цели, кроме как угнетению. С другой стороны, они верили в самоосвобождение через образование, прямое действие и автономную профсоюзную организацию. Они стремились одним махом свергнуть государство и капиталистов, чтобы заложить основы общества свободных и равных производителей. Небольшая часть группировок использовала террористические методы, такие как нападения на отдельных лиц или здания, символичные для влиятельных людей.

На рубеже веков также сформировалось социалистическое движение, в котором французские, итальянские и особенно немецкие политические эмигранты играли ведущую роль. В отличие от анархистов они считали, что путь вперед лежит через централизованную партию, способную привести представителей рабочих в Конгресс и добиваться большей демократизации и реформ, которые постепенно приведут к социалистическому обществу. Принимая правила политической игры, они в значительной степени выступали против таких мер, как революционная всеобщая забастовка, которую считали контрпродуктивной.

Социалистическая партия была образована в 1895 году под руководством доктора Хуана Баутисты Хусто[119], который придал ей умеренный дух. Будучи связанной с Социалистическим Интернационалом, она быстро добилась побед на выборах. Это была самая важная социалистическая партия в Латинской Америке, и в 1904 году она стала первой на континенте со своим представителем в Конгрессе (Альфредо Паласьос, избранный от района Ла-Бока). В профсоюзном движении социалисты также имели некоторый вес. Первоначально они сотрудничали с анархистами, но вскоре стали конкурировать за организацию собственной рабочей федерации. Таким образом, пока ФОРА оставалась в руках анархистов, в 1903 году Социалистическая партия выдвинула Всеобщий союз трудящихся (Unión General de Trabajadores).

Третье течение неуклонно набирало все больший вес в рабочем движении, особенно после 1910 года. Тогда оно было известно как «революционный синдикализм», а позже просто как «синдикализм». Как и анархисты, синдикалисты отвергали участие рабочих в высокой политике и верили в классовую независимость. Однако в отличие от анархистов они ставили единство движения превыше всего и поэтому стремились избегать любой приверженности политическим доктринам, которые могли бы вызвать разделение. Они были особенно озабочены консолидацией профсоюзных структур и продвижением скоординированных и хорошо спланированных действий (в отличие от многих анархистов, которые верили в «спонтанность»). Хотя изначально они отвергали любые контакты с государством, синдикалисты позже стали более гибкими в своем подходе и привыкли вести переговоры об улучшениях и конкретных реформах.

Женщины участвовали в движении с самого начала. В Буэнос-Айресе еще в 1888 году домашние работницы бастовали против требования предъявлять доказательства занятости, и к началу века работницы некоторых профсоюзов составляли значительную часть бастующих масс. Не было недостатка в выдающихся активистках, хотя они очень редко занимали руководящие должности в профсоюзах, и эта сфера по сей день остается одной из самых монополизированных мужчинами.

С самого начала государство стремилось навязать национальную и культурную однородность этой разношерстной массе людей с широким спектром идей и настроений – от воспоминаний о федерализме или чувства этнической дискриминации до революционных идей и доктрин. Существенной частью этого плана было прямое вмешательство через образование. Уровень неграмотности с 77 % в 1869 году снизился до 35 % в 1914-м (и продолжал снижаться). Хотя снова стало заметно региональное неравенство: в 1914 году он оценивался в 20 % Буэнос-Айресе, более 40–50 % в большинстве провинций и более 65 % в Жужуе и Сантьяго-дель-Эстеро. В любом случае, к рубежу веков большинство населения было грамотным. Благодаря школьному образованию народные классы получили понятия трудолюбия, морали и гражданственности в соответствии с социальной и политической жизнью, которую стремились построить элиты. Печатное слово также распространялось через школы: это были уже не отдельные страницы и политические газеты в стиле гаучо прошлых лет, а совершенно новые учебники.

Кроме того, более широкую аудиторию стали охватывать другие издания. С 1870 года пресса постепенно начала менять содержание и миссию. Она больше не ставила целью только вмешательство в политику, но расширяла свои интересы, включая новости всех видов, от международных отношений до общественной жизни, и стала печатать фельетоны или рассказы в нескольких частях, которые завоевали широкую читательскую аудиторию. Также появились журналы, рассчитанные на широкий круг читаталей, и публиковались книги на самые разные темы. Небольшая группа писателей, в то время только из богатых классов, начала строить литературную карьеру, среди них Поль Груссак, Мигель Кане и Лусио Викторио Мансилья. Многочисленные популярные библиотеки, которые помог основать Сармьенто, гарантировали, что его работы, как и работы других, доступны по всей стране.

Ближе к концу века интеллектуальная сфера переживала настоящий расцвет, движимая идеями позитивизма и верой в науку и прогресс. Ее общий тон был оптимистичным, хотя она и содержала критический взгляд на зло «современной жизни», риски массовой политики и препятствия на пути прогресса в странах Латинской Америки (обычно это воспринимали как неудачи на расовой почве). Среди выдающихся деятелей были Хуан Агустин Гарсия, Агустин Альварес, Хосе Мария Рамос Мехия, Карлос Октавио Бунге и Хосе Инхеньерос[120].

Школьная культура и литературная культура в целом прививали националистические чувства. В школах не было недостатка в символах, историях и патриотических ритуалах, которые поощряли в учениках гордость за то, что они аргентинцы. То же самое касалось и военной службы, обязательной для молодых людей с 1901 года.

Бартоломе Митре, которого считают отцом аргентинской историографии, написал первое повествование о национальной истории, очевидно, с точки зрения, благоприятной для его партии. «История Бельграно и аргентинской независимости» (Historia de Belgrano y de la independencia argentina), опубликованная в 1858–1859 годах, приписывала Буэнос-Айресу ключевую роль в достижении независимости и национального прогресса. Буржуазия и политики города, коммерция и дух свободной торговли, пронизывавшие его, сыграли решающую роль в окончательном торжестве свободы и цивилизации. С другой стороны, сельские пространства и внутренняя часть страны представали как места узкого локализма, отсталости и бурной демократии, которая могла найти выход только благодаря импульсу портеньо. Федеральных каудильо описывали в резко негативных терминах или просто игнорировали.

По мнению Митре, центральным компонентом успеха аргентинцев на пути к эмансипации и прогрессу было преобладание «европейской расы» среди населения Рио-де-ла-Плата, что отличало его от других менее развитых латиноамериканских стран. Благодаря широко доступной книге Митре и другим, дополняющим ее (например, «Факундо» Сармьенто), несколько поколений научились представлять себе национальную историю и чувствовать себя аргентинцами.

Часто говорят, что национализм, насаждаемый либеральными элитами, был «гражданским», а не «этническим» или «культурным», как это будет в следующем столетии. То есть он призывал людей всех происхождений идентифицировать себя с законами и государством, но не отстаивал никакого сильного представления о некоем однородном «национальном существе», имеющем ту или иную конкретную черту. Однако это неверно. Неявно либеральный национализм предполагал «отличительно аргентинскую» этническую принадлежность и культуру европейского происхождения.

Идея о том, что Аргентина была исключительно белой и европейской, на рубеже веков подкреплялась распространением мифа о «плавильном котле», согласно которому все этнические группы, населявшие страну, старые и новые, уже слились и создали однородную «аргентинскую расу». Концепция плавильного котла может показаться инклюзивной, но она скрывала неявную этническую и расовую иерархию: она утверждала, что все «расы» слились в одну, но в то же время – что это слияние привело к появлению новой, белой европейской расы. Присутствие метисов, темнокожих и коренных народов свели к минимуму, утверждалось, что их вклад, как биологический, так и культурный, исчез, смытый большой волной иммиграции. Как сказал в 1915 году родившийся в Италии Хосе Инхеньерос, время преимущественно метисской «Аргентины гаучо» закончилось: современная Аргентина уже была «белой».

Как открытый расизм поколения Сармьенто, так и более завуалированный расизм поколения Инхеньероса оказали глубокое влияние на то, как общество воспринимало себя и как каждая группа представляла себя публично. Речи, осуждающие все, что не было европейским, сопровождались преднамеренными усилиями сделать присутствие небелых невидимым. Вскоре власти объявили, что темнокожих аргентинцев практически не осталось и что индейцы находятся на грани вымирания. Оба утверждения были ложными, но перепись населения 1895 года определила, что нет смысла подсчитывать «жителей, которые не принадлежат к белой расе», поскольку их практически не существовало. Таким образом, они исчезли из статистики. В школах учили, что индейцы и темнокожие аргентинцы являются пережитками далекого прошлого. Визуальная культура, от изящных искусств до журнальных иллюстраций, воспроизводила изображения аргентинцев, которые неизменно имели светлый цвет кожи и европейские черты лица.

Жители, чьи тела и история не соответствовали этому идеалу, испытывали давление, и многие (хотя и не все) скрывали свою принадлежность к определенным группам. Коренные народы пампасы и патагонцы и выходцы из других мест пытались выдать себя за «креолов» и во многих случаях воздерживались от обучения детей своему языку и культуре. Сообщество афро-портеньо, которое в 1880 году было многочисленным, имело собственные газеты и ассоциации и сильное общественное присутствие, внезапно стало невидимым. Лидеры внутри сообщества афро-портеньо сами обсуждали наилучший способ интеграции в нацию. Некоторые утверждали, что они должны сделать это как меньшинство с особой и специфической культурой, которая не была белой, но тем не менее была частью аргентинского народа, значит, ее следовало уважать. Это была рискованная позиция, поскольку она бросала открытый вызов идее европейской нации, которую отстаивали элиты, и в то же время принимала на себя стигматизации ассоциации с «варварством» Африки.

В конце концов возобладала противоположная позиция: играть наверняка, оставить в стороне любые различия и интегрироваться, пользуясь тем, что закон гарантирует всем равные права. Таким образом, газеты афро-портеньо призывали читателей изменить свое поведение, забыть ритуалы и одежду предков, отложить в сторону свои ритмы, танцы и инструменты и вместо всего этого принять то, что имеет европейское происхождение. Идея состояла в том, чтобы смешаться с остальным населением. Лучше было оставаться незамеченным. Давление сработало: хотя некоторые и протестовали (и в частном порядке, почти тайно сохраняли религиозные и культурные практики африканского происхождения на протяжении десятилетий), афро-портеньо стали невидимыми. Похожие процессы происходили и в других частях страны.

Сообщения, образы и нарративы, которые элиты передавали через письменную культуру и школьную систему, были действительно мощными и создавали устойчивые идентичности. Тем не менее популярная культура все же смогла придумать свое собственное содержание, которое порой расходилось с государственным и бросало вызов его предположениям. Так же как элиты предлагали нарративы, ценности и символы для определения того, что является Аргентиной, народ вносил свой вклад, хотя и более фрагментарно и менее систематически. Одним из лучших примеров был удивительный рост креолизма[121].

Феномен начался с оглушительного успеха «Гаучо Мартин Фьерро» (El gaucho Martín Fierro). В 1872 году его опубликовал Хосе Эрнандес[122], один из нескольких федералистов, искавших способ вновь взойти на политическую сцену Буэнос-Айреса, которая стала враждебной по отношению к ним. В порыве энтузиазма, о котором он пожалел, Эрнандес поддержал восстание Лопеса Хордана, что сделало его изгоем. В период смятения, когда он был уверен, что его журналистская карьера окончена и он должен забыть о политических устремлениях, Эрнандес написал «Мартина Фьерро».

Поэма задумывалась как осуждение правительства Сармьенто, ведь он отвернулся от сельского населения. Собственные страдания Эрнандеса в этом роковом контексте позволили ему наблюдать за страной с точки зрения ее самых обездоленных классов и рассказать душераздирающую историю от их лица. Следуя традициям поэзии гаучо, он поведал о кротком гаучо, который подвергался всевозможным несправедливостям со стороны государства, пока не стал дезертиром и преступником. Фьерро с ножом защищается от полицейских, которые ищут его, и в конце концов покидает «цивилизованное» общество, чтобы укрыться среди индейцев, где чувствует себя свободным. Через отчаяние и одиночество главного героя, ностальгию и безнадежность концовки поэма Эрнандеса вдохновила жесткую критику, бросившую вызов оптимизму элиты. С точки зрения бедного креола, «прогресс», предложенный элитой, не казался прогрессом.

Напечатанный в виде дешевой брошюры, «Гаучо Мартин Фьерро» неожиданно стал бестселлером. В то время когда «литературный» текст мог считаться успешным, если было напечатано несколько сотен экземпляров, в сельской местности распространялись десятки тысяч, пайсано читали поэму (или ее читали им) с большим удовольствием, запоминали, передавали устно и проживали ее.

Это вызвало цепную реакцию, в ходе которой Аргентину наводнили публикации на тему гаучо, рассчитанные на массовую аудиторию, начиная с «Хуана Морейры», изданного Эдуардо Гутьерресом в 1879–1880 годах, который также завоевал сердца городской общественности[123].

В течение следующих десятилетий общественность читала десятки историй о гаучо, которые восставали против государства, тосковали по утраченным свободам, протестовали, потому что их игнорировали гринго, и жаловались, что «прогресс» приносит пользу только эстансьеро или городским жителям. Эти истории читали и гринго, и креолы: во времена олигархической политической закрытости обе группы отождествляли себя с мятежной фигурой, которая боролась против несправедливого государства. Цирк креолов адаптировал драмы гаучо для сцены и показывал их по всей стране. Позже их также ставили в театрах (и в итоге они появились в фильмах).

Таким образом, гаучо-изгой превратился в народного героя и неотъемлемый символ аргентинской идентичности. По иронии судьбы из-за культурного давления, которое оказывала массовая общественность, проект элиты по «деплебеизации» и культурной европеизации страны привел к тому, что простолюдин и мятежный креол стал национальной иконой. Хуже того, креольская литература также неявно ставила под сомнение идею белой Аргентины, поскольку ее главные герои часто описывались как смуглые пайсано, которые взаимодействовали с темнокожими креолами.

То же самое можно сказать и об историческом повествовании Митре, поскольку порой мятежные гаучо защищали пайсано, которые сражались в последних монтонерас, и даже каудильо «гаучо», таких как Чачо Пеньялоса. Поэтому, как раз когда Хосе Инхеньерос провозглашал конец «Аргентины гаучо» и появление современной нации, народ Аргентины воображал себя непокорным гаучо. Были даже анархисты, очарованные образом гаучо, потому что его можно было легко превратить в угнетенного героя, борющегося с государством, что идеально подходило для их пропагандистских памфлетов.

Примерно в то же время народ Рио-де-ла-Плата внес еще один решающий вклад, который также по-своему подорвал культурные послания, предложенные элитой, – танго. И музыка, и танец появились в начале 1880-х годов. Его корни были явно из низов: под влиянием африканских и креольских ритмов танго возникло на бедных окраинах Буэнос-Айреса, его танцевали в публичных домах и других неприглядных местах. Его тексты – они сочетали в себе стиль речи гаучо, лунфардо (сленг) городских простолюдинов и коколиче (смесь испанского и итальянского) иммигрантов – имели тенденцию прославлять мир бедняков и смотреть на высшие классы с насмешкой или презрением. Непристойность танца, озорство ранних текстов и отождествление с compadritos orilleros (хулиганами с окраин города) стали причиной, по которой элита немедленно его отторгла, хотя это не помешало ему увлечь молодежь высшего класса, которая часто посещала бордели.

К началу века танго уже распространилось на несколько рабочих кварталов, и его можно было встретить в кафе и танцевальных залах в центре города. Когда в начале 1910-х годов в Европе вспыхнула настоящая «тангомания», в Аргентине танго пережило триумфальное возрождение, постепенно его приняли в более «респектабельных» социальных кругах. Как и фигура гаучо, оно также стало национальной эмблемой, хотя и плохо вписывалось в образ «порядочной», трудолюбивой, белой и европейской страны, который пропагандировали школы.

Таким образом, нация достигла своего столетия не только с неоднородной массой жителей из разных стран, но и с противоречивыми образами аргентинского коллективного «мы», истории, стиля речи и физических черт, которые лучше всего его представляли. Более того, Радикальный гражданский союз (UCR) не прекратил вооруженные восстания, которые представляли собой вызов наряду с зарождающимся многоэтническим и космополитическим рабочим движением все более радикальных идей. Либеральные элиты сумели монополизировать государственный аппарат, но не смогли добиться политической или культурной гегемонии.

На первый взгляд либеральная агроэкспортирующая Аргентина, которую организовали элиты, казалась прочной, что давало повод для оптимистичных прогнозов. Однако вскоре стало ясно, что эта структура, слепленная наспех, не выдержит испытания временем.

Учитывая растущие проблемы рабочего движения, Радикальный гражданский союз (UCR), который вел тотальную атаку на режим, и население, которое все больше выходило из-под контроля, часть правящей элиты осознала, что пришло время внести некоторые изменения. Необходимо было приоткрыть политическую игру, чтобы те, кто в ней не участвовал, приняли ее правила, но все же не настолько, чтобы рисковать потерей власти. Реформистские круги видели в молодом Роке Саэнсе Пенье[124] кандидата на смену Карлосу Пеллегрини. Но его притязания заблокировал искусный маневр жесткого крыла рокистов, которое выдвинуло отца Пеньи, заставив сына сняться с гонки. Таким образом, Луис Саэнс Пенья стал новым президентом. Придя к власти, он сумел включить одного из лидеров UCR, Аристобуло дель Валье, в свое правительство в качестве министра. Однако революция 1893 года положила конец этому сближению и ускорила падение президента. Правительство вновь оказалось в руках вице-президента Хосе Эваристо Урибуру, занявшего этот пост в 1892 году.

В 1898 году Хулио Архентино Рока был избран президентом второй раз и согласился на скромную избирательную реформу, хотя ее было недостаточно, чтобы удовлетворить радикалов (так называли членов UCR). Смерть Леандро Алема и дель Валье оставила руководство Радикальной партией Иполито Иригойену, и под его началом она заняла непримиримую политику абсентеизма[125]. В 1905 году, вскоре после того как преемник Роки, Мануэль Кинтана[126], вступил в должность, UCR снова взялся за оружие, подняв крупномасштабное восстание, которое, хотя и было подавлено, ясно продемонстрировало, что политическая закрытость не способна устоять. В последующие годы UCR переживет значительный рост. Организованный как полноценная партия, с периодическими съездами, на которых лидеры выбирали партийные органы власти и кандидатов, он раскинул свою сеть комитетов по всей стране. Несмотря на то что по социальному положению его руководство все еще сильно напоминало правящую олигархию, союз начал привлекать низшие социальные слои: как креолов, так и людей иммигрантского происхождения.

Искать политическое решение ситуации предстояло вице-президенту Хосе Фигероа Алькорту[127], который занял пост президента из-за проблем со здоровьем Кинтаны. Преодолевая сопротивление более жестких секторов, которые откликнулись на команду Роки, Алькорта сумел расчистить путь, чтобы на выборах 1910 года реформисты наконец смогли избрать президентом Роке Саэнса Пенью. Два года спустя приняли закон, носящий имя нового президента, – первый, гарантирующий честные выборы.

Закон Саэнса Пеньи, безусловно, был рискованным маневром. Аргентина стала одной из немногих стран Латинской Америки, чьи законы не исключали бедных из голосования. Во всех остальных, за исключением Уругвая и Мексики, если вы не владели собственностью или не были грамотны, вы не имели права на гражданство. То же самое происходило и во многих других частях мира. Даже в Великобритании квалифицированное голосование действовало до 1918 года. Некоторые члены элиты, включая Року, сожалели об отсутствии такого положения, которое позволило бы проводить чистые, но эксклюзивные выборы, как рекомендовал в свое время Хуан Баутиста Альберди. Но в Аргентине, где презрение к всенародному голосованию довольствовалось неформальными механизмами исключения, такими как мошенничество, это было невозможно. Саэнс Пенья был убежден, что правящая элита может собрать большинство и без таких методов. Закон, который он предложил, установил, что в качестве основы для регистрации избирателей будет использоваться военная перепись – гарантия того, что ею будет невозможно манипулировать, – и уверял, что голосование будет тайным и обязательным. После оживленных дебатов было решено, что иностранцы не смогут голосовать, что означало исключение значительной части рабочего класса, а также жителей национальных территорий. Права женщин не рассматривались (в то время в мире было только две страны, где они могли голосовать). Элита не предполагала, что может проиграть в таких условиях.

Впервые новый закон применили на выборах 1912 года в Санта-Фе. После некоторых колебаний UCR решил участвовать и, к удивлению многих, победил. В других округах на выборах, состоявшихся вскоре после этого, партия получила менее приятный результат, но триумфа в Санта-Фе было достаточно, чтобы поднять тревогу. Звучали предложения о внесении поправок в Закон Саэнса Пеньи, но ни одно из них применить не удалось, и, когда наступили президентские выборы 1916 года, закон все еще действовал.

К тому времени успешный прецедент вызвал волну энтузиазма в отношении UCR, который стал массовой партией, единственной общенационального масштаба. Национальная автономистская партия (PAN), находившаяся у власти в то время, функционировала скорее как соглашение между провинциальными партиями и на этот раз решила поддержать кандидатуру Лисандро де ла Торре, основателя Лиги Юга (Santa Fe Liga del Sur)[128]. Для продвижения де ла Торре в качестве кандидата была сформирована партия с национальными амбициями – Демократическая прогрессивная партия (Partido Demócrata Progresista, PDP), в итоге признанная главной партией либерально-реформистских идей страны. Очень небольшое меньшинство традиционных политических деятелей решило не поддерживать эту стратегию. Возглавляемые ключевыми фигурами в провинции Буэнос-Айрес, которые с 1908 года называли себя Консервативной партией (Partido Conservador), они пошли на выборы, не объявляя о своей поддержке де ла Торре.

Несмотря на то что это были первые честные президентские выборы, население участвовало в них довольно скромно: только половина избирателей, имеющих право голоса, явилась на выборы (фактически в основных округах проголосовало менее 10 % населения). Подсчет голосов в коллегии выборщиков стал сюрпризом. С небольшим отрывом у UCR было больше избирателей, чем у де ла Торре и диссидентов Буэнос-Айреса, вместе взятых. Традиционная элита сохранила контроль над многими провинциями (в некоторых им удалось смошенничать, несмотря на новый закон), но не смогла помешать Иригойену стать новым президентом. Для них это был тяжелый и неожиданный удар. Наследники олигархии больше никогда не придут к власти демократическим путем. Народ отвернулся от тех, кто считал себя создателями Аргентины, тех, кто организовал государство и привел в движение процветающую экономику.

Последствием поражения 1916 года стал значительный политический сдвиг, который отдалил их от культурно более прогрессивного пути либерализма, направив вместо этого на консервативный курс. Они и раньше не доверяли демократии или массам, но то недоверие, по крайней мере, позволяло им рискнуть политически открыться и поддержать демократа вроде де ла Торре. С этого момента их недоверие к урне для голосования превратилось в злобную враждебность, которая подтолкнула их к более грубым формам авторитаризма.

Иригойен стал президентом в 1916 году на фоне публичного ликования, которое редко можно было увидеть на улицах Буэнос-Айреса. В последующие годы он построил тесные отношения со своими сторонниками, основанные на весьма необычном типе лидерства. Во время его пребывания у власти портреты, медали и предметы с его изображением распространялись повсюду, чтобы укрепить популярность президента. Он почти никогда не выступал публично, предпочитая проводить личные встречи в правительственном доме с теми, кто об этом просил. Как комментировали шокированные более традиционные политики, комнаты были полны людей всех мастей – включая наименее «респектабельных», – которые ждали встречи с президентом, чтобы попросить его о помощи. Кроме того, районные комитеты обширной сети UCR предоставляли местным жителям материальные блага (например, мясо или «радикальный» хлеб по низким ценам), помогали с документами, облегчали доступ к государственным должностям и предлагали культурные мероприятия и развлечения. Это было первое массовое политическое движение.

Под руководством Иригойена UCR сделал выборы чистыми и полностью реализовал конституционные гарантии своей единственной программой. Союз пришел к власти, критикуя «олигархию» за мошеннический способ управления политической жизнью, но у него не было фундаментальных критических замечаний относительно ориентации экономики или крайне неравного социального порядка, который она породила. Не было существенных изменений и в агроэкспортной модели. Отношения Иригойена со скотоводческой буржуазией совсем не казались напряженными, напротив, несколько его министров принадлежали к Сельскохозяйственному обществу.

Однако на практике демократия выявила глубокие проблемы на провинциальном уровне. После 1916 года нескольких радикалов избрали губернаторами или мэрами. Некоторые из них предложили существенные изменения, которые контрастировали с умеренностью Иригойена. В Росарио Рикардо Кабальеро[129] с большим успехом представил себя защитником рабочего класса и «лишенных собственности креольских масс», выступая против «эгоизма» «неограниченного расширения права собственности». В своих речах он сочетал защиту рабочих со ссылками на аргентинскую историю, которые были полны ностальгии по гаучо.

Примерно в то же время представители ленсинизма[130] в Мендосе и кантонизма[131] в Сан-Хуане, оба вышедшие из UCR, выиграли губернаторские выборы в своих провинциях, где ввели самые передовые социальные права в Аргентине того времени (включая избирательное право для женщин, предоставленное в Сан-Хуане в 1927 году). В Жужуе еще один радикальный индивидуалист, Мигель Танко[132], оставил свой след, представляя себя «защитником пролетариата и врагом владельцев компаний», одновременно защищая крестьян и угнетенные коренные народы. Не будучи левыми – по крайней мере, в соответствии со стандартным определением этого термина, – все эти политики вторили классовым настроениям, которые существовали среди широких слоев народных масс, чтобы завоевать их любовь и голоса. Как следствие, местные высшие классы вели с ними войну. Федерико Кантони, например, пережил шесть покушений.

Но даже умеренность Иригойена не освободила его от враждебности свергнутой элиты – в действительности лишь частично свергнутой. Предусмотренная в конституции форма управления государством стремилась ограничить народный суверенитет, не позволяя ему дотягиваться до реальной власти. Первый демократический опыт ясно продемонстрировал последствия этого ви́дения. Иригойен стал президентом, но UCR имел меньшинство в Конгрессе. В конечном итоге он получил большинство в Палате депутатов, но Сенат всегда был настроен оппозиционно. Оттуда либерал-консерваторы могли систематически блокировать его инициативы. Со своей стороны, UCR считал себя воплощением нации и поэтому не признавал никакой легитимности за своими оппонентами.

По всем этим причинам отношения Иригойена с законодательной властью были нестабильными. Он не рисковал выходить за рамки закона, но демонстрировал презрение к Конгрессу. Чтобы расширить свою власть и искоренить мошенничество, которое все еще процветало в нескольких провинциях, он приказал провести многочисленные вмешательства на федеральном уровне, выпустив соответствующие указы. Большинство из них были направлены на смещение оппозиционных правительств (включая правительства некоторых «своенравных» радикалов, отошедших от клана). Он также использовал распределение государственных должностей и другие «клиентоориентированные» меры для привлечения избирателей и лидеров среднего звена.

Либерально-консервативная оппозиция, которая никогда не проявляла твердого республиканизма, осудила Иригойена за неуважение к институтам и нарушение юридических процедур. С возрастающей настойчивостью они клеймили его как авторитарного лидера, и многие сравнивали его с Хуаном Мануэлем де Росасом, связывая его с «варварством» ранних федералистов. Классовая предвзятость также сыграла свою роль в их неприязни к правительству UCR, особенно к детям иммигрантов, которые получали доступ к руководящим должностям в государстве, и к голосующим массам в целом, отвернувшимся от них. В эти годы возникла сильная антинародная реакция: консервативная газета критиковала радикализм, называя его движением за «освобождение негров», которое пришло, чтобы установить «негроидный менталитет» в стране.

Эти убеждения помогли активизировать оппозиционный фронт, который объединил не только консервативных политиков и тех, кто принадлежит к Демократической прогрессивной партии, но и группу «антиперсоналистских» радикальных лидеров, которые нашли общий язык, критикуя якобы авторитарный стиль Иригойена. Этот фронт также нашел общий язык с социалистами и некоторыми «нестабильными» радикалами из провинции Буэнос-Айрес, от которых отрекся лидер UCR.

В эти годы успехи рабочего движения и волна демократизации породили новые социальные требования. В 1910-х годах в сельской местности вспыхнула серия конфликтов, возглавляемых мелкими фермерами. В 1912 году они организовали масштабное забастовочное движение с центром в Санта-Фе, которое стало известно как «Клич Алькорты» (Grito de Alcorta). Затем они основали Аргентинскую аграрную федерацию (Federación Agraria Argentina) – главную ассоциацию, которая будет представлять этот сектор в течение многих лет, и потребовали изменений в системе землевладения и землепользования, доступных кредитов и снижения арендной платы. Забастовка закончилась убийством нескольких ее лидеров и скромными достижениями. Аргентинская аграрная федерация возобновила забастовки между 1919 и 1921 годами. На этот раз она столкнулась с более восприимчивой атмосферой и сумела провести закон об аренде. В последующие годы от подобных действий пришлось отказаться, поскольку значительная часть фермеров постепенно стала землевладельцами.

Примерно в то же время возникло мощное студенческое движение. Хотя прецеденты уже были в Университете Буэнос-Айреса, искра зажглась в Университете Кордовы в июне 1918 года. Студенты требовали демократизации университетской жизни, улучшения качества образования, большей гибкости в условиях обучения и обновления преподавательского состава. При некоторой благосклонности со стороны правительства в ходе борьбы им удалось добиться нескольких вещей, которые помогли сформировать аргентинские университеты и существуют до сих пор. Это совместное управление, академическая свобода и добровольное посещение занятий. Университетская реформа, как ее называли, также выражала стремление к единству с рабочими и имела континентальный характер[133]. Она вдохновляла молодежь по всей Латинской Америке.

Женщины также стали более активно защищать свои права. Начиная с конца XIX века анархисты выпускали специальные издания, такие как «Голос женщины» (La voz de la mujer, 1896), где говорили об угнетении, которому женщины подвергались в домашней жизни, и поднимали такие взрывоопасные вопросы, как «свободная любовь» и контроль рождаемости. Поскольку анархистов не волновало ничто, связанное с государственной политикой, они не выражали никакого интереса к предложению предоставить право голоса для женщин, чего, с другой стороны, добивались социалисты и свободомыслящие. С начала столетия эти группы способствовали созданию нескольких женских организаций и профсоюзных мероприятий, а в 1918 году помогли создать Национальный феминистский союз (Unión Feminista Nacional), через который Алисия Моро[134] и другие вели энергичную борьбу за право голоса. Хульета Лантери[135] также была заметной фигурой на этом фронте и организовала Национальную феминистскую партию (Partido Feminista Nacional). В 1920-х и 1930-х годах процветали и другие инициативы подобного рода.

В рамках этой агитации в 1919 году представитель радикалов впервые внес в Конгресс предложение о предоставлении женщинам избирательного права, хотя оно и не было принято (в 1932 году его приняла Палата депутатов, но отклонил Сенат). С другой стороны, в 1926 году по инициативе социалистов Конгресс принял закон, положивший конец гражданской неполноценности женщин. Им больше не требовалось спрашивать у мужей разрешение на учебу, ведение бизнеса или возбуждение судебных исков, а мужчины теряли право управлять имуществом своих жен (родительские полномочия, с другой стороны, оставались исключительно мужскими).

Практика того времени отражала эти скромные достижения. Надзор за нравственностью молодых женщин по-прежнему оставался строгим, но к концу 1910-х годов в соответствии с тем, что происходило в остальном мире, отношение немного смягчилось. Мода призывала носить короткие юбки и стрижки, а «респектабельные» женщины могли устроиться на работу в качестве секретарш или продавщиц, не запятнав свою честь. С другой стороны, работницы фабрик по-прежнему подвергались распространенному мнению, что их деятельность противоречит порядочности и «мягкости», присущим леди.

Президентство Иригойена ознаменовало собой изменение борьбы государства с рабочим движением. Предыдущие правительства уже понимали, что одних репрессий недостаточно, и в 1907 году президент Алькорта создал Национальный департамент труда (Departamento Nacional del Trabajo), которому поручили собирать информацию, особенно обо всем, что касалось рабочих, и искать связи между ними. Цель – удовлетворить некоторые отраслевые требования, чтобы не допустить их объединения в единое революционное движение. Правительство Иригойена пошло дальше и начало выступать посредником в некоторых конфликтах с руководством. Иногда оно поддерживало решения, выгодные рабочим, что, в свою очередь, усилило сдвиг в сторону профсоюзов, более склонных к взаимодействию с государством, и ослабило анархистов. В эти годы приняли несколько законов о труде, хотя сопротивление руководства и слабые возможности государства по контролю за их соблюдением означали, что фактические последствия были весьма скромными.

Ничто из этого не положило конец репрессиям. Напротив, самые ужасные эпизоды произошли во время президентства Иригойена. В январе 1919 года полицейская резня в ответ на забастовку металлургов спровоцировала стихийное восстание в Буэнос-Айресе, которое эхом распространилось и на другие города. ФОРА объявила всеобщую забастовку, в нескольких районах прошли демонстрации. Рабочие атаковали полицейские участки и оружейные склады и возводили баррикады. На неделю государство потеряло контроль над ситуацией, несмотря на то что город наводнили более 32 000 солдат, которым помогали бригады молодых людей из богатых семей, вскоре получившие известность как Патриотическая лига. Под руководством Мануэля Карлеса[136], радикала, имевшего тесные связи с консерваторами, лига взяла на себя ответственность за поджоги помещений профсоюзов и нападения на рабочих. Это была первая крайне правая организация, действовавшая в стране. Ведущие газеты поддерживали репрессии, распространяя истории о российском «советском» заговоре, стоящем за беспорядками. Возможно, из-за этой паранойи еврейская община, связанная с русскими коммунистами, также стала жертвой нападений. Всеобщая забастовка закончилась через неделю, оставив после себя около семисот убитых.

Эта Трагическая неделя была не единичным случаем[137]. С 1917 года рабочие волнения росли, отчасти из-за того, что в предыдущие годы зарплаты снижались, но также из-за волны энтузиазма, которую вызвала русская революция по всему миру. В Аргентине пик пришелся на 1919 год, когда узы солидарности распространились и на другие сектора. Например, забастовку провели учителя в Мендосе, что было беспрецедентным для их профсоюза. Актеры театра, мелкие фермеры, операторы коммутаторов и работники торговли и банков во многих городах также выходили на митинги. Ученики старших классов бастовали и маршировали по улицам, размахивая красными флагами. В Росарио в 1918–1919 годах бастовала даже полиция.

Конфликт распространился и на сельские районы. Бросив вызов деспотической власти компании La Forestal, которая подвергала их жестокой эксплуатации, в 1919 году лесорубы и рабочие объявили свою первую забастовку. Компания ответила черными списками и преследованиями, которые привели к новым мерам и дальнейшему насилию со стороны руководства. В январе 1921 года крупная забастовка охватила всю территорию, занятую компанией. Полицейские силы, находящиеся на службе La Forestal, развязали кампанию террора: они сжигали ранчо рабочих и начали настоящую охоту на тех, кто бежал. Число погибших неизвестно, но их, несомненно, было много.

В Санта-Крусе также происходили масштабные сражения, которые заканчивались еще более ужасным истреблением. В этом районе доминировали огромные эстансии, где производили шерсть, многие из них находились в руках британцев и немцев. К 1920 году Федерация рабочих Рио-Гальегоса, возглавляемая анархистами, расширила свои ряды, включив многих работников ранчо, и в том же году началось забастовочное движение.

Землевладельцы, организованные в Сельскохозяйственное общество и Патриотическую лигу при поддержке британского посольства, потребовали от правительства направить войска для подавления рабочих. Иригойен ответил промежуточным решением: он послал армию, но с приказом стать посредниками, что привело к некоторым уступкам для рабочих. Руководство не выполнило свою часть сделки, и к началу ноября 1921 года весь южный Санта-Крус был парализован. Позже пресса в Буэнос-Айресе, симпатизирующая руководству страны, подняла призрак «чилийского вторжения» в Патагонию и распространила ложные истории о преступлениях, совершенных рабочими на эстансиях.

Давление на Иригойена продолжалось до тех пор, пока он не решил снова направить армию, которая на этот раз действовала безжалостно. Многих бастующих рабочих схватили и расстреляли без суда и следствия (не помогло и то, что национальная Конституция запрещала смертную казнь по политическим мотивам). Узнать, скольких постигла такая участь, невозможно. Десятилетия спустя исследователь смог задокументировать 283 случая, но, несомненно, их было гораздо больше (анархистская пресса оценила их не менее чем в полторы тысячи). Никто из тех, кто участвовал в расстрелах, так и не предстал перед судом – наоборот, правительство повысило в должности офицера, отвечавшего за экспедицию, а UCR заблокировал создание следственной комиссии в Конгрессе.

Завершив свой срок, Иригойен назначил Марсело Торкуато де Альвеара[138] своим преемником, и последнего избрали президентом на выборах 1922 года. Будучи членом одной из самых богатых скотоводческих семей в стране, он имел прочные отношения со своим наставником и был проверенным радикалом. Однако кабинет, который он назначил, когда вступил в должность, ясно дал понять, что президент будет следовать своему собственному пути. Альвеар сближался с «антиперсоналистами», критиковавшими Иригойена. К 1924 году фракции UCR открыто противостояли друг другу.

Правительство Альвеара, за исключением внешних изменений и более мирных отношений с оппозицией, не привнесло ничего нового. Экономическая модель осталась прежней. Не было существенных изменений и в сельском производстве, разве что увеличили посевы кукурузы и в периферийных регионах расширили посевы хлопка, арахиса, мате и сахарного тростника, а также стали выращивать фрукты в Рио-Негро.

В 1923 году Альвеару удалось провести закон, защищающий мелких и средних животноводов, которые пострадали от действий крупных зимовщиков. Тесно связанные с мясокомбинатами, последние сбили цены на откорм животных. Закон Альвеара был направлен на то, чтобы переломить ситуацию, но мясокомбинаты, в основном американские, прекратили все закупки и вынудили правительство приостановить применение закона. Это было наглядной демонстрацией слабости государства по отношению к рыночным силам.

Однако было одно важное новшество – начало разработки нефти. Первые нефтяные месторождения обнаружили в Комодоро-Ривадавии в 1907 году, и вскоре после этого крупные американские компании прибыли, чтобы их разрабатывать. К концу своего президентства Иригойен создал государственную компанию «Государственные нефтяные месторождения» (Yacimientos Petrolíferos Fiscales, или YPF), которая во время президентства Альвеара дала мощный толчок этой деятельности. Более того, в 1923 году Альвеар повысил тарифы на импорт, что в некоторой степени способствовало росту отрасли.

Отношения с рабочим движением продолжали колебаться между посредничеством и репрессиями. Наибольшему государственному насилию подверглись коренные народы Чако. В 1924 году правительство пыталось содействовать выращиванию там хлопка, вовлекая тоба и другие группы. Чтобы заставить их устроиться в качестве рабочих, им запретили выезжать на сахарные заводы на северо-западе, как они делали десятилетиями в поисках более высокой зарплаты. Чтобы выразить протест, в мае того же года коренные народы из разных частей Чако собрались в резервации Напальпи и, подражая борьбе рабочего движения, решили объявить «всеобщую забастовку»: рабочие отказались работать, а кампесино прекратили сажать товарные культуры. 19 июля, когда они проводили ритуал, 130 полицейских издалека открыли по ним огонь без всякого предупреждения. К тому времени, когда бойня закончилась, около двухсот индейцев были убиты. И на этот раз инцидент замяли, и виновные наслаждались своей безнаказанностью.

Тем временем в Буэнос-Айресе продолжалось противостояние радикальных фракций. Антиперсоналисты надеялись каким-то образом заблокировать кандидатуру Иригойена на новый срок, но приближались выборы 1928 года, а возможности не представлялось, поэтому они решили выдвинуть своих кандидатов. В ходе предвыборной кампании Иригойен обвинил их в «сговоре» с консервативной олигархией и предложил национализировать нефть, что получило широкую поддержку. Подсчет голосов принес убедительную победу: он набрал около 60 %. Не контролируя государственный аппарат, он победил почти во всех округах и охватил провинцию Буэнос-Айрес. Выборы также прошли с рекордной явкой: в них приняли участие 80 % зарегистрированных избирателей, что намного выше показателя 1916 года. Аргентинский народ привыкал к избирательным урнам. Однако элиты были не в восторге: в течение некоторого времени определенные слои общества обхаживали военных, и поражение в 1928 году лишь подтвердило их убежденность в том, что у них нет иного выбора, кроме как искать альтернативные методы возвращения к власти.

Второй срок Иригойена напоминал первый, хотя напряженность усилилась. Его проект национализации нефти заблокировали сенаторы. Лидер радикалов отреагировал, как и прежде: расширил свою поддержку через федеральное вмешательство и распределение рабочих мест. Одно из таких вмешательств произошло в Мендосе и привело к убийству Карлоса Вашингтона Ленсинаса, в котором оппозиция обвинила правительство.

Эти политические проблемы усугубились в 1929 году экономическими трудностями. В октябре резкое падение фондового рынка Нью-Йорка спровоцировало Великую депрессию – худший мировой кризис, поразивший капитализм. Ее последствия быстро ощутили в Аргентине, где наблюдались спад экспорта, инфляция, увольнения и сокращение зарплаты. Это, в свою очередь, оказало влияние на выборы в законодательные органы 1930 года, на которых правительство показало себя довольно неудачно. Раздавались призывы к немедленной отставке Иригойена.

Наконец, 6 сентября плохо организованный военный переворот с несколькими мобилизованными войсками сумел захватить власть. Это не было решением всей армии: многие командиры на самом деле симпатизировали Иригойену. Однако в реальности мало кто выступал в защиту демократии. Свергнутого лидера заключили в тюрьму на острове Мартин-Гарсия, толпа разграбила и подожгла его дом. Государственный переворот поддержали ассоциации работодателей, почти вся пресса и почти все оппозиционные партии. Верховный суд, судьи которого в основном относились к олигархической эпохе, предоставил новому правительству юридическое прикрытие с новой доктриной, которая должна была создать прецедент: он считал его «фактическим правительством», которое следовало признать.

Это ознаменовало конец первого демократического опыта страны, который длился всего 14 лет. Переворот 1930 года открыл новый период, характеризующийся либерально-консервативной реставрацией, но также и правом вето военных. С этого момента на протяжении десятилетий крах конституционного порядка стал судьбой Аргентины. До следующего демократического периода такой же продолжительности пройдет почти семь десятилетий.

Государственный переворот прошел от имени институтов, запятнанных Иригойеном, но среди участников не было согласия относительно того, что делать дальше. Более правые предложили провести реформу корней и ветвей власти, заменив демократию системой корпоративного представительства, подобной той, которую фашизм пытался установить в Италии. Другие группы предпочли продолжить либеральный порядок, предписанный конституцией, и быстро восстановить гражданское правительство, при необходимости возвращаясь к прежним мошенническим практикам.

Первоначально победила первая группа, представленная новым фактическим президентом, генералом Хосе Феликсом Урибуру[139], потомком аристократической семьи из Сальты. Его недолгое пребывание на посту сопровождалось репрессиями. Несколько лидеров радикалов преследовали по плохо обоснованным обвинениям в коррупции, а рабочее движение подверглось депортации и насилию всех видов, включая казнь анархистов Северино Ди Джованни и Паулино Скарфо. В этот период среди полиции широко распространилось применение метода пыток, изобретенного в Аргентине, – picana electrica (электрошокер).

Оппозиция в рядах тех, кто поддержал переворот, заблокировала корпоративный путь, за который выступал Урибуру, вынудив его объявить выборы в провинции Буэнос-Айрес. Выборы состоялись в 1931 году, и победу одержал UCR. Правительство аннулировало эти результаты. Эта неудавшаяся попытка положила конец карьере фактического президента и пошла на пользу его сопернику, генералу Агустину Педро Хусто[140]. У Хусто были более надежные политические контакты. Он был министром при Альвеаре и пользовался поддержкой либеральных консерваторов, которые в 1931 году перегруппировались в Национально-демократическую партию (Partido Demócrata Nacional, PDN), а также церкви, многих антиперсоналистов и Независимую социалистическую партию (Partido Socialista Independiente, PSI) – группу, которая откололась от Социалистической партии. Самое главное – Хусто имел прочную поддержку армии. При помощи этой коалиции он назначил всеобщие выборы и в 1932 году стал президентом страны.

Конечно, выборы были сфальсифицированы. Пока Иригойен сидел в тюрьме (а в 1933 году умер), Альвеар стал бесспорным лидером UCR. Однако, когда запретили его выдвигать, партия вернулась к политике абсентеизма, а также возобновила вооруженные восстания, четыре из них подавили между 1931 и 1933 годами. В результате Хусто пришлось конкурировать только с коалицией, сформированной Социалистической партией и Демократической прогрессивной партией. Кроме того, в нескольких округах выборы были фальсифицированы. В провинции Буэнос-Айрес случай был вопиющим и привел к тому, что на пост губернатора избрали Мануэля Фреско, националиста с идеями, граничащими с фашизмом. (Он открыто заявлял, это было «патриотическое мошенничество»). Тем не менее триумф Хусто был неполным. Его вице-президентом стал Хулио Архентино Рока-младший, символ происходящей реставрации.

Однако было бы неверно рассматривать администрацию Хусто как простое повторение олигархических правительств или описывать ее как «консервативную» в строгом смысле этого слова. Политический альянс, известный как Конкордансия[141], поддерживавший правительство Хусто, на ключевых позициях включал в себя деятелей PSI, таких как Антонио де Томазо, сына простых рабочих, и Федерико Пинедо, который имел олигархическое происхождение, но поддерживал социализм. Их вклад был решающим в реализации серии новаторских экономических реформ, которые мы рассмотрим в следующем разделе.

Что действительно напоминало олигархическую эпоху, так это официальная благосклонность, которую оказывали британским интересам, и коррупция, которая в 1930-х годах достигла колоссальных размеров. Самым громким случаем было Соглашение Рока – Ренсимена, подписанное с Великобританией в 1933 году. Соглашение должно было нейтрализовать угрозу со стороны Великобритании прекратить закупки аргентинского мяса. В результате правительство приняло невероятно обременительные условия, которые обязывали страну предоставлять британцам преференциальный режим на таможне, экспортировать в первую очередь с иностранных мясокомбинатов, отправлять мясо на британских судах и использовать все полученные фунты для закупки британских товаров или погашения долга этой стране. Кроме того, британским сервисным компаниям предоставляли особый режим – все это в обмен на сохранение закупок мяса на прежнем уровне.

Договор вызвал бурные дебаты в Конгрессе, за которыми последовало расследование, его возглавил сенатор Лисандро де ла Торре. Собранные доказательства показали, что мясокомбинаты, выигрывавшие от договора, не платили налоги, скрывали информацию и, в частности, предоставляли льготные цены некоторым скотоводам, включая министра сельского хозяйства Луиса Духау. Сговор между правящей элитой, скотоводами и британским империализмом стал очевиднее, чем когда-либо. Пока шли дебаты в Сенате, бандит, связанный с правительством, выстрелил в де ла Торре с намерением убить. Пуля попала не в него, а в его коллегу и протеже по Сенату Энцо Бордабехере. Шокированный этим, в 1939 году де ла Торре покончил с собой.

Это был самый громкий скандал, но не единственный. В 1935 году Конгресс также принял закон, предоставляющий британцам монополию на весь городской транспорт в Буэнос-Айресе на 56 лет. С помощью взяток британский капитал получил аналогичные преимущества для поставок электроэнергии. Из-за коррупции, подчинения иностранным интересам и возвращения мошенничества 1930-е будут вспоминать как «Бесславное десятилетие».

На выборах 1938 года, которые снова сопровождались очевидными фальсификациями, на пост президента избрали антиперсоналиста-радикала Роберто Марселино Ортиса. Он пришел к власти как союзник Хусто, но вскоре после вступления в должность продемонстрировал бо́льшую автономию, чем ожидалось, и начал переговоры с Альвеаром, чтобы достичь соглашения о восстановлении демократии. Однако в 1940 году из-за проблем со здоровьем ему пришлось оставить правительство в руках своего вице-президента, консерватора Рамона Кастильо[142], который предпочел сохранить статус-кво. Фактически начиная с декабря следующего года он правил в условиях чрезвычайного положения.

Реагируя больше на транснациональные, чем на местные силы, правительство Конкордансии внесло значительные изменения в экономику и расширило возможности государства по ее регулированию. Между началом Первой мировой войны в 1914 году и окончанием Второй в 1945 году глобальный капиталистический порядок претерпел кризис сейсмических масштабов. Войны и крах фондового рынка 1929 года принесли с собой беспрецедентное разрушение капитала и нарушили торговые связи и международное разделение труда. Валюты перестали конвертироваться в золото, и наиболее промышленно развитые страны отошли от свободной торговли, чтобы защитить свою экономику. Великобритания, которая стала доминировать во многих частях мира, пришла в упадок, и Соединенные Штаты заменили ее в качестве новой сверхдержавы. Капитализму и либеральному порядку был брошен вызов. В течение нескольких десятилетий после русской революции 1917 года почти треть населения мира перешла к жизни в коммунистических режимах. В нескольких странах к власти пришли крайне правые нелиберальные движения – среди них нацисты в Германии и фашисты в Италии, – соблазнившие значительную часть населения других стран. Политика, экономика, идеи – все претерпело глубокую трансформацию.

Потрясение расшатало положение Аргентины. С моделью агроэкспорта страна, казалось, нашла свое место в мире. Она зависела от Британии, но эти отношения обеспечивали определенную степень взаимодополняемости: британцы потребляли товары, которые производила страна, и поставляли промышленные товары и капитал, в которых нуждались аргентинцы.

Подъем Соединенных Штатов нарушил этот баланс. С начала века американцы проводили агрессивную политику, чтобы вытеснить Великобританию. В Аргентине они инвестировали в мясокомбинаты и коммунальные предприятия – две области, ранее находившиеся под контролем британцев. Они также основывали собственные производственные предприятия. Кроме того, автомобили постепенно заменили железные дороги в перевозке людей и товаров. Увеличился импорт автомобилей, а также радиоприемников, фонографов, сельскохозяйственной техники и оборудования для местной промышленности – все из США.

Проблема заключалась в том, что, в отличие от Великобритании, Соединенные Штаты не нуждались в аргентинском зерне и имели достаточно собственного мяса. Возможности построить такие же взаимодополняемые отношения просто не было. Обычные двусторонние отношения превратились в сложный треугольник, в котором Аргентина продавала одним, но покупала все больше у других. Торговый профицит с европейскими партнерами использовался для финансирования дефицитного баланса с Соединенными Штатами, что, естественно, не нравилось первым. А когда валюты перестали быть конвертируемыми, экспорт не обеспечивал доллары, необходимые для импорта.

Новые трехсторонние отношения требовали более сложной экономической политики, чем те, которые Аргентина проводила со времен олигархии. Обеспечивать наличие иностранной валюты было все сложнее. Более того, к новому столетию пригодные для сельского хозяйства районы в Пампасах были полностью заняты: один из ресурсов, на которых основывалось предыдущее процветание, – изобилие земли – истощился. Другой фактор – доступность рабочей силы иммигрантов – претерпевал внезапные взлеты и падения из-за войн. А предложение третьего фактора – капитала – находилось под угрозой не только из-за международной финансовой нестабильности, но и из-за того, что прибыль, которую иностранные компании отправляли за границу, превышала их инвестиции (в дополнение к обслуживанию большого внешнего долга).

Первая мировая война нанесла стране первый экономический удар, недостаточно серьезный, чтобы вызвать глубокие изменения. Однако тяжелый кризис, последовавший за началом Великой депрессии, ясно показал, что агроэкспортная модель исчерпала себя. Падение цен на сельскохозяйственную продукцию, широко распространенный протекционизм в более развитых странах и прекращение притока капитала потребовали фундаментальной трансформации.

Начиная с 1931 года и более отчетливо два года спустя, когда Федерико Пинедо стал министром финансов, ряд глубоких реформ решительно изменили профиль аргентинской экономики. Тарифная политика стала заметно протекционистской, и это в сочетании с нехваткой иностранной валюты для оплаты импорта послужило мощным стимулом для промышленного развития. Следуя кейнсианским идеям, которые применяли ведущие страны, государство взяло на себя активную роль в экономическом регулировании и инвестициях. Для начала оно впервые ввело валютный контроль, посредством которого централизовало и стало управлять продажей иностранной валюты. Это было сделано, чтобы конкретные цели использования получили приоритет, но также страна получила значительный доход, который наряду с подоходным налогом, утвержденным в 1931 году, пополнил государственную казну. Среди прочего эти средства позволили финансировать интенсивную программу строительства дорог, которую предпринял Национальный департамент дорог и автомагистралей (Dirección Nacional de Vialidad), созданный в 1932 году.

Государство также вооружилось новыми инструментами для вмешательства в экономику. После отмены конвертируемости песо в 1935 году появился Центральный банк. По сути, это была структура, подчиненная частным банкирам – в основном иностранцам – под надзором государственных чиновников, которые теперь будут контролировать денежно-кредитную политику страны. Также были созданы национальные советы по регулированию торговли различными продуктами, чтобы защитить производителей от колебаний цен и поддерживать их доходы на максимально высоком уровне.

Первым был Национальный совет по зерну (Junta Nacional de Granos), за которым следовали мясо, хлопок, вино, мате, молоко и так далее. Например, совет по зерну закупал большие объемы продукции по хорошей цене, а затем продавал их частным экспортерам, чтобы фермеры не были вынуждены продавать товар во время пика поставок. Совет по винной продукции закупал излишки винограда, чтобы уничтожить их и поддерживать высокие цены. Короче говоря, речь шла об обеспечении хорошей прибыли для производителей – этатизм[143], который приветствовали бизнесмены. Однако пробританская ориентация экономической политики и дипломатии не изменилась. Перед лицом мирового протекционизма речь шла о том, чтобы «покупать у тех, кто покупает у нас», как того требовали некоторые голоса в правительстве и среди скотоводческой буржуазии.

Отчасти благодаря этому комплексу мер в 1930-х годах экономика росла очень высокими темпами. Это особенно касалось промышленности, которая привлекла новых игроков, но также и тех, кто сколотил свое состояние в сельском хозяйстве и животноводстве и диверсифицировал инвестиции, и, конечно, иностранных компаний, особенно из Соединенных Штатов, которые стремились избежать высоких таможенных пошлин, производя продукцию внутри страны. Стоимость промышленного производства в эти годы превысила стоимость сельскохозяйственного и животноводческого производства, а доля людей, занятых в этом секторе, выросла за счет тех, кто был занят в сельском хозяйстве. К концу десятилетия Аргентина уже экспортировала в соседние страны промышленную продукцию.

Начало Второй мировой войны снова оказало давление на местную экономику. В качестве выхода из затруднительного положения в 1940 году Пинедо предложил смелую новую программу реактивации: государство будет вкладывать значительные средства в инфраструктуру и жилье и укреплять производственные мощности страны. Но план не прошел проверку в Палате депутатов, где UCR блокировал любую инициативу, представленную правительством, в знак протеста против фальсификаций.

Рост производства в эти годы помог стимулировать экономику, в то же время увеличивая ее дисбаланс. Зарождающийся промышленный сектор появился в результате импортозамещения: производить стремились то, что требовал конечный потребитель, и то, что теперь было дорого импортировать. Поэтому развивалась легкая промышленность, все еще зависящая от другого импорта – машин, металлов и базовых ресурсов, – которые не производились на местном уровне. Рожденная из таможенного протекционизма, она не могла быть эффективной или снижать издержки, а доходы больше зависели от благоприятной политики обменного курса и постоянства защиты. В результате в среднесрочной перспективе возникли трудности с экспортом. Основным направлением был внутренний рынок, в результате чего для импорта необходимых ресурсов она использовала иностранную валюту, не производя ее.

Более того, промышленное развитие сосредоточилось в Буэнос-Айресе и его окрестностях и в меньшей степени в Литорали, что усугубило региональные дисбалансы. К 1938 году 73,9 % промышленного производства страны приходилось на район Буэнос-Айреса, который, следовательно, был домом для основной массы рабочих. Напротив, начиная с 1914 года количество промышленных предприятий, расположенных в северо-западных провинциях, и число занятых в них людей резко сократилось. Эта тенденция усилила процесс урбанизации и рост Буэнос-Айреса, который в начале 1940-х годов достиг населения три миллиона жителей, и этот показатель с тех пор остается неизменным. Кроме того, произошел взрывной рост Большого Буэнос-Айреса – столичного района, окружающего город. Оба привлекли весьма значительный приток внутренних мигрантов-креолов, покинувших сельскую местность, чтобы смешаться с рабочими иммигрантского происхождения в рабочих кварталах и вильяс мисерия[144] (трущобах), разрастающихся в течение десятилетия.

Первые десятилетия нового века были одним из самых богатых периодов в плане культуры и обсуждения идей. Относительная стабильность олигархического периода уступила место множественным идеологическим и эстетическим позициям. Либерализм утратил свою былую центральную позицию и подвергся глубокому переосмыслению.

В эти годы продолжала распространяться грамотность, а вместе с ней и письменная культура. Книги, библиотеки, журналы и лекции стали обычным явлением в жизни более широкого круга людей. Литературная сцена стала гораздо более демократичной: «серьезные» писатели больше не выходили только из богатых классов, что привело к появлению других точек зрения и тем. Хорхе Луис Борхес, Леопольдо Маречаль, Виктория Окампо и Роберто Арльт и другие писатели стали известны в 1930-х годах. Среди интеллектуалов наблюдалась реакция против позитивизма и возобновился интерес к обсуждению в несколько более пессимистических тонах национальной идентичности и проблем, с которыми сталкивается страна, созданная олигархией. Рауль Скалабрини Ортис, Эдуардо Мальеа и Эсекиель Мартинес Эстрада написали ключевые эссе на эту тему. Наряду с тем, что происходило с эстетическими авангардными движениями во всем мире, 1920-е и 1930-е годы также стали свидетелями бурных новшеств в изобразительном искусстве и музыке.

Левая культура переживала один из самых серьезных подъемов. В течение первых десятилетий века профсоюзы, социалистические и анархистские группы лихорадочно публиковали газеты и памфлеты и неутомимо организовывали культурные и пропагандистские мероприятия. Позже к ним присоединилась Коммунистическая партия, основанная в 1918 году группой активистов, недовольных умеренным тоном Социалистической партии и жаждущих исследовать революционный путь, который только что выбрали русские. Их тирады против капитализма и буржуазии, воинствующий атеизм, приверженность бо́льшему гендерному равенству, вера в разум и науку, а также ценности солидарности, интернационализма и эгалитаризма оказали глубокое влияние на значительную часть населения. Возникнув среди рабочих, левая культура также завоевала популярность среди среднего класса и позже обрела легитимность в интеллектуальной сфере.

Широкий консенсус, достигнутый в середине 1930-х как во всем мире, так и в Аргентине, о необходимости формирования общего демократического фронта против фашизма, даже дал коммунистам новый импульс в интеллектуальных дискуссиях. Гражданская война в Испании из-за эмоционального воздействия, которое она имела с 1936 года и после, и следующего прибытия тысяч эмигрантов-республиканцев, также значительно способствовала открытию пространства для прогрессивных и левых идей. То же самое было верно и для крупного антифашистского движения, организованного вскоре после этого, которое в 1940 году объединилось в коалицию Аргентинское действие (Acción Argentina)[145]. В этом контексте несколько прогрессивных и левых интеллектуалов, издательств и журналов приобрели уважение и известность.

Антиимпериалистическая позиция становилась все более значимой. Агрессивный экспансионизм Соединенных Штатов в Латинской Америке, очевидный с 1898 года, уже вызвал отторжение. Во время Первой мировой войны Иригойен поддерживал позицию нейтралитета Аргентины, и его дипломатия несколько раз бросала вызов американскому экспансионизму. Анархисты и социалисты также отвергали его, и антиимпериализм был частью основных идей, которых придерживались студенты во время университетской реформы.

В 1920-х годах интеллектуалы, такие как Мануэль Угарте[146] и Хосе Инхеньерос, участвовали в инициативах в пользу латиноамериканского единства против империализма янки – это беспокойство оставалось актуальным и в последующие годы. Разграбление аргентинской экономики иностранными компаниями также вызывало критику. Это было главным направлением деятельности радикальных интеллектуалов из Радикальной силы Молодой Аргентины (Fuerza de Orientación Radical de la Joven Argentina, FORJA). FORJA появились в 1935 году как диссидентская группа, выступавшая против руководства UCR, где среди прочих были Артуро Хаурече[147] и Габриэль дель Мазо[148].

На противоположном конце спектра, начиная с конца 1920-х, стали преобладать различные правые, антидемократические и антилиберальные позиции. Общим знаменателем для них был национализм. Как мы уже говорили в третьей главе, либеральные элиты, организовавшие государство, также поощряли патриотизм в публичных ритуалах и школах. Обеспокоенные волнениями рабочих и революционными идеями, в новом столетии они усилили свое послание, которое стало довольно агрессивным, даже ксенофобским. В то время некоторые интеллектуалы, связанные с правящей элитой, такие как Рикардо Рохас[149] из Сантьяго-дель-Эстеро, начали настаивать на необходимости консолидации национализма. Они считали, что детям нужно не только прививать любовь к флагу и национальным героям, но и не забывать о старых креольских обычаях, сельском фольклоре и образе гаучо. Таким образом, к тому, что значит «быть аргентинцем», добавилось новое культурное содержание, отличное от того, что государство пропагандировало ранее.

В принципе в этих предложениях не было ничего антилиберального или антидемократического. Однако примерно в то же время некоторые интеллектуалы начали объединять этот национализм, укорененный в креолах, с явно антилиберальным содержанием. В 1913 году Леопольдо Лугонес[150] из Кордовы предложил, чтобы гаучо и «Мартин Фьерро» стали краеугольным камнем националистического дискурса, который он позже связал с военным и авторитарным порядком (и в конце концов с фашизмом).

Патриотическая лига занимала похожую позицию с 1919 года, а к концу 1920-х годов уже существовало целое интеллектуальное движение, которое, подхватив идеи европейских авторитарных мыслителей, бросило вызов либеральному индивидуализму и демократии во имя сильной нации, которая, в свою очередь, требовала твердых традиций и несокрушимого политического порядка. Газета La Nueva República[151], основанная в 1927 году братьями Родольфо и Хулио Иразуста, была его путеводной звездой. К тому времени они уже приобрели влияние в армии, особенно среди тех, кто считал Урибуру своим наставником.

В течение следующего десятилетия крайне правый национализм разработал другие интеллектуальные инициативы и воплотился в жизнь через множество антирабочих военизированных организаций, таких как Гражданский легион (Legión Cívica), Националистический молодежный альянс (Alianza de la Juventud Nacionalista), позже известный как Националистический освободительный альянс (Alianza Libertadora Nacionalista), Майский легион (Legión de Mayo) и другие. Некоторые из них были однозначно элитарными и отвергали всеобщее избирательное право, но другие стремились закрепиться среди низших классов и призывали рассматривать их требования с антисоциалистической точки зрения. Они стремились идентифицировать себя с креолами как со способом отвергнуть космополитические тенденции левых, некоторые также защищали свое испанское наследие и католицизм. Все они разделяли вкус к милитаризму и традиционному семейному порядку с мужчиной во главе. Некоторые были антисемитами и тяготели к фашизму и нацизму. Не принимая либерализм, они также были склонны критиковать свободный рынок. Они распространяли свои идеи через различные газеты и журналы и приобрели значительную популярность.

Церковь, которая имела собственную традицию подвергать либерализм сомнению и ценила свое испанское наследие, присоединилась к ним. В 1928 году с журналом Criterio[152] она предоставила правому национализму площадку для высказываний. Монсеньор Густаво Франчески[153] выделялся своими фашистскими и антисемитскими проповедями и хвалой сильному правительству. В 1934 году Церковь продемонстрировала свою силу, проведя Международный евхаристический конгресс, во время которого доказала способность сплотить людей на улицах Буэнос-Айреса. Основанная в 1928 году, с собственной прессой и мощными мирскими организациями[154], такими как Католическое действие (Acción Católica), она стала незаменимым политическим деятелем и мостом между правым национализмом и вооруженными силами.

Начиная с 1934 года некоторые приверженцы этой правой тенденции разработали своеобразный «ревизионистский» нарратив прошлого, который поддерживал их аргументы. Они стремились защитить федералистских каудильо и жителей внутренних районов страны, считавшихся хранителями истинной нации – креольской и испаноязычной. Они были особенно сосредоточены на восхвалении Хуана Мануэля де Росаса. Его изображали как лидера автономного развития и общественного порядка. Поражение де Росаса в 1852 году открыло эпоху национального упадка, в которой доминировали любящие иностранцев элиты портеньо, служившие британским интересам. В этот период правые разработали своеобразный антиимпериализм: он больше отвергал все иностранное как вектор либерализма, чем задумывался о неблагоприятных экономических последствиях.

С этой точки зрения не кажется случайным, что лидер либералов Буэнос-Айреса Бартоломе Митре также казался историком, который установил каноническую интерпретацию прошлого. Его история, по их мнению, была идеологическим искажением. Среди ревизионистов наиболее заметными оказались Мануэль Гальвес из Санта-Фе, Карлос Ибаргурен из Сальты и Эрнесто Паласио из Буэнос-Айреса. Однако следует отметить, что импульс к пересмотру прошлого начался не с этой группы и закончился не ею. Как мы уже говорили в третьей главе, народный креолизм уже защищал монтонерас, и существовали более поздние формы ревизионизма, которые не отождествлялись с правыми идеями и даже переплетались с левыми[155]. В своих различных формах в долгосрочной перспективе они оказали значительное влияние на то, как аргентинцы представляли свое прошлое.

Учитывая привлекательность гаучо для широкого круга людей, именно он в эти годы стал символом аргентинской идентичности. Для некоторых левых гаучо был мятежным и антиолигархическим героем. Для правых он был компонентом национализма, укорененного в креольских/испанских традициях, а для населения в целом всегда имел эмоциональную притягательность. В 1939 году провинциальный законодательный орган Буэнос-Айреса наконец придал гаучо официальный культовый статус, учредив День традиций, который в 1943 году стал национальным праздником. Губернатор Мануэль Фреско и министр образования Густаво Мартинес Сувирия, оба из крайне правых, сыграли решающую роль в этом признании. Ничто из этого не помешало многим другим аргентинцам продолжать считать все, что было креольским, морено (темнокожим), федералистским или из внутренних районов – включая гаучо, – источником отсталости и варварства. Аргентина достигла 1940-х годов, так и не придя к согласию относительно того, как определить национальное «мы». Фактически теперь существовали конкурирующие, открыто антагонистические нарративы.

В начале XX века массовые развлечения, наблюдавшиеся в предыдущие годы, продолжали повсеместно распространяться. Цирки креолов гастролировали по всей стране. В городах возникли театры с представлениями всех видов, особенно часто ставились сайнеты[156] и ревю[157], с танцами и пением. В дополнение к дешевым брошюрам на тему гаучо появились любовные романы, которые публиковали в еженедельниках. Но что еще важнее – первые четыре десятилетия века также стали свидетелями зарождения коммерциализированной массовой культуры. Первые кинопоказы прошли в Буэнос-Айресе в 1896 году. Немые фильмы вскоре стали производить на местном уровне, и к 1910-м они превратились в популярное развлечение. В 1930-х, с появлением звукового кино, возникла важная национальная индустрия, конкурирующая с фильмами из США, которые захватили бо́льшую часть аудитории. В 1929 году в стране было 972 кинотеатра, 152 из которых находились в Буэнос-Айресе, многие – в рабочих кварталах, где плата за вход была низкой. В последующие годы число театров и зрителей продолжало увеличиваться.

К этому времени радио уже появилось, и к концу 1920-х годов это был быстрорастущий бизнес. Двадцать лет спустя в столице вещало уже 19 радиостанций и еще 20 в остальной части страны с программами всех видов: от музыки, креольских традиций, юмора и радиопьес до новостей, политических речей и спортивных шоу. У каждой второй семьи было радио, что наглядно иллюстрирует проникновение этого устройства на рынок. В 1910-х стали доступны записи местных исполнителей (в 1919 году в стране появилась возможность записывать их), лейблы с собственными каталогами. В 1930-х это позволило не только танго и джазу, но и сельской народной музыке стать мейнстримным жанром.

В 1920-х годах также произошло укрепление нового типа журналистики, ориентированной на массы. Газета Crítica, основанная в 1913 году, задала тон новой стратегией для привлечения читателей. В центре внимания были сенсационные новости, криминальные истории и спортивные репортажи. Это была самая читаемая газета в Аргентине и одна из самых читаемых в мире (в 1939 году она напечатала рекордный тираж – более 810 000 экземпляров за один день).

Массовая культура в Аргентине была на шаг впереди. Всего через год после первого кинопоказа в Париже в стране уже демонстрировались и снимались фильмы. В 1905 году в Росарио появился первый кинотеатр, посвященный исключительно латиноамериканским фильмам (до этого их показывали в кафе в качестве кратких развлекательных программ). Аргентинские фильмы экспортировались в несколько стран региона и даже в Испанию. А в 1917 году в Буэнос-Айресе сняли первый в мире анимационный фильм. Аргентина также была пионером в области радиовещания, в 1920 году начав трансляцию одной из первых в мире познавательных программ.

В эти годы спорт также стал формой коммерческого и массового развлечения, особенно футбол, который был уже не привилегией британских иммигрантов и элиты, а страстью масс. В начале XX века он стал популярен среди мужчин из среднего и низшего слоев общества, которые основали сотни небольших любительских клубов. Прошло немного времени, и зрелище стали рекламировать. С 1920-х годов матчи привлекали все больше и больше зрителей, готовых платить за билеты на стадионах, которые теперь могли принимать толпы. Средства массовой информации транслировали имена и фотографии самых почитаемых игроков, и вскоре их фотокарточки можно было купить в газетных киосках. К тому времени самым опытным игрокам стали платить, чтобы они не ушли в другие клубы, что дало преимущество тем командам, которые могли собрать больше всего денег, и подтолкнуло остальных последовать их примеру или исчезнуть. Процесс профессионализации футбола завершился в начале следующего десятилетия. Игра на небольших полях и загонах оставалась доступной всем, но создание клубов и участие в крупных турнирах для подавляющего большинства стало невозможно.

Появление массовой культуры означало кардинальное изменение стиля развлечений. Обилие более изысканных предложений отодвинуло в тень некоторые проявления ранней популярной культуры, такие как карнавал, который медленно приходил в упадок. Это также повлияло на способ производства и распространения культурных товаров. Владение бизнесом, реклама и технологии заняли центральное место. По общему признанию, в эти ранние годы многие предприятия были все еще небольшими и импровизированными, но тенденция заключалась в том, чтобы они постепенно трансформировались в капиталистические компании. Художники были вынуждены приспосабливаться к требованиям рынка, который давал им новые возможности, одновременно навязывая свои условия.

Яркий пример этого можно увидеть в эволюции танго: маркетинг и распространение танца среди «респектабельных» классов привели к глубоким изменениям. С начала 1920-х годов оно приняло форму танго-песни: тексты потеряли плутовство. Они, хоть и говорили возвышенно о преступном мире, также описывали «шампанское» и кабаре, поездки в Париж и другие эпизоды, которые имели мало общего с буднями простых людей. Из-за необходимости конкурировать с джазом – к тому времени очень популярным в Аргентине – танго стало гармонически более сложным. На фоне этого развития в 1930-х годах Карлос Гардель[158] стал международной звездой. Он добился успеха благодаря неоспоримому таланту, а также потому, что смог записывать свой голос и сниматься в успешных фильмах в Соединенных Штатах (что, в свою очередь, заставило его частично отказаться от лунфардо [сленга], понятного только местной аудитории).

Участие владельцев бизнеса также имело политическое влияние. Если раньше партия, профсоюз или агитационная группа могли печатать газеты и памфлеты и конкурировать с газетами элиты за внимание общественности, то сейчас конкуренция стала гораздо более односторонней (как обнаружили радикалы, когда Crítica поддержала переворот 1930 года). Однако также верно и то, что низшие классы имели некоторое влияние, хотя и косвенное, на содержание массовой культуры.

Поскольку СМИ и индустрия развлечений должны были продавать свою продукцию, им неизбежно приходилось учитывать вкусы народа. Это было важно для местных предпринимателей, особенно для кино- и звукозаписывающих компаний, которые имели скромный капитал и не могли конкурировать с американской и европейской продукцией. Поэтому их бизнес-стратегия заключалась в том, чтобы как можно больше опираться на более раннюю популярную культуру – театральные сайнеты, креолизм, танго, – чтобы предлагать продукты с подлинным «местным колоритом», недоступным иностранным звукозаписывающим компаниям и студиям. Таким образом, массовая культура унаследовала некоторые черты этих более ранних проявлений, включая те, которые были политически неудобны для богатых классов, например бунтарство гаучо или презрение состоятельных людей к танго.

Как и везде, сюжеты многих кинематографических мелодрам поощряли социальную гармонию и взаимопонимание. Но первые десятилетия аргентинских фильмов также изобиловали противоположным – относительно «классовыми» сюжетами, которые изображали богатых как злых лицемеров, пустых, отталкивающих или угнетающих, а мир бедных – как хранилище национальной аутентичности, солидарности и моральных ценностей.

В результате как жизнеспособности левых идей, так и особой предвзятости СМИ 1930-е годы характеризовались политической жизнью, которая снова была монополизирована высшими классами и вместе с тем сопровождалась культурой, богатой политически подрывным содержанием.

В этом контексте политическая «закрытость» становилась все более неустойчивой. Оппозиционные партии настаивали на возвращении к демократии, в то же время рабочее движение демонстрировало обновленную жизненную силу и инициативу.

Профсоюзная активность, подвергавшаяся жестоким нападкам со стороны государства, достигла пика в 1919–1921 годах, но закончилась расколами и зашла в тупик. К 1929 году движение было более раздробленным, чем когда-либо, с четырьмя различными рабочими конфедерациями: анархистскими форумами, Аргентинским синдикальным союзом (Unión Sindical Argentina, USA), рабочей конфедерацией, тесно связанной с Социалистической партией, и Комитетом классового и профсоюзного единства (Comité de Unidad Sindical Clasista, CUSC), созданным коммунистами. Однако профсоюзное движение медленно восстанавливало свое единство. Через несколько дней после переворота Урибуру длительные переговоры привели к основанию Всеобщей конфедерации труда (Confederación General del Trabajo, CGT), в которую впоследствии влилась большая часть движения.

Несмотря на репрессии, в 1936–1937 годах забастовки достигли пика интенсивности и охвата. В эти годы они также распространились по всей стране: не только в столице и провинциях Буэнос-Айрес, Кордова, Санта-Фе и Тукуман, но и в районах, где раньше забастовок практически не было, таких как Энтре-Риос, Формоса, Мендоса, Катамарка, Сан-Хуан и Сантьяго-дель-Эстеро. В ответ на тейлористскую фрагментацию трудового процесса традиционную модель организации профсоюзов по отраслям постепенно заменила организация по индустрии, которая объединяла всех работников определенной деятельности, независимо от профессий и уровня квалификации. Таким образом, движению удалось воссоединить то, что руководство стремилось разделить. Уровень членства заметно вырос, хотя и неравномерно, в некоторых новых промышленных секторах он все еще был очень низким.

В 1930-е годы государство усилило свою посредническую роль, в то же время продолжая использовать жестокие репрессивные меры, хотя и более избирательно. Некоторые из первых социальных политик появились скорее на провинциальном, чем на национальном уровне. Губернатор Мануэль Фреско был беспощаден к коммунистам, но активно вмешивался, чтобы регулировать рынок труда, расширять меры поддержки и выполнять требования профсоюзов, чтобы направлять их на мирный путь и изолировать революционные течения. Департамент труда провинции Буэнос-Айрес увеличил свое финансирование и расширил персонал и формы вмешательства, тем самым став настоящим трибуналом для разрешения трудовых споров (как правило, в пользу рабочих).

В то же время Кордова, которой управлял Амадео Сабаттини из Радикальной партии, и Санта-Фе, которой руководила Демократическая прогрессивная партия, разработали схожую политику. Таким образом начала формироваться новая концепция государства не только как «нейтрального» посредника между руководством и рабочими, но и как гаранта достоинства и благополучия последних (несколько женщин-активисток сыграли центральную роль в продвижении этого ви́дения).

Эта новая ориентация наряду с растущей «аргентинизацией» рабочих усилила профсоюзный и социалистический сектора, более склонные к взаимодействию с государством, за счет анархистов, которые в 1930-х годах потеряли известность. Однако это не означает, что не осталось вариантов, основанных на классовом делении: популярность Коммунистической партии неуклонно росла среди рабочих, особенно в промышленном секторе. После вступления в CGT коммунисты заняли 17 из 45 должностей в Конфедеративном центральном комитете, а также пост вице-президента, что отражает степень их влияния. Хотя политическая ориентация дистанцировала их от других партий, международный контекст помог сократить разрыв, особенно после 1935 года, когда Коммунистический Интернационал призвал к созданию широких фронтов против фашизма.

Доминирующие течения в рабочем движении сошлись в центральной точке – необходимости напрямую влиять на то, что происходило внутри государства. И для этого была нужна демократизация. В 1936 году этот новый импульс ясно отразился в крупной демонстрации с явно оппозиционным тоном. Ее организовала CGT в Международный день трудящихся 1 Мая, конфедерация пригласила туда высокопоставленных лидеров Радикальной, Демократической прогрессивной и Социалистической партий в качестве ораторов. Она стала движущей силой беспрецедентной политической акции, которая на практике – хотя еще не официально – объединила оппозицию.

Единый избирательный фронт против либеральных консерваторов и их союзников окончательно оформился в 1942 году с созданием первого Демократического союза (Unión Democrática). Хотя дискуссия о том, вступать ли в него, вызвала раскол в CGT – были сектора, которые не поддержали это, – стало ясно, что внутри рабочего движения появилась новая готовность участвовать в высокой политике и государственном управлении. Никто не мог себе представить, что эта готовность вскоре странным и неожиданным образом проложит себе новый путь.

Международный контекст способствовал появлению других факторов, которые были против правительства Конкордансии. Отношения с Соединенными Штатами значительно ухудшились после того, как они вступили во Вторую мировую войну. Аргентина сохраняла традиционный нейтралитет, скорее не желая подвергать риску свой экспорт в Европу, чем из сочувствия к немцам. Фактически по этой же причине Великобритания, также находившаяся в состоянии войны, не проявила никакого интереса к привлечению поддержки Аргентины, которая в любом случае вряд ли внесла бы большой вклад в военные дела. Однако Соединенные Штаты потребовали безоговорочной поддержки во имя защиты демократии от угрозы фашизма (настойчивость, которую многие рассматривали как попытку продвижения своих империалистических интересов).

Продолжая давнюю традицию срыва «панамериканистских» инициатив, в 1942 году министр иностранных дел Аргентины сумел сорвать соглашение о вступлении всех стран Латинской Америки в войну как блока. В результате правительство Штатов приняло жесткие ответные торговые меры против страны и выбрало Бразилию в качестве своего регионального союзника. Результаты оказались тревожными: США помогали вооружать соседнюю страну – традиционного военного соперника Аргентины. В то же время международная борьба также отражалась на местной политике: оппозиционный фронт использовал риторику «демократия в смертельной опасности», чтобы нападать на правительство Конкордансии, которое он ассоциировал с нацистской угрозой миру. В 1940 году коалиция Acción Argentina, объединившая лидеров основных партий и видных деятелей культуры, потребовала объявить войну странам «оси»[159]. Тем не менее президент Кастильо сохранял нейтралитет, полагаясь на мнение военных и националистических групп. Ситуация приобрела кажущуюся обманчивую ясность: по-видимому, быть «демократом» означало не только противостоять нечестному правительству, но еще и поддерживать Соединенные Штаты.

Давление со стороны США стало невыносимым, и с приближением выборов Кастильо объявил, что его кандидатом станет Робустиано Патрон Костас, производитель сахара из Сальты, который был очень консервативен, но в то же время решительно поддерживал союзников. Это решение принесло некоторое облегчение его внешним и внутренним врагам, но также вызвало недовольство немногих оставшихся сторонников. И поэтому 4 июня 1943 года армия, в основном выступавшая за сохранение нейтралитета, организовала еще один государственный переворот, в результате которого Кастильо свергли.

Как и предыдущий, этот переворот также был довольно импровизированным: первоначальный фактический президент генерал Артуро Росон продержался всего три дня, прежде чем его сменил генерал Педро Пабло Рамирес, которого, в свою очередь, менее чем через год сменил генерал Эдельмиро Фаррелл. Последние двое были видимым лицом Группы объединенных офицеров (GOU)[160]. У членов этой группы было две основные проблемы. С одной стороны, они боялись влияния, которое коммунисты приобрели в рабочем движении. Они предвидели, и не без оснований, что наступление коммунистов во всем мире усилится, как только закончится война. Антинародная природа либерал-консерваторов только подливала масла в огонь: стране следовало быть готовой противостоять наступлению, а для этого требовалось государство, гораздо более внимательное к народу.

С другой стороны, они также были обеспокоены военной слабостью Аргентины по сравнению с Бразилией. Чтобы защитить себя в случае войны с соседней страной, в дополнение к национальному единству нужно было серьезное экономическое развитие, какого Аргентина раньше не видела, особенно в тяжелой промышленности. И это призывало государство еще сильнее вмешиваться в экономику.

Одной из первых мер правительства было введение религиозного образования в государственных школах, чтобы противодействовать посланию коммунистов, которые также подвергались усиливающимся преследованиям. Национальному департаменту труда, переименованному в Министерство труда и социального обеспечения[161] (Secretaría de Trabajo y Previsión, STP), предоставили большие полномочия, и он начал предпринимать многочисленные инициативы в пользу наемных работников. Полковника Хуана Доминго Перона, в то время совершенно неизвестного, назначили главой департамента. Вскоре он приобрел известность за то, как быстро сумел организовать помощь городу Сан-Хуану, в начале 1944 года пострадавшему от землетрясения, в результате которого погибло более 9000 человек.

За время короткого срока Перона рабочее движение добилось беспрецедентных преимуществ и прав. Организации под руководством коммунистов подвергались постоянным преследованиям, и правительство часто распускало их, поощряя создание параллельных профсоюзов. Однако организации, имевшие хорошие отношения с правительством, пригласили поучаствовать в разработке мер STP (Секретариат труда и прогнозирования), что, в свою очередь, принесло им выгоду в виде субсидий для расширения программ здравоохранения и социального обеспечения. Они получили расширение пенсионных выплат, создание агинальдо[162] (13-я зарплата), улучшение компенсации работникам за несчастные случаи на производстве, увеличение количества оплачиваемых отпускных дней и введение новых положений о гарантиях занятости для нескольких профсоюзов. Статут трудящихся распространил основные права на сельских рабочих, которые до этого не были защищены. Замораживание аренды пошло на пользу мелким фермерам. Кроме того, была создана новая правовая юрисдикция с трудовыми трибуналами под председательством судей, специально посвященная защите прав рабочих.

Возможно, самой значительной мерой был указ, который регулировал и расширял переговоры по коллективным договорам для каждой отрасли, чего ранее профсоюзы практически не достигали. Соглашения были обязательными к исполнению, и STP получил на это полномочия. Закон о профессиональных ассоциациях от октября 1945 года, который превратил указ в постоянный закон, также предоставил профсоюзам широкие права, включая защиту делегатов и членов от любых преследований со стороны руководства. До этого немногочисленные трудовые законы, принятые государством, соблюдались редко и плохо, особенно за пределами столицы. Энергичные действия STP претворили их в жизнь и расширили их влияние географически.

Эти меры раздражали предпринимателей, поскольку вносили изменения в повседневные отношения владельцев с трудящимися. Рабочие начали чувствовать, что теперь есть высшая власть, которая заботится об их интересах, ставя их выше интересов руководства. Естественно, это повлияло на трудовую дисциплину, поскольку страх и подчинение уступили место более гордому, даже надменному отношению со стороны чернорабочих, белых воротничков и прочих трудящихся. Владельцы бизнеса и эстансьерос не могли выносить эту «недисциплинированную атмосферу» на рабочем месте, и с середины 1945 года основные ассоциации работодателей начали публично выступать против, увлекая за собой тех, кто представлял мелких и средних производителей и розничных торговцев.

Недовольство выражали и другие средние слои, такие как учителя, оскорбленные тем, что в школах вновь ввели религиозное образование, а также профессионалы и студенты, уставшие от вмешательства правительства в дела университетов. Политические партии, которые хотели вернуться к демократической жизни, также внесли свой вклад.

Хотя фактическое правительство, уступая давлению, неохотно объявило войну Германии, американский посол принимал активное участие в оппозиции, особенно поддерживая восходящую звезду Перона, которого назначили министром обороны и вице-президентом в дополнение к своей предыдущей должности. Многие видели в нем либо нацистско-фашистского лидера, либо каудильо варварских времен Хуана Мануэля де Росаса, либо и того и другого. Главные газеты и самые видные интеллектуалы также выражали опасения. В 1945 году это подстегнуло грозную антиперонистскую реакцию, которая привела к бесчисленным прокламациям и заполонившей улицы Буэнос-Айреса сентябрьской демонстрации из 200 000 человек: подобного раньше не бывало.

Загнанное в угол военное правительство пожертвовало Пероном и подготовилось к передаче власти обратно гражданскому правлению. 9 октября полковник был вынужден уйти в отставку со своих многочисленных должностей и отправиться в ссылку на остров Мартин-Гарсия. Верховный суд объявил указ, создавший Трудовые трибуналы, «неконституционным», а несколько недель спустя работодатели отказались выплачивать новые годовые премии. Таков был ответ имущих классов.

Перона помнят как лидера, тесно связанного с рабочими и противостоящего высшим классам. Однако его первые месяцы на государственной службе были совершенно иными. Тех, кто организовал переворот 1943 года, вряд ли вели «социальная справедливость» и сочувствие к рабочим. Собственные идеи Перона начинались с более мирного сотрудничества различных социальных секторов под твердым руководством государства, без явного предпочтения низшим классам или антагонизма по отношению к высшим. Его мышление основывалось на военном образовании, социальном католицизме и национализме. Он пытался заручиться поддержкой бизнес-сообщества, среднего сектора и UCR, но безуспешно. Только рабочие проявили к нему сочувствие, хотя в 1945 году многие из профсоюзных лидеров все еще не доверяли ему.

17 октября 1945 года, будучи в ссылке на острове Мартин-Гарсия, Перон убедился, что его политическая карьера окончена. Однако в тот день массы действовали по собственному желанию и изменили ожидаемый ход истории: совсем скоро ранее почти неизвестный полковник резко поднимется до президента страны. Доселе невиданная группа людей заняла фешенебельный центр Буэнос-Айреса: они были бедны и плохо одеты, у некоторых не было пиджаков или даже обуви. Многие оказались смуглыми внутренними мигрантами, прибывшими в столицу за прошлое десятилетие. Другие – потомками европейских иммигрантов или сами родились за границей. Они приехали из бедных кварталов и с окраин города, где множились фабрики, а бедняки жили скученно. В Ла-Плате, Тукумане, Сарате, Кордове и Сальте прошли похожие демонстрации.

В профсоюзах реакцию руководства предвидели. Было ясно, что без Перона в правительстве достижения предыдущих месяцев оказались под угрозой, но не очевидно, что именно рабочие должны были выйти на его защиту. Многие по-прежнему не доверяли его намерениям, а другие считали, что его карьера кончилась и возлагать свои требования на него недальновидно. С 14 октября CGT вела дебаты о том, что делать. К ответу пришли через два дня в совершенно не единогласном голосовании. Конфедерация рабочих призвала к всеобщей забастовке 18 октября без демонстрации, в тексте объявления Перон даже не упоминался.

Но множество рабочих, воодушевленных признаками того, что CGT взяла на себя ведущую роль в борьбе, решили не ждать и действовать самостоятельно. Очень рано утром, за день до забастовки и без какого-либо объявления (за исключением некоторых рядовых профсоюзов), они вышли на улицы, чтобы потребовать освобождения Перона. Их неожиданное присутствие, заполонившее площадь Мая[163], произвело сильное впечатление: огромная толпа не собиралась покидать площадь, не получив конкретных ответов.

Поскольку Перон, казалось, был единственным, кто мог их успокоить, не оставалось иного выбора, кроме как вернуть его с Мартина-Гарсии. После долгих часов колебаний и переговоров полковник наконец появился на балконе Каса Росада[164], чтобы обратиться к толпе. Во время речи демонстранты несколько раз прерывали его, и с лидером установился своего рода диалог, который с тех пор станет типичной чертой перонистских митингов. Всеобщая забастовка 18 октября парализовала всю страну. Никогда ранее акция, организованная CGT, не получала столь ошеломляющей и широкой поддержки.

Именно в эти 48 часов родилось движение, которое будет доминировать в национальной политике в последующие десятилетия. Перонистское движение нельзя объяснить только фигурой Перона, роль играло взаимодействие его руководства с двумя другими не менее важными действующими лицами – организованным рабочим движением и действиями низов, которые часто затмевали друг друга. Профсоюзное движение добилось важного прогресса в объединении требований низших слоев, но все еще было далеко от цели. Неожиданным образом фигура Перона позволила аргентинским народным классам выйти за рамки той раздробленности, которая все еще была им свойственна. Благодаря перонизму они впервые стали единым политическим субъектом.

Долгое время считалось, что Перон получил особенно сильную поддержку от «новых рабочих», которые недавно мигрировали из «отсталых» районов страны, тогда как те, у кого было больше городского и организационного опыта, неохотно принимали новое руководство. Исследования показывают, что полковник привлек единомышленников с обеих сторон и многие опытные профсоюзные деятели были среди его самых ярых защитников. Более того, хотя рабочее движение играло ключевую роль, перонистское движение вышло за его рамки. Перонизм был чем-то новым и особенным и мобилизовал народ в районах, где не было ни фабрик, ни профсоюзов. Это сближение для обеих сторон не прошло даром. Профсоюзное движение потеряло в автономии, но приобрело во влиянии, в то время как низшие классы связали свою судьбу с лидером и, таким образом, в значительной степени позволили его идеям формировать свои взгляды.

Перону, со своей стороны, пришлось поддерживать публичный образ народного трибуна[165], который он не планировал изначально принимать, ведь он не особенно сочетался с его собственной идеологией. Когда решительная сплоченность граждан 17 октября возродила его политическую карьеру, он оказался во главе гораздо более народного движения, чем ему бы хотелось. С этого момента его власть зависела от способности продолжать мобилизовывать поддержку рабочих, что заставляло его терпеть или даже направлять классовый антагонизм, не соответствующий его личным убеждениям.

Частично политический проект Перона, частично продукт эгоизма рабочих лидеров, частично вклад народа – все это и был перонизм. Противостояние между волей лидера и желаниями, которые в него вкладывали последователи, и сделало движение таким противоречивым.

Однако сначала было неясно, кто кого возглавит. Как только успешная забастовка 18 октября завершилась, лидеры профсоюзов почувствовали себя победителями. Затем они задумали проект создания собственной партии, которая стала бы политическим рычагом рабочего движения. Они немедленно принялись за работу и в ноябре основали Лейбористскую партию (Partido Laborista) во главе с Луисом Гаем, опытным профсоюзным лидером. Идея состояла в том, чтобы победить на выборах, запланированных на февраль, выдвинув Перона в качестве кандидата. Для этого Перону, у которого не было собственной партии, требовалась поддержка профсоюзов. Но он не хотел быть связанным по рукам и ногам, поэтому потребовал, чтобы они приняли союз с UCR-Junta Renovadora[166] – небольшой группой политиков, отколовшихся от радикализма. Вскоре между группами возникли конфликты, что повысило авторитет Перона как незаменимого посредника. Перонистская коалиция также получила поддержку нескольких правонационалистических групп (хотя другие оставались ее противниками) и Церкви.

Лейбористская партия направила всю энергию на победу на выборах, и фактически именно она обеспечила наибольшее количество голосов для полковника (во многих округах помогали лидеры радикалов, вступившие в ее ряды). Антиперонистские силы объединились вокруг кандидатов Демократического союза – коалиции, которая объединяла не только UCR и Демократическую прогрессивную партию, но также Социалистическую и Коммунистическую партии. (Из-за своей дурной репутации либерал-консерваторы не участвовали в выборах, некоторые поддерживали коалицию неформально, в то время как другие поддерживали перонизм.) Ассоциации работодателей и бо́льшая часть прессы также были на их стороне.

В кампании наблюдалась значительная поляризация и заметная классовая борьба. Демократический союз позиционировал себя как знаменосца цивилизации, свободы и демократии, которым угрожал кандидат, который, по их мнению, представлял собой не что иное, как приход «нацистского фашизма». Перон, со своей стороны, стремился отождествлять себя с низшими классами и культурой креолов. В дополнение к улучшениям условий для рабочих он обещал аграрную реформу, которая предоставит «землю тем, кто ее обрабатывает» (обещание, которое он так и не сдержит). Он осудил «олигархию» как врага аргентинских интересов и пользовался постоянным вмешательством американского посла Спруила Брейдена, чтобы представить выборы как «Брейден или Перон». Таким образом, он изобразил себя защитником низших классов и аргентинского народа от империалистической агрессии.

Перон добился шаткой победы в феврале 1946 года на выборах, которые показали рекордную явку избирателей. За него проголосовали народные классы, а также значительная часть белых воротничков, мелких производителей и других представителей среднего класса. Даже некоторые местные элиты поддержали его (особенно в Кордове и Санта-Фе), привлеченные национализмом, клерикализмом или образом «консерватора в благородном смысле этого слова».

У Лейбористской партии не было времени праздновать победу: вскоре после выборов Перон начал предпринимать шаги, чтобы отобрать у них власть. В мае он приказал распустить Лейбористскую партию и остальные группы, которые ее поддерживали, и объединить их в новую Единую партию национальной революции (Partido Único de la Revolución Nacional), позже переименованную в Перонистскую партию (Partido Peronista), как будто для того, чтобы не оставить места для сомнений. Тысячи групп поддержки, которые спонтанно возникли по всей стране, стали «базовыми единицами» Перонистской партии. Некоторые удивленные члены Лейбористской партии попытались сопротивляться. Но, столкнувшись с растущим давлением и потерей власти, они сдались и, наконец, в июне подчинились директиве. Те, кто отказался это сделать, такие как Сиприано Рейес[167], оказались в тюрьме.

Следующим шагом стало взятие под контроль CGT, которая ревностно охраняла свою автономию до 1947 года, когда из-за кампании ложных обвинений, начатой Пероном, ее лидеры были вынуждены уйти в отставку, а на их место пришли более сговорчивые политики. Однако возросшее политическое подчинение CGT не означало конец власти профсоюзного движения, напротив, его роль как агента экономической борьбы усилилась. Конфедерация больше не работала как субъект, оказывающий давление на государство извне, а стала агентом давления изнутри.

С тех пор CGT в значительной степени стала средством передачи власти Перона профсоюзам. Но чтобы быть эффективной, она должна была сохранять свою легитимность среди рабочих и иметь возможность направлять требования, поступающие снизу. В 1946 году по всей стране произошел взрывной всплеск забастовок и конфликтов, который продолжался до 1948 года. Рабочий класс через профсоюзы извлек выгоду из победы на выборах и использовал забастовки для консолидации и расширения своих достижений. Что-то происходило даже вопреки желаниям Перона. «Внутренние комиссии» на каждой фабрике расширились: они защищали рабочих на местах и обеспечивали соблюдение соглашений с руководством. Теперь эти соглашения включали специальные положения – о старшинстве, продвижении по службе, карательных мерах, включении нового персонала и т. д., – которые ограничивали полномочия работодателей в использовании, организации и дисциплинировании рабочей силы. Эти изменения ознаменовали собой глубокое перераспределение власти на рабочем месте.

Более того, этот новый союз с государством сыграл важную роль в организации рабочего класса. Расширение коллективных договоров требовало от профсоюзов хорошей организации, что в свою очередь способствовало объединению рабочих. Между 1945 и 1950 годами количество членов профсоюзов выросло более чем на 370 %. С включением новых субъектов, представляющих большинство секторов деятельности, CGT достигла чего-то похожего на объединение всех работников. К 1955 году в Аргентине было одно из самых мощных рабочих движений в мире, глубоко укорененное как в государстве, так и в перонизме.

Однако достижение этого статуса имело свою цену. Огромный рост глубоко повлиял на внутреннюю жизнь большинства профсоюзных организаций. Из-за их размера и растущей сложности задач требовалось увеличить число невыборных оплачиваемых должностей. В дополнение к своим традиционным ролям профсоюзы начали заниматься широким спектром вопросов, связанных с благосостоянием трудящихся, таких как обеспечение доступной едой, туристическими услугами, здравоохранением и т. д. Кроме того, сложные коллективные переговоры требовали корпуса юридических и технических консультантов. Короче говоря, довольно обширная профсоюзная бюрократия начала вносить собственный вклад во внутренние решения. Лидеры – теперь профессиональный класс с постоянными обязанностями – постепенно дистанцировались от повседневной жизни простых рабочих. Низовая демократия стала скорее исключением.

Менее автономное, но в то же время более мощное, более отдаленное от низовых слоев, но с большей способностью к сплочению, рабочее движение занимало центральное место и имело собственный вес в перонизме и, как часть этого союза, в национальной политике страны.

Перон победил на президентских выборах 1946 года во всех округах, кроме Корриентеса. Это дало ему то, чего не было у Иригойена, – абсолютное большинство в Палате депутатов и контроль над Сенатом, где правящая партия занимала все места. На следующих выборах перонизм набрал около 60 % голосов, что позволило Перонистской партии закрепиться и расширить свое влияние. Таким образом, президент смог обезоружить контрмажоритарную власть либерально-консервативного Верховного суда, которая с самого начала блокировала решения правящей партии: с помощью быстрого импичмента суд почти полностью обновили.

После устранения политических и институциональных препятствий Перон получил полную свободу действий, установив корпоративистскую систему с сильной исполнительной властью (где военные кадры имели весьма заметный вес), которая принимала решения совместно с представителями основных групп интересов, особенно рабочих, бизнесменов и Церкви. Без всякого сомнения, это означало, что политические партии и парламент больше не были центром притяжения, но в любом случае это был умеренный корпоративизм, не подразумевавший формальных изменений ни в полномочиях Конгресса, ни в гражданских правах, связанных с голосованием.

В 1949 году Перон воспользовался возможностью провести конституционную реформу. На выборах, созванных для этой цели, делегаты конституционного съезда снова получили абсолютное большинство, и оппозиция покинула дебаты: разработку нового текста отдали в руки исключительно перонистов. Вопреки опасениям многих, они не воспользовались ситуацией, чтобы разработать корпоративистскую конституцию: либеральное ядро Конституции 1853 года осталось на месте, хотя некоторые из контрмажоритарных положений смягчили. Новый текст установил прямое голосование для сенаторов, президента и вице-президента, их разрешалось переизбирать бессрочно. Реформа установила продвижение «социальной справедливости» как одну из целей государства и придала ряду социальных прав конституционный статус, включая справедливое вознаграждение за труд и доступ к адекватному жилью, отдыху, социальному обеспечению и здравоохранению. Она также предусматривала национальную собственность на полезные ископаемые.

Правительство Перона провело реформы, которые оказали глубокое влияние на общественные отношения. Так же как это сделали Соединенные Штаты в рамках Нового курса, государство расширило свое прямое участие в экономике. Подобно тому, как это проходило во Франции и Великобритании, прогресс также наблюдался в национализации некоторых ключевых ресурсов страны, таких как газ, порты, телекоммуникации, железные дороги и часть электроснабжения. Незадолго до вступления Перона в должность военное правительство национализировало Центральный банк и создало Аргентинский институт содействия торговле (Instituto Argentino para la Promoción del Intercambio, IAPI) – центральный элемент экономической политики перонистов. IAPI закупал зерно, мясо и другие основные товары напрямую у производителей, а затем продавал их иностранным покупателям. Это отделило местную цену от международной, что сократило прибыль производителей, но помогло снизить цены продуктов для аргентинских потребителей. Излишки, полученные государством, направили на поддержку других секторов экономики, в основном обрабатывающей промышленности.

Эти ресурсы в сочетании с исключительными торговыми излишками, которые Вторая мировая война внесла в аргентинскую казну, и углублением таможенного протекционизма, дали индустрии производства заменителей, которая и так быстро росла, решающий импульс. Они также использовались для погашения внешнего долга, которые обременяли страну десятилетиями. В эти годы Аргентина пережила самый быстрый период промышленного роста в своей истории.

Эти и другие меры оказали прямое влияние на уровень занятости и зарплаты, которые неуклонно росли. Реальная зарплата городских рабочих между 1945 и 1949 годами выросла на 60 %, что дало им доступ к потреблению сверх строго необходимого для выживания. Подобно замкнутому кругу – по крайней мере, так было в первые годы, – повышение доходов трансформировалось в повышение потребления, которое подпитывало промышленный рост, особенно в малом и среднем бизнесе, что в свою очередь создавало больше рабочих мест и более высокую зарплату. Однако экспорт промышленных товаров в соседние страны снизился в результате американской торговой политики: Аргентину намеренно наказывали за сохранение нейтралитета в войне (США также преуспели в усложнении продаж зерна в Европу). Таким образом, заметный промышленный рост этих лет ориентировался почти исключительно на внутренний рынок.

Кроме того, государство взяло на себя гораздо более активную роль в обеспечении благосостояния населения. Замораживание арендной платы принесло облегчение арендаторам, а обширные программы строительства жилья для рабочих вместе с дешевыми кредитами помогли многим стать домовладельцами (несмотря на то, что из-за интенсивного потока внутренних мигрантов в столичном районе Буэнос-Айреса множились вильяс мисерия). Пенсии по возрасту и инвалидности расширили до беспрецедентных размеров, в то время как число людей, имеющих социальное обеспечение, в период с 1945 по 1950 год выросло с 1,4 до 2,5 миллиона.

Создание Министерства здравоохранения в 1949 году и решительные действия его первого министра Рамона Каррильо позволили предоставлять больше больничных услуг, провести кампании по охране здоровья и вакцинацию по всей стране. Образование становилось доступнее, значительно шагнув вперед на уровне средней школы, а затем и на уровне университетов, в которые все чаще поступали люди из рабочего класса (отчасти благодаря отмене платы за обучение).

Люди получили широкие права и достойные зарплаты, а также большое количество свободного времени, что поддерживало различные формы развлечений и культурного самовыражения, некоторым из них напрямую содействовало правительство. Благодаря правительственному содействию и самим профсоюзам, которые создавали летние лагеря и гостиницы, доступ к туризму рос в геометрической прогрессии: традиционный морской курорт Мар-дель-Плата, который в 1940 году принял 380 000 отдыхающих, в 1955 году должен был найти место для более 1,4 миллиона гостей.

Вкратце, рабочий класс пережил самый высокий уровень благосостояния за всю свою историю, а неравенство в обществе стало менее выраженным: в 1950 году доля общего дохода страны, остававшаяся в руках наемных работников, выросла с 37 до 47 %. Все эти улучшения, воспринятые как результат политического процесса, в котором низшие классы играли ведущую роль, способствовали существенному изменению понимания гражданства: теперь это был вопрос не только права голоса, но и доступа к минимальному уровню благосостояния.

Перонизм также принес с собой значительные изменения в гендерных отношениях. Участие женщин из народных классов уже было очевидно в кампании 1946 года, когда они осмелились петь «Sin corpiño y sin calzón / Somos todas de Perón»[168]. В 1947 году Конгресс наконец подписал закон об избирательном праве для женщин.

Эва Дуарте (более известная как Эвита), жена Перона, была центральной фигурой в инициативе введения избирательного права для женщин (к большому огорчению активисток, годы борьбы которых едва ли получили признание). С самого начала она заинтересовалась работой в правительстве, что было очень необычно для первых леди. Ее карьера стремительно росла. В июле 1948 года она лично организовала Фонд Эвы Перон – крупную полугосударственную структуру, с помощью которой ей удалось оказать социальную помощь беднейшим слоям населения во всех уголках страны, обеспечить их необходимым – от лекарств, очков и подарков для детей до строительства школ, жилья, больниц и магазинов.

Благодаря своему скромному происхождению Эва отождествляла себя с бедняками, она стала главным союзником CGT в правительстве и критиковала оппозицию и «олигархию» яростнее, чем сам Перон. В то же время, однако, она пыталась исключить политику из своих действий: ее фигура приобрела материнскую и духовную ауру, далекую от того, что она сама называла «политикой». Тем не менее два года спустя она основала Перонистскую женскую партию (Partido Peronista Femenino), третью и последнюю ветвь своеобразной трехпартийной структуры перонизма, которая уже имела политические и профсоюзные отделения. Новая партия состояла исключительно из женщин и защищала свою независимость.

В 1951 году в стране прошли первые президентские выборы, на которых женщины могли голосовать. К тому времени Эвита стала популярным лидером наравне с президентом и одним из самых узнаваемых политиков в мире. Ее кандидатура на пост вице-президента казалась очевидной: Перонистская женская партия планировала это назначение, и CGT потребовала его на знаменитом «кабильдо абьерто» 22 августа того же года, собрав более миллиона человек на Авенида Нуэве-де-Хулио[169] в крупнейшей (на тот момент и еще на долгие годы) демонстрации в истории страны.

В конце концов из-за противодействия вооруженных сил Эвита не смогла баллотироваться в качестве кандидата, но представители Перонистской женской партии могли, и выиграли 23 места в Палате депутатов, шесть в Сенате и еще 77 в провинциальных законодательных органах. Впервые в истории страны женщины занимали столь важные должности, и только перонисты удостоились этой чести: UCR не выдвинул ни одной женщины-кандидата, в то время как другие партии выдвигали женщин только на должности, получить которые они не могли. В 1955 году число женщин-законодателей стало еще выше, что поставило Аргентину в этом отношении впереди большинства развитых стран (после смещения Перона доля женщин-законодателей достигла того же уровня только в 1999 году благодаря Закону о квотах).

Эвита умерла от рака 26 июля 1952 года в возрасте 33 лет. Прощание с ней было самым масштабным и массовым в истории Аргентины. Ее короткая политическая карьера оставила неизгладимый след в гендерных отношениях. Правительственный дискурс имел консервативный подтекст, который, по-видимому, усиливал традиционные стереотипы – материнство как обязанность, «заботливая» роль, а не политическая, подчинение лидеру-мужчине. Однако несомненно, что появление лидера, подобного Эвите, и участие женщин в движении ослабили ранее распространенные патриархальные тенденции. Годы перонизма также принесли признание женщин в других отношениях. В лучшую сторону изменились права «незаконнорожденных» детей, что в некоторой степени смыло пятно позора, особенно затрагивающее женщин и детей из низших слоев. Кроме того, ближе к концу второго срока Перона активисты достигли успехов в легализации разводов (чего так и не произошло из-за давления со стороны Церкви).

Правительство Перона также внесло изменения – хотя и довольно скромные и неоднозначные – в отношения между государством и коренными народами. В 1916 году создали Почетную комиссию по сокращению численности индейцев, чтобы обеспечить их благополучие, по крайней мере в теории. Однако дело это было всем настолько безразлично, что фактически комиссия образовалась только в 1927 году, и даже тогда она не сыграла никакой значительной роли. Во времена Перона комиссия по сокращению была переименована в Управление по защите местного населения и получила больше полномочий. Впервые государство выдало удостоверения личности коренным жителям из различных общин, что в сочетании с провинциализацией большинства национальных территорий сделало их гражданами (право, к которому на практике они все еще не имели равного доступа).

В 1946 году несколько дружеских инициатив нового президента побудили народ колла[170] к удивительной политической акции – «Рейду за мир». Это долгий марш, который 174 колла совершили пешком из Сальты и Жужуя в Буэнос-Айрес, чтобы потребовать возвращения своих исконных земель. Первоначально поддержанная правительством, акция имела невероятный успех: она вызвала сочувствие, прошла через половину страны, привлекла внимание прессы и была встречена с триумфом, когда наконец достигла площади Мая. Перон встретился с группой в Каса Росада, пообещал удовлетворить их требования и обнял нескольких из них перед толпой на историческом балконе здания. Это был беспрецедентный символ признания: казалось, что коренным народам наконец-то дали место за национальным столом.

Но действия колла также обозначили пределы приверженности правительства народным требованиям. Проходя через влажные Пампасы, колла вдохновили мелких фермеров повторить их марш, чтобы попросить Перона выполнить обещание аграрной реформы, что было гораздо труднее удовлетворить, чем просьбу горстки северных общин. Это обеспокоило правительство, поскольку оно не хотело поддерживать требования, которые не сможет удовлетворить. Наконец, к посланникам колла, которые не хотели покидать Буэнос-Айрес с одним лишь обещанием, применили физическое насилие и слезоточивый газ, полиция доставила их в опечатанный поезд, который отвез их обратно в Пуну.

«Рейд за мир» стал одним из начальных этапов движения коренных народов в Аргентине, впервые поставив вопросы коренных народов на повестку дня общественности. Тем не менее незаконное и насильственное изгнание колла, проведенное с полной безнаказанностью, создало мрачный прецедент.

В октябре 1947 года на Формосе народ пилага[171] стал жертвой одной из самых страшных расправ XX века. Группа голодающих после возвращения из пешего традиционного паломничества на сахарные заводы в Сальте, где они не смогли найти работу, обратилась за помощью к властям и Перону. Национальное правительство отправило конвой с продовольствием, который задержался, и продукты испортились. Отчаявшись, пилага все равно ели, и около 50 умерли от пищевого отравления. Тем временем в городе Лас-Ломитас начали распространяться слухи, что возмущенные местные жители готовятся напасть на белых горожан. В ответ без какой-либо видимой причины жандармерия открыла огонь по местным. Более трехсот пилага были убиты на месте, выжившие попытались бежать, но их выследили. Жандармерия преследовала их многие мили и убила еще двести человек. Когда бойня закончилась, общее число жертв, включая убитых и пропавших без вести, достигло приблизительно 750 человек, многие из которых были детьми, женщинами и стариками. Газеты сотрудничали с властями, преуменьшая масштаб инцидента (они сообщили «примерно о четырех смертях») и ложно утверждая, что пилага напали на Лас-Ломитас. Перон не отдавал распоряжения о расследовании.

Ви́дение Перона относительно своего правительства было сосредоточено на доктрине «третьей позиции», в которой он помещал себя в деликатную середину между злоупотреблениями капиталистического индивидуализма и коммунистического коллективизма (отраженную в международной политике, дистанцированной как от советского блока, так и от американского империализма). Государство должно было играть руководящую роль для достижения «организованного сообщества», в котором каждый класс будет выполнять свою роль гармонично и без конфликтов с другими. Это предполагало солидарность со стороны тех, кто наверху, готовность работать тех, кто внизу, и больший контроль государства. (Среди прочего это привело к фактическому устранению автономии, которой пользовались университеты, подвергшиеся сильному вмешательству.)

В эти годы была запущена мощная пропагандистская машина для распространения образов, идей и слов президента и его супруги по всей стране. Миллионы плакатов, значков, флагов и гербов перонистов, брошюр и портретов изготовили и распространили за счет государства. Радиопередачи и показ короткометражных фильмов в кинотеатрах, а также на государственном телевидении начиная с 1951 года четко планировались. Организовывали музыкальные фестивали и театральные постановки с проправительственным содержанием, а сценарии национальных фильмов отслеживала цензура. Правительство поддерживало прессу-прислужницу и оказывало давление на несогласных (некоторые газеты закрывали, а в 1951 году La Prensa, «Пресса», экспроприировали и передали CGT). В то же время прошли уличные демонстрации в поддержку правящей партии. Главными мероприятиями были День лояльности (17 октября) и традиционное первомайское собрание, переименованное в Праздник трудящихся. Речи Перона и Эвиты, «Перонистский марш», а также транспаранты и украшения, восхваляющие лидеров, стали постоянным явлением.

Благодаря этой сакрализации постепенно был создан настоящий культ личности. Перон и Эвита позиционировали себя не только как политических лидеров, но и как воплощение аргентинского народа и, следовательно, нации. Таким образом, перонизм приобрел более выраженный народный тон, чем иригойенизм: каждые выборы представлялись так, будто выбор стоял между защитой нации (голосование за перонизм) и поддержкой «оппозиционеров», представлявших консервативные, либеральные и социалистические интересы, которые считались непатриотичными и, следовательно, лишенными всякой легитимности. Быть против Перона означало быть против трудящихся и Аргентины. Это послание насаждалось не только сверху. Народные классы успешно стали политическим субъектом, поэтому неудивительно, что они чувствовали – «народ» неразрывно связан с Пероном. И поскольку в эти годы государство впервые сделало свое присутствие ощутимым в жизни низших классов, особенно в более отдаленных районах, возможно, для многих сама государственность стала неотличима от фигур Перона и Эвиты. Народные классы устанавливали между собой и с лидерами движения мощные и устойчивые эмоциональные связи.

Дискурс государства в эти годы был ярко выраженным националистическим и антиимпериалистическим. Но это не был ксенофобский или элитарный национализм, как у некоторых правых групп. Фактически, возможно, для того, чтобы избавиться от ярлыка «нацистский фашист», который навесила на него оппозиция, Перон был особенно благосклонен к еврейской общине, и в 1949 году Аргентина одной из первых стран в мире признала Государство Израиль. Он также не отверг пантеон героев, созданный Митре, и не принял культ Росаса, предложенный ревизионистскими интеллектуалами, на которых мало обращали внимание (некоторые присоединились к движению, в то время как другие были его противниками).

Скорее, это был народный национализм, похожий на тот, что культивировали распавшиеся FORJA, большинство членов которых присоединилось к перонизму. Национальное величие ассоциировалось с защитой достоинства рабочего, символической фигуры Новой Аргентины, которую, как утверждал Перон, он строил. Олигархию критиковали за прошлое как эксплуататорскую и паразитическую группу, сосредоточенную на иностранных интересах, но в то же время ее моральное перевоспитание и реинтеграция в организованное сообщество предлагались как вполне возможный вариант.

В этой неантагонистической классовой борьбе перонистский дискурс был тесно связан с ценностями и ви́дениями, которые предлагала массовая культура предыдущих десятилетий. Фактически перонизм не внес никаких решительных изменений в этом отношении: скорее, он опирался на эту культуру и эксплуатировал ее политический потенциал. Помимо прочего, Перон стремился максимально ассоциировать себя с фигурой гаучо, и в своих речах он часто использовал отсылки к эпической поэме Хосе Эрнандеса «Мартин Фьерро».

Тон послания Перона колебался между критикой богатых и обещаниями классовой гармонии. Задача возвеличивания рабочего была связана не с устранением социальных иерархий, как это было в левых воззрениях, а с предоставлением рабочим доступа к благосостоянию и респектабельности, которыми до этого момента пользовались только обеспеченные классы. Но помимо намерений Перона, в эти годы существовали проявления антагонизма и борьба за признание простых людей, которые оказались весьма разрушительными для идеалов гармонии. Ничто не иллюстрирует это напряжение лучше, чем текст «Перонистского марша». В нем сохранилась фраза из послужившей вдохновением более ранней песни группы рабочих, «борящихся против капитала»[172], – источник неудобств для Перона.

Даже без намерения лидеров вторжение перонизма также оказало влияние на социальные иерархии и ценности, которые элиты насаждали с XIX века. Массы привнесли в движение ряд черт из жизни низших классов, которые никогда ранее не присутствовали в аргентинской политике. Внезапно все, что было невидимым, что замалчивалось или подавлялось доминирующей культурой, всплыло на поверхность и, что еще хуже, стало политическим.

17 октября 1945 года бедные мужчины и женщины, жившие на окраинах Буэнос-Айреса, заполонили город. Они пришли в потрепанной одежде, грубые и потные, вопреки всем правилам вежливости резвясь на площадях на виду у всех, охлаждая ноги в общественных фонтанах. Сам факт того, что площадь Мая и другие части центра города заняли бедные и презираемые люди, стал политическим жестом.

Такое же вызывающее отношение выказывалось и к другим доминирующим стандартам респектабельности и «порядочности». Годами беднякам приходилось слушать проповеди о чистоте и надлежащей одежде. Они терпели рекламу, которая демонстрировала тела и одежду, которые не были и не могли стать их собственными. После событий 17 октября антиперонисты указывали на одежду некоторых демонстрантов как на признак их причастности к низам и начали пренебрежительно отзываться о descamisados (безрубашечниках), которые маршировали по городу.

Но перонисты быстро присвоили это выражение и придали ему положительное значение. Отсутствие одежды стало символом действительно народной природы движения. Сам Перон ласково называл своих последователей своими безрубашечниками. Даже принадлежность к chusma maloliente (вонючей черни) некоторые перонисты воспринимали с гордостью, среди них – поэт Хуан Оскар Понферрада. Mis grasitas (мои любимые отщепенцы – от слова, означающего одновременно «вульгарный» и «грязный») – так Эвита обращалась к самым бедным, в очередной раз переворачивая оскорбление и превращая его в политический вызов «чистоплотности» тех, кто их презирал.

Образование также было полем битвы. В 1945 году студенты, ученые и интеллектуалы с позиции авторитета, который давала им наука, выступили против Перона, которого обвинили в манипулировании своими последователями, используя их «недостаточную образованность». В ответ ряд перонистов придумали знаменитый лозунг «Alpargatas sí, libros no»[173]. Во время событий 17 октября в Ла-Плате и Кордове прошли демонстрации враждебности по отношению к университетам. В последующие годы в перонизме будут и другие проявления антиинтеллектуализма.

В определенной степени идеалы респектабельности также поставили под сомнение. Молодые перонисты наполнили движение праздничным, непочтительным и грубым духом, подчеркнутым карнавальным маршем барабанов во время демонстраций. А какое положение постепенно заняла Эвита? Незаконнорожденная дочь и актриса (не «респектабельная» профессия в то время), она, в довершение всего, жила с Пероном, не будучи замужем за ним. Одно ее присутствие было постоянным вызовом традиционным ценностям и, следовательно, источником раздражения для одних и восхищения для других.

Своими действиями простые люди также политизировали вопрос этнического происхождения и цвета кожи. Внезапно в европейском городе Буэнос-Айресе стало возможно услышать, как люди говорят на «кечуа или гуарани», как с удивлением отметила газета Clarín в 1945 году, или мог появиться «рейд» колла с севера. Cabecitas negras (маленькие черные головы) – так «респектабельные» люди презрительно окрестили все эти неожиданные проявления и, как следствие, всех перонистов. Однако перонисты еще не защищали свою «коричневость», не говоря уже о том, чтобы идентифицировать себя как cabecitas (это произойдет только в 1955 году).

Самоутверждение аргентинцев, которые не видели себя в образе белой и европейской Аргентины, оставило интересное наследие на уровне популярной и массовой культуры, в которой ви́дение аргентинского народа, неявно отличающееся от ви́дения правительства, уже было представлено ранее. Интересный пример можно найти в музыке. Танго, которое лишь незадолго до этого достигло своего золотого века, в конце 1940-х вступило в фазу медленного упадка, в то время как среди масс набирали популярность ритмы более праздничного тона. Альберто Кастильо[174], например, достиг пика своей популярности после 1944 года, включив в свой репертуар кандомбе, в текстах песен которого часто упоминались los negros (чернокожие люди).

Другим ритмом, который приобрел огромную популярность среди низших классов, стал чамаме[175]. В 1950 году Антонио Тормо из Мендосы побил все рекорды продаж со своим синглом El rancho’e la Cambicha, в котором был ритм, похожий на чамаме, тексты со словами на кечуа и гуарани и отсылки к образу жизни народов Литорали. В более меланхоличном тоне народная музыка рождала таких деятелей, как Атауальпа Юпанки или Буэнавентура Луна, чьи композиции рассказывали о страданиях razas viejas («старых рас») и метисов.

В эти годы правительство не защищало открыто «коричневость» (хотя защищало идентичность креолов): учитывая идеалы гармонии и национальной однородности, которые продвигал Перон, было невыгодно явно заявлять, что между аргентинцами существуют различия в происхождении или цвете кожи. Однако этот вопрос иногда решался через то, как государство визуально представляло население. На некоторых правительственных плакатах – хотя и в меньшинстве – олицетворяющие его тела намеренно были телами метисов. Существовала также версия перонистского герба, в которой эмблема переплетенных рук показывала нижнюю руку, окрашенную в коричневатый тон, а верхнюю – в розоватый (как будто намекая, что желаемая классовая солидарность должна также быть межэтническим братством).

Таким образом, эпоха перонизма напрямую или косвенно породила возвращение народной культуры, которая обрела легитимность в политической жизни. Однако следует также отметить, что при Пероне государство продолжало продвигать идеалы, похожие на те, что ранее установила элита. Идеалы, основанные на труде и дисциплине, элегантной одежде, образовании, традиционной морали и подчинении женщин мужчинам. Фактически в эти годы государство оказывало давление – с переменным успехом – в попытке привести к порядку нормы семейной и интимной жизни народных классов, всегда менее «четкие», чем нормы буржуазии. (Сюда входило среди прочего заметное усиление полицейских репрессий против гомосексуалов.) «Еретический» компонент перонизма – возвращение всего народного и вызов традиционным ценностям – сосуществовал в противоборстве с более консервативными аспектами.

Перонизм, пустивший глубокие корни среди избирателей, благодаря эмоциональной напряженности, которую он вызывал у низших классов, своим народным чертам и тем мерам, что он продвигал, произвел сейсмический сдвиг в политической системе страны. С момента появления он привлек и включил в себя лидеров и избирателей всех слоев общества – от анархистов и социалистов до радикалов и консерваторов – и вызвал перестройку других политических сил.

После поражения в 1946 году Демократический союз распался, и UCR оказался в глубоком внутреннем кризисе. Либерал-консерваторы распались и потеряли национальное присутствие (даже в провинциях, которые ранее были их оплотом). Социалистическая и Демократическая прогрессивная партии испытали такой серьезный отток избирателей, что стали фактически неактуальны. Коммунизм медленно терял поддержку рабочих. Правый национализм разделился на тех, кто поддерживал Перона, и тех, кто его ненавидел. Центральной осью национальной политики перестало быть противостояние между радикалами и либерал-консерваторами, а вместо этого ею стало противоборство между перонистами и антиперонистами. Несмотря на внутренний кризис, UCR стал оплотом последних, привлекая голоса, которые теряли другие партии.

Хотя в 1946 году антиперонизм был еще политически дезорганизован, сила, которую он к тому времени приобрел как социальная и культурная реакция, сохранялась и углублялась, пока он не стал политической идентичностью, столь же глубоко укоренившейся и влиятельной, как сам перонизм. Фактически их можно понять только в совокупности: сформулированный в 1945 году, еще до того, как перонизм оформился, антиперонизм внес решающий вклад в формирование некоторых специфических характеристик нового движения. Критика в связи с повышением полковника в том году сосредоточилась не только на опасности «нацистского фашиста», но также и на других аспектах лидера и, что еще важнее, его последователей.

Большая часть яростной антиперонистской реакции была связана скорее с отвращением к ослаблению культурных норм и социальных иерархий, чем с какими-либо чисто экономическими интересами. Те, кто критиковал Перона, часто ссылались на расовые и даже моральные и эстетические вопросы «надлежащего образования». Газета Crítica, например, в 1945 году жаловалась, что простые люди на улицах Буэнос-Айреса атаковали «хороший вкус и эстетику гражданства, испорченных их присутствием». По словам консерватора Адольфо Мугики[176], страна жила как будто в «огромном столпотворении черных». Националист Хуан Карулья соглашался: наблюдая за демонстрациями, «состоявшими в основном из метисов и даже индейцев», он выразил сожаление, что Аргентина «становится черной». Некоторое время спустя один из лидеров радикалов придумал знаменитое выражение «зоологический потоп», относясь к выступавшим как к животным. Даже Коммунистическая партия выступила с осуждением «головорезов и мошенников» из числа «перонистских негодяев», которые представляли угрозу «дому, бизнесу, скромности и честности, порядочности, культуре».

Презрение к низшим классам в эти годы было столь колоссальным, что вызывает в памяти похожие выражения элиты XIX века, приступавшей к «цивилизации» страны. И это не совпадение: в обоих случаях занозой в их боку были простые люди, сбившиеся с приемлемых для них путей. Америко Гиольди[177], один из важнейших лидеров Социалистической партии, возродил дихотомию Доминго Фаустино Сармьенто «цивилизация или варварство», чтобы призвать к борьбе с «примитивной силой», которая стала видимой, с новым «каудильо гражданской войны», подобно тому, как это делали бывшие федералисты. Если перонизм и начал подчеркивать свою более народную и антиинтеллектуальную черту, отождествляя себя с cabecitas negras и, гораздо позже, с идеями ревизионистов, то отчасти из ответа на это презрение.

В свою очередь, стремление Перона воплощать волю трудящихся и, следовательно, аргентинской нации повлияло на аспекты антиперонистской идентичности, которые возникли после поражения в 1946 году. До октября предыдущего года антиперонисты были уверены, что они представляют все общество, включая трудящихся. Массовость уличных демонстраций, которые они организовывали, и то, что на их стороне были даже коммунисты, усиливали эту убежденность. А полковника, как они предполагали, поддерживала всего лишь горстка головорезов. Движение 17 октября поставило эту уверенность под сомнение, что впоследствии подтвердилось поражением на выборах. Местные группы власти, интеллектуалы – иными словами, традиционные политические игроки – столкнулись с неприятным фактом: более половины избирателей и подавляющее большинство низших классов отвернулись от них. С тех пор они стали считать, что аргентинский народ разделен на две половины: здоровую и отвратительную.

Столкнувшись с этой горькой правдой, чтобы подтвердить свою легитимность перед лицом правительства, которое считало их горсткой непатриотичных олигархов без каких-либо социальных корней, антиперонисты цеплялись за ярлык, который до того был мало представлен в аргентинском обществе. Они провозгласили себя представителями «среднего класса». Это фундаментальное изменение в том, как страна видела себя. Еще в начале XX века аргентинская культура признавала только два основных социальных слоя: «уважаемые люди» и пуэбло (простые люди). В то время было немыслимо, чтобы пуэбло делились на разные классы.

Эта панорама медленно менялась начиная с 1919 года, когда выражение «средний класс» впервые использовали в публичных дебатах, что до тех пор было редкостью в словаре аргентинцев. Это произошло в очень специфическом контексте. Трагическая неделя только что потрясла общественный порядок до основания и ясно показала, что мятежные рабочие пользовались симпатией среди части средних слоев. Видя это, несколько правых интеллектуалов и политиков решили разжечь гордость «среднего класса» как способ ослабить народную солидарность. Они заимствовали выражение из европейских дебатов, где его использовали с той же целью. Таким образом, они стремились убедить белых воротничков, что они часть другого класса, более респектабельного, чем класс рабочих, и что их требования не должны объединяться.

Однако в то время эта идея не прижилась. Образ общества, в котором они жили, у большинства аргентинцев продолжал оставаться довольно бинарным: с одной стороны – пуэбло, с другой – олигархия. Именно вторжение перонизма в итоге породило стимулы и импульсы для части пуэбло представить себя как промежуточный класс между беднейшим и высшим классом. Средний слой мог чувствовать себя оскорбленным по многим причинам.

Защита рабочего, новое значение, которое приписывали простому гражданину, утверждение метисов и «коричневости», выгоды, которые весь профсоюз получал коллективно, независимо от того, заслуживали ли их отдельные его члены, – представление себя как «среднего класса» служило для установления границы по отношению к этой перонистской рабочей массе. Ее презирали за необразованность, а иногда и за этническое происхождение. И в то же время это был полезный способ отличить себя от горстки олигархов, которых Перон критиковал. Провозглашение себя «средним классом» позволяло быть антиперонистом и в то же время претендовать на законное место за национальным столом, а именно этого правительство и лишало своих оппонентов.

Начиная с 1946 года пресса и антиперонистские активисты очень настойчиво призывали «средний класс» к действию и наделяли его чувством гордости с миссией положить конец перонизму. В этой области выделялись ряд лидеров и организаций, связанных с Церковью, в частности Католическое действие. В результате в эти годы значительная часть населения начала идентифицировать себя как «средний класс». Именно тогда это стало идентичностью, которая претендовала на культурное и моральное превосходство над перонистской народной массой, которую они считали необразованной, неполноценной, отсталой и нерациональной.

Те, кто считал себя «средним классом», часто ссылались на понятия личных заслуг, связанных с добродетелью и упорным трудом, которые, в свою очередь, были связаны с историями о самоотверженных бабушках и дедушках-иммигрантах, которые добились успеха своими собственными заслугами, без подачек от какого-либо правительства. Эта этническая характеристика – принадлежность к потомкам европейцев – скрытым образом противопоставлялась метисскому наследию перонистских cabecitas negras – родословной, которая предположительно объясняла их моральную и интеллектуальную отсталость.

В то же время эти индивидуальные и семейные истории заслуг и продвижения через личные усилия были связаны с историями об Аргентине, которые элиты рассказывали со времен национальной организации. Как заявлял лидер социалистов Гиольди, учитывая, что все «цивилизованное» пришло из европейского вклада, а все варварское, как утверждали Альберди и Сармьенто, было остатком наследия креолов, потомки иммигрантов воспринимали себя как оплот цивилизации и современности, борющийся с отсталостью, которая коренится среди низшего класса и метисов и снова всплывает сейчас.

Антиперонистская политическая идентичность, таким образом, была тесно связана с социальной идентичностью «среднего класса» и с определенным представлением национальной истории. Она рассматривала перонизм как проявление старого варварства, исходящего из этнической и культурной неполноценности низших классов (особенно тех, что проживали в отсталых внутренних районах страны, откуда пришли старые каудильо и их монтонерас, а теперь прибывали cabecitas negras). «Средний класс» – сердце современной, рациональной, европейской Аргентины – чувствовал, что в национальной жизни он призван играть ведущую роль, которую перонизм довольно неожиданно отдал несостоятельному низшему классу. Согласно этой точке зрения, похожей на точку зрения Сармьенто, наследницей которой она была, страна непоправимо разделена на непримиримые половины.

Антиперонизм, укорененный в этой мощной социальной идентичности, постепенно нашел способы вернуть себе силу после фиаско 1946 года. Избирательный сценарий был неблагоприятным: в 1951 году президента переизбрали с более 63 % голосов. По иронии судьбы именно Церковь и армия – два основных сторонника политической карьеры Перона – объединились в мощный фронт против него.

В 1949 году экономика начала испытывать трудности. Перемещение ресурсов из сельской местности в города привело к падению сельскохозяйственного производства и его декапитализации[178]. Это усугублялось последствиями американской и европейской торговой политики, которая теперь благоприятствовала собственным фермерам или напрямую исключала страну как поставщика. Расширение легкой промышленности вызвало растущую потребность в импортных поставках. Поскольку Аргентина не могла экспортировать товары (отчасти из-за собственных ограничений, но также из-за американских торговых санкций), иностранная валюта, необходимая для поставок, могла поступать только из стагнирующего сельского сектора. В то же время тревожными темпами начал расти уровень инфляции, а вместе с ним и признаки недовольства.

Столкнувшись с этой ситуацией, Перон начал свой Второй пятилетний план[179] с программой, которая отдавала приоритет инвестициям, сельскому хозяйству и тяжелой промышленности перед расширением потребления и «социальной справедливостью», которые отмечали его первый срок. План означал меньше ответа на требования повышения зарплаты и больше давления на повышение производительности и рабочей дисциплины. Однако вопреки плану Перона экономические трудности возобновили профсоюзную борьбу, и начиная с 1950 года прошла новая волна забастовок, некоторые были жестокими и объявлялись за спиной профсоюзных властей, подчинявшихся Перону. Правительство отреагировало репрессивными мерами.

Кризис достиг своего пика в 1952 году с рекордной годовой инфляцией 38 % и нехваткой основных товаров. Чтобы решить эту ситуацию, правительство реализовало План стабилизации, который включал в себя дальнейшее усиление нового, более ортодоксального подхода. Сельские производители выиграли от налоговых льгот и субсидий, появились стимулы для привлечения иностранных инвестиций в страну. В ранее немыслимом шаге правительство снова обеспечило иностранные займы, заключив соглашения с американскими нефтяными компаниями, которые инвестировали в страну в рамках новой политики сближения с Соединенными Штатами. В то же время коллективные переговоры приостановили, и индексы зарплаты на следующие два года зафиксировали как способ ограничения ее роста. Право на забастовку фактически исчезло.

Как только худший из кризисов остался позади, рабочие начали бороться за возвращение утраченных позиций. На нескольких фабриках делегаты профсоюзов сумели добиться повышения зарплаты, несмотря на введенное замораживание, и заставили свои профсоюзы ратифицировать ее. Эти действия привели в ярость Перона, который в 1953 году резко раскритиковал внутренние комиссии и потребовал, чтобы они прекратили принимать решения самостоятельно и подчинились своим профсоюзам. Несмотря на эти предупреждения, в следующем году произошел взрыв трудовых конфликтов, что выявило неспособность правительства контролировать рабочее движение. В этом контексте владельцы предприятий потребовали восстановить дисциплину и смягчить требования. В марте 1955 года Перон предложил провести крупный конгресс производительности с идеей, что профсоюзы достигнут соглашения с владельцами предприятий в соответствии с ожиданиями последних. Однако конгресс оказался полным провалом. CGT, которая не хотела участвовать, успешно сопротивлялась требованиям руководства.

По мере накопления проблем Перон постепенно становился все более авторитарным. Ограничения на прессу ужесточались. Лидеры оппозиции подвергались преследованиям, а некоторые сидели в тюрьме. Государство довело официальную пропаганду и культ личности до чрезмерного уровня. «Перонистская доктрина» преподавалась в военных училищах и навязывалась государственным служащим. Книги для начальной школы были полны похвал Перону и Эвите. Когда в 1951 году национальные территории Чако и Ла-Пампа объявили провинциями, они получили имена президента Перона и Эвы Перон соответственно (город Ла-Плата также переименовали в честь первой леди).

В то же время правительство пошло на многое, чтобы интегрировать слои населения, не участвовавшие в рабочем движении, в перонистские профсоюзные организации. Для управления оно создало Всеобщую экономическую конфедерацию (Confederación General Económica, CGE), которая обрела некоторую популярность, особенно во внутренних районах страны. Для специалистов и работников умственного труда в 1953 году была создана Всеобщая конфедерация профессионалов (Confederación General de Profesionales), что вызвало сильное сопротивление большинства в этих секторах. Аналогичные инициативы были для учащихся старших классов и студентов. Казалось, что целью была перонизация всего.

Этот авторитарный сдвиг вызвал негодование разных слоев населения. Возможно, для народных классов он был менее тревожным, поскольку они идентифицировали себя с перонизмом и не испытали по-настоящему преимуществ свободы и республиканских гарантий в предыдущие периоды. Иначе дело обстояло со средним и, конечно, высшим классом, где в эти годы усилилось неприятие Перона и всего, что с ним связано. Не имея возможности победить его демократическими средствами, антиперонисты становились все более жестокими.

В сентябре 1951 года часть армии попыталась устроить государственный переворот, который был быстро подавлен. В апреле 1953 года молодые оппозиционеры прибегли к террористическим методам: они взорвали бомбы во время рабочей демонстрации в поддержку Перона, в результате чего семь человек погибли и десятки получили ранения. Разъяренные демонстранты подожгли аристократический Жокей-клуб (Jockey Club) и разрушили штаб-квартиры Радикалистской, Социалистической партии и партии консерваторов.

В итоге в конце 1954 года неожиданная ситуация побудила к восстановлению антиперонистской коалиции. Следуя указаниям Ватикана, Церковь начала кампанию по продвижению католических профессиональных и политических групп, что противоречило желанию Перона быть единственным двигателем общества. Президент отреагировал речами против Церкви и продвигал законы и меры, которые противоречили ее интересам (включая отмену преподавания религии в государственных школах, что было значительным источником недовольства для антиперонистов). Церковная иерархия призвала к сопротивлению, объединив большие общности людей по всей стране. В мае 1955 года прошли яростные демонстрации католиков. Впервые с 1946 года политическое движение бросило вызов перонизму на улицах. Ситуация становилась все более напряженной.

11 июня, во время праздника Тела и Крови Христовых, огромная толпа заполнила собор Буэнос-Айреса и выплеснулась на большую часть площади Мая. Одна группа даже направилась к Конгрессу, бросая камни в общественные здания и штаб-квартиру проправительственной газеты, скандируя «Смерть Перону!» и «Да здравствует Царь Христос!».

Пять дней спустя была предпринята еще одна попытка переворота, в ходе которой заговорщики из флота без колебаний использовали самолеты, чтобы сбросить бомбы на сторонников правительства, собравшихся на площади Мая, в результате чего погибло более 350 человек. Поскольку многие верили, что демонстрация в день Тела и Крови Христовых была частью военного плана, перонистские группы в ответ подожгли несколько церквей. Беспрецедентное сожжение церквей наконец объединило всю оппозицию: даже политики и студенческие группы, традиционно выступавшие против Церкви, стали защищать ущемленный католицизм.

В начале июля Перон попытался разрядить обстановку примирительными словами, но было уже поздно. Столкнувшись с перспективой государственного переворота, рабочее движение оценило возможность создания народных ополчений для защиты правительства, что еще больше раздражало военных. Перон пытался нейтрализовать эту возможность, призывая к спокойствию, хотя это не помешало ему снова выступить с устными угрозами в адрес оппозиции, которая отклонила его приглашения к примирению в полном составе.

16 сентября 1955 года движение за свержение правительства наконец началось в Кордове, и к нему быстро присоединились так называемые гражданские коммандос – нерегулярные группы вооруженных антиперонистов. Когда стало ясно, что он потерял поддержку военных (по крайней мере, значительную ее часть), и после очередной бомбардировки, на этот раз Мар-дель-Плата (с угрозой повторения в столице), Перон решил искать убежища в Парагвае, не оказывая никакого сопротивления. Это был конец перонистского правительства.

Но движение продолжалось.

Свержение Хуана Доминго Перона и события, предшествовавшие этому, стали поворотным моментом в истории Аргентины. Самолеты, сбрасывающие бомбы на мирных жителей на площади Мая, перешли черту. В мировой истории действительно мало случаев, когда вооруженные силы страны бомбят собственную столицу, не находясь в состоянии войны. Это стало началом спирали насилия, которая уступит место все более жестоким диктатурам, направленным не только на смену правительств, но и на разрушение пути, по которому народные классы сумели организовать себя и обрести новые права.

Пока Перон находился в изгнании (он проехал через несколько стран, прежде чем обосноваться в Мадриде), 18 лет перонизм оставался под запретом. Таким образом, пробная политическая открытость, начатая в 1916 году, была полностью отменена. Политико-институциональный аппарат, который либеральные элиты построили в XIX веке, не смог удовлетворить потребности общества. Как и Иполито Иригойен, Перон поощрял надежды на демократизацию. Его идеал «организованного сообщества» обещал включить низшие классы в национальные дела. Даже с авторитарными чертами и корпоративистскими компонентами это был процесс, который включал в себя открытость демократическим требованиям, направляемым через институты страны. Правительство Перона стремилось достичь высшей гармонии, строя ее на фундаменте, заложенном элитами XIX века, и в то же время освобождая место для того, что они исключили. Но все это, похоже, потерпело неудачу. Разломы и напряженность, пронизывающие аргентинское общество, теперь не только не смягчились, но и были выставлены напоказ с ослепительной ясностью.

Даже больше, чем в 1945 году, во время Освободительной революции (Revolución Libertadora) 1955 года – как окрестили переворот – политический ландшафт разделился по классовому признаку. Ассоциации работодателей, Церковь и основные политические партии (включая Радикальную и Социалистическую) приветствовали переворот и активно его поддерживали. Почти вся пресса и большинство организаций, представляющие средний сектор, наряду с ведущими учеными и писателями также выражали свое одобрение. Но это было не все: настоящее массовое движение заполонило улицы, чтобы отдать честь военным и яростно уничтожить тысячи бюстов и портретов Перона и Эвиты, которые были повсюду. В последующие месяцы толпы еще несколько раз занимали общественное пространство, чтобы продемонстрировать поддержку новому режиму. В то же время низшие классы подтвердили свою перонистскую идентичность и вступили в длительное сопротивление неожиданной силы.

Во время краткого националистического правительства генерала Эдуардо Лонарди диктатура прошла через фазу примирения, которая закончилась два месяца спустя, когда к власти пришел генерал Педро Эухенио Арамбуру, правый либерал с более конфронтационным настроем. Правительство взяло под контроль CGT, профсоюзные лидеры подверглись преследованиям, и были приняты меры по разделению и ослаблению рабочего движения. Был издан указ, запрещающий любые проявления поддержки перонизма. Даже публичное произнесение имени Перона стало незаконным. То же самое относилось к Эвите, чье тело похитили военные и отправили в длительное и жуткое путешествие (благодаря помощи Церкви оно было спрятано до 1971 года)[180]. Художников, чиновников и политиков-перонистов заключили в тюрьму. Несколько чисток в армии устранили офицеров, которые симпатизировали свергнутому правительству, и институт остался в руках либеральных кругов. Первостепенной задачей было «деперонизировать» общество, стереть все следы недавнего прошлого.

Также провели чистки в университетах, и самые важные должности получили ученые-антиперонисты. При распределении должностей, назначенных каждому сегменту фронта, который поддерживал диктатуру Педро Эухенио Арамбуру[181], руководство Университета Буэнос-Айреса и других университетов оказалось в руках реформистских секторов, включая те, которые были связаны с социализмом. Десятилетие, последовавшее за государственным переворотом, было, возможно, периодом, когда университетская жизнь процветала больше всего. Некоторые из ее наиболее выдающихся участников, например, социолог Джино Джермани, разделяли миссию деперонизации. Они рекомендовали, как лучше это сделать, или придавали «научную» обоснованность некоторым предубеждениям антиперонистов, таким как утверждение, что поддержка Перона исходила от бедных и культурно «отсталых» людей из внутренних районов страны. Создание в 1958 году Национального совета по научным и техническим исследованиям (Consejo Nacional de Investigaciones Científicas y Técnicas, CONICET) также способствовало активизации научного развития.

Как и в предыдущих диктатурах, Конгресс распустили, впервые распустили Верховный суд и заменили его новым, более соответствующим новому режиму. Несмотря на все это, военное правительство позиционировало себя как оплот либеральной традиции. Оно объявило, что не намерено оставаться у власти, заявив, что его цель не что иное, как восстановление свобод, гармонии, честности и республиканской жизни. Военное правительство отождествляло себя с традицией Бартоломе Митре и Доминго Фаустино Сармьенто и проводило аналогии между организованным им переворотом и битвой при Касеросе 1852 года[182]. Правительство Перона, по словам нового правительства, было «второй тиранией» – продолжением первой, тирании Хуана Мануэля де Росаса.

В отличие от предыдущих переворотов деятельность политических партий не просто не была запрещена (за исключением перонистов). Их приглашали участвовать в работе правительства на различных уровнях, на что большинство из них соглашалось. Хотя у военных не было таких полномочий, они объявили Конституцию 1949 года недействительной и провели выборы нового учредительного собрания, представителей которого избрали в 1957 году, а основную политическую партию запретили.

Вскоре после созыва половина членов вышла из состава собрания (очевидно, чтобы избежать существенных реформ), что оставило собрание без кворума, а конституционный текст 1853 года и его поправки с одним лишь дополнением – статьей 14.2, которая признавала ряд социальных прав, хотя и только номинально, не подлежащими принудительному исполнению в суде. Несмотря на то что эта конституция была нелегитимна из-за своего происхождения, она действовала в Аргентине до 1994 года.

Экономическая политика приняла ортодоксальный подход: некоторые инструменты государственного регулирования ликвидировали (включая Аргентинский институт содействия торговле, IAPI), песо девальвирован, введены стимулы для сельского сектора. В результате приостановки коллективных переговоров, репрессий и экономического кризиса 1956 года произошло резкое снижение зарплаты.

В этом новом контексте политической закрытости, без видимых лидеров, лозунгом для рядовых членов перонизма было движение к сопротивлению. Сразу же после переворота отмечено множество случаев прямой реакции и нескоординированных масштабных забастовок. В Росарио произошли беспорядки, которые длились неделю, и по меньшей мере 15 человек убили в ходе репрессий, предпринятых для их подавления (несколько свидетельств говорят о большем числе погибших). 17 октября в Тукумане солдаты ходили из дома в дом, чтобы заставить рабочих пойти на работу. Так начался длительный период интенсивной борьбы, известный как «Перонистское сопротивление», который продолжался до 1973 года.

В то время как некоторые выражали свой гнев, колотя в барабаны или распевая марш перонистов на футбольных матчах, другие начали формировать «перонистские коммандос» – небольшие группы, состоящие в основном из молодых рабочих с небольшим опытом политической активности. Они действовали спонтанно в разных городах и поселках по всей стране, как правило, отдельно друг от друга, тайно распространяя пропаганду или совершая небольшие атаки с помощью caños (самодельных взрывных устройств, сделанных из металлических труб). Позже они проводили саботаж и более масштабные атаки на нефтяные компании, банки, полицейские управления, электростанции, мосты и иногда на дома ответственных за репрессии, хотя на тот момент без жертв. Наблюдая за попытками нескольких различных групп и коммандос возглавить сопротивление, Перон предложил организовать его сам, находясь в изгнании, с помощью Джона Уильяма Кука[183], которого он назначил своим представителем в стране.

В первые месяцы многие из тех, кто участвовал в сопротивлении, надеялись, что смогут организовать гражданско-военные заговоры, воспользовавшись тем, что у Перона все еще были преданные ему товарищи по оружию. 9 июня 1956 года несколько коммандос приняли участие в военном мятеже под руководством генерала Хуана Хосе Валье. Предупрежденное заранее правительство быстро его подавило. По приказу Арамбуру около 30 участников, включая Валье, расстреляли без суда. Огромная антиперонистская толпа заполнила улицы после расстрелов, демонстрируя свою поддержку диктатуре.

Провал заговора означал, что рассчитывать на военных больше не приходилось. С этого момента сопротивление использовало более традиционные методы, а рабочее движение играло ведущую роль. В эти годы произошла перестройка руководства движения: появились новые группы рядовых делегатов и несколько лидеров, настроенных более воинственно, чем достигшие известности в последние годы правления Перона, привыкшие к осторожности и покорности.

После захвата CGT и устранения старых лидеров профсоюзов новые активисты набирались организационного опыта, и в феврале 1957 года им удалось сформировать Межсоюзную комиссию (Comisión Intersindical). Первоначально ее продвигали коммунисты, но она быстро привлекла различные профсоюзы, возглавляемые перонистами. После неудачной попытки вернуть CGT и для того, чтобы отличить себя от 32 профсоюзов, сотрудничавших с военным правительством, наиболее воинственные сектора объединились в «62 организации», которые взяли на себя руководство рабочим движением. Вскоре 19 профсоюзов, возглавляемые коммунистами, вышли из группы, поэтому название осталось за перонистами.

В отсутствие партии перонистские профсоюзы также стали основным организационным центром перонизма. Эта реструктуризация позволила проводить все более радикальные акции протеста и привела к Программе Ла-Фальда[184], которая предлагала такие меры, как «государственный контроль внешней торговли», «ликвидация иностранных монополий», «национализация природных источников энергии», «экспроприация латифундий», «рабочий контроль над производством» и экономическое объединение Латинской Америки как способ противостояния империализму.

Опыт этих лет сопротивления оказал глубокое влияние на идеи и настроения рабочих и сторонников Перона в целом. Некоторые из ранних элементов перонизма все еще присутствовали, включая антиимпериализм и национализм, требование «социальной справедливости» и идею о том, что государство должно действовать как гарант гармонии между социальными классами. Но жестокие столкновения этих лет также усилили другие, более классовые компоненты, которые подчеркивали необходимость политической автономии рабочих и подпитывали их ненавистью к «гориллам» – как называли антиперонистов – и бизнесменам. И поскольку сторонники переворота постоянно говорили о республиканизме и демократии, но не стеснялись участвовать в беспрецедентном насилии и манипулировать законами и институтами по своему усмотрению, также возникло довольно скептическое отношение к полезности институтов и избирательной политики. В то же время среди народных масс распространилась сильная ностальгия по прошлому, которое все больше вспоминалось как мифическая эпоха счастья и удовлетворения, возглавляемая отеческой и покровительственной фигурой Перона.

Кроме того, поскольку диктатура Арамбуру провозгласила себя наследницей Касероса, большинство перонистов в этот период заняли преимущественно антилиберальную и расистскую позицию (включая Перона, который начиная с 1957 года принял исторический ревизионизм). Именно в эти годы они начали идентифицировать себя с фигурой cabecita negra и открыто критиковать средний класс за расизм, европеистские фантазии и отсутствие понимания национальных проблем. Расцвел целый жанр литературы, принижающей средний класс и medio pelo (социальных карьеристов), поощряемый интеллектуалами-перонистами, такими как Артуро Хаурече, Хорхе Абелардо Рамос[185] и другими левыми националистами, а позже и новыми левыми, например Хуаном Хосе Себрели[186], который стал чрезвычайно влиятелен.

Сопротивление осложнило планы диктатуры, заставив ее назначить выборы раньше, чем предполагалось, – в феврале 1958 года. Перонистам не разрешили выдвигать кандидатов.

Неожиданно сектор радикализма усложнил предлагаемые ограничения перонизма. В годы правления Перона молодой Артуро Фрондиси стал главным лидером фракции «непримиримых», которая возглавила Гражданский радикальный союз (UCR) после смещения «юнионистов». Разногласия между двумя группами усилились после переворота 1955 года: юнионисты и другие радикалы поддержали администрацию Арамбуру, в то время как Фрондиси быстро дистанцировался от нее. После того как UCR официально провозгласил Фрондиси своим кандидатом, раскол стал очевиден: Рикардо Бальбин, Артуро Ильиа и другие лидеры сформировали Гражданский радикальный союз народа (UCR del Pueblo), в то время как сторонники Фрондиси – Гражданский радикальный союз непримиримых (UCR Intransigente, UCRI).

Фрондиси разработал смелую стратегию в попытке завоевать часть голосов перонистов. Через посланников он тайно вел переговоры с Пероном о публичной поддержке лидера на предстоящих выборах в обмен на обещание немедленно снять запрет на партию, как только он станет президентом. Соглашение было успешным, и Перон приказал своим последователям голосовать за UCRI, благодаря чему в 1958 году Фрондиси выиграл президентские выборы.

Следует отметить, однако, что многие сектора перонизма отказались подчиниться приказу и призвали сторонников проголосовать пустым бюллетенем – вариант, который составил 8 % голосов по всей стране (и почти 30 % в таких местах, как Тукуман). Таким непредвиденным образом консенсусу, которого, казалось, достигли все неперонисты тремя годами ранее относительно необходимости стереть перонизм с карты, был положен конец. Конечно, военные и жесткие антиперонисты не позволят Фрондиси выполнить свою часть сделки. Перонизм исключен из выборов, а диктатура Арамбуру сменилась серией слабых гражданских правительств, лишенных легитимности, которые затем последовательно свергались новыми диктатурами.

Правительство Фрондиси провозгласило себя «девелопменталистским»[187], вдохновленным идеями Рохелио Фриджерио. Оно утверждало, что страна может преодолеть экономические трудности посредством автономной политики и интенсивного процесса индустриализации (особенно в базовых отраслях промышленности), при этом государство будет играть сильную ведущую роль. Наука и технологии были призваны играть центральную роль в планировании и «модернизации» общества и его возросшей интеграции (такие дисциплины, как социология, должны были оказать решающую поддержку в этом вопросе). Одним из главных направлений деятельности Фрондиси была необходимость привлечения иностранных инвестиций.

Сам президент вел переговоры о контрактах с иностранными нефтяными компаниями с очень выгодными (и секретными) положениями. Сильные стимулы, которые он ввел в других секторах, в период с 1959 по 1962 год привели к быстрому приходу в страну иностранных транснациональных корпораций, в основном американских, но также и европейских. Большинство из них представляли нефтехимический, сталелитейный и автомобильный сектор и базировались в Большом Буэнос-Айресе, городе Кордова и других крупных центрах. В отличие от предыдущих периодов, когда малые и средние предприятия бурно развивались, в эти годы в производственном секторе происходил процесс консолидации, в результате которого создавались крупные компании, располагавшие большим капиталом и способные обеспечить бо́льшую дисциплину и производительность труда рабочей силы.

Несмотря на свои девелопменталистские взгляды, Фрондиси стремился получить поддержку всех слоев общества и поддался давлению различных групп интересов, что отразилось в неоднородности его министров. В 1959 году Министерство экономики возглавил капитан Альваро Альсогарай, который впоследствии стал самым видным неолибералом второй половины века и пользовался поддержкой армии (он уже был чиновником при диктатуре Арамбуру). Другие должности и министерства оставили в руках социалистов и, конечно, радикалов, но также католиков, консерваторов и правых националистов. Каждой группе Фрондиси что-то дал, включая частные учебные заведения, получившие право выдавать университетские дипломы, чего требовала Церковь, но что отвергли более прогрессивные студенты. Это вызвало конфликт, запомнившийся главным лозунгом «Laica o libre»[188]. Прежде чем отстранить его от власти, вооруженные силы сделали 32 публичных «предложения», и все их требования были выполнены[189].

Фрондиси стремился сдержать сопротивление некоторыми первоначальными уступками рабочим и, пытаясь завоевать расположение профсоюзной бюрократии, уступил им контроль над obras sociales (фондами медицинского страхования) – огромной суммой денег, которой теперь профсоюзы будут распоряжаться по своему усмотрению. Поскольку условием для этого было сохранение юридического статуса, который правительство могло отозвать, это создало мощные стимулы для профсоюзных лидеров быть «разумными». Но в то же время они не могли просто стать государственными служащими. Если они хотели остаться во главе своих организаций, им нужно было сохранять некоторую степень поддержки со стороны рядовых членов, а также время от времени мобилизовать их, чтобы те, кто наверху, не забывали о важной задаче сдерживания, которую они выполняют.

Поэтому это был вопрос поддержания тонкого баланса между давлением и компромиссом, между угрозами и хорошими манерами, между предоставлением свободы борьбе и возвращением ее под контроль. Сначала бей, потом веди переговоры: бюрократы стали экспертами в этой стратегии, которая позже стала известна как «вандоризм» – по имени ее главного сторонника в 1960-х годах, металлурга Аугусто Вандора, лидера 62 организаций.

Тем не менее недовольство часто перекидывалось на государство, а также на лидеров профсоюзов. В конце 1958 года Фрондиси объявил о плане, поддержанном Международным валютным фондом (МВФ). План включал в себя среди прочего серьезную девальвацию, замораживание зарплаты (ее реальная стоимость снизилась на 20 %) и повышение тарифов на коммунальные услуги. В то время доллар начал вызывать беспокойство не только у инвесторов, но и в прессе, которую читала широкая общественность. Кроме того, план подразумевал приватизацию некоторых государственных учреждений, среди которых был и мясокомбинат Лисандро де ла Торре в Буэнос-Айресе. Реализация этого плана вызвала один из самых значительных профсоюзных конфликтов десятилетия: в январе 1959 года 9000 рабочих захватили завод, пока 62 организации не объявили всеобщую забастовку. Борьба длилась два с половиной месяца, несмотря на интенсивные репрессии и сдерживающие меры профсоюзной бюрократии, прежде чем в итоге закончилась поражением.

В 1959 году возникло много других конфликтов, и наблюдался значительный всплеск забастовок. Фрондиси отвечал железным кулаком: объявлял осадное положение, когда считал необходимым; задерживал профсоюзных деятелей и преследовал их по военным законам; милитаризировал железнодорожные станции, склады и ремонтные мастерские. С помощью плана «Конинтес»[190] он поручил вооруженным силам координировать задачи, связанные с репрессиями внутри страны. В результате его экономической политики и подавления рабочего движения распределение доходов в эти годы ухудшилось: доля ВВП, оставшаяся в руках наемных рабочих, сократилась с 49 % в 1954 году до 40 % в 1962-м.

Усиление репрессий смогло успокоить страсти после 1959 года, но не спасло правительство. Выполняя взятое на себя обязательство, Фрондиси разрешил перонизму участвовать в законодательных и провинциальных выборах в марте 1962 года. Ранее запрещенное движение победило в большинстве округов (но не в Буэнос-Айресе), а лидера профсоюзов Андреса Фрамини избрали губернатором провинции Буэнос-Айрес. Результаты привели к аннулированию выборов и новому государственному перевороту.

29 марта военные свергли Фрондиси. Однако на этот раз они не захватили власть, а передали ее временному председателю Сената Хосе Марии Гидо. Призванный управлять до конца срока свергнутого президента, он окружил себя кабинетом министров, явно «горилл». Федерико Пинедо снова был назначен главой Министерства экономики и провел еще одну жестокую девальвацию. Вскоре его опять сменил Альваро Альсогарай, который диктовал политику, похожую на предыдущую. Политическая ситуация вернулась на круги своя.

На самом деле теперь все было сложнее, чем раньше, из-за существующих разногласий в армии. К 1960 году Соединенные Штаты уже полностью вступили в холодную войну и после успеха Кубинской революции были крайне обеспокоены возможностью распространения советского примера на Латинскую Америку. Правительство США оказывало давление на вооруженные силы континента, чтобы они присоединились к глобальной борьбе и сделали своей главной целью «внутреннюю безопасность» – эвфемизм, указывающий на то, что они должны заниматься искоренением коммунизма (при необходимости свергая правительства, которые недостаточно для этого делали).

Аргентинские военные приняли это ви́дение и поставили перед собой задачу защищать не только национальную территорию, но и набор ценностей и убеждений, которые считались неотъемлемыми для Аргентины, – «западный и христианский» образ жизни (как называли его военные), которому угрожало коммунистическое наступление. Однако эта цель наложилась на предыдущую – устранить влияние Перона в обществе. Как объединить оба плана?

В период временного президентства Гидо конфликты по этому вопросу настолько обострились, что две военные фракции, асулес[191] и колорадос[192], достигли крайности, столкнувшись друг с другом на улицах, с танками и прочим оружием, прямо перед изумленными взорами портеньо. Обе группы были одинаково антиперонистскими. Их отличало и настраивало друг против друга то, что для колорадос перонизм был классовым движением и, следовательно, прокладывал путь коммунизму, а это означало, что его нужно было подавить как можно быстрее.

С другой стороны, асулес считали, что, если с перонизмом обращаться правильно, его можно будет использовать как силу для сопротивления коммунизму. Они выступали против нарушения законности государства и вместо этого стремились найти способ интегрировать перонизм в политическую жизнь, устранив, конечно, его наиболее подрывные аспекты. Асулес, наиболее выдающимся лидером которых был генерал Хуан Карлос Онгания, одержали верх. В любом случае под давлением флота, который не вмешивался в конфликт, среди офицеров продолжали доминировать наиболее жесткие антиперонистские позиции.

Тем временем экономическая ситуация ухудшалась, а трудовые конфликты не теряли остроты. В дополнение к традиционным забастовкам начиная с 1962 года широко распространенной формой борьбы стали захваты фабрик. Руководство требовало их немедленного прекращения. С тех пор против рядовых членов рабочего движения все чаще использовалась тактика террора (одной из первых жертв стал молодой делегат Фелипе Вальезе, которого в 1962 году похитили и пытали, а потом он «исчез»).

Восстановленная CGT в 1963 году ратифицировала власть, которую 62 организации и их лидер Вандор уже взяли на себя. Независимость, которую постепенно приобрели вандористы, все меньше и меньше заботясь о борьбе за возвращение Перона и все больше сосредоточиваясь на укреплении собственной власти, беспокоила лидера в изгнании. Действительно, после переворота 1955 года риск того, что было известно как неоперонизм, уже стал очевидным. Фактически, как только произошел переворот, некоторые из лидеров или бывших лидеров движения, такие как Хуан Атилио Брамулья в провинции Буэнос-Айрес и Висенте Саади в Катамарке, начали создавать свои собственные партии, чтобы извлечь выгоду из лояльности перонистов, выйдя из тени Перона. Вскоре Фелипе Сапаг сделал то же самое в Неукене. Ни одно из них не просуществовало долго, за исключением мощного Народного движения Неукена (Movimiento Popular Neuquino). Конечно, лидер не был заинтересован в перспективе «перонизма без Перона», поэтому его главной заботой стало сохранение вертикализма (жесткой иерархии) внутри движения, что заставляло его постоянно маневрировать и вести переговоры.

В июле 1963 года пришло время всеобщих выборов, которые положили конец временному правительству Гидо. Поскольку перонизм все еще был запрещен, Перон призвал своих сторонников голосовать пустыми бюллетенями, что принесло победу радикалу «народа» Артуро Ильиа, который стал президентом, набрав всего 25,8 % голосов, – яркое отражение популярности генерала в изгнании.

Маятник экономической политики снова резко качнулся: Ильиа принял государственнические меры, защищая местную промышленность, повышая зарплаты и укрепляя внутренний рынок. Он приостановил действие спорных нефтяных контрактов, подписанных Фрондиси, и запустил контроль над продажей фармацевтических препаратов. Эти меры вызвали недовольство крупных бизнесменов и экспортных секторов. Его политика изначально дала хорошие результаты, и объем производства значительно вырос (особенно в промышленном секторе). Но при такой ограниченной легитимности он не смог решить основные проблемы, что впоследствии привело к падению производства и росту инфляции и безработицы до 10,6 %.

Учитывая этот контекст, рабочее движение продолжило свой путь радикализации. В качестве защитной меры против отстранений и увольнений между 1963 и 1964 годами участились захваты фабрик, но на этот раз менеджеров удерживали в качестве заложников. Этот тип мер стал особенно популярен среди рабочих в механической, текстильной, печатной и металлургической промышленности. Зачинщиками были рядовые сотрудники, которые часто обходили стороной руководство профсоюза. Однако вскоре CGT присвоила эту форму протеста. В мае 1964 года профсоюз осуществил семидневный план захватов фабрик с заложниками, скоординированный по всей стране, что парализовало около 11 000 предприятий. В конце того же года Перон предпринял попытку вернуться в страну, но его самолет задержали в Бразилии: операция «Возвращение», как ее называли, провалилась.

Поскольку профсоюзы были сильнее, чем когда-либо, намерение Вандора воспользоваться политической возможностью, предоставленной Ильиа, – позволить перонистам конкурировать под другими партийными названиями – усилило напряженность в отношениях с Пероном. Отношения между ними в целом были плохими, их смягчали лишь короткие периоды мира, который поддерживали хрупкие соглашения. В любом случае враждебность сообщества предпринимателей и решение правительства позволить перонистам участвовать в выборах привели правительство Ильиа к той же участи, что и правительство Фрондиси.

После падения Перона правящие классы не смогли создать последовательный политический и экономический проект, способный стабилизировать ситуацию на обоих фронтах. Они все лучше понимали: чтобы добиться этого, им нужно усмирить рабочее движение и присоединиться к той же программе жесткой экономии с бо́льшим давлением на производительность, которую они склонны были называть «экономической модернизацией». А это означало найти способ деперонизировать страну – начинание, в котором диктатура Арамбуру и Фрондиси уже потерпели неудачу.

Государственный переворот, свергнувший Ильиа 28 июня 1966 года, был призван разрешить этот вопрос раз и навсегда. Так называемую Аргентинскую революцию, которую возглавил генерал Хуан Карлос Онгания, поддерживали ассоциации работодателей, части политического руководства, СМИ и Церковь. В отличие от предыдущих диктатур Онгания заявил, что намерен править долго – столько, сколько потребуется для полной реорганизации республики, установления порядка и очистки экономики.

Чтобы добиться этого, он не пожалел репрессий: он распустил Конгресс и все проявления политической жизни запретил на неопределенное время. Федерализм фактически ликвидировали путем введения военных губернаторов, которых назначали в столице. Университетская автономия была подавлена, и в кампусах провели суровые репрессии, кульминацией которых стала «Ночь длинных дубинок» в июле 1966 года. В попытке побороть предполагаемое «марксистское проникновение» полицейские ворвались в Университет Буэнос-Айреса, разгромили лаборатории и библиотеки, избили многочисленных студентов и преподавателей и отправили их в тюрьму. Этот эпизод ознаменовал начало периода упадка исследований и университетской жизни. Целое поколение блестящих ученых было вынуждено эмигрировать. Онгания также ввел строгий надзор за моралью, который заключался, в том числе, в контроле за длиной женских юбок и мужских стрижек, преследовании пар, целующихся на публике, и цензуре искусства и прессы.

Планы правительства по «рационализации» производства включали массовые увольнения, что в свою очередь вызвало сильное сопротивление, особенно среди рабочих сахарной промышленности в Тукумане и докеров Буэнос-Айреса. Рабочие волнения усугубились после назначения Адальберта Кригера Васены главой Министерства экономики. Либерал, имевший тесные связи с крупными бизнесменами и Соединенными Штатами, уже занимал пост министра при диктатуре Арамбуру. Кригер Васена применил антиинфляционный план, который включал замораживание зарплаты, сильную девальвацию песо, сокращение государственных расходов и повышение тарифов, а также возобновление стимулов для создания транснациональных компаний. Маятник качнулся обратно в сторону ортодоксальности.

Но программа нового министра не была направлена на сокращение всего производственного сектора в пользу агроэкспортеров (как делали другие после него). Фактически он ввел экспортные пошлины на сельскохозяйственный сектор и продолжил направлять ресурсы на содействие промышленному развитию, но не путем усиления потребления, а путем направления средств на определенные якобы «современные» компании и сектора. В то же время он снизил таможенные тарифы и защиту для региональных экономик, пытаясь устранить неконкурентоспособные компании и виды деятельности.

Совокупный эффект политики Кригера Васены и предыдущих, реализованных Фрондиси, привел к заметному изменению экономического профиля страны. Главными бенефициарами стали наиболее консолидированные компании, которые росли за счет средних и малых. Процесс иностранного поглощения промышленности усилился. Высшие классы стали более разнородными из-за подъема могущественных «капитанов промышленности» с международными связями, а также, впервые, из-за растущего влияния руководителей крупных компаний.

Кроме того, с начала 1960-х годов сельскохозяйственный и животноводческий сектор в Пампасах, который пришел в упадок в период перонизма, начал восстанавливаться и вступил в крупный цикл экспансии, который продлится два десятилетия. Рост был особенно сильным в сельском хозяйстве, которое переместилось на земли, ранее использовавшиеся для разведения крупного рогатого скота. Этому способствовала возросшая механизация, внедрение гибридных семян, повышающих урожайность, и растущее использование агрохимикатов и удобрений. Открытие новых рынков (в том числе в советском блоке) принесло выгодные возможности для экспорта. Профиль производителей в этом секторе также стал более неоднородным с появлением безземельных фермеров-контрактников, которые существенно отличались от более ранних мелких фермеров, обосновавшихся на своих участках земли в предыдущем столетии.

Сельский экспорт, иностранные инвестиции в промышленность и кредиты МВФ облегчили платежный баланс, и план Кригера Васены достиг некоторого успеха, хотя и только в краткосрочной перспективе. Однако фокус плана был пагубным для многих, начиная с наемных работников. В эти годы увеличился поток внутренних мигрантов в основные городские районы, и теперь к ним присоединялись парагвайские, чилийские и боливийские рабочие. Большой Буэнос-Айрес пережил взрывной рост, который увеличил его население с 1,7 миллиона жителей в 1947 году до почти 5,4 миллиона в 1970-м. Рабочие кварталы и трущобы множились. Перспективы зарплаты стали более неоднородными: некоторым удалось получить хорошие рабочие места в «современном» промышленном секторе, но большинство было занято в менее прибыльных секторах строительства и услуг.

CGT отреагировала на программу Кригера Васены, запустив план действий, который был быстро отменен правительственными репрессиями. На этот раз они включали лишение нескольких профсоюзов юридического статуса и приостановку коллективных переговоров. В рамках этого нового сценария тактика вандористов рухнула: было просто невозможно добиться уступок от правительства, которое демонстрировало тотальную бескомпромиссность. Таким образом, сопротивление перешло на более локализованный уровень внутри отдельных заводов. Его организовывали рядовые члены, часто независимо от профсоюзной бюрократии. В марте 1968 года этот процесс наконец привел к расколу внутри CGT. Была создана Всеобщая конфедерация труда Аргентины (CGT de los Argentinos, CGTA), которая противостояла бюрократии, жестко критикуя ее за «диалогический» подход.

Некоторые из профсоюзов, наиболее пострадавших от политики правительства, такие как профсоюзы, представляющие государственных служащих, работников телекоммуникаций, железной дороги и сахарной промышленности, объединились в эту новую федерацию рабочих. Под руководством Раймундо Онгаро[193] CGTA разработала повестку дня, выходящую за рамки секторальных требований, предложив антидиктаторскую и антиимпериалистическую политику и переход к социализму. Еще одним отличием от официальной CGT была готовность новой организации заключать союзы с нерабочими слоями. Таким образом, ей удалось привлечь к движению интеллектуалов, художников, студентов и священников и разработать трудовые акции совместно со студенческим движением и левыми группами.

Неожиданный всплеск интенсивности радикализации рабочего движения и общества в целом начался в 1969 году с появлением новой формы коллективных действий – пуэбладас (народные восстания). Это были массовые демонстрации, иногда перераставшие в настоящие восстания, способные парализовать целые города. Уникальность этих восстаний в том, что в борьбе участвовали не только рабочие, но и другие слои населения, особенно студенты и, в меньшей степени, мелкие розничные торговцы, специалисты и даже домохозяйки.

Требования и мотивы, вызывавшие каждое восстание, сильно различались, как и сектора, которые их возглавляли. Произвольные меры военного правительства и последствия его экономической политики способствовали совместному выражению недовольства каждой социальной группы на основе минимального общего политического знаменателя – оппозиции диктатуре. Иногда их сопровождали классовые, антиимпериалистические или даже антикапиталистические программы и ожидания.

Между 1969 и 1973 годами произошло по меньшей мере 15 крупных народных восстаний, все во внутренних районах страны. Первое, в мае 1969-го, было известно как коррентинасо и первое росариасо (в Корриентесе и Росарио соответственно) и было вызвано требованиями студентов университетов. Словно эхо, последовали и другие «асо» в Кордове (где прошло два) и в Тукумане (три), а также второе в Росарио и другие в Эль-Чоконе, Чако, Чиполлетти, Касильде, Хенераль-Рока, Мендосе и Трелью.

Самым крупным из них было кордобасо, которое состоялось 29 и 30 мая 1969 года в Кордове и привело к полномасштабному народному восстанию. Решающими действующими лицами в этом случае были рабочие автомобильных и электроэнергетических профсоюзов и студенты. У профсоюзов – во главе с перонистом Эльпидио Торресом и независимым марксистом Агустином Тоско соответственно – был растущий список причин для недовольства снижением зарплаты и ухудшением условий труда. Со своей стороны, студенты были сыты по горло вмешательством диктатуры и «чистками» в университете.

Восстание началось с всеобщей забастовки и демонстрации рабочих в центре Кордовы, к протестующим присоединились колонны студентов. Их встретили жесткие репрессии, в результате которых погиб один человек. Это привело протестующих в ярость, и они напали на полицию. С помощью членов среднего сектора, которые также присоединились к недовольным, им удалось заставить полицию отступить. Большую часть города заняли мятежники, они возвели баррикады. Правительство, не колеблясь, отправило армию для подавления восстания. Однако неожиданно войска столкнулись со снайперами на крышах. Их было немного – перонисты, марксисты и даже активисты UCR, плохо вооруженные и нескоординированные, – но им удалось помешать продвижению солдат. Кроме того, люди бросали предметы с балконов и крыш. Аргентина не видела восстания такого масштаба со времен Трагической недели 1919 года.

Армия начала последнее наступление и сумела вернуть себе контроль над городом. По официальным данным, погибло 12 человек (реальное число могло достигать 60). Лидеров профсоюзов и десятки демонстрантов отправили в тюрьму, некоторые получили длительные сроки. Но восстание привело к немедленному падению Кригера Васены и сочло дни Онгании: год спустя его собственные соратники заставили его уйти в отставку.

Кордобасо стало поворотным моментом между периодом сопротивления и более радикальным новым десятилетием. Его масштабы вызвали энтузиазм среди молодежи, которая массово вступала в различные левые организации по всей стране. Глобальный контекст также способствовал остроте ситуации. Новая волна левизны в Европе, борьба за гражданские права в Соединенных Штатах, движения за деколонизацию в Азии и Африке: 1960-е повсюду были годами революционной энергии и страстного желания перемен.

В Латинской Америке национально-освободительная борьба слилась с щемящей тоской по жизни за пределами капитализма, породив движения беспрецедентной силы. В 1959 году Кубе удалось поджечь фитиль социальной революции, которая вскоре встала на путь построения социализма. А к 1968 году стало ясно, что вьетнамцы побеждают самую мощную армию в мире. Внезапно свержение буржуазии и империализма показалось реальной миссией, вполне достижимой.

В Аргентине этот сдвиг влево произошел как через возрождение марксистских идей, так и через движение некоторых секторов перонизма к более радикальным позициям, что в свою очередь способствовало циркуляции идей и политических активистов в обоих направлениях. Университеты стали очагом энтузиазма и активизма, и с антиимпериализмом в качестве общего знаменателя появились новые точки соприкосновения между народным национализмом и марксизмом. Традиционные левые группы несколько раз раскалывались из-за привлекательности национально-народных перспектив и глобальных перестроек, и появилось несколько новых.

Сам Джон Кук в 1960 году отправился на Кубу и решил, что борьба с империализмом требует более четкой антикапиталистической и революционной позиции. Таким образом, Кук пришел к поддержке партизанской войны как жизнеспособной формы борьбы и «национал-социализма» как цели. Это неизбежно привело его к дистанцированию от Перона, который незадолго до этого назначил Кука своим преемником.

Именно в этом контексте сформировались самые ранние партизанские организации. В 1959 году первым было движение «Утурункос» (Uturuncos), которое в течение года действовало в глубинке Тукумана и Сантьяго-дель-Эстеро, прежде чем его расформировали. Небольшая организация выросла из одного из многих коммандос, которые появились за предыдущие два года. Она состояла из бывших лидеров профсоюзов, лидеров общин и членов перонистской молодежи Тукумана. Примерно в то же время другие молодые перонисты со скромным достатком начали организовывать вооруженные действия в городских районах. В 1960 году Густаво Реарте, молодой работник мыловаренного завода, переживший бомбардировку площади Мая в 1955 году, возглавил партизанскую группу и напал на воинскую часть, чтобы раздобыть оружие, за что его и других лидеров заключили в тюрьму.

Три года спустя дебютировало первое марксистское партизанское движение, очень маленькая Партизанская армия народа (Ejército Guerrillero del Pueblo) под руководством журналиста Хорхе Масетти[194]. Она попыталась закрепиться в сельской местности Сальты в рамках более широкого плана, задуманного Че Геварой. Ни одной из этих инициатив не удалось собрать достаточно последователей. Не смогли этого сделать и другие левые организации, которые не присоединились к вооруженной борьбе. Все они в то время оставались небольшими и незначительными.

Однако после кордобасо ситуация быстро изменилась. Левые силы – как перонистские, так и некоторые марксистские – начали стремительно расти, поскольку тысячи молодых людей, особенно из средних слоев, вступали в их ряды. Больше всего выросли те группы, которые предлагали вооруженную борьбу.

К концу десятилетия существовало уже более 15 партизанских организаций. Хотя участвовал лишь крошечный процент населения, их действия пользовались широкой поддержкой, по крайней мере в первые годы. Опрос, проведенный в конце 1971 года, показал, что 45 % респондентов в Большом Буэнос-Айресе одобряли их методы, а в других местах, например в Кордове, этот процент вырос до 53 %. В сентябре 1973 года еще один опрос показал, что 30 % учащихся средних школ положительно относились к вооруженным группам, а еще 22 % выразили «терпимость». Из партизанских групп только пять достигли относительной известности, но вскоре они объединились в две основные – одну перонистскую и одну марксистскую: Монтонерос и Революционная народная армия (Ejército Revolucionario del Pueblo, ERP).

Монтонерос объявили о своем существовании в 1970 году, когда похитили и казнили бывшего президента генерала Арамбуру, что принесло им широкую народную любовь. Основатели придерживались националистических взглядов, которые постепенно сместились в сторону перонистских левых в ответ на дух времени, но также – как и у многих других молодых католиков тех лет – из-за влияния Движения священников для третьего мира. Будучи меньшинством в католической церкви, движение считало, что выбор для бедных, который проповедует Евангелие, должен выражаться через твердое осуждение капитализма и сближение с социалистическими идеалами.

Монтонерос изначально избегали неизбирательного насилия и прямой конфронтации с правоохранительными органами. Они нападали на транснациональные корпорации, распространяли пропаганду и проводили операции по захвату оружия. С 1972 года у них были прочные отношения с Перонистской молодежью, которая в том же году окончательно утвердилась как единая студенческая и общественная (а не рабочая) организация. В последующие два года им удалось закрепиться в народных секторах, создав организации, которые откликнулись на их призыв, такие как Региональная перонистская молодежь (Juventud Peronista Regionales), Перонистское движение трущоб (Movimiento Villero Peronista), Движение арендаторов-перонистов (Movimiento de Inquilinos Peronistas), Молодые перонистские рабочие (Juventud Trabajadora Peronista) и другие.

К тому времени организации Революционной тенденции (Tendencia Revolucionaria) – как ее называли – уже были способны мобилизовать более 100 000 человек на улицах (хотя не все были связаны с Монтонерос, и только небольшое меньшинство имело оружие). Тем не менее, хотя они не испытывали недостатка в профсоюзных делегатах и присутствии в некоторых рабочих диспутах, они так и не достигли достаточной интеграции в профсоюзы, чтобы соперничать с властью бюрократии. С руководством, пришедшим из среднего и даже высшего секторов, они были склонны идеализировать перонистское движение и представлять себе Перона с революционным настроем. Это ви́дение привело к недооценке корней бюрократии в профсоюзном движении и прочного союза, который у них был с Пероном. В то же время они игнорировали настойчивые заявления Кука о необходимости превратить перонизм в революционную партию, связанную с рабочим движением. По их мнению, все, что оставалось сделать, это убрать с дороги «горилл» и олигархов, которые угнетали народ, и предателей, которые позволяли им это делать. Все это организация может сделать и самостоятельно.

Перон сам помогал подпитывать это ви́дение: несколько раз он делал заявления, подразумевающие, что он выступает за более радикальные позиции, включая «социализм». Не потому, что его убеждения изменились – он был таким же антилевым, как и прежде, – но в качестве стратегического хода, чтобы уравновесить власть вандористов и неоперонистов. Многие рядовые перонисты, однако, приняли его заявления за чистую монету и искренне верили, что «Старик» движется влево. Когда эта позиция начала опасно поворачиваться против профсоюзной бюрократии в целом, Перон сплотился с более традиционным профсоюзным движением. В июне 1969 года группа, возможно из левых перонистов, убила Вандора, а в последующие годы Монтонерос сделали то же самое с другими профсоюзными деятелями, которых обвиняли в предательстве рабочих.

Хотя ERP была интегрирована в народные классы еще меньше, чем перонистские партизаны, ей удалось пустить корни среди рабочих. ERP возникла из Революционной партии трудящихся (Partido Revolucionario de los Trabajadores, PRT), основанной в 1965 году в результате слияния небольшой троцкистской группы со слабыми корнями в нескольких городах и студенческой группы латиноамериканистов и индихенистов[195] на северо-западе страны. Когда в 1968 году PRT раскололась на две части, бо́льшая группа выбрала вооруженную борьбу и два года спустя сформировала ERP.

С 1973 года небольшая организация резко выросла: по самым оптимистичным подсчетам, два года спустя, на пике своего развития, она включала около 5000 активистов и коллаборационистов (из которых очень небольшой процент полностью посвятили себя вооруженной деятельности). Среди них женщины могли составлять до 40 % – довольно заметный процент, который тем не менее не отражался на уровне руководства, в подавляющем большинстве представленном мужчинами. Как и Монтонерос, они почти все были очень молоды. Однако, в отличие от них, ERP представляла собой армию как городских, так и сельских партизан. В период с 1974 по 1976 год члены следовали стратегии фокизма[196] в глубинке Тукумана. Они верили, что небольшая революционная ячейка поможет спровоцировать народное восстание, а также стремились привлечь рабочих в городах. К 1975 году организация создала ячейки примерно на 400 фабриках в Большом Буэнос-Айресе. Однако бо́льшая часть ее высшего руководства была выходцами из средних секторов.

Эта тенденция к усилению радикализации отразилась не только в появлении вооруженных групп, но и в социальных и политических организациях всех видов. После 1970 года рабочее движение, которое уже шло по этому пути, увидело возникновение более открытой классовой тенденции, особенно заметной в Sitrac и Sitram[197], новых профсоюзах автоработников Кордовы, которые защищали классовую независимость, продвигали низовую демократию и поощряли борьбу за социализм. Некоторые из их высших лидеров были марксистами. Похожий процесс радикализации начался в 1973 году среди растущего числа жителей трущоб, которые сформировали Фронт национального освобождения трущоб (Frente Villero de Liberación Nacional) и Перонистское движение трущоб (Movimiento Villero Peronista), связанные с левым крылом перонизма.

В сельской местности крестьяне и мелкие семейные фермеры также участвовали в беспрецедентной борьбе. В этих регионах произошли важные изменения, начавшиеся в 1950-х годах. Интенсификация капитализма повлекла за собой процесс «декрестьянизации» – исчезновения мелких семейных ферм, которые не могли копить излишки. В отличие от того, что произошло в первой половине века, общее количество ферм по всей стране сократилось. Те, что выжили, были, как правило, средними или большими и находились в лучшем положении – они могли воспользоваться техническими новшествами, которые способствовали повышению производительности. В этом контексте с 1970 года происходил интенсивный процесс организации и борьбы, особенно на северо-востоке страны.

Так появились аграрные лиги, которые добивались антимонопольных мер, распределения земли, доступных кредитов, установления минимальных цен на хлопок и другие продукты и солидарности с требованиями коренных народов. Декларации нескольких их лидеров выявили растущее классовое сознание и сильное желание присоединиться к антибюрократической и антиправительственной борьбе рабочих и студентов. Некоторые слои общества присоединились к перонистским левым.

Коренные народы также вносили свой вклад в атмосферу борьбы и мечтаний об освобождении, которыми отмечены эти годы. Защита наследия «коричневых» и коренных народов – часть культуры утверждения «национального и народного» – находила у них отклик. В результате в 1970 году группа коренных народов в Буэнос-Айресе создала Координационную комиссию коренных институтов Аргентины (Comisión Coordinadora de Instituciones Indígenas de la Argentina). Примерно в то же время мапуче сделали нечто подобное в Неукене, где организовали Конфедерацию коренных народов Неукена (Confederación Indígena Neuquina). Отвечая на тот же импульс, тоба и вичи вскоре создали Федерацию коренных народов Чако (Federación Indígena del Chaco).

В 1972 году был созван первый Национальный парламент коренных народов (Parlamento Indígena Nacional), в который вошли представители семи провинций, что стало поворотным моментом в совместной организации различных коренных народов. Эти инициативы заложили основу для последующих требований, касающихся юридического признания общин, права собственности на землю, культурного утверждения, исторических прав и улучшения условий труда, которые в последующие годы активизировали движение.

Несмотря на все эти события, важно отметить, что значительная часть населения, возможно даже большинство, вообще не участвовала в сдвиге влево и вместо этого сохраняла решительное неприятие всего, что отклонялось от либеральных или консервативных принципов, наряду с мощным антиперонизмом. В своих политических идеях и представлениях о том, какой была или должна быть Аргентина, общество в эти годы продолжало быть сильно разделенным.

Сдвиг влево был тесно связан с другим беспрецедентным явлением, которое стало очевидным в эти годы, – возникновением глубокого разрыва поколений. Конечно, конфликты между отцами и детьми существовали всегда. Но теперь молодежь врывалась в общественную жизнь, развивая собственную культуру, которая впервые радикально отвергала многие ценности и обычаи старшего поколения. Классовый конфликт, который противопоставлял народные слои сильным мира сего, таким образом, накладывался на растущий разлад между молодыми людьми и взрослым миром, который становился для них все более чуждым и невыносимым. Этот молодежный бунт во многом пересекался с социальной борьбой. В некоторых отношениях они шли по независимым или даже конфликтующим путям. Но чаще они взаимно усиливали друг друга. Для многих молодых людей, которые в эти годы бросились в политическую жизнь, желаемым будущим был не только мир без капиталистов, империализма и репрессий, но и обещание более настоящей, свободной, спонтанной, беспристрастной и творческой жизни, чем та, которая ожидала их, если бы они пошли по стопам своих родителей.

Неугомонность молодых людей была международным явлением. Центральная роль, которую они сыграли в народных восстаниях 1969 года, вызвала неизбежные ассоциации с аналогичными движениями, которые прошли несколькими месяцами ранее в Париже, Мехико, Беркли и Праге. Быстрое расширение среднего школьного образования также сыграло свою роль. В то время как в 1940–1941 годах только 23,1 % тех, кто окончил начальную школу, продолжили обучение, к 1965–1966 годам этот процент вырос до 74 %. Не только большинство подростков из средних слоев имели доступ к среднему школьному образованию, но и значительная часть тех, кто представлял высшие слои народных классов (включая многих женщин). Для выпускников средней школы первого поколения этот более высокий уровень образования позволил пересмотреть авторитет в своих семьях.

В то же время аргентинская система образования, в которой частные школы все еще играли очень незначительную роль, способствовала контакту между молодыми людьми из народных классов и среднего сектора, и в результате расширение новой молодежной культуры преодолело классовые барьеры. Наконец, инициативы политиков того времени также могли способствовать появлению «молодежи» как группы с отличительными характеристиками. Сам Перон поощрял участие молодых людей в политической жизни страны с самого начала. С середины 1960-х годов он настаивал на срочности «смены поколений», которая принесет «новую кровь», явно приглашая их оспорить авторитет старших.

Тысячи молодых людей, даже если они не были активистами какой-либо конкретной группы, участвовали в головокружительном процессе культурных изменений, которые, независимо от того, хотели они этого или нет, имели политические последствия, поскольку ставили под сомнение различные формы власти, как в частной, так и в общественной сфере. Международные явления – движение хиппи и другие, имеющие более специфический локальный характер, а также необычайная популяризация психоанализа – помогли встряхнуть традиционные практики.

Начиная с 1960-х годов учащиеся явно теряли интерес к предметам, которые преподавали в школе, и впоследствии сомневались в авторитете учителей и руководителей. Молодые люди также подвергали сомнению некоторые моральные стандарты и сексуальные традиции своих родителей. Женщины добились успеха в нескольких социальных сферах, хотя во всех продолжали терпеть мужское доминирование. К середине 1960-х, например, женщины составляли 30 % выпускников университетов – три десятилетия назад они едва достигали 5 %. С 1960 года отношения между молодыми людьми постепенно становились более раскованными и в некоторой степени более равноправными, отходя от жестких моделей сексуального подавления и женского подчинения. Девственность больше не была обязательной добродетелью для женщин, готовых к браку, а гражданские союзы и дети вне брака (которые всегда были ощутимой реальностью среди самых бедных) стали встречаться чаще и вышли из-под строгой стигматизации. Появление противозачаточных таблеток дало женщинам бо́льшую независимость в поиске удовольствий. Эти изменения, конечно, не были однородными: во многих семьях по-прежнему навязывались более консервативные привычки, и на женщин накладывалось гораздо больше ограничений, чем на мужчин, когда дело касалось их сексуальности.

Продолжая давнюю традицию, в 1960-е и 1970-е годы появились новые, в основном небольшие, феминистские группы, такие как Союз феминисток Аргентины (и это лишь одна из них), а женщины живо участвовали в левом политическом активизме, в том числе в вооруженных группах, хотя очень немногим из них удалось достичь руководящих должностей.

Несмотря на то что нападения, преследования и презрение к сексуальным меньшинствам продолжали оставаться нормой, в эти годы было достаточно сомнений в традиционной морали, чтобы привести к появлению «Нашего мира» (Nuestro Mundo) – организации гомосексуалов, борющихся против дискриминации, первой в своем роде в Латинской Америке. Созданная в 1967 году небольшой группой рабочих с опытом профсоюзной деятельности, она позже объединилась с группой интеллектуалов, в 1971 году образовав Фронт освобождения гомосексуалов (Frente de Liberación Homosexual, FHL). В рамках сдвига влево FHL предложил свободный сексуальный выбор как одну из неизбежных целей грядущей революции.

Возможно, наиболее заметным аспектом вторжения этой новой молодежной культуры были нормы одежды. C 1960-х годов яркая одежда постепенно заменила приглушенные тона, типичные для мужской одежды предыдущих десятилетий. Мода унисекс стала признаком большего равноправия между мужчинами и женщинами. Но именно джинсы больше, чем любая другая одежда, наиболее четко ассоциировались с молодежью. Представленные в 1958 году недорогой местной фабрикой, джинсы быстро распространились среди молодых людей из низшего, среднего и рабочего класса в основных городах (мужчины из среднего и высшего слоев также начали носить их, но предпочитали импортные бренды). Несколько лет спустя их также приняли женщины, и к началу 1970-х они стали своего рода «униформой» для молодых людей, особенно политических активистов и тех, кто участвовал в контркультурном движении.

Наряду с одеждой музыка также стала символом молодежи. С 1950-х годов произошел настоящий взрыв популярности народной музыки. Для многих молодых людей, которые все больше вовлекались в политику, эта музыка служила способом связи с народными и федеральными аспектами страны. Растущий антиимпериализм также способствовал росту интереса к латиноамериканской музыке, особенно к песням протеста или песням с индейским содержанием.

Но самым значительным новшеством этих лет стала рок-музыка, которая обозначила разрыв между вкусами молодых и пожилых (в основном за счет танго, популярность которого резко упала). Рок-музыка появилась в Аргентине в конце 1956 года, и к 1960-му уже возникли местные группы, поющие на испанском. Вскоре их записи продавались тысячами. Звукозаписывающие компании быстро увидели экономический потенциал этой «новой волны». Однако, став коммерциализированной, молодежная культура утратила большую часть мятежного настроя. Чтобы противостоять этой тенденции, в конце 1960-х годов возникло движение «национального рока», которое бросило вызов традиционным моральным ценностям и призвало молодых людей отвергнуть социальные нормы. С помощью музыки движение призывало их сохранять свою самобытность и свободу, а не подстраиваться под требования общества.

К началу 1970-х годов самые важные артисты привлекали аудиторию в несколько тысяч человек из социальных слоев, которые сочетали в себе средний и рабочий класс. Это была настоящая контркультура. Фанаты узнавали друг друга не только по одежде, но и по длине волос, которые вскоре стали одним из символов молодежи. Начиная с конца 1960-х обе темы были предметом постоянных конфликтов в школах и общественных местах. В средних школах руководство вводило необычайно строгие дисциплинарные меры в тщетной попытке сохранить форму и короткие волосы, которые отвергались растущим меньшинством учащихся. На улицах длинноволосым мужчинам часто приходилось терпеть гомофобные оскорбления. Хотя внешний вид этих молодых людей не имел никакого отношения к сексуальной ориентации, он был признаком пересмотра концепции мужественности, что расстраивало тех, кто привык к более традиционным ролям. Полиция задерживала их при любой возможности и не стеснялась организовывать рейды на концертах. В те годы распространилось употребление марихуаны, и, хотя в то время оно не было популярной привычкой, с 1971 года эту траву запретили.

Культурный бунт молодых людей слился с политикой. Хотя левые часто разделяли тот же дух бунтарства, эти два направления не всегда были совместимы. Например, PRT-ERP[198] была известна откровенно пуританскими ценностями, которые прививала своим членам: она осуждала супружескую измену как «буржуазное» поведение, неподобающее политическим активистам. Хотя в политических организациях участвовало значительное число женщин, мачизм[199] по-прежнему оставался нормой, независимо от того, насколько радикальными члены были в других отношениях. Гомосексуальность, рассматриваемая как недостаток мужественности, не принималась (квир-политические активисты, как правило, должны были скрывать свою идентичность). FHL пытался обратиться к группам Монтонерос и марксистов, но они не отвечали.

В музыке и стиле одежды были похожие отторжения. Пик политизации молодежи между 1972 и 1974 годами совпал с пиком жизненной силы рок-культуры, которая также стала формой протестной музыки. В марте 1973 года самые известные группы того времени дали концерт в поддержку возвращения Перона, на котором присутствовало 20 000 человек. Однако многие политические активисты отвергли тех, кого презрительно называли хиппи, которых они критиковали за североамериканское поведение и отсутствие приверженности борьбе того времени. Подрывное и экспериментальное искусство, которое продвигал, например, Институт Ди Телла с 1958 года, критиковали по схожим причинам.

В отличие от первых десятилетий века, когда левые были на передовой культурных изменений, теперь они, казалось, во многих отношениях приняли довольно консервативную позицию. Это не значит, что политические активисты не были частью рок-контркультуры (на самом деле многие влились в политику благодаря взрослению в бунтарстве, которое она давала). Неправда и то, что мир искусства не проявлял никаких признаков политической приверженности. Масштабная выставка Tucumán Arde[200], организованная в Росарио в 1968 году, была хорошим примером. Между мирами существовали значительные наложения и пересечения.

Однако масштабы молодежного бунта, последствия которого были меньше выражены среди скромного сектора народных классов и за пределами больших городов, не следует преувеличивать. Новые сексуальные привычки не положили конец консерватизму патриархального семейного порядка, рок-музыка не вытеснила чамаме или другие формы народной музыки (особенно мелодичные народные песни), а левизна не положила конец религиозным убеждениям или традиционным политическим предпочтениям. В Кордове народная музыка куартето стала еще популярнее. А с 1960 года в Буэнос-Айресе и других местах уже ощущалось присутствие кумбии – ритма с африканскими и коренными корнями, пришедшего из Колумбии, – набиравшей популярность. В то время ни куартето, ни кумбия не интересовались политическими вопросами и не бросали вызов культуре статус-кво.

Появление телевидения – первая трансляция состоялась в 1951 году, и к середине десятилетия оно достигло значительной аудитории – предложило новое мощное средство распространения культурных сообщений, которые, как правило, были конформистскими. Мыльные оперы и истории образцовых семей (всегда среднего класса, портеньо и светлокожих) транслировались в изобилии (как успешная «Семья Фалькон» (La familia Falcón), запущенная в 1962 году), укрепляя традиционные моральные ценности и передавая идею о том, что счастье следует искать дома, в патриархальном порядке, а не в коллективных политических подвигах. Телевидение также было средством трансляции продуктов американской культуры, чьи символы и сообщения оказали влияние на местную культуру. Аргентинское кино, напротив, уделяло значительное внимание социальной критике и левой воинственности.

В годы после кордобасо история, казалось, ускорилась. Рабочие и служащие, жители трущоб, крестьяне, мелкие сельские производители, фермеры, студенты и многие люди из среднего сектора выражали свои тяготы и недовольство разными способами. Их пути часто пересекались в протестах на улицах, где они делились не только гневом, но и идеями и способами борьбы. Мечты о социалистическом будущем укоренялись в умах все большего числа людей. Международный контекст поощрял ветер перемен. В 1970 году Сальвадор Альенде стал президентом Чили, объявив о социалистической революции демократическим путем.

С падением фактического президента Онгании в 1970 году широкое антидиктаторское движение наконец доказало, что у него достаточно сил, чтобы отстранить правительство от власти. Оно могло не только влиять на решения правительства, но и способствовать его падению. Несмотря на свою неоднородность, народ грозил стать единым политическим субъектом в своей оппозиции как правительству, так и правящим элитам. Не требовалось большой проницательности, чтобы понять – растущее недовольство указывало на необходимость поиска политического решения, которое положит конец диктатуре.

Именно с этой целью генерал Роберто Левингстон вступил в должность в том же году. Его первый министр экономики, либерал, провел еще одну резкую девальвацию. После провала этой политики портфель перешел в руки Альдо Феррера, экономиста с другой стороны спектра, который верил в необходимость сильного государственного вмешательства для содействия развитию, что вызвало еще одно колебание маятника и резкую смену направления. Под натиском крупного бизнеса за неортодоксальные экономические меры и после нового народного восстания в Кордове в 1971 году (виборасо, или второе кордобасо) Левингстон был вынужден передать президентство генералу Алехандро Лануссе, который хотел отказаться от целей, поставленных военным режимом в 1966 году, и вместо этого ограничиться достойным выводом войск.

Новый диктатор предложил Великое национальное согласие (Gran Acuerdo Nacional, GAN) для создания переходного правительства, которое поддержали бы и UCR, и перонисты. Идея состояла в том, чтобы привлечь Перона к переговорам в надежде, что, находясь в изгнании в Испании, он перестанет поощрять более радикальные тенденции. Однако Перон сделал ровно наоборот: в одной из своих речей он благословил партизан. Различные народные движения и организации единогласно отвергли предложение военных.

Тем временем правительственные репрессии снова достигли ужасающих масштабов. 22 августа 1972 года 19 членов партизанских организаций, заключенных на военной базе близ Трелью и пойманных после попытки побега, расстреляли по приказу флота. В том же году хаос в экономике, восстания на фабриках, массовые забастовки профсоюзов среднего сектора, оккупация университетов и несколько народных восстаний внутри страны наконец заставили правительство отказаться от стратегии GAN и срочно объявить о проведении выборов. Антиперонисты надеялись, что «проблема Перона» разрешится сама собой через его кончину – в 1972 году лидеру было уже 77 лет, – но этот сценарий не реализовался. Было ясно, что единственный выход – позволить ему вернуться, чтобы он сам мог реорганизовать свое движение и не допустить его полного попадания в руки CGT или перонистских левых.

Поскольку Перон не принял условия Лануссе о немедленном возвращении в страну, он не смог баллотироваться на выборах. Вместо этого он решил, что его партию, возглавляющую широкий фронт избирателей, будет представлять Эктор Кампора[201], который заверил Перона в безоговорочной лояльности. Призыв к выборам, по крайней мере в краткосрочной перспективе, имел тот эффект, на который надеялись военные. Монтонерос приостановили вооруженную борьбу, и вскоре после этого ERP объявила частичное перемирие и заявила, что не будет атаковать правительственные объекты (на самом деле это мало что изменило, поскольку они продолжали атаковать военных и бизнесменов). Народные восстания практически сошли на нет. Большая часть энергии и ожиданий сосредоточилась на выборах.

Вопреки ожиданиям военных Кампора набрал 49,5 % голосов, опередив своего соперника из UCR, и 25 мая 1973 года принес присягу в качестве нового президента на церемонии, где присутствовали высшие сановники из революционных Чили и Кубы. Ощущение надвигающихся перемен было настолько опьяняющим, что большая часть огромной толпы, праздновавшей инаугурацию на улицах, направилась в тюрьму Девото и освободила содержавшихся там многочисленных политических заключенных. Подобные действия проходиди и в других тюрьмах по всей стране. Революционная тенденция перонизма внезапно приобрела значительное влияние в государственном аппарате, включая сотрудников двух министерств, восемь депутатов, пять губернаторов, симпатизировавших Монтонерос, и ректора Университета Буэнос-Айреса.

Вывод войск вызвал волну народных волнений, характеризующихся захватом или оккупацией учреждений, не только фабрик, но и больниц, школ, муниципалитетов, доходных домов, театров, гостиниц, радиостанций, телеканалов и т. д. Всего за 12 дней в начале июня по всей стране произошло более пятисот оккупаций всех видов.

Первые меры нового правительства, казалось, подтвердили ветер перемен. Хосе Гельбард, назначенный министром экономики, продвигал «социальный пакт» между ассоциациями работодателей и CGT. Пакт установил руководящие принципы для экономической реактивации и перераспределения доходов, включая общее повышение зарплат (до их замораживания) и установление максимальных цен на товары массового потребления. Кроме того, Гельбард обещал направить в Конгресс пакет законов, который включал национализацию банковских депозитов, государственный контроль над внешней торговлей, налоговую реформу, которая взимала бы больше налогов с тех, у кого самые высокие доходы, аграрный закон, устанавливающий налог на доход от земли и благоприятствующий мелким производителям, и новую политику, которая налагала строгие правила на иностранные инвестиции. Немногие из этих предложений – руководство и элита рассматривали их с большой обеспокоенностью – были подписаны, но они все равно укрепили имидж Кампоры как президента перемен. Сдвиг влево, казалось, наконец-то достиг правительства. Теперь уже ничто не могло его остановить (по крайней мере, многие на это надеялись).

Однако «весна Кампоры» продлилась всего 49 дней. Мало кто предполагал, что сам Перон отречется от этих обещаний перемен. С того дня, как он вернулся в страну, стало понятно – он не намерен позволять Революционной тенденции своего движения продолжать расти. 20 июня 1973 года толпа, насчитывающая, по оценкам специалистов, более миллиона человек, собралась в аэропорту Эсейсы, чтобы приветствовать старого лидера. Это было самое большое собрание в истории страны. Примерно половина присутствовавших прошла под знаменами Перонистской молодежи и Революционной тенденции.

Но то, что должно было стать вечеринкой, превратилось в бойню. Праворадикальные перонистские группы под командованием и финансированием чиновников, близких к Перону, открыли огонь по толпе, в результате чего погибло по меньшей мере 13 человек и более 360 получили ранения. На этом зловещие знаки не закончились. Вскоре Кампоре пришлось уйти в отставку, и назначили новые выборы. 23 сентября Перон победил с подавляющим перевесом 62 % голосов. Его третья жена, Мария Эстела Мартинес (Исабель), сопровождала его в качестве вице-президента, как и предлагало правое крыло партии, у которого не было социальной базы, но было растущее влияние. Руководство CGT играло центральную роль в кампании, по иронии судьбы оно становилось все более жестким и иерархичным, поскольку Перон демонстрировал свою готовность удалить занозы в их боку – партизан и классизм (революционный профсоюзный дух). Учитывая, что у них были одни враги, профсоюзная бюрократия сблизилась с небольшими группами перонистского правого крыла, и они начали действовать согласованно.

Со своей стороны, Перон ясно дал понять, что необходимо генерировать «антитела» для устранения наиболее радикальных секторов из движения. Через несколько дней после того, как он стал президентом, полиция провела рейды в главных книжных магазинах Буэнос-Айреса и изъяла книги левых авторов. С самого начала Перон также открыто критиковал лидеров Революционной тенденции, особенно после того, как в сентябре того же года Монтонерос убили Хосе Игнасио Руччи, генерального секретаря CGT, одного из лидеров правого крыла перонистов и близкого соратника Перона.

Призывы к «чистке», которые он затем начал, совпали с созданием новой военизированной группировки, более могущественной, чем любая другая: Аргентинский антикоммунистический альянс (Alianza Anticomunista Argentina, AAA) во главе с личным секретарем Перона и министром социального обеспечения Хосе Лопесом Регой и Альберто Вильяром, назначенным главой федеральной полиции. Не было доказано, что сам Перон одобрил ее создание, но налицо признаки, что это было именно так. С конца 1973 года в течение двух лет AAA убивал ведущих деятелей левого крыла – как марксистов, так и перонистов. Точное число не определено, но оценки указывают минимум на 400 убийств, а возможно, и на тысячу. AAA также угрожал многим другим и вынуждал их эмигрировать. Кроме того, Перон приказал отправить в отставку нескольких губернаторов и всех представителей, тесно связанных с Революционной тенденцией.

Разрыв с Монтонерос наконец произошел во время мероприятия, посвященного Первому мая 1974 года. В тот день в битве лозунгов, которые собравшиеся бросали друг другу, стали очевидны глубокие различия в движении. В то время как некоторые скандировали «Perón, Evita, la patria socialista»[202], другие заменили окончание на «la patria Peronista»[203]. Колонны Революционной тенденции в конце концов начали действовать Перону на нервы, скандируя «¿Qué pasa general? / Está llena de gorilas / el gobierno popular»[204], на что лидер ответил, назвав их «глупыми» и «незрелыми». Услышав эти оскорбления, почти 60 000 сторонников, которых Тенденция привела на площадь Мая, развернулись и ушли, сделав раскол очевидным.

В основе репрессивной природы правительства Перона лежали растущие экономические трудности, во многом схожие с теми, что ознаменовали конец его второго президентства. С тех пор подобный цикл кризисов повторялся примерно каждые три года, за которым следовала политика жесткой экономии, обычно включавшая девальвацию и сокращение государственных расходов и кредита, совокупный эффект которой всегда вызывал спад потребления и вместе с ним падение производства в обрабатывающей промышленности. Промышленный спад в результате привел бы к разрешению узких мест, которые периодически возникали в платежном балансе, когда расходы на импорт (различные ресурсы, но в основном покупка оборудования и материалов, необходимых для фабрик) превышали экспортные доходы, которые обеспечивал только сельский сектор. После спада в промышленном секторе равновесие было восстановлено, и цикл начался снова с фазы роста. Циклические кризисы в сочетании с политической нестабильностью привели к резко меняющейся и довольно неустойчивой экономической политике. В ответ на личное давление и предпочтения каждое правительство извлекало выгоду из определенного сектора экономики.

Долгосрочные, устойчивые меры полностью отсутствовали. Тем не менее у промышленности были неплохие перспективы. Несмотря на кризисы и трудовые конфликты, обрабатывающая промышленность развивалась, и между 1963 и 1975 годами сектор в целом устойчиво рос. В начале 1970-х годов машины, транспортные средства, сталь и химическая продукция даже экспортировались. Несмотря на определенные трудности, импортозамещение приносило плоды, хотя все еще были традиционные сектора, такие как производство текстиля, бытовой техники, обуви и продуктов питания, которые оставались неэффективными и зависели от государственной защиты.

Перон оставил Гельбарда в Министерстве экономики и поддерживал предложенный им социальный пакт. Хотя его программа сосредоточилась на защите внутреннего рынка, он также стремился стимулировать сельский и промышленный экспорт, который в те годы имел хорошие перспективы, смягчая проблему платежного баланса. Экономика вскоре встала на путь роста, а инфляция, в 1972 году необузданная, была остановлена. Народные классы восстановили долю в распределении доходов, которую они имели в 1950 году, и с тех пор она только снижалась. К 1974 году доля общего дохода страны, оставшаяся в руках наемных работников, снова превысила 44 %. Однако в конце 1973 года трудности снова всплыли на поверхность. Государство значительно увеличило свои расходы, что усугубило проблему бюджетного дефицита. Гельбарду изначально удалось помешать бизнесменам генерировать инфляцию, чтобы противодействовать повышению зарплат рабочих. Однако соглашение было очень хрупким.

В 1974 году неблагоприятный международный контекст, вызванный ростом цен на нефть, начал влиять на экономику Аргентины. Поскольку всемирная рецессия сопровождалась инфляцией, бизнесмены, которые использовали импортные товары, удвоили давление, чтобы положить конец замораживанию цен. И поскольку правительство уступило и одобрило повышение, это неизбежно привело к требованиям роста зарплаты, цикл замыкался, постепенно разрушая социальный пакт. Профсоюзная бюрократия пыталась сдержать требования, что привело к распространению конфликтов, в которых рядовые члены пересилили лидеров. Они часто принимали форму «диких забастовок»: самоорганизованной борьбы с использованием прямых действий (включая захват заложников или размещение цистерн с горючими жидкостями вокруг фабрики в качестве самообороны). Эти небольшие фабричные восстания были частью радикализации рабочего движения, постепенно предоставляя больше власти рядовым группам, таким как внутренние комиссии, органы делегатов и забастовочные комитеты, которым иногда удавалось сформировать «антибюрократические» списки, успешно конкурировавшие на некоторых профсоюзных выборах.

Перон, который давно понимал, что власть, полученная рядовыми рабочими, подрывает его собственную (даже когда рабочие заявляли о себе как о лояльных перонистах), расширил полномочия бюрократии и помог ей сохранить контроль. Руководство профсоюза, со своей стороны, усилило «бандитские» методы, используя вооруженных головорезов для запугивания «мятежных» рабочих (иногда даже сотрудничая с военизированными группами). Однако в краткосрочной перспективе ни новые юридические полномочия, ни насильственные методы не были последовательно эффективными в разрядке столкновений рядовых рабочих. В марте 1974 года одно из самых впечатляющих таких сражений, вильясо, произошло в Вилья-Конститусьон, в провинции Санта-Фе, одном из крупнейших металлургических центров страны. Это было подлинное народное восстание в поддержку забастовки рабочих, которая закончилась громкой победой последних.

В то же время правительственные репрессии начали принимать беспрецедентные формы. В конце февраля 1974 года в мятежной Кордове, где рабочие автомобильной промышленности получили более высокую надбавку к зарплате, чем хотелось бы, глава провинциальной полиции Доминго Наварро возглавил государственный переворот с помощью ударных групп профсоюзной бюрократии. В результате наваррасо (как его называли) свергли губернатора, имевшего тесные связи с Революционной тенденцией. Перон, далекий от осуждения действий и восстановления свергнутого чиновника, издал указ о государственном вмешательстве в провинцию и вместо губернатора назначил военного офицера, проводившего политику интенсивных репрессий. Таким образом, диктатура укоренилась в одной из крупнейших провинций страны.

Однако ни одна из этих мер не была достаточной для сдерживания быстрого размывания социального пакта. В условиях растущего инфляционного давления основные коллективные переговоры 1974 года провалились. Попав под перекрестный огонь, CGT изо всех сил пыталась добиться повышений, которые были бы достаточно скромными, чтобы не поставить под угрозу пакт, но достаточно высокими, чтобы рядовые рабочие не смогли полностью проигнорировать их. Ситуация была настолько опасно близка к выходу из-под контроля, что в июне Перон пригрозил уйти в отставку. Три недели спустя он умер от сердечного приступа.

Смерть Перона 1 июля 1974 года в возрасте 78 лет тронула народные массы, как мало других событий в национальной истории. Сотни тысяч человек пришли отдать ему дань уважения в Национальном конгрессе. Несмотря на курс, который проводило его правительство, и растущие трудности страны, бедняки безутешно оплакивали его, как и Эвиту.

Смерть Перона оставила страну без единственного лидера, обладающего достаточным авторитетом, чтобы сдержать назревавшую взрывоопасную напряженность. Исабель, совершенно не имевшая опыта в политике[205], заняла пост президента, став легкой мишенью для давления правых и бизнесменов. Последние немедленно начали атаку (особенно из сельского сектора, они настаивали на отмене всех мер, предложенных для налогообложения доходов от земли и борьбы с латифундиями). Гельбард был вынужден уйти в отставку, что положило конец попыткам экономического сотрудничества. Социальный пакт заменила политика, все больше благоприятствовавшая крупному капиталу, особенно финансовому.

Экономические трудности, которые были очевидны уже во второй половине 1974 года, в течение следующего года стали более выраженными. Производство резко упало, инфляция достигла очень высоких темпов, торговый дефицит стал несбалансированным, а внешний долг начал накапливаться. Реальная зарплата, которая в 1974 году все еще росла, в 1975 году упала на 4,1 %.

Пока все это происходило, рядовые члены рабочего движения продолжали обретать все большую независимость и возглавлять радикальную борьбу. Правительство ответило усилением репрессивных мер, в то время как AAA усилил свои атаки на профсоюзных делегатов и низовых политических активистов. Монтонерос возобновили свою подпольную деятельность и среди прочего убили одного из руководителей военизированной организации, суперинтенданта Альберто Вильяра. 6 ноября 1974 года Исабель объявила бессрочное чрезвычайное положение и в начале февраля 1975-го постановила, что армия будет отвечать за внутренние репрессивные меры.

Провинции северо-запада передали под контроль военных, которые организовали так называемую операцию «Независимость» в Тукумане, вскоре подавив фоко (революционную ячейку), которую ERP создала там несколькими месяцами ранее. Армия не ограничилась борьбой с партизанами, а вместо этого воспользовалась ситуацией, чтобы истребить многочисленных активистов и боевиков невооруженных организаций в нескольких городах и поселках. Пытки, содержание в тайных центрах и «исчезновения» стали обычным явлением в этом районе. Таким образом, диктатура захватила еще одну провинцию.

Натиск репрессий был направлен не только на партизан и рядовых членов рабочего движения. С августа 1974 года Министерство образования перешло под управление правых. Правительство взяло под контроль университеты, а ректором Университета Буэнос-Айреса назначили известного фашиста[206]. Он поддержал изгнание многочисленных профессоров и заключение в тюрьму сотен студентов. Со своей стороны, AAA удвоил число убийств интеллектуалов, журналистов, политиков и левых юристов. Государство также приняло меры, направленные на контроль молодежного восстания, даже в районах, не имеющих очевидной связи с политикой. Перед смертью Перона указ с его подписью запретил продажу контрацептивов без рецепта и прекратил всякую государственную поддержку мероприятий, связанных с контролем рождаемости: женщин призвали возобновить «естественный долг» материнства. В сентябре 1974 года Конгресс принял новый закон о наркотиках с более жесткими мерами наказания за употребление. Рок-концерты вновь подверглись налетам, которые с 1973 года стали более спорадическими.

Тем временем инфляционная спираль закручивалась, а вместе с ней росла и напряженность среди наемных работников. В ходе коллективных переговоров в марте 1975 года рабочие добились существенного повышения зарплаты, но правительство неожиданно изменило курс и отказалось ратифицировать их. В начале июня новый министр экономики Селестино Родриго осуществил ряд жестоких мер, вошедших в историю как родригасо из-за огромного вреда, который они нанесли большинству населения. Стоимость доллара удвоилась, расходы на топливо и электроэнергию резко возросли, а ограничения на цены, которые ранее контролировались, были сняты. Переговоры по зарплате приостановили и отложили до 1977 года. Целью плана было сокращение внутреннего потребления для восстановления баланса торгового дефицита. Он также был направлен на сокращение бюджетного дефицита. На практике план означал массовый перевод доходов в пользу банкиров и представителей экспортных секторов, особенно агробизнеса, в ущерб наемным работникам, мелким местным торговцам и бизнесменам. Это был первый случай, когда перонистское правительство приняло столь явно антинародную политику.

Реакция рабочих последовала незамедлительно. Забастовки и захваты фабрик вспыхнули повсюду, особенно в Кордове, Санта-Фе и Большом Буэнос-Айресе. К борьбе присоединились самые разные профсоюзы, не только рабочие, но и учителя, транспортники, госслужащие, журналисты, врачи, работники здравоохранения, судебных органов и т. д. Столкнувшись с сильным давлением со стороны рядовых членов, 27 июня CGT объявила всеобщую забастовку, хотя и сопровождавшуюся мобилизацией в поддержку президента. Однако рядовые рабочие полностью проигнорировали руководство. В тот день 100 000 человек вышли на площадь Мая, требуя ратификации коллективных договоров и отставки Родриго и Лопеса Реги. Поскольку правительство отказалось сдаться, по стране прокатилась волна стихийных протестов. Здание CGT ежедневно окружали демонстрации рабочих, требующих возглавить борьбу.

В конце концов рабочая федерация была вынуждена уступить и 7–8 июля провести 48-часовую всеобщую забастовку, которая парализовала страну. Это была первая всеобщая забастовка против перонистского правительства. Рабочее движение подвергло сомнению не только свое руководство, но и правительство, и с такой силой, что сумело добиться отставки Лопеса Реги и Родриго, а также отмены большинства их мер (достижение, которое тем не менее произошло недостаточно быстро, чтобы спасти тысячи мелких и средних предпринимателей, розничных торговцев и самозанятых рабочих от разорения). Крупные предприниматели и экспортные сектора, со своей стороны, применили беспрецедентную тактику давления, включая серию аграрных забастовок и преднамеренный дефицит мяса, вызванный удержанием скота, и, наконец, в феврале 1976 года, локаут[207].

Между тем Монтонерос, которые с сентября 1974 года возобновили вооруженные действия, быстро росли. К 1975 году у них было около 5000 бойцов и боевиков, организованных в военную структуру со званиями. К тому времени негативные последствия чрезмерной тенденции к милитаризации уже были очевидны. Их нападения и политические «казни» становились все более неизбирательными. Необходимость укрепления военной мощи осложняла их отношения с рабочим движением. Нечто подобное произошло и с членами PRT-ERP, также испытавшими растущую тенденцию к милитаризму. Жизнь в подполье и ожидания, взращенные их собственной идеологией, изолировали их в мире, далеком от повседневной реальности обычных рабочих. Организацию мало волновали изменения на политической сцене. Ее вооруженные действия все больше игнорировали любые соображения о возможности переговоров, жертвах или последствиях.

Поражение проуправленческого плана Родриго в конце концов убедило бизнесменов экспортных и финансовых секторов в необходимости окончательно подавить социальное движение, чтобы реорганизовать аргентинский капитализм в соответствии со своими потребностями. Дело было не только в страхе, что народная сплоченность может привести к социализму. Даже если он не мог воплотиться (что тогда было далеко не очевидно), постоянная борьба за зарплату, ограничения, которые рабочие накладывали на попытки повысить производительность, легкость, с которой рабочие могли вывернуть законы в свою пользу, – все это угрожало стабильности и будущей жизнеспособности экономической системы, на которую рассчитывали крупные бизнесмены.

Изменения на международной арене усилили давление. Период конфликта и экономических потрясений между двумя мировыми войнами в 1944 году закончился тем, что ведущие западные страны подписали Бреттон-Вудское соглашение[208]. Пакт запустил новый мировой финансовый порядок, в котором доллар стал стандартом обмена. Новые институты обеспечили оптимальные условия для потока капитала. Международный валютный фонд, созданный в следующем году, будет отвечать за поддержание финансовой стабильности и мониторинг стран, чтобы гарантировать уменьшение государственного регулирования, открытие экономик и традиционную денежно-кредитную политику. Всемирный банк, созданный в том же году, будет предлагать кредиты для капитализации. Начиная с 1947 года давление в сторону свободной торговли было усилено Генеральным соглашением по тарифам и торговле (ГАТТ, предшественник сегодняшней Всемирной торговой организации), которое заставит каждую страну меньше защищать свои производства.

Короче говоря, это была целая архитектура глобального управления, которую контролировали богатейшие страны и корпоративные лобби, она отобрала власть у национальных правительств. Она не возникла из народного голосования, и граждане никак ее не контролировали. На самом деле интеллектуалы, такие как неолиберал Фридрих Хайек, который придумал некоторые из положений, сформировавших этот порядок, утверждали, что рынки должны быть защищены от любого вмешательства демократической политики.

Ортодоксальная экономическая модель, которая способствовала развитию этой сети институтов, некоторое время сталкивалась с альтернативными подходами, которые рекомендовали более заметную роль государства, особенно в слаборазвитых странах. Но совместное давление мирового рынка, международных организаций, американской дипломатии и местных акторов постепенно обратило вспять тенденцию национальных экономик к замыканию в себе. В 1970-х годах мировая капиталистическая система решительно вступила на путь того, что позже стало известно как «глобализация».

Международные корпорации и богатые страны все настойчивее требовали положить конец государственной защите национальных экономик и предоставить полную свободу компаниям перемещать свои инвестиции куда угодно без каких-либо ограничений. В результате бедные страны были вынуждены конкурировать, предлагать самые низкие зарплаты, взимать самые низкие налоги и предоставлять исключительные возможности, не задавая слишком много вопросов. Рабочие движения повсюду ослабли, а неравенство росло.

Новый мировой порядок также постепенно проник в Аргентину. Именно диктатуры решили, что страна будет участвовать в этих новых экономических руководящих органах. Арамбуру одобрил вступление страны в МВФ и Всемирный банк, а Онгания – в ГАТТ. В то же время местные либеральные лидеры, например, Альваро Альсогарай и Федерико Пинедо, связались с некоторыми из ведущих деятелей неолиберальной мысли, такими как Хайек, и начали продвигать свои идеи о необходимости свести роль государства к минимуму и предоставить рынок самому себе. Проблема заключалась в том, что значительная часть аргентинского промышленного сектора была не в состоянии ни с кем конкурировать – с открытием экономики многие компании неизбежно обанкротились бы. Это не имело большого значения для финансового сектора или экспортеров, которые хотели присвоить средства, использовавшиеся для защиты «неэффективной» промышленности.

Существовало политическое течение, которое решительно сопротивлялось принятию тех мер, что требовали эти сектора. Начиная с 1945 года внутреннее рыночноориентированное промышленное развитие и давление социальных движений объединились, чтобы создать общество с одним из лучших уровней распределения доходов и самым низким уровнем безработицы на континенте. Любая экономическая мера, которая подрывала «неэффективную» промышленность, также влияла на занятость и уровень доходов рабочих. Интересы народных классов и мелких и средних местных производителей частично совпадали. Для обоих было выгодно не только поддерживать защиту внутреннего рынка, но и останавливать «модернизирующую» политику, которую продвигали международный капитал, сектор крупных местных бизнесменов, банкиров и агроэкспортных интересов. Это частичное сближение медленно уступило место формированию оборонительных политических альянсов, которые, вовлекая не только мощное социальное движение, но и часть буржуазии и средних секторов, были непобедимы (наиболее заметными признаками стали частые пересечения между CGE и CGT и многоклассовая поддержка перонизма).

В значительной степени с этим была связана политическая нестабильность страны в предыдущие десятилетия. Наиболее экономически мощные группы могли управлять только путем государственных переворотов, которые, в свою очередь, не могли преодолеть сопротивление гражданского общества. Однако в то же время сопротивление было недостаточно сильным, чтобы победить интересы крупного финансового и экспортного капитала. Ситуация представляла собой своего рода тупик, в котором никто не мог твердо взять бразды правления республикой. Экономический маятник был его наиболее очевидным симптомом. Растущая спираль насилия, казалось, возвещала, что решающий исход в пользу той или иной стороны будет достигнут силой.

Политика и экономика, таким образом, тесно переплелись: чтобы скорректировать одно, приходилось иметь дело и с другим. С точки зрения правящих классов, необходимо было глубоко реорганизовать социальные связи, заставить мелких и средних предпринимателей адаптироваться к новому сценарию или погибнуть, быстро дисциплинировать рабочий класс, разорвать узы солидарности, объединявшие их с частью среднего сектора, восстановить социальные иерархии – короче говоря, разрушить основы, которые питали огромную жизненную силу народной политики. Используя термин, которым в то время начали оперировать некоторые правые деятели, необходимо было положить конец «популизму». И становилось все более очевидным, что Исабель не справится с этой задачей и что для достижения этих целей ограничения, налагаемые демократическими законами и институтами, следует устранить, по крайней мере на время. Перспектива диктатуры снова неумолимо замаячила на горизонте.

Диктатура медленно устанавливалась, пока Перон был у власти. «Наваррасо» установил ограниченную диктатуру в Кордове, а при Исабель северо-запад передали под военное командование. Сразу после падения Родриго стали очевидны планы общенациональной диктатуры. Исабель сама проложила ей путь в последней отчаянной попытке сохранить подобие законности. С одобрения CGT она обратилась к вооруженным силам, чтобы обеспечить управляемость, и поставила военного офицера с широкими полномочиями во главе Министерства внутренних дел. К сентябрю армия уже взяла под контроль 14 провинций и все больше вовлекалась в принятие правительственных решений. В октябре армия была уполномочена указом «уничтожить деятельность подрывных элементов» по всей стране. Очевидно, что эту «подрывную деятельность» вели не только партизаны. СМИ настойчиво представляли армию как лучшее решение для того, чтобы положить конец «промышленным партизанам» на фабриках – использовалось именно такое распространенное в те дни выражение, вводящее в заблуждение. Его применял лидер UCR Рикардо Бальбин и другие политики.

Наконец, 24 марта 1976 года военный переворот, спланированный заранее, без особых трудностей сверг правительство. Новая диктатура имела ощутимую и почти полную поддержку финансового и делового секторов, Соединенных Штатов и МВФ, Церкви и основных средств массовой информации. Она также получила пассивную поддержку значительной части населения, уставшего от ежедневного фона политического насилия и экономического кризиса. Люди верили, что военные вернут долгожданный порядок. Название, выбранное для нового режима теми, кто устроил переворот, – Процесс национальной реорганизации (Proceso de Reorganización Nacional)[209], – указывало на их истинные намерения. Хотя они пришли к власти под предлогом борьбы с партизанами (которые к тому времени уже были в значительной степени разгромлены), их цели были гораздо шире: они стремились заложить основу для глубоких изменений в стране.

Стратегия Процесса национальной реорганизации была двоякой. В частности, во время правления первого фактического президента генерала Хорхе Рафаэля Виделы военные развязали волну репрессий, не имевшую аналогов в истории страны: это выражалось в систематических похищениях, пытках и «исчезновении» тысяч людей. Вся операция проводилась в тени, скрытно. По всей стране возникло более семисот тайных мест содержания под стражей, большинство из которых также стали центрами пыток. «Оперативные группы», которые похищали и пытали людей, часто крали имущество своих жертв, а иногда даже заставляли их подписывать договоры на свое имущество. Сотни детей, лишенных личности, были похищены вместе с родителями или рождены в плену, переданы друзьям или родственникам похитителей или брошены в соответствующие учреждения.

Неизвестно точное число жертв казней и насильственных исчезновений. На основе оценок самих военных и конфиденциальных документов правозащитное движение в то время подсчитало, что общее число может достигать 30 000. Несмотря на трудности, связанные с регистрацией исчезновений – диктаторы призывали к молчанию и приказали уничтожить все связанные с этим документы, – на данный момент известны около 9000 имен и фамилий исчезнувших, хотя общее число, несомненно, больше (известны случаи, когда семьи предпочитали не сообщать о похищениях). Жертвы были по всей стране, но в основном в регионах, где социальная борьба была наиболее ожесточенной. Из задокументированных случаев 17,9 % были служащими, а 30,2 % – рабочими, подавляющее большинство составляли молодые люди в возрасте от 16 до 30 лет. Из общего числа 30 % составляли женщины, многие из которых во время плена систематически подвергались изнасилованиям, что было еще одним средством утверждения военной власти через жестокое навязывание мужского доминирования. Заключенные евреи или гомосексуалы часто подвергались особо садистскому обращению.

Жертвами стали не только политические активисты. Многие рядовые делегаты профсоюзов разделили ту же участь. В 1976 году бизнес-форум «Идея» (Idea) рекомендовал доносить на делегатов, и есть веские основания полагать, что некоторые компании, такие как Mercedes Benz или Ingenio Ledesma[210], сотрудничали с властями, передавая «черные списки» слишком требовательных работников. Также преследовались представители студентов и учителя, монахини и священники, стремящиеся помогать бедным, адвокаты политических заключенных, независимые журналисты и ученые, художники-диссиденты и в целом люди, которые каким-либо образом участвовали в широкомасштабном движении, развившемся в предыдущие годы.

Помимо числа пропавших без вести, около 9000 задержанных сидели в обычных тюрьмах, и не менее 20 000 человек были вынуждены отправиться в изгнание (по некоторым оценкам, это число вдвое больше).

Масштабы и характер истребления сделали эту диктатуру несравнимой с предыдущими, они также превратили ее в самую кровавую диктатуру в Южной Америке. Целью запланированных репрессий было устранение важнейших общественных деятелей и парализация остального населения ужасом, чтобы уничтожить любое сопротивление и «деполитизировать» страну. Правительство даже пыталось запретить любые формы собраний на улицах. Традиционный карнавал запретили указом. В Кордове музыку куартето полностью убрали с радио и телевидения, а танцы часто прерывались рейдами.

Репрессии также были направлены на «очистку» общественного пространства от бедноты. Например, в 1977 году фактический губернатор Тукумана отдал приказ погрузить всех попрошаек столицы провинции в грузовики и бросить на безлюдной пустоши, в то время как в Буэнос-Айресе бульдозеры «отбелили» город, убрав с глаз долой трущобы.

Иммигранты из соседних стран подвергались различным формам преследования (включая депортацию), и на въезд в страну были введены более жесткие ограничения, чтобы сохранить – по словам одного чиновника – «качество» населения. Расширение прав и возможностей молодежи, контркультура и диссидентская сексуальность подвергались беспощадным атакам. Около 8000 «подозрительных» учителей уволили из средних школ и университетов. Сотни художников, интеллектуалов и писателей были вынуждены молчать или тихо продолжать свою деятельность в подполье.

Пока военные расчищали путь с помощью государственного терроризма, группа специалистов, тесно связанных с интересами экспортного и финансового секторов, взяла под контроль экономику. Они стремились повторить путь одного из первых неолиберальных экспериментов в мире, который «чикагские мальчики» – молодые выпускники Чикагского университета, маяка экономической ортодоксальности – пробовали в Чили во время свирепой диктатуры Пиночета.

Министром экономики был Хосе Альфредо Мартинес де Ос, бывший президент Аргентинского совета предпринимателей. Те, кто участвовал в перевороте, тайно работали с ним с 1975 года. Он олицетворял прямую связь между правящим классом Аргентины и государственным насилием. Он был потомком семьи одноименного эстансьеро, который в 1866 году основал Сельскохозяйственное общество и позже получил огромную долю земли, аннексированной во время Завоевания пустыни. Команды, которые работали с ним и после него, несли на себе отличительный знак так называемого истеблишмента – группы либеральных экономистов с тесными связями с деловым миром и Соединенными Штатами, которые неоднократно занимали должности на государственной службе.

Сам Мартинес де Ос уже был министром в правительстве Гидо. Рикардо Зинн, один из его советников, служил при Фрондиси, Левингстоне и Лануссе и разработал родригасо (позже он будет советником Карлоса Менема[211] в вопросе приватизации и наставником Маурисио Макри[212] во время их президентств). Роберто Алеманн, министр экономики с конца 1981 года, уже занимал эту должность при Фрондиси и был послом Гидо в Соединенных Штатах. Его преемник, Хосе Мария Даньино Пасторе, был министром экономики при Онгании. Адольфо Диза, получившего докторскую степень по экономике в Чикагском университете под руководством Милтона Фридмана – одного из ведущих мировых сторонников неолиберализма, – назначили главой Центрального банка. Ранее он был исполнительным директором МВФ и занимал должность государственного чиновника при Онгании.

Заключение альянса с Виделой упростили тонкие изменения в военной идеологии. С тех пор как вооруженные силы приняли Доктрину национальной безопасности, направление их национализма изменилось. Они больше не продвигали, как в прошлом, антилиберальный порядок и не пытались достичь национального величия посредством наполеоновских промышленных планов. Теперь цель была более скромной – сдерживать коммунизм и обеспечивать принадлежность страны к «западному и христианскому» блоку во главе с Соединенными Штатами.

Это ослабление антилиберального и индустриального компонента касалось не всех офицеров – многие по-прежнему оставались верны прежним идеям, – а только некоторых из тех, кто возглавлял диктатуру, таких как Видела и его министр внутренних дел Альбано Аргиндегуй. Это позволило создать новую координацию с секторами, которые рассматривали рынок как великого дисциплинатора общества, беспорядок в котором, по мнению тех, кто носил форму, способствовал распространению подрывных идей. На самом деле дискурс, сопровождавший этот переворот, был не авторитарным, элитарным или корпоративным, как это было при предыдущих диктатурах, а скорее либерально-республиканским. По словам Виделы, они пришли, чтобы положить конец «популизму», демагогии и коррупции и тем самым создать условия для «подлинной республиканской демократии», как это предусмотрено в конституции.

Экономическую программу диктатуры решительно поддержали Соединенные Штаты, МВФ и банки, что позволило Мартинесу де Осу оставаться на своем посту в течение пяти лет – беспрецедентный срок, учитывая типичную нестабильность страны. Основными чертами его президентства были крупные зарубежные кредиты, которые увеличили внешний долг более чем на 700 % (особенно в пользу МВФ), неограниченный приток капитала и дерегулирование финансовых услуг, девальвация валюты, общее снижение таможенных тарифов, защищавших местное производство, серьезные сокращения в некоторых областях государственных расходов, снижение прямых налогов на капитал (компенсируемое более высокими налогами на потребление) и взносов социального страхования работодателей, приватизация 120 из 433 государственных компаний, существовавших в то время, и решение передать целые области некоторых оставшихся компаний в частные руки и управлять ими таким образом, чтобы они стали неэффективными.

Совокупный эффект оказался разрушительным. Это была первая диктатура, решительно враждебная по отношению к промышленности (хотя эта враждебность не была единодушной среди военных). Это была первая диктатура, согласная с ортодоксальным ви́дением свободной торговли экспортных секторов, что в то же время было предпочтительным подходом главных сторонников глобального капитализма. Промышленный сектор, который, несмотря на все предыдущие потрясения, еще рос, сократился примерно на 20 % из-за исчезновения многочисленных компаний, неспособных конкурировать с импортной продукцией, наводнившей рынок.

Многие мелкие коммерческие учреждения также обанкротились. Несколько концентрированных местных и международных бизнес-групп, таких как Techint[213] и Bunge y Born[214], или те, которые были связаны с семьями Булгерони, Макри, Перес Компанк и Фортабат, смогли монополизировать большую часть экономической власти. Особенно повезло тем, кто производил товары (нефтепродукты, алюминий, целлюлозу или цемент) и сумел закрепиться в финансовом секторе, установив привилегированные отношения с военным правительством. Фокус экономики сместился в финансовый сектор. К 1982 году ВВП на душу населения был на 15 % меньше, чем в 1975-м.

С исчезновением рабочих мест и ограничениями на профсоюзную деятельность реальная стоимость зарплаты упала на 40 %. Распределение доходов стало более регрессивным, доля наемных работников в ВВП упала с 45 % в 1974 году до 34 % в 1983-м. В тот же период безработица и неполная занятость, которые были очень низкими в 1974 году, возросли, как и неофициальный труд и нестабильные формы самозанятости. С другой стороны, многочисленные правительственные положения привели к потере определенных прав работников.

Бизнесмены единогласно одобрили новые репрессии и экономические меры. В итоге в 1979 году, когда скандал, связанный с нарушениями прав человека, вызвал вопросы у международного сообщества, около сотни организаций, включая Фондовую биржу, Сельскохозяйственное общество, Аргентинскую торговую палату, Аргентинский деловой совет и Ассоциацию аргентинских банков, выступили с совместным заявлением о своей безоговорочной поддержке режима. Некоторые из них даже потребовали, чтобы возможное возвращение к гражданскому правительству произошло только посредством ограниченного голосования.

За пределами этих секторов значительная часть общества относилась к военным благосклонно, и был другой сегмент, который продолжал поддерживать их даже после того, как подозревал или узнавал об их преступлениях. После хаоса 1975 года восстановление государственной власти стало облегчением, и многие повторили это на микроуровне. В эти годы наблюдался рост авторитаризма на рабочем месте, в школах и в домашней жизни: его поощряли сверху, а также спонтанно применяли простые люди. За немногим исключением пресса сотрудничала с властью: СМИ оправдывали репрессии и сокрытие преступлений диктатуры, а также поощряли уважение к власти на всех уровнях. Высшие лидеры UCR и других групп, включая некоторых перонистов, добровольно сотрудничали с военными в течение первых пяти лет.

Несмотря на царящий террор, двусмысленность и коллаборационизм лидеров и манипуляцию средствами массовой информации, некоторые слои населения нашли способы сопротивляться диктатуре. В 1978 году возобновились забастовки рабочих. Хотя они были в целом кратковременными, в следующем году они продлились дольше. 27 апреля 1979 года комитет, сформированный несколькими лидерами CGT, призвал к проведению Национального дня протеста, на который пришло около 40 % членов. Борьба рабочих набирала обороты. В 1980 году произошло несколько захватов фабрик и значительных забастовок, многочисленные кратковременные «внезапные забастовки» (чтобы избежать репрессий) и тайная координация некоторых профсоюзов по всей стране. В середине следующего года прошла настоящая волна забастовок, и 22 июля CGT набралась смелости объявить общенациональную забастовку, на которую пришло очень много людей, требующих повышения зарплаты и «полного применения верховенства закона».

В конце того же года рабочие снова начали выходить на улицы с массовыми демонстрациями, на которых не было недостатка в лозунгах против военных. Основные политические партии начали возрождаться и образовали многопартийный альянс, чтобы потребовать, пусть и робко, прекращения опеки со стороны вооруженных сил. 30 марта 1982 года CGT вызвала рабочих на площадь Мая, и столкновения с силами безопасности в центре города продолжались до ночи. Одновременно почти во всех городах внутренней части страны прошли аналогичные демонстрации.

Публичные собрания, которые еще были разрешены, иногда также становились сценой для демонстрации недовольства. Кричалки против военных стали обычным явлением на рок-концертах, которые в 1976 и 1977 годах привлекали все больше людей. Футбол был более неоднозначной территорией. Диктаторы уделяли огромное внимание этому виду спорта и в 1978 году выделили значительные средства на прием в стране чемпионата мира. Он закончился победой национальной сборной, предоставив военным возможность на местном и международном уровне показать себя в качестве главы новой успешной страны (сам Видела присутствовал на финальном матче). Однако футбол не всегда приносил радость. Два года спустя генерала Роберто Э. Виолу, преемника Виделы, встретили громкими насмешками, когда он посетил стадион Росарио «Сентраль».

В январе 1981 года с инаугурацией Рональда Рейгана на пост президента США международная сцена дала диктатуре передышку. Новый президент поддерживал прекрасные отношения с аргентинскими диктаторами и не стал приносить неудобства, задавая вопросы о нарушениях прав человека, как его предшественник. Тем не менее, несмотря на это и принудительное замалчивание подлинной ситуации среди населения, военным не удалось навести порядок в экономике. На самом деле их политика усугубила существующие проблемы. Кризис и растущая инфляция быстро уничтожили изначальную поддержку. В 1981 году произошла еще одна резкая девальвация, и инфляция превысила 100 % (в 1983 году она превысила 400 %). Примерно в это же время среди тех аргентинцев, у которых были средства, укоренилась привычка покупать доллары для защиты сбережений, а также обычай переводить в доллары контракты и цены.

Пока большинство людей страдало от кризиса, в 1982 году правительство приняло меры, в соответствии с которыми государство взяло на себя долларовые долги, которые крупные компании брали за границей. Это означало перевод баснословного количества государственных денег в карманы горстки бизнесменов, включая несколько банков, цементную компанию Loma Negra, Macri Group[215], Bunge y Born и нефтяную компанию Perez ComPANc. Внешний долг увеличился, и к 1983 году 40 % доходов государства ушло на выплату процентов. Дефицит резко вырос, и внешние кредиторы начали ставить условия для продолжения финансирования. Кроме того, в тот же период цикл экспансии, который переживало сельское хозяйство в Пампасах, остановился.

К тому времени разногласия между тремя вооруженными силами, которые держали власть в стране с самого начала – они разделили министерства и государственные учреждения и управляли ими по своему усмотрению, практически не советуясь друг с другом, – стало уже невозможно скрывать. Более того, безнаказанность, которой пользовались как репрессивные группы, так и военная иерархия, вскоре породила целую индустрию незаконной деятельности, начиная от похищений с целью выкупа до организации мафиозных сетей для торговли оружием или наркотиками. Коррупция распространилась на все уровни государства. Это усугублялось соперничеством между фракциями внутри армии, что способствовало неэффективному управлению. Военная хунта отстранила от президентства генерала Виолу, который принадлежал к сектору, считавшемуся «мягким», и заменила его «жестким» генералом Леопольдо Галтьери. Надеясь заручиться хоть какой-то поддержкой, 2 апреля 1982 года новый президент отправился на захват Мальвинских островов, что привело к абсурдной войне с Великобританией (до этого диктаторы были на грани развязывания новой войны с Чили из-за разногласий по поводу демаркации границы в проливе Бигл).

Бравада Галтьери не только не привела к возвращению островов, но и уничтожила дипломатические успехи (и предпринятые Великобританией шаги) по восстановлению контроля над территорией в пользу Аргентины. Однако в краткосрочной перспективе это, казалось, принесло свои плоды: огромная волна националистического энтузиазма охватила все политические и социальные сектора и приглушила критику правительства. Но поражение не заставило себя долго ждать: Аргентина была вынуждена сдаться всего через 45 дней боев. В результате этой авантюры погибло в общей сложности 649 человек с аргентинской стороны – большинство из них были 18- и 19-летними призывниками из беднейших районов страны – плюс 255 человек с британской стороны и трое островитян.

Поражение вооруженных сил на поле боя приблизило дату конца диктатуры. Пока длился конфликт, СМИ транслировали новостные репортажи, объявлявшие о громкой победе Аргентины. А на следующий день ошеломленное население внезапно осознало катастрофическую реальность. Немедленно поднялась волна возмущения. Более того, война положила конец дружбе с Рейганом, которому, как и ожидалось, пришлось поддержать своих британских союзников.

После поражения на Мальвинских островах Галтьери покинул пост. Поскольку военное руководство погрузилось в растущий хаос и внутренние распри, президентство перешло в руки генерала Рейнальдо Биньоне, который был полон решимости ускорить процесс возвращения власти в руки народа. До начала войны диктаторы обсуждали планы будущего перехода, в котором вооруженные силы сохранят решающую политическую роль, а традиционные политические партии, ответственные за предыдущий «популизм» и плохое управление, будут заменены новыми. Они надеялись, что одна из этих новых партий воплотит проект Процесса национальной реорганизации и получит поддержку населения. Но теперь все эти планы похоронили. Пока «сторонники жесткой линии» фантазировали о восстановлении власти, которую они явно утратили, Биньоне пытался договориться об упорядоченном выводе войск, который, по крайней мере, гарантировал бы безнаказанность за совершенные преступления.

Между тем недовольство росло. В конце 1982-го и в марте следующего года прошли всеобщие забастовки, в которых приняли участие не только рабочие, но и мелкие розничные торговцы и другие слои среднего класса. В последние месяцы 1982 года также прошли спонтанные протесты в пригородах Буэнос-Айреса против повышения налогов. Борьба в защиту прав человека, которую некоторые организации в одиночку начали в 1977 году, такие как мужественные Матери площади Мая, искавшие ответы относительно местонахождения своих пропавших детей, и другие организации членов семей жертв, привлекала все больше внимания и быстро набирала обороты на улицах. Бабушки площади Мая начали долгие поиски своих украденных внуков. И в этом контексте политические партии начали уходить в оппозицию, невиданную в предыдущие годы.

Тем не менее не политическое или народное давление подтолкнуло диктатуру к отступлению, как это произошло в 1973 году, а ее собственный неизбежный крах на всех фронтах. С начала 1983 года она уже была в свободном падении. Экономика рушилась, а управление государством становилось все более хаотичным. Режим потерял почти всю местную и международную поддержку. Примерно в это время Соединенные Штаты стали более осторожными в спонсировании государственных переворотов, и по всей Латинской Америке произошел сдвиг в сторону гражданских правительств. Даже внутри католической церкви, которая до этого демонстрировала откровенно коллаборационистское отношение, начали раздаваться критические голоса. Только те компании, которые поддерживали диктатуру в предыдущие годы, сохраняли лояльность до самого конца. В этом контексте Биньоне был вынужден объявить выборы в октябре того же года.

Месяцы избирательной кампании прошли в атмосфере политического пробуждения и необычайного энтузиазма. Традиционные политические партии, совсем недавно отвергнутые, получили приливную волну новых членов. 30 % избирателей вступили в партии, в основном в Хустисиалистскую (Partido Justicialista, более известную как Партия перонистов), но также и в UCR – в очень большом количестве. В 1981 году Рикардо Бальбин, исторический лидер UCR, тесно сотрудничавший с военными, скончался, поэтому руководство партией перешло к харизматичному Раулю Альфонсину, который принял сторону оппозиции. Упорядоченные выборы руководства, на которых он стал кандидатом в президенты от партии, контрастировали с хаотичным характером выборов руководства у перонистов, где различные фракции перонизма противостояли друг другу, порой применяя физическое насилие. В этом случае профсоюзные круги подтвердили свое влияние, и победившим кандидатом стал Итало Лудер[216], который был угрюмее оппонента и нес на себе клеймо члена правительства Исабель.

Избирательная кампания шла оживленно. В то время как перонисты в основном придерживались своих традиционных лозунгов и эстетики, Альфонсин сумел хорошо приспособиться к новому общественному климату, который в результате опыта 1970-х годов и диктатуры жаждал более консенсусного и ненасильственного подхода к политике. Его речи не были антиперонистскими, хотя они и осуждали существование «профсоюзно-военного пакта». Кроме того, он объявил, что в случае избрания отменит закон о самоамнистии, который военные приняли для своей защиты (в отличие от Лудера, который считал его неприкосновенным). Радикальный лозунг «Somos la vida» («Мы – жизнь»), в отличие от перонистского лозунга «Somos la rabia» («Мы – ярость»), сказал все.

Результаты выборов оказались весьма неожиданными. Альфонсин победил с 52 % голосов и десятью пунктами, отделившими его от Лудера. Впервые перонизм потерпел поражение на чистых выборах – верный признак того, что исторический цикл подходит к концу. UCR одержал победу даже в оплоте перонистов – провинции Буэнос-Айрес, с довольно непопулярным кандидатом, что свидетельствует о переходе значительной части низших классов, которые на этот раз решили не голосовать за свою обычную партию, на сторону UCR.

После того как Биньоне передал командование избранному президенту в декабре 1983 года, военные униженно отступили. Они ушли, не выполнив большинство своих задач. Они не достигли гражданской преемственности, которую они себе представляли с правительством во главе с новой правой партией, отражающей военные интересы. Фактически ни одна правая партия в 1983 году не достигла существенного уровня поддержки. Перонизм был побежден – что было немалым подвигом, – но побежден UCR, который военные считали частью «популистской» проблемы. Хуже того, UCR находился в руках такого лидера, как Альфонсин, который придал союзу решительно прогрессивный и антивоенный оттенок и снова объявил об экономической политике, основанной на укреплении внутреннего рынка и покупательной способности наемных работников. Более того, перонизм все еще сохранял значительную электоральную силу и контролировал Сенат. Сила профсоюзов также не ослабла в той степени, в которой ожидали диктаторы.

Тем не менее Процесс национальной реорганизации имел два ценных достижения с точки зрения поддерживавших его деловых секторов. Когда темная завеса, опустившаяся на общество, спала, мало что осталось от мощного левого движения, которое ранее играло ведущую роль в аргентинской политике. Террор настолько глубоко пропитал население, что ему удалось на длительный срок трансформировать политическую культуру и связи между людьми. А с точки зрения экономики изменения были необратимы. Со времени правления Мартинеса де Оса Аргентина стала чрезвычайно уязвимой страной, зависящей от международной финансовой системы. Внешний долг, который до Процесса национальной реорганизации едва ли имел значение, стал неподъемным – инструментом для постоянного оттока излишков за границу. Мандаты и условия МВФ и крупных местных предпринимателей и банкиров в будущем наложат тяжелые ограничения на возможности возврата к экономической модели, которая была бы более благоприятной для большинства граждан.

Процесс национальной реорганизации не смог создать стабильный и хорошо функционирующий новый экономический порядок, не нашел способа создать правую политическую силу, которая привлекла бы голоса избирателей, не убрал с дороги «популистские» партии. Вместо этого он связал руки и ноги государства, гарантируя, что оно больше не сможет пойти по пути, отличному от указанного финансовым и экспортным сектором. Тупик предыдущих десятилетий закончился триумфом этих групп. Военные ушли униженными в 1983 году, но те слои элиты, которые привели их к власти в 1976-м, были удовлетворены.

В 1983 году очень немногие понимали, насколько диктатура изменила Аргентину. Начнем с того, что наиболее очевидные изменения произошли в политической культуре. И они были связаны не столько с военным наследием, сколько с победой Гражданского радикального союза (UCR). Однако между этими двумя вещами существовала сложная связь. По-своему Рауль Альфонсин предложил потенциал для открытия новой эры, которая оставит позади перонистскую Аргентину беспорядка и социальных конфликтов. Во время кампании и на протяжении всего своего правления вместо прежних великих коллективных стремлений – социальной справедливости, национального развития и социализма – Альфонсин даровал новую легитимность более скромному стремлению – демократии. «С демократией ешь, лечись и учись» – один из его самых известных лозунгов, в котором он стремился наделить само слово демократия определенным социальным и прогрессивным содержанием. Теперь императивом было принять демократию и укрепить республиканские институты и культуру как жизненно важную и удовлетворительную перспективу для страны. Самое прочное наследие он оставил именно в этой области: как раз тогда аргентинское общество, которое не показывало значительных признаков признания демократии в прошлом, начало ценить ее больше, чем когда-либо прежде.

Проект Альфонсина призывал общество в целом объединиться вокруг этой цели и оставить в стороне конфронтации прошлого. Но поддержать этот проект демократической вежливости просили тех же самых граждан, которые всего несколько месяцев назад подпитывали глубокие классовые конфликты и спираль насилия. Чтобы этот проект закрепился, гражданам предстояло измениться, по сути, нужно было построить новый демократический субъект.

Для этого Альфонсин и сопровождавшие его политические и интеллектуальные деятели взяли элементы из разных источников и объединили их в мощный нарратив. С одной стороны, они опирались на давнюю гражданскую традицию UCR и на несколько классических мотивов либерального республиканизма. Это уважение прав и гарантий, установленных конституцией; важность избирательного права и плюралистического обсуждения идей и стремление к консенсусу через институты, а не через корпоративные переговоры между группами интересов, которые были нормой в предыдущие десятилетия. К этим элементам они добавили идею, что существуют «права человека», которые должны иметь приоритет над любыми другими соображениями, – это, конечно, старая идея, но именно ее оппозиция диктатуре выдвинула на первый план обсуждения.

Эффективность этих представлений проистекала из того, как они переплетались с новым повествованием, известным как «теория двух демонов». Оно не было творением Альфонсина – оно возникло из голосов в движении за права человека до конца диктатуры, – но именно его правительство превратило эту теорию в государственную доктрину. Теория предполагала, что ответственность за насилие предыдущих лет лежит исключительно на военных командирах и руководстве партизанских организаций. Именно эти две довольно небольшие группы, одна справа, другая слева, развязали ужас, и в этом смысле они были в равной степени ответственны за него. Их осуждали с моральной точки зрения, не уделяя особого внимания их политическим проектам и социальной поддержке. Остальное население оказалось в ловушке между ними и стало пассивной жертвой насилия. Ответственность и участие общества в целом, таким образом, игнорировались, чтобы освободить его от груза вины и сделать готовым принять демократическое дело.

В результате из виду упустили два важных момента: высокий уровень гражданской поддержки диктатуры (особенно со стороны бизнеса) и тот факт, что другая, не менее значительная часть населения – и не только лидеры партизан – боролась за новый мир, не особенно заботясь о соблюдении демократических формальностей. Забыв обо всем этом, можно было сократить осуждающее отречение от прошлого и быстро перевернуть страницу.

Ви́дение, предложенное правительством Альфонсина, оказалось чрезвычайно убедительным для общества, которое хотело как можно скорее оставить прошлое позади. Глобальный контекст также сыграл свою роль: это была эпоха сдвига вправо, отказа от утопий и мятежных идеалов, которые характеризовали предыдущие два десятилетия. Модель прогрессивной демократической гражданской ответственности предлагала явное осуждение как зверств военных, так и фанатизма лидеров партизан, хотя в более патерналистском ключе она также дистанцировалась от наивных «молодых идеалистов», которые стали жертвами. Также уже не было времени ставить корпоративные интересы выше интересов страны: теперь пришло время положить конец чрезмерному влиянию профсоюзов и типичной перонистской риторике борьбы и сопротивления. Настало время диалога и консенсуса, а не силы или конфликта. Новая демократическая Аргентина не имела ничего общего с военным или партизанским, марксистским или перонистским прошлым.

Этот новый нарратив, начатый возвращением к демократии, неизбежно отразился на социальных идентичностях. Вера в рабочего как центральную фигуру долгожданных перемен, которая в предыдущие годы мотивировала как левых, так и перонистов, утратила свои позиции. Новый идеал гражданской ответственности неявно воплощался в «среднем классе». Действительно, победу Альфонсина интерпретировали как победу этого класса, якобы положившую конец ненадлежащему влиянию народного элемента в национальной истории. Многие предполагали, что с триумфом среднего класса произойдет возвращение к «нормальной стране», управляемой умеренностью, рациональностью, социальным миром и уважением к институтам. Даже политический словарь отражал это: преобладала тенденция заменять ссылки на el pueblo (народ) или los trabajadores (рабочие) другими, такими как la gente (люди) – категория, которая не оставляла места для воображения социальных различий.

Есть признаки того, что эта перспектива также проникла в мир народных классов. Поражение революционного движения, потеря доверия к перонизму и Всеобщей конфедерации труда (CGT) и ожидания, порожденные победой Альфонсина, вероятно, способствовали распространению среди них идентичности среднего класса, что произошло за счет гордости рабочего класса. В результате этого политического и культурного поражения демократия, провозглашенная в 1983 году, парадоксальным образом базировалась больше на упадке народных классов как политического субъекта, чем на их участии. Многие воображали, что этот спад участия укрепит новый демократический гражданский дух. Но последующие события показали, что эффект оказался противоположным: само гражданство и народный суверенитет в целом были лишены смысла.

10 декабря 1983 года Рауль Альфонсин вступил в должность, сопровождаемый огромным всплеском энтузиазма и надежд на глубокие перемены и – как обещала сама риторика правительства – на демократический переход. Энергия, с которой новый президент приступил к демонтажу аппарата безнаказанности, созданного вооруженными силами перед уходом, породил у многих чувство расширения прав и возможностей, идею, что на этот раз демократия наконец-то навязывает себя военной власти. Как только Альфонсин принес присягу, он отменил самоамнистию, объявленную военными, и создал Национальную комиссию по делам пропавших без вести (Comisión Nacional sobre la Desaparición de Personas, CONADEP), состоящую из независимых профессионалов, которая несколько месяцев спустя подготовила леденящий душу доклад о преступлениях диктатуры. Nunca más[217] быстро стал одним из самых влиятельных текстов в истории Аргентины. С этого момента «Никогда больше» превратился в лозунг, выражавший непоколебимую приверженность демократии.

А дальше последовал беспрецедентный случай: в 1985 году по приказу президента девять членов первых трех военных хунт, находившихся у власти с 1976 года, и несколько других высокопоставленных офицеров предстали перед гражданским судом. Судьи постановили, что не было «войны», которая могла бы оправдать их действия, и поэтому преступления классифицировали как преступления против человечности. Пять высокопоставленных командиров приговорили – некоторых к пожизненному заключению – и отправили в тюрьму.

Судебный процесс был первым в своем роде в мировом масштабе и установил стандарт для других случаев нарушения прав человека: это был первый случай, когда стране удалось осудить своих диктаторов в собственных судах. Ради баланса и в соответствии с идеей «двух демонов» Альфонсин издал еще один указ, предусматривающий, что руководство Монтонерос и Революционной народной армии (ERP) предадут суду, и их также осудили.

С осуждением обоих «демонов» Альфонсин стремился завершить процесс изучения прошлого. Но «Суд над хунтами»[218], как его называли, породил неожиданную динамику. Движение за права человека начало противодействовать правительству и оказывать на него давление, чтобы оно привлекло к ответственности всех виновных (оно также подняло упущенный из виду вопрос о соучастии деловых и финансовых секторов). По всей стране судьи начали расследовать дела других высокопоставленных военных командиров и даже командиров среднего звена, вызывая растущую нервозность в казармах. Альфонсин отреагировал мерой, которая должна была стать первым шагом на пути к разочарованию: в 1986 году ему удалось добиться одобрения Конгрессом Закона о полной остановке (Ley de Punto Final), который установил крайний срок для подачи новых обвинений. Пока он готовил другой закон, который ограничил бы ответственность командиров среднего звена, произошло военное восстание.

Во время Пасхальной недели 1987 года подполковник Альдо Рико занял казармы военной базы Кампо-де-Майо вместе с другими повстанцами, которых называли карапинтадас («раскрашенные лица», по камуфляжной раскраске, которую они использовали). На этот раз они не стремились устроить переворот, а требовали положить конец судебным процессам и оправдать репрессивные действия вооруженных сил. Восстание не повторилось в других казармах, но остальные вооруженные силы не были готовы его подавлять, что поставило правительство в трудное положение. В то же время наблюдалась массовая народная реакция в защиту демократии. Десятки тысяч человек вышли на улицы по всей стране. Толпа заполонила площадь Мая и двинулась к Кампо-де-Майо, оплоту армии. Все политические партии и организации всех типов однозначно поддержали президента. Это был решающий перекресток для зарождающейся демократии.

Альфонсин отреагировал нерешительно. Он принял требование мятежников лично прилететь на вертолете, чтобы встретиться с ними, и пообещал принять меры по ограничению масштабов судебных процессов. По возвращении в Каса Росада он обратился к собравшейся там толпе, используя термины, которые, по-видимому, оправдывали действия карапинтадас, и сообщил, что они сложили оружие. Он пожелал всем «счастливой Пасхи», заверил их, что «все в порядке», и призвал разойтись по домам.

Несколько дней спустя он представил Конгрессу Закон о должном подчинении (Ley de Obediencia Debida), который предусматривал, что военнослужащих до звания полковника нельзя судить, поскольку они считались обязанными выполнять любой приказ, который отдает их командование. Как и Закон о полной остановке, его приняли голосованием части Перонистской партии. Отношение Альфонсина и «законы о безнаказанности» – как их называло движение за права человека – породили глубокое разочарование: иллюзия, что сплоченность простых людей и общая воля могут победить силы власти, разрушилась. Магия 1983 года погасла.

Более того, уступка Альфонсина даже не породила спокойствие в казармах: на деле слабость правительства дала мятежникам еще больший импульс. Рико организовал еще одно восстание в 1988 году, а его коллега карапинтада Мохамед Али Сейнельдин сделал то же самое позже в том же году и снова в 1990-м. Однако сдержанность, которую демонстрировали вооруженные силы в подавлении мятежных членов в своих рядах, полностью отсутствовала в январе 1989 года, когда они направили всю свою мощь на подавление небольшой левой группы, движение «Все для Родины» (Movimiento Todos por la Patria), когда она попыталась захватить военные казармы в Ла-Табладе. В этом случае вооруженные силы даже тайно расстреляли некоторых из захваченных ими людей. После этого эпизода Альфонсин снова уступил военным и создал Совет национальной безопасности, который фактически позволил вооруженным силам участвовать в вопросах внутренней безопасности, что было запрещено законом.

В других областях администрация Альфонсина демонстрировала схожие колебания с частичными успехами, неудачами и упущенными возможностями. Отношения с Церковью были очень плохими. С самого начала церковная иерархия с опаской относилась к расследованиям нарушений прав человека, которые неизбежно показали бы – как и случилось – их причастность к репрессивному плану. Они отвергли судебные процессы над военнослужащими и призвали к «примирению». Они также взяли за привычку критиковать зарождающуюся демократию, в прогрессивном духе которой они видели признаки распространения безнравственности. Несмотря на это сопротивление, свободы слова стало больше, и президенту удалось провести два важных закона, легализовавших развод и обеспечивших общие родительские права. Но он не смог провести образовательные реформы, которые задумывал, когда созвал многообещающий Национальный педагогический конгресс, в котором в итоге доминировали католические группы. Тем не менее университетская жизнь и культура в целом процветали, отчасти благодаря возвращению художников и интеллектуалов из изгнания. Театр, телевидение, литература, эссе и кино (включая успешные фильмы «Потерянная республика», La república perdida, и «Официальная история», La historia oficial) – все было сосредоточено на ужасах диктатуры.

Альфонсин также попытался изменить свод законов, регулирующих профсоюзную жизнь, таким образом, чтобы ограничить власть бюрократии и в то же время ослабить профсоюзы. Высшее руководство CGT сплотилось, чтобы противостоять ему. Оппозиция со стороны сектора перонизма, контролировавшего Сенат, сделала реформу невозможной, поэтому правительство радикально изменило курс и попыталось заручиться поддержкой профсоюзных деятелей уступками, даже предложив им правительственные должности. Учитывая контекст жесткой экономии, ничто из этого не помешало CGT, возглавляемой Саулем Убальдини, занять в целом конфронтационную позицию, которая включала проведение 13 всеобщих забастовок.

Отношения с крупными бизнесменами были столь же напряженными, а попытки утвердить власть государства – еще более непоследовательными. Альфонсин критиковал так называемую patria financiera – интересы крупного бизнеса, наживающегося на финансовых спекуляциях, выступающего основным бенефициаром процесса либерализации. Вступив в должность, он заверил, что каждый из кредитных сертификатов, которые компании передали государству, когда оно решило национализировать частный внешний долг, проанализируют из-за подозрений, что многие из них были поддельными. Он также предложил пересмотреть банкротства, субсидии и мошеннические передачи компаний, которые одобрила диктатура. Самым скандальным было дело Papel Prensa, главной бумажной фабрики страны, владельцев которой вынудили уступить собственность трем ведущим газетам – Clarín, La Nación[219] и La Razón[220]. Хотя ничего из этого не произошло, неортодоксальное начало правления Альфонсина и вероятность того, что он продолжит все это, вызвали очевидную неприязнь со стороны делового сектора.

Во внешней политике он был деятельным президентом. Его величайшими достижениями стали разрешение спора с Чили по поводу демаркации границы в проливе Бигл (урегулирование было одобрено беспрецедентным референдумом) и соглашение о свободной торговле, подписанное с Бразилией в 1991 году. Последнее привело к появлению Общего рынка стран Южной Америки (Mercado Común del Sur, МЕРКОСУР), одного из важнейших экономических блоков в мире, в который впоследствии вошли Уругвай, Парагвай, а позже и Венесуэла. Что касается США, Альфонсин изначально занял независимую позицию, но вскоре она стала менее очевидной. Вступив в должность, Альфонсин упустил возможность отказаться от внешнего долга, взятого диктатурой, что было политически рискованным, но технически возможным шагом из-за доктрины «одиозного долга», которую сами Соединенные Штаты уже несколько раз применяли. Он угрожал сформировать «клуб должников» с другими странами, чтобы вести переговоры с более выгодной позиции, но эта идея так и не воплотилась в жизнь. Американское правительство оказывало ему широкую поддержку на протяжении всего срока.

Наибольшую нерешительность Альфонсин проявил в экономике. Когда его администрация начала работать, экономика находилась в состоянии застоя, а основные переменные вышли из-под контроля. Государственная казна была пуста, страна находилась на грани дефолта, приближались обременительные выплаты внешнего долга, а инфляция все еще была очень высокой. В течение первого года, когда Бернардо Гринспун был министром экономики, Альфонсин проводил политику поощрения потребления и стимулирования внутреннего рынка, аналогичную той, которую правительство Артуро Ильиа приняло в 1960-х годах. Произошло кратковременное оживление экономики, и зарплаты выросли. Но риск гиперинфляции и давление со стороны МВФ и делового сектора подтолкнули Альфонсина в другом направлении. В 1985 году он назначил Хуана Сурруйе на место Гринспуна и постепенно начал переходить к более ортодоксальной политике. С так называемым планом «Аустраль» он применил «шоковую терапию». Цены, зарплаты и тарифы были заморожены, а песо заменила новая валюта – аустраль.

Эти меры позволили остановить инфляцию и стабилизировать основные переменные. Однако к концу 1985 года инфляция снова пошла в рост, и правительство, постоянно находящееся под контролем МВФ, начало изучать пути углубления реформ с точки зрения большей бюджетной экономии, дальнейшего дерегулирования экономики, приватизации нескольких государственных компаний, снижения экспортных пошлин на сельскохозяйственную продукцию и притока иностранного капитала. В то же время, пытаясь успокоить социальную напряженность и заручиться поддержкой делового сектора, в 1987 году Альфонсин включил представителей экономических корпораций и профсоюзного деятеля в Министерство труда, что в очередной раз отразило слабость государства.

В отличие от выборов 1985 года, на которых UCR одержал значительную победу, на выборах в законодательные органы 1987 года он потерпел серьезную неудачу: союз потерял контроль над Палатой депутатов и большинством провинций, включая провинцию Буэнос-Айрес, что ускорило потерю правительством власти. В августе 1988 года после провала плана «Аустраль» был объявлен новый пакет мер под названием план «Весна», который усилил ортодоксальный подход новым замораживанием цен и зарплаты и объявлениями о радикальных мерах жесткой экономии.

Риторика, сопровождавшая этот прогрессивный сдвиг, снова сосредоточилась на необходимости структурных реформ и неэффективности государства как на причине дефицита (на самом деле был разработан план приватизации нескольких государственных компаний, хотя его так и не реализовали). Однако ничего из этого оказалось недостаточно для стабилизации экономики. В дополнение к финансовым трудностям национального правительства многие провинции также испытывали сложности, особенно Сальта, Тукуман, Ла-Риоха, Катамарка и Чако, где ситуация становилась отчаянной. Между тем проблемы с электроснабжением, которые привели к постоянным запланированным отключениям, усугубили негативные общественные настроения и еще больше дискредитировали государственные компании.

В начале 1989 года после заявления МВФ и Всемирного банка о том, что они начнут ограничивать кредитование Аргентины, экономика рухнула. Правительство санкционировало резкую девальвацию, и инфляция вышла из-под контроля, достигнув уровней, которые редко наблюдались ранее где-либо в мире: она выросла до ошеломляющих 3620 % в год. Цены росли так быстро, что зарплата обесценивалась через несколько часов после ее выплаты. Уровень бедности и крайней бедности вырос до ранее неслыханного уровня: 47,3 и 17,5 % соответственно.

Выборы 1989 года прошли посреди инфляционного хаоса, перенесенные на май в угоду правящей партии. Когда правительство Альфонсина рухнуло, его прогрессивное ви́дение потеряло поддержку. В начале его срока недовольство подпитывало рост левой Партии непримиримых (Partido Intransigente), которая в 1985 году набрала чуть более 6 % голосов. Однако эта тенденция вскоре была обращена вспять с помощью постоянного потока голосов, поощряющих интерпретацию кризиса, которая подпитывала повестку дня правого крыла. С 1987 года СМИ начали систематическую кампанию за необходимость устранения «статизма» – его назвали главным виновником трудностей, – либерализации экономики и устранения «чрезмерных» прав трудящихся. Рынок, предоставленный самому себе, решит все проблемы. Сам Альфонсин в своих речах придавал этим идеям дополнительную убедительность, хотя и в более умеренной форме.

На выборах партия Альваро Альсогарая Союз демократического центра (Unión del Centro Democrático, UCEDE), которая хвасталась неолиберальной программой, набирала обороты (в 1989 году она набрала почти 10 % голосов для своих представителей). Учитывая этот контекст, Альфонсин предложил Эдуардо Ангелоса, губернатора Кордовы, который был далек от прогресса, в качестве кандидата в президенты от своей партии. Во время кампании Ангелос объявил, что будет придерживаться ортодоксальной экономической политики и проведет серьезную фискальную корректировку в случае избрания. По слухам, Роберто Алеман, который уже занимал эту должность во время диктатуры, предложили на пост министра экономики для его будущего кабинета.

Но именно перонизм извлек выгоду из народного недовольства, хотя это был уже не тот перонизм, который потерпел поражение на выборах шесть лет назад. В 1987 году фракция «реформистов» вытеснила профсоюзных деятелей и самых «закоснелых» перонистов из руководства Хустисиалистской партии. Ее возглавляли такие лидеры, как Антонио Кафьеро, Эдуардо Дуальде, Карлос Гроссо и Хосе Мануэль де ла Сота. Они понимали, что после предыдущих поражений перонизм оказался на перепутье и ему нужно либо развиваться, либо погибнуть.

Движение нужно было «деплебеизировать» и принять партийный аппарат с формальными правилами и более «современным» руководством, приемлемым для средних слоев и устоявшегося духа демократической гражданственности. Реформаторы заключили союзы с несколькими лидерами, которые были хорошо известны в своих провинциях (например, Карлос Менем из Ла-Риохи), и наладили хорошие отношения с крупными бизнесменами (некоторые из них, например Франко Макри, финансировали их восхождение). Кафьеро казался естественным кандидатом, но на выборах руководства – что было совершенно новым для движения, основанного Хуаном Доминго Пероном, – Менем неожиданно победил его и сам стал кандидатом в президенты.

Карлос Менем баллотировался на выборах 1989 года с довольно традиционной перонистской платформой, обещая salariazo (существенное повышение зарплаты), латиноамериканское единство и стимулирование промышленности как часть фронта, включавшего Партию непримиримых и другие прогрессивные и левые партии. Его речи были ярко выраженно националистическими и мессианскими по тону, а манеры и эстетика кампании – неотшлифованными. Действительно, с пышными бакенбардами и длинными волосами он напоминал старых федералистских каудильо, таких как его коллеги из Риохи Факундо Кирога и Чачо Пеньялоса. После подсчета голосов он вышел победителем, набрав чуть более 47 %, что, по-видимому, указывает на то, что довольно традиционный на вид перонизм все еще имел хорошую поддержку среди половины населения. Несмотря на это, Ангелос получил 37 % голосов, что отражает электоральный вес тех, кто, несмотря ни на что, продолжал оставаться радикалами или считал UCR единственной жизнеспособной альтернативой для своего антиперонизма. Немаловажно, что, какими бы ни были причины, люди были готовы поддержать кандидата с реальными шансами на победу, который впервые в истории баллотировался с неолиберальной платформой (Альсогарай, со своей стороны, набрал чуть более 7 % голосов).

В условиях гиперинфляции и отчаяния части населения в конце мая 1989 года через несколько дней после выборов по магазинам прокатилась волна грабежей, ставшая первыми крупномасштабными продовольственными бунтами в истории современной Аргентины. В ответ правительство объявило осадное положение и арестовало руководство Рабочей партии (Partido Obrero) – небольшой троцкистской группы, которую оно без каких-либо доказательств обвинило в организации нападений. Передачу власти пришлось перенести на полгода, поскольку уходящий президент, у которого больше не было никакой власти, не мог взять ситуацию под контроль. Альфонсин ушел в отставку с позором, став символом горького разочарования.

За годы правления Альфонсина мир изменился. С приходом к власти Маргарет Тэтчер в Великобритании и Рональда Рейгана в США давление в пользу свободного рынка стало более агрессивным, чем когда-либо прежде. В 1989 году потрясенный мир стал свидетелем падения Берлинской стены, а два года спустя – распада Советского Союза. Капитализм теперь правил безраздельно. В то же время развитые страны начали демонтировать механизмы социального обеспечения, созданные предыдущими социал-демократическими или прогрессивными правительствами. По словам американского интеллектуала Фрэнсиса Фукуямы, наступил «конец истории»: глобализированный капитализм свободного рынка требовал признания его кульминацией человеческой эволюции. «Альтернативы нет», – провозгласила Тэтчер. Так называемый Вашингтонский консенсус[221] перевел этот императив в реформы, которые страны Латинской Америки должны были принять, – десять заповедей ортодоксальной экономической политики, отстаиваемые МВФ и Всемирным банком.

Диктатура уже предприняла энергичную попытку реструктурировать экономику и общество Аргентины в неолиберальном направлении. Но работа осталась незавершенной. После своего неортодоксального старта Альфонсин также сделал шаг в этом направлении, но не добился успеха. Хотя профсоюзное движение было ослаблено, оно все еще имело значительную долю власти. И что еще важнее, государство все еще сохраняло способность регулировать различные аспекты функционирования рынка и контролировало целые области экономики. Всему этому должен был прийти конец.

Люди, которые пережили травматический опыт гиперинфляции, осознали, что могут воспользоваться ситуацией. Тяжелые потрясения, вызванные полным крахом, и ощущение, что сам социальный порядок находится под угрозой, побуждали людей откладывать в сторону личные интересы и принимать любые меры, если они обещали стабилизацию. Дурная репутация, которую приобрела вся политическая система, также сделала людей более восприимчивыми к дискурсам, пропагандирующим приватизацию.

Годы спустя некоторые ученые обнаружили, что сторонники неолиберализма использовали ту же стратегию в других местах, и они окрестили ее «доктриной шока»: когда хаотическая ситуация повергает население в страх и смятение, правительство может приступить к «мерам спасения», которые в обычное время ни за что бы не были приняты. При разумном использовании хаос может стать великим союзником. В случае Аргентины, хотя исчерпывающих доказательств тому нет, возможно, что наиболее консолидированные сектора бизнеса и финансов спровоцировали гиперинфляцию, чтобы поставить политическую систему на колени (не только уходящего президента, но и того, кто победит на выборах 1989 года, особенно если им станет Карлос Менем, чья предвыборная кампания проходила с идеями и лозунгами, противоречащими предпочтениям правительства).

Вместо государственного переворота некоторые ученые видят в этом «рыночный переворот». Трудно доказать, произошло это преднамеренно или нет, но факт в том, что в период, предшествовавший выборам, сельские производители задерживали экспортные операции, а другие удерживали налоговые платежи, создавая финансовые проблемы. Это усугублялось поведением крупных компаний, которые не избавились от иностранной валюты и спровоцировали валютный кризис, поскольку они массово отказывались от аустраля, чтобы укрыться в долларе.

Как бы то ни было, за гиперинфляцией последовала программа самых радикальных неолиберальных мер жесткой экономии за всю историю страны. Более половины избирателей не голосовали за нее, но должны были принять ее как неизбежность. Аргентина пошла по пути полного электорального мошенничества. Вступив в должность, Менем сбрил свои каудильоподобные бакенбарды, сменил простую одежду на костюмы от Armani и удивил всех мерами, которые были диаметрально противоположны тем, о которых он заявлял ранее. Он также объединился с Альваро Альсогараем, ярым антиперонистом, который по иронии судьбы стал одним из его самых верных союзников. До выборов Менем скрытно налаживал связи с корпоративной группой Bunge y Born, а его первым министром экономики был вице-президент фирмы – первый из ряда ортодоксальных министров финансов. Самым известным был Доминго Кавальо, который курировал Центральный банк во время предыдущей диктатуры. Кавальо занимал эту должность более пяти лет – побил рекорд Мартинеса де Оса, – и во время второго срока Менема его сменил Роке Фернандес, «чикагский мальчик», пришедший из UCEDE.

После периода потрясений (который включал в себя еще больше грабежей, еще бо́льшую гиперинфляцию и экспроприацию срочных вкладов, обменянных на облигации, которые следовало обналичить в течение десяти лет), экономика начала стабилизироваться. С согласия значительной части профсоюзов разного уровня и почти всей Перонистской партии бо́льшая часть тарифной защиты промышленности и значительная часть субсидий были отменены или сокращены в рекордно короткие сроки (хотя некоторые субсидии на дискреционной основе сохранились для тех, у кого были контакты с правительством). Практически все государственные компании также приватизировали, включая крупную нефтяную компанию «Государственные нефтяные месторождения» (YPF). Кроме того, банкам разрешили создавать Управляющие пенсионными фондами и пенсионными накоплениями (Administradoras de Fondos de Jubilaciones y Pensiones, AFJP), которые предлагали индивидуально финансируемые частные пенсионные схемы.

Кавальо удалось полностью остановить инфляцию с помощью смелой шоковой программы, включающей конвертируемость национальной валюты – ею снова стал песо. В течение следующих десяти лет девальваций не будет, и один песо будет эквивалентен одному доллару. Налог на добавленную стоимость (НДС), взимаемый с потребителей, был расширен, чтобы включить продукты питания, и постепенно увеличился с 13 до 21 %, в то время как налоги на имущество, инвестиции и подоходный налог остались практически неизменными, что сделало налоговую структуру страны более регрессивной. Ликвидация регулирующего потенциала государства была почти абсолютной. Финансисты и инвесторы извлекли выгоду из ранее неслыханных прав и гарантий заниматься деятельностью по своему усмотрению, без контроля или ограничений.

Последствия этой политики оказались разрушительными. Десятки тысяч государственных служащих потеряли работу. Целые ветки железной дороги были закрыты в рамках приватизации – железнодорожная сеть сократилась с 35 000 до всего лишь 8000 километров – и в результате целые общины превратились в города-призраки. Конкуренция со стороны импортной продукции усугубила процесс деиндустриализации, начатый во время диктатуры. Многочисленные банкротства малых и средних компаний и предприятий оставили на улице десятки тысяч рабочих, техников и бывших владельцев бизнесов. Больше всего пострадал Большой Буэнос-Айрес: в 1990-х годах он потерял 5508 промышленных предприятий, и только за первые пять лет обрабатывающая промышленность ликвидировала 200 000 рабочих мест. К 1995 году безработица и неполная занятость достигли 33,8 %.

Как и во времена диктатуры, победителями стали крупные местные и транснациональные предприятия, особенно те, что производили экспортные товары, государственные подрядчики и, конечно же, финансовый сектор – группы, которые с энтузиазмом поддержали Менема. Так же поступили известные журналисты и владельцы СМИ: они впервые призвали население принять участие в демонстрации за массовую поддержку правительства. С 1991 года вводились новые законы с разрушительными последствиями для прав трудящихся. Под предлогом необходимости «сделать рабочие места более гибкими» были созданы условия для поощрения субподряда, аутсорсинга, самозанятости и временной занятости. На практике это означало расширение тайных трудовых отношений и случайной занятости. Незарегистрированная занятость резко возросла с 26,5 % в 1990 году до 35 % в 1999-м. Наблюдалась тенденция к увеличению продолжительности рабочего дня, часто без соответствующего повышения зарплаты. За эти же годы так называемая стоимость рабочей силы снизилась на 62 %: сократились взносы работодателей в фонд социального страхования, а положения о профессиональных заболеваниях и несчастных случаях на производстве изменились в ущерб наемным работникам.

Неолиберальная политика также усугубила региональные дисбалансы и тенденцию к репримаризации[222] экономики. Отмена экспортных пошлин на сельскохозяйственный экспорт привела к значительному росту в секторе, но таким образом, что это подчеркнуло концентрацию прибыли в ограниченных руках и тенденцию к монокультуре. Распространение генетически модифицированных семян и использование глифосата, одобренное в 1996 году в рекордные сроки министром сельского хозяйства Фелипе Солой без каких-либо местных исследований их потенциального воздействия на здоровье, вызвало беспрецедентное расширение производства сои, которое обогнало другие культуры и животноводство. Этим воспользовались pools de siembra[223] – группы инвесторов, иногда даже не связанные с сельским сектором напрямую, которые арендовали землю и технику и назначали специалиста ответственным за производство. Политика обменного курса, рост стоимости земли и необходимость крупных инвестиций для того, чтобы идти в ногу с техническими усовершенствованиями, усложнили жизнь мелких и средних производителей, многие из которых влезли в долги и в результате обанкротились.

В то же время новая технология нулевой обработки почвы[224] привела к экономии рабочей силы до 30 %, сократив возможности трудоустройства сельскохозяйственных рабочих. Выращивание сои, более подходящее для бедных почв, особенно сильно ударило по кампесино и коренным народам, поскольку они были вынуждены отказаться от своих земель. Это также резко усугубило ухудшение состояния окружающей среды, мотивируя беспорядочную вырубку немногих оставшихся лесов, что, в свою очередь, привело к эрозии почвы и наводнениям. Массовое использование гербицидов нанесло ущерб местной флоре и ухудшило качество почвы, и есть веские основания полагать, что это стало причиной более высоких показателей заболеваемости раком и респираторными заболеваниями среди сельского населения. Подобные последствия наблюдались не только в сельском хозяйстве. В 1990-х годах правительство выдало иностранным компаниям разрешения на ведение открытой добычи полезных ископаемых в различных частях Анд, тем самым подвергая общины загрязнению воды и почвы.

Тем не менее программа Менема действительно преуспела в запуске роста некоторых секторов экономики. В результате в период с 1991 по 1994 год уровень бедности снизился до 30 %. Согласно текущей методологии, используемой Национальным институтом статистики и переписи населения Аргентины (Instituto Nacional de Estadística y Censos, INDEC), это намного ниже, чем во время кризиса 1989 года, но значительно выше уровней 1970-х годов. С контролем инфляции – в 1994 году она впервые за 20 лет вернулась к уровням, сопоставимым с развитыми странами, – вновь появилась возможность оплачивать покупки в рассрочку, что вызвало кратковременный ажиотаж потребительских расходов и иллюзорное ощущение экономического подъема. Правительству удалось разместить облигации у иностранных инвесторов, что обеспечило ликвидность, хотя ценой этого стало резкое увеличение внешнего долга. Сторонники неолиберализма по всему миру говорили об «аргентинском чуде» и приводили его в качестве доказательства того, что Вашингтонский консенсус работает.

Эти первоначальные достижения, которые подпитал приток капитала от приватизации и рефинансирования внешнего долга, предоставленного МВФ, пока выполнялись его предписания, скрывали растущий дисбаланс в торговом дефиците и рост безработицы, что позволило Менему выиграть выборы в 1995 году. Годом ранее ему удалось получить полномочия на второй срок подряд посредством конституционной реформы. Ее облегчило соглашение с Альфонсином в рамках так называемого Пакта Оливоса[225], что дало Менему недостающие голоса, чтобы провести поправку через Конгресс.

Победа Менема стала важной вехой в национальной истории: это был первый раз, когда предпочтительный кандидат высших классов пришел к власти на честных выборах, на которых электорат знал о намерениях кандидата. Никогда с установления демократии в 1916 году самые богатые и могущественные люди не получали свободно данного согласия большинства населения на политику и политиков, которые их представляли. Историческая ирония состояла в том, что человек, добившийся такого успеха, на самом деле был человеком перонизма. Казалось, что длинная фаза, начавшаяся в 1945 году, подходит к концу.

Сам Менем подкрепил эту идею в своей речи о долгом кризисе, требующем фундаментальных изменений для нации. «Я пришел объединить две Аргентины, – сказал он в своей инаугурационной речи. – Аргентины Росаса и Сармьенто, Митре и Факундо, Пеньялосы и Альберди, Пеллегрини и Иригойена, Перона и Бальбина». Он сопроводил это заявление серией жестов, направленных на урегулирование давних распрей: он обнял адмирала Исаака Рохаса, одного из самых известных «горилл», свергнувших Перона в 1955 году. Менем присоединился к либеральным убеждениям, но также репатриировал останки Хуана Мануэля де Росаса, чей портрет оказался на банкноте в 20 песо. Кроме того, благодаря серии помилований, вызвавших широкое общественное отторжение, из тюрем освободили офицеров, осужденных за преступления против человечности, и лидеров карапинтадас, а также бывших лидеров партизан.

Неолиберальная политика его правительства сопровождалась сближением с Соединенными Штатами – страной, с которой Аргентина поддерживала «плотские отношения», согласно метафоре, использованной собственным дипломатическим корпусом Менема. Поддержка США была постоянной и взаимной, и Менем стал первым президентом-перонистом, посетившим Вашингтон. Обязательства по внешнему долгу пересмотрели на более выгодных условиях, и Аргентину признали «союзником, не входящим в НАТО», что представляло собой удивительный поворот после более столетия сложных отношений.

Соразмерно этому новому статусу Менем отправил военные силы на войну, которую Соединенные Штаты начали в Ираке в 1990 году, – беспрецедентное участие для Аргентины. Возможно, именно из-за этого участия Буэнос-Айрес стал целью двух международных террористических атак, самых страшных в его истории, хотя кто именно был ответственным за них, так и не установили. Первая, в 1992 году, была направлена против посольства Израиля. Вторая, в 1994-м, – против Аргентино-Израильской ассоциации взаимопомощи (Asociación Mutual Israelita Argentina, AMIA), в результате которой погибло 85 человек. Расследование последней – его проводило правительство – быстро привело к необоснованным обвинениям Ирана в угоду американским интересам. Что касается местных связей преступников, то существовала цепочка подозрительных сокрытий, организованных высокопоставленными чиновниками в правительстве Менема (вполне возможно, по его приказу, хотя четких доказательств так и не нашли) и в судебной системе, которые поддерживались последующими администрациями.

Сокрытие нападения на AMIA было лишь одним из нескольких примеров незаконных действий, теневых переговоров и коррупции, которыми отмечены годы правления Менема. Среди наиболее известных были контрабанда оружия в страны, находящиеся в состоянии войны (и взрыв военного завода по производству оружия в Рио-Терсеро для сокрытия операции, в результате чего был нанесен ущерб городу, семь человек погибло и более трехсот получили ранения), выплата ряда взяток – особенно в процессе приватизации государственных компаний – и ряд предполагаемых самоубийств и сомнительных смертей в связи со всем вышеперечисленным. Исполнительная власть ослабила всех агентов, контролирующих ее действия, а также независимость судебной системы посредством контроля над федеральными судьями или их подкупа (задача, которая обычно оставалась в руках разведывательных служб).

В том же духе Менем продвигал расширение Верховного суда с пяти до девяти членов, что помогло ему обеспечить автоматическое большинство. Он также получил право per saltum, что позволило ему взять на себя любое дело, рассматриваемое нижестоящим судом, и принять любое решение, которое он сочтет целесообразным. Полномочия Конгресса были подорваны частыми указами о необходимости и срочности и законами, делегирующими широкие полномочия исполнительной власти. Самым ярким символом подрыва этих полномочий стал скандал 1992 года с так называемым diputrucho (поддельным представителем), когда случайного человека ввели в Конгресс, чтобы достичь необходимого кворума для приватизации Gas del Estado (государственной газовой компании).

Несмотря на это институциональное ухудшение, конституционная реформа 1994 года предоставила возможность ввести несколько поправок, которые привели к расширению прав и гарантий граждан. Среди прочего отменили косвенное голосование и систему коллегий выборщиков: отныне представителей на всех уровнях власти следовало избирать напрямую. Также появились новые механизмы для разделения властей и улучшения надзора за государственными должностными лицами (включая возможность проведения народных консультаций). Буэнос-Айрес, которым до этого напрямую управляло национальное правительство, объявили автономным и способным избирать собственных мэров. Реформа признала предсуществование коренных народов и закрепила их право владеть общинными землями и сохранять свою культуру. Были также установлены экологические и потребительские права, а также приняты новые положения для защиты демократии.

В 1994 году по инициативе президента отменили обязательную военную службу. Несколькими годами ранее при поддержке исполнительной власти был принят закон, устанавливающий квоту 30 % законодательных должностей для женщин. При скудном представительстве в предыдущих администрациях присутствие женщин в Конгрессе наконец начало достигать более сбалансированного уровня.

Второй срок дал Менему возможность усилить свою политику. Однако в дополнение к внутренним проблемам с 1994 года серия финансовых крахов в периферийных странах, особенно в Мексике, спровоцировала отток капитала на более безопасные рынки. На какое-то время правительству удалось предотвратить кризис с новой поддержкой МВФ, которая только увеличила внешний долг. Но в 1995 году ВВП снова упал, и спад был очевиден (на этот раз из-за конвертируемости и рецессии он сопровождался не инфляцией, а беспрецедентным процессом дефляции реальных цен). Многие компании обанкротились, а среди оставшихся усилился рост доли иностранного капитала: местные компании, на долю которых в 1994 году приходилось 56,6 % продаж, четыре года спустя составляли всего 30,3 %.

Начиная с 1998 года Аргентина вступила в полосу экономического спада. Уровень безработицы достиг астрономических цифр, а уровень бедности и крайней нищеты снова резко вырос. Недовольство ситуацией привело к победе на выборах 1999 года Alianza (Альянс), оппозиционной коалиции, сформированной UCR и Фронтом за страну солидарности (Frente País Solidario, FREPASO), которая сама по себе была коалицией, состоящей из перонистов, недовольных новой ориентацией Перонистской партии, социалистов, христианских демократов, Партии непримиримых и других мелких групп. Альянс возглавил радикал Фернандо де ла Руа[226].

Однако, несмотря на ожидания перемен, экономическая политика нового правительства осталась прежней. Более того, в 2001 году де ла Руа вновь назначил Доминго Кавальо министром экономики. Таким образом, Кавальо совершил подвиг, войдя в состав военной диктатуры и двух гражданских правительств, одного перонистского и одного радикального, оставивших экономическую политику в его руках.

После более десятилетия неолиберализма (которому предшествовала политика, реализованная во время диктатуры) Аргентина претерпела столь глубокую трансформацию, что от общества, которое знали те, кто был молодым или взрослым в 1970-х годах, мало что осталось. В основе всех изменений лежал колоссальный рост неравенства. В Буэнос-Айресе и прилегающих районах в 1974 году самые богатые 10 % населения имели средний доход в 12,3 раза больше, чем самые бедные 10 %. К октябрю 1989 года – как раз перед инаугурацией Менема – разрыв увеличился уже до 23,1 раза. В мае 2002 года, во время пика кризиса, вызванного политикой Менема, этот показатель вырос еще больше: самые богатые тогда зарабатывали в среднем в 33,6 раза больше, чем наименее удачливые 10 %.

Благодаря военным репрессиям и неолиберальной политике высшие классы сумели присвоить большую часть произведенного населением богатства. И следует отметить, что эти цифры не позволяют нам увидеть меньшинство «сверхбогатых»: если бы мы измерили разрыв между ними и самыми бедными, результат был бы гораздо более печальным. Эти изменения оказали влияние не только на судьбу самых богатых и самых бедных, но и на всю социальную пирамиду. Рисунок 6.1 показывает изменение с течением времени в шести категориях доходов столичных домохозяйств.

Как показано на рисунке 6.1, в период с 1974 по 2004 год доля крайне бедных, бедных и домохозяйств с доходом ниже среднего резко возросла, в то время как процент домохозяйств с доходом средним и выше среднего снизился. Социальное положение подавляющего большинства населения ухудшилось. Фактически начиная с конца 1980-х годов возник феномен «новых бедных»: многие из бедных, зафиксированных в статистике, были людьми, которые совсем недавно имели более комфортное экономическое положение и принадлежали к среднему классу. Хотя существуют региональные различия, статистика, доступная по стране в целом, показывает схожую тенденцию.

Рисунок 6.1. Пирамида доходов в столичном регионе Буэнос-Айреса, 1974 и 2004 гг. Артемио Лопес и Мартин Ромео, «Упадок аргентинского среднего класса» (La declinación de la clase media argentina)

Короче говоря, всего за несколько лет Аргентина перешла от социальной структуры, похожей на страны, которые сегодня считаются «развитыми», к той, которая приблизила ее к менее развитым. Что касается доли людей, живущих за чертой бедности, опять же в столичном регионе, в 1974 году этот показатель составлял всего 4,5 %. К 1980 году он вырос до 8,4 % и четыре года спустя снова удвоился. Во время пика кризиса 1989 года он достиг почти 48 %. После восстановления он упал до менее половины этого показателя, но снова преодолел 40 % в 2001 году, в октябре 2002 года достигнув невероятного пика 57 % на национальном уровне.

В то же время увеличился разрыв между наиболее процветающими и наиболее неблагополучными регионами страны. Статистика говорит о стране с высоким уровнем бедности, неравенства и фрагментации. Этот разрыв особенно заметен в феномене barrios cerrados (закрытых сообществ), где те, кто мог себе это позволить, предпочитали жить отдельно от остального общества. До середины 1990-х годов они были относительно редкими, но с тех пор они распространились в Большом Буэнос-Айресе, Кордове, Росарио, Мендосе и других районах.

Жизнь населения в целом претерпела глубокие изменения. Из-за высокого уровня безработицы и нового преобладания в целом нестабильных и краткосрочных рабочих мест гордость и идентичность рабочих постепенно стали восприниматься как полузабытое воспоминание, у самых молодых не было даже его. Мужчины, которые раньше утверждали свою мужественность как кормильцы семьи, потеряв работу, лишились своего места, а женщинам пришлось массово выходить на рынок труда и делать все возможное, чтобы прокормить свои семьи. Традиционное понятие «уважения», которое женщины и молодые люди должны были проявлять к «главе семьи», стало размытым и оказалось под сомнением. Но на этот раз изменения были отражением не расширения свобод, а страха и осуждения, порожденных потерей стабильности, которую нечем было заменить. Семейные связи пострадали, а насилие внутри и вне дома усилилось.

В эти годы также наблюдался заметный рост феминизации бедности. Женщины из низших классов и обедневших средних слоев были вынуждены массово выходить на рынок труда, чтобы поддержать семейную экономику. В то время как в 1974 году 22 % жен квалифицированных рабочих вели собственную экономическую деятельность, к началу 1990-х годов этот процент вырос до 37 % и продолжал расти. Рабочие места, к которым женщины имели доступ, в основном находились в сфере услуг и были самыми низкооплачиваемыми. Безработица ударила по ним сильнее, чем по мужчинам. Кроме того, наблюдалась ощутимая разница в зарплатах за одну и ту же работу. В то же время увеличилась доля женщин-работниц, которые были основными кормильцами домохозяйств, и доля домохозяйств, возглавляемых только женщинами.

Но неолиберализм не только принес с собой новую экономическую модель: это был проект, который включал в себя глубокие изменения всех аспектов общественной жизни. Одно из самых очевидных изменений касалось роли государства. В то время преобладало убеждение, что каждый несет ответственность за свое благополучие. Все государственные услуги были сокращены. В результате системы общественного здравоохранения, социального обеспечения и образования резко потеряли финансирование. Во время правления Менема национальное правительство передало ответственность за школы и другие государственные учреждения провинциям без сопутствующих фондов для их поддержки. Средние сектора постепенно отказались от государственной системы образования, которая в этот период перестала быть пространством для взаимодействия между различными классами, как в предыдущие десятилетия. Государственная пенсионная система осталась недофинансированной из-за более низких взносов, а также из-за создания AFJP, основанной на индивидуальной капитализации, что оказалось большим фиаско (за исключением финансового сектора, который в течение многих лет получал комиссионные в размере до 30 % от взносов работников).

Сочетание ухода государства и высокого уровня безработицы и неформальной занятости означало, что гораздо бо́льшая часть низших классов оказалась без медицинского страхования или образования. Исследование, проведенное в середине 1990-х годов, показало, что только 50 % молодых людей из низших социальных слоев в возрасте учащихся средней школы посещали ее. Из половины, которая этого не делала, только 25 % имели работу. Это означало, что огромное количество молодых людей в течение дня не имели доступа к мероприятиям, которые помогли бы им развиваться или интегрироваться в общество. Для многих это были времена одиночества и стресса. Употребление наркотиков распространялось с головокружительной скоростью. Наряду с алкоголем, злоупотребление марихуаной, кокаином и в итоге крайне смертельной кокаиновой пастой стало частью ежедневных привычек многих молодых людей из низших классов (а также из средних слоев).

В то же время, чтобы держать под контролем растущее явление бедности и крайней бедности, национальные, провинциальные и муниципальные правительства разработали политику адресной помощи. С первых попыток Национальной продовольственной программы, запущенной Альфонсином в 1985 году, до пособий по безработице, введенных Менемом во время второго срока, политика социального обеспечения расширялась. Подходы, которые государство использовало для удовлетворения потребностей народа, больше не были сосредоточены в первую очередь на расширении прав или льгот, которые граждане могли требовать коллективно. Фокусом социальной политики были уже не рабочие места, а скорее районы. Новая социальная политика выявила потенциальные источники конфликтов, чтобы предоставить конкретную помощь, которая удерживала бы проблемы под контролем. Перспектива ликвидации бедности стала просто риторической формулой: вместо того, чтобы ее устранить, государство стремилось ее организовать.

Учитывая, что число государственных служащих постепенно сокращалось, для реализации своей политики социального обеспечения государство пользовалось существующими негосударственными организациями и неформальными сетями самопомощи. Не только неправительственные организации (НПО) и церкви использовались в качестве канала для выделения и распределения помощи, общественные активисты и низовые организации также приглашались на ту же роль. Эта стратегия была особенно успешной в округах, находящихся под контролем перонистов. «Базовые единицы» и местные лидеры массово вышли на управление ресурсами, поступающими от государства в каждом районе. Со временем многие из «естественных» лидеров районов и низовых лидеров в итоге стали посредниками или punteros (политическими боссами) на службе аппарата социального обеспечения.

Оборотной стороной этого процесса стало быстрое расширение клиентелизма. Таким образом, новая сеть территориально основанных личных связей начала ассоциировать государство с народными классами. Это размыло границы между государственным, частным и партийным. Эдуардо Дуальде, избранный губернатором провинции Буэнос-Айрес в 1991 году, сумел создать обширную структуру социального обеспечения, прибегнув к услугам 10 000 женщин-волонтеров, знаменитых manzaneras (делегатов блока), которые направляли государственные ресурсы, тесно сотрудничая с базовыми единицами Перонистской партии. С конца 1980-х годов были организованы обширные клиентелистские сети в Санта-Фе, Ла-Пампе, Сан-Луисе, Санта-Крусе, Формосе, Мисьонесе и Сальте, а также в меньшей степени в других провинциях.

Политика также претерпела другие заметные изменения, которые постепенно приближали ее к бизнесу. Альфонсин в этом смысле был пионером, в 1983 году используя маркетинговые инструменты для продвижения своей кандидатуры. С тех пор консультанты по имиджу и опросы общественного мнения все чаще использовались в качестве маркетинговых исследований для «размещения» кандидатов, так же как бренды делают с товарами.

Со своей стороны, бизнес-группы начали проводить агрессивную политику колонизации политических партий, финансируя кампании и обучая политических лидеров через фонды и аналитические центры. В некоторых случаях они даже доходили до крайности, «покупая» место в избирательном бюллетене (как это сделал Альберто Пьерри в Перонистской партии в провинции Буэнос-Айрес). Некоторые профсоюзные деятели также начали совмещать профсоюзное представительство с экономическими предприятиями, с тех пор для обозначения этого явления используется термин sindicalismo empresarial (предпринимательский профсоюзный дух).

При взгляде сверху перонизм 1990-х годов стал неузнаваемым. Правый, клиентелистский и либеральный перонизм эпохи Менема больше напоминал Консервативную партию 1930-х годов, чем мощное народное движение, вспыхнувшее в 1945-м. Однако если смотреть снизу, то образ получался иным. Значительная часть рядовых членов партии – возможно, больше половины, согласно некоторым опросам, – не одобряла политику Менема на протяжении всего его правления и придерживалась скорее «государственных» идей.

Несмотря на это, массового отказа от Перонистской партии не произошло. Многие рядовые лидеры считали, что Менем реализует переходную стабилизационную политику, после чего вернется к более типичной «перонистской» модели. В то же время в течение этих лет они нашли убежище в своего рода «микроперонизме», продвигая социальную справедливость в своих конкретных районах любым возможным способом и дистанцируя себя от действий национального правительства. Таким образом, перонизму удалось сохранить глубоко укоренившуюся обширную неформальную структуру в народе.

Хотя рядовые перонисты не ушли так далеко вправо, как их лидеры, расширение клиентелизма тем не менее повлияло на идентичность движения. Исторически перонисты опирались на активную фигуру рабочих и нарратив их борьбы с олигархией для защиты прав и достоинства тех, кто был ниже. Но в перонистском дискурсе всегда была другая, более пассивная ведущая фигура: бедные, обездоленные, которые не могли позаботиться о себе сами и, следовательно, заслуживали защиты государства (которое в первые дни движения воплощалось в материнской фигуре Эвиты).

Исторически перонизм принимал форму как борьбы с привилегиями, так и помощи обездоленным. Но теперь, после раскола Перонистской партии и ее сдвига в сторону клиентелизма, этот первый компонент ослабел. Перонизм все меньше был призывом бороться за достоинство и против несправедливости, вместо этого становясь обещанием помогать бедным, не обвиняя в бедности. «Лучшим» перонистом больше не был ни самый преданный борьбе, ни самый мятежный, как это было во время сопротивления, а просто «тот, кто дает больше». Оппозиция «тем, кто наверху» стала менее очевидной (и теперь презирали политиков, которые «не давали», а не высший класс в целом). Перонизм постепенно трансформировался из политической контркультуры в идеологию велферизма[227] и пассивности.

Распад государства также повлиял на ухудшение работы аппарата безопасности. Лишение финансирования полиции и низкие зарплаты только усилили соблазн использовать форму для личного обогащения. Деятельность по «самофинансированию» все больше смещалась от простых просьб о взятках к прямой организации преступных сетей, занимающихся воровством или торговлей наркотиками. Сотрудники полиции вскоре установили связи с органами судебной власти и другими лицами, обладающими политической властью, чтобы обеспечить свою безнаказанность. Таким образом, формы «тайного сбора» служили не только полиции, но и некоторым прокурорам и судьям, а также некоторым сегментам клиентелистской политики.

Эта «серая зона», в которой перемешались государственные чиновники и преступный мир, наиболее широко развивалась в регионах, наиболее опустошенных неолиберальной политикой, таких как Большой Буэнос-Айрес и на окраинах других крупных городов, где уязвимость населения создавала благодатную почву для появления зон торговли наркотиками или вербовки людей, желающих присоединиться к преступным группировкам.

В условиях массовой коррупции в полиции, политике и бизнесе преступная деятельность стала приемлемым вариантом для все большего числа людей из других классов. В период с 1985 по 2000 год имущественные преступления по отношению к населению увеличились в 2,5 раза. Самые высокие пики были зафиксированы в годы наибольшего экономического кризиса. Уровень насильственных преступлений также вырос, хотя и незначительно, гораздо меньше, чем имущественных. Уровень насильственных смертей вырос до уровня выше исторического среднего, но все еще был сопоставим с уровнем многих европейских стран и был значительно ниже среднего показателя по Латинской Америке.

Тем не менее общее чувство неуверенности охватило аргентинское общество, которое к началу нового века стало одним из самых запуганных в мире. Во многом это произошло потому, что пресса и определенные политические круги начали идеологически эксплуатировать эту проблему, связывая преступность с другими формами «беспорядка» в обществе, чтобы оправдать необходимость принятия жестких мер для восстановления якобы утраченного порядка. Без каких-либо определенных доказательств в годы правления Менема ряд голосов в правительстве и СМИ обвиняли в росте преступности иммигрантов из соседних стран.

Отчасти из-за этого провал прогрессивизма[228] Альфонсина и годы неолиберализма привели к появлению крайне правых движений, которые впервые получили народную поддержку. В стране с безликой демократией, где политические иллюзии развеялись, где политики, казалось, делили государственные богатства между собой, а отказ от традиционных этических ценностей и их утрата уступили место идее, что «все дозволено», открытая торговля авторитаризмом постепенно становилась все более привлекательной альтернативой.

Самым ярким примером стал громкий успех партии Республиканская сила (Fuerza Republicana) в Тукумане, созданной генералом Антонио Бусси, который был фактическим губернатором провинции во время диктатуры. Новая партия выиграла губернаторские выборы в 1995 году, вытеснив местную форму перонизма. После восстаний возглавивший их Альдо Рико также основал правую партию – Modin, которая стала третьей по значимости партией в провинции Буэнос-Айрес. Именно с этой партией в 1997 году бывший полковник был избран мэром Сан-Мигеля, города в провинции Буэнос-Айрес (позже он присоединился к Перонистской партии).

Сумма всех этих изменений ознаменовала раскол в истории Аргентины. Ви́дение общества, способного интегрировать выходцев из беднейших слоев населения, в эти годы было разрушено до основания. В политической модели, предложенной неолиберализмом, понятие «социального гражданства», предполагающее доступ к гарантированным основным правам, больше не существовало. Социальная жизнь претерпела заметную «деколлективизацию», поскольку все случаи социализации, доступные людям со скромным достатком, стали редки или вовсе исчезли. Для безработных или тех, у кого была нестабильная работа, профсоюзы больше не предлагали канал коллективного влияния в высокой политике. А политические партии, колонизированные деловым миром, представляли собой еще меньший выбор.

Погруженные в нищету, самые обездоленные слои населения не могли участвовать в национальной жизни даже в качестве потребителей, что, как все чаще настаивала реклама, было способом «стать частью страны». В результате осталась модель очень слабо выраженного политического гражданства или прямого самоисключения (то есть не быть частью страны, негражданство).

Расширение неолиберализма имело глубокие последствия. Ценность государства и коллектива была принижена в пользу личности и частного. В то время как «современный» и успешный бизнесмен изображался как фигура, которая выведет страну из кризиса, и как пример для подражания, многие культурные послания, особенно в рекламе и сегменте массовой культуры, придавали новую обоснованность экстремальному индивидуализму. Представления о потенциальном счастье были связаны с вниманием к своим делам, зарабатыванием денег, готовностью ко всему, разрушением шаблонов, преследованием собственных желаний и полным отказом от любой коллективной ответственности. Речь шла о том, чтобы стать «победителем» и держаться подальше от «проигравших». С помощью рекламы людей призывали действовать без раздумий, следовать своим страстям без мыслей о затратах, потреблять, не считаясь с будущим; Just do it[229] – таков был лозунг тех времен.

Ослабление роли государства как интегратора и конец «общества, основанного на зарплате» – то есть занятости как основы жизненных проектов людей, – породили целый ряд последствий для культуры. Контакт с работой стал более фрагментированным и краткосрочным, что означало, что трудовые идентичности, которые были основой мира рабочего класса, ослабли. В какой-то степени бытие гражданином утратило конкретный смысл, и для многих это привело к кризису чувства принадлежности к национальному сообществу. Частью какого сообщества, какого класса, какого движения можно было чувствовать себя в этом контексте? В 1990-х годах ответ на этот вопрос уже не давался так легко.

Этот кризис в традиционном представлении о принадлежности создал потенциал для каждого искать новые способы почувствовать себя частью какого-то сообщества, либо присоединяясь к новому, либо пытаясь дать место более мелким и конкретным сообществам в пределах аргентинской нации. Идентичности стали более фрагментированными, конкретными и эфемерными. Более локальные и более «глобализованные» идентичности начали конкурировать с нацией как с основной системой ценностей.

Развлечение, модели потребления и вовлечение в более локализованные группы приобрели актуальность, когда дело дошло до формирования чувства принадлежности, особенно среди молодежи. Футбол был одним из наиболее подходящих пространств. С самого начала он способствовал формированию групп идентичности, но в эти годы футболка команды была одним из последних оставшихся символов, способных вызывать коллективные эмоции (неслучайно именно футболка национальной сборной позволила выразить националистический пыл – редкое явление за пределами спорта). Поддержка своей команды стала настолько важна, что для ее описания был придуман новый термин – el aguante[230]. Оставаться верным команде в хорошие и плохие времена, ходить на стадион и всегда поддерживать своих, а также драться с соперниками, если надо, стало обязанностью каждого настоящего футбольного фаната (что, в свою очередь, привело к эпизодам насилия среди фанатов, которые достигли накала, редко наблюдаемого в предыдущие десятилетия). Новая легитимность, которую в те годы приобрела эта страсть, позволила многим женщинам стать футбольными болельщицами, что ранее считалось неприемлемым, учитывая доминирующие представления о женственности.

Фактически футбольная культура и этика el aguante стали общим языком, который проник в другие области. Например, его можно было найти в новом музыкальном поджанре, известном как рок-барриал или рок-чабон. В предыдущее десятилетие мир рока претерпел важные изменения. Если в 1970-х годах это было единое движение, преданное (хотя и слабо) отражению ситуации в стране, то к 1980-м оно стало раздробленным и в значительной степени деполитизированным. Манеры звезды и утонченность, которые развились у некоторых из его главных представителей, увеличили дистанцию с публикой, особенно с теми, кто желал бунта. Ветвь поп-музыки, которая появилась во время правления Альфонсина, даже, казалось, прославляла счастье и поверхностность.

Учитывая этот контекст, рок-барриал появился как альтернатива для растущего числа молодых людей из низших классов и обедневших средних слоев. В музыкальном плане он был довольно прост, а его тексты ностальгически говорили о мире детства, утверждали этику преданности соседству, оплакивали конец рабочего мира и критически излагали бедность и коррупцию. Эти песни были политизированы, но иначе, чем в 1970-х годах: проблема была уже не в стремлении общества интегрироваться в общество «костюмов», а скорее в исключении. Однако самым важным новшеством была аудитория, которая следовала за группами, как футбольные хулиганы следовали за своими командами, и активно участвовала в их концертах. Идентичность, которую приняли фанаты рок-барриала, выражала оппозицию коммерциализации в музыке и миру chetos (мажоров), презираемых за богатое происхождение, а также за неискреннее или «фальшивое» отношение.

Но именно кумбия была ритмом, который пленил множество граждан по всей стране (за исключением Кордовы, где ей не удалось сместить куартето), а затем распространил свое влияние на средний и высший класс. В 1980-х годах она пережила заметное коммерческое расширение. Открылись сотни танцевальных клубов, особенно на окраинах крупных городов, и некоторые артисты добились большой известности, особенно в 1990-х годах, когда кумбия заняла свое место в СМИ. Ее тексты говорили о повседневных темах – любви, ревности, деньгах, сексе, счастье. Некоторые из наиболее популярных песен были пикантного содержания.

К концу 1990-х годов появился поджанр, который изменил все. В попытке выразить реальность жизни бедных, а также привлечь внимание звукозаписывающих компаний группа молодых артистов, некоторые из очень скромных семей, придумали новый стиль. Опираясь на элементы гангста-рэпа, охватившего Соединенные Штаты, они писали кумбии с текстами-свидетельствами, рассказывая эпизоды из жизни самых маргинализированных слоев: они говорили о насилии, наркотиках, тюремном заключении и угнетении. Их песни выражали народную гордость, критикуя дискриминацию, которой они подвергались, и выступая против chetos и богатых, полиции и коррумпированных политиков. Кумбия вильера, как ее называли, вскоре стала чрезвычайно распространенной, и ее продвижение приостановилось, только когда в 2001 году государство запретило СМИ транслировать эту музыку, заявив, что она подстрекает к употреблению наркотиков и преступности.

Неолиберальная фрагментация также заставила многих выбрать религию как способ подарить мимолетное чувство принадлежности и укрепить связи солидарности между людьми. Опросы показывают устойчивый рост религиозных убеждений. Образ католической церкви в эти годы улучшился, и, возможно, число тех, кто идентифицировал себя с ней, увеличилось. Однако, поскольку католицизм был так тесно связан с нацией, все больше людей искали применения своей религиозности за пределами римского христианства.

Действительно, именно определенные протестантские конфессии и движения – в частности, пятидесятнические церкви – обещали многим восстановить разрушенную общинную связь. С 1980-х годов число верующих евангелистов, полвека назад незначительное, быстро увеличилось. Формы поклонения, гораздо менее связанные с ритуалом, более доступные для обычного человека и – особенно среди пятидесятников – сосредоточенные на обещании исцеления и чудес, были весьма привлекательны для самых маргинализированных слоев населения. К концу 1990-х годов в Большом Буэнос-Айресе на каждые несколько кварталов приходилось по церкви, и, по разным оценкам, почти 20 % беднейших жителей этого района обратились в новую веру.

Примерно в то же время распространялись афробразильские религии, в частности умбанда, и процветали культы популярных святых, не признанных католической церковью. В каждом регионе были свои культы, но один, посвященный Гаучито Хилю[231], в 1990-х годах пережил экспоненциальный рост и в итоге захватил всю страну (опрос 2008 года показал, что 44 % аргентинцев верили в его силу). Аргентина перестала быть католической страной с несколькими религиозными меньшинствами и стала страной многих конфессий.

Ослабление способности государства к интеграции также проложило путь к глубокому переосмыслению мифа о белой и европейской Аргентине. Начиная с 1990-х годов впервые в XX веке появились признаки того, что «чернота», традиционно являющаяся оскорблением или источником стыда, стала символом непокорной гордости среди низших классов. Это было особенно заметно в кумбии и куартето, последователи которых защищали свою идентичность как negros cabeza – ссылаясь на свой темный цвет лица и скромные средства, а не на какое-либо африканское происхождение – и взяли за привычку пренебрежительно относиться к chetos/rubios (мажорам/светлокожим).

В то же время среди коренных народов страны, решивших восстановить свои культурные традиции и обрести видимость и уважение, также возродился энтузиазм. Произошел заметный процесс реэтнизации, включая возрождение таких групп, как ранкульче, уарпес и селькнам, которые объявили уничтоженными. После столетия невидимости некоторые афроаргентинские группы также возродились и снова организовались в представительные ассоциации. Среди народа укрепилась идентичность иммигрантов из соседних стран, и они начали бороться за свои права и против ксенофобии, которая процветала со времен диктатуры.

Масштабные изменения неолиберальной эпохи сделали население социально раздробленным и невероятно уязвимым. Традиционные политические партии поддержали изменения, в то время как CGT после инаугурации Менема не оказывала никакого сопротивления. Со своей стороны, после поражения при диктатуре левые не смогли закрепиться ни в профсоюзах, ни на выборах. На выборах 1989 года коалиция коммунистов и троцкистов из Движения к социализму (Movimiento al Socialismo, MAS) получила 2,45 % голосов – небольшой процент, но намного выше обычного. Однако внутренние дискуссии вскоре привели к разрушению MAS и распаду альянса. 1990-е годы, характеризовавшиеся окончательной победой правящих классов, пронеслись, как бушующий торнадо. Однако посреди разрухи простые люди восстанавливали узы солидарности и изобретали новые способы ведения политики.

Первая серия приватизации Менема вплоть до 1991 года была отмечена активным сопротивлением профсоюзов, особенно со стороны государственных служащих, работников сферы телекоммуникаций и общины Сан-Николас в провинции Буэнос-Айрес, зависящей от сталелитейной компании Somisa, которая уволила более 6000 рабочих. Несколько губернаторов были вынуждены уйти в отставку из-за беспорядков в своих провинциях. После этого года конфликтов стало меньше отчасти потому, что повторное поражение породило чувство отчаяния, но также и потому, что правительству удалось взять экономику под контроль и начать искусные переговоры с профсоюзной бюрократией, чтобы ослабить протесты.

Только профсоюзы, наиболее пострадавшие от мер жесткой экономии, работники государственного сектора и учителя продолжали сопротивляться во главе с Ассоциацией государственных служащих (Asociación de Trabajadores del Estado, ATE) и Конфедерацией работников образования Аргентинской Республики (Confederación de Trabajadores de la Educación de la República Argentina, CTERA). Последняя инициировала несколько протестов, наиболее заметным из которых стала установка белой палатки в 1997 году перед зданием Конгресса, где она простояла два года.

Учителя в провинции Неукен также приняли беспрецедентно радикальные меры. В эти годы и в других частях страны также шла активная борьба. В 1993 году работники государственного сектора в Сантьяго-дель-Эстеро организовали народное восстание, известное как «Сантьягеньясо», в ходе которого они подожгли главные офисы трех ветвей власти и преследовали местных политиков, обвиняемых в коррупции. В Жужуе работники государственного сектора также отказались дать своему правительству передышку: между 1990 и 1994 годами пять губернаторов ушли в отставку в результате массовых демонстраций. Государственные служащие также организовали энергичное сопротивление в Рио-Негро, Кордове и Сан-Хуане. Впервые даже пенсионеры вышли на улицы, чтобы заявить о своих требованиях.

CGT не спешила вступать в борьбу. В то же время происходили интересные перестановки. Диссидентское крыло во главе с водителем грузовика Уго Мояно создало Аргентинское рабочее движение (Movimiento de Trabajadores Argentinos, MTA), которое противостояло правительству, не выходя за рамки CGT. Но самым значительным событием стало создание новой организации, Центрального профсоюза аргентинских рабочих (Central de Trabajadores de la Argentina, CTA), которая стремилась объединить рабочее движение вне CGT и в оппозиции к Перонистской партии. Она была сформирована в 1992 году при поддержке ATE и CTERA. В отличие от традиционной федерации ее органы власти избирались путем прямого голосования членов, в нее входили не только рабочие, но и организации арендаторов, мелкие сельские землевладельцы и безработные.

CTA был движущей силой нескольких всеобщих забастовок и двух важнейших вех сопротивления неолиберализму в эти годы. Первым был «Федеральный марш», который, начавшись в разных точках страны, сумел собрать огромную толпу на площади Мая 6 июня 1994 года. Вторым – Национальный фронт против бедности (Frente Nacional contra la Pobreza, FRENAPO), созданный в 2001 году, который стремился продвигать закон, обязывающий государство гарантировать всеобщий базовый доход, чтобы никто не оказался за чертой бедности. Хотя закон так и не приняли, десятки тысяч добровольцев помогли организовать неформальные выборы, проведенные в середине декабря по всей стране, которые собрали более трех миллионов подписей в поддержку проекта. Наряду с CTA в 1994 году появилась еще одна новая профсоюзная организация, которая очень быстро приобрела значимость, – Классовое и боевое течение (Corriente Clasista y Combativa, CCC), связанное с Революционной коммунистической партией (Partido Comunista Revolucionario, PCR).

Но самым удивительным событием стало появление массового движения безработных, известных как пикетерос (пикетчики). Движение возникло в 1996–1997 годах среди уволенных из государственной нефтегазовой компании YPF в Кутраль-Ко и Пласа-Уинкуль (Неукен), а также в Тартагале и Москони (Сальта) – все эти города зависели от компании и столкнулись с перспективой стать городами-призраками. Организованные в собрания и автономные «многосекторальные» группы, без связей с профсоюзами или политическими партиями, жители заблокировали автомагистрали в качестве протеста. Национальное правительство изначально отреагировало репрессиями, но в итоге придумало более обширную программу помощи, чем в прошлые разы. Она состояла из ежемесячных выплат потерявшим занятость в обмен на часы прежней работы. К 1997 году уже было 200 000 бенефициаров этих «планов Trabajar», которые фактически стали пособием по безработице.

Безработные и другие социальные группы в остальной части страны вскоре начали подражать этому подходу. Одно исследование насчитало 685 блокад по всей стране с 1993 по октябрь 1999 года, из них 36,8 % провели наемные работники (некоторые были безработными, хотя на самом деле большинство были трудоустроены). Еще 47,6 % стачек организовали мелкие и средние землевладельцы, сельскохозяйственные производители, розничные торговцы и студенты, особенно к концу этого периода. Среди безработных с 1999 по 2001 год движение пикетерос росло с головокружительной скоростью и достигло масштабов, не имеющих прецедентов в мировой истории. Поскольку фабрика и профсоюз для большинства перестали быть точками отсчета, новое движение обрело силу на территориальном уровне.

Районы стали пространством для восстановления связей и политического сотрудничества. Самоорганизация сообществ, поощряемая государственной помощью, была точкой опоры зарождающихся движений, которые иногда могли наполнить эту самоорганизацию обновленной политизацией, по крайней мере частично освобождая ее от клиентелистских ограничений. Их политическая принадлежность различалась, отражая тенденцию, которая также наблюдалась в других секторах народных классов: в эти годы перонизм продолжал быть доминирующей политической идентичностью, но он больше не монополизировал поддержку (особенно среди молодежи).

Несколько организаций объединяли пикетерос, основными были те, которые входили в CTA и CCC, но также появились автономистские Движения безработных (Movimientos de Trabajadores Desocupados, MTD), некоторые – под влиянием марксистских активистов, священников третьего мира или лидеров, которые дистанцировались от перонизма. Наряду с ними формировались и другие группы, связанные с различными левыми партиями – Рабочей партией, Социалистической рабочей партией, Социалистическим рабочим движением и старой Коммунистической партией – и другими, независимыми. В 2001 году в муниципалитете Ла-Матанса все они попытались объединиться с двумя большими «собраниями пикетерос», в которых участвовали делегаты со всей страны, но разные подходы и партийная лояльность сделали это невозможным. Женщины играли важную роль в движении: более 50 % пикетерос были женщинами, несмотря на то что подавляющее большинство лидеров составляли мужчины.

Другие сектора также разработали новые формы сопротивления. С 1998 года рабочие начали захватывать фабрики, которые финансово разорили менеджеры, и возобновлять их работу. В последующие годы существовало более 160 таких empresas recuperadas (предприятий, управляемых рабочими).

Различные сельские районы страны также породили новые формы организации и противостояния. В Пампасах сопротивление самых бедных мелких фермеров возглавило беспрецедентное Движение женщин-фермеров в борьбе (Movimiento de Mujeres Agropecuarias en Lucha, MMAL), начавшееся в 1995 году. Созданное в Ла-Пампе, MMAL вскоре расширилось до Санта-Фе, Рио-Негро, Неукена, Формозы и Кордовы. Действуя прямо, его активисты остановили земельные аукционы и выселение. К 1986 году Аграрное движение Мисьонеса (Movimiento Agrario Misionero) уже возродилось, и в последующие годы организации кампесино появились в провинциях, где ранее не было никакой традиции протеста, например Движение кампесино Сантьяго-дель-Эстеро (Movimiento Campesino de Santiago del Estero, MOCASE), основанное в 1989 году для сопротивления выселению, которое сопровождало расширение границ агробизнеса. В Кордове, Формосе и Сальте возникали похожие инициативы. По тем же причинам, а также для того, чтобы вернуть свои исконные земли, несколько коренных народов присоединились к борьбе, особенно в Сальте, Чако, Неукене и Формосе.

В эти годы также прошли масштабные протесты против институциональных репрессий, gatillo fácil (неоправданных убийств полицией и другими властями) и безнаказанности. Резня в Инхеньеро-Будхе в Большом Буэнос-Айресе (1987)[232], убийство Марии Соледад Моралес в Катамарке (1993)[233] и убийство призывника Омара Карраско в Сапале, Неукен (1994)[234] – лишь некоторые из эпизодов, вызвавших массовые демонстрации.

В 1990-х годах также прошли первые экологические протесты, в которых приняли участие целые общины. С 1995 года строительство плотины Корпус-Кристи в верховьях реки Парана объединило большинство населения той части Мисьонеса, которая оказалась под угрозой наводнения. Примерно в то же время возникло и сопротивление открытой добыче полезных ископаемых. В 1997 году город Белен в провинции Катамарка начал организовывать протесты против шахты La Alumbrera, основанной незадолго до этого и обещавшей множество общественных работ и рабочих мест, чего так и не было сделано. Первой на улицы вышла группа безработных, которые, подражая методам пикетерос, перекрыли доступ к шахте, чтобы потребовать рабочие места, обещанные компанией. К 2000 году к ним присоединились другие социальные слои, добавив собственные требования, в том числе решительное осуждение загрязнения, вызванного горнодобывающей деятельностью. В последующее десятилетие многие андские общины последовали примеру Белена, каждая организовала собственные «гражданские собрания», чтобы остановить открытую добычу.

Экологические проблемы также лежали в основе одной из самых удивительных и массовых форм самоорганизации в этот период. По инициативе небольшой группы активистов, продвигающих органическое производство продуктов питания, использование альтернативных источников энергии и переработку, в 1995 году около 20 жителей города Берналя на юге Большого Буэнос-Айреса основали бартерный клуб. Каждый человек приносил что-то, что он сделал или в чем больше не нуждался, – пироги, эмпанадас[235], одежду, ремесленные изделия и т. д. – на еженедельные встречи, чтобы бесплатно обменять это на другие продукты. Вскоре другие подхватили эту идею, и бартерные клубы стали привлекать все большее число людей, потерявших работу и не имевших денег. Затем они изобрели собственную «социальную валюту» для содействия косвенному обмену в более крупных масштабах, что позволило клубам расшириться до по-настоящему самоорганизованной сети, которая росла экспоненциально. К 2000 году по всей стране уже было 1800 центров с более 800 000 участников, число которых в следующем году утроилось. Когда государство отступило, а капиталистический рынок рухнул, неожиданный эксперимент в социальной, горизонтальной и основанной на солидарности самоорганизации предоставил реальную альтернативу, которая помогла многим людям.

После того как в 1999 году президентом стал Фернандо де ла Руа, ожидания перемен рухнули. Чтобы справиться с парализующим внешним долгом при стагнирующей экономике, президент взял у МВФ еще один огромный заем, представленный как «финансовый буфер». Тем не менее эти деньги немедленно направили на отток иностранного капитала. Условия заема представляли собой дальнейшее ужесточение неолиберальных мер и без того жесткой экономии. Более того, правительственная коалиция вскоре начала распадаться, особенно в апреле 2000 года после скандального одобрения трудовой реформы, которая еще больше урезала права трудящихся. Сообщалось, что несколько законодателей получили взятки от исполнительной власти в обмен на свои голоса. Вице-президент Карлос Чачо Альварес, который также был главой партии FREPASO, инициировал расследование, но сенаторы-радикалы и перонисты сплотились, чтобы помешать ему. Увидев, что поддержку президента он потерял, Альварес подал в отставку. Альянс был фактически уничтожен.

В марте 2001 года, в последней попытке смягчить экономический кризис, де ла Руа снова вызвал Кавальо, чтобы тот взял на себя управление национальными финансами. Вместе с секретарем по экономической политике Федерико Штурценеггером Кавальо одобрил «мегаобмен» долговых облигаций на другие – с более длительными сроками погашения и более высокими процентными ставками: это предложила группа международных банков. Было ясно, что эта операция не смягчит кризис. Вместо этого она принесла миллионы долларов комиссионных банкирам и привела к резкому росту государственного долга. Всех, кто был замешан в том, что считалось крупнейшим мошенничеством в истории, позже привлекли к ответственности. А в 2016 году оправдали спорным решением суда.

Кавальо также запустил план «нулевого дефицита», который включал 13-процентное сокращение зарплат и пенсий всех государственных служащих и пенсионеров. Провинции получили меньше денег из национальной казны, некоторые оказались в критическом положении и были вынуждены печатать чрезвычайные облигации – местные валюты, которые позволяли им выплачивать зарплаты. Например, облигации патакон провинции Буэнос-Айрес были широко распространены, но в большинстве округов имелись собственные.

Как и ожидалось, на выборах в законодательные органы в октябре 2001 года Альянс потерпел сокрушительное поражение от перонизма. Но произошло и нечто беспрецедентное: 22 % граждан решили выразить протест против голосования, опустив пустой или испорченный бюллетень, в то время как еще 22 % вообще воздержались от голосования. Это был их способ выразить потерю доверия к политикам, независимо от партии, к которой те принадлежали. В дополнение к экономическому кризису возник кризис легитимности не только правительства, но и всей политической системы. Поскольку компании и богатые люди выводили свои депозиты за границу, а мелкие вкладчики хранили их под матрасами, чтобы помочь банкам справиться с наплывом изъятия депозитов, в начале декабря Кавальо ввел в действие знаменитый корралито[236]. Он ограничил сумму денег, которую можно было снять с банковских счетов, до минимума. Но и этого было недостаточно. Когда МВФ объявил о приостановке выплат стране, финансовая система полностью рухнула.

Это был худший экономический кризис в истории Аргентины, кульминация многолетних неолиберальных мер. В результате 54 % населения вскоре оказались за чертой бедности (27 % за чертой крайней бедности), а уровень безработицы превысил 20 %. Тысячи людей из низших классов и обедневших средних слоев стали полностью уязвимыми. Многим удалось выжить благодаря бартерным клубам (в то время участники могли приобретать через эту систему до 40 % и более товаров ежедневного потребления). Другие пополнили ряды внушительной армии картонеро[237], которые каждую ночь рыскали по городу и свалкам в поисках вторсырья для продажи.

Однако катастрофа вызвала реакцию сопротивления и солидарности, спровоцировавших неожиданный поворот в национальной политике. В декабре требования различных пострадавших секторов быстро объединились в сеть, которая привела к массовому и продолжительному восстанию, не имеющему аналогов в национальной истории. 12 декабря тысячи пикетерос перекрыли дороги в Большом Буэнос-Айресе, Росарио, Тукумане и Мар-дель-Плата, требуя отставки президента и Кавальо, в то время как работники государственного сектора, учителя, водители такси, студенты и другие люди провели различные акции протеста по всей стране. В тот же день в столице и других городах прошла массовая демонстрация розничных торговцев. Поскольку корралито также заморозили зарплаты рабочим, фракции CGT и CTA объявили всеобщую забастовку 13 декабря, чтобы потребовать отмены этой меры. К забастовке также присоединились розничные торговцы и профсоюзы среднего сектора. Повсюду прошли многочисленные марши, некоторые привели к серьезным столкновениям с полицией.

В дополнение к протестам 14 декабря начались грабежи, которые распространились на 11 провинций. К концу этой волны протестов от рук полиции или владельцев магазинов погибло 18 человек, сотни получили ранения. Хотя грабежи были подлинной народной реакцией и давно стали частью репертуара оборонительной борьбы низших классов, несколько хорошо задокументированных случаев раскрывают соучастие местных политических лидеров и полиции, которые покинули обозначенные районы или даже участвовали в нападениях на предприятия.

19 декабря 2001 года ситуация приняла неожиданный оборот. Вечером после речи де ла Руа, в которой он объявил о введении осадного положения и отсутствии решения кризиса, группы жителей Буэнос-Айреса спонтанно начали стучать кастрюлями и сковородками возле своих домов. К десяти часам вечера сотни тысяч человек стучали кастрюлями и сковородками в странной симфонии протеста. Никто не нес политических плакатов, а тех, кто пытался вывесить баннер, заставляли его убрать. Собравшись в главных точках города, многие в полночь прошли маршем до площади Мая. Тысячи людей провели аналогичные мероприятия в Росарио, Паране, Тукумане и других частях страны. Растерявшийся президент попытался успокоить народное возмущение, объявив об отставке Кавальо. Но этого было недостаточно.

На следующее утро, когда правительство приказало разогнать демонстрантов, которые оставались перед Каса Росада с прошлой ночи, толпа окружила площадь Мая. После нескольких часов столкновений с полицией де ла Руа наконец решил уйти в отставку. Демонстрации прошли одновременно в Сантьяго-дель-Эстеро, Энтре-Риосе, Кордове, Мендосе, Неукене и других местах. Репрессии за эти два дня привели к гибели по меньшей мере 38 человек в разных уголках страны, пятеро из них скончались на площади Мая.

Хотя некоторые хотели представить это событие как «восстание среднего класса» Буэнос-Айреса, спровоцированное корралито, на самом деле это было народное восстание, плюралистическое и разнообразное по социальному составу. Оно стало частью серии событий, инициированных как средними слоями, так и народом по всей стране. «¡Que se vayan todos, que no quede ni uno solo!»[238] – политический, а не экономический лозунг – был главным, объединившим участников восстания.

Несколько десятков демонстраций, включая эскрачес (публичные осуждения), перекрытие дорог, касероласос[239] («марш пустых кастрюль») и народные восстания, прошли после декабря 2001 года, возглавляемые теми же разнообразными социальными группами. Их лозунги и требования часто объединяли стремления каждой из них. Они могли требовать положить конец корралито, но также и выплат задолженностей по зарплате и увеличение субсидий для безработных. Они были обеспокоены не только финансовыми трудностями розничных торговцев и мелких производителей, но и защитой общественного здравоохранения и образования. Требования вскоре смешались с другими, более широкими и структурными, включая всеобщую ненависть к банкам и сомнения в транснациональных корпорациях, приватизацию коммунальных компаний и неолиберальную политику, продвигаемую МВФ.

По всей стране беспорядки привели к призывам к смене власти. Толпы на улицах также требовали отставки Верховного суда и даже протестовали против Channel 13 после того, как он и другие СМИ решили не транслировать новости об одном из главных «маршей пустых кастрюль» в те дни, стараясь усмирить жителей. Демонстрации были направлены против основных столпов общественного порядка: трех ветвей власти, компаний и банков, международных финансовых организаций и СМИ.

Год после восстания ознаменовался беспрецедентными формами самоорганизации, сопротивления и солидарности. Худший момент кризиса пробудил лучшие инстинкты сотрудничества, творчества и общественного интереса среди граждан, это были необычные времена. Люди без политического опыта и те, кто его имел, объединились в беспрецедентных формах радикального прямого действия, начиная от публичных нападок (эскрачес) на политиков и захвата зданий до атак транснациональных корпораций и блокады дорог. Банкам в Буэнос-Айресе год пришлось работать за заколоченными окнами из-за частых атак со стороны вкладчиков. Самые энергичные, несомненно, составляли меньшинство, но большая часть общества сочувствовала им.

Сразу после падения де ла Руа, в период головокружительной череды временных президентов, в разных городах по всей стране начали спонтанно возникать «народные собрания». Только в Буэнос-Айресе и его окрестностях их было около 150. В течение 2002 года они демонстрировали необычайную активность, призывая к проведению десятков массовых «маршей пустых кастрюль», обсуждая, как заменить профессиональных политиков формами прямой демократии, изучая экономические решения кризиса и устанавливая прочные связи с другими общественными движениями, такими как пикетерос и empresas recuperada, которые также процветали в то время.

Готовность объединиться, несмотря на социальные различия и за их пределами, привела к трогательным демонстрациям. Например, 28 января состоялся массовый совместный марш организаций пикетерос на площади Мая. Марш получил поддержку и солидарность ассамблей Буэнос-Айреса, и тысячи людей из средних слоев общества аплодировали колоннам бедняков, марширующих по центру города. В тот день разнородная толпа скандировала: «Piquete y cacerola, la lucha es una sola!»[240] И это были не просто надежды: в те необычные времена между обедневшими средними слоями, рабочими и безработными существовало множество точек соприкосновения и совместная борьба. Складывалось ощущение, что «новая политика», как ее тогда называли, уже маячит на горизонте.

Ветры перемен подули, хотя и неожиданным образом. Сложное сочетание народного давления и ожиданий, местных и международных экономических ограничений и перестройки политической системы породили период непредсказуемости, который привел к новым политическим идентичностям и партиям, блестящему взлету новых лидеров (и не менее впечатляющему падению) и правительственным мерам, которые ранее были немыслимы. Партия FREPASO практически исчезла, а UCR вступил в период длительного упадка. Сильно дискредитированная, Перонистская партия была раздроблена и какое-то время не могла выбрать руководство. С разрушением традиционной партийной системы открылись возможности для новых партий занять правительственные должности и возвыситься для лидеров, которые ранее не имели влияния.

Начиная с 20 декабря всего за 13 дней сменилось пять президентов. После падения де ла Руа президент Сената временно взял на себя управление страной и быстро созвал Законодательное собрание, которое избрало президентом перониста Адольфо Родригеса Саа, в то время губернатора Сан-Луиса, без поддержки на национальном уровне. Массовый общественный резонанс, вызванный тем, что пост в правительстве предложили Родригесу Саа, бывшему менемисту[241] и известному коррупционеру, а также отсутствие поддержки со стороны других лидеров Перонистской партии привели к его падению всего через семь дней. Однако за этот короткий период он предпринял одну важную меру: перед восторженно аплодирующим Конгрессом и на фоне антиимпериалистических речей объявил об односторонней приостановке выплат по внешнему долгу. Всего несколько недель назад эта сцена была немыслима: Аргентина объявила дефолт, и, к ужасу международных финансовых кругов, делала это с гордостью.

После преждевременной отставки Родригеса Саа и еще одного очень недолговечного временного президента 2 января[242] Законодательное собрание назначило новым президентом Эдуардо Дуальде. Дуальде был сильным человеком в перонизме в провинции Буэнос-Айрес, но при этом имел поддержку многопартийного большинства. Два года назад де ла Руа обогнал его в президентской гонке на десять пунктов, и теперь, при еще меньшей народной поддержке, Конгресс назначил его новым президентом.

В разгар экономического коллапса и с выходом на улицы представителей различных социальных движений Дуальде принял ряд решений, которые он ни в каком другом случае не принял бы. Конвертируемость была официально отменена с девальвацией валюты с одного песо за доллар до 1,4, что сопровождалось «асимметричной песофикацией»[243] долларовых депозитов и долгов. Их принудительно конвертировали в песо, но таким образом, чтобы избежать полного перекладывания расходов на самых слабых: должники платили бы один песо за каждый доллар задолженности, но банки должны были считать каждый доллар вкладчиков за 1,4 доллара. Чтобы помочь банкам, МВФ предложил прибегнуть к «контролируемой гиперинфляции», которая полностью ликвидировала бы стоимость песифицированных контрактов, но этот путь был политически несостоятельным. Девальвацию перенесли на цены, но инфляция не вышла из-под контроля и вскоре вернулась к относительно низкому уровню.

Дуальде постановил заморозить тарифы на коммунальные услуги и вновь ввел экспортные пошлины, чтобы государство удерживало часть прибыли некоторых экспортных секторов, особенно сельского хозяйства. С помощью средств, полученных в результате этой меры, моратория на внешний долг и чрезвычайных кредитов от международных агентств, страна запустила масштабную программу субсидий для безработных. В то время как в декабре 2001 года государственную помощь получал едва ли 1 % населения, теперь этот показатель вырос до более 6 %. Это означало, что субсидии получали 2,5 миллиона человек. Бизнесменам и международным организациям пришлось пропустить все эти меры без обычного сопротивления, опасаясь разжечь народное недовольство.

К концу 2002 года финансовая реорганизация позволила положить конец корралито и прекратить использование квазивалют в провинциях. Между тем возросшее потребление, прекращение оттока капитала, высокие мировые цены на соевые бобы и сокращение импорта в результате девальвации спровоцировали восстановление. Экономическая ситуация начала стабилизироваться. Но политический кризис остался. Огромная сумма субсидий, распределенных в 2002 году, была почти полностью направлена через муниципалитеты, что дало перонистскому клиентелистскому аппарату сказочный инструмент для восстановления господства. За очень короткое время Перонистская партия вернула себе часть власти, утраченную из-за новых социальных движений, и вновь заняла место самой могущественной партии в национальной политике. Однако она все еще не могла восстановить свой престиж и преодолеть внутренние разногласия.

В попытке вернуть себе контроль над улицами в июне 2002 года правительство приступило к репрессивным мерам. В ответ на блокаду моста, ведущего в Буэнос-Айрес, полиция инсценировала агрессию, чтобы оправдать жестокое нападение на более автономные организации пикетерос, в результате которого погибли двое молодых людей – Максимилиано Костеки и Дарио Сантильян – и множество людей получили ранения. С помощью основных газет и телеканалов власти попытались убедить общественность в том, что смерть стала результатом столкновений между самими пикетерос. Но фотографии с места событий разоблачили фарс, а массовый протест в ответ означал, что дни правительства сочтены. Дуальде пришлось перенести призыв к всеобщим выборам и воздержаться от выдвижения своей кандидатуры. Была надежда, что выборы, назначенные на апрель 2003 года, помогут политической системе вернуть часть легитимности.

Проблема заключалась в том, что без кандидатуры Дуальде было неясно, кто возглавит Перонистскую партию. Ни у одной из соперничающих фигур внутри партии, казалось, не было шансов, поэтому существовал риск, что партию на выборах будет представлять его заклятый враг Карлос Менем. Менем потерял свой престиж, что сделало его поражение неизбежным, но все еще имел достаточно поддержки, чтобы победить на выборах лидера среди других неизвестных фигур.

Столкнувшись с этой сложной ситуацией, Дуальде приостановил выборы руководства и внес изменения в избирательные правила, которые позволили нескольким кандидатам баллотироваться от имени Перонистской партии. В результате в гонку вступили Менем, Родригес Саа и Нестор Киршнер, малоизвестный политик из Санта-Крус. Дуальде пытался убедить баллотироваться губернатора Санта-Фе Карлоса Ройтеманна, поскольку чувствовал, что у того есть хорошие шансы на победу. Но когда тот отказался, Дуальде поддержал Киршнера.

В конце концов три кандидата-перониста соревновались друг с другом, а также с Рикардо Лопесом Мерфи – экономистом правого либерального толка, чьи позиции истеблишмент сумел быстро укрепить с помощью СМИ, – и Элисой Каррио, бывшей радикалкой, которая недавно основала партию Утверждение равноправной Республики (Afirmación para una República Igualitaria, ARI), которая в то время имела левоцентристскую ориентацию. Некоторые общественные движения призывали к воздержанию от голосования, но к тому времени окно возможностей для перемен, открывшееся в 2001 году, быстро закрывалось из-за желания вернуться к «нормальности». Избиратели шли на выборы без энтузиазма, и в первом туре голоса разделились между всеми кандидатами. Менем был на первом месте, но с чуть более 24 %. Киршнер занял второе, получив 22 % голосов в ходе кампании, сосредоточенной на критике неолиберализма. Остальные три претендента получили от 14 до 16 % каждый. UCR также представил кандидата, но получил всего 2,34 %, почти незначительную долю голосов и очередное подтверждение краха традиционных партий. Левые, даже суммируя результаты своих различных групп, набрали еще меньше.

В преддверии второго тура выборов стало ясно, что голоса, полученные Менемом, были его верхним пределом. Десятки организаций и лидеров по всей стране призвали людей голосовать за Киршнера – не столько из уважения к кандидату, сколько для того, чтобы не допустить Менема к третьему сроку. Бывший президент шел с обещанием жестких репрессий и возвращения к ультралиберальной политике жесткой экономии, включая потенциальную возможность полной долларизации путем отмены национальной валюты – радикальный путь, в 2000 году выбранный Эквадором и который Менем рассматривал как реальный вариант.

Столкнувшись с перспективой проигрыша с подавляющим отрывом во втором туре – опросы показывали, что у его оппонента 70 %, – Менем решил снять свою кандидатуру. Таким образом, набрав всего 22 % голосов, человек, к началу кампании практически неизвестный, даже не добившийся представительства своей партии в целом, был избран в Каса Росада – еще один неожиданный результат 2001 года.

Когда Киршнер вступил в должность, экономика находилась на ранних стадиях зарождающегося восстановления, которое в последующие годы набрало удивительные обороты. Во время его правления инфляция оставалась низкой, а ВВП рос на 8–9 % в год. К 2005 году производство восстановилось до докризисного уровня 1998 года и в течение следующего десятилетия продолжало расти. Его движущими силами были промышленность, ориентированная на внутренний рынок, экспорт автомобилей в Бразилию и экспорт промышленных товаров (стали, алюминия) и сельскохозяйственной продукции (особенно соевых бобов, которые широко потребляются на азиатских рынках).

Основными факторами, способствовавшими такому результату, стали условия, созданные после падения де ла Руа, в основном для успокоения недовольства. Это фискальный профицит (увеличившийся за счет экспортных пошлин и отсутствия выплат по внешнему долгу), расширение потребления (стимулируемое за счет социальных расходов) и торговый профицит (подпитываемый девальвацией и высокими мировыми ценами на продукты питания). Этому также способствовал ряд мер, направленных на стимулирование местного производства товаров, которые ранее импортировались. Преемственность этой экономической политики была воплощена в преемственности министра экономики Дуальде, Роберто Лаваньи, который оставался на своем посту до конца 2005 года.

Рост благосостояния отразился в снижении безработицы и бедности и восстановлении покупательной способности зарплаты, которая в 2008 году достигла, а затем и превзошла уровень до 2001 года. Улучшению также способствовало возобновление коллективных переговоров в 2005 году и политика, направленная на поддержание уровня занятости и восстановление некоторых трудовых прав, нарушенных мерами «гибкости» предыдущих правительств. Продолжали выплачиваться коммунальные субсидии, что означало более высокий косвенный доход. После 2006 года также проводилась политика, направленная на агрессивное расширение пенсионных прав, что привело к быстрому удвоению числа пенсионеров. (Вскоре после этого была введена двухгодичная система обновления пенсий, что постепенно повысило их покупательную способность.)

Однако оставались сложные проблемы, требующие решения. Самой насущной был дефолт. Правительство начало долгие и напряженные переговоры с международными держателями облигаций, и в 2005 году 76 % из них согласились на 75-процентное сокращение основного долга – беспрецедентный уровень в истории реструктуризации – и обмен своих бумаг на другие, подлежащие оплате в более длительные сроки и на более выгодных для страны условиях. В 2010 году другая группа последовала их примеру, доведя принятие сделки, предложенной Аргентиной, до 92 % держателей облигаций. Большинство из тех, кто ее отверг, были базирующимися в Америке «фондами-стервятниками», которые купили облигации по низкой цене после дефолта и продолжали судебные тяжбы, чтобы попытаться взыскать свои вложения без какого-либо сокращения. В глазах международного сообщества твердость правительства в этих переговорах была, несомненно, оправданной (и неизбежной), учитывая памятное восстание 2001 года.

В конце 2005 года правительство также объявило о полной выплате наличными долга МВФ. Оно оправдывало эту меру как способ восстановить суверенитет государства и больше не следовать рекомендациям МВФ, которые всегда были ортодоксальными. В течение следующего десятилетия Аргентина не получала его надзорных миссий, не брала новых займов и не принимала рекомендаций, что было новшеством за последние полвека истории страны. Ценой этого стало то, что доступ Аргентины к международным займам, не только от частных инвесторов, но и от финансовых учреждений, стал крайне ограничен.

Акцент на суверенитете также был очевиден в том году на саммите Америк[244], состоявшемся в Мар-дель-Плата. Президентская встреча сосредоточилась на продвижении в создании Всеамериканской зоны свободной торговли (Free Trade Area of the Americas, FTAA), которую Соединенные Штаты стремились сформировать для содействия бизнесу с американскими компаниями. Обширная сеть общественных движений по всему континенту выступила против, и аргентинцы провели собственную массовую демонстрацию в Мар-дель-Плата, чтобы отвергнуть ее. На фоне этого давления группа народноориентированных президентов тайно согласилась заблокировать американское предложение. Нестор Киршнер, как хозяин саммита, сыграл ключевую роль в успехе миссии, в которую также входили Уго Чавес из Венесуэлы, Луис Инасиу Лула да Силва из Бразилии и Табаре Васкес из Уругвая. На историческом перепутье американский президент ушел с пустыми руками, и проект FTAA был похоронен. В этот период окреп МЕРКОСУР, и в 2006 году принял Венесуэлу в качестве полноправного члена (ее включение заняло еще несколько лет). Аргентина также укрепила свои двусторонние связи с другими державами, такими как Россия и Китай.

Эти позиции сопровождались значительным изменением дискурса и политических взглядов в стране, где до недавнего времени казалось, что единственный вариант – придерживаться свободного рынка. Киршнер стремился настроиться на требования «новой политики» восстания 2001 года и принял тон, который был критическим по отношению к неолиберализму и умеренно националистическим. Он утверждал, что государство должно снова играть заметную роль в экономике, хотя и не препятствуя функционированию рынка или потоку иностранных инвестиций. Оно должно работать совместно с местным бизнес-сообществом, чтобы укрепить внутренний рынок и улучшить положение рабочих. Во время пребывания Киршнера у власти были возобновлены ядерные разработки, восстановлена верфь Рио-Сантьяго, а почтовая служба (которая накопила значительный долг государству, находясь в руках Macri Group) была ренационализирована, как и компания, поставлявшая воду в столицу и прилегающие районы. Бюджеты на образование, университеты, науку и технологии значительно увеличились.

Наряду с этим экономическим и социальным ви́дением Киршнер стремился ассоциировать себя с наиболее прогрессивными традициями национальной политики. Он выступал за возрождение поколения молодых левых 1970-х годов, частью которого был. В то же время он энергично защищал движение за права человека, устанавливая тесные и дружеские отношения со многими его организациями, и принял меры для судебного преследования преступников последней диктатуры.

В 2003 году по инициативе Киршнера Конгресс отменил законы о «полной остановке» и «подчинении». Они уже были отменены в 1998 году, но эта отмена имела обратную силу, что позволило преследовать всех военнослужащих, причастных к нарушениям прав человека, независимо от звания. В этом новом климате ряд судей также объявили помилования, вынесенные Менемом, неконституционными (что впоследствии подтвердил Верховный суд), тем самым позволив начать судебное преследование высших командиров диктатуры. Более того, в весьма значимом жесте 24 марта 2004 года, в годовщину военного переворота, Киршнер лично отправился в Национальный военный колледж и приказал главнокомандующему армией снять портреты диктаторов Виделы и Биньоне, которые все еще украшали стены заведения. Этот образ немедленно превратился в мощную символическую веху: военная власть теперь была полностью подчинена гражданской.

Эта прогрессивная тенденция также нашла свое отражение в обновлении Верховного суда. В 2003 году он все еще состоял из менемистского «автоматического большинства»: несколько судей с довольно плохой репутацией выносили постановления сомнительной законности в угоду определенным интересам (среди прочего они вмешались, чтобы защитить Маурисио Макри от преследования за контрабанду автозапчастей). Более того, со времен правительства Дуальде они использовали угрозу отмены важнейших мер исполнительной власти в качестве инструмента для торга. Вслед за публичными демонстрациями, проведенными против Верховного суда, Киршнер настоял на импичменте нескольких его членов. Четверо в конце концов подали в отставку, а двух других уволил Конгресс, после чего президент выдвинул и получил одобрение четырех новых членов. Независимые и с солидным опытом, некоторые из них были известны своими прогрессивными взглядами. Двое были женщинами, что дало суду беспрецедентный гендерный баланс. Была внедрена новая система общественных консультаций для назначения судей, и Верховный суд вернулся к своему историческому числу пять человек.

Что касается постоянно высокого уровня демонстраций на улицах, правительство не имело четкой стратегии. С движениями пикетерос, которые выражали поддержку, оно установило теплые отношения политического союза. Некоторых лидеров назначили на второстепенные должности в правительстве. В Жужуе организация «Тупак Амару»[245], возглавляемая Милагро Сала, женщиной-колла скромного происхождения, при поддержке правительства добилась значительного регионального расширения. Однако те, кто сохранял антагонистические позиции, демонизировались. Несмотря на это, в годы Киршнера применение репрессий для контроля уличных демонстраций было серьезно ограничено. Это не предотвратило эпизоды полицейского насилия, в том числе со смертельными последствиями, но их стало сравнительно меньше, чем в предыдущие периоды. С другой стороны, в 2004 году неожиданная массовая демонстрация во главе с бизнесменом, сына которого убили преступники, потребовала ужесточения карательных полномочий государства, и Киршнер уступил этому требованию. Число случаев gatillo fácil было меньше, чем в 2000 или 2001 годах, но тем не менее оставалось высоким.

На политическом фронте было много новшеств. В соответствии с новыми политическими устремлениями 2001 года Киршнер изначально дистанцировался от своей перонистской идентичности. «Перонистский марш» не исполнялся на его кампаниях или митингах, и какое-то время его избирательные бюллетени обходились без традиционного герба Перонистской партии. Партия, с другой стороны, оставалась раздробленной и не имела четкого руководства. На парламентских выборах 2005 года Кристина Фернандес де Киршнер, жена президента, имевшая длительную политическую карьеру, успешно победила Хильду Дуальде, жену бывшего президента (который к тому времени находился с Киршнером в очень напряженных отношениях), в гонке в провинции Буэнос-Айрес, где последняя была официальным представителем Перонистской партии.

То, что тогда стало известно как «киршнеризм», объявило, что его цель – transversalidad, или «межпартийная политика». Предстояло растворить перонизм в новой политической силе, которая перегруппирует прогрессивные сектора других партий, особенно UCR. Идея вызвала сопротивление внутри Перонистской партии и продвигалась вяло. Киршнеру удалось привлечь довольно большую часть влиятельных членов радикализма, включая нескольких губернаторов и исторических лидеров, известных с тех пор как Radicales K (K-Радикалы)[246], в свое пространство – Фронт за победу (Frente para la Victoria). К нему также присоединился ряд политиков из других левых или левоцентристских партий.

Но по мере того, как срок полномочий Киршнера подходил к концу, он все больше полагался на аппарат Перонистской партии, который обеспечивал ему территориальное присутствие, от которого было трудно отказаться. Затем он попытался придать своей старой партии новую и определенно прогрессивную идентичность, чего у нее раньше никогда не было. Но некоторые из наиболее дискредитированных фигур прошлого, включая Альдо Рико, вскоре вновь появились в контексте его политики альянсов. Реперонизация правительства раздражала некиршнеристов, не сумев вызвать особого энтузиазма и среди собственных избирателей.

Всеобщие выборы 2007 года подтвердили открытый характер этих политических перестановок. Кристина Фернандес де Киршнер возглавила список правящей партии, сопровождаемая Хулио Кобосом, губернатором Мендосы и радикалом. Они победили, набрав 45 % голосов, значительно больше основной оппозиционной коалиции, Гражданской коалиции (Coalición Cívica) Элисы Каррио, которая получила 23 %. На этот раз Каррио сопровождала Социалистическая партия, которая в том году в Санта-Фе выиграла первый губернаторский пост за свою долгую историю. Все еще находясь в разгаре своего фиаско, UCR решил выдвинуть внепартийного кандидата перонистского происхождения, Роберто Лаванью, который был министром в правительстве Киршнера всего два года назад. Он получил 16 % голосов. Суммарный результат всех сил, воспринимаемых как «прогрессивные» или левые, превысил 88 %, что дает представление о политическом сдвиге, порожденном в обществе кризисом 2001 года. Открыто правые партии или те, которые казались правыми, получили лишь минимальную часть голосов.

Однако в Буэнос-Айресе произошло еще одно новшество в противоположном смысле: набрав 45 % голосов, новым мэром стал Маурисио Макри. Известный бизнесмен, ранее близкий к менемизму, пришел в политику всего за четыре года до этого и только что основал Республиканское предложение (Propuesta Republicana, PRO) – партию, которая привела его к власти. В Буэнос-Айресе и нескольких других крупных городских центрах уже был заметен рост резко антикиршнеровских настроений.

Кристина Фернандес де Киршнер вступила в должность 10 декабря 2007 года. Преемственность государственной политики Нестора Киршнера нашла свое отражение в решении сохранить главу его кабинета Альберто Фернандеса и большинство министров. Поскольку самые насущные проблемы кризиса уже были решены, новый президент объявила, что будет стремиться консолидировать основы для роста и улучшать качество институциональной среды.

Осложнения возникли сразу же. В октябре 2007 года период безответственного управления американских банков привел к финансовому кризису, последствия которого ощущались во всем мире. Кризис 2008 года был худшим в мировом капитализме с 1929 года: почти все страны вступили в рецессию, кредитование и международная торговля замедлились, бедность выросла повсеместно, инфляция ускорилась. Его последствия длились несколько лет.

По иронии судьбы финансовая изоляция Аргентины оказалась преимуществом: она не зависела от кредитов, а ее банки не испытали потрясения. Однако мировой кризис оказал влияние на торговлю. Страны Латинской Америки серьезно пострадали, включая Бразилию, которой пришлось резко девальвировать свою валюту, что повлияло на экспорт Аргентины главному торговому партнеру. Эта ситуация усугубилась сильной засухой в 2008–2009 годах, самой сильной за 50 лет, и еще почти такой же сильной в 2011–2012 годах, повлиявшей на местные культуры и скот.

Аргентинская экономика, у которой были собственные проблемы, в 2008 и 2009 годах пережила резкий спад. Она восстановилась в 2010 году, но затем испытала еще один спад в 2012-м и с тех пор развивалась медленно и неравномерно. Чтобы уменьшить последствия кризиса, правительство увеличило государственные расходы, что ослабило два столпа модели Киршнера, «двойной профицит» – фискальный и торговый.

Еще до того как стали ощущаться последствия кризиса, неожиданное противостояние потрясло политическую сцену. Международные цены на кукурузу, сою и зерно с 2005 года неуклонно росли и в начале 2008 года достигли необычайного пика. Непомерные значения принесли производителям невероятную прибыль, одновременно подтолкнув к росту внутренние цены на продовольствие. Чтобы сдержать цены и воспользоваться бумом, правительство подняло экспортные пошлины с 28 до 35 % и в марте 2008 года применило систему скользящей шкалы тарифов, которые росли или падали бы в зависимости от колебаний международных цен на конкретные продукты.

Чтобы выразить протест против этой меры, основные ассоциации агробизнеса инициировали локаут, сопровождавшийся блокированием дорог и угрозой создания преднамеренного дефицита продуктов в городах. То, что начиналось как проблема одного сектора, вскоре объединило всю политическую оппозицию и привело к первому серьезному вызову правительству Киршнер. 25 марта тысячи сторонников оппозиции, в основном из среднего или высшего секторов (многие не имели никакого отношения к агробизнесу), устроили в нескольких городах «марши пустых кастрюль», чтобы поддержать сельские предприятия. Хотя они и взывали к духу марша 2001 года, единство тех ранних дней отсутствовало: на этот раз скандирование относилось к проблеме конкретного сектора – «El campo no se toca»[247]. И, как признали сами газеты, на этой демонстрации и в нескольких других массовых выступлениях, которые последовали за ней, было много расистских оскорблений в адрес los negros (темнокожих), которые поддерживали правительство. Средства массовой информации поощряли протест и тем самым стимулировали мощное антикиршнеровское движение, возродившее многие мотивы классического антиперонизма.

Правительство отказалось отступить, и конфликт затянулся на три месяца, в течение которых толпы сторонников Киршнер также вышли на улицы. Публичные дебаты стали более язвительными и жаркими, чем когда-либо прежде. Этот драматический перекресток привел к явному изменению правительственного дискурса, который стал столь же явно бинарным и воинственным, как и у его соперников. Правительство и единомышленники сравнили оппозиционное движение с демонстрациями, которые поддерживали диктатуру Арамбуру, обвинив его в дестабилизирующих намерениях. Давно забытый словарь 1970-х годов также пошел в ход, с эпитетами, брошенными в адрес «олигархии» и среднего класса за то, что они пользовались народными богатствами. Киршнеристы позиционировали себя как защитников низших классов, и в то же время новым способом через них в публичных дебатах всплыл вопрос этнических и расовых различий среди аргентинцев. Даже сами Киршнеры играли с идеей, что противники правительства – это «белые», презирающие «коричневость».

В попытке урегулировать конфликт Фернандес де Киршнер решила переработать предложенное изменение экспортных пошлин в виде законопроекта, который она направила в Конгресс на рассмотрение. После жарких дебатов его приняли в Палате депутатов. Когда дело дошло до голосования в Сенате, сопровождавшегося массовыми уличными демонстрациями, голоса разделились поровну. Решение принял председатель Сената, который согласно конституционному положению является вице-президентом страны и представителем исполнительной власти. Неожиданно Хулио Кобос проголосовал против законопроекта, что на несколько недель сделало его знаменитостью и героем антикиршнеристов. Правительство раскритиковало это «предательство», но признало поражение и восстановило экспортные пошлины на прежнем уровне. Конфликт был исчерпан.

В результате дискредитации, вызванной этой ситуацией и экономическими трудностями, на выборах в законодательные органы 2009 года киршнеризм показал худшие результаты за всю свою короткую историю. Антикиршнеристский перонизм сотрудничал с правыми партиями в провинции Буэнос-Айрес, чтобы нанести серьезное поражение Нестору Киршнеру, возглавлявшему список в этом округе.

Киршнеризм вышел из этого момента слабости, изменившись настолько, что удивил как сторонников, так и противников. Вместо того чтобы примирить и умерить свои гегемонистские амбиции, движение радикализировало социальное содержание своего предложения с более выраженной критикой корпораций и высших классов и приложило еще больше усилий для идентификации с низшими классами. Оно более уверенно приняло символы и традиционную литургию перонизма. Однако в то же время из всего наследия перонизма оно предприняло особые усилия, чтобы восстановить тот краткий период, когда президентом был Кампора, – единственное и эфемерное время, когда движение заняло левую позицию, вышедшую за рамки политических границ, установленных его основателем.

Этот сдвиг сопровождался заметным изменением в правительственной риторике, которая начала опираться на идеи, словарь и символы 1970-х годов как часть эпической борьбы с врагами народа. Новая внутренняя ветвь киршнеризма, которая неслучайно была названа La Cámpora, приобрела головокружительную известность и власть. Этот сдвиг в дискурсе позволил примирить наследие перонизма с иллюзией успешного выхода за его пределы, которая все еще резонировала с 2001 года.

В то же время правительство Фернандес де Киршнер застало общественность врасплох серией мер, которые вызвали энтузиазм у широких слоев населения. В середине 2008 года она получила парламентское одобрение на ренационализацию компании «Аргентинские авиалинии» (Aerolíneas Argentinas), которая в то время переживала кризис из-за маневров по выводу ее активов испанскими руководителями. К концу того же года Киршнер получила одобрение Конгресса на ликвидацию системы частных руководителей пенсионных фондов и возвращение их под государственное управление. Хотя это изменение было направлено на решение финансовых проблем правительства, оно также решало проблему полного провала частной системы, которая приносила пользу только банкам.

Однако самой значительной мерой стал указ 2009 года, который создал всеобщее детское пособие – ежемесячную стипендию для удовлетворения потребностей детей, которая оказала огромное влияние на беднейшие домохозяйства. В отличие от социальных планов это было расширение права. Доступ к нему был прозрачным и не требовал политического посредничества.

После столкновения с агропромышленным сектором правительство вступило в ожесточенный спор с мультимедийной компанией Clarín, которая подпитывала оппозицию. В то время Аргентина имела чрезвычайно концентрированную медиаструктуру. Медиаконгломерат Grupo Clarín владел самой широко распространенной национальной газетой, а также несколькими газетами во внутренних районах страны, десятками журналов, самым важным эфирным каналом и несколькими десятками кабельных, некоторыми из самых популярных радиостанций и компаниями по производству бумаги, телефонии и широкополосного доступа в интернет. Пока Clarín поддерживала критику на умеренном уровне, эта квазимонополия не беспокоила правительство Фернандес де Киршнер (которое, кстати, благоприятствовало расширению Clarín).

Однако в 2008 году все изменилось. В рамках нового подхода правительства в следующем году Фернандес де Киршнер добилась одобрения нового Закона об аудиовизуальных СМИ, который, в соответствии с правилами самых передовых стран, был направлен на предотвращение концентрации СМИ в одних руках. Он включал антимонопольные положения, которые вынудили Grupo Clarín и другие мультимедийные компании отказаться от части своих лицензий и обеспечили пространство для местных радио- и телевизионных станций.

Clarín упорно сопротивлялась этой мере, добилась санкционированных судом задержек в ее применении и приступила к тому, что один из редакторов газеты назвал «военной журналистикой» против киршнеризма. Правительство ответило частыми словесными нападками на мультимедийную компанию и спонсорством целого ряда государственных и частных СМИ, которые пытались противодействовать сообщениям, распространяемым Clarín. С этого момента государственное телевидение Pública и другие информационные агентства приобрели ярко выраженный проправительственный тон, а президент все чаще использовала национальные сети для трансляции своих речей. Публичные дебаты стали крайне воинственными, и значительно меньше внимания уделялось фактической правдивости новостей.

В 2010 году правительство удивило общественность еще одной неожиданной мерой. И снова с одобрения Конгресса был принят Закон о равноправном браке, предоставивший однополым парам право на законный брак. А в 2012 году был принят Закон о гендерной идентичности, позволяющий людям, не идентифицирующим себя со своим полом при рождении, перерегистрироваться во всех государственных документах, удостоверяющих личность, в соответствии с тем полом, которые они сами воспринимали. Этот закон вывел Аргентину на первое место среди всех стран мира в этой области.

«Кампористский» сдвиг правительства и ряд прогрессивных мер, которые оно сумело продвинуть за тот короткий период, восстановили его популярность, особенно среди молодежи, которая начиная с 2008 года стала массово поддерживать киршнеризм. В эти годы политический активизм в поддержку правительства достиг пика эмоциональной и политической интенсивности. В новом воплощении перонистская идентичность в значительной степени восстановила место, которое она потеряла в результате кризиса 2001 года, и даже расширила свое влияние среди средних слоев, которые никогда ранее с ней себя не идентифицировали.

Первым подтверждением этой смены направления стало празднование 200-летия Аргентины в мае 2010 года. Несмотря на безразличие и скептицизм прессы, почти три миллиона человек заполнили улицы Буэнос-Айреса, чтобы принять участие в различных мероприятиях, организованных национальным правительством. На скрупулезно организованных мероприятиях прозвучали сообщения, совершенно новые по сравнению с тем, как государство представляло аргентинскую идентичность в прошлом. В рамках центрального события череда платформ иллюстрировала повествование о прошлом, в котором коренные народы, афроаргентинцы, метисская идентичность и социальная борьба занимали важное место.

Еще одна примечательная демонстрация собралась в октябре 2010 года, чтобы проститься с Нестором Киршнером, когда он неожиданно умер. Горе президента вызвало волну сочувствия к ней, что также помогло развеять некоторые из предыдущих опасений.

На президентских выборах 2011 года Фернандес де Киршнер переизбрали в первом туре с 54 % голосов – результат, который превзошел только Перон. Впервые со времен Иполито Иригойена одна и та же политическая партия управляла страной три срока подряд. Широкий прогрессивный фронт (Frente Amplio Progresista) во главе с социалистом из Санта-Фе Эрмесом Биннером оказался на втором месте с 17 % голосов. UCR набрал жалкие 11 %. Главный претендент на предыдущих президентских выборах, Элиса Каррио пережила резкий спад: за нее проголосовало всего 1,8 % избирателей. Партийная система все еще переживала неспокойные времена: хотя киршнеризм теперь прочно контролировал Перонистскую партию, два других кандидата-перониста попытали счастья независимо друг от друга. Оппозиция оставалась раздробленной и нестабильной. И снова подавляющее большинство избирателей распределились между центристами и левоцентристами, ни одна правая сила не набрала существенного процента.

После выборов трудности на экономическом фронте стали более очевидными. Государственные расходы увеличились из-за поддержания экономического восстановления, бремени государственных субсидий для удержания низких тарифов на коммунальные услуги и растущих цен на импорт нефти и газа для компенсации дефицита местного производства энергии. Поскольку внешнее финансирование оставалось практически недоступным, государство прибегло к эмиссии валюты и усилило давление на уровень инфляции, который после 2010 года часто превышал 20-процентный годовой рубеж. Потребность в иностранной валюте как государственных, так и частных компаний, в дополнение к росту оттока капитала, подняла курс доллара. И снова всплыла старая проблема ограничений валютного обмена.

В конце 2011 года экономика пострадала от неожиданного юридического осложнения. 7 декабря судья Нью-Йорка вынес своенравное постановление, угрожая конфисковать платежи Аргентины кредиторам, которые вступили в реструктуризацию внешнего долга, если страна не согласится заплатить горстке спекулянтов, в то время решивших не вести переговоры. Постановление поставило страну в ситуацию «уловки-22»[248]. Согласно условиям договора, если бы фондам-стервятникам была выплачена вся сумма, которую они требовали на тот момент, без вычетов, другие кредиторы имели бы право требовать равного обращения, что означало полный крах реструктуризации. Если бы им не заплатили, новое судебное постановление не позволило бы стране выполнить свои обязательства, снова поставив ее в положение дефолта (на этот раз недобровольного), пожертвовав всеми усилиями прошлых лет по нормализации.

Аргентина подтвердила свой отказ подчиниться решению судьи Нью-Йорка, и вместо этого правительство начало оборонительную судебную битву в американских судах и других инстанциях. Оно также начало международное наступление, которое принесло стране одно из ее самых громких дипломатических достижений: несколько стран поддержали позицию Аргентины, и в сентябре 2015 года Организация Объединенных Наций (ООН) с большим отрывом одобрила протокол о реструктуризации суверенных долгов с «антисанкционными» оговорками, которые были предложены Аргентиной и отвергнуты Соединенными Штатами и несколькими их союзниками. Международное давление росло, но оно не сразу преуспело в изменении враждебного судебного сценария. Аргентина по-прежнему не могла получить доступ к внешнему финансированию, потребность в котором становилась все более серьезной. Сам конфликт посеял сомнения относительно будущего экономики, повлиял на инвестиционные решения и подстегнул бегство капитала из страны.

Правительство Фернандес де Киршнер справилось с экономической нестабильностью, усилив неортодоксальный подход, применяемый с самого начала. Чтобы удержать обменный курс в разумных пределах и остановить отток иностранной валюты, в ноябре 2011 года президент установила лимит на сумму долларов, которые разрешалось покупать частным лицам. Это так называемое cepo cambiario (ограничение обмена валюты) длилось до конца ее срока. В начале 2012 года новая бюрократическая система заставила импортеров запрашивать разрешение перед импортом товаров, что было завуалированным способом защиты национальной промышленности. А поскольку кризис в производстве энергии был, по крайней мере частично, ответственностью испанской компании, которая купила YPF во время правления Менема и не сделала необходимых инвестиций для разведки новых месторождений и ввода их в эксплуатацию, в 2012 году посредством закона, принятого Конгрессом, государство экспроприировало 51 % своего пакета акций. Хотя YPF оставалась акционерным обществом, теперь ею управлял назначенный правительством менеджер, который вскоре поставил компанию на ноги.

Работодатели в различных секторах были вынуждены не сокращать расходы путем увольнения персонала. Правительство также расширило социальные расходы и политику трудовых прав, что оказало положительное влияние на уровень доходов (и, следовательно, на потребление). Среди наиболее примечательных были политика 2013 года, которая привела условия труда домашней прислуги в соответствие с условиями труда других наемных работников, и новая серия пенсионных мораториев в 2014 году, сделавшая пенсионное обеспечение практически всеобщим. В то время как в 2003 году только 66 % пожилых людей имели доступ к пенсии, теперь этот процент вырос до 97 % и включал домохозяек, признавая их неоплачиваемый труд. Это сопровождалось программой сотен тысяч недорогих кредитов на строительство или расширение жилья и стимулами для облегчения доступа к земельным участкам для этой цели.

Хотя худшие последствия были смягчены или отсрочены, экономические трудности продолжались. Неортодоксальный профиль этой политики был подтвержден в конце 2013 года назначением Акселя Кисиллофа министром экономики, хотя он начал свое пребывание на посту с девальвации песо с 6,8 за доллар до 8. Эта мера немедленно привела к росту инфляции, которая достигла пика в 2014 году и составила более 35 %, и падению зарплаты. В результате в 2014 году отношения с профсоюзами ухудшились, и CGT провела свою первую всеобщую забастовку эпохи Киршнеров[249]. Ряд политическх мер, направленных на поощрение покупок в рассрочку и контроль цен на основные продукты, частично компенсировал потери покупательной способности. Уровень зарплаты повысился в 2015 году, а инфляция, которая до выборов 2015 года составляла около 23 %, в том году значительно снизилась.

Одобрение закона о разводе при Альфонсине и законов о равном браке и гендерной идентичности при Фернандес де Киршнер завершило головокружительный процесс социокультурных изменений в плане сексуальности, семьи и пола. С 1980-х годов кино, а затем телевидение, пресса и мейнстримная музыка начали давать место позитивным образам гомосексуальных отношений (сначала между мужчинами, а затем и между женщинами). В следующее десятилетие трансгендерные люди постепенно нашли свое место в коммерческом театре и на телевидении, где они впервые участвовали вне исключительно очерняющего нарратива. Эти события были показательными для изменений на общем уровне, которые сделали диссидентские сексуальные и гендерные идентичности все более приемлемыми.

Активизм сексуальных меньшинств сыграл решающую роль в этой трансформации. Диктатура прекратила деятельность Фронта освобождения гомосексуалов, но движение возродилось в полную силу, как только демократия была восстановлена. В 1984 году в Росарио было основано Движение освобождения гомосексуалов, а в Буэнос-Айресе – Аргентинское гомосексуальное сообщество (Comunidad Homosexual Argentina, CHA), две самые серьезные инициативы среди тех, что возникли в те годы. В конце 1980-х и начале 1990-х годов появились исключительно лесбийские организации, а в 1991-м – первая организация по защите трансгендерных женщин. Хотя и не без трудностей, эти группы создавали альянсы и поддерживали общественные требования.

В июле 1992 года в Буэнос-Айресе прошел первый парад геев и лесбиянок, совпавший с теми, что проходили в других странах. Около 250 человек, большинство из которых были в масках, чтобы их не узнали, прошли к Конгрессу с лозунгом «Свобода, равенство, многообразие». С тех пор марш повторялся каждый год. До 2000 года явка росла умеренно, а после – экспоненциально. К 2008 году десятки тысяч человек маршировали с открытыми лицами в столице, а также в других городах по всей стране. В 2015 году, по словам организаторов, в Буэнос-Айресе собралось 200 000 человек.

Примерно в то же время расширялся феминизм, впервые ставший массовым движением с глубокими корнями во всех классах. Его возглавляли различные организации, но наиболее заметным выражением стали Национальные женские собрания. Первое состоялось в Буэнос-Айресе в 1986 году, и в нем приняли участие около шестисот женщин. Они хотели подсветить гендерное угнетение и обсудить способы борьбы с ним. Это было открытое и неиерархическое пространство для семинаров и дискуссий, независимое от какого-либо учреждения или организации. Переезжая каждый год в другой город, собрания озвучивали требования и организовывали инициативы в отношении квот для женщин на государственных должностях, гендерного насилия, репродуктивного здоровья и права на аборт. Число участников росло с каждым годом, в 2001 году достигнув 12 000. К тому времени в них участвовали женщины из разных слоев общества: домохозяйки, рабочие, сельские работницы, студентки, кампесинос, активистки политических партий, специалистки, представительницы коренных народов и пикетерос.

Благодаря связям, сформированным на этих встречах, в 2005 году была организована Национальная кампания за право на аборт, которая основывалась на работе целого ряда инициатив, проводившихся с момента возвращения к демократии. Требования также выдвигались совместно с движениями сексуальных меньшинств, а лесбиянки, трансгендерные и бисексуальные женщины становились все более видимыми. К 2015 году число участников Национального женского собрания достигло 60 000, и требование права на аборт поднималось в публичных дебатах с беспрецедентной настойчивостью. Тем не менее руководство киршнеристов его не поддержало: оно воздержалось от представления этого вопроса в Конгрессе.

С 2015 года женское движение проводило частые демонстрации и все более резко критиковало патриархат. В июне того года оно массово заполнило улицы. После серии ужасных убийств молодых женщин начал распространяться лозунг «Ni una menos»[250], перекликающийся с «Ni una más»[251], который использовался в Мексике. Выдвигались требования положить конец фемициду[252] и лучше соблюдать закон о гендерном насилии, который был принят в 2009 году, но так и остался плохо реализованным. Ответ был ошеломляющим: около 200 000 человек вышли на марш в Буэнос-Айресе, большинство из них – женщины. Во многих городах по всей стране прошли подобные демонстрации.

В том же году и в последующие годы последовали и другие массовые демонстрации, и движение возглавила ассамблея лидеров низовых организаций и других активистов. Лозунг «Ni una menos» также вышел на международный уровень и повторялся во многих странах. В Аргентине эта практика распространилась на другие сектора и выразила солидарность с рабочими, бедняками, участниками движения за права человека, коренными народами и угнетенными меньшинствами всех видов. (В 2016 году это движение предложило и организовало беспрецедентную «женскую забастовку», которая повторилась на международном уровне.) Все это, в свою очередь, усилило требование права на аборт в гораздо большем масштабе. За короткий период феминистское движение преуспело в том, чтобы поставить под сомнение ранее нетронутые краеугольные камни патриархата, осудив не только фемицид и неравные права, но и многочисленные формы насилия в отношениях и даже в самом языке.

К концу третьего подряд срока киршнеризма страна преобразилась, хотя остались очевидные контрасты. Наиболее существенные и неоспоримые улучшения произошли в расширении или восстановлении социальных, трудовых и гражданских прав и защите прав человека. В этом отношении киршнеризм представлял собой поворотный момент в недавней истории и явный разворот тенденций, которые установились в 1990-х годах.

Еще одной областью несомненно позитивных изменений стало научное развитие. Создание нового Министерства науки, технологий и инноваций в 2007 году явно указывало на внимание и поддержку, которые киршнеризм уделял этой области. В 1980-х годах в результате десятилетий государственных расходов Аргентина достигла точки, когда могла производить и экспортировать ядерные реакторы, а вскоре и делать свои первые спутники. Однако в течение этого и следующего десятилетия эти программы лишились финансирования до такой степени, что были практически заморожены (некоторые свернули под давлением Соединенных Штатов, например весьма продвинутую программу производства баллистических ракет), и страна потеряла значительное количество ученых и технологов из-за эмиграции.

В эпоху киршнеризма эта тенденция обратилась вспять: Аргентине удалось вывести на орбиту первый геостационарный спутник местного производства и экспортировать ядерные реакторы в такие страны, как Австралия и Нидерланды, что поставило ее в ряд немногих стран, способных производить этот тип товаров. Также были достигнуты важные успехи в области нанотехнологий, биотехнологий и индустрии программного обеспечения. Национальный совет по научным и техническим исследованиям (CONICET) получил беспрецедентное финансирование, а научное производство страны значительно улучшилось во всех международных рейтингах. Годы киршнеризма также выделялись поддержкой культурного производства с весьма заметными достижениями, особенно в аудиовизуальной сфере.

С точки зрения экономики были периоды как роста, так и спада. В период с 2003 по 2011 год наблюдался один из самых высоких темпов роста ВВП в истории Аргентины (и самый высокий со столетия страны). После этого темп замедлился без снижения производства за исключением небольшого спада в 2014 году. Сельскохозяйственное производство на экспорт в 2010 году достигло рекордного уровня. Соевые бобы, в частности, были решающим фактором этого показателя, при этом мировые цены имели тенденцию к росту. В то же время промышленность добилась заметного восстановления. В отличие от других стран Латинской Америки, которые также росли в этот период, Аргентина добилась этого, не переориентируя свою экономику: наряду с сельским хозяйством промышленность и сектор услуг были движущей силой этого расширения и не потеряли свою долю в ВВП.

Всех этих достижений удалось добиться без опоры на международные займы. Фактически проходил мощный процесс сокращения задолженности: государственный долг сократился со 116 % ВВП в 2003 году до 45 % в 2014-м. Более того, его структура изменилась, и гораздо большая его часть была номинирована в песо и принадлежала департаментам самого государства (а не частным лицам и международным организациям). С другой стороны, в 2015 году резервы Центрального банка были почти в два раза больше, чем в 2003-м (хотя и вдвое меньше, чем в 2010-м).

Тем не менее улучшения в экономике не смогли решить некоторые давние ограничения, такие как трудности, с которыми сталкивался производственный сектор в экспорте, и возникшая в результате этого зависимость от иностранной валюты, вызванная первичным сектором. Ограничения на внешнем фронте и маневры по обеспечению страны долларом снова стали очевидны во время второго срока Фернандес де Киршнер. Другие проблемы также обострились. Нехватка инвестиций привела к серьезному кризису в энергоснабжении. Рост сельского хозяйства усугубил тенденцию к монокультуре, а жестокое распространение генетически модифицированной сои привело к ухудшению состояния почвы. Использование агрохимикатов продолжало расти, а вместе с ним росли и проблемы со здоровьем у населения.

Расширение горнодобывающей промышленности в Андской зоне, а позднее и фрекинг[253] в Патагонии не принесли пользы местным общинам, вместо этого оставив их с необратимыми экологическими последствиями. Массовое использование в обоих видах деятельности канцерогенных и высокотоксичных химикатов усугубило растущие проблемы со здоровьем в этих регионах, что также было исключено из общественной повестки дня. Кроме того, эти добывающие виды деятельности привели к росту насилия в отношении коренных народов и пострадавшего населения. Несмотря на все это, в своих речах Фернандес де Киршнер поддержала транснациональные корпорации, включая Monsanto[254].

Аналогичные контрасты наблюдались и в других показателях социального обеспечения. Были явные улучшения. Доля зарегистрированных работников увеличилась, а безработица заметно снижалась до 2011 года (затем она замедлилась и к концу президентского срока немного выросла). Бедность последовательно снижалась до 2013 года, немного увеличилась в следующем году и снова снизилась в 2015 году: доля бедных людей в общей численности населения (рассчитанная по новой методологии, используемой INDEC с 2016 года), которая в начале цикла Киршнеров была выше 60 %, к 2015 году снизилась до 28 %.

В период с 2003 по 2015 год распределение доходов стало более эгалитарным и более равным, чем на пике 1990-х годов (хотя оставалось очень неблагоприятным по сравнению с Аргентиной 1970-х). Также наблюдались улучшения по многим социальным показателям, от детской смертности до образования, жилья и здравоохранения. Тем не менее общество оставалось глубоко раздробленным. Улучшения были неравномерными, заметными для белых воротничков, но гораздо менее заметными для незарегистрированных граждан или безработных. Глубокие очаги бедности, исключения и маргинализации продолжали оставаться частью социального ландшафта.

Наиболее негативные аспекты этого периода проявились на институциональном уровне. На выборах в законодательные органы 2009 года правящая партия поместила «рекомендуемых» кандидатов, которые не планировали вступать в должность в случае избрания, наверх своих списков, нарушив суть народного суверенитета (эта практика не повторялась на последующих выборах). Другие политики киршнеризма серьезно повлияли на нормальное функционирование государства. Самым серьезным случаем было вмешательство INDEC и манипулирование официальной статистикой с 2007 года. До 2014 года данные по инфляции систематически «ретушировались» в сторону понижения. Также был «остановлен» ряд показателей бедности, чтобы скрыть экономические трудности. Это создало очевидно дурную репутацию для INDEC и правительства в целом. С другой стороны, оно также ослабило способность государственных органов обеспечивать честность своих должностных лиц. Аналогичным образом оказывалось неоправданное давление на Судебный совет (Consejo de la Magistratura) в вопросе назначения исполняющих обязанности судей, а тайная сеть контактов между разведывательными службами, судьями и журналистами, которой пользовались несколько президентов со времен Менема, продолжала использоваться в политических целях.

Коррупция достигла высших эшелонов государственного аппарата: во время правления Фернандес де Киршнер по таким обвинениям были осуждены министр и национальный секретарь, а также другие должностные лица, включая президента и ее последнего вице-президента, который все еще был под судом на момент публикации этой книги[255].

В последние два года правления Фернандес де Киршнер политическая поляризация, которая не была чем-то новым, приобрела необычайную и горькую интенсивность. Сторонники правительства и антикиршнеристы выражали такое взаимное негодование, что его можно сравнить только с настроениями во время свержения Перона. Эта враждебность была заметна даже в интеллектуальных кругах, которые разделились на сторонников правительства и антикиршнеристские группы. Пресса дала этому явлению название – общество было разделено la grieta (разломом).

Киршнеризм вошел в выборы 2015 года, поизносившись за 12 лет правления, а также с последствиями, вызванными его собственными недостатками. Рос разрыв между его пламенной левой риторикой и реальностью, которая отражала совсем небольшой прогресс. Экономические трудности препятствовали страсти, заявляемой в речах. В последние два года своего президентства Фернандес де Киршнер казалась эгоцентричной и не смогла предложить кандидата для сохранения преемственности. Уйдя в отставку, она доверила миссию единственному человеку, который хорошо показал себя в опросах, – губернатору Буэнос-Айреса Даниэлю Сиоли, безразличной фигуре с умеренным профилем, который не вызывал особого энтузиазма даже у своего народа. И энтузиазм, который он мог бы вызвать у независимых избирателей, уменьшился, когда президент настояла на том, чтобы кандидатом на пост вице-президента стал один из ее самых преданных соратников.

Таким образом, по мере приближения выборов киршнеризму становилось все труднее претендовать на роль знаменосца перемен, которых ждали с 2001 года. Фактически во время избирательной кампании он позиционировал себя как защитник статус-кво, а не как агент перемен. Киршнеризм призывал защищать достигнутое. Он перестал смотреть в будущее, вместо этого отступив к самоуспокоению прошлыми достижениями.

Противники правительства неустанно эксплуатировали эту слабость. Лидеры оппозиции, основные СМИ и ряд общественных деятелей из различных областей начали ежедневную демонизацию всего киршнеристского. Их вмешательства были отмечены эмоциональной и сильной манихейской[256] риторикой. В дополнение к мотивам классического антиперонизма эта риторика руководствовалась двумя концепциями: «популизм», который они осуждали все более настойчиво, угрожал уничтожить «республику» и вместе с ней демократию, свободу, институты, верховенство закона и даже жизни людей. В этих терминах не было места для полумер: следовало быть за (хорошую) республику и против (плохого) популизма. Киршнеризм, со своей стороны, ответил собственной, столь же бинарной альтернативой: человек был либо с «народом», либо с «олигархией» и «корпорациями». Сильная эмоциональная составляющая кампании усложняла рациональные дебаты. Вместо этого стороны обвиняли друг друга.

Тема коррупции доминировала в кампании. К делам, уже находящимся на рассмотрении в судах, добавили другие обвинения против правительства, и в период выборов они умножились. Некоторые были явно сфабрикованы, другие, возможно, нет (они все еще проходят через суды), но СМИ их сильно преувеличивали. В последний момент кандидата от киршнеризма на пост губернатора провинции Буэнос-Айрес обвинили в том, что он наркоторговец, замешанный в убийствах, – обвинение, которое широко обсуждалось в прессе, хотя никаких доказательств так и не было представлено. Известные интеллектуалы даже дошли до утверждений, что правительство напоминает диктатуру Адольфа Гитлера, что оно готовит самопереворот, что оно создало аппарат террора и организует вооруженные ополчения (ничто из этого не было правдой).

Самое громкое обвинение выдвинул в начале 2015 года прокурор, ответственный за расследование Аргентино-Израильской ассоциации взаимопомощи (AMIA), Альберто Нисман. Он неожиданно заявил, что Фернандес де Киршнер организовала международный заговор, чтобы скрыть группу иранцев, которых он считал ответственными за нападение 1994 года[257]. Обвинение немедленно подхватила оппозиция для подпитки предвыборной кампании. Его основания были очень шаткими, и со временем оно начало рушиться: несколько судей и юристов сочли обвинение личной прихотью, а один из ключевых свидетелей, бывший глава Интерпола, посчитал его откровенной ложью. Несколько журналистов напомнили общественности, что Нисман отчитывался перед посольством США, согласно информации, которая всплыла в результате масштабной утечки документов из Соединенных Штатов пятью годами ранее. Прокурора вызвали для представления отчета в Конгресс. Однако всего за несколько часов до этого его нашли мертвым в своей квартире с огнестрельным ранением в висок.

Оппозиция немедленно использовала его смерть в политических целях и обвинила правительство в убийстве. Судебное расследование, включавшее экспертов Верховного суда, которые в то время были в разногласиях с Фернандес де Киршнер, не нашло никаких доказательств, что с Нисманом в момент его смерти находился другой человек, и указало на самоубийство как на правдоподобное объяснение. Несмотря на это, журналисты и лидеры оппозиции продолжали поддерживать теорию убийства. Соучастие политических лидеров, СМИ, секторов судебной системы и разведывательных служб в проведении судебных процедур и распространении информации (правдивой или ложной), которая наносила ущерб правительству, оказалось в то время весьма заметным.

Избирательная кампания проходила в напряженном политическом климате. В годы, предшествовавшие выборам, было неясно, кто возглавит оппозиционное пространство, будет ли это прогрессист или представитель UCR, или, может быть, Серхио Масса, который возглавлял диссидентскую Перонистскую партию и демонстрировал хорошие прогнозы в опросах. Многие возлагали надежды на мэра Буэнос-Айреса Маурисио Макри. Его партия, PRO, собирала собственное руководство, состоящее из бизнесменов и членов экономически либеральных НПО, а также бывших членов традиционных партий. Но ее корни за пределами столицы были очень слабы: на выборах в законодательные органы 2013 года PRO не смогли представить собственный список в гонке за провинцию Буэнос-Айрес, главный избирательный округ Аргентины. В 2015 году у них даже не было там законного правового статуса, поэтому им пришлось соревноваться под другим названием. А в большинстве внутренних районов страны они едва закрепились и не имели кандидатов. Более того, в 2014 году опросы все еще показывали, что у Макри очень негативный имидж среди населения, и относительно немногие рассматривали его в позитивном свете. В стране с довольно прогрессивными ценностями бизнесмен все еще ассоциировался с правым крылом и теневыми деловыми отношениями, и его тесные связи с менемизмом не были забыты.

Шансы Макри начали увеличиваться в середине 2014 года из-за климата, который привел к la grieta, и по иронии судьбы потому, что киршнеризм выбрал его в качестве своего главного противника. (По сравнению с нехаризматичным правым бизнесменом – как они думали – перонизм окажется непобедимым.) Благодаря давлению для объединения оппозиции в начале следующего года Макри удивил общественность союзом с Элисой Каррио и вскоре после этого с UCR, который предоставил ему незаменимый политический аппарат на национальном уровне. Всего годом ранее слияние этих сил было бы немыслимо. СМИ, которые все еще колебались, поддерживать ли Макри или Массу, склонились в пользу Макри. Оппозиционный альянс окрестили Cambiemos[258] («Давайте изменимся»), чтобы связать его с широко распространенным желанием выйти за рамки старой политики и недовольством невыполненными обещаниями киршнеризма.

До 2001 года Макри оценивал предложения войти в политику при менемизме. И в этот период он позиционировал себя как «консерватора правого центра». Однако теперь он начал умело проводить кампанию, в которой пытался казаться прогрессивным (или даже левым, как предлагал один из его сторонников). Он обещал, что сохранит или углубит прогрессивные социально-экономические изменения, продвигаемые киршнеризмом, и что его правительство сосредоточится на исправлении институциональных недостатков предыдущего правительства. Согласно дискурсу la grieta, он выступил в качестве защитника «республики», находящейся под угрозой.

Cambiemos значительно вырос на последнем этапе кампании. На августовских праймериз только 23 % избирателей выбрали Макри в качестве своего предпочтительного кандидата (в целом коалиция набрала лишь немного больше, 28,57 %, что отражает очень низкий процент, полученный его двумя соперниками, Каррио и кандидатом UCR). С этого момента кампания взяла бешеный темп. К октябрьским всеобщим выборам Cambiemos уже достигал 34 %. Сиоли оставался лидером, но с меньшей разницей, чем ожидалось.

В преддверии второго тура страна находилась на распутье между двумя противоположными политическими моделями развития. Киршнеристы удвоили свои усилия, и их оппоненты сделали то же самое. Поддержка Макри в СМИ была упорной и бесстрашной. Идея проведения телевизионных дебатов между кандидатами, что было обычным явлением в других странах, но беспрецедентным в Аргентине, укоренилась после предложения нескольких детей известных бизнесменов в сочетании с подавляющим давлением СМИ. Противостояние двух основных претендентов было показательным для распутья: Сиоли предупреждал граждан об истинных намерениях своего соперника, в то время как Макри нападал на него по вопросам коррупции и отсутствия прозрачности. Кандидат от Cambiemos объяснил, что его экономическая политика не только не обратит вспять достижения киршнеризма, но и намного превзойдет их. Он давал всевозможные обещания (которые не выполнил) и сосредоточился на опровержении слов Сиоли (среди них было то, что Макри применит меры жесткой экономии и девальвацию, что он и сделал сразу после вступления в должность).

Средства массовой информации сотрудничали с властью, сообщая о том, что они называли «кампанией страха», высмеивая предупреждения о направлении, которое может выбрать потенциальное правительство Макри, и призывая избирателей стремиться к «переменам». Впервые на этих выборах социальные сети и интернет также стали основным полем битвы.

Окончательные результаты голосования у обоих кандидатов были чрезвычайно близки: Макри победил с 51,4 % голосов против 48,6 % у Сиоли. Результат первого был повышен очень высокими 71,52 % голосов, полученными в провинции Кордова, жители которой реагировали на годы жестокого обращения со стороны киршнеристов, а также неожиданными 48,8 %, которые Макри получил в оплоте перонистов провинции Буэнос-Айрес, где победила Мария Эухения Видаль[259]. Ранее малоизвестная, она быстро набрала популярность благодаря харизме, но ей также помогли и обвинения в торговле наркотиками, выдвинутые против кандидата-перониста. Если мы посмотрим на изменение результатов между праймериз и финальным туром выборов, то поймем, что за очень короткое время произошло значительное увеличение числа избирателей, которые, не будучи убежденными макристами, выбрали эту альтернативу. Приняв приглашение, выраженное в самом названии альянса PRO, они выбрали то, что считали «переменами».

Победа Макри и блестящий взлет PRO ознаменовали собой настоящий поворотный момент в истории Аргентины. Первый раз к власти пришла третья сила, не от перонизма или UCR – партий, которые доминировали в национальной политике на протяжении предыдущих ста лет. С почти полным поглощением UCR в Cambiemos в качестве младшего партнера и почти не имеющими значения результатами, полученными другими неперонистскими группами, казалось, что период дезорганизации политической системы, начавшийся в 2001 году, подходит к концу. Одна из его крайностей, казалось, консолидировалась (перонизм, с другой стороны, немедленно вступил в новую фазу рассеивания). Однако, что еще важнее, это был первый раз с тех пор, как либеральные консерваторы потеряли власть в 1916 году, когда у высших классов появилась собственная партия, способная победить на выборах.

Передача власти была ярким примером воинственного и нетерпимого характера политической жизни того времени. Маурисио Макри и Кристина Фернандес де Киршнер не смогли договориться о деталях церемонии. А без церемонии не могло быть и инаугурации. Чтобы разрешить этот вопрос, по просьбе избранного президента судья вынес необычное решение, которое сократило срок полномочий его предшественника на несколько часов и временно передало власть председателю Сената, чтобы он мог передать атрибуты власти Макри. Фернандес де Киршнер воспользовалась возможностью не присутствовать на церемонии, что укрепило ее имидж несговорчивого человека, неспособного уважать республиканские обычаи.

Кабинет министров и высокопоставленные должностные лица, назначенные Макри, когда он вступил в должность, в основном представляли деловой сектор. Людей из UCR было немного, и они относились к более низкому рангу, что означало следующее: по сути, править будут PRO. Быстро стало ясно, что экономическая политика Макри возвращается к ортодоксальности и свободной торговле. Ви́дение, стоящее за ней, было явно неолиберальным, хотя стиль несколько отличался от времен Менема. Чтобы на этот раз создать прочную основу для неолиберального проекта, правительство заявило, что важно провести не только экономические реформы, но и «культурные изменения»: необходимо было изменить довольно прогрессивные ценности аргентинского общества. Согласно опросам, проведенным в предыдущие годы, эгалитаризм и идея, что государство должно быть его гарантом, глубоко укоренились среди аргентинцев, которые исторически – и особенно после опыта 2001 года – были склонны не доверять рынку и богатым.

Проект «культурных изменений» состоял в смещении этих фундаментальных ценностей в сторону других, которые представляли собой полную противоположность, – ценностей emprendedurismo (предпринимательства) – еще одного ключевого слова нового правительства. Они подчеркивали роль личности, сосредоточенной на работе и личном развитии. Путь к благополучию больше не лежал через расширение коллективных прав, гарантированных государством, а лежал через заслуги каждого человека, которые должным образом вознаграждались рынком. Отказ от политических требований и посвящение себя частным делам с более «предпринимательским» отношением, по идее, привели бы к улучшениям для страны в целом.

Конечно, создание подобных изменений в массовой культуре было бы медленным процессом, требующим участия и надзора профессионалов. Ввиду ограничений, налагаемых электоратом, правительство объявило, что на этот раз не будет никакой шоковой политики, а вместо нее будет стратегия постепенных изменений. Этот так называемый постепенный подход был реализован, чтобы избежать негативной реакции населения, которая могла бы спровоцировать преждевременную смену правительства. Таким образом, с самого начала правления Макри политика, экономические меры и культурный проект были переплетены.

На экономическом фронте Макри начал свое президентство, сняв все ограничения на покупку долларов, что позволило обменному курсу свободно колебаться. Все правила притока и оттока капитала отменили, даже краткосрочные спекулятивные притоки. После непродолжительных переговоров долг, заявленный фондами-стервятниками, был выплачен наличными, а вместе с ним сняты эмбарго, мешавшие стране брать новые кредиты. На торговом фронте отменили паратарифные барьеры[260] и квоты, установленные предыдущим правительством для защиты отечественной промышленности, а импортные пошлины на многие продукты были снижены. Экспортеров сельскохозяйственной и горнодобывающей продукции вознаградили отменой экспортных пошлин (их сохранили только для сои, с обещанием, что они будут постепенно снижены до нуля).

Поскольку эти меры означали большие потери для государственной казны, их сопровождали другие меры, которые стремились восстановить баланс. Несмотря на предвыборное обещание, подоходный налог для рабочих не отменили: на деле число тех, кто должен был его платить, увеличилось. В нарушение другого обещания государственные субсидии на транспорт и энергетику немедленно сократились, что привело к значительному росту стоимости коммунальных услуг, который периодически повторялся.

Кроме того, во многих областях штата произошло сокращение бюджета, сопровождавшееся увольнениями. Среди наиболее пострадавших секторов были наука и технологии, которым обещали увеличение финансирования, и культура. (В 2018 году в рамках нового раунда сокращений министерства, отвечающие за эти две области, были ликвидированы вместе с несколькими другими, включая здравоохранение.) По инициативе правительства и в разгар жестких репрессий против протестующих в 2017 году Конгресс одобрил пенсионную реформу, которая изменила способ расчета пенсий, что привело к падению их стоимости.

Инфляция была проблемой с самого начала. Как только выборы закончились, предприятия начали повышать цены на свою продукцию, что переломило предыдущую тенденцию к снижению. Либерализация доллара привела к росту его стоимости, который изначально был умеренным, а затем ускорился, но все равно перекинулся на цены. Отмена экспортных пошлин и субсидий привела к росту стоимости продуктов питания и топлива. Макри поставил Федерико Штурценеггера, памятного архитектора «мегаобмена» 2001 года, председателем Центрального банка. Штурценеггер применил монетаристский подход к проблеме, подняв процентные ставки до беспрецедентного уровня и предложив казначейские векселя в песо с очень высокой доходностью в попытке изъять деньги с рынка и отбить охоту покупать доллары. Инфляция не перестала расти. Напротив, образовался пузырь векселей, который государству становилось все труднее оплачивать.

Правительство надеялось поощрить «поток иностранных инвестиций». Но когда этого не произошло, оно покрыло дефицит, взяв на себя внешний долг, который в основном использовался для расходов. Для этой и других мер политики оно получило одобрение Конгресса (при поддержке значительной части законодателей-перонистов). Долг быстро рос, пока в начале 2018 года международные инвесторы не стали сомневаться в способности страны погашать долг и не перекрыли кран.

Загнанный в угол дефицитом и ростом доллара, в мае Макри удивил общественность заявлением о том, что страна снова возьмет в долг у МВФ, и объявил о соглашении о займе в размере 50 миллиардов долларов, к которому позже добавили еще семь миллиардов долларов. Это был самый большой заем, когда-либо предоставленный МВФ, и Аргентина стала развивающейся страной, взявшей на себя наибольший долг с 2015 года. Выплата производилась на обычных условиях усиления мер жесткой экономии и внесения изменений в ряд законов, включая пенсионные законы. В очередной раз суверенитет в принятии экономических решений оказался под угрозой.

Этот сдвиг в экономической политике сопровождался резким изменением внешней политики. Аргентина охладила свои многополярные связи и решительно переориентировалась на США, которые в то время намеревались вернуть утраченные позиции в Латинской Америке и вступили в агрессивный спор с Россией и Китаем, чтобы утвердить свое геополитическое превосходство. Дипломатические успехи в вопросе о фондах-стервятниках были забыты. Поддержав парламентский переворот, в результате которого в 2016 году свергли президента Бразилии Дилму Русеф[261], в союзе с другими правыми правительствами региона Макри саботировал усилия по интеграции Латинской Америки.

В 2017 году Макри выступал за приостановку членства Венесуэлы в МЕРКОСУР и добился этого, а в следующем году вместе со своим бразильским коллегой и другими политиками вывел Аргентину из Союза южноамериканских наций (Union of South American Nations, UNASUR), созданного десятью годами ранее, нанеся ему смертельный удар[262]. В 2019 году Макри в унисон с Жаиром Болсонару, крайне правым президентом, недавно пришедшим к власти в Бразилии, объявил, что МЕРКОСУР достиг предварительного соглашения о свободной торговле с Европейским союзом (его условия остаются в тайне) и что Аргентина и Бразилия будут вести переговоры в том же ключе с Соединенными Штатами.

Сочетание этих мер оказало разрушительное воздействие на основные экономические переменные. Как и во времена диктатуры и администрации Менема, экспортные и финансовые группы получали значительную прибыль, но промышленный сектор резко сократился. Рост стоимости коммунальных услуг, высокие процентные ставки, открытие торговли и снижение потребления привели к банкротству тысяч предприятий и компаний всех размеров. Аргентина находилась в рецессии в течение трех из четырех лет правления Макри, и ВВП резко упал. Если измерять этот показатель на душу населения, к 2019 году он снизился до уровня десятилетней давности. Рост импорта в первые годы повлиял на торговый дефицит, и в результате на доллар было оказано больше давления, из-за чего он стремительно вырос. Когда Макри вступил в должность, доллар торговался по цене чуть более девяти песо (немногим более 12 песо на черном рынке). К концу его срока цена достигла 63 песо. В результате инфляция неуклонно росла: к 2019 году она составила 53,8 % в годовом исчислении, что является самым высоким показателем за последние 28 лет.

В тщетной попытке сдержать девальвацию Центральный банк быстро истратил бо́льшую часть долларов, полученных от МВФ, в итоге выведя их за границу. Мало что из этого капитала осталось в стране, а то, что осталось, стало серьезной задолженностью. Государственный долг вырос с 52,6 % ВВП в 2015 году до 91,6 % в 2019 году (другие округа под управлением проправительственной администрации, такие как провинция и город Буэнос-Айрес, обладали аналогичными задолженностями). Обслуживание кредитов было уже невозможным для следующего правительства, в то время как долгосрочные кредиты обязывали страну выплачивать средства на протяжении еще ста лет. Собственному правительству Макри к концу его срока пришлось частично объявить дефолт по выплатам по долгам, и, чтобы остановить отток долларов, он был вынужден восстановить еще более жесткое cepo cambiario (ограничение обмена валюты), чем во время правления Фернандес де Киршнер.

В этот период Аргентина стала страной с одной из худших экономик мира. К концу президентства Макри планы «постепенности» и наведения порядка отстали от реальности, и правительству пришлось приостановить программы инвестиций в инфраструктуру и принять экстренные меры (включая восстановление экспортных пошлин на сельскохозяйственную продукцию в сентябре 2018 года).

Социальная политика, направленная на сдерживание протестов, была очень активной. Когда Макри вступил в должность, он распространил право на всеобщее пособие на ребенка на детей самозанятых работников. Вскоре после этого он принял спорное решение об отмене пособий по инвалидности для значительного числа граждан. В начале своего президентства он также установил минимальную пенсию для всех пожилых граждан, хотя также отменил пенсионные моратории, которые до этого обеспечивали доступ к полноценной пенсии по старости. Однако бо́льшая часть социальной политики была направлена не на расширение прав, а на формы целевого вмешательства, аналогичные тем, которые стали обычным явлением в конце 1990-х годов. Социальные планы для безработных разрослись и охватили больше людей, чем во времена правительства Фернандес де Киршнер, которое их сокращало.

Однако ничто из этого не смогло сдержать социальные последствия экономического спада. Безработица выросла до 9,7 %, а покупательная способность зарплаты упала почти на 20 %, неучтенная занятость также выросла, а условия труда в целом ухудшились. Бедность выросла в первой половине 2016 года, несколько снизилась в следующем году и снова выросла примерно до 38 % в 2019 году. Неравенство стало более выраженным. Министерство социального развития поддерживало тесные связи с лидерами социальных движений, направляя через них бо́льшую часть социальной помощи, а Министерство труда делало то же самое с профсоюзными деятелями. Меры позволили удержать протест на умеренном уровне, несмотря на снижение покупательной способности социальных планов, пенсий, зарплат и всеобщего пособия на ребенка.

В 2017 году многопартийное большинство приняло новый закон, представленный оппозиционными группами, гарантирующий гендерный паритет в национальных законодательных органах. В следующем году правительство упустило уникальную возможность расширить права женщин. Неожиданно в 2018 году Макри призвал законодателей своей партии вынести на обсуждение в Конгрессе законопроект о правах на аборт, который феминистское движение тщетно представляло в течение многих лет.

Неясно, почему он это сделал: в то время он лично был против предоставления женщинам возможности добровольно прерывать беременность и не предпринял никаких усилий, чтобы заручиться парламентской поддержкой. Некоторые увидели в этой инициативе попытку отвлечь внимание от растущих экономических трудностей или получить поддержку феминистского движения. В любом случае законопроект в конце концов был принят, сопровождаемый массовыми уличными демонстрациями по всей стране с требованием его одобрения (были и демонстрации против него, но гораздо менее многочисленные).

После драматической сессии 14 июля законопроект приняли в Палате депутатов с небольшим перевесом, что стало исторической вехой. Однако в следующем месяце Сенат отклонил его с перевесом 38:31. Был очевиден явный региональный уклон: регионы, где Церковь по-прежнему имеет наибольшую власть, провинции северо-запада и часть Куйо, склонили чашу весов против законопроекта, наряду с Буэнос-Айресом, где большинство сенаторов правящей партии были католиками.

Голосование разделило все блоки, хотя и неравномерно: партии UCR и PRO сильнее всего поддержали непринятие законопроекта, в то время как большинство киршнеристов были весьма благосклонны к нему. Сенатор Фернандес де Киршнер, которая в прошлом выступала против права на аборт и враждебно высказывалась о феминизме, удивила общественность голосованием за и изменением точки зрения относительно движения (она приписала это влиянию своей дочери). Огромные ожидания, которые дебаты породили в обществе, и разочарование результатом оказались сильным ударом для женского движения, которое тем не менее оставалось активным.

Надежды на улучшение институтов и республиканской жизни также были расстроены. Администрация Макри начала с благоприятной меры: она поставила во главе INDEC профессионала, который через несколько месяцев восстановил доверие к правительственной статистике.

Однако в других областях решения были скорее пагубными для институционального качества. Борьба с коррупцией сосредоточилась на делах, связанных с предыдущим правительством, но в рассмотрении дел текущего правительства наблюдалась полная снисходительность. Вскоре после вступления в должность Макри и несколько его высших должностных лиц были вовлечены в международный скандал с «Панамскими документами»[263]: утечки показали, что у них были компании в налоговых убежищах, которые они не декларировали местным налоговым органам. Пресса отнеслась к этому вопросу безразлично, и система правосудия закрыла несколько расследований в рекордно короткие сроки. Другие должностные лица, включая главу службы шпионажа и самого Макри, были замешаны в различных коррупционных действиях, которые также не расследовали должным образом. Личных друзей президента обвиняли в извлечении выгоды из контрактов на коммунальные работы – как и Фернандес де Киршнер, – и отмечалось множество случаев конфликта интересов с должностными лицами, выходцами из делового сектора, принимавшими решения, которые приносили выгоду их компаниям.

Со своей стороны, Макри издал указ об изменении положений Закона о борьбе с отмыванием денег, который Конгресс одобрил в 2016 году, так что он исключил прямых родственников государственных чиновников. Благодаря этому указу один из братьев президента, член той же семейной холдинговой компании, смог задекларировать миллионы долларов неизвестного происхождения. В других округах, управляемых правящей партией, также были серьезные коррупционные дела, такие как избирательные взносы, сделанные под вымышленными именами для кампании Марии Эухении Видаль.

Не было заметного улучшения в республиканской жизни и в других вопросах. Сразу после вступления Макри в должность он использовал чрезвычайный указ, чтобы приостановить действие Закона об аудиовизуальных СМИ, принятого Конгрессом. Руководителей СМИ (которые по закону должны быть независимыми, а их выборы не должны совпадать с президентскими сроками) принудительно отстранили от должностей и заменили другими людьми, лояльными исполнительной власти. Grupo Clarín немедленно разрешили возобновить свое расширение, что усилило и без того обширную монополию в СМИ. Кроме того, политика правительственных сообщений и рекламы изменилась, что было особенно выгодно газетам, радиостанциям и телеканалам, наиболее симпатизирующим правительству (особенно тем, которые принадлежат Grupo Clarín).

В то же время настоящая охота на ведьм произошла на государственном телевидении Pública, Radio Nacional[264] и новостном агентстве Télam. В результате крупной чистки уволили несколько журналистов: их обвиняли в том, что они киршнеристы. Частные СМИ также уволили несколько сотрудников с аналогичным обоснованием, тем самым сделав коммуникации и публичные дебаты гораздо менее плюралистичными. Правительство использовало государственные базы данных для отправки персонализированных сообщений гражданам и инвестировало значительные ресурсы в рекламу в социальных сетях. Что касается соцсетей, были обнаружены несколько кампаний по распространению мнений и фейковых новостей, поддерживаемых бесчисленными ботами, и правительство обвиняли в причастности к ним.

Что касается политики применения репрессивных мер и прав человека, то здесь наблюдались существенные неудачи. Министерство безопасности передали в руки Патрисии Буллрич, которая занимала руководящие должности в правительстве де ла Руа, а до этого поддерживала менемизм. Буллрич изменила протоколы реагирования на социальные протесты для сил безопасности, восстановив использование огнестрельного оружия и в целом поощряя жесткую тактику. В результате случаи gatillo fácil и институционального насилия значительно возросли, а подавление демонстраций стало более жестоким: несколько групп, особенно активисты-мапуче, испытали это на себе. Буллрич и Макри оба публично защищали офицеров, ответственных за убийства в явных случаях злоупотребления властью. И, чтобы оправдать репрессивные меры, периодически в воображении вызывались призраки ложных или непроверяемых угроз национальной безопасности.

Правительство поддерживало напряженные отношения с движением за права человека, что включало систематические попытки дискредитировать его через чиновников среднего звена и единомышленников-журналистов и интеллектуалов. С необычайной скоростью они возродили «теорию двух демонов», тривиализировали вопрос об исчезнувших и даже открыто защищали последнюю диктатуру. Несмотря на требования в правительстве, не было никакой политики, направленной на прямое воспрепятствование судебным процессам над военными офицерами, ответственными за репрессии во время последней диктатуры, хотя поддержка со стороны различных ведомств прекратилась.

После предложения судьи Верховного суда, наиболее тесно связанного с правительством, в 2017 году в результате раздельного решения в высшей инстанции был одобрен запрос о сокращении сроков наказания группы заключенных, осужденных за преступления против человечности. Исполнительная власть публично одобрила меру, но быстро отменила после массовой демонстрации в Буэнос-Айресе и волны несогласия со стороны организаций и видных деятелей по всей стране и за рубежом.

Худший институциональный спад наблюдался в отношениях между исполнительной и судебной ветвями власти. Макри начал свое президентство, заполнив две вакансии в Верховном суде путем беспрецедентного указа, который позволил ему обойти обязательное одобрение Конгресса. У этих кандидатов был солидный послужной список, но более консервативный профиль, чем у остальных. Суду пришлось отказаться приводить их к присяге, чтобы правительство согласилось направить документы об их выдвижении в Сенат, как того требует конституция. (В итоге Сенат одобрил их под давлением, поскольку они уже были официально назначены.) Кроме того, глава прокуратуры – предположительно автономного органа – подвергалась ежедневным преследованиям со стороны правительства, пока не решила уйти в отставку. Таким образом, исполнительная власть добавила к своим ресурсам, которые уже включали лояльность нескольких федеральных судей, дополнительное влияние на прокуроров.

Начиная, по крайней мере, с администрации Менема исполнительная власть влияла на федеральную систему правосудия, часто через разведывательные службы. Но предыдущие правительства в основном использовали это влияние, чтобы ограничить расследования в отношении своих людей. Во время правления Макри судебная система использовалась как таран против оппозиции. Ряд федеральных судей выделялись способностью генерировать дела или дублировать существующие, чтобы обвинить лидеров киршнеризма или просто провести их по судам перед телекамерами. Это также делалось для того, чтобы получить право прослушивать их телефоны и записывать разговоры. С 2015 года незаконно полученные или сохраненные записи телефонных разговоров все чаще попадали в прессу, что систематически служило дискредитации оппонентов Макри. Сотни часов личных разговоров десятков видных деятелей киршнеризма были обнародованы, и общественность узнала не только о потенциальных преступлениях, которые они могли совершить, но и об их личной жизни. Правительство не предприняло никаких действий для ограничения этой практики. Напротив, в отношении использования разведывательных фондов Макри восстановил конфиденциальность, которая была ограничена его предшественницей. (Верховный суд едва ли вмешался в 2019 году, вынеся прохладное предостережение после того, как выяснилось, что за некоторыми его членами велась слежка.)

В рамках этого нового политического климата правдоподобные акты коррупции, ожидающие суда, смешались с новыми или специально перефразированными обвинениями, иногда явно ложными. Из-за новой доктрины, разработанной мировым судьей, имеющим тесные связи с правительством, некоторые судьи начали широко использовать предварительное заключение – ранее его применяли только в исключительных случаях – в отношении бывших правительственных чиновников или политических лидеров сразу после предъявления обвинения, до того как их вина была доказана. Эта власть использовалась в сочетании с новой риторикой «раскаявшегося участника», установленной законом 2016 года, для принуждения к даче показаний, которые могли бы быть полезны для этих дел.

Подобное глубокое ухудшение верховенства закона было заметно повсюду, но особенно в Жужуе, где провинциальный Верховный суд расширили, чтобы гарантировать автоматическое большинство для губернатора Cambiemos. Местную систему правосудия немедленно использовали, чтобы поместить лидера социальной справедливости киршнеристку Милагро Салу под стражу до суда и держать ее в тюрьме много лет. Эту меру осудили ООН, Организация американских государств и основные мировые неправительственные организации по правам человека как деспотичную и нарушающую основные права человека.

В атмосфере сильной поляризации, сопровождавшей la grieta, сторонники республиканского правительства игнорировали его неудачи. Они также были склонны интерпретировать экономический спад как эффект «обременительного наследия» киршнеризма. Фактически, когда великие иллюзии, которые Макри породил среди части электората, столкнулись с реальностью, la grieta обострилась.

Сторонники киршнеризма увидели, что их худшие прогнозы относительно правительства подтвердились, и еще сильнее озлобились на своих последователей и прессу за двойные стандарты и фальшивую обеспокоенность здоровьем республики. С другой стороны, макризм сохранил прочную и значительную базу, которая нашла причины поддерживать свою ненависть к киршнеризму, обвиняя его в ошибках Макри или даже – если заглянуть еще дальше в историю – обвиняя «70 лет перонизма», которые разрушили страну, согласно лозунгу, популяризированному правительством.

Макри и его чиновники способствовали этим тенденциям, выбрав решением проблем путь крайней конфронтации с киршнеризмом и другими деятелями, которые якобы препятствовали национальному прогрессу, особенно с профсоюзами. Они также возлагали вину за свои трудности на несколько предполагаемых черт аргентинской культуры в целом, таких как viveza criolla (проницательность криолов), опора на государство и чрезмерное внимание, уделяемое бедным и коллективным правам или эгалитаризму.

Этот макристский подход послужил усилению того, что уже стало очевидным в предыдущие годы: люди эмоционально дистанцировались от аргентинской нации, воспринимаемой как постоянное препятствие для индивидуальной самореализации, как будто это было что-то чуждое, отягощающее их жизнь. Как утверждал главный советник Макри, «враг – это мы, наш образ жизни, наши обычаи». Основные средства массовой информации также сыграли свою роль в усугублении поляризации, в направлении недовольства на эти культурные черты и элементы, а также в подпитке национального самоуничижения. Они надеялись, что, исчерпав обещания светлого будущего, стремление принять предлагаемую ими модель могло произрасти из презрения к сути самой страны.

Учитывая все эти факторы, на последнем этапе правления сектор электората с решительно правыми, даже авторитарными идеями, стремящийся устранить «популизм» со сцены любыми возможными способами, получил большее присутствие и видимость. В преддверии выборов 2019 года Макри объявил, что будет баллотироваться на переизбрание, и несколько его действий были направлены именно на этот сегмент. Часть избирателей, привлеченная альтернативой – крайне неолиберальной, консервативной и авторитарной, – изначально поддерживала Макри, но затем отвернулась от него с резкой критикой. Ее основными сторонниками были экономисты Хавьер Милей и Хосе Луис Эсперт, которые заявили о себе благодаря постоянному присутствию в СМИ и интенсивному взаимодействию с аудиторией в социальных сетях.

После поражения в 2015 году перонизм разделился и оказался в сложной ситуации. Киршнеристская ветвь под руководством Кристины Фернандес де Киршнер оставалась самой важной. Присутствие бывшего президента в избирательном бюллетене гарантировало треть голосов – показатель, к которому ни один другой перонист не приблизился. Но в то же время она вызывала сильное неприятие у остальных граждан, что сделало ее нежизнеспособным или, по крайней мере, очень рискованным вариантом.

Влияние правительства Макри породило растущее давление в пользу поиска единства. Учитывая, что опросы не выявили никакой другой альтернативы, несколько традиционно антикиршнеристских лидеров Перонистской партии начали рассматривать возможность поддержки Фернандес де Киршнер как кандидата единого фронта, который тем не менее мог проиграть. Некоторые сектора перонизма не исключали возможности выдвижения других кандидатов.

Именно в этом контексте в мае 2019 года Фернандес де Киршнер неожиданно объявила о формуле, в которой она будет баллотироваться на пост вице-президента, уступив пост президента Альберто Фернандесу. Кандидатом был не кто иной, как бывший глава кабинета правительства Нестора Киршнера и первого года его преемницы. В 2008 году Фернандес дистанцировался от правительства посредством жесткой критики и оставался в антикиршнеровском перонистском лагере до самого внезапного объявления. Стратегия, казалось, была ясна: идея состояла в том, чтобы создать формулу, которая сместила бы ось la grieta с помощью комбинации Фернандес де Киршнер и политика, который воспринимался как умеренный и независимый мыслитель и не был связан с наиболее сомнительными аспектами предыдущих правительств. Кандидатура Альберто Фернандеса также проложила путь к соглашению с Серхио Массой, главным представителем антикиршнеровского перонизма, который согласился возглавить список кандидатов в представители в провинции Буэнос-Айрес. Таким образом, перонизм встал на путь воссоединения после более десяти лет разногласий.

Этот шаг изначально расстроил альянс Cambiemos, который понял, что стратегия противодействия киршнеризму усложнилась. В ответ Макри предложил кандидатуру на пост вице-президента Мигелю Пичетто, главе сенаторского блока Перонистской партии. Пичетто приобрел известность своими авторитарными и ксенофобскими заявлениями и приверженностью экономической политике Макри. Макри надеялся привлечь часть голосов перонистов, при этом не теряя лояльности своих более правых избирателей. UCR, который рассчитывал получить должность вице-президента, снова согласился отойти в сторону. Таким образом, в необычном событии с точки зрения разделения властей правящая коалиция включила в свои планы человека, представлявшего партию-соперницу в Сенате.

Праймериз в августе стали серьезным поражением для правящей партии: Альберто Фернандес набрал почти половину голосов и оставил Макри на 16 пунктов позади. Эта встряска еще больше дезориентировала правительство. Непосредственным результатом стал валютный забег, который серьезно обесценил песо и привел к новому всплеску инфляции с последующим ростом бедности. Макри импровизированно принял ряд незначительных перераспределительных экономических мер, но было слишком поздно.

На всеобщих выборах в октябре Перонистский фронт победил в первом туре с 48,24 % голосов против 40,28 %, полученных правящей партией. В провинции Буэнос-Айрес Мария Эухения Видаль, лучший кандидат от PRO, потерпела поражение с большим отрывом от Акселя Кисиллофа, набравшего более 52 %. К тому времени экономика снова погрузилась в глубокий кризис.

Результаты выборов 2019 года представили новый сценарий. Цикл, начатый кризисом 2001 года, с дезорганизацией, которую он породил в системе политических партий, по-видимому, подошел к концу. С одной стороны, несмотря на плачевные результаты своего первого опыта у власти, PRO сохранила значительную часть электората, а ее союзники UCR остались на весьма посредственном уровне. Все указывает на то, что отныне она займет место радикализма в качестве основного источника голосов против перонистов. Кроме того, значительная часть этой электоральной базы – и это новшество – теперь выражает и принимает более открыто правую позицию. Цикл подавляющей гегемонии «прогрессизма», начавшийся в 2001 году, кажется, подошел к концу. С другой стороны, перонизм восстановил свое единство с довольно умеренным составом, в котором трудно различить разрушительный подход, принятый киршнеризмом. В Аргентине прочно установилась новая двухпартийная система.

Пять веков истории. Пять веков драматических изменений, которые привели к нынешнему облику Аргентины. Насилие и завоевания, истребления и переселения, сопротивление и революции, навязанные традиции и удивительные культурные творения, общины, которые раскалываются и собираются снова, и последовательные попытки построить политический и правовой порядок, способный адаптироваться к постоянно разнообразному и неоднородному населению. Прогресс и неудачи. Блестящие моменты братства и коллективного энтузиазма и темные времена угнетения и отчаяния. Все это происходило на фоне мирового капиталистического порядка, который навязывает собственные императивы. Оглядываясь назад, мы видим пройденный путь и какие следы далекое и недавнее прошлое оставили в стране.

Из колониального порядка, возможно, наиболее прочно установилась иерархия людей в соответствии с их этническим происхождением и внешним видом. Сегодня потомки испанцев, порабощенных индейцев, африканцев, изначально привезенных в качестве рабов, креолов, рожденные от смешения их всех, и более поздний приток иммигрантов из Европы и других регионов мира связаны друг с другом всевозможными способами. Но в этих связях можно различить чувства превосходства и презрения, унаследованные от колонии. Более чем через два столетия после отмены кастовой системы и введения беспрецедентного правового равенства классовая структура аргентинского общества по-прежнему строится на основе этнических и расовых различий.

Так же как и в эпоху конкистадоров, сегодня доминирующие классы, как правило, преимущественно белые и европейского происхождения, в то время как самые бедные и те, кто низведен до худших рабочих мест, как правило, несут на своей коже и на лицах следы иного происхождения. Они также чаще всего подвергаются государственному насилию. Эта колониальная черта сохраняется и в отношении пола, что отражается в ожиданиях многих мужчин легкого доступа к телам девушек коренного происхождения, когда для случайного секса они выходят на чинитеар[265], как это называется в северных провинциях. Или ожидания низкооплачиваемой домашней работы. Или и того и другого одновременно.

Недавние генетические исследования показывают, что большинство аргентинцев сегодня имеют множественное происхождение. Упрощая, сосредоточимся только на трех источниках происхождения (есть и много других), большинство имеют индейских и европейских предков. Фактически, по оценкам специалистов, 70 % населения Аргентины имеют коренное происхождение, почти всегда в сочетании с европейским. Будь то один коренной предок в далеком прошлом или несколько и совсем недавних, их генетический вклад присутствует более чем у двух третей современных аргентинцев. Наряду с одним или обоими источниками происхождения примерно 8 % жителей также имеют корни из стран Африки к югу от Сахары. Нет сомнений, что эти данные отражают интенсивный процесс метисации, который тем не менее не затронул чуть более четверти жителей страны, чьи генетические маркеры указывают на исключительно европейское происхождение.

Однако эти проценты не дают нам представления о весе каждого компонента в популяции в целом. Приведем гипотетический пример: миллионы жителей могли бы иметь общие генетические маркеры от одной коренной женщины, которая жила 400 лет назад, чьи потомки с тех пор рожали детей только от европейцев. В этом случае нынешняя популяция в целом имела бы некоторые генетические черты от этого далекого предка, но гораздо больше от европейцев. Если бы пример был другим и вклад обоих происхождений продолжал смешиваться в течение всех четырех столетий, относительный вес генетических маркеров был бы более сбалансированным. Но вернемся к нынешней популяции Аргентины. Хотя большинство аргентинцев несут следы коренного генетического вклада, по разным оценкам, в среднем в генофонде популяции европейское происхождение составляет 66 %, коренное – 31 % и африканское – 3 %.

Тем не менее в этих процентах существуют значительные географические и социально-экономические различия: в самых неблагополучных провинциях и городских перифериях, а также среди тех, у кого худшие рабочие места, неевропейский компонент, как правило, намного выше. Напротив, те, кто имеет исключительно европейское происхождение, в основном сосредоточены в Пампасах и, как правило, пользуются лучшими экономическими возможностями. Карта показывает известные средние значения для некоторых мест.

Неоднородность и неравенство, выявленные в этих данных, наряду с государственным насилием в отношении коренных народов и постоянным повторением расистских оскорблений в повседневном общении и политических дебатах, ясно говорят об обществе, которому по-прежнему трудно решать этнические различия более или менее эгалитарным образом.

Карта. Оценка доли генетических предков в населении различных местностей Аргентины в начале XXI века по континенту происхождения. Адаптировано из Франсиско Рауля Карнезе, «Метисация Аргентины» (El mestizaje en la Argentina)

Этот разрыв усугублялся нарративами, которые предлагала политическая и интеллектуальная элита, организовавшая страну. Идея Доминго Фаустино Сармьенто об истории как о борьбе (европейской) «цивилизации» против (коренного) «варварства», ви́дение Бартоломе Митре прогресса, распространяющегося из Буэнос-Айреса во внутренние районы, которые предлагали только отсталость и хаос, и высказывания позитивистских интеллектуалов, обвинявших в бедах страны расовое смешение, – все это способствовало унижению тех, чьи тела, происхождение, культура или место проживания были менее европейскими, менее белыми, менее центральными. Странный миф о плавильном котле, который привел к белой и европейской «аргентинской расе», вытолкнул их на обочину страны и в полную невидимость. Нет сомнений, что эти ви́дения вносили свою долю насилия и нетерпимости в национальную политическую жизнь каждый раз, когда граждане, осуществляя свои права, казались нежелательными элементами в глазах более богатых классов или тех, кто верил в их проекты. Это подтверждается сочетанием классизма и расизма, которое сначала использовалось для дискредитации иригойенизма, затем перонистских cabecitas negras, а сегодня – темнокожих, которые подпитывают «популизм».

Однако Аргентина также богата критическими взглядами и культурной метисацией всех видов, в том числе явно или неявно противоречащих правительственному дискурсу. В ответ на исключающие нарративы аргентинская культура создала альтернативные ви́дения нации и nosotros, коллективного «мы», которое ее населяет. Возрождение гаучо через популярный креолизм; диссидентские прочтения истории, предлагаемые различными ревизионизмами; принятие метисов и внутренних районов страны, предлагаемое народной музыкой, секторами перонизма и другими провинциальными политическими движениями; явный интерес в течение последних нескольких десятилетий к привлечению коренных народов и афроаргентинцев к национальному столу переговоров и гордая идентификация los negros / «коричневости» с самой подлинной сущностью пуэбло, очевидная как в кумбии вильера, так и в последней форме киршнеризма, – всё это способы вообразить коллективное «мы», которое находится в оппозиции с дискурсами, продвигаемыми политиками и интеллектуалами, основавшими эту нацию.

Частично из-за демографического и социального наследия колонии, частично из-за дискурсов и нарративов, предложенных во время организации аргентинского государства, а частично из-за спорного пути, по которому шла политическая жизнь в XX веке, в Аргентине ни одно ви́дение этого «мы» так и не смогло стать преобладающим. Ни правящие классы, ни различные голоса, предлагавшие альтернативные взгляды, не смогли представить достаточно убедительные ответы на вопросы, кто такой аргентинский народ, каково его прошлое и как выглядят органы, его представляющие. В результате этого отсутствия самоопределения многие аргентинцы сегодня испытывают серьезные трудности в восприятии себя и своих соотечественников как имеющих одинаковую ценность.

Напряженность в формировании аргентинского общества также проистекает из места, которое эта территория занимала в глобальной экспансии капитализма. С колониальных времен транснациональное давление и стимулы формировали страну в той же или даже в большей степени, чем действия ее лидеров. Ее периферийное расположение и способы ее связи с мировой экономикой оказали глубокое влияние не только на производство и торговлю, но и на политическую жизнь и связи между регионами и их жителями.

Начнем с того, что именно транспортировка серебра из Потоси, а затем торговля с Европой через Атлантику превратили Буэнос-Айрес, изначально небольшой и незначительный поселок, в одну из крупнейших городских территорий на планете, поглощающую жителей и ресурсы других мест. Экономический вес, который он приобрел благодаря преимуществам своего географического положения, породил всевозможные политические эффекты. Не принимая во внимание влияние, которое город-порт приобрел на международном рынке, невозможно понять постоянные конфликты между столицей и провинциями, которые начались во время обретения независимости и были ненадежно разрешены посредством своеобразной институциональной конфигурации страны. Аргентина стремилась компенсировать свой глубокий централизм федеральной системой, которая не очень хорошо работает с подлинным неравенством в распределении ресурсов и власти. Таким образом, развитие глобального капитализма развернулось так, что в значительной степени ограничило вероятность построения нации с более равномерно распределенными возможностями.

В XIX веке мощная сила капиталистической мировой системы также заставила страну сосредоточить свое развитие на производстве мяса и зерна. Агроэкспортная модель, безусловно, принесла значительный доход зарождающейся республике, но в то же время углубила внутренний региональный дисбаланс. Богатство, человеческие ресурсы и инфраструктура были еще больше сконцентрированы в Буэнос-Айресе и Пампасах, в то время как остальная часть страны отставала. Подавляющее большинство европейских иммигрантов селились именно в этом районе, что усугубило этническую раздробленность территории. Более того, тип производства, которому отдавалось предпочтение, и способ его организации привели к тому, что распределение доходов быстро эволюционировало в сторону большей концентрации богатства. Страна, которая привела в движение национальную организацию, приносила пользу своим жителям очень неравномерно.

Когда модель развития агроэкспорта была принята, изменить ее стало очень трудно. Аргентина включилась в международное разделение труда как поставщик продуктов питания и импортер технологий и продукции с высокой добавленной стоимостью. Учитывая неравную конкуренцию со стороны стран, сосредоточенных на производстве уже более века и захвативших другие рынки, промышленное развитие Аргентины затруднилось. Ранний немалый рост производства столкнулся с трудностями капитализации без доступа к зарубежным рынкам. Огромное расстояние, отделявшее страну от основных потребительских рынков, также не помогало.

После 1930-х годов, когда ограничения агроэкспортной модели стали очевидными, государство начало вмешиваться в экономику, чтобы среди прочего поддержать индустриализацию. Однако это создало целый ряд новых проблем, поскольку ресурсы для нее поступали из агроэкспортного сектора, который не всегда был готов их предоставить. Борьба за иностранную валюту между секторами была и остается неизбежным аспектом внутренней ситуации и одним из источников политической нестабильности страны.

Помимо экономических ограничений, налагаемых глобальным капитализмом, существовали также геополитические. Тот факт, что в XX веке США заменили Великобританию в качестве сверхдержавы, не был для страны незначительной деталью. Зарождающаяся индустриализация Аргентины, то, что американцы также производили продовольствие, и ранняя неприязнь лидеров Аргентины к империалистическим успехам Соединенных Штатов означали, что двусторонние отношения были напряженными с самого начала. С 1945 года США часто вмешивались в национальную политику и вводили дипломатические, торговые и инвестиционные меры, которые намеренно стремились поставить Аргентину в невыгодное положение. Поддержка, которую Соединенные Штаты оказывали государственным переворотам и более либеральным или правым секторам аргентинской политики – напрямую или через МВФ, – также способствовала экономическому и политическому расколу.

Как и в случае с остальной частью Латинской Америки, подчиненное положение Аргентины среди наций означало, что она подвергалась постоянной утечке товаров и капитала на север, что усложняло перспективы местного населения на благополучие. В прогрессии, которая началась с разработки металлов в XVIII веке и вырубки лесов квебрахо в следующем столетии и которая продолжается сегодня с открытой разработкой месторождений, добычей лития и фрекингом, природные ресурсы долго добывали для использования другими географическими регионами. Экологические и социальные последствия этой деятельности невероятно пагубны, и нельзя сказать, что взамен они оставили какие-либо долгосрочные выгоды. Страна также была плодородной почвой для постоянного финансового разграбления посредством вечного обслуживания внешнего долга, от кредита Baring Brothers до маневров, которые обогатили местных банкиров и фонды-стервятники во время администрации Маурисио Макри. С 1975 года финансовому оттоку способствовали внутренние факторы – те, кто подпитывал бегство капитала.

Рисунок показывает экспоненциальный рост внешнего долга в трех неолиберальных циклах. Но он также показывает, как тесно связаны долг и отток капитала, поскольку доллары, приходившие с первым, часто в итоге захватывались вторым: деньги, которые уходят, едва появившись, долг, который остается. Богатые классы Аргентины входят в число тех, кто несет ответственность за самый большой отток капитала в мире.

И так же, как и в те времена, когда страна продавала кожу и покупала текстиль из Манчестера, теперь страна склонна экспортировать соевые бобы и продукты с незначительной переработкой и импортировать другие, с более высокой добавленной стоимостью, что также влечет за собой отток излишков.

В дополнение к трудностям, которые все это принесло населению, полупериферийное положение Аргентины в мировой системе добавляло особую напряженность. Ее экономика была достаточно развита, чтобы стремиться к собственной независимой политике, но слишком мала, чтобы поддерживать ее в течение долгого времени в соответствии с императивами мирового капиталистического порядка. Внешняя направленность части ее правящих классов и руководства ослабила государство и затруднила политическую жизнь.

Рисунок. Эволюция совокупного объема внешнего долга, оттока капитала и уплаченных процентов (миллиарды долларов США по текущему курсу), Аргентина, 1975–2018. Леандро М. Бона, «Бегство капитала из Аргентины» (La fuga de capitales en la Argentina) (обновлено автором)

Таким образом, тенденции мирового капиталистического порядка помогли сформировать аргентинское общество таким образом, что в некоторых отношениях стало труднее разумно использовать ресурсы и строить гармоничные и демократические связи между жителями. Конечно, это был не единственный фактор. Но ни его влияние, ни его преемственность в наши дни нельзя игнорировать.

Перед лицом раздробленности и ситуации подчинения, в которую их помещала крайне неравная социальная система, в рамках последовательных, часто исключающих политических систем простые люди стремились создать чувство общности и требовали права на контроль над собственной жизнью. Хотя власть, как правило, была не в их руках, а в руках других слоев общества, народ и различные угнетенные группы сумели оставить свой след в обществе по мере его развития. Если что-то и характеризует Аргентину по сравнению с другими странами, так это способность ее подчиненных классов влиять на судьбу нации, мобилизуясь в общественных местах, укрепляя солидарность с другими слоями общества и создавая неожиданные социальные и политические движения. От вооруженных пайсано в борьбе за независимость до федеральных монтонерас, от избирательных баталий в Буэнос-Айресе 1860-х и 1870-х годов до раннего радикализма, от зарождения рабочего движения до перонизма, от революционных организаций 1970-х годов до пикетерос – их присутствие оставило свой неизгладимый след.

Довольно фрагментированное и разрозненное в колониальные времена, после 1810 года политическое участие простых людей уверенно вплелось в проект построения независимой нации. Центральная роль, которую они сыграли в революции, придала стране некоторые из ранних эгалитарных черт, характеризовавшие ее: как равенство перед законом людей всех национальностей, так и всеобщее избирательное право для мужчин 1821 года. Участие народа было напрямую связано с новыми демократическими достижениями: от гарантий, реализованных для защиты от фальсификаций на выборах с 1912 года, до первого трудового законодательства, которое государство было вынуждено принять в те годы.

Именно народное давление мотивировало расширение политики социального обеспечения, начиная с 1930-х годов и в эпоху перонизма, и бросило вызов последующим диктатурам. Даже в условиях государственного терроризма с 1976 года именно рабочее движение, протесты граждан и организации по правам человека были первыми, кто выступил и призвал положить конец диктатуре. Именно народное давление противостояло продвижению неолиберальной политики во время правления администрации Карлоса Менема, поставило под сомнение добычу полезных ископаемых и выращивание сои и открыло невообразимые политические горизонты после 2001 года.

И раз в 2019 году Аргентине удалось провести свои девятые непрерывные президентские выборы – нечто беспрецедентное в ее нестабильной истории, – это, несомненно, произошло благодаря упорству, с которым различные группы и сектора защищали демократию после 1983 года, преуспели на улицах, победили политику безнаказанности, с помощью которой различные правительства пытались извлечь выгоду для виновников государственного переворота. Аналогичным образом возвращение креольской и небелой идентичности как с точки зрения культуры, так и государственной политики невозможно понять без рассмотрения народной сплоченности со стороны коренных народов и афроаргентинцев.

Между тем, преодолевая сопротивление мужчин всех классов и этнических групп, именно женщины изначально предложили избирательное право для женщин и установление равных гражданских прав для обоих полов. И сегодня именно они, наряду с сексуальными и гендерными диссидентами, продвигают права человека на других уровнях.

Разнообразные формы сопротивления подчиненных групп авторитаризму, экономической эксплуатации, патриархату, расизму, коммерциализации культуры и разрушению окружающей среды оставили глубокий след в национальной истории.

Тот факт, что изменения, связанные с народным протагонизмом, в целом носили прогрессивный характер, не гарантировал, что общество неизбежно будет развиваться в этом направлении. Напротив, многие демократические и социальные завоевания были хрупкими и время от времени отменялись: некоторые спорадически, другие держались дольше. Эволюцию страны можно рассматривать как историю постоянной борьбы с результатами, которые были разными, порой неожиданными и всегда изменчивыми.

С колониальных времен и до наших дней классовое и государственное насилие против подчиненных групп применялось непрерывно. Иногда оно достигало беспрецедентного уровня жестокости, в другое время лидеры были мягче, но применялось оно постоянно. После возникновения страны было несколько моментов, когда народный суверенитет был заморожен и политика полностью оставалась в руках высших классов. Это происходило посредством мошенничества в 1880–1916 и 1932–1943 годах, а также посредством военных переворотов, которые неизбежно происходили, чтобы противодействовать власти, завоеванной гражданами на голосованиях или рабочими через профсоюзы. Военные режимы почти всегда правили в пользу высших классов, особенно буржуазии экспортного и финансового секторов, и принимали антинародные меры.

Народный суверенитет также был ограничен неформальными и менее заметными способами. Действительно, рыночные силы всегда навязывали изменения или меры, которые никогда не одобрили бы на выборах. Это стало особенно очевидно в 1970-х годах с так называемой глобализацией, когда крупные транснациональные компании и корпорации повсюду получили решающую власть над национальными государствами. Однако важно отметить, что в Аргентине их повестка дня не была навязана исключительно через экономические механизмы. Им также помогали политические структуры (хотя и свободные от какого-либо демократического контроля), такие как МВФ, и местные сектора, которые неоднократно вмешивались, чтобы продвигать политику, отвергаемую гражданами.

В долгосрочной перспективе народный протагонизм, как правило, благоприятствовал расширению прав и большему равенству. Если иногда или в некоторых аспектах он способствовал противоположному – например, когда выступал против свободы вероисповедания в первой половине XIX века, – то таких случаев было немного, и они были редки. С другой стороны, периоды, в которые высшим классам удавалось аккумулировать бо́льшую власть и закрыть или обесценить политическую игру, имели противоположный эффект.

Статистика показывает, что развитие экономики экспорта скота после 1815 года было связано с постепенным ростом неравенства, которое стало более выраженным после 1855 года. Период наибольшего политического закрытия, начавшийся в 1880 году, совпал с огромным скачком в неравенстве доходов. К столетию страны неравенство в аргентинском обществе достигло пика: огромный рост предыдущих десятилетий больше всего пользы принес самым богатым.

Ситуация в следующем столетии стала еще яснее. Как показывает рисунок, моменты наибольшей концентрации богатства в руках 1 % наиболее состоятельного населения совпадают с периодами политической закрытости и/или экономической политики в пользу бизнеса, что, в свою очередь, приводило к снижению доли наемных работников в распределении ВВП. С другой стороны, два момента наибольшего равенства, около 1950 и 1974 годов, связаны с периодами значительного народного единения и неортодоксальной политики (а также циклом снижения неравенства, который наблюдался в десятилетие после 2002 года).

Рисунок. Доля 1 % самых богатых людей в общем доходе и доля зарплаты в ВВП Аргентины, 1932–2004. Факундо Альваредо, «Богатые в Аргентине в XX веке» (The Rich in Argentina over the Twentieth Century)

Вопреки утверждениям некоторых экономистов, возросший эгалитаризм тех периодов не препятствовал росту (по крайней мере, в сравнительном плане). Эволюция ВВП на душу населения Аргентины до 1975 года была сопоставима с эволюцией сегодняшних богатых стран. Именно в тот год начался реальный спад местной экономики в результате неолиберальной политики.

Если взять случай Соединенных Штатов – а сравнение невыгодно, поскольку мерилом является самая могущественная страна в мире, – сценарий довольно ясен. В период с 1885 по 1913 год, на пике агроэкспортного бума, Аргентина росла больше, чем Соединенные Штаты. В последующие три десятилетия, с 1913 по 1945 год, тенденция изменилась, и местный ВВП постепенно отставал от ВВП Соединенных Штатов. Напротив, за 30 лет после 1945 года Аргентина удвоила свой доход на душу населения и расширила свой ВВП темпами, превышающими темпы роста экономики США, а также Великобритании, Австралии и Новой Зеландии (хотя их превзошли некоторые европейские страны). Только в 1975 году местная экономика резко упала и потеряла позиции по сравнению не только с наиболее развитыми странами, но и практически со всем миром. Улучшение распределения доходов после 2003 года также сопровождалось выраженным ростом ВВП на душу населения темпами, которые превзошли темпы роста экономики США (тенденция изменилась после 2015 года).

Рисунок. Уровень бедности в столичном регионе Буэнос-Айреса с 1974 по середину 2019 г. Подготовлено Даниэлем Штейнгартом специально для этой книги. Оценка за 1974 г. может быть немного занижена из-за разницы в демографической структуре в то время

Таблица

Динамика ВВП на душу населения в Аргентине и сравнение с ВВП США

Источник: Пабло Герчунов и Лукас Ллах, «Цикл иллюзий и разочарований» (El ciclo de la ilusión y el desencanto)

Прежде всего, неолиберальная политика, введенная после 1975 года, ознаменовала поворотный момент в упадке Аргентины, о чем также свидетельствуют показатели бедности. На рисунке представлен процент населения, живущего в бедности, рассчитанный в соответствии с методологией, которую INDEC принял после 2016 года, чтобы сделать ряд последовательным.

Как показывает график, около 1974 года в Аргентине был относительно низкий уровень бедности, и именно после этого он резко и необратимо вырос. Два пика – соответствующие гиперинфляции Рауля Альфонсина и кризису 2001 года – напрямую связаны с последствиями политики, реализованной военными и Карлосом Менемом Фернандо де ла Руа, – двумя моментами, когда доминирование интересов высших классов в повестке дня национальной политики было наиболее явным. То же самое можно сказать и о новой тенденции к росту в период Макри.

Не претендуя на выведение универсальных законов, траектория развития Аргентины за последние 80 лет показывает, что не было никакого противоречия между социальной сплоченностью, улучшением распределения доходов и ростом.

По причинам, изложенным в этой главе, аргентинские элиты не смогли установить настоящую культурную и политическую гегемонию. Предложенные ими ви́дения и продвигаемые модели страны никогда не были полностью убедительными. Политические группы, которым они симпатизировали, не получали прочной поддержки среди простых людей. При ее отсутствии с 1930 года они сразу использовали принуждение и военную силу как средство доступа к правительству, в котором им отказали избирательные урны. После 1955 года эта постоянная необходимость прибегать к переворотам и жестоким репрессиям спровоцировала спираль насилия, которая в конце концов погрузила страну в один из худших периодов государственного терроризма за всю историю страны.

Во второй половине XX века нестабильность и репрессии были связаны с последовательными попытками навязать ортодоксальные либеральные экономические меры, которые общество отвергало и которые в результате оказывались политически невыполнимыми (часто приводя к экономическим катастрофам). Благодаря своей способности к сопротивлению и совпадению интересов с частью среднего сектора и сектора малого и среднего бизнеса подчиненные классы смогли заблокировать эти попытки, не имея более надежных альтернатив для защиты. Финансовый и экспортный сектора упрямо придерживались одного и того же типа ортодоксальных мер, в маятнике, который качался от одного подхода к другому. После 1955 года Аргентина не смогла поддерживать стабильную экономическую политику – ни хорошую, ни плохую. Ни импровизированную, ни запланированную. Ни ортодоксальную, ни неортодоксальную.

Рисунок. Тип подхода к экономической политике политических партий, 1955–2018. Валерия Арза и Венди Брау, «Маятник в цифрах» (El pendulo en numeros)

В недавнем исследовании авторы впервые попытались проанализировать полномочия каждого министра экономики с 1955 по 2018 год. В нем их меры по нескольким направлениям были рассмотрены и классифицированы как «ортодоксальные» – если они следовали рекомендациям МВФ или Всемирного банка – или «неортодоксальные», то есть те, которые не соответствовали этому ви́дению и вместо этого приняли альтернативу, ориентированную на развитие, или другую, более ориентированную на стимулирование внутреннего рынка.

Результаты исследования показательны, как видно из рисунка. Доминирующей чертой экономической политики является экстремальное колебание между двумя подходами, с 30 изменениями курса за весь период, 16 из которых были резкими, от одной крайности к другой. До 1989 года средняя продолжительность одного подхода составляла всего 15 месяцев, прежде чем он уступал место противоположному. Начиная с Менема циклы длились дольше, в среднем семь лет и два месяца, прежде чем маятник уходил в противоположном направлении – полная нестабильность.

В целом ортодоксальная политика была наиболее доминирующей с точки зрения продолжительности времени ее действия. Из 63 проанализированных лет ортодоксальная политика действовала 32 года, а неортодоксальная – 26 (оставшиеся пять лет составляют периоды «смешанных» мер, в которых нельзя выделить какой-либо конкретный подход).

Интересно, что не обязательно существовала связь между типом экономической политики и правящей партией. Во время диктатур явно преобладали ортодоксальные меры. При демократии и перонисты, и радикалы применяли политику того или иного типа в разное время (даже в рамках полномочий одной администрации). Из общего времени в течение их соответствующих мандатов 38 % периодов Перонистской партии были посвящены ортодоксальной политике, в то время как UCR и союзные партии применяли ее 52 % времени.

Помимо партии, которая их реализовала, статистическое сравнение связи между политическими подходами и их результатами показывает, что ортодоксальная политика была связана со снижением реальной зарплаты и более низким экономическим ростом и что волатильность политики всегда оказывала негативное влияние на инвестиции и рост, независимо от того, кто находился у власти. Короче говоря, чтобы понять эффективность аргентинской экономики, нужно помнить, что конкретная партия гораздо менее важна, чем конкретный подход к экономической политике.

Поэтому, если рассматривать курс политики Аргентины в долгосрочной перспективе, не может быть никаких сомнений в том, что преобладающим ви́дением было либеральное. Весь период национальной организации с 1853 года руководствовался идеями свободного рынка. Государство действовало решительно, чтобы заложить основы капиталистической экономики, но за пределами этого рынок царствовал без какого-либо существенного регулирования в течение 78 непрерывных лет до 1931 года, когда правительства начали применять интервенционистскую политику. В этот период не было никаких субсидий для промышленности, валютного контроля, вмешательства во внешнюю торговлю, удержания экспорта или чего-либо подобного. Не было даже Центрального банка для управления денежно-кредитной политикой.

Результатом стала экономика, которая не только не принесла процветания большинству, но даже не достигла макроэкономического равновесия, которое позволило бы ей бесперебойно функционировать. Фактически именно это осознание побудило правящие либерально-консервативные элиты «Бесславного десятилетия» экспериментировать с интервенционистскими альтернативами, похожими на те, которые применялись во многих других странах по всему миру в то время, поскольку свободный рынок и там не давал хороших результатов. Если бы мы добавили весь период, в течение которого рынок функционировал без какого-либо существенного регулирования, к периодам после 1955 года, в течение которых экономическая политика руководствовалась ортодоксальным либеральным ви́дением, мы бы заключили, что 111 из 166 лет организованной институциональной жизни страны были подчинены этой идеологии.

Между 1931 и 1943 годами неортодоксальная политика преобладала с колебаниями и непоследовательностью, а затем более структурированно и с более националистическим ви́дением, пока не был свергнут Хуан Доминго Перон. 23 года общественная повестка дня не подчинялась либеральным мерам, хотя она также не подчинялась единой последовательной и непрерывной политике. Однако после кризиса 1930 года наступил один из периодов наибольшего роста и процветания в истории страны. После 1955 года маятник постоянно качался взад и вперед, с длительными ортодоксальными экспериментами во время последней диктатуры, при Менеме и при Макри. За все эти годы был только один период длительной неортодоксальной попытки – время киршнеризма.

Нет сомнений, что нестабильность крайне затрудняла устойчивый рост: каждое колебание отменяло то, что сделало предыдущее, и пыталось начать все заново. При таком сценарии в экономических решениях отдельных лиц или компаний не было никакой рациональности. Что касается результатов различных экономических подходов, то факт заключается в следующем: ни один из них пока не смог продемонстрировать убедительных достижений. Ортодоксальный эксперимент, предпринятый последней диктатурой, оставил страну опустошенной. В непредвиденном союзе с перонизмом Менема они снова применили похожую программу, что привело к новому краху в 2001 году. И то же самое относится к третьей попытке, начавшейся в 2015 году. Каждая неудача подрывала доверие к либеральным программам во многом потому, что за дискурсом «модернизации» и «продуктивной рациональности» проглядывали грубые намерения увеличить нормы прибыли корпораций путем сокращения зарплаты, ликвидации прав трудящихся и приостановки самых элементарных мер социальной политики.

Для сравнения: две неортодоксальные попытки, которые были реализованы в течение соответствующего периода – Хуана Перона до 1955 года и за 12 лет киршнеризма, – имели более благоприятные результаты. Тем не менее им не удалось преодолеть макроэкономические проблемы, которые преследовали страну с 1930 года, особенно проблему доступа к иностранной валюте, которая, напротив, только усугубилась. В их защиту можно сказать, что и Перон, и Кристина Фернандес де Киршнер пытались внести необходимые для решения проблем коррективы, когда их отстранили от власти (с некоторыми оговорками: первый двигался в правильном направлении, что в случае второй менее очевидно).

Успешные примеры развития в периферийных странах показывают: чтобы усилия принесли плоды, необходимы десятилетия последовательности в содействии промышленному развитию (именно так страны Юго-Восточной Азии превратились из крестьянских в промышленные державы). Политическая нестабильность Аргентины пока не предоставила такой возможности, и правительства часто проводили корректировки в рамках внезапной смены курса без достаточной легитимности или силы для их поддержания.

В перспективе экономическая напряженность и политические ограничения не позволили как ортодоксальным, так и неортодоксальным программам достичь каких-либо устойчивых результатов. Сторонники любой из них могли бы с некоторым основанием сказать, что их попытки были преждевременно прерваны. Так же как примеры из других частей света показывают, что последние могли бы принести плоды, если бы успели вызреть, то же самое можно сказать о первых. Неолиберальная модель также могла привести если не к общему благосостоянию, то, возможно, к определенному макроэкономическому равновесию в гипотетическом случае, в котором общество перенесло трудности и лишения повторного маха маятника.

Но симметрия неудач и условий, которые могли бы их предотвратить, заканчивается, когда встает вопрос демократии и права граждан свободно определять путь, по которому они хотят идти вместе. Здесь легитимность настаивания на том или ином экономическом подходе далеко не такая же, поскольку импульс к ортодоксальным моделям исходит скорее от высших классов и давления глобального капитализма, чем от желания электората. Конечно, значительная часть современных избирателей разделяет эти идеи. Но сегодня они еще не сформировали явное большинство. Попытки навязать неолиберальные программы исходили либо от ограниченных правительств и диктатур, либо от правительств, победивших на выборах, скрывая свои истинные намерения (таких как Менем и Макри) или выступая за преемственность, как на выборах 1995 и 1999 годов.

Возможно, аргентинцы еще не нашли альтернативного пути и политической партии, способной последовательно его реализовать. Но очевидно, что либерально ориентированные программы уже много раз отвергались и на улицах, и на выборах (хотя это не уменьшило упрямства, с которым экспортный и финансовый сектора, политики этой идеологии и агентства глобального капитализма продолжают настаивать на них всякий раз, когда есть такая возможность).

Аргентинское общество пересекали (и все еще пересекают) несколько линий разлома: его производственная структура и региональный дисбаланс, неоднородный этнический профиль населения, гендерное и классовое неравенство, соперничающие нарративы об исторической траектории и контрастирующие экономические подходы. Хотя происхождение и логика этих линий разлома различны, они время от времени сходились и взаимно усиливали друг друга. После 1945 года к ним всем добавилась новая дихотомия, разделившая политический ландшафт на два противоположных полюса, – перонизм против антиперонизма. Став идентичностями и, возможно, даже настоящими мировоззрениями, они глубоко повлияли на национальную политику за последние 70 лет. Как и другие, эта линия разлома сочеталась с остальными сложными и иногда неожиданными линиями, добавляя собственные трения в общество, которое долгое время находилось в конфликте с самим собой.

Учитывая неоднородность элементов и идей, из которых он состоит, часто говорят, что перонизм непостижим. Однако, пытаясь понять его, важно помнить, что эта черта также свойственна антиперонизму. Оба полюса привлекают людей как слева, так и справа. Кто-то может быть консервативным и авторитарным как перонистом, так и антиперонистом. И то же самое касается тех, кто придерживается прогрессивных или даже левых взглядов: кого-то перонизм привлекает, а кто-то его ненавидит.

Ось перонизма-антиперонизма пересекает ось левых-правых таким образом, что часто сбивает с толку неподготовленных наблюдателей. Между ними формируется политический кодекс, строго специфичный для Аргентины. Эта путаница присутствовала с самого начала: в 1945 году коммунисты, социалисты, либералы и консерваторы объединились в своем неприятии Перона. Некоторых беспокоило, что он был правым демагогом, других – что он слишком продвигал интересы рабочих. Точно так же в свои ранние дни перонизм сочетал поддержку рабочих и бедных, типичную для левых, с элементами, более типичными для правых, такими как национализм и уважение военных, восстановление религиозного образования в школах и антикоммунизм. Поэтому он привлекал людей как правых, так и левых взглядов, а также других, независимо от политических пристрастий, они верили в сильное государство, способное вмешиваться в экономику и поощрять классовую гармонию.

Ось перонизма-антиперонизма стала более устойчивой благодаря тому, как она сочеталась с уже существующими линиями разлома и историей столкновений, которые она с тех пор вдохновляла. С самого начала антиперонизм рассматривал новое движение через призму, которую использовали либеральные элиты сто лет назад: он видел то же самое плохо искорененное «варварство» прошлого, возрождающееся руками «каудильо». Он также опирался на расистскую и портеньоцентричную интерпретацию, предложенную интеллектуалами предыдущих десятилетий: именно negros отсталых внутренних районов страны снова все усложняли. Таким образом, антиперонизм подпитывал существующие противоречия относительно определения коллективного аргентинского nosotros. Представляя его белым, европейским и современным, антиперонизм был не способен ни на что, кроме как считать перонистов – не только Перона – нелегитимной сущностью, которую необходимо устранить, если Аргентина хочет быть Аргентиной.

Поэтому, когда социалисты, коммунисты и прогрессисты объединили свои силы с либерально-консервативными высшими классами, чтобы попытаться остановить продвижение Перона в 1945 году, вызванный этим разрыв прошел глубоко. Для рабочих, чтобы кто-то был на их стороне, уже недостаточно было просто говорить о социальных правах, рабочем классе или социализме. С их точки зрения, это могло быть просто дискурсом, поскольку на самом деле те, кто на словах поддерживал эти идеи, часто в итоге присоединялись к самым богатым, делая жесты презрения в адрес «необразованной» толпы.

По этой причине перонистское движение разработало свой собственный альтернативный код для обозначения того, кто на какой стороне. Наряду с конкретными предложениями политиков важным стало использование определенного словаря, ряда символов и, прежде всего, особой эстетики. Тех, кто был на «стороне народа», можно было узнать в первую очередь по поддержке перонизма, использованию партийных эмблем, постоянному упоминанию Эвиты и Перона, а также простому и спорному, эмоциональному и иногда безвкусному стилю, который имели тенденцию демонстрировать сторонники нового движения. Перониста можно было узнать, прежде всего, по отсутствию беспокойства о том, как он выглядит или общается с народом. В глазах масс эстетика перонизма и то, как человек выглядел на публике, стали столь же или даже более важным способом идентификации союзников и врагов, чем традиционное различие левых и правых. Те, кто принимал эту эстетику, говорили, что так они признавали существование народа и показывали свою готовность быть на его стороне, даже рискуя быть воспринятыми антиперонистами как negros. И этого было немало.

Антиперонисты также уделяли пристальное внимание эстетическим соображениям. Наряду с лозунгами и правительственными предложениями те, кто культивировал аккуратный, строгий и изысканный стиль речи и одежды, кто старался поддерживать образованный и рациональный (а не эмоциональный) образ и кто избегал встреч с лидерами-популистами, косвенно говорили, что у них мало общего с простыми людьми и что они придерживаются ценностей «респектабельной» половины нации. Быть элегантно одетым, тихим и «хорошо воспитанным» в сценарии, который также включал народную политику, было заявлением принципа: тонкий способ отказать им в признании. В аргентинской политике доминировал своего рода закодированный язык, полный подсказок и символов, занимающих пространство того, что не сказано прямо.

Этот взгляд на перонистов как на не просто политическую группу, с которой можно не соглашаться, а как на остаточное присутствие, встроенное в нацию, нечто чуждое, зловещее и морально и эстетически предосудительное, с самого начала подпитывал фантазии об уничтожении. Нет сомнений, что цикл государственного насилия, начавшийся в 1955 году с бомбардировки площади Мая, был обусловлен сочетанием тревоги и раздражения, вызванных необходимостью делить национальное пространство с нежелательной половиной, которая не должна там находиться, с этими cabecitas negras, которые пришли неизвестно откуда и были источником отсталости и иррациональности. Могло ли это невероятно жестокое событие произойти, если бы население, подвергшееся бомбардировке, не считалось низшим и не являющимся законной частью «нас»?

Неприятие, которое перонизм и перонисты вызвали среди широких слоев населения, помогло оправдать их 18-летний запрет. Но его также использовали для получения поддержки мер правительства, которые стремились отменить некоторые из мер, реализованных при Пероне, или даже те, которые были приняты еще в 1930-х годах, когда государство начало вмешиваться в экономику. Последовательные попытки дерегулировать рынки, контролировать профсоюзную жизнь и изменить трудовое законодательство оправдывались необходимостью разрушить наследие перонистов. Таким образом, антиперонизм часто скатывался к более общей антинародной позиции.

Как две стороны одной медали, если существование перонизма оправдывало более широкие антинародные настроения, то вспышки и насилие антиперонизма помогали перонистам. С 1955 года и по сей день перонизм возродился и выжил не столько из-за внутренней привлекательности своих идей – которые, по сути, весьма изменчивы, – сколько потому, что он стал символом, позволяющим людям объединяться для сопротивления той политике, которую продвигает антиперонистский блок, находясь у власти. Это символ, который, в свою очередь, антиперонисты используют для поиска поддержки в свою пользу, как будто это игра, в которой всегда выгодно идентифицировать себя с врагами наших врагов.

Никогда это не было более очевидным, чем в интенсивной реперонизации, которая наблюдалась последние несколько лет. Сегодня голоса, продвигающие ортодоксальную экономическую политику, унижают целую страну, которую зовут «Перонией». В ней не только живут перонисты, но и существуют трудовые права, профсоюзы, пособия по безработице, всеобщее пособие на ребенка, занятость в государственном секторе, бесплатное образование, инвестиции в культуру и пенсионная система с выплатой из текущих доходов. Все это, по мнению антиперонистов, якобы препятствия на пути прогресса, которые необходимо устранить. Противники перонизма также непреднамеренно предлагают тем, кто рассматривает эти вещи не как барьеры, а как необходимые элементы для желанной страны, идентифицировать себя с перонизмом.

С 1945 года перонизм и антиперонизм сформировали собственную политическую систему. Их действия и искаженные ви́дения настоящего и прошлого, которые каждый из них выдвигает, подпитывают друг друга, поскольку совершенно очевидно, что все беды страны вызваны «70 годами перонизма», согласно недавно популяризированному подсчету (как будто перонисты всегда проводили одну и ту же политику, а половину этого времени страной не управляли военные и другие партии). Если бы для того, чтобы быть процветающей страной, было достаточно иметь экспортное богатство, в основном европейское население, прочные институты и свободу от перонизма, то Уругвай должен бы иметь гораздо более сильную экономику, чем сейчас, а не такой же ВВП на душу населения, как в Аргентине.

Нет сомнений, что у перонистских правительств было много недостатков. Но их нельзя рассматривать как единственную причину проблем страны. Аналогично, чтобы считать антиперонизм – как это делают многие его противники – единственной и вечной силой, которая вела страну в антинародном направлении, нужно забыть не один эпизод из истории самой Перонистской партии, например родригасо или десять лет неолиберализма Менема, которые привели к самому страшному кризису в новейшей истории. Более внимательное прочтение трудностей Аргентины – например, то, которое пытается сделать эта книга, – должно выйти за рамки этой антиномии.

Великий историк, покойный Тулио Гальперин Донги, выдвинул идею, что вторая половина XX века была «долгой агонией перонистской Аргентины». По его мнению, Перон создал для страны модель, которая была экономически невыгодной, но имела настолько мощные социальные основы, что потребовались десятилетия, чтобы она окончательно рухнула. Его тезис, безусловно, наводит на размышления. Однако, используя тот же аргумент, можно предложить альтернативную интерпретацию: с 1890 года мы являемся свидетелями долгой агонии либеральной Аргентины, потому что есть много причин подозревать, что созданная в то время модель была столь же нежизнеспособной, которая с тех пор медленно разрушается.

Конечно, чтобы поддержать любую из двух интерпретаций, нужно верить, что существовал «нормальный» и жизнеспособный путь, от которого Аргентина в какой-то момент отклонилась, – путь процветания и гармонии, достижимый, если бы не определенные лидеры, чьи решения были ошибочными. В течение многих лет сравнение с другими сценариями могло привести к мысли, что так оно и есть: нестабильность и неопределенность развития Аргентины и шаткость ее основных положений, казалось, контрастировали с кажущейся стабильностью «нормальных» стран. И все же быстрый взгляд на нынешнее состояние мира ставит под сомнение эту уверенность.

Ни в коем случае не очевидно, что планета развивается в сторону большей гармонии и процветания, или что ее положение стабильно, а будущее предсказуемо – на самом деле как раз наоборот. Возможно, ненормальность Аргентины, в конце концов, не такая уж ненормальная, а просто более преждевременная и выраженная. Может ли Аргентина быть всего лишь главой в долгой агонии капитализма как глобальной системы, эпизодом, разворачивающимся в периферийном уголке мира, который давно движется к безумию?

Как бы то ни было, Аргентина вступила в XXI век со всеми своими линиями разлома, как историческими, так и более поздними, которые постоянно пересекались и порождали интенсивные и неожиданные эффекты. Более того, она сделала это с растущими сомнениями относительно своего места в мире, задаваясь вопросом, является ли она (или хоть когда-либо действительно была) исключительным белым и европейским анклавом в метисской и «коричневой» Латинской Америке или скорее ее фундаментальной частью.

Очевидно, что экономические невзгоды, мучительные вопросы, которыми аргентинцы задаются о своей собственной стране, и повседневные разногласия порождают трудности, которые в других частях мира не так остры. Но не менее верно и то, что эти неудобства также питают ту удивительную культурную и политическую жизненную силу, которая никогда не перестает проявляться на улицах и в публичных дебатах, и в том упрямстве, благодаря которому аргентинское общество, несмотря на все невзгоды, поддерживало ценности солидарности и эгалитаризма и жажду справедливости, в других местах едва заметные: как будто, нарушая порядок в жизни аргентинцев, они заставляли их помнить, что счастье – это не чисто индивидуальное дело. Как будто напоминая им, что хорошая жизнь – это не укрытие каждого человека в комфорте собственных дел, а скорее решимость, с которой люди поддерживают коллектив.

Эта книга представляет собой сборник знаний, накопленных историками за десятилетия исследований. Автор внес историографические интерпретации, общее повествование, стиль и свои критерии отбора и приоритетности информации. За исключением нескольких тем конца XIX и XX веков, которым он посвятил себя как исследователь, остальная часть содержания основана на выводах других. Хотя очень сложно дать исчерпывающий список, ниже приводится, по крайней мере, упоминание тех, кому он обязан больше всего.

Acree W. Everyday Reading: Print Culture and Collective Identity in the Río de la Plata, 1780–1910. Nashville: Vanderbilt University Press, 2011.

Assadourian C. S. Guillermo Beato, and José C. Chiaramonte. De la conquista a la Independencia. 2nd ed. Historia Argentina 2. Buenos Aires: Paidós, 2010.

Chiaramonte J. C. Ciudades, provincias, Estados: Orígenes de la Nación argentina (1800–1846). Buenos Aires: Ariel, 1997.

Di Meglio G. Historia de las clases populares en la Argentina, desde 1516 hasta 1880. Buenos Aires: Sudamericana, 2012.

Di Meglio G., Fradkin R. O. (eds.). Hacer política: La participación popular en el siglo XIX rioplatense. Buenos Aires: Prometeo, 2013.

Estruch D. El ejercicio del poder en el Jujuy colonial: Enlaces y tensiones entre la juridicción civil y eclesiástica, siglo XVI–XVIII. San Fernando: La Bicicleta, 2016.

Fradkin R., Garavaglia J. C. La Argentina colonial: El Río de la Plata entre los siglos XVI y XIX. 2nd ed. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2016.

Garavaglia J. C. Construir el Estado e inventar la nación: El Río de la Plata, siglos XVIII–XIX. Buenos Aires: Prometeo, 2007.

Gelman J. (ed.). La historia económica argentina en la encrucijada: Balances y perspectivas. Buenos Aires: Prometeo, 2006.

Goldman N. (ed.). Revolución, república, confederación: 1806–1852. Nueva Historia Argentina 3. Buenos Aires: Sudamericana, 1998.

Goldman N., Salvatore R. (eds.). Caudillismos rioplatenses: Nuevas miradas a un viejo problema. Buenos Aires: Eudeba, 2005.

González Bernaldo P. Civilidad y política en los orígenes de la nación argentina: Las sociabilidades en Buenos Aires, 1829–1862. Buenos Aires: Fondo de Cultura Económica, 2008.

Halperin Donghi T. De la revolución de independencia a la confederación rosista. 4th ed. Historia Argentina 3. Buenos Aires: Paidós, 1989.

–– Revolución y guerra: Formación de una elite dirigente en la Argentina criolla. 3rd ed. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2014.

Ludmer J. Gaucho Genre: A Treatise on the Motherland. Translated by Molly Weigel. Durham, NC: Duke University Press, 2002.

Mandrini R. La Argentina aborigen: De los primeros pobladores a 1910. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2008.

Míguez E. Historia económica de la Argentina: De la conquista a la crisis de 1930. Buenos Aires: Sudamericana, 2008.

Myers J. Orden y virtud: El discurso republicano en el régimen rosista. Buenos Aires: Universidad Nacional de Quilmes, 1995.

Rex González A., Pérez J. A. Argentina indígena: Vísperas de la conquista. 2nd ed. Historia Argentina 1. Buenos Aires: Paidós, 2007.

Salvatore R. Wandering Paysanos: State Order and Subaltern Experience in Buenos Aires during the Rosas Era. Durham, NC: Duke University Press, 2003.

Santilli D. La desigualdad en la Argentina: Apuntes para su historia, de la colonia a nuestros días. Rosario: Prohistoria, 2019.

Tandeter E. (ed.). La sociedad colonial. Nueva Historia Argentina 2. Buenos Aires: Sudamericana, 2000.

Ternavasio M. Historia de la Argentina, 1806–1852. 3rd ed. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2015.

Wasserman F. Juan José Castelli: De súbdito de la Corona a líder revolucionario. Buenos Aires: Edhasa, 2011.

Yankelevich P. (ed.). Historia mínima de Argentina. Mexico City: El Colegio de México; Madrid: Turner, 2014.

Adamovsky E. El gaucho indómito: De Martín Fierro a Perón, el emblema imposible de una nación desgarrada. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2019.

Alonso P. Entre la revolución y las urnas: Los orígenes de la U nión Cívica Radical y la política argentina en los 90. Buenos Aires: Sudamericana, 2000.

Bandieri S. Historia de la Patagonia. Buenos Aires: Sudamericana, 2005.

Barrancos D. Mujeres en la sociedad argentina: Una historia de cinco siglos. Buenos Aires: Sudamericana, 2007.

Bohoslavsky E., Soprano G. (eds.). Un Estado con rostro humano: Funcionarios e instituciones estatales en Argentina, desde 1880 hasta la actualidad. Los Polvorines: Universidad Nacional de General Sarmiento, 2010.

Bonaudo M. (ed.). Liberalismo, estado y orden Burgués (1852–1880). Nueva Historia Argentina 4. Buenos Aires: Sudamericana, 1999.

Botana N. El orden conservador. 2nd ed. Buenos Aires: Sudamericana, 1985.

Bragoni B. La agonía de la Argentina criolla: Ensayo de historia política y social, c. 1870. Mendoza: Editorial de la Universidad Nacional de Cuyo, 2002.

Brailovsky A. E., Foguelman D. Memoria verde: Historia ecológica de la Argentina. 6th ed. Buenos Aires: Sudamericana, 1997.

Briones C. (ed.). Cartografías argentinas: Políticas indigenistas y formaciones provincials de alteridad. Buenos Aires: Antropofagia, 2005.

de la Fuente A. Children of Facundo: Caudillo and Gaucho Insurgency during the Argentine State-Formation Process (La Rioja, 1853–1870). Durham, NC: Duke University Press, 2000.

Delrio W. Memorias de expropiación: Sometimiento e incorporación indígena en la Patagonia, 1872–1943. Bernal: Universidad Nacional de Quilmes, 2005.

Devoto F. Historia de la inmigración en la Argentina. Buenos Aires: Sudamericana, 2009.

Devoto F., Madero M. (eds.). Historia de la vida privada en Argentina. 3 vols. Buenos Aires: Taurus, 1999.

Djenderedjian J., Bearzotti S., Martirén J. L. Expansión agrícola y colonización en la segunda mitad del siglo XIX. Historia del capitalismo agrario pampeano 6. Buenos Aires: Teseo, 2010.

Alejandro E. El pasado en el péndulo de la política: Rosas, la provincia y la nación en el debate político de Buenos Aires, 1852–1861. Bernal: Universidad Nacional de Quilmes, 2015.

Falcón R. Los orígenes del movimiento obrero (1857–1899). Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1984.

Gallo E., Conde R. C. La república conservadora. 3rd ed. Historia Argentina 5. Buenos Aires: Paidós, 1990.

Geler L. Andares negros, caminos blancos: Afroporteños, Estado y Nación. Argentina a fines del siglo XIX. Rosario: Prohistoria, 2010.

Gil Lozano F., Pita V., Ini M. G. (eds.). Historia de las mujeres en la Argentina. Buenos Aires: Taurus, 2000.

Hora R. Historia económica de la Argentina en el siglo XIX. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2010.

Ladeuix J., Schiaffino P. El gigante con pies de barro: ¿Fue la Argentina realmente rica? El capital humano durante la primera globalización en una perspectiva comparada. // Revista de Historia Económica / Journal of Iberian and Latin American Economic History 40, no. 3 (2020): 1–35.

Lobato M. Z. (ed.). El progreso, la modernización y sus límites 1880–1916. Nueva Historia Argentina 5. Buenos Aires: Sudamericana, 2015.

Losada L. La alta sociedad en la Buenos Aires de la Belle Époque. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2008.

Oszlak O. La formación del Estado argentino. Buenos Aires: Ed. de Belgrano, 1982.

Palacio J. M. (ed.). Historia de la Provincia de Buenos Aires. 6 vols. Buenos Aires: Edhasa, 2012–15.

Rocchi F. Chimneys in the Desert: Industrialization in Argentina during the Export Boom Years, 1870–1930. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006.

–– El péndulo de la riqueza: La economía argentina en el período 1880–1916 // El progreso, la modernización y sus límites 1880–1916, edited by Mirta Z. Lobato, 15–69. Nueva Historia Argentina 5. Buenos Aires: Sudamericana, 2014.

Sabato H. Historia de la Argentina 1852–1890. 2nd ed. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2012.

Suriano J. (ed.). Nueva historia Argentina. 10 vols. Buenos Aires: Sudamericana, 2000–2005.

Terán O. Historia de las ideas en la Argentina: Diez lecciones iniciales, 1810–1980. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2008.

Yankelevich P. (ed.). Historia mínima de Argentina. Mexico City: El Colegio de México; Madrid: Turner, 2014.

Acha O. Crónica sentimental de la argentina peronista: Sexo, inconsciente e ideología, 1945–1955. Buenos Aires: Prometeo, 2013.

Acha O., Quiroga N. El hecho maldito: Conversaciones para otra historia del peronismo. Rosario: Prohistoria, 2012.

Adamovsky E. Historia de la clase media argentina, apogeo y decadencia de una ilusión, 1919–2003. 8th ed. Buenos Aires: Crítica, 2019.

Adamovsky E., Buch E. La Marchita, el escudo y el bombo: Una historia cultural de los emblemas del peronismo, de Perón a Cristina Kirchner. Buenos Aires: Planeta, 2016.

Amaral S. Perón presidente: Las elecciones del 24 de febrero de 1946. Sáenz Peña: Universidad Nacional de Tres de Febrero, 2018.

Ascolani A. El sindicalismo rural en la Argentina. Bernal: Universidad Nacional de Quilmes, 2009.

Balsa J. El desvanecimiento del mundo chacarero. Bernal: Universidad Nacional de Quilmes, 2006.

Barry C. Evita capitana: El Partido Peronista Femenino, 1949–1955. Caseros: Universidad Nacional de Tres de Febrero, 2009.

Bayer O. La Patagonia rebelde. 2 vols. Buenos Aires: La Página, 2009.

Bisso A. Acción Argentina: Un antifascismo nacional en tiempos de guerra mundial. Buenos Aires: Prometeo, 2004.

Caimari L. Perón y la Iglesia Católica: Religión, Estado y sociedad en la Argentina (1943–1955). Buenos Aires: Ariel, 1995.

Camarero H. A la conquista de la clase obrera. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2007.

Cantón D., Moreno J. L., Ciria A. La democracia constitucional y su crisis. 2nd ed. Historia Argentina 6. Buenos Aires: Paidós, 2005.

Carrera N. I. La estrategia de la clase obrera, 1936. Buenos Aires: La Rosa Blindada, 2000.

Carrera N. I., Podestá J. Movimiento social y alianza de obreros y campesinos: Chaco, 1934–1936. Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1991.

Cattaruzza A. Historia de la Argentina, 1916–1955. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2009.

Chamosa O. The Argentine Folklore Movement: Sugar Elites, Criollo Workers, and the Politics of Cultural Nationalism, 1900–1955. Tucson: University of Arizona Press, 2010.

Cortés Conde R. The Political Economy of Argentina in the Twentieth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

del Campo H. Sindicalismo y peronismo. Buenos Aires: Consejo Latinoamericano de Ciencias Sociales, 1983.

Doyon L. M. Perón y los trabajadores. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2006.

Elena E. Dignifying Argentina: Peronism, Citizenship, and Mass Consumption. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2011.

Frydenberg J. Historia social del fútbol: Del amateurismo a la profesionalización. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2013.

Gené M. Un mundo feliz: Imágenes de los trabajadores en el primer peronismo, 1946–1955. Buenos Aires: Fondo de Cultura Económica, 2005.

Girbal de Blacha N. Estado, chacareros y terratenientes (1916–1930). Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1988.

Goebel M. Argentina’s Partisan Past: Nationalism and the Politics of History. Liverpool: Liverpool University Press, 2011.

Healey M. A. The Ruins of the New Argentina: Peronism and the Remaking of San Juan after the 1944 Earthquake. Durham, NC: Duke University Press, 2011.

Horowitz J. Argentina’s Radical Party and Popular Mobilization, 1916–1930. University Park: Pennsylvania State University Press, 2008.

Karush M. Culture of Class: Radio and Cinema in the Making of a Divided Argentina, 1920–1946. Durham, NC: Duke University Press, 2012.

Karush M., Chamosa O. (eds.). The New Cultural History of Peronism: Power and Identity in Mid-Twentieth-Century Argentina. Durham, NC: Duke University Press, 2010.

Kindgard A. M. Procesos sociopolíticos nacionales y conflictividad regional: Una mirada alternativa a las formas de acción colectiva en Jujuy en la transición al peronismo // Entrepasados 22 (2002): 67–87.

Korzeniewicz R. P. Las vísperas del peronismo: Los conflictos laborales entre 1930 y 1943 // Desarrollo Económico 33, no. 131 (1993): 323–54.

Lobato M. Z. Historia de las trabajadoras en la Argentina (1869–1960). Buenos Aires: Edhasa, 2007.

Mackinnon M. Los años formativos del Partido Peronista (1946–1950). Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2002.

Macor D., Tcach C. (eds.). La invención del peronismo en el interior del país. Santa Fe: Universidad Nacional del Litoral, 2003.

Milanesio N. Workers Go Shopping in Argentina: The Rise of Popular Consumer Culture. Albuquerque: University of New Mexico Press, 2013.

Nállim J. Transformations and Crisis of Liberalism in Argentina, 1930–1955. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2012.

Palacio J. M. La justicia peronista: La construcción de un nuevo orden legal en la Argentina. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2018.

Plotkin M. B. Mañana es San Perón: A Cultural History of Perón’s Argentina. Translated by Keith Zahniser. Wilmington, DE: Scholarly Resources, 2003.

Rein R. Peronismo, populismo y política: Argentina, 1943–1955. Buenos Aires: Editorial de Belgrano, 1998.

Rock D. Authoritarian Argentina: The Nationalist Movement, Its History, and Its Impact. Berkeley: University of California Press, 1993.

–– Politics in Argentina, 1890–1930: The Rise and Fall of Radicalism. Cambridge: Cambridge University Press, 1975.

Romero L. A. A History of Argentina in the Twentieth Century. Translated by James P. Brennan. University Park: Pennsylvania State University Press, 2002.

Saítta S. Regueros de tinta: El diario “Crítica” en la década de 1920. Buenos Aires: Sudamericana, 1998.

Torre J. C. La vieja guardia sindical y Perón. Buenos Aires: Sudamericana, 1990.

Valko M. Los indios invisibles del Malón de la Paz. Buenos Aires: Ediciones Madres de Plaza de Mayo, 2007.

Belini C. Historia de la industria en la Argentina: De la independencia a la crisis de 2001. Buenos Aires: Sudamericana, 2017.

Brennan J. Argentina’s Missing Bones: Revisiting the History of the Dirty War. Oakland: University of California Press, 2018.

Brennan J., Gordillo M. Córdoba rebelde. La Plata: De la Campana, 2008.

Carnovale V. Los combatientes. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2011.

Cavarozzi M. Autoritarismo y democracia (1955–2006). Buenos Aires: Ariel, 2006.

Cosse I. Pareja, sexualidad y familia en los años sesenta. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2011.

De Riz L. La política en suspenso, 1966–1976. Historia Argentina 8. 2nd ed. Buenos Aires: Paidós, 2010.

Diamand M. El péndulo argentino: ¿Hasta cuándo? // Cuadernos del Centro de Estudios de la Realidad Económica 1 (1985): 1–39.

Ferrara F. Los de la tierra: De las ligas agrarias a los movimientos campesinos. Buenos Aires: Tinta Limón, 2007.

Franco M. Un enemigo para la Nación: Orden interno, violencia y “subversión,” 1973–1976. Buenos Aires: Fondo de Cultura Económica, 2012.

Gillespie R. Soldiers of Peron: Argentina’s Montoneros. New York: Oxford University Press, 1982.

Gordillo G., Hirsch S. (eds.). Movilizaciones indígenas e identidades en disputa en la Argentina. Buenos Aires: La Crujía, 2010.

James D. Resistance and Integration: Peronism and the Argentine Working Class, 1946–1979. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Lorenz F. Las guerras por Malvinas. Buenos Aires: Edhasa, 2006.

Luzzi M., Wilkis A. El dólar: Historia de una moneda argentina (1930–2019). Buenos Aires: Crítica, 2019.

Manzano V. The Age of Youth in Argentina: Culture, Politics, and Sexuality from Perón to Videla. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014.

Melon Pirro J. El peronismo después del peronismo. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2009.

Murmis M., Portantiero J. C. Estudios sobre los orígenes del peronismo. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2004.

Novaro M. Historia de la Argentina, 1955–2010. 4th ed. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2016.

O’Donnell G. Bureaucratic Authoritarianism: Argentina, 1966–1973, in Comparative Perspective. Berkeley: University of California Press, 1988.

Potash R. A. The Army and Politics in Argentina. 3 vols. Stanford, CA: Stanford University Press, 1969–1996.

Pozzi P. Oposición obrera a la dictadura, 1976–1982. Buenos Aires: Contrapunto, 1988.

Rapoport M. Historia económica, política y social de la Argentina (1880–2000). Buenos Aires: Macchi, 2000.

Salas E. Uturuncos: El origen de la guerrilla peronista. 2nd ed. Buenos Aires: Biblos, 2006.

Schneider A. Los compañeros: Trabajadores, izquierda y peronismo, 1955–1973. Buenos Aires: Imago Mundi, 2005.

Schvarzer J. La industria que supimos conseguir: Una historia político-social de la industria argentina. Buenos Aires: Planeta, 1996.

Tarcus H. El marxismo olvidado en la Argentina. Buenos Aires: El Cielo por Asalto, 1996.

Torrado S. (ed.). Población y bienestar en la Argentina del primero al segundo centenario. 2 vols. Buenos Aires: Edhasa, 2007.

Werner R., Aguirre F. Insurgencia obrera en la Argentina, 1969–1976. Buenos Aires: Ediciones ips, 2007.

Ziccardi A. El tercer gobierno peronista y las villas miseria de la ciudad de Buenos Aires (1973–1976) // Revista Mexicana de Sociología 46, no. 4 (1984): 145–72.

Adamovsky E. El cambio y la impostura: La derrota del kirchnerismo, Macri y la ilusión pro. Buenos Aires: Planeta, 2017.

Alabarces P. Fútbol y patria. 4th ed. Buenos Aires: Prometeo, 2008.

Alabarces P., Rodríguez M. G. (eds.). Resistencias y mediaciones. Buenos Aires: Paidós, 2008.

Alvaredo F. The Rich in Argentina over the Twentieth Century, 1932–2004 // Top Incomes: A Global Perspective, edited by A. B. Atkinson and Thomas Piketty, 253–298. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Arza V., Brau W. El péndulo en números: Un análisis cuantitativo de los vaivenes de la política económica en Argentina entre 1955 y 2018 // Desarrollo Económico 61, no. 233 (2021): 1–29.

Auyero J. Poor People’s Politics: Peronist Survival Networks and the Legacy of Evita. Durham, NC: Duke University Press, 2001.

–– Routine Politics and Violence in Argentina: The Gray Zone of State Power. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Basualdo E. (ed.). Endeudar y fugar: Un análisis de la historia económica Argentina de Martínez de Hoz a Macri. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2017.

Bellucci M. Historia de una desobediencia: Aborto y feminismo. Buenos Aires: Capital Intelectual, 2014.

Bohoslavsky E., Franco M. Elementos para una historia de las violencias estatales en la Argentina en el siglo XX // Boletín del Instituto de Historia Argentina y Americana “Dr. Emilio Ravignani” 53 (2020): 205–227.

Bona L. M. La fuga de capitales en la Argentina: Sus transformaciones, alcances y protagonistas desde 1976. Documento de trabajo 24 del Área de Economía y Tecnología. Buenos Aires: Facultad Latinoamericana de Ciencias Sociales, 2018.

Carnese F. R. El mestizaje en la Argentina: Indígenas, europeos y africanos: Una mirada desde la antropología biológica. Buenos Aires: Editorial de la Facultad de Filosofía y Letras, Universidad de Buenos Aires, 2019.

Crenzel E. The Memory of the Argentina Disappearances: The Political History of Nunca Más. Translated by Laura Pérez Carrara. New York: Routledge, 2012.

Gerchunoff P., Llach L. El ciclo de la ilusión y el desencanto: Un siglo de políticas económicas argentinas. Buenos Aires: Ariel, 1998.

Grimson A. ¿Qué es el peronismo? De Perón a los Kirchner, el movimiento que no deja de conmover la política argentina. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2019.

Halperin Donghi T. La larga agonía de la Argentina peronista. 3rd ed. Buenos Aires: Ariel, 1998.

Horowicz A. Los cuatro peronismos. Buenos Aires: Planeta, 1991.

Kessler G. El sentimiento de inseguridad. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2009.

Lapegna P. Soybeans and Power: Genetically Modified Crops, Environmental Politics, and Social Movements in Argentina. New York: Oxford University Press, 2016.

Levitsky S. Transforming Labor-Based Parties in Latin America: Argentine Peronism in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

López A., Romeo M. La declinación de la clase media argentina: Transformaciones en la estructura social, 1974–2004. Buenos Aires: Libros de Equis, 2005.

Manzanal M., Villarreal F. (eds.). El desarrollo y sus lógicas en disputa en territorios del norte argentino. Buenos Aires: Centro de Integración, Communicación, Cultura y Sociedad, 2010.

Míguez D., Semán P. (eds.). Entre santos, cumbias y piquetes. Buenos Aires: Biblos, 2006.

Morgenfeld L. Vecinos en conflicto: Argentina y Estados Unidos en las Conferencias Panamericanas (1880–1955). Buenos Aires: Ediciones Continente, 2011.

Ostiguy P. Peronism and Anti-Peronism: Class-Cultural Cleavages and Political Identity in Argentina // PhD diss., University of California, Berkeley, 1998.

Pucciarelli A., Castellani A. (eds.). Los años del kirchnerismo. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2017.

Quirós J. Cruzando la Sarmiento. Buenos Aires: Antropofagia, 2006.

Ranis P. Argentine Workers: Peronism and Contemporary Class Consciousness. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1992.

Rouquié A. El siglo de Perón: Ensayo sobre las democracias hegemónicas. Buenos Aires: Edhasa, 2017.

Schuster F. et al. Transformaciones de la protesta social en Argentina, 1989–2003. Documento de Trabajo 48. Buenos Aires: Instituto Gino Germani, 2006.

Segato R. La nación y sus otros. Buenos Aires: Prometeo, 2007.

Semán P., Vila P. (eds.). Youth Identities and Argentine Popular Music: Beyond Tango. New York: Palgrave Macmillan, 2012.

Svampa M. La sociedad excluyente. Buenos Aires: Taurus, 2005.

Svampa M., Pereyra S. Entre la ruta y el barrio. Buenos Aires: Biblos, 2003.

Vommaro G. La larga marcha de Cambiemos. Buenos Aires: Siglo Veintiuno, 2017.

Zack G., Schteingart D., Favata F. Pobreza e indigencia en Argentina: Construcción de una serie completa y metodológicamente homogénea // Sociedad y economía 40 (2020): 69–98.

Zibechi R. Genealogía de la revuelta. La Plata: Letra Libre, 2003.

AFJP Управляющие пенсионными фондами и пенсионными накоплениями (Administradoras de Fondos de Jubilaciones y Pensiones)

AMIA Аргентино-израильская ассоциация взаимопомощи (Asociación Mutual Israelita Argentina)

ARI Утверждение равноправной Республики (Afirmación para una República Igualitaria)

ATE Ассоциация государственных служащих (Asociación de Trabajadores del Estado)

CCC Классовое и боевое течение (Corriente Clasista y Combativa)

CGE Всеобщая экономическая конфедерация (Confederación General Económica)

CGT Всеобщая конфедерация труда (Confederación General del Trabajo)

CGTA Всеобщая конфедерация труда Аргентины (CGT de los Argentinos)

CHA Аргентинское гомосексуальное сообщество (Comunidad Homosexual Argentina)

COBADEP Национальная комиссия по делам пропавших без вести (Comisión Nacional sobre la Desaparición de Personas)

CONICET Национальный совет по научным и техническим исследованиям (Consejo Nacional de Investigaciones Científicas y Técnicas)

CTA Центральный профсоюз аргентинских рабочих (Central de Trabajadores de la Argentina)

CTERA Конфедерация работников образования Аргентинской Республики (Confederación de Trabajadores de la Educación de la República Argentina)

CUSC Комитет классового и профсоюзного единства (Comité de Unidad Sindical Clasista)

ERP Революционная народная армия (Ejército Revolucionario del Pueblo)

FLH Фронт освобождения гомосексуалов (Frente de Liberación Homosexual)

FORJA Радикальная сила Молодой Аргентины (Fuerza de Orientación Radical de la Joven Argentina)

FRENAPO Национальный фронт против бедности (Frente Nacional contra la Pobreza)

FREPASO Фронт за страну солидарности (Frente País Solidario)

FTAA Всеамериканская зона свободной торговли (Free Trade Area of the Americas)

GAN Великое национальное согласие (Gran Acuerdo Nacional)

GOU Объединенная офицерская группа, или Рабочая группа по объединению (Grupo de Oficiales Unidos, или Grupo Obra de Unificación)

IAPI Аргентинский институт содействия торговле (Instituto Argentino para la Promoción del Intercambio)

INDEC Национальный институт статистики и переписи населения Аргентины (Instituto Nacional de Estadística y Censos)

MAS Движение к социализму (Movimiento al Socialismo)

MMAL Движение женщин-фермеров в борьбе (Movimiento de Mujeres Agropecuarias en Lucha)

MOCASE Движение кампесино Сантьяго-дель-Эстеро (Movimiento Campesino de Santiago del Estero)

MTA Аргентинское рабочее движение (Movimiento de Trabajadores Argentinos)

MTD Движения безработных (Movimientos de Trabajadores Desocupados)

PAN Национальная автономистская партия (Partido Autonomista Nacional)

PCR Революционная коммунистическая партия (Partido Comunista Revolucionario)

PDN Национальная демократическая партия (Partido Demócrata Nacional)

PDP Демократическая прогрессивная партия (Partido Demócrata Progresista)

PRO Республиканское предложение (Propuesta Republicana)

PRT Революционная партия трудящихся (Partido Revolucionario de los Trabajadores)

PSI Независимая социалистическая партия (Partido Socialista Independiente)

STP Министерство труда и социального обеспечения (Secretaría de Trabajo y Previsión)

UCEDE Союз демократического центра (Unión del Centro Democrático)

UCR Гражданский радикальный союз (Unión Cívica Radical)

UCRI Гражданский радикальный союз непримиримых (UCR Intransigente)

UNASUR Союз южноамериканских наций (Union of South American Nations)

USA Аргентинский синдикальный союз (Unión Sindical Argentina)

YPF Государственные нефтяные месторождения (Yacimientos Petrolíferos Fiscales)

ВВП Валовой внутренний продукт

ГАТТ Генеральное соглашение по тарифам и торговле

ФОРА Аргентинская региональная рабочая федерация (Federación Obrera Regional Argentina)

МВФ Международный валютный фонд

МЕРКОСУР Общий рынок стран Южной Америки (Mercado Común del Sur)

НДС Налог на добавленную стоимость

НПО Неправительственная организация

ООН Организация Объединенных Наций

Пуна (кечуа) – пустынный. Высокогорные пустыни и полупустыни в Центральных Андах.

25 мая 1810 г. на территории современной Аргентины была свергнута власть Испании и образована Первая хунта. Эти события получили название Майской революции. 25 мая ежегодно отмечается как День нации.

Город Куско был столицей империи инков до испанского завоевания. Сейчас он является административным центром региона Куско и находится на юго-востоке Перу. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

Мита – форма эксплуатации коренного населения в империи инков в колониальный период. Мита предполагала бесплатный труд индейцев на общественных работах, производимый при помощи жеребьевки.

Пиренейский полуостров, на котором находится Испания, иногда называют Иберийским по названию племен, живших на этой территории, – иберов. – Прим. ред.

От лат. litoralis – прибрежный, береговой. Регион Аргентины, объединяющий Междуречье (провинции Мисьонес, Корриентес и Энтре-Риос), Чако, Формосу и Санта-Фе. – Прим. пер.

Río de la Plata (исп.) – Серебряная река. – Прим. пер.

Город был повторно основан испанским конкистадором Хуаном де Гараем и входил в вице-королевство Перу. В первой половине XVIII в. стал одним из торговых и культурных центров Нового Света, а в 1776 г. – столицей вице-королевства Рио-де-ла-Плата.

Саман – кирпич-сырец из глинистой почвы, как правило, с добавлением соломы. – Прим. пер.

Всего в промежутке с 1500 до 1820 г. в Новый Свет уехали 2 500 000 европейских эмигрантов. До 1640 г. подавляющее большинство составляли испанские и португальские поселенцы, насчитывавшие около 400 000 человек, что в семь раз превышало количество британских, французских и голландских эмигрантов. Впоследствии британская эмиграция затмила все остальные европейские потоки.

Энкомьенда – одна из форм эксплуатации индейцев, при которой доверенные лица испанской короны брали под свою опеку определенные территории. Проживавшие на этих землях индейцы были обязаны безоговорочно выполнять все требования конкистадоров. Энкомьенда была впервые введена на Гаити в 1503 г., когда остров уже был колонией Испании (в 1697 г. Франция получила его западную часть). – Прим. ред.

Маркизат Тохо связывают с основанием города Тариха (сегодня – город на юге Боливии) в XVI в. Территориальная структура маркизата оставалась почти неизменной до последней трети XIX в., когда законность титулов на часть его земель стала ставиться под сомнение в Жужуе, что совпало с окончанием мажоритарного правления.

Yanakuna (кечуа, мн. ч. от yana – слуга, раб) – зависимое население. – Прим. пер.

Correría (исп.) – рейд, вооруженный набег. – Прим. пер.

Малока – традиционная хижина коренных народов лесов Амазонии. Этимология слова неизвестна, но, вероятно, оно произошло от mar’oca (язык тупи) или malocan (язык мапуче) и означало «дом войны», «вражда». В аргентинском испанском «малока» использовалось в значении «неожиданная атака индейцев». – Прим. пер.

Белыми пленницами называли женщин, похищенных индейцами во время военных действий и грабежей (малока) в Чили и Аргентине. Такая практика была широко распространена в период Арауканской войны XVI–XIX вв. между креольским населением и индейскими племенами (в основном мапуче) в Чили. Сюжеты нашли отражение в искусстве: «Похищение доньи Тринидад Сальседо» Йоганна-Морица Ругандаса (1848), «Возвращение рейда» Анхеля Делла Валле (1892) и др.

Материальные блага гуарани дарили европейские миссионеры – иезуиты, целью которых было создание миссий и установление контакта с местным населением. В качестве стимулирования интереса к иезуитским редукциям европейцы дарили гуарани украшения (бусы, зеркала), инструменты и утварь (ножницы, топоры, ножи).

Болас – охотничье метательное оружие. – Прим. ред.

Долина находится на северо-западе Аргентины и простирается от провинции Сальта на севере до Катамарки на юге.

Vecino (исп.) – сосед. – Прим. пер.

«Система флота и галеона» была коммерческой стратегией Испании по защите монополии и судоходства между Америкой и Европой, которая заключалась в организации конвоев торговых судов в сопровождении военных кораблей (галеонов). Эта система действовала с XVI по XVIII в.

Аккультурация – процесс изменения духовной и материальной культуры, вызванный непосредственным контактом и взаимовлиянием различных социальных и культурных систем. Термин был предложен американским этнографом Джоном Уэсли Пауэллом (1834–1902) в 1880 г. и обозначал культурное сходство, возникающее при контакте различных этнических групп.

Под двудушными мапуче подразумевают людей, воплощающих в себе как мужское, так и женское начало. Epupillan (мапуче) – человек с двуми душами (epu – два; pillan – дух).

Синкретизм – сочетание различных верований и культов. – Прим. ред.

Экстернализация – вынесение вовне внутренних переживаний. – Прим. ред.

Campesino (исп.) – крестьянин. Значение слова в Латинской Америке со временем изменилось: после ряда реформ в XX веке многие бывшие наемные рабочие получили землю; таким образом, сегодня кампесино означает скорее мелкого землевладельца. – Прим. пер.

Йерба мате, ерба мате, матэ – тонизирующий напиток у народов Южной Америки, который готовят из высушенных и измельченных листьев парагвайского падуба. – Прим. ред.

Aguardiente (исп.), от agua (вода) и ardiente (огненный). В испаноязычных странах собирательное название для самогона крепостью от 29 ° до 60 °. — Прим. пер.

Vaquero (исп.) – ковбой, пастух. – Прим. пер.

Симарроны – дикие лошади, не имеющие одомашненных предков. Преимущественно обитали в пампасах.

 C1580 по 1640 г. основной коммерческой деятельностью Буэнос-Айреса была работорговля, она составляла 70 % стоимости всего импорта.

Mulato prieto (исп.) – на три четверти темнокожий, на четверть индеец. – Прим. пер.

Этноцид – уничтожение культуры определенной этнической группы или в некоторых случаях прямое истребление ее представителей. Этот термин включает в себя два основных определения: одно фокусируется на искоренении культурных практик и идентичности, а другое – на насильственных действиях, направленных против определенных этнических сообществ.

Тамбо (кечуа tampu, постоялый двор) – сооружения инков, расположенные вдоль больших дорог. Обычно там хранили припасы и бухгалтерские записи. А еще здесь могли остановиться странствующие чиновники. – Прим. пер.

Pulpero (исп.) – лавочник, держатель небольшого продуктового магазина. – Прим. пер.

Восстание было подавлено вице-королем Перу Бальтасаром де ла Куэвой (1626–1686). Самозванец был взят в плен и вскоре повешен в г. Лиме.

Вичи – этническая группа, проживающая в Центральном и Южном Чако. Их также называют «матако», но это считается пренебрежительной формой, хотя происхождение этнонима до конца неизвестно.

Quilombo (порт.) – укрепленное поселение беглых темнокожих рабов, которое существовало во времена колониальной Бразилии. – Прим. пер.

Педро де Себальос (1715–1778) – испанский военный и государственный служащий, первый вице-король Рио-де-ла-Плата (1776–1777).

Королевская аудиенсия – апелляционный суд в Испанской империи. – Прим. ред.

В начале XIX в. бо́льшую часть аргентинского экспорта составляли коровьи и лошадиные шкуры.

Banda Oriental (исп.) – «Восточная полоса», историческое название северо-восточной части эстуария реки Ла-Плата, использовавшееся для отличия ее от южных берегов, традиционного центра Аргентины. – Прим. пер.

Общее число иезуитов в Испанской Америке на момент изгнания составляло примерно 2600 человек. Несмотря на малочисленность, они играли важную роль в колониальном обществе.

Испанцев называли «готами», поскольку именно это германское племя обосновалось на территории современной Испании и Португалии в V–VIII вв., основав там Вестготское королевство. Позже оно было завоевано арабами и привело к многовековой Реконкисте, продлившейся до 1492 г.

Гаитянская революция была первым восстанием рабов, которое привело к созданию независимого государства. Первым императором Гаити стал Жан-Жак Дессалин (1804–1806), имевший афро-карибское происхождение и родившийся в семье рабов. Не менее известным лидером революции считается Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр (1743–1803), издавший указ об отмене рабства на острове в 1801 г.

С вторжением войск Наполеона в Португалию (1807) король Жуан VI переехал в Бразилию. В 1815 г. колониальный статус Бразилии был отменен. Она вошла в состав Соединенного Королевства на равных правах с Португалией (1815–1821). ^В 1820-е гг. в Европе произошел целый ряд революций – в Испании, Португалии, Италии, Греции.

«Торговый телеграф» (исп.). – Прим. ред.

Мариано Морено (1778–1811) – аргентинский юрист, политик и борец за независимость Аргентины.

Porteño (исп., портовый) – житель или уроженец портового города, чаще всего Буэнос-Айреса. – Прим. пер.

Инфант – титул членов королевских домов в странах Пиренейского полуострова. – Прим. ред.

Бальтасар Идальго де Сиснерос (1758–1829) – испанский офицер, принимавший участие в Англо-испанской войне (1796–1802), Трафальгарском сражении (1805), а также вице-король Рио-де-ла-Плата (1809–1810).

Речь идет о таких членах Первой хунты, как Мануэль Бельграно (1770–1820) и Мариано Морено (1778–1811), которые, помимо происхождения из привилегированных слоев, укрепили свое политическое влияние через публицистическую деятельность: оба были инициаторами и редакторами первых патриотических периодических изданий – Telégrafo Mercantil (1801–1802) и Correo de Comercio de Buenos Aires (1810–1811).

В качестве меры усиления административного контроля метрополии в 1780-е гг. была введена система интендантств и округов по французскому образцу. В Рио-де-ла-Плата насчитывалось восемь интендантств.

Хосе Артигас (1764–1850) – один из ла-платских лидеров революционного движения. Считается национальным героем и отцом-основателем Уругвая.

Тиауанако (аймара) – камень в центре. Это археологический памятник доколумбовой эпохи в Западной Боливии, недалеко от озера Титикака. Тиауанако был духовным и политическим центром одноименной индейской культуры. С 2000 г. входит в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Хосе де Сан-Мартин (1778–1850) – один из лидеров революционного движения, национальный герой Аргентины. – Прим. науч. ред.

Ложа названа в честь Лаутаро – вождя индейцев-мапуче, который четыре года воевал с испанцами во время Арауканской войны. – Прим. пер.

Симон Боливар (1783–1830) – наиболее известный и влиятельный лидер революционного движения в Испанской Америке. В 1813 г. Национальным конгрессом Венесуэлы был провозглашен El Libertador (исп., Освободитель) В 1819–1830 гг. – президент государства Великая Колумбия (современные Колумбия, Венесуэла, Эквадор и Панама).

Имеется в виду Клятва в зале для игры в мяч 20 июня 1789 г., когда представители третьего сословия поклялись не расходиться до тех пор, пока во Франции не будет принята новая конституция. Эта присяга продемонстрировала постепенный переход политической власти от монархии к представителям нации. Делегаты Кадисских кортесов также олицетворяли всю испанскую нацию, а не только отдельные города, тем самым создав единый национальный законодательный орган, в который вошли граждане всей Испанской империи, включая Испанскую Америку. Этот принцип лег в основу Конституции 1812 г. и ознаменовал переход к национальному суверенитету, заявив о легитимности кортесов как единственного представительного органа в отсутствие короля.

Эстанислао Лопес (1786–1838) – губернатор провинции Санта-Фе с 1818 по 1838 г.

Франсиско Рамирес (1786–1821) – губернатор провинции Эстре-Риос в 1820 г. и первый верховный лидер Республики Энтре-Риос в 1820–1821 гг.

Этимология слова неизвестна, но, скорее всего, оно произошло от исп. montón (множество), montes (горы) или montados (верхом на лошади). Региональные каудильо часто возглавляли монтонера – восстания, направленные против правительства или другого военного вождя. Монтонерас называли нерегулярных кавалеристов гаучо. Не путать с Монтонерос – аргентинской партизанской организацией XX в. См. главу «Маятник». – Прим. пер.

Никто не лучше никого (исп.). – Прим. пер.

Coribución indigenal (исп.) – вклад коренных народов. – Прим. ред.

Пеуэнчи – коренный народ, проживающий в центрально-южной части Чили и юго-западной Аргентине. Являются частью культуры мапуче.

Политический кризис 1815 г., завершившийся падением диктаторского режима Карлоса Марии де Альвеара и судебным преследованием его соратников, дискредитировал Буэнос-Айрес и вызвал недоверие со стороны внутренних районов, которые повторяли лозунг «Смерть портеньо!».

Бартоломе Хосе Идальго (1788–1822) – основатель поэзии гаучо, революционер и соратник Хосе Артигаса.

Baring Brothers – Банк братьев Баринг, британский банк, один из старейших торговых банков мира. Потерпел крах в 1995 г. – Прим. ред.

Хуан Мануэль де Росас находился в должности губернатора провинции Буэнос-Айрес с 1829 по 1832 г. и с 1835 по 1852 г.

Далее – Унитарная лига.

«Экспедиции» в пустыню, или кампании Росаса, были военными походами, в том числе для дальнейшего продвижения на юг. Кампания 1833–1834 гг. завершилась захватом 100 000 кв. км и сопровождалась разрушением индейских поселений и истреблением их жителей, а также последующим перераспределением наделов между сторонниками Росаса.

Перуано-Боливийская конфедерация существовала как единое госдарство с 1836 по 1839 г.

Уругвайская политическая партия, основанная в 1836 г. С 1865 по 1959 г. партия управляла Республикой. Исторически представляла интересы рабочего класса Монтевидео. Ее соперником считалась Белая партия, базировавшаяся в сельской местности и поддерживающая земледельцев.

Свободные люди Юга (исп. Libres del Sur) – оппозиционное движение в период правительства Росаса, возникшее в провинции Буэнос-Айрес в конце 1839 г. Было подавлено в том же году.

Основные идеи Поколения 1837 года были связаны с отвержением испанского культурного и языкового наследия. Представители Нового поколения считали себя «сыновьями» Майской революции и связывали этот поворотный момент с «рождением» страны.

Бартоломе Митре (1821–1906) – аргентинский политик-унитарий, журналист, депутат законодательного собрания, военный министр и губернатор провинции Буэнос-Айрес (1852–1862), шестой президент Аргентины (1862–1868).

Доминго Фаустино Сармьенто (1811–1888) – аргентинский политик, писатель, губернатор провинции Сан-Хуан (1862–1864), президент Аргентины (1868–1874).

«Мода» (исп.). – Прим. ред.

Кандомбе – стиль музыки и танца, зародившийся в Уругвае среди потомков освобожденных африканских рабов. – Прим. пер.

Термин «Росиста» (Rosista gazetteers) относится к прессе и журналистам, которые поддерживали правительство Хуана Мануэля де Росаса. Эти издания выступали в качестве инструмента легитимации для консолидации власти росизма, используя риторику, направленную на поддержку федерализма.

Рассказ «Бойня» был написан Эстебаном Эчеверриа (1805–1851) между 1838 и 1840 гг. и опубликован 30 лет спустя. Рассказ отразил столкновение «цивилизации» и «варварства», европейских нравов с более примитивными и жестокими американскими традициями. Доминго Фаустино Сармьенто, известный аргентинский писатель и журналист, считал, что это столкновение лежит в основе латиноамериканской культуры, и в 1845 г. написал собственную книгу «Цивилизация и варварство. Жизнеописание Хуана Факундо Кироги, а также физический облик, обычаи и нравы Аргентинской Республики».

«Колчан» (исп.). – Прим. ред.

Хуан Баутиста Альберди (1810–1884) – аргентинский политический деятель, писатель, один из основателей тайного общества «Молодая Аргентина», ставившего целью свержение Хуана Мануэля де Росаса.

Негативная свобода – свобода от насильственного вмешательства других людей. Разделение свободы на «негативную» (свобода от) и «позитивную» (свобода для) было впервые сформулировано британским философом Исаей Берлином (1909–1997) в эссе «Две концепции свободы» (1958). – Прим. пер.

Клиентелизм – личные услуги, финансируемые государством, которые предоставляются в обмен на электоральную поддержку. – Прим. ред.

Анхель Висенте Пеньялоса (1798–1863) – военный провинциальный лидер, участвовавший в гражданских войнах в Аргентине (1814–1853). Прозвище Чачо получил от «muchacho» (исп.) – парень.

Николас Авельянеда (1837–1885) – политик, журналист, министр юстиции, духовных дел и народного просвещения и сенатор от провинции Тукуман (1868–1873), президент Аргентины (1874–1880).

Хулио Архентино Рока (1843–1914) – военный министр (1878–1879), министр внутренних дел (1890–1891), президент Аргентины (1880–1886; 1898–1904).

Peso Moneda Nacional (исп.) – национальная валюта Аргентины песо. – Прим. ред.

Banco de la Nación Argentina (исп.) – Банк аргентинской нации. – Прим. ред.

Ferrocarril Oeste (исп.) – Западная железная дорога. – Прим. пер.

Сегодня Флорес – район в центральной части Буэнос-Айреса. До 1888 г. считался сельской местностью провинции Буэнос-Айрес.

Кооптация – пополнение состава выборного органа недостающими членами без проведения новых выборов. – Прим. ред.

Система государственного образования в Аргентине начала развиваться в период президентства Доминго Фаустино Сармьенто (1868–1874). Он строил школы и публичные библиотеки, приглашал европейских учителей. В 1860–1874 гг. в Аргентине была создана сеть государственных начальных школ, открыты средние школы, в том числе Школа Сармьенто в Сан-Хуане и образцовая школа в Буэнос-Айресе, военная и морская школы. В Уругвае реформа начального образования была проведена в 1876 г. при президенте Хосе Педро Вареле (1875–1876). Она установила бесплатное, обязательное и светское образование.

Риу-Гранди-ду-Сул – самый южный штат Бразилии. – Прим. пер.

Адольфо Альсина (1829–1877) – аргентинский политик и юрист, вице-президент Аргентины (1868–1874) и один из основателей Национальной автономистской партии.

Пикинеры, или копейщики – воины, основное оружие которых – пика. – Прим. ред.

Лига губернаторов – альянс, сформированный в 1871 г. Лига в основном состояла из лидеров Партии федералистов Хусто Хосе де Уркиса и Национальной автономистской партии Адольфо Альсины. В нее входили губернаторы почти всех провинций, за исключением Корриентеса и Буэнос-Айреса.

Тоба (гуарани) – живущие напротив. Индейский народ группы гуайкуру, проживающий на северо-востоке Аргентины и на юге Парагвая.

Квебрахо, или кебрачо – название трех южноамериканских видов деревьев, а также древесины, коры и дубильного экстракта. – Прим. ред.

La Forestal (исп.) – лес. La Forestal была крупной британской лесозаготовительной компанией (1906–1963), ставшей ведущим производителем танина – дубильных веществ природного происхождения. Компания сыграла значительную роль в развитии аргентинской инфраструктуры – строила города, порты, прокладывала железные дороги. – Прим. ред.

Матанса или Риачуэло (исп. Río Matanza-Riachuelo) – река в Аргентине, протекает через Буэнос-Айрес. В 2013 г. вошла в десятку самых экологически загрязненных мест мира по версии американского Института Блэксмита. – Прим. пер.

Севооборот – чередование сельскохозяйственных культур и различных видов паров во времени или на определенной территории. – Прим. ред.

Мигель Хуарес Сельман (1844–1909) – президент Аргентины (1886–1890), сторонник усиления центральной власти и противник духовенства.

Леандро Нисефоро Алем (1841–1896) – аргентинский политик, лидер и основатель Гражданского союза. Дядя и учитель Иполито Иригойена (1852–1933), будущего президента Аргентины (1916–1922; 1928–1930).

Карлос Пеллегрини (1846–1906) – аргентинский политик. С 1885 по 1886 г. – министр войны и флота, с 1886 по 1890 г. – вице-президент Аргентины, с 1890 по 1892 г. – президент Аргентины.

Аргентинское сельскохозяйственное общество (Sociedad Rural Argentina, SRA) – ассоциация землевладельцев, основанная в 1866 г. и представляющая сельскохозяйственных производителей в Пампасах.

Аргентинский промышленный союз (Unión Industrial Argentina, UIA) – крупная ассоциация, существующая с 1887 г. Ее миссия заключается в продвижении интересов представителей промышленности Аргентины для экономического и социального развития страны.

Первое в мире метро было открыто 10 января 1863 г. в Лондоне. За ним последовали Чикаго (1892), Будапешт (1896), Глазго (1896), Бостон (1897), Париж (1900), Берлин (1902) и другие.

A la Ciudad de Londres – европейский универмаг, который работал в Буэнос-Айресе с 1872 по 1922 г. Первый большой магазин одежды.

Gath y Chaves – европейский универмаг, который был открыт сначала в Буэнос-Айресе (1883), а затем в г. Сантьяго, Чили (1910). Работал вплоть до 1974 г.

Harrods (англ.) – самый известный универмаг в Лондоне. – Прим. ред.

Golondrinas (исп.) – ласточки. – Прим. пер.

Paisano (исп.) – соотечественник, земляк. – Прим. пер.

1 января 1872 г. около полусотни местных жителей убили 37 иностранцев в Тандиле, провинции Буэнос-Айрес. Убийство было совершено всего за четыре часа. Судебное разбирательство доказало, что убийство было обусловлено этнической принадлежностью жертв и мотивировано экономическими, социальными и даже религиозными идеями.

Хуана Мансо (1819–1875) – аргентинская писательница, переводчица, феминистка. Выступала за равный доступ к образованию для мужчин и женщин. В 1868 г. стала членом Совета по народному образованию Аргентины, а в 1871 г. была принята в члены Национальной школьной комиссии.

«Пролетарий» (исп.). – Прим. ред.

«Красная неделя» – всеобщая забастовка, которая прошла в Аргентине 1–7 мая 1909 г. После расстрела во время первомайского протеста коалиция ФОРА и Всеобщего профсоюза рабочих объявила всеобщую забастовку. «Красная неделя» закончилась удовлетворением требований рабочих: были освобождены политические заключенные, вновь открылись помещения для проведения профсоюзных собраний.

Хуан Баутиста Хусто (1865–1928) – аргентинский политический деятель и журналист. Один из основателей и лидер Социалистической партии Аргентины. В 1898 г. под руководством Хусто был осуществлен первый перевод «Капитала» Карла Маркса на испанский язык. С 1912 по 1924 г. – член палаты депутатов, с 1924 по 1928 г. – сенатор от Буэнос-Айреса.

Хуан Агустин Гарсия (1862–1923) – историк, социолог, юрист. В 1890 г. занимал пост министра финансов Аргентинской Республики.

^{Агустин} Альварес (1857–1914) – офицер, социолог. Альварес преподавал философию и основы права в Национальном колледже Аргентины. В 1892 г. был избран депутатом парламента провинции Мендоса.

^Хосе Мария Рамос Мехия (1849–1914) – врач, писатель, политический деятель. С 1888 по 1890 г. был членом Аргентинского национального конгресса.

^Карлос Октавио Бунге (1875–1918) – социолог, писатель. Автор работ «Наша Америка: эссе о социальной психологии» (1903), «Принципы индивидуальной и социальной психологии» (1903) и т. д.

^Хосе Инхеньерос (1877–1925) – психиатр, писатель. Автор работ «Симуляция безумия» (1903), «Эволюция аргентинских идей» (1918) и т. д.

Креолизм (criollismo, от исп. criollo – креол) – течение в испаноязычной латиноамериканской литературе конца XIX в. Креолисты стремились отразить национальную проблематику и народную жизнь в рамках реализма. – Прим. пер.

Хосе Эрнандес (1834–1886) – аргентинский писатель и журналист, наиболее известный как автор эпической поэмы «Мартин Фьерро». Выступал за федерализм, основал политическую газету El Río de la Plata (исп., Рио-де-ла-Плата).

Роман аргентинского писателя Эдуарда Гутьерреса (1851–1889) публиковался частями в газете La Patria Argentina (исп., «Родина Аргентина») и был основан на истории преступника Хуана Морейры из Буэнос-Айреса. В 1884 г. Гутьеррес переписал роман в «мимодраму» для исполнения в цирке, а затем в пьесу, которую ставили в театрах Аргентины, Франции, Италии и Испании.

Роке Саэнс Пенья (1851–1914) – аргентинский политик, член Национальной автономистской партии. В 1890 г. занимал пост министра иностранных дел. C 910 по 1914 г. – президент Аргентины.

Абсентеизм (от лат. absens, absentis – отсутствующий) – электоральное поведение, характеризующееся отказом от участия в голосовании на выборах.

Мануэль Кинтана (1835–1906) – президент Аргентины с 1904 по 1906 г.

Хосе Фигероа Алькорта (1860–1931) – вице-президент Аргентины с 1904 по 1906 г., президент Аргентины с 1906 по 1910 г.

Лига Юга была региональной политической партией, созданной в 1908 г. в городе Росарио, провинция Санта-Фе. В 1915 г. стала частью Демократической прогрессивной партии.

Рикардо Кабальеро (1876–1963) – аргентинский врач и политик. Занимал посты вице-губернатора провинции Санта-Фе (1912–1916), члена Аргентинского национального конгресса (1916–1919) и сенатора от провинции Санта-Фе (1919–1928; 1937–1943).

Ленсинизм – политическое течение, представленное последователями аргентинского политика и губернатора Мендосы в 1922–1924 гг. Карлоса Ленсинаса (1888–1929), убитого при невыясненных обстоятельствах в 1929 г., вскоре после его избрания в качестве национального сенатора от Мендосы. В 1919 г. был создан Радикальный гражданский союз ленсинистов (Unión Cívica Radical Lencinista, UCR-L), отделившийся от Радикального гражданского союза. Ленсинисты поддерживали программу социальных преобразований, ориентированную на поддержку низших слоев населения.

Кантонизм, или блокизм – политическое течение, представленное последователями аргентинского политика и врача Федерико Кантони (1890–1956), занимавшего посты губернатора провинции Сан-Хуан (1923–1925) и посла Аргентины в СССР (1947–1952) при Хуане Пероне. Партия «Блокиста» (Partido Bloquista, PB) была основана в 1918 г. в провинции Сан-Хуан и, как и в случае с ленсинистами, возникла как фракция Радикального гражданского союза. В 1927 г. партия инициировала реформу провинциальной Конституции: предоставила избирательное право женщинам, ввела новое трудовое законодательство, провела налоговую реформу. В 1940-е гг. присоединилась к перонистскому движению.

Мигель Танко (1888–1961) – аргентский офицер и политик, принадлежавший к Радикальному гражданскому союзу. Губернатор провинции Жужуй в 1830 г.

Университетская реформа представляла модернизацию университетов в сторону их демократизации. После Кордовы реформа распространилась на другие крупные университеты как в самой Аргентине (Университет Буэнос-Айреса, Национальный университет Тукумана и др.), так и во всей Латинской Америке (Перу, Чили, Колумбия, Бразилия и т. д.).

Алисия Моро де Хусто (1885–1986) – аргентинский врач и политик. Активно участвовала в борьбе за расширение прав женщин путем создания женского профсоюза (1902) и Национального феминистского союза (1918), а также разработки законопроекта, устанавливающего избирательное право для женщин (1932).

Хульета Лантери голосовала на выборах в Законодательное собрание Буэнос-Айреса в 1911 г., став первой женщиной в Южной Америке, которая приняла участие в выборах. В 1920 г. она стала первой женщиной в Аргентине, выдвинувшей свою кандидатуру на выборах. – Прим. пер.

Мануэль Карлес (1875–1946) – аргентинский писатель, политик, член Радикального гражданского союза, основатель Аргентинской патриотической лиги. Придерживался правых взглядов.

Под Трагической, или Кровавой, неделей подразумевают серию беспорядков в Буэнос-Айресе с 7 по 14 января 1919 г.

Марсело Торкуато де Альвеар (1868–1942) – аргентинский президент с 1922 по 1928 г., член Гражданского радикального союза.

Хосе Феликс Урибуру (1868–1932) – аргентинский военный и политик. С 1913 по 1914 г. был членом Аргентинского национального конгресса. Дослужившись до генерал-лейтенанта, Урибуру возглавил восстание против демократического правления Иригойена, что стало первым нарушением конституционного порядка после 70 лет легитимного правления в Аргентине. С 1930 по 1932 г. Урибуру был фактическим президентом страны.

Агустин Педро Хусто (1876–1943) – аргентинский военный и политик, член UCR. С 1922 по 1928 г. – военный министр Аргентины, в 1930 г. – главнокомандующий аргентинской армией, с 1932 по 1938 г. – президент Аргентины.

Конкордансия – политический альянс, образованный Национально-демократической партией, Антиперсоналистским радикальным гражданским союзом и Независимой социалистической партией. Управляла страной в период «Бесславного десятилетия» (1931–1943).

Рамон Антонио Кастильо (1873–1944) – аргентинский судья, политик, член Национально-демократической партии. Министр юстиции и народного просвещения (1936), министр внутренних дел (1936–1937), фактический губернатор провинции Тукуман (1930–1931), вице-президент (1938–1942) и президент (1942–1943) Аргентины.

Этатизм (от фр. état – государство) – активное вмешательство государства в экономическую и политическую жизнь общества. – Прим. пер.

Villa miseria (исп.) – букв. «город нищеты». – Прим. пер.

«Аргентинское действие» – местная антифашистская организация, созданная по инициативе Социалистической партии и поддерживающая союзников во Второй мировой войне (1940–1943). «Аргентинское действие» проводило пропаганду и организовывало мероприятия, направленные на борьбу со странами «оси».

Мануэль Угарте (1875–1951) – аргентинский писатель и политик, член Социалистической партии и сторонник перонизма. Один из представителей «креолизма» – течения в латиноамериканской литературе конца XIX века, направленного на отражение национальной проблематики и народной жизни. Креолизм послужил основой для развития реализма. Автор книг «Будущее Испанской Америки» (1920), «Судьба континента» (1923) и т. д.

Артуро Хаурече (1901–1974) – аргентинский писатель и политик, автор работ «Путь свободы» (1934), «Пророки ненависти» (1957), «Национальная политика и исторический ревизионизм» (1959).

Габриэль дель Мазо (1893–1969) – аргентинский реформатор, политик, инженер и публицист. С 1920 по 1923 г. – президент Федерации университетов Аргентины, с 1958 по 1959 г. – министр национальной обороны Аргентины.

Рикардо Рохас (1882–1957) – аргентинский писатель, драматург и политик. С 1926 по 1930 г. – ректор Университета Буэнос-Айреса. После государственного переворота 1930 г. был арестован за членство в Радикальном гражданском союзе и отправлен в тюрьму. Автор работ «Победа человека» (1903), «Аргентинская идентичность» (1916), «Радикализм завтрашнего дня» (1932), «Архипелаг» (1942).

Леопольдо Лугонес (1874–1938) – один из наиболее влиятельных аргентинских поэтов XX в. Автор сборников «Золотые горы» (1897), «Сумерки в саду» (1905), «Книга пейзажей» (1917). Лугонес оказал влияние на молодое поколоние писателей, среди которых был поэт и прозаик Хорхе Луис Борхес (1899–1986).

«Новая республика» (исп.). – Прим. пер.

«Критерий» (исп.). – Прим. пер.

Монсеньор Густаво Франчески (1881–1957) – священник, христианский демократ и директор Criterio с 1932 по 1957 г. Способствовал созданию Христианско-демократической партии в 1954 г.

В 1920–1950-е гг. католические епископы ответили на вызовы мирян и растущего атеизма, расширив сеть католических начальных и средних школ, разнообразив спектр своих публикаций и открыв католические университеты. Группы католической молодежи, женщин, ремесленников и студентов были объединены под эгидой Католического действия (исп. Acción Católica). Церковь также начала спонсировать католические профсоюзы. Посредством сотрудничества Церковь стремилась достичь «срединного пути», который, с одной стороны, ограничивал бы влияние коммунизма, проповедовавшего классовую борьбу, а с другой – капитализма, эксплуатировавшего труд, на котором процветал коммунизм.

Более поздние формы исторического ревизионизма в Аргентине развились на антиимпериалистической и националистической основе, которая переплеталась с традициями правого крыла, но отличалась в своих социально-экономических и культурных интерпретациях. Левый ревизионизм бросил вызов традиционным представлениям, часто критикуя влияние иностранных держав и отстаивая народный суверенитет, и стал ключевым компонентом левого крыла перонизма. Одним из видных представителей был политик и журналист, член FORJA Рауль Скалабрини Ортис (1898–1959). Ортис был автором таких публикаций, как «История первого займа» (1939), «Британская политика в Рио-де-ла-Плата» (1940), «История аргентинских железных дорог» (1940).

Сайнета (фр. saynète) – маленькая пьеска испанского театра, преимущественно комическая. – Прим. пер.

Ревю (фр. revue) – тип театральных представлений из отдельных эпизодов и сценок (куплеты, танцы, цирковые номера, скетчи и т. п.), объединенных сквозной темой. – Прим. пер.

Карлос Гардель (1890–1935) – один из наиболее известных певцов и исполнителей танго в мире. Его день рождения – 11 декабря – отмечается как Международный день танго. К наиболее известным композициям относятся «Моя грустная ночь» (исп. “Mi noche triste”), «Потерявший голову» (исп. “Por una cabeza”), «Мой дорогой Буэнос-Айрес» (исп. “Mi Buenos Aires querido”), «Мелодия пригорода» (исп. “Melodía de arrabal”).

Страны «оси» – государства, входившие в гитлеровский военный блок во время Второй мировой войны: Германия, Италия и Япония. 27 сентября 1940 г. страны подписали Тройственный, или Берлинский пакт. Так сложилась ось Берлин – Рим – Токио. – Прим. ред.

Группа объединенных офицеров (исп. Grupo de Oficiales Unidos, Grupo Obra de Unificación) – тайное аргентинское националистическое общество, созданное в армии в 1943 году. Считается, что организация приняла участие в государственном перевороте 1943 г.

Сейчас – Секретариат труда, занятости и социального обеспечения (исп. Secretaría de Trabajo, Empleo y Seguridad Social).

Aguinaldo (исп.) – бонус, премия. – Прим. пер.

Площадь Мая (исп. Plaza de Mayo) – центральная площадь Буэнос-Айреса. – Прим. пер.

Каса Росада (исп. La Casa Rosada, дословно – Розовый дом) – официальная резиденция президента Аргентины в центре Буэнос-Айреса на площади Мая. – Прим. пер.

Народный трибун – в Древнем Риме народный защитник, который мог остановить любое действие властей, а также отменить несправедливое, с точки зрения плебеев, решение. – Прим. ред.

Радикальный гражданский союз «Обновление Совета» (исп. Unión Cívica Radical Junta Renovadora) стал политической партией в 1945 г., но уже на следующий год объединился с Перонистской партией.

Сипрано Рейес (1906–2001) – аргентинский профсоюзный деятель и политик. Поначалу Рейес поддерживал Перона, а 17 октября 1945 г. даже организовал массовую мобилизацию рабочих с целью освобождения Перона из тюрьмы. Этот день – День лояльности – считается началом движения перонистов. Однако Рейес был не согласен с решением Перона распустить Лейбористскую партию в 1946 г., а позднее был обвинен в организации заговора против Перона и его жены Эвы. Рейес находился в тюрьме до 1955 г.

Ни лифчика, ни трусов на мне, / За Перона мы все (исп.). – Прим. пер.

Avenida Nueve de Julio (исп.) – проспект 9 Июля в Буэнос-Айресе, считается самой широкой улицей в мире (110 метров). – Прим. пер.

Колла (кечуа) – юг. Коренный народ, проживающий в провинциях Жужуе и Сальте в Аргентине, а также в Западной Боливии и Северном Чили.

Пилага – коренной народ группы гуайкуру, населяющий центр провинции Формосы в Аргентины.

Por ese gran Argentino que se supo conquistar a la gran masa del pueblo combatiendo al capital (исп.) – Для того великого аргентинца, который знал, как завоевать огромную массу народа, борясь с капиталом. Отрывок из «Перонистского марша». – Прим. пер.

Сапоги, а не книги (исп.). – Прим. пер.

Альберто Кастильо (1914–2002) – исполнитель аргентинского танго и актер.

Чамаме (гуарани – вечеринка, беспорядок) – народный музыкальный жанр северо-востока Аргентины и Аргентинского Междуречья. – Прим. пер.

Адольфо Мугика (1896–1979) – аргентинский юрист и политик. С 1938 по 1941 г. – член Аргентинского национального конгресса, в 1961 г. – министр иностранных дел.

Америко Гиольди (1899–1984) – аргентинский политик, член Национального конгресса Аргентины (1932–1943; 1963–1966), посол Аргентины в Португалии (1976–1980).

Декапитализация – процесс, при котором часть собственного капитала используется не для инвестиций в развитие производства или бизнеса, а на потребление или другие цели. – Прим. ред.

Пятилетные планы Хуана Перона были направлены на индустриализацию и национализацию аргентинской экономики. Первый пятилетний план (1947–1951) был нацелен на национализацию ключевых отраслей промышленности и погашение внешнего долга, а второй (1952–1955) – на развитие тяжелой промышленности и сельского хозяйства, но был прерван переворотом 1955 г.

В 1971 г. тело Эвиты было эксгумировано и перевезено в Мадрид, а в 1974 г. возвращено в Аргентину по приказу Перона. Ее окончательно похоронили на кладбище Реколета в 1976 г.

Диктатура Арамбуру (исп. Revolución Libertadora) – военно-гражданская диктатура, установленная в Аргентине в результате переворота 1955 г. Понятие подразумевает диктатуру Педро Эухенио Арамбуру (1955–1958), но также включает временное правительство Эдуардо Лонарди (23 сентября – 13 ноября 1955). Период завершился приходом к власти президента Артуро Фрондиси 1 мая 1958 г.

Битва при Касеросе 3 февраля 1852 г. завершилась победой Хусто Хосе де Уркисы и окончанием многолетней диктатуры Хуана Мануэля де Росаса, фактически правившего страной с 1829 по 1852 г.

Джон Уильям Кук (1920–1968) – основной теоретик революционного перонизма, или хустисиализма. После отстранения Перона от власти в сентябре 1955 г. Кук разработал план сопротивления, в основе которого находилась партизанская война. Был арестован в октябре того же года, но продолжал тайно руководить партизанским сопротивлением и вскоре сбежал из тюрьмы. В 1959 г. Кук был сослан на Кубу.

Программа Ла-Фальда – программа аргентинского рабочего движения, одобренная в ноябре 1957 г. на пленарном заседании CGT в г. Ла-Фальде, провинция Кордова.

Хорхе Абелардо Рамос (1921–1994) – аргентинский политик, историк, писатель. Создатель идеологического течения «национальные левые», сочетавшего марксистские и националистические идеи и получившего распространение в Аргентине, Уругвае, Чили и Боливии.

Хуан Хосе Себрели (1930–2024) – аргентинский философ и социолог, экзистенциалист. В 1970-е гг. входил в состав Фронта освобождения гомосексуалов (FHL). Себрели критиковал популизм и считал себя леволибералом.

Девелопментализм, или теория модернизации – послевоенная экономическая теория, согласно которой для превращения стран третьего мира в ведущие капиталистические державы необходимо создать внутренний рынок. Основная идея экономического развития состояла в переходе от «традиционного» («неразвитого») к «модерному» («развитому») обществу.

Светский или свободный (исп.). – Прим. пер.

Фрондиси подвергался постоянному вмешательству вооруженных сил в дела правительства, выразившемуся в 32 военных выступлениях, систематическом методе давления в форме требований о перемещении, политических назначениях или изменении курса управления. Среди них были требования о расквартировании войск, коллективное отсутствие на официальных мероприятиях, аресты и отстранение от должности военачальников и др.

В ноябре 1958 г. президент Артуро Фрондиси решил реализовать план «Конинтес», который стал прямым предшественником Доктрины национальной безопасности. Целью плана было подавление протестов трудящихся путем государственных репрессий.

Azules (исп.) – синие. Либерал-демократы, которые пользовались поддержкой военно-воздушных сил и большей части армии Аргентины. – Прим. пер.

Colorados (исп.) – красные. Консервативно настроенная часть армии и флота Аргентины. – Прим. пер.

Раймундо Онгаро (1924–2016) – профсоюзный деятель. С 1968 по 1974 г. – генеральный секретарь CGTA.

Хорхе Масетти (1929–1964) – аргентинский лидер партизанского движения. Был единственным аргентинским репортером, освещавшим кубинскую партизанскую кампанию «Движение 26 Июля». Впоследствии стал близким другом Че Гевары, с которым обсуждал создание революционного очага в Аргентине. 21 апреля 1964 г. пропал без вести в джунгях Сальты.

Индихенизм (от исп. indigenismo – туземный) – направление в искусстве и литературе стран Латинской Америки, зародившееся в конце XIX – начале XX в. Индихенизм направлен на реабилитацию коренных народов через особое внимание к их жизни, культуре и истории. Среди представителей течения можно выделить гватемальского писателя Мигеля Анхеля Астуриаса, мексиканского художника Диего Риверу, перуанского композитора Даниэля Аломиа Роблеса.

Фокизм, или теория партизанского очага (от исп. foco – очаг) – революционная доктрина, предложенная Эрнесто Геварой и основанная на опыте Кубинской революции. Фокизм базируется на трех принципах: партизанские силы (guerilla) способны победить армию; не обязательно должны быть созданы все условия для совершения революции, потому что восстание само по себе может привести к ней; сельская местность слаборазвитой Латинской Америки подходит для вооруженной борьбы.

Sitrac и Sitram – аббревиатуры заводских союзов, созданных в 1960 г. для объединения рабочих двух заводов компании Fiat, расположенных в Кордове: Concord (Sitrac) и Materfer (Sitram). – Прим. пер.

PRT-ERP (Красная фракция) – партизанская группа, отделившаяся от PRT и ERP в 1973 г.

Мачизм – демонстрация маскулинности, связанная с идеей мужского превосходства и проявлением стереотипно мужских качеств. – Прим. ред.

В 1968 г. группа молодых аргентинских художников разорвала отношения с художественными институтами, в том числе с Институтом Ди Телла, на которого стали смотреть с подозрением из-за его отношений с авторитарным правительством Онгании. 3 ноября 1968 г. художники-авангардисты открыли многопрофильную выставку Tucumán Arde (исп., «Тукуман горит»). Название было выбрано неслучайно: в 1966 г. Онгания издал указ о закрытии сахарных заводов в провинции Тукуман, что ухудшило положение рабочих и привело к протестам. Целью было создание выставки, сочетающей художественные инсталляции с контринформационной кампанией о голодном кризисе в Тукумане. Выставка представляла художественную акцию с политическим подтекстом.

Эктор Хосе Кампора (1909–1980) – аргентинский врач и политик. Член Аргентинского национального конгресса (1946–1955), председатель Палаты депутатов (1948–1953), президент Аргентины (1973).

Перон, Эвита, социалистическая родина (исп.). – Прим. пер.

Перонистская родина (исп.). – Прим. пер.

Что происходит, генерал? / Народное правительство / заполонили «гориллы» (исп.). – Прим. пер.

До знакомства с Пероном в 1955 г. Исабель работала танцовщицей, а затем стала его личным секретарем, сопровождая его в изгнании в Мадрид, где они поженились в 1961 г.

Подразумевается Альберто Эдуардо Отталагано (1924–1998), который был назначен ректором университета 17 сентября 1974 г. Отталагано всегда публично заявлял о поддержке фашизма.

Локаут – аналог забастовки, но со стороны работодателя, а не работников. Работодатель может сократить объемы производства или вовсе его останавить, прекратить выплачивать зарплату, уволить работников. – Прим. пер.

Бреттон-Вудское соглашение – международная система валютных отношений, установленная в результате Бреттон-Вудской конференции, проходившей с 1 по 22 июля 1944 г. в Бреттон-Вудсе, штат Нью-Гэмпшир. Соглашение сменило систему, основанную на «золотом стандарте». Были установлены твердые обменные курсы, фиксированная цена золота, появились такие организации, как Международный валютный фонд и Международный банк реконструкции и развития.

Процесс национальной реорганизации продолжался с 1976 по 1983 г. и представлял военную диктатуру. Он сопровождался «Грязной войной» (Guerra Sucia en la Argentina) – массовыми репрессиями, пытками и похищениями (т. н. исчезновениями), подавлением свободы. Период завершился свержением диктатуры и переходом к демократическому правлению, который начался после избрания Рауля Альфонсинса президентом в октябре 1983 г.

Ingenio Ledesma – аргентинская агропромышленная компания, основанная в 1908 г. и расположенная в провинции Жужуй. История компании начиналась с переработки сахарного тростника. Сегодня ее деятельность включает в себя добычу полезных ископаемых, переработку пищевых продуктов, бумажное производство и др.

Карлос Менем (1930–2021) – президент Аргентины от партии хустисиалистов с 1989 по 1999 г.

Маурисио Макри (р. 1959) – президент Аргентины от правоцентристской партии «Республиканское предложение» (исп. Propuesta Republicana, PRO) с 2015 по 2019 г.

Techint – аргентинская группа компаний, которые работают в сфере машиностроения, строительства, производства стали, горнодобывающей, нефтегазовой и медицинской промышленности. – Прим. ред.

Bunge y Born – транснациональная компания в сфере пищевой промышленности и международной торговли зерном и семенами. – Прим. ред.

Macri Group – холдинговая компания, основанная аргентинским магнатом Франко Макри, отцом Маурисио Макри, в 1970 г. В ее состав входят компании в сфере автомобилестроения, пищевой промышленности, строительства.

Итало Архентино Лудер (1916–2008) – председатель Сената с 1976 по 1976 г., министр национальной обороны с 1989 по 1990 г.

Никогда больше (исп.). – Прим. пер.

«Суд над хунтами» (исп. Juicio a las Juntas) – крупный судебный процесс по военным преступлениям, совершенным в период «Грязной войны» в Аргентине (1976–1983), который состоялся в 1985 г. по приказу Рауля Альфонсина.

Нация (исп.) – Прим. ред.

Причина (исп.) – Прим. ред.

Вашингтонский консенсус – меры экономической политики, рекомендованные международными финансовыми институтами, которые расположены в Вашингтоне, – МВФ, Группа Всемирного банка, а также американскими аналитическими центрами. Цель – создание условий для экономического роста при переходе от регулируемой экономики к экономике свободного рынка. – Прим. ред.

Репримаризация (от лат. re – «снова» и primarius – «первичный») означает возвращение к сырьевым товарам как основному источнику экспортных поступлений. Термин обычно используется в контексте экономики стран Латинской Америки.

Pool de siembra (исп.) – посевной пул. – Прим. пер.

Технология нулевой обработки почвы – метод ведения сельского хозяйства, при котором почва не подвергается вспашке или другим механическим обработкам перед посевом. Семена высеваются непосредственно в почву через слой растительных остатков (мульчу) после предыдущего урожая.

В ноябре 1993 г. Менем вступил в тайные переговоры с Альфонсином. В ходе переговоров лидеры согласились на взаимные уступки при условии, что обе партии не будут блокировать предложенные реформы в Конгрессе. 14 ноября 1993 г. был подписан Пакт Оливоса (исп. Pacto de Olivos) – серия соглашений, которые легли в основу конституционной реформы 1994 г. Благодаря пакту Менем смог участвовать в президентских выборах 1995 г. и был переизбран.

Фернандо де ла Руа (1937–2019) – аргентинский политик, юрист. Национальный сенатор (1973–1976, 1983–1989, 1992–1996), член Аргентинского национального конгресса (1991–1992), первый глава правительства Буэнос-Айреса (1996–1999), президент Национального комитета Радикального гражданского союза (1997–1999), президент Аргентины (1999–2001).

Велферизм – концепция, которая стремится к созданию государства всеобщего благосостояния. – Прим. ред.

Прогрессивизм – социально-политическая идеология, ориентированная на проведение реформ, направленных на социальную справедливость, равенство, расширение прав и свобод.

Просто сделай это (англ.). – Прим. пер.

Выносливость, терпение (исп.).

Гаучито Хиль – популярная религиозная фигура в Аргентине (непризнанная католической церковью), прототипом которой стал Антонио Мамерто Хиль Нуньес, гаучо из Корриентеса. Его называют «народным святым» или «святым бедняков», поскольку, согласно легенде, он грабил богатых, чтобы помогать бедным. Его культ широко распространен: у дорог установлены святилища, а ежегодно 8 января, в годовщину его смерти, проводится крупное празднование.

8 мая 1987 г. полиция провинции Буэнос-Айреса убила трех молодых людей – Агустина Оливеру, Оскара Аредеса и Роберто Арганьяраса. Тройное убийство, позже известное как «Резня в Будхе», стало первым случаем полицейского произвола, в результате чего целый район сплотился и сумел добиться последующего осуждения убийц.

Мария Соледад Моралес (1972–1990) – аргентинская школьница, убитая 8 сентября 1993 г. в возрасте 17 лет в столице провинции Катамарки. На следующий день после убийства ее тело было найдено: судмедэкспертиза подтвердила факт сексуализированного насилия и физического истязания. Дело приобрело национальное значение не только из-за жестокости преступления, но и потому, что подозреваемыми оказались представители местной элиты, дети крупных чиновников. Массовые протесты, развернувшиеся в Катамарке и других городах Аргентины, стали одним из первых крупномасштабных гражданских движений против гендерного насилия и институциональной коррупции в Аргентине.

18-летний призывник Омар Карраско погиб 6 марта 1994 г. в городе Сапале, провинция Неукен, во время военной службы в результате жестокого избиения со стороны старших по званию. Его смерть вскрыла систему насилия и дедовщины в аргентинской армии. Этот случай стал одним из причин приостановки действия Закона № 3948, устанавливающего обязательную военную службу в Аргентине.

Эмпанадас – маленькие пирожки с разными начинками – сладкими и несладкими, популярны в Латинской Америке. Обычно их пекут в духовке или жарят во фритюре. – Прим. ред.

El corralito (исп.) – загончик. 2 декабря 2002 года власти разрешили снимать со счетов больше денег, и корралито стал корралоном (el corralón – большой загон). – Прим. пер.

Cartonero (исп.) – сборщик картона. Человек без средств к существованию, который ищет и собирает на улицах бумагу, картон и другие отходы для последующей продажи.

Выгоните всех, каждого! (исп.) – Прим. пер.

Cacerolazo (исп.) – марш пустых кастрюль. Это форма народного протеста, в ходе которого ее участники бьют по пустым кастрюлям и другой посуде. Считается, что впервые такой протест прошел во Франции 1830-х гг., но получил широкое распространение после аргентинского экономического кризиса 2001 г. Примечательно, что «марши» проводились и в России – в 2007 и 2024 гг.

Кастрюля и пикет, нас разобщить у вас сил нет! (исп.) – Прим. пер.

Как и в случае с перонизмом, понятие «менемизм» относится к политической практике, идеологии и стилю управления, связанным с президентством Карлоса Менема (1989–1999). Основными чертами менемизма стали неолиберальная экономическая политика, популизм и персонализация власти, реформа перонизма (сочетание неолиберальной политики с открытостью иностранному капиталу в духе Перона). Понятие «менемизм» часто используется критически, подразумевая негативные характеристики президентства, такие как слабость институтов, коррупция и социальное неравенство.

Согласно закону 20.972, осуществление исполнительной власти должно было перейти к третьему лицу в линии наследования, поскольку второе лицо после Родригеса Саа – председатель Сената Рамон Пуэрта – подал в отставку вместе с Саа. Наследником оказался Эдуардо Каманьо, председатель Палаты депутатов. Каманьо находился у власти 48 часов (30 декабря 2001 г. – 2 января 2002 г.).

Песофикация – принудительный перевод долларовых депозитов в национальную валюту в Аргентине после дефолта 2002 г. – Прим. ред.

Саммит Америк (англ. Summit of the Americas, SOA) – многосторонняя встреча глав государств и правительств стран Западного полушария (Северной, Центральной и Южной Америки, а также Карибского бассейна), организуемая при поддержке Организации американских государств (ОАГ) и посвященная обсуждению общих политических, экономических, социальных и экологических вызовов и возможностей сотрудничества. Первый саммит состоялся в декабре 1994 г. в Майами по инициативе Билла Клинтона.

В провинции Жужуй действует аргентинская общественная организация «Тупак Амару», ее не следует путать с перуанской марксистской повстанческой группировкой «Революционное движение имени Тупака Амару» (MRTA). Аргентинская организация «Тупак Амару» известна своей деятельностью по защите социальных прав и протестными акциями в провинции.

Фракция внутри UCR, образованная сторонниками Киршнера в 2006 г.

Руки прочь от сельского хозяйства (исп.). – Прим. пер.

Уловка-22 – правовая, административная, социальная или логическая ситуация, при которой попытка соблюдения правила означает его нарушение. Выражение пошло от названия романа американского писателя Джозефа Хеллера «Поправка-22» 1961 г., который иногда переводят как «Уловка-22». – Прим. ред.

Надо отметить, что во время второго срока Кристины Киршнер, в ноябре 2012 г., произошла всеобщая забаставка против ее правительства с требованиями повышения заработной платы и изменений в экономической политике. В организации забаставки участвовали CGT и CTA.

Ни одной [женщиной] меньше (исп.). – Прим. пер.

Ни одной больше (исп.). – Прим. пер.

Фемицид – убийства женщин на почве ненависти по признаку пола и гендера. – Прим. пер.

Гидравлический разрыв пласта, или фрекинг – метод увеличения добычи нефти. Химикаты, которые используют при этом, попадают в воду и вызывают загрязнение, оно сказывается на здоровье местных жителей. – Прим. пер.

Monsanto – американская компания, один из крупнейших производителей агрохимических и биоинженерных продуктов для сельского хозяйства. Самый известный продукт компании – гербицид глифосат (коммерческое наименование – Roundup). Упразднена в 2018 г. – Прим. ред.

В декабре 2022 г. суд приговорил Кристину Фернандес де Киршнер к шести годам тюремного заключения по делу о коррупции. Кроме того, суд пожизненно лишил ее права занимать государственные должности. Но поскольку Киршнер обладает иммунитетом, занимая посты вице-президента и главы Сената, срок она не отбывает. Амадо Буду, вице-президент Аргентины с 2011 по 2015 г., был приговорен к пяти годам и десяти месяцам тюремного заключения в августе 2018 г. и также потерял право занимать государственные должности. – Прим. пер.

Манихейство – религиозное учение, которое сочетает элементы христианства, зороастризма, буддизма и некоторых других верований. – Прим. ред.

18 июля 1994 г. заминированный автомобиль подорвал здание AMIA в Буэнос-Айресе, в результате чего 85 человек погибли и более трехсот получили ранения. Двумя годами ранее в посольстве Израиля взорвалась еще одна бомба, в результате чего 29 человек погибли и более двухсот получили ранения. В 2024 г. Аргентина признала Иран и «Хезболлу» виновными в терактах. В постановлениях отмечается, что Аргентина стала мишенью террористов из-за решения правительства Карлоса Менема отменить контракты на поставку ядерных материалов и технологий, согласованных с Тегераном.

Cambiemos – правоцентристская коалиция в Аргентине, созданная в июне 2015 г. В ее состав входили «Республиканское предложение» (PRO), Радикальный гражданский союз (UCR) и Гражданская коалиция (ARI). Cambiemos возглавлял Маурисио Макри, который находился у власти с 2015 по 2019 г.

Мария Эухения Видаль (р. 1973) – министр социального развития Буэнос-Айреса (2008–2011), заместитель главы правительства Буэнос-Айреса (2011–2015), а также первая женщина – губернатор провинции Буэнос-Айреса (2015–2019).

Паратарифные барьеры – нетарифные барьеры в международной торговле, которые увеличивают стоимость импортируемого товара сверх таможенной пошлины. Эти меры включают таможенные пошлины, дополнительные налоги и сборы (например, налог на операции с иностранной валютой, гербовый сбор), плату за обслуживание, внутренние налоги и сборы, взимаемые с импорта (например, общие налоги с продаж, акцизы), а также установленную таможенную оценку.

Дилма Русеф была отстранена от должности президента Бразилии в 2016 г. в результате процедуры импичмента, формально – за нарушение бюджетного законодательства. Однако подавляющее большинство аналитиков, как внутри Бразилии, так и за ее пределами, считают, что настоящие причины были иными, а импичмент стал результатом глубокого политического кризиса.

UNASUR, как региональный интеграционный проект, созданный в 2008 г. при поддержке левых и центристских правительств (включая Уго Чавеса, Лула де Силву, Нестора Киршнера и др.), оказался под угрозой существования из-за ухода ключевых стран, в первую очередь Аргентины и Бразилии в 2018–2019 гг. В настоящий момент UNASUR фактически не функционирует как активная организация, хотя он не был упразднен и туда все еще входят шесть стран.

«Панамские документы» – одни из крупнейших в истории утечек конфиденциальной информации о финансовых операциях мировой элиты. В апреле 2016 г. международный консорциум журналистов-расследователей (ICIJ) опубликовал 11,5 миллиона документов из базы данных панамской юридической фирмы Mossack Fonseca. Документы охватывали период с 1970-х по 2016 г. и содержали данные о более 214 000 офшорных компаний, зарегистрированных по всему миру.

Национальное радио (исп.). – Прим. ред.

Выражение salir a chinear или chinitear, распространенное на севере Аргентины, означает поиск женщин для секса без обязательств. Предполагается, что chinas – женщины коренного происхождения или женщины-метиски – более доступны, что часто приводит к изнасилованиям. Кампания #BastadeChineo призывает государство принять меры и положить конец этой практике. Требование подхватило феминистское движение и включило в официальный документ, который зачитали на демонстрации Ni Una Menos 3 июня 2022 г. – Прим. пер.