Наблюдая разнообразнейшие личности преступников, между которыми встречаются и выдающиеся характеры, я нередко поражался той сложностью и неуловимой своеобразностью сочетания самых разнородных влияний, которые складываются в их роковую судьбу и выбрасывают их из общества.

Необычные, иногда фантастически странные их личные свойства как-то гармонически сочетаются непременно с исключительными внешними обстоятельствами для того, чтобы в результате дать преступление, в котором иногда не разберешь, виновником или жертвой является преступник, злодеем или страдальцем.

Не задаваясь целью на основании собственных наблюдений способствовать к разрешению многосложных вопросов науки о преступности, я смотрю на предлагаемые заметки только как на отрывочный материал для ознакомления с типами тех людей, которые, будучи всегда верным отражением своего времени и своего общества, являются вместе с тем величайшим его несчастием. Предлагаемые наброски из этой области представляют собою ряд частных случаев, показавшихся мне характерными.

У нее было твердо сложившееся мнение, что каждый мужчина смотрит на женщину исключительно с животной точки зрения: стоит только женщине поманить – и он будет у ее ног. Может быть, он будет упоминать кое-что о нравственности, о долге супружества, о связывающей его с другой женщиной любви и тому подобное, но все эти, по ее мнению, неискренние фразы, произносимые с целью или не уронить себя сразу в глазах женщины, или убедить во внезапно вспыхнувшем будто бы взаимном чувстве, бывают очень коротки. Она находила, что только трусы или глупцы могут поступать иначе.

Такому убеждению ее много способствовали сами же мужчины. Те из них, с которыми ей пришлось встретиться в жизни, смотрели на нее исключительно как на самку, да так и вели себя с нею.

О себе она была самого преувеличенного мнения и называла себя не иначе как прелестной женщиной. Она была маленького роста, ее плоское, с широкоразвитыми скулами лицо было покрыто веснушками, но она была уверена, что красота ее необычайна и что каждый мужчина, с которым ей вздумалось бы или пришлось заговорить, неудержимо должен в нее влюбиться.

Она считала себя и ученой, но вообще уму и образованию не придавала большого значения. Красота ведь побеждает ум, а образование для женщины излишне. Излишним она его считала главным образом потому, что сама не получила никакого образования. Впрочем, последнее обстоятельство она тщательно скрывала и говорила, что получила блестящее образование и по происхождению она чуть ли не княжеского рода. Достаточно было поговорить с ней десять минут, и каждому ясно становилось, что она говорит неправду о своем образовании, но она этого не замечала. С продолжением разговора шла crescendo[1] и ложь. Вообще, ложь всосалась в ее плоть и кровь – это было основное ее качество.

Если она замечала недоверие к своим словам, то возмущалась и горячилась. По природе она была очень вспыльчива и, кроме того, умела, если считала это нужным, сама себя, так сказать, взвинчивать. Если ей противоречили и не соглашались в простом разговоре, она кричала и могла подраться; если же не уступали и на деле, она бросалась на пол, рвала волосы, плакала и истерически смеялась, а затем могла впасть и в настоящий обморок. Иногда припадки бешенства, которые она не считала нужным сдерживать, бывали так велики, что она в состоянии была убить и себя, и других.

Родилась она в одном из южных городов России, в еврейской семье. Отец ее сначала пользовался сравнительно хорошим достатком, так как владел пятью кабаками, но потом разорился на разных гешефтах. Хотя она, как старшая дочь, и была подготовлена к приемному экзамену в гимназию, но платить за учение уже не было средств, и она навсегда лишилась возможности получить образование. В простой еврейской семье, в которой родители только и мечтали о гешефтах, о воспитании детей, конечно, никто не думал. Целые дни проводила она на улице и в городском саду, с завистью глядя на женские наряды.

Четырнадцати лет она считала высшим благом в жизни наряды и недосягаемым блаженством – принадлежность к тому обществу, в котором так хорошо наряжаются. Постоянно встречаясь в саду с гимназистами и гимназистками, она подыскивала разные предлоги, чтобы заговорить с ними, всегда была готова оказать услугу, лишь бы познакомиться.

Вскоре у нее образовался большой круг знакомых среди гимназической молодежи. Юркая, миловидная, с красивыми глазами, кокетливая и не по летам развитая физически, хотя и маленького роста, она привлекала к себе юных гимназистов, которые упрашивали сестер приглашать ее к себе в гости.

Родителям ее не нравилось, что она бывает в домах христиан. Они старались доказать, что она никогда не будет считаться членом того общества, в которое ее так неудержимо влечет; но она привыкла поступать по своему усмотрению и не слушала этих увещеваний, продолжая заводить новые знакомства. Когда же родители, пригрозив наказанием, запретили ей посещать дома христиан, она стала скрывать об этих посещениях.

Когда ей минуло семнадцать лет, старавшаяся все время развивать ее гимназическая молодежь убедила ее наконец принять христианство. Она должна была покинуть родительский дом, но в ее судьбе приняло участие состоятельное сановное лицо, которое согласилось быть восприемником.

О ней стал говорить весь город. Не понимая, что она является лишь новостью дня, что через неделю о ней забудут, она возмечтала о себе, стала думать, что собственно ее личность возбуждает всеобщий интерес, и с этих пор у нее складывается убеждение, что она представляет собой тип всепобеждающей красоты, пройти мимо которой, не заметив и не преклонившись, невозможно.

Скоро, однако, она должна была немного разочароваться в могуществе своей красоты. После принятия на лоно христианской церкви влиятельное лицо выдало ей известную сумму и попросило больше к нему с просьбами не обращаться. Интерес дня прошел, и о ней стали постепенно забывать. Если она начинала говорить о себе, ее выслушивали со снисходительной улыбкой и рекомендовали найти себе какие-нибудь занятия, которых, однако, не давали.

Она решила, что к ней стали относиться недружелюбно вследствие козней ее бывших единоверцев, и, покинув родной город, уехала искать счастья в один из крупных центров на юге России.

Кипучая деятельность приморского города била ключом. Много было народа на улицах, много женщин, и всё роскошно одетых. Вот где наряды, вот где жизнь!

Затерявшейся в толпе, с небольшим запасом денег в кармане, ей, однако, было далеко не до роскоши. Первые дни она все ходила по городу и лихорадочно горевшими глазами пожирала толпу разодетых дам. Потом стала искать работы, но – увы! – не находила. С отчаяния она поступила горничной, прослужила несколько дней и получила отказ, так как оказалась белоручкой.

Наконец она решила продать себя, но продать не дешево, а так, чтобы сразу появиться в пышном костюме среди этой богато разодетой толпы женщин.

Между тем ей удалось пристроиться продавщицей в табачную лавку. Время шло, платье изнашивалось, а получаемого жалованья хватало лишь на квартиру и еду. Ни пристальные, бесцеремонные взгляды, ни шутливый, легкомысленный разговор несколько месяцев не находили себе вознаграждения. Если изредка и попадались некоторые на приманку, то скоро должны были уйти ни с чем, потому что она меняла с ними обращение: по справкам это все оказывались неинтересные, малообеспеченные люди.

Наконец она дождалась человека интересного – немолодого уже, солидного, но и с состоянием тоже солидным. Они быстро сговорились, поладили, и она поселилась у него на квартире в качестве полной хозяйки.

Сначала она чувствовала себя совершенно счастливой: с утра до вечера ходила по магазинам, покупала себе наряды и все шила и шила. Но вот все костюмы готовы: не лежать же им и не дома же в них ходить. Их необходимо показать.

Пробовала она гулять бесцельно по городу, и днем и вечером, но ей казалось, что на нее мало обращают внимания. Она пожаловалась своему патрону. Тот объяснил, что особенного внимания она ожидать и не может, так как ее никто не знает. Тогда она потребовала, чтобы он, которого знает весь город, непременно гулял с ней вдвоем. Ей было отказано в этом. Она никак этого не ожидала; сначала стала говорить о любви, о жертвах, которые должны приноситься ради любви и тому подобное, а потом, заметив, что слова ее не производят должного впечатления, внезапно зарыдала. Пришлось сделать ей уступку – поехать вдвоем, но только за город.

Такая сравнительно затворническая жизнь с пожилым человеком ее не удовлетворяла, и она стала заводить знакомства. На вопросы об ее общественном положении она отвечала, что замужняя, хотя и принуждена временно скрывать это обстоятельство, так как повенчалась при существовании первого брака ее мужа, не ожидая конца тянущегося еще развода. Лицам, упорно не доверявшим объяснению, она признавалась, что свадьбы действительно еще не было, но она состоится в непродолжительном времени.

О том, что она согласилась бы выйти замуж, она неоднократно говорила своему патрону и всегда получала один и тот же ответ – что он немедленно сделает ей приданое, если она найдет жениха.

Что же касается его самого, то он, по его словам, испытав однажды все прелести супружеской жизни, в другой раз ни за какие блага в мире не станет связывать себя брачными узами.

Но и живя с женщиной, с которой закон не связывал его, скоро он должен был убедиться, что, введя ее в свой дом, он нарушил домашнее спокойствие, так как капризные и невыполнимые требования с ее стороны увеличивались с каждым днем. Его ровный, спокойный характер стал меняться, он заметно похудел и постарел. Конечно, он тщательно старался скрыть от друзей свою невеселую жизнь, домашние дрязги, но это было трудно. Своевольная, капризная женщина, не стесняясь ничьим присутствием, постоянно проявляла свой необузданный характер.

Прошло два года, и продолжать ту же жизнь у него не хватало больше сил. Во время одной дружеской беседы с приятелями он откровенно высказался, что давно желает порвать с ней свои отношения и отдаляет развязку только потому, что предвидит неизбежные отчаянные и бурные сцены при разлуке. Друзья решили, что он временно уедет, и без него они объявят ей о его решении.

Он уехал, и на другой же день после его отъезда ей было предложено оставить его дом. Слезы и обмороки не произвели впечатления, и угрозы никого не испугали. Она поняла, что дело проиграно, и вступила в обсуждение предложенных ей условий. После некоторого торга она получила тысячу восемьсот рублей и выдала подписку, что к бывшему своему патрону никакой претензии не имеет.

После происшедшего скандала она не захотела больше оставаться в городе и, накупив еще нарядов, поехала блеснуть в родные края. Там часть денег она отдала давно примирившимся с ее положением родителям, а остальные быстро прожила, поселившись на отдельной квартире.

У нее скоро образовался большой круг знакомых среди военной и штатской молодежи. Держала она себя сравнительно скромно и, что называется, знала себе цену. Несколько раз она и покороче знакомилась с юными офицерами, так как ей казалось, что они были влюблены в нее без памяти.

К несчастью, все как-то случалось, что, когда, среди взаимных уверений в любви, среди жарких объятий и ласк, она спрашивала, скоро ли будет свадьба, картина обыкновенно менялась. Ответ был один: никогда… Между тем выйти замуж за человека из общества, за дворянина, стало ее idée fixe.

Когда последние средства были прожиты, она обратилась за помощью к своему крестному отцу, но к нему ее не допустили. Тогда она уехала опять искать счастья в тот большой город, где однажды пользовалась уже такими благами. Хотя у нее было лишь несколько рублей в кармане, она не захотела обратиться за помощью к бывшему патрону, отчасти из гордости, а отчасти из сознания, что от него получено уже достаточно и притом так еще недавно.

Она напечатала в газетах объявление о желании поступить бонною к маленьким детям. Тотчас же она приглашена была в дом к семейному офицеру и немедленно туда переселилась. Прошла неделя, ею были довольны.

Однажды к ее хозяину случайно зашел его молодой холостой товарищ и увидел бонну с детьми. Встреча была поразительная. Офицер обратился в статую, а бонна упала в обморок. Пока товарищ, уйдя с хозяином в другую комнату, объяснялся по поводу неудобства иметь воспитательницей детей такую особу, она, быстро собрав свои пожитки, уезжала на извозчике.

Таким образом, новая попытка приобретать средства к жизни упорным трудом опять не удалась. С этих пор она уже больше и не старалась пробить себе дорогу в этом направлении.

С покорным видом явилась она просить прощения и пристанища к бывшему патрону. Тот принял ее ласково, сказал, что прощать ему нечего – он и не думал на нее сердиться, – пообещал всегда оказывать материальную помощь и объявил, что с этого дня она будет получать от него по пятьдесят рублей в месяц; но в то же время категорически заявил, что жить с нею на одной квартире никогда не будет. Наняв для нее приличную квартиру, он перевез к ней часть своей обстановки и разрешил приходить к нему обедать, когда ей вздумается, хотя бы ежедневно. Вместе с тем ей было указано, что к ней на квартиру патрон приходить не будет, и потому ей предоставлялась полная свобода.

Вдвоем с горничной она жила в отдельном флигеле большого дома. Теперь на досуге она обдумала свое положение и, вполне отдавшись заветной мечте, решила все силы употребить для достижения конечной цели: выхода в замужество. Разыгрывая роль приличной скромной вдовы, она, в неизменном черном платье, ходила на прогулку.

Никто из жильцов дома не мог бы сказать ничего дурного о ее поведении. Если у нее и бывали гости, то исключительно приличная молодежь: офицеры, студенты и гимназисты. В солидных людях она окончательно разочаровалась. Этих господ, приближающихся к сорокалетнему возрасту и переваливших за него, она с презрением называла крайними эгоистами, которые лишь иногда, ради собственного развлечения, позволяют временно любить себя, сами же не способны к истинной любви.

То ли дело молодежь, которая и живет и дышит одной только любовью! Здесь нужно только не зевать и вовремя затянуть сети…

Скоро она наметила – как более подходящих к осуществлению ее плана, ее заветной мечты – двух гимназистов. Оба были соседи. Знакомство было заведено сначала с ближайшим.

Но она скоро увидела, что этот не будет героем ее романа. Когда зашла речь о браке вообще, он категорически высказал, что никогда не женится. Она попробовала было указать на примеры как на доказательство существования счастливых браков; он не стал спорить и сказал, что по этому вопросу у нее сложилось одно мнение, а у него другое и что они во взглядах не сойдутся.

Она махнула рукой и стала искать случая познакомиться с другим соседом, оканчивавшим гимназический курс и жившим в семействе с матерью. При каждой встрече с его младшим братом она ласкала мальчика и называла маленьким другом. Вскоре ей попались навстречу оба брата. Протянув руку младшему, она заговорила и со старшим, стала жаловаться на скуку и предложила поехать кататься верхом. Тот согласился.

После прогулки он зашел к ней, пил чай и просидел долго. Она сразу заметила его уступчивость и мягкость характера. Убедившись через несколько дней в полной его слабохарактерности, она твердо решила сделать юношу своим законным мужем.

Прежде всего она уверила гимназиста в своей безумной, страстной любви. Она клялась, что целое утро не живет, а прозябает и оживает только при его появлении. А так как она желает жить и побольше пользоваться жизнью, то требует, во имя любви, чтобы он постоянно был около нее. И юноша, подчиняясь ее желанию, все свободное время, все вечера проводил у нее.

Однако иногда он просто уставал от этой страстной любви, от этих поцелуев, от этой хотя и приятной, но все-таки неволи. Он порывался уйти, она не пускала его, становилась на колени, умоляла, плакала, и он оставался.

Однажды вечером он пил у нее чай с двумя товарищами. Когда стали собираться уходить, она решительно объявила, что он остается ночевать; но тот схватил фуражку и убежал.

Тогда она дико вскрикнула и со словами: «Зарежусь!» – схватила со стола нож. Гимназисты испугались, бросились к ней и стали вырывать нож, причем она нечаянно оцарапала себе руку. Бросив нож на пол, она со смехом заявила, что ради такого дурака жизни себя лишать не стоит…

Зная его бесхарактерность, она строго следила за каждым его шагом, требовала отчета о каждой минуте, проведенной без нее, и старательно оберегала его от сближения с другими женщинами. У несчастного были родственницы, к которым она его ревновала.

Однажды вечером он не пришел. На другой день не успел он войти, как она бросилась к нему, впилась руками в его плечи и, приблизив искаженное судорогами лицо к его лицу, страшно вращая белками, хрипло спросила:

– Где ты был вчера вечером?

– На катке.

– А родственница твоя там была?

– Да… была.

– А! – дико вскрикнула она и, оттолкнув юношу от себя, упала навзничь на пол.

Он очень перепугался, хотел было приподнять ее и не решился: она вся помертвела и вытянулась. По-видимому, у нее был непритворный обморок.

При помощи горничной он перенес ее на диван, спрыснул водой и, заметив слабое движение руки, стал успокаивать, утешать и уверять, что любит только ее одну.

Она приподнялась и, усадив его рядом с собой, потребовала повторить все, что он сказал, говорила, что жить без него не может, и если только узнает, что он ее разлюбил, – умрет. Обнимая и целуя ее, он горячо стал уверять в своей любви. В словах юноши звучала искренняя нота. Она это почувствовала и решила воспользоваться минутой.

– Слушай: я никому тебя не уступлю! Ты должен на мне жениться!

Он был озадачен.

– Да ведь я еще гимназист. Как же я могу жениться?

– Да не сейчас. Ты окончишь гимназию и поедешь в Петербург. Там, когда будешь студентом, ты на мне и женишься. Тогда это можно, все студенты женятся.

Он молчал. Хотя он был убежден, что любит эту женщину, но мысль о женитьбе никогда к нему не приходила. Заметив, что он поражен неожиданным ее требованием, и не желая дать ему одуматься и проанализировать свое чувство, она горячо стала доказывать свою любовь к нему, стала рисовать картины их будущего счастливого супружества. Кончила она плачем и рыданиями, сквозь которые прорывались упреки, что он ее все-таки не любит.

Как человек мягкого характера, он не мог равнодушно переносить женских слез и, обняв ее, уверял в своей неизменной любви. Она продолжала всхлипывать и успокоилась только тогда, когда он дал слово, что женится. Она захлопала в ладоши, схватила его за руки и стала кружиться с ним по комнате. Расцеловав его крепко, она милостиво разрешила ему пойти на следующий день на каток, обещая прийти и сама.

Явившись на каток, она была неприятно поражена тем, что жених ее катался опять с родственницей, взявшись за руки. Поговорив немного с подошедшими к ней гимназистами, товарищами ее возлюбленного, она позвала их к себе пить чай.

– Довольно кататься! Пойдем! – громко крикнула она в его сторону, и тот, видя ее нахмуренный лоб, покорно побрел за ней.

За чаем были опять слезы, уверения, клятвы. Он должен быль повторить перед товарищами обещание жениться.

За покорность ему было дано позволение ходить кататься с родственницей, но каток продолжал служить причиной раздоров, сцен ревности, угроз покончить с собой. Дошло до того, что молодой человек перестал к ней ходить.

Тогда она неожиданно явилась к его родственнице и гневно стала кричать, что никогда не допустит, чтобы он женился на какой-нибудь интриганке, хотя бы она и была его родственницей, что он ей дал слово жениться и женится во что бы ни стало, что она заставит сдержать слово и никому не позволит заманивать его в сети.

Из квартиры пришлось удалить ее силой. Прошел еще день, а юноши все не было. От горничной она узнала, что посещать ее запретила ему мать.

Немедленно она ворвалась в квартиру матери, упала перед ней на колени и с плачем и рыданиями стала умолять простить ее. Она просила только об одном – чтобы мать разрешила сыну посещать ее и любить. Она любит его истинной и страстной любовью и готова на всякие жертвы, а без него она погибнет, умрет, застрелится. Ей не нужно ни брака, ни денег, ничего, кроме одной только любви.

Мать была так же слабохарактерна, как сын, и согласилась позволить ему ходить к возлюбленной.

Выпускные экзамены сданы, аттестат зрелости в кармане, и будущий студент уже в Петербурге. Однако не так легко стать студентом, как это казалось бы с первого взгляда. Не каждый, выдержавший приемный экзамен в высшее учебное заведение, будет в него принят: поступит туда лишь столько, сколько имеется свободных вакансий.

Герой нашего рассказа, пока держал экзамены, писал возлюбленной нежные письма, беспокоился о здоровье, спрашивал, прошел ли бронхит. Затем полетели отчаянные письма, в которых сообщалось, что вакансий мало и что, по всей вероятности, ему не удастся поступить в тот институт, который был избран.

В ответ от нее получилось письмо, рекомендующее сходить к одному знакомому ее патрона, который может оказать в этом деле существенную помощь. Он сходил и был принят в институт. Тотчас же им было послано длинное благодарственное письмо патрону собственной возлюбленной.

Таким образом связь между ними силой обстоятельств с каждым днем закреплялась все больше.

Скоро она приехала в Петербург и поселилась на одной квартире с ним. Первое время они жили дружно, хорошо и весело, пока знакомились с Петербургом и пока занимала новая обстановка. Она получала от патрона ежемесячно пятьдесят рублей, он – не менее семидесяти, кроме добавочных и праздничных. Несмотря на это, у них никогда не было денег. Жили они чисто студенческой жизнью, помещаясь в одной меблированной комнатке, часто питаясь чем бог послал и по вечерам прокучивая деньги в разных садах и ресторанах.

Между собой у них все было общее. Всегда и везде выдавая себя за законную жену, она привыкла к этому названию и требовала, чтобы ее родные и знакомые не иначе адресовали ей письма, как называя ее по фамилии «мужа».

Тем не менее вопрос о свадьбе затягивался. На ее напоминания сначала было объяснено, что студент может жениться только после известной процедуры: он должен выйти из института, жениться, будучи самостоятельным человеком, и опять поступить в институт уже женатым. Если принять во внимание, как трудно было попасть в институт, она должна понять, что проделать все это на первом же курсе рискованно. Потом, когда он перешел на следующий курс, было сказано, что свадьба состоится лишь по окончании полного курса.

Отношения между ними с каждым днем все более обострялись, и совместная жизнь становилась невыносимой. Преследуя единственную цель – выйти за него замуж во что бы ни стало, чувствуя, что южная «красота» ее блекнет, так как покрывшееся веснушками лицо ежедневно напоминало о скором приближении тридцатилетнего возраста, и, сознавая, что начать ловить другого жениха поздновато уже, она каждый разговор неизменно сводила к тому, что он должен жениться.

Будучи по природе очень ревнива и опасаясь, чтобы он не увлекся какой-нибудь другой женщиной, она не отставала от него ни на шаг, следила и требовала отчета не только о том, у какого товарища он был, но даже о чем он говорил. Она часто высказывала мысль, что, если бы это было возможно, она посадила бы его под стеклянный колпак и только переставляла бы этот колпак с места на место, не упуская его из вида. Такая неволя не могла быть ему очень приятной.

С другой стороны, его умственный кругозор с каждым днем развивался, взгляды становились шире, его начинали интересовать и наука, и общественные вопросы, а вместе с тем их умственная рознь все увеличивалась, так как ее интересовали только наряды и собственная красота.

Ссоры между ними стали возникать все чаще, пока не перешли в непрерывную домашнюю войну.

На второй год их совместной жизни он получил наследство в пятнадцать тысяч. Едва она узнала об этом, как немедленно потребовала спешить со свадьбой.

Обещая сдержать слово, он просил ее не торопиться и немного обождать. Теперь она еще настойчивее стала следить за каждым его шагом, провожая в институт и стараясь выйти к нему навстречу. Благодаря этому семейная жизнь его стала известной товарищам.

Один из них зашел раз к нему и не застал его дома. Она пригласила его обождать, говоря, что муж должен возвратиться очень скоро, к определенному часу. Гостю она тотчас же сочла необходимым объяснить, что она законная жена его товарища, и затем перешла к своей биографии. По ее словам, она, происходя из татарского княжеского рода, еще шестнадцати лет от роду влюбилась в женатого богача, который развелся с женой и женился на ней; но через три года, по проискам первой жены, брак их был расторгнут.

Заметив недоверчивую улыбку на лице слушателя, который по ее выговору, способу выражения, построению фраз и отсутствию приличных манер догадывался, что перед ним необразованная и невоспитанная женщина, она начала уверять, что постоянно бывала в высшем обществе, пока не влюбилась в его товарища, который ее погубил. Возвысив голос, она стала называть его тираном, грубым мужиком.

Затем неожиданно внезапно упавшим, заискивающим голосом начала просить уговорить товарища поскорее жениться на ней, так как они живут еще вне брака, хотя это обстоятельство и скрывают от всех. На вопрос, не имеет ли она оснований требовать брака, она ответила, что он всем обязан ей. По ее просьбе он принят в число студентов, и в то же время прожил ее громадное состояние, из которого осталось лишь пятнадцать тысяч. Главным же основанием служит то обстоятельство, что она его любит, и поэтому он, если бы и не хотел, обязан на ней жениться.

Не желая впутываться в семейные дрязги, товарищ поспешил уйти. Узнав об его посещении, герой нашего рассказа отправился к нему, объяснил свое положение и, ближе сойдясь с ним, стал часто заходить к нему для совместных занятий перед экзаменами.

Успешная сдача экзаменов не противоречила ее видам: чем скорее окончит он курс, тем скорее женится. Поэтому она не противилась этим посещениям, но требовала, чтобы он не слишком долго засиживался с товарищем и не заставлял ее скучать дома одну.

Прождав его иногда часов до одиннадцати вечера и найдя, что он достаточно уже занимался, она входила во двор того дома, где жил товарищ, и начинала кричать: «Коля! Коля! Ступай спать!»

При этом крике он останавливался на полуфразе, бросал книгу и во избежание скандала убегал домой.

А скандалы случались все чаще и чаще. Ее неотвязчивость, капризы, преследования и требования, слезы и обмороки не могли не оставить глубокого следа и на нервной системе Коли.

Он стал нервничать не хуже ее самой, и поэтому ссоры их часто переходили в драку.

Однажды товарищи засиделись за книгой позже обыкновенного. Услышав обычные крики на дворе, Коля вскочил и быстро ушел. Товарищ, чувствуя некоторое переутомление, вышел вслед за ним прогуляться. Не успел он пройти несколько шагов по улице, как увидел бежавшего без шапки своего друга, за которым с криком гналась она.

Изнемогая от усталости, она остановилась и стала кричать:

– Что вы вдвоем со мной сделали!

Товарищ подошел к ней и, назвав бешеной, пригрозил отвести ее в участок. Видя перед собой решительного человека, она немедленно стихла и ушла домой. Подойдя затем к другу и узнав, что она покушалась ударить его за то, что он поздно засиделся, товарищ, упрекая Колю в малодушии, посоветовал ему быть решительнее, бросить ее и навсегда развязаться с этой дикой, необузданной женщиной.

Тот начал уверять, что боится лишь скандала – как бы она ни обратилась с жалобой к его начальству, и кончил тем, что пошел домой просить у нее прощения.

Но после этого случая, сознавая всю невозможность дальнейшей совместной жизни, он решился наконец искать отдельную квартиру.

Однажды, ожидая его и услышав стук хлопнувшей двери в соседней пустой комнате, она, как фурия, ворвалась туда и увидела незнакомца, нового квартиранта, только что перебравшегося в незанятую комнату.

На предложенный ей вопрос, что ей угодно, она ответила, что ищет мужа, который любил ее до тех пор, пока не прожил ее денег, а теперь изменяет и однажды пробовал уже отделаться от нее при посредстве яда.

Когда соседи через несколько дней познакомились и новый сосед передал Коле о жалобах «жены», он попросил у нее объяснений.

Она рассвирепела и, налетев на соседа, стала кричать, что она никогда не ожидала, чтобы человек, один раз только ее видевший, станет приписывать ей слова, которых она никогда не произносила.

Квартира наконец была найдена, и он, воспользовавшись ее уходом из дома, переехал.

Немедленно она явилась на новую квартиру и, забрав вещи, перевезла их обратно на старую. Противопоставить против ее сильной воли свою он не мог: у него ее было слишком мало.

Он покорно остался.

Испытав неожиданное в нем проявление воли, она не на шутку испугалась и нашла, что чересчур медлит, что наступила пора действовать решительнее.

Потребовав у него категорического ответа, женится ли он наконец на ней, и получив ясный отказ, она отправилась к учебному начальству и заявила, что такой-то завлек ее, несчастную девушку, обещая жениться, и теперь, прожив ее состояние, отказывается исполнить обещание. В подтверждение правдивости своих слов она представила одно из нежных его писем, адресованное ей под его фамилией.

Несмотря на данные им объяснения, начальство дало понять, что нет дыма без огня, что ему не следовало так долго жить с ней вдвоем, называть и выдавать ее за свою жену, и дало обещание на случай, если он вздумает жениться, лишь временно исключить его из списков студентов и потом опять принять женатым.

Перспектива брака Коле не улыбалась. Он впал в уныние и наконец написал матери о своем отчаянном положении. Мать немедленно приехала в Петербург.

Войдя в комнату сына и увидев его бледное, измученное лицо, мать сделала замечание, что у него вид нехорош.

– Прекрасный! – вспыльчиво крикнула подруга сына.

Мать, молча, гордо подняла голову.

– А! – продолжала подруга. – Вы думаете, может быть, что он будет слушаться вас? Ошибаетесь! Ваш сын принадлежит всецело мне. Мне одной! Захочу, и он бросит учение и уедет со мной за границу. Чего бы я ни захотела, он все для меня сделает. А вы для него теперь ничто!

Сын вскочил.

– Молчать! – крикнул он.

Она взглянула на него и не узнала. На лице видна была решимость. Присутствие матери, в лице которой он видел заступничество и поддержку, его ободрило, и он сознавал, что теперь может проявить и свою волю.

– Так ты мать любишь больше меня! – закричала она. – Не хочу больше жить.

Схватив с этими словами стоявший на столе тяжелый бронзовый подсвечник, она сильно ударила им себя в грудь. Боль еще сильнее разозлила ее, и, размахнувшись еще раз, она ударила подсвечником и любовника.

– Пойдем, мама, искать другую квартиру, – сказал тот. – Этот подсвечник я дарю ей на память о нашем разрыве.

Все это происходило днем, а возвратился он домой поздно вечером. Когда Коля вошел, она сделала вид, что его не замечает.

Они оба молчали. Нервная беготня ее по комнате, раздувающиеся ноздри и ярко горевшие мрачные глаза не предвещали ничего хорошего. Он молча разделся, но не успел еще улечься, как услышал повелительный голос:

– Ступай ко мне!

– Не пойду!

– А! – дико вскрикнула она. – Сейчас брошусь с балкона!

Раскрыв зимнюю раму, она выскочила в одной ночной кофточке на балкон. Он был убежден, что она не рискнет броситься с пятого этажа, но ему стало жалко.

– Простудишься! – крикнул он.

Она не отвечала. Тогда он соскочил с постели и в одном белье выскочил на балкон.

По-видимому, она только этого и ждала и возвратилась в комнату с гордо поднятой головой, вполне убежденная в его любви.

Для нее эта выходка прошла бесследно, он же простудился и заболел тифом. Мать отвезла его в больницу, где просила администрацию и докторов не допускать к нему возлюбленной, если она явится.

Конечно, она явилась. Ее не впустили в палату. Она произвела такой шум, что удалить ее пришлось силой. На следующий день она скромно молча вошла в больницу и незаметно прокралась-таки в палату больного, откуда ее опять удалили силой.

Узнав об этих скандалах, его товарищи явились к ней с просьбой не тревожить больного. В ответ на это послышались нелепые обвинения против него и ругань.

Ей заметили, что, если он действительно такой негодяй, каким она его рисует, его следует давно разлюбить и не думать о нем больше.

– Я его ненавижу! Мне теперь нужна одна только его фамилия. Пусть женится на мне, и тогда может убираться к черту. Я его не отдам никому! Я его убью! Живой или мертвый, но он будет мой и только мой! – дико кричала она.

Когда он стал выздоравливать, товарищи, посещая его в больнице, передали ему об угрозах и посоветовали остерегаться.

– Э, я не боюсь. Она решительна только на словах. Ну а если бы и убила, теперь мне все равно. Она окончательно отравила мне жизнь, мне вовсе не сладко жить! – ответил он.

Выздоровление шло быстрыми шагами. Она упорно добивалась свидания, он расчувствовался от такой настойчивости и принял ее.

Юноша верил, что она его любит, и был убежден, что она живет его интересами. Он поручил ей перезаложить квитанцию государственного банка на сумму около двух тысяч, и она добросовестно исполнила его поручение.

Тем не менее ее вспыльчивость, дикие выходки, капризный характер и вообще сознание, что она ему не под пару, с каждым днем отдаляли его от нее.

Из больницы он к ней не возвратился и нанял другую квартиру. Не будучи в состоянии заставить его силой опять жить вместе с ней, она захватила его бумаги и вещи и не отдавала их посланному. Волей-неволей он явился за ними сам.

Произошла крупная ссора, окончившаяся дракой. Она исцарапала ему лицо, а он разорвал бывшую на ней барашковую шапочку.

Со слезами на глазах и с разорванной шапочкой в руках она явилась к градоначальнику и заявила, что обесчестивший ее студент постоянно бил, мучил, тиранил и теперь, прожив ее состояние, бросил на произвол судьбы без всяких средств к существованию.

Студент был вызван. Так как данные им объяснения вполне подтвердились произведенным дознанием, то жалоба ее была оставлена без последствий.

Она выходила из себя. Жертва ускользала из рук. С одной стороны, выйти за него замуж было ее idée fixe, с другой – она привыкла к нему и хотя своеобразно, но все-таки любила его.

Она додумалась, что он черпает свое временное упрямство в поддержке товарищей, и задумала одним ударом лишить его этой поддержки и отомстить как ему, так и товарищам. Она подала на них донос, обвиняя их в политической неблагонадежности.

Результат этого доноса вышел для нее совершенно неожиданным. Ее призвали и объявили, что, если человек, на которого она клевещет, попросит выслать ее из Петербурга, она в тот же день будет удалена.

Он был добр и мягкосердечен. Заявив, что прощает ее, он уехал на три недели в отпуск. Конечно, она часто писала к нему и просила поскорее возвратиться.

Он не отвечал. Возвращаясь, однако, в Петербург, он не выдержал и уведомил ее о дне своего приезда.

Подъезжая к Петербургу, он испугался. Догадываясь, что она встретит его на вокзале и потребует ехать к ней, и сознавая, что у него не будет достаточно силы воли воспротивиться ей в этом, он выскочил в Царском Селе и пересел на другую железную дорогу.

В Петербурге на Царскосельском вокзале[2] его ожидал сюрприз.

– Ты думал от меня удрать? Не так легко. Я догадалась, что ты пересел в Царском. От меня не так легко отделаться, дружочек, как это кажется.

Если бы он был встречен объятиями, поцелуями и в особенности слезами, несомненно, он опять вполне отдался бы ей в руки. Но она не совладала со своим буйным темпераментом и проиграла. Он ни за что не хотел жить больше с ней в одной комнате.

Она пошла на компромисс и указала на комнату рядом с ней. Он согласился.

«Хотя и рядом, но все-таки отдельно, самостоятельно», – успокаивал он сам себя.

Невеселая пошла опять жизнь. Отношения их с каждым днем все больше и больше обострялись. Когда она горячилась и кричала, он запирал свою комнату на ключ и убегал. Если же она протягивала к нему руки с мольбой и просила ласки, он отдавался ей.

«Она меня любит. Нужно же пожалеть женщину, – рассуждал он. – Все равно я на ней не женюсь и расстанусь с ней. Это ведь не в первый раз и поэтому ни к чему не обязывает».

Она была нервно возбуждена в такой степени, как никогда. Почти три года тянулась их связь, он был всецело в ее руках, из него, как из воска, она могла сделать все, что было угодно.

И вдруг он стал противиться. Иногда ей казалось, что она любит его безумно, что ради него готова на всякие жертвы; но стоило вспомнить, что он не считает ее достойной быть женой, и она приходила в ярость.

Ее, прелестную женщину, считать недостойной! И кто же это осмеливается думать! Мальчишка! Злоба закипала в ее груди, и любовь сразу переходила в ненависть.

При таком нервном состоянии она не могла быть смирной. Скандалы стали происходить не только ежедневно, но и по несколько раз в день.

Он наконец набрался решимости и переехал на другую квартиру.

Можно было предполагать, что разрыв произошел окончательный. Однако, когда она прислала ему письмо с просьбой зайти за ней для прогулки по городу, он согласился.

Ведь это ни к чему не обязывает!

Во время прогулки она сказала, что решила застрелиться, если он не женится.

– Старая история. Меня не испугаешь. Ты только говоришь так. Уже столько раз ты давала обещание застрелиться.

– А! Ты рад будешь! Я знаю, что ты хочешь отделаться.

– Потому-то ты и не застрелишься. Ты ведь всегда одно и то же повторяешь. Прежде меня это бесило, а теперь, когда я живу отдельно и нервы успокоились, мне только смешно.

– Вот тебе доказательство, что я не шучу, – сказала та, вынимая револьвер.

– Ну и револьвер же. «Лефоше»! Из этого револьвера не застрелишься. Пуля не только платья не пробьет, а просто от тела отскочит. Нужно было купить «Смита и Вессона». Из того хоть медведя убьешь, – шутил он.

В тот же день она купила револьвер системы «Смит и Вессон».

Наступило время экзаменов. Коля окончательно порвал с ней всякие сношения и на письма не отвечал. Она обозлилась, написала, что сама не желает его видеть, так как выходит замуж за офицера и уезжает в Италию, и ждала ответа.

Увы! Ревность его не мучила, и он не явился. Тогда она стала писать жалобные письма, что больна, что у нее чахотка. Он, на удивление самому себе, к ней не шел. Кстати сказать, товарищи знали об этих призывах и постоянно твердили, чтобы он не сближался с ней больше.

Наконец он получил от нее письмо, извещавшее об отъезде ее за границу. Она просила его выполнить последнюю просьбу, прийти проститься с ней навсегда. Он пошел.

Дело было вечером. Она так и повисла у него на шее и попросила провести у нее вечер. Он отказался.

Тогда она начала умолять его вспомнить веселое старое время и поужинать с ней в какой-нибудь гостинице. Она клялась, что не только будет вести себя смирно, но и даже не скажет ни слова о женитьбе: она покончила уже с этим вопросом, на днях уезжает с другим за границу и просто хочет по-приятельски с ним попрощаться.

Он согласился и, заняв номер в гостинице, заказал легкий ужин с бутылкой шампанского. Она говорила только о неизменной вечной любви, целовала и ласкала его.

Ночь пролетела незаметно, и под утро они забылись тяжелым сном. Проснулись они поздно, после двенадцати часов. Быстро вскочив, он позвал прислугу и потребовал чаю. Она потянулась было с негой к Коле, но он был серьезен и не замечал ее. По его озабоченному виду следовало заключить, что его единственной мыслью было уйти как можно скорее.

Чай был выпит молча.

– Однако уж очень поздно. Мне необходимо идти домой, – решился сказать он.

Та изменилась в лице:

– Как! Ты так равнодушно и уйдешь от меня? Так легко и бросишь меня навсегда!

– Да ведь ты сама уезжаешь за границу, – попробовал пошутить он с кислой улыбкой.

– Если хочешь, я не уеду. Достаточно одного твоего слова, и я остаюсь с тобой навсегда. Буду всегда неотлучно при тебе, мой милый, дорогой!

– Нет, уезжай! Лучше уезжай!

– Ты рад от меня отделаться. Я знаю, что ты давно разлюбил. Должно быть, нашел другую.

Он молча пожал плечами и нервно ходил по комнате. Она заплакала.

– Если только одна из прежних сцен, я сейчас же ухожу! – сухо сказал он.

Она тотчас же стихла. Ее мрачное лицо и дрожащий голос показывали, что она понимала, что в эту минуту решается ее судьба. Она чувствовала, что если он уйдет, то больше никогда его не увидит. Слезы, к которым он всегда был так чуток, теперь не действовали.

К ужасу своему, она видела, что проигрывает последнюю, окончательную ставку.

– Слушай! – начала она. – Я и не думала никуда уезжать.

– Я так и знал!

– Я не могу без тебя жить. Если ты сейчас уйдешь, я умру.

– В который раз? Старая история.

– Я сейчас застрелюсь. И тебе не жалко меня, бедной, такой молодой, покидающей жизнь только из-за тебя?

– Ах, пожалуйста, без трагедий.

– Смотри! Вот револьвер. Прощай!

Он молча, не глядя на нее, сидевшую на краю кровати, ходил из угла в угол и ждал минуты, когда можно будет уйти, ждал от нее какого-нибудь резкого слова, ругательства, которое могло бы служить причиной ухода. Уйти без всякого повода у него не хватало решимости.

– Послушай! Я ведь решилась и тебя убить, потому что потеряла всякую надежду. Говори откровенно: женишься на мне?

– Никогда!

– Если возвратится опять прежняя любовь и расположение ко мне, ты женишься. Я молю Бога об этом.

– От таких, как ты, Бог молитвы не принимает.

Она задохнулась от гнева. Жилы на лбу надулись, брови нависли, глаза метали пламя. Он не замечал ничего и продолжал ходить мимо нее.

– Я сейчас застрелюсь! – гневно крикнула было она, но сдержалась и дрожащим голосом продолжала: – Что будет тогда, когда меня не будет на свете?

– На свете одной падшей женщиной меньше будет…

От нового брошенного оскорбления кровь прилила в голову, она больше не в силах была себя сдерживать, быстро приподняла револьвер и выстрелила ему прямо в затылок.

Коля взмахнул руками и с размаху упал лицом на пол. Он лежал без движения.

Смерть наступила мгновенно.

Преступница точно окаменела и сидела молча, не шевелясь. Она не ожидала, что смерть наступит так скоро и неожиданно. Она попробовала наконец встать, но ноги отказывались служить.

«Убит! Скорее убежать! Скрыться!» – мелькнуло в голове, и она взглянула на дверь. Поздно. По коридору послышались шаги.

«Выхода нет! Нет, лучше и самой умереть!»

Раздался второй выстрел. Сильный удар опрокинул ее на спину, она почувствовала острую боль в груди и тем не менее чувствовала, что рана не смертельна. Кризис прошел, и ей вдруг страшно захотелось жить.

Отбросив в сторону револьвер, она выбежала в коридор и крикнула испуганному лакею:

– Доктора! Скорее доктора! Я умираю, я его убила и себя ранила. Спасите! Доктора скорей! Я ему все объясню…

Лакей убежал за полицией и доктором. На крики прибежала прислуга с буфетчиком во главе. Она в изнеможении опустилась на стул.

Из раны между тем сочилась кровь. Чувствуя от потери крови постепенное ослабление сил, она вскочила и хотела бежать, но ее не пустили.

– Пустите! Я к доктору! Я умираю! – кричала она.

Явилась и полиция, и доктор; последний был в штатском платье. Казалось бы, что умирающему человеку нечего разбирать, кто желает оказать ему помощь, но она, несмотря на страшную слабость, все-таки не в силах была противиться своему характеру.

– Что вам надо?.. Отойдите!..

– Я доктор.

– Неправда!

Доктор вынул визитную карточку и показал ее.

– В таком случае… я рада, – прерывающимся голосом заговорила она. – Я такая-то… Убила такого-то… Убила сзади… подлеца, которого содержала… поместила в учебное заведение… любила больше всего на свете… отдала ему свою честь, жизнь… а он подлец…

– Почему?

– Хотела себя убить, но надеялась на Бога… надеялась на его исправление… а он назвал меня таким словом… позорным словом… сейчас же в него за это выстрелила… он упал… тогда в себя… жалею, что неудачно…

Хотя пуля и осталась в груди, но преступница выжила. Заботу врачей о ее здоровье она отнесла к обаянию своей личности, которая, как она была уверена, сильно возвысилась во мнении окружающих и вообще всего общества со времени совершения ею преступления.

Поэтому, когда врачи признали возможным подвергнуть ее допросу без вреда для здоровья и она очутилась перед судебным следователем, она гордо подняла голову и заявила, что в этом деле является жертвой не кто иной, как она. Судебный следователь перебил ее и сказал, что сначала необходимо соблюсти некоторые формальности, необходимо точно выяснить, кто она такая, какого происхождения, вероисповедания и сколько ей лет.

– А, вы так! – крикнула она. – Вы меня хотите унизить. Я себя ставлю слишком высоко, чтобы давать ответы на подобные вопросы!

На этот раз так и не удалось ее допросить.

Ее поместили в дом предварительного заключения. Когда захлопнулась за ней дверь одиночной камеры, она начала неудержимо рыдать.

На замечание надзирательницы, что она беспокоит других заключенных, ответила, что ей нет дела до других и что она не привыкла оставаться одна. На указание, что она должна подчиниться известным правилам, тюремному режиму, закричала, что никого знать не хочет и подчиняться правилам не будет.

Прошли сутки, и она должна была убедиться, что слезы, крики и угрозы не действуют. Тогда она заявила, что больна, что у нее болят рана и грудь, что ей мало воздуха.

Тотчас же она была переведена в больничную большую комнату, и вместе с ней была помещена в качестве сиделки простая крестьянка, судившаяся за кражу.

К тому времени пришло ее обычное пособие, пятьдесят рублей. Тотчас же она стала заказывать обеды по прейскуранту, купила фруктов, варенья и стала шить себе кофточки.

Отправляясь на допрос к судебному следователю, она тщательно причесывалась, надевала непременно шелковое черное платье и кокетливо набрасывала на голову черную кружевную косынку, которой при встрече с публикой нарочно закрывала себе наглухо лицо, чтобы привлечь внимание.

Возвращаясь в камеру, она с оживлением рассказывала надзирательницам и своей сожительнице, кого встретила, сколько человек на нее смотрело, как многим она понравилась. Преступница говорила, что не боится суда, потому что при виде ее, при взгляде на такую прелестную женщину, все будут в восторге.

По ее мнению, она постепенно очарует и судебного следователя, и прокурора, и судей, а о присяжных заседателях и говорить нечего. Ее так любезно расспрашивают, и теперь она все-все рассказывает судебному следователю. Ее единственное желание: ходить как можно чаще на допрос. Вслед за этим она передавала о сущности данного ею показания, которое всегда сводилось к тому, что она очень любила убитого ею.

Слушала, слушала ее простая женщина и никак в толк взять не могла. В ее простом разумении никак не могла улечься мысль о возможности любить человека, любить до безумия и затем убить его только за то, что любовь не проходила, не прекращалась. Однажды, выслушав ее клятвенные уверения о любви к нему, она спросила у нее с таинственным видом:

– Вы очень любили студента?

– Очень! Я и теперь люблю и страдаю.

– И вы сами убили его?

– Да, сама.

– За что же?

– Да за то, что любила, а он перестал…

– Послушайте, я никому не скажу. Признайтесь: вероятно, вас подкупили его убить?

Она пришла в бешенство. Вращая дико глазами, она искала предмета, которым можно бы было нанести удар, и, не найдя ничего подходящего, подскочила к добродушной женщине и со всего размаха ударила ее рукой по щеке.

В наказание она была помещена вновь в одиночную камеру, куда должны были привести ее силой. Она не хотела оставаться в этой камере и кричала, что не переносит еврейского запаха, а ей известно, что в соседней камере содержится еврейка.

Увидев явившееся усмирять ее начальство, она схватила стоявшую на столе бутылку с молоком и бросила в коридор. Бутылка разбилась, и брызги молока обдали платье начальства.

Немедленно был отдан приказ заключить ее на сутки в карцер, то есть в такую же небольшую камеру, но под лестницей, с маленьким окошечком. Она заявила, что не присядет и будет стоять, не шевелясь, в течение суток.

Через восемь часов, ввиду упорного стояния, она была прощена и вновь помещена в одиночную, а через неделю, как больная, была переведена опять в большую лазаретную комнату. В этой комнате она и оставалась до конца процесса, хотя вновь на несколько дней переводилась в одиночную камеру: поводом к этому служили вспышки того же невоздержанного характера.

Гуляя по двору, она без конца излагала обстоятельства своего дела сопровождавшей ее на прогулки младшей надзирательнице, простой женщине. Той так надоели рассказы о любви к убитому и ее самовосхваление, что она перестала слушать.

– Да вы, кажется, не слушаете меня?! – крикнула арестантка.

– А мне тьфу на ваше дело! Голову одурманили…

– А, вы на меня плевать! Да я в миллион раз выше вас! – крикнула она и, подбежав к надзирательнице, плюнула ей в лицо.

Наступил наконец и день судебного заседания. Обмороки, слезы и рыдания подействовали на присяжных заседателей, они поверили клятвам, что она убила нечаянно и имела твердое намерение убить себя, и оправдали ее.

Она на свободе и героиня! С ней сочли необходимым познакомиться какие-то молодые люди, которых она с удовольствием пригласила к себе.

С восторгом и увлечением она передавала им достоверные подробности о своей несчастной жизни, говорила о восторжествовавшей добродетели и по секрету сообщала каждому, что, вероятно, очень скоро выйдет замуж за богатого графа.

Когда ей стало известно, что приговор суда опротестован прокурорским надзором и что полиция негласно следит за ней из опасения, чтобы она не скрылась, она не только не обеспокоилась, но еще выше подняла голову, высказывая, что пересмотр дела только еще раз подтвердит ее невиновность и даст возможность сделаться ей чуть ли не всемирной известностью.

Она так далеко зашла в этом направлении, что скоро получила неприятность. Зашла она как-то в магазин купить фунт сахара. Ее вежливо попросили обождать, пока будет отпущен товар пришедшим ранее ее покупателям.

– Как обождать! – закричала она. – Да вы разве не знаете, кто я такая? Я та самая, которая убила студента.

– В таком случае выведи ее вон, – хладнокровно распорядился хозяин, обращаясь к приказчику.

Такой обиды она не могла стерпеть и полетела жаловаться полиции. Там жалобу ее оставили без последствий, посоветовав быть хладнокровнее.

Ввиду того что поведение ее заставляло предполагать ненормальность ее умственных способностей, дело было кассировано Сенатом и передано в суд для нового рассмотрения.

Указ Сената ей был объявлен, и она вновь была арестована. Тотчас же она стала жаловаться на особенные, знаменательные сны и видения. В то же время она ежедневно подавала прошения, в которых то просила приговорить ее к каторге ввиду того, что она не может жить без убитого, как без воздуха, то, заявляя о расстроенных нервах, высказывала опасение сойти с ума, так как в течение каждой ночи у нее перед глазами ходят страшилища, после ухода которых разливается мозг, то жаловалась на медленность судебного следователя, грозя последнему подать на него жалобу убитому, который скоро воскреснет.

Затем пошли прошения лирического содержания. Она заявляла о скорой своей смерти, неизбежной потому, что она каждую ночь видит во сне небо. Ей грустно, что никто не подумает похоронить ее как невесту. Поэтому она просит похоронить ее в белом платье, причем судебный следователь, в наказание за медленность, должен будет принести цветы и убрать ее гроб и могилу.

В то же время велась и деятельная переписка с родными – матерью и сестрами (отец уже умер). Затем она написала письмо, адресовав его на имя кладбищенского сторожа с просьбой положить письмо на могилу убитого.

В письме, обращенном к убитому, заключалась жалоба на лиц судебного ведомства и просьба взять ее к себе и отвечать ей во сне на письма, которые она будет часто писать ему. В заключение, посылая убитому поцелуи, она просила передать поклон ее отцу.

Узнав, что письмо это по назначению не отправлено, она стала умолять отослать его, говоря, что, несмотря на большие недостатки убитого, она продолжает его любить и что до сих пор не может себе представить – ей страшно об этом подумать, – что от него в настоящее время остались одни лишь косточки. Он же между тем, ежедневно являясь во сне, твердит ей, что ему скучно без ее писем.

Наряду с этим она подает грозную жалобу на прачку, осмелившуюся без всякого права не приносить ей из мытья белья более месяца.

После освидетельствования состояния ее умственных способностей через экспертов, она сообщает в письме своему знакомому, что при оценке ее способностей она старалась говорить умно, но от волнения это ей не всегда удавалось.

Впрочем, сущность вопросов и ответов ее собственно не интересовала, так как все ее внимание было обращено на врачей. Один из них, по ее словам, был чрезвычайно интересный господин лет около сорока, с чудной улыбкой на лице, успокоительно действующей на нервы. Другой же, со значительной проседью, серьезный и спокойный, как англичанин, своим холодным взглядом приводил ее в волнение. От его взгляда у нее пробегал по телу электрический ток, появлялись спазмы в горле и хотелось рыдать. Даже при воспоминании об этом втором враче она чувствует неудержимую потребность исцарапать себе лицо.

Держала она себя по-прежнему крайне необузданно и, прикрываясь положением больной-испытуемой, то громко кричала и плакала, бросаясь на пол, то пела песни, иногда довольно циничные. Ей в то же время казалось, что она очень похорошела и производит неотразимое впечатление на окружающих. Все деньги, по-прежнему аккуратно получаемые ежемесячно, она тратила на еду и на кофточки.

Считая себя и лучше, и выше всех окружающих, она не переносила, если другим оказывалось больше внимания, чем ей.

Однажды она неприятно была поражена зрелищем, с каким уважением и почтением относились к посетившей тюрьму даме-патронессе сопровождавшие последнюю лица. Придумывая сделать какую-нибудь неприятность этой даме, она заявила, что желает обратиться к ней с просьбой, и, когда та подошла, она сказала, что желает лишь передать ей, что она видела во сне убитого ею человека лежащим в гробу, осыпанном цветами, и рядом с ним ее, посетительницу, тоже окруженную цветами.

Проведав о том, что, в случае признания ее безумной, она рискует быть заключенной в дом сумасшедших, она перестала говорить о небесном и заговорила о земном. С этого дня она ни разу не вспомнила больше об убитом, совершенно забыла о нем.

Она стала мечтать о дальнейшей карьере и при каждом посещении ее начальством просила совета, чем ей заняться и что ей вообще делать после выхода из тюрьмы. В оправдательном приговоре она не сомневалась. Она не знала только, выйти ли замуж за графа, который ждет ее освобождения, или поступить в монастырь, привлечь ли опять к себе нового знакомого, юнкера, который в то короткое время, когда она находилась на свободе, успел уже сделать ей предложение, или поступить в сестры милосердия. Решившись на последнее, она сшила себе кофточку с нашитым на груди красным крестом и затем, внезапно споров этот крест, объявила, что она принимает сделанное ей предложение поступить наездницей в цирк.

При наблюдениях врачи констатировали у нее, между прочим, большую хвастливость и наклонность ко лжи, качества, входящие в комплект признаков душевного склада истерических субъектов и несомненно указывающие на низкий уровень нравственного чувства.

Наличность истерического темперамента, повышенная раздражительность, выражаясь в судорожных приступах, сопровождаясь крайней неуравновешенностью нервной системы и отличаясь чрезмерной, несоответствующей реакцией на раздражение, держат ее душевное состояние вечно колеблющимся в состоянии равновесия крайне нестойкого, так что самой ничтожной причины достаточно для нарушения равновесия и развития сильного душевного волнения.

Поэтому эксперты пришли к заключению, что она, не страдая душевной болезнью, но, представляя собой признаки истерического темперамента и являясь представительницей психоневроза, могла совершить преступление в припадке патологического умоисступления.

Ввиду такого лишь предположительного заключения врачей о невменяемости в момент совершенного ею преступления, она вновь была предана суду и на этот раз присяжными заседателями была признана виновной в убийстве, совершенном в состоянии запальчивости.

Судом она была приговорена в тюрьму на один год и четыре месяца с лишением всех особенных прав и преимуществ.

Приговор суда вступил в законную силу, и она переведена в женскую тюрьму. Она не столько поражена была приговором, как переменой отношений к суду и лицам судебного ведомства.

В самообольщении своей красоты, своей прелестности, она никак не могла понять, что она представляла собой лишь временный и хотя интересный и живой, но все-таки лишь один материал для изучения дела, исходом которого интересовались.

Дело решено и сдано в архив со всеми вещественными доказательствами, а преступник понес должную кару. Он отбывает наказание и забыт, так как судебные деятели и юристы уже заняты новым делом. В этом положении преступник может интересовать лишь заведующих и наблюдающих над тюрьмой.

Если бы кто и взялся объяснить это преступнице, она не поверила бы. Она была очень обижена и стала жаловаться на невнимательность к ней.

Желая так или иначе стать опять в соприкосновение с судом и тем представить собой известный интерес, желая, чтобы о ней вновь вспомнили и заговорили, она начала подавать прошения, жалуясь то на прививку ей какой-то неприличной болезни, то на отравление. Непрерывные жалобы и буйное поведение вынудили наконец начальство перевести ее в другую провинциальную тюрьму, куда она в конце концов и сама стала проситься, убедившись, что к допросу в суд ее больше вызывать не будут.

В случае непринятия ее мещанским обществом в свою среду, ей грозила высылка на водворение в Сибирь.

Сердобольная душа внесла за нее подати вперед за четыре года. Ввиду такого аванса она была принята обществом и из тюрьмы уехала на родину.

Предок его, добрый казак, пользовался почетом среди товарищей и под старость был выбран войсковым писарем (начальником штаба). Жена казака отличалась необыкновенной набожностью, все свое время посвящала молитве и, когда стали подрастать ее сыновья, пожелала, чтобы они поступили в духовное звание. Не по душе пришлось это желание сыновьям, но отец во всем слушался жены, и просьбы детей оставить их казаками не повели ни к чему.

Старший сын, однако, не подчинился воле родителей и бежал в Турцию. Второй сделался священником, но прожил недолго и в припадке меланхолии покончил жизнь самоубийством, бросившись в колодезь. Третий пошел в монахи, потом перешел в белое духовенство, женился и оставил потомство. Это было очень давно, так давно, что теперь живут его праправнуки, один из которых и стал преступником.

Родители последнего были совершенно здоровы, старший же брат его под старость сошел с ума. В молодости старший брат имел сильное влияние на младшего и, находя в нем недюжинные способности, уговорил его выйти из шестого класса гимназии, чтобы сразу держать экзамен из полного гимназического курса. Младший брат из гимназии вышел, но вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, набросился на книги и стал поглощать их без всякой системы. Время между тем бежало, и мысль об аттестате зрелости пришлось оставить. С большим трудом удалось ему сдать экзамен на звание домашнего учителя.

Он поступил на службу в гимназию – воспитателем. Самолюбивый и щепетильный до крайности, он не мог ужиться с товарищами и вышел в отставку.

Явившись в Петербург, он стал искать уроков и пробовал жить литературным трудом. Нужда, отсутствие знакомых и поддержки довели его до мысли о бренности земного существования, и он, однажды гуляя в парке, пустил себе две пули в затылок. Густая растительность на голове и плохое оружие спасли ему жизнь. Оправившись от ран, он пошел к производившему дознание полицейскому чиновнику требовать возвращения револьвера. Вместо револьвера тот предложил ему давать уроки его дочери. Он согласился.

Мрачная решимость покончить с жизнью, красивое лицо, начитанность и оригинальный склад мыслей произвели сильное впечатление на шестнадцатилетнюю девушку: она безумно влюбилась в своего учителя. Он делал вид, что ничего не замечает, оставался, по-видимому, равнодушен; но однажды, гуляя с ней на кладбище и разговаривая о смерти, неожиданно сделал предложение. О ее согласии нечего было и спрашивать, согласился на брак и отец. При посредстве тестя зять был определен на службу, однако там не ужился, переменил место, затем был переведен в другой город, в третий…

С каждым днем он делался все раздражительнее, к окружающим относился с особенной мнительностью и подозрительностью и, чуждаясь общества, сам ни к кому не ходил и у себя никого не принимал. С сослуживцами не разговаривал и даже не подавал им руки. Относясь строго и серьезно к делу, он хотел непременно заставить и их смотреть на дело его глазами, а его не слушали.

Он начал осаждать начальство жалобами, сначала словесными, потом письменными, всюду открывая «неправду». Его стали еще больше недолюбливать и смотреть на него как на доносчика. В высшей степени чуткий по отношению к окружающим, он не мог не заметить перемены к себе. Обидчивость его росла, отношения на службе стали невозможными.

Однажды, выслушав замечание начальника, он потерял голову и нанес ему обиду действием. Тогда припомнились все его странности, вся его полная ненормальностей жизнь, и он попал на излечение в дом умалишенных. Врачи признали его действовавшим в состоянии болезненного аффекта в форме умоисступления.

Через некоторое время он был признан выздоровевшим окончательно и опять появился среди общества. На службу его не принимали, а у него было уже четверо детей. Он подал прошение министру о выдаче ему пособия для переезда с семьей в Америку, где он ожидал найти других людей, хотя «вообще, – писал он, – в борьбе современного человека за его идеальные стремления с современными же людьми нет спасательных реальных кругов и нет соломинок». Конечно, такие прошения не могли доставить ему куска хлеба.

Живя без дела, он стал писать дневник, в котором анализирует свое душевное состояние.

«Когда я чего-либо ожидаю или что-либо неясно мне, в чем-либо я сомневаюсь, всего меня наполняет какое-то внутреннее беспокойство, какое-то томление подавляет все мои чувства, мысли. Желания неясны, проявление воли сказывается в инстинктивном желании ничего не видеть, не слышать, уйти куда-нибудь подальше от людей и их обстановки. Это проявление воли, чисто пассивное, еще более усиливает тяжесть настроения, так как почти никогда не выполняется. Я назвал это неясно-унылым, меланхолическим настроением, которое повторяется со мной часто, и я не властен отогнать, сбросить его. В таком настроении я легко поддаюсь гневу. В нем как бы изливается мое настроение, которое после этого переходит в жалость и угнетенность».

Пока он был в больнице, умер его тесть. Теперь он старался доказать, что тесть умер неестественной смертью, был отравлен и его имущество расхищено. У него опять вспыхнула страсть к сутяжничеству, к писанию доносов; но это была последняя вспышка.

По настоянию жены он заявил, что отказывается от своих подозрений, и перестал писать. Он занялся поисками места, которого никак не мог найти. Семья терпела страшную нужду и кормилась на гроши, какие зарабатывала шитьем его жена. Ничего не делая и оставаясь целый день со своими думами, он стал перебирать и вспоминать всю свою жизнь и пришел к заключению, что жена, которая продолжала его любить, ему не пара, не может понять его возвышенных мыслей и чувств.

Он вспомнил, что был влюблен когда-то в другую, и написал ей письмо. Увидев на вокзале незнакомую ему девушку, он сразу влюбился в нее, стал писать стихи и рассказывать о ней своей жене. Он думал, что у жены «сердце забьется, и в один такт забьется», а та оставалась равнодушной и по-прежнему шила, не отрываясь от работы.

Он придумал заняться физическим трудом, пошел на фабрику и стал требовать, чтобы ему дали работу. Ему отказали – он ворвался в мастерскую и пробыл там до вечера. На другой день на работу не пошел.

Задумываться он стал все больше и больше. Обыкновенно он уходил с утра, бездельно бродил по городу, приходил домой к обеду, ел, не спрашивая, на какие деньги был приготовлен обед, и затем опять уходил бродить до позднего вечера. Жена замечала ненормальное состояние умственных способностей мужа, боялась его и при встрече с родными говорила, что он рано или поздно убьет ее. И все-таки она ни за что не хотела оставить мужа. В минуты вспышек его гнева, стоило ей сказать, что она засадит его в сумасшедший дом, он мгновенно стихал, хватал ее за руки и умолял не делать этого. Тем не менее он с каждым днем становился мрачнее и молчаливее, и надо было ждать катастрофы.

Наступила зима. Не имея средств перебраться в город, они продолжали жить на даче. Однажды он, рассердившись, стал бить жену, и на ее крик прибежал дворник. Услышав шаги, муж выбежал навстречу дворнику и стал уговаривать его успокоиться, уверяя, что больше никакого шума не будет, что жена больна такой болезнью, от которой она по временам кричит.

Через месяц после этого случая маленький сын дворника, услышав громкие крики, подошел к даче. У дверей стоял квартирант и сказал ему:

– Можете войти, я убил свою жену.

Мальчик побежал к отцу, отец бросился на дачу и встретился с уходившим квартирантом, который сказал ему на ходу, что идет заявить о совершенном им убийстве.

Жена его с пробитым черепом была найдена мертвою в сенях. Орудие преступления – утюг – валялся здесь же. Свидетелями преступления были одни лишь дети.

Послушаем бесхитростный рассказ старшей дочери Елены, девяти лет:

– Вечером папа пришел домой часов в одиннадцать, очень сердитый. Посердился, посердился и лег спать, а мама все шила. Утром встали в семь часов. Мама одевала мою младшую сестру, Валичку, трех лет, а я шила для ее куклы юбочку. Мне надо было примерить юбочку, и я взяла куклу у Валички. Она заплакала. Папа подумал, что Валичку мама обижает. Он очень любит Валичку. Папа выскочил из кухни и ударил маму поленом по руке. Мама немного поплакала и перестала. Тогда папа стал ссориться с мамой и говорить: «Ты хочешь меня засадить в сумасшедший дом!» Схватил железную лопаточку для углей и стал на маму замахиваться. Мама выскочила в кухню, отворила форточку и позвала дворника. Дворник не слыхал, а услыхал его сын, который мел в саду. Он такой ленивый, идет потихоньку, переваливаясь. А папа говорит маме: «Не надо этого делать, не надо этого делать!» Мама побежала в сени, а папа схватил утюг и побежал за ней. Вдруг я услышала страшный, страшный крик мамы: «Лё!.. Лё!..» – и потом что-то упало. Верно, мама хотела меня позвать – меня Лелей зовут, и не успела. Я побежала к маме, но не могла отворить дверей в сени. Через несколько минут папа вбежал в комнату. Он был такой добрый, не сердитый. Мама лежала на полу. Я хотела поднять маму за руку и не могла, очень тяжелая она была. У нее из головы не текла, а лилась кровь. Папа сказал: «Мама была хорошая. Я ее убил». Потом он втолкнул меня в комнату и запер сени на ключ. Он ничего не делал, ключ держал в руке, смотрел на потолок и стоял. Я стала царапать ему руки, чтобы он отдал мне ключ. Он бросил его на пол, я схватила ключ, сейчас же вывела поскорее всех детей во двор, а потом упала на землю и уснула. Проснулась я уже в дворницкой…

Убедившись в смерти жены, муж действительно пошел заявлять об убийстве. Придя в здание судебных установлений, куда по телефону было уже дано знать об убийстве, он не хотел сначала давать никаких объяснений. На все вопросы он отвечал, что допрашивающие его лица заинтересованы, причастны к его делу. После долгих убеждений рассказать об убийстве он внезапно стал говорить, говорить и говорить без конца. Говорил он около четырех с половиной часов, не переставая. На предложение написать свое показание, он сказал: «Нет! Писать я больше никогда уже не буду. Я погиб, жизнь моя погибла, и это случилось результатом того, что я прежде писал. Если бы я не писал, ничего не произошло бы!»

Находясь под стражей, он в течение суток стоял голый, не желая надеть казенного белья и одежды, и успокоился только тогда, когда опять нарядился в свое окровавленное платье. На вопросы о его звании отвечал, что он человек, который протестует против казней и насилия со стороны всюду проникающих его врагов.

«Жена умерла с наслаждением и была счастлива, что умирает от моей руки, – говорил он. – Это было не убийство, а то, чему нет названия… Роковое стечение обстоятельств, борьба за существование и подстрекательство жены окружающими… Я немного устал, но не утомился (это понятия разные), потому что еще способен к дальнейшей борьбе с окружающими меня везде врагами…»

В ненормальности его умственных способностей нельзя было сомневаться, и он был помещен в больницу для умалишенных, где ему и пришлось доживать свой век.

Ей было восемнадцать лет. Родители давно умерли – она и не помнит их. Жила она вдвоем со старухой-бабушкой. Обработать полосу нанимали работника. Бедность у них была страшная: едва-едва, при помощи добрых людей, хватало на пропитание, а о нарядах и думать было нечего.

Работница была она хорошая, молодая, здоровая, красивая и, несмотря на нужду, всегда веселая. Голос ее так и звенел в воздухе. Свобода у нее была полная. Хороводы, посиделки, темные вечера… Где глухой, плохо видевшей и к тому же обожавшей свою внучку и слепо доверявшей ей бабушке было усмотреть за ней!

Если бабушка ничего не замечала, давно уже все заметили в большой семье парня, которого она любила. Нищая не пара богатому. Родители быстро обработали дело, и не успела еще возлюбленная хорошенько узнать о грозящем ей горе, как парня женили.

Немало слез было пролито, не стало слышно ее звонкого голоса, лицо осунулось, глаза ввалились. Много тосковала она, но никому не жаловалась. А злые кумушки при встречах сообщали одна другой, что будто бы она, несмотря на тоску и печаль, не худеет, а полнеет.

Прошло несколько месяцев. Скрывавшаяся за последнее время девушка вновь появилась на улице. Ее слабость, болезненность и худоба невольно бросались в глаза. «Простудой была больна», – отвечала она на вопросы участливых соседок. Ей не поверили.

Кругом дома любопытная толпа. Внутри – понятые и полицейский урядник. На все вопросы урядника девушка, опустив глаза, едва слышно отвечает, что не рожала и что ребенка у нее не было.

Из толпы выделяется повитуха, берет девушку за руку и уводит за перегородку, где лежит при последнем издыхании старуха-бабушка.

Через несколько минут повитуха выталкивает девушку из-за перегородки, срывает с ее головы платок и торжественно провозглашает: «Родила!»

На неотвязчивый вопрос, где ребенок, она наконец глухо, бессвязно шепчет: «Там!» – и молча, опустив голову, идет за двери. Все двигаются за ней. По ее указанию, в углу сарая, под вязанкой дров, взрывают землю и вынимают труп ребенка.

В избе лежат два трупа: новорожденного и не пережившей позора старушки, а молодку ведут в становую квартиру под свист парней, ругань женщин и комья грязи, бросаемые мальчишками…

Никто не узнает пышавшей здоровьем деревенской красавицы в сидящей на скамье подсудимых бледной, больной женщине. С плачем рассказывает она о своем грустном романе и утверждает, что не помнит, родился ли ребенок мертвым или живым. Когда она, по ее словам, пришла в себя, ребенок был уже мертвым…

Эксперт-врач дает заключение, что ребенок родился живым, был способен к жизни и умер оттого, что был оставлен без всякой первоначальной помощи, без всякого ухода, был брошен на произвол судьбы. В то же время он допускает возможность, что сама родильница некоторое время могла находиться в бессознательном состоянии.

Присяжные признают ее виновной в сокрытии трупа мертворожденного ребенка, суд приговаривает к тюремному заключению на один месяц.

Прошли годы. В деревню она не показывалась и проживала в столице, занимаясь поденными работами и стиркой. Житье в подвалах и вечное пребывание в сырой и влажной атмосфере не могли благоприятно отразиться на ее здоровье. Измученная приступами кашля, она обратилась к доктору. Он нашел у нее чахотку и посоветовал отправиться в деревню.

Наступало лето, и она, рассчитывая на полевые работы, отправилась на родину. Вот и родная деревня, только небольшой лесок перейти. Догнал хмельной мужичок, разговорились, вместе пошли. Не могла она без отдыха долго идти, присела под тенью березы, сел и он. Она расспрашивает, он рассказывает обо всех деревенских новостях. Тот умер, тот женился, та вышла замуж. Вдруг он обнял ее… Стала кричать, сопротивляться… Могла ли она, больная, изнуренная женщина, справиться со здоровым подвыпившим мужиком!..

– Я на тебя жалобу подам!

– Попробуй! Кто тебе поверит? Ты ведь известная. Деревня помнит, как твоего ребенка нашли. Али забыла, как грязью кидали в тебя?

Замолчала и никому не сказала об обиде своей. Трудно было ей сено грести, жать было еще труднее, а тут еще, к ужасу своему, она стала замечать, что опять забеременела. Знакомы были ей все эти страшные признаки, и она скорей поспешила в столицу.

Едва доплелась и прямо в больницу слегла. Пролежала с неделю, выписалась и стала работать. По покорности и услужливости ее, оставили ее при больнице полы мыть и исполнять всякую черную работу; работала через силу, пока могла, до самых последних дней, а там опять из рабочей в больную превратилась.

Выжила и мать, выжил и ребенок. Встала. «Вот что, милая, – говорят ей, – пока ты была без ребенка, тебя могли оставить работать, а теперь нельзя, ребенок больных беспокоит. Или ребенка отдай куда на воспитание, или сама уходи с ним!»

Больная, изнуренная, с чахоточным румянцем на щеках и голодным ребенком на руках бредет она по улице. На какую работу она теперь способна? Да и кто же возьмет ее с ребенком? Попробовала сунуться к прежней знакомой, прачке.

– Отдай ребенка, тогда приходи.

Куда же и кому отдать? Отдала бы чухонкам, да денег вперед за месяц три рубля требуют. Больше бы не пришлось платить, больше месяца у них и не выжил бы, да ведь и трех-то рублей нет. В воспитательный дом – там требуют еще больше, двадцать пять рублей надо внести. Поступить туда самой кормилицей нельзя – молоко пропало.

С горя выпила на последние гроши и с бессмысленными глазами идет вперед, сама не зная куда. Думала посоветоваться с подругой, жившей на Охте, да не застала дома. Идет по набережной Невы, ветер пронизывает насквозь, кашель давит наболевшую грудь, голодный ребенок пищит…

– А, пропадай ты, окаянный! – внезапно вскрикивает она и бросает его в воду…

Труп ребенка вытащен, преступница поймана.

Разве возможно поверить объяснениям подсудимой, что она уронила ребенка нечаянно? Свидетели своими глазами видели, как она швырнула его в воду.

Ее злые лихорадочные глаза, ее широкий рот, синие губы, худое, злое лицо, сиплый голос, то обстоятельство, что задержана она была пьяная, наконец, ее прошлое – все говорит против нее. О снисхождении не может быть и речи!

Живого ребенка бросила в воду! Живого!.. Все возмущены, и она идет на каторгу…

Она преступница, она рецидивистка. Правильно ли будет, следуя совету Ломброзо, эту облысевшую женщину, которая в деревне носила вечно один ситцевый сарафан и в городе одно неизменное ситцевое же платье и все тот же байковый платок, правильно ли будет зарегистрировать ее в списки проституток и возможно ли применить к ней рекомендуемое Ломброзо наказание?..

Мирно на покое доживает свои дни отставной, заслуженный чиновник, старый холостяк. Он занимает небольшую квартирку, и, кроме чухонки-кухарки да собаки, у него нет близкого существа. Вместо службы – ходить к обедне или на прогулку, до обеда – чтение газет, после обеда – сон, а там время уже незаметно бежит к ночи. И так изо дня в день. Маленькое хозяйство тоже идет по раз заведенному порядку. В течение трех лет один и тот же торговец дичью, юноша, поставляет на кухню провизию.

Однажды, часов около четырех дня, в квартире чиновника раздался звонок. Чухонка отперла дверь и, к удивлению своему, увидела знакомого продавца дичи.

– Что это ты пришел не в свое время? Барин спит. Что тебе надо?

– Да вот барин велел язык соленый принести, я и пришел спросить.

– Ну оставь, если велел.

– Да я не принес, а пришел только спросить, не надо ли. Позвольте посидеть, отдохнуть и дождаться, пока барин проснется.

Чухонка впустила его в кухню, налила ему стакан чаю и сама ушла в соседнюю комнату дошивать свою кофточку. Вдруг в кухне раздался страшный визг собаки. Она бросилась туда и увидела, что разносчик давит собаку веревкой.

– Что ты делаешь, разбойник?

– Виноват, тетенька. Я ей дал кусочек сахару, а она и подавилась. Я хотел заставить ее выплюнуть.

– Дурак, дурак! Ну кто же так делает?

Собака освобождена, и чухонка, укоризненно качая головой, опять идет в свою комнату.

Только что взялась она за иглу, смотрит – разносчик появился в дверях, и не успела она и рта раскрыть, как веревочная петля обвилась вокруг ее шеи и стащила ее на пол. Одной рукой она схватилась за веревку, другой за руку, тянувшую веревку.

Началась отчаянная борьба. Веревка на шее ослабла, и чухонка, переведя дух, закричала на весь дом. Разносчик полез свободной рукой за голенище, но чухонка заметила это движение и схватила его за руку. На крики прибежали проснувшийся барин и – в незапертую дверь – швейцар и дворник. Услышав шаги людей, разносчик выскочил в кухню и стал спокойно продолжать прихлебывать чай из стакана. За голенищем у него оказался финский нож.

При первом же допросе разносчик объяснил, что ему нужна была большая сумма денег, и поэтому он задумал убить и ограбить чиновника, у которого, он знал, есть деньги. Для чухонки была приготовлена веревка и кремневый камень в кармане, для барина же – нож.

Никто не назвал бы разбойником или убийцей этого застенчивого, скромного, тихого юношу. Когда говорили с ним, яркий румянец заливал ему все лицо. Опустив глаза, он тихо, неохотно отвечал.

По его словам, он окончил курс учения в сельской школе с наградой и очень много читал. Вообще, по умственным способностям он заметно выше уровня той среды, к которой принадлежит.

На настойчивые вопросы дает кое-какие объяснения своего поступка, но говорит отрывистыми фразами:

– Что ж, теперь я покорился уже, смирился. Могу и говорить. Ведь нужно сообщать сухие факты, а мелочи сообщать не стоит… А штука-то проста была бы… Близок локоть, да не укусишь… Намерение явилось внезапно, в ночь какую-нибудь… не в тот день проклятый. Как снял я веревку со стены, так точно камень свалился с души. Весело стало, радоваться стал… Чему – и сам не знаю… А все-таки мне забавно показалось, когда она стала кричать. Словно кошке игрушки, а мышке слезки… Сознаться должен, что я во власти дьявола. Он мне внушает… Хотел было я, после допроса у судебного следователя, выброситься из окна, да подумал, что упаду на кого-нибудь и задавлю хорошего человека. Хотел убить сопровождавших меня солдат, но пожалел. Теперь смирился…

Сидя под стражей, он, в форме письма к брату, написал нечто вроде дневника, страниц около ста, и оборвал его на описании, как он был впущен в квартиру барина. Для лица, получившего образование в сельской школе, дневник написан литературно.

С особенным чувством он рисует идиллические картины сельской природы. Он боготворит деревню, с одинаковым наслаждением описывает он и темный бор, и старый дом своего отца. Вслед за этими картинами начинает вспоминать свое детство; рассказывает, с какой жадностью прислушивался к рассказам бывалого матроса о чужих сторонах, в особенности о Китае; любил слушать рассказы и о столичной жизни.

Затем он переходит к своей психической жизни и начинает анализировать поступки. Вспоминает, как он однажды стащил у своей бабушки на огороде морковь и попался на месте преступления. Он ждал побоев, ждал, что бабушка пожалуется родителям и ему будет порка, и вдруг ничего подобного не случилось. Бабушка только отобрала морковь, сказав: «Помни, что грешно есть даром чужие труды», – и прогнала из огорода. Слова бабушки его поразили, и с этого дня он стал серьезнее к себе относиться.

После окончания учения в школе, он поспешил привести в исполнение свою заветную мечту и уехал в Петербург полный силы и надежд.

Торговля пошла хорошо. Он стал копить деньги. Как вдруг его душевный мир был нарушен: он влюбился. Возвращался он однажды вечером домой и услышал сдержанное рыдание и слезы. Два господина приставали на улице к какой-то молоденькой, одетой в простенькое, но чистое платье девушке. Он тотчас же заступился за нее и проводил домой. Дорогой узнал, что она дочь прачки. И голос, и глаза, и выражение благодарности – все его поразило.

Он не спал ночь и все думал о ней. С этого дня он часто стал бродить около дома, в котором она жила. Наконец он пошел к ее матери, захватив кильки. Кильки продал баснословно дешево и познакомился. Скоро девушка с ним разговорилась и призналась ему во взаимной любви. Он заговорил о женитьбе, и она обещала ему выйти за него замуж, но только после того, как он отбудет воинскую повинность. Все шло хорошо.

Вдруг однажды невеста его объявляет, что она уезжает с барыней за границу. Сначала от неожиданности он не мог говорить. Потом стал расспрашивать и сразу понял, что мать продала ее. Он старался раскрыть ей глаза. Она ответила, что теперь уже поздно рассуждать, так как мать получила вперед чистыми деньгами триста пятьдесят рублей. Тогда он умоляет обождать несколько дней и обещает достать денег и выкупить.

Легко пообещать, но где взять такую сумму! Все его мысли стали вертеться только в одном направлении. Деньги и деньги!.. После сильного возбуждения он впал в уныние. Ясно ему стало, что денег он не достанет, и он начал думать о самоубийстве. Утопиться! Но отец говаривал, что на том свете на утопленниках ездит черный баран. Дико, а может, и правда! Кто знает! Застрелиться? Где же взять оружие? Зарезать разве городового, выхватить пистолет и застрелиться? Городовой может схватить за руку, вскрикнуть, прибегут дворники, схватят… К тому же у городового жена, дети… Нищими останутся. Убить извозчика и отнять выручку, потом другого… убить и нескольких еще?.. Совесть не дозволяет. Пойти на большую дорогу и резать, грабить проезжих? Но где эта большая дорога, какие это проезжие в наше время, когда все ездят по железным дорогам?

Остановился наконец на мысли убить лавочника и ограбить выручку. Повинуясь этому голосу, зашел в лавочку и спросил кусок пирога. Когда продавец повернулся к нему спиной, он взмахнул рукой с ножом над его затылком и вдруг услышал внутренний голос: «Взгляни в окно!» Взглянул – и обомлел, рука бессильно опустилась: через окно упорно смотрели на него глаза давно уже умершего друга детства.

Он понял, что совершить убийство ему не предопределено. Наступил вечер. Он отправился в одну из трущоб в доме Вяземского и стал играть в банк. К утру проиграл все, что было. Забывшись на несколько часов тревожным сном, он хотел было идти в церковь и в горячей молитве покаяться перед Богом. В это время он услышал бой башенных часов.

Прислушался и услышал голос, который протестовал против такого решения. «Вот тебе, – звучал дальше голос, – ключ от дверей твоего безвыходного положения: убей того богатого барина и его кухарку и возьми их деньги. Его – как старую бесполезную смоковницу, ее – как еретичку!» Другой, мягкий, как дуновение ветерка, голос прошептал: «Ты тогда все грехи их возьмешь на свою душу. Они еще могут успеть покаяться, обратиться на путь праведный…» – «А могут и погибнуть! – гремел первый. – Разве могут они отвыкнуть от своих, въевшихся и всосавшихся в их душу, мозг и кровь, и весь их организм, греховных привычек? Если они умрут по твоей вине, ты поступишь как добрый пастырь, полагающий душу свою за овцы». – «Ты ведь хочешь лишить жизни подобного тебе», – не отставал другой голос. Голоса долго препирались, и наконец первый окончательно взял перевес, сказав: «Барин не ходит в церковь, состоит в связи с кухаркой. Следовательно, он тот, которого Иван Сергеевич Тургенев назвал нигилистом. А убить нигилиста и чухонку-еретичку, лишить их греховной их жизни и взять их мерзкие грехи на себя – это значит и для них сделать доброе дело и вообще совершить благодеяние!»

Все тело и душа горели, как в огне. Старался противопоставить все силы здравого рассудка против этого убедительного внушения и не мог. Голос коварный и хитрый возымел силу, и он решился продать душу черту. Ожидал, что вслед за этим черт появится для переговоров о продаже души, но он не явился, и только послышался голос: «Завтра ты наточишь хорошенько нож, пойдешь и зарежешь их спокойно, как резал в деревне овец или поросят. Я тебе в этом помогу чем могу!»

С надеждой в сердце и радостной улыбкой на губах спокойно уснул. Утром наточил нож, надел старое платье и пошел спокойно к барину…

На этом дневник обрывается.

Врачи признали покушавшегося на убийство юношу страдающим острым галлюцинаторным сумасшествием.

Он был хорошим семьянином и хорошим работником, имел известный достаток. Одно несчастье его было – водка. Обыкновенно он не любил и смотреть на нее, отказывался при угощениях и вообще не пил, но зато уж, если по какому-либо торжественному случаю его уговаривали выпить, он не знал предела. Первую рюмку он проглатывал с отвращением, вторую выпивал без гримас, а затем уже с наслаждением тянул водку стаканами. В следующие дни наслаждение исчезало, и он с мрачным видом просто переливал водку из бутылки в свое горло. На него нападала ненасытная жажда к водке, и в течение нескольких дней он выпивал ее такое громадное количество, какое и простой воды выпить трудно.

Наконец наступал кризис. Он переставал пить и начинал молиться Богу. Молился он с утра и, не переставая, в течение целого дня клал земные поклоны и лазил в угол целовать икону. Иногда, обхватив икону руками, он застывал на месте на несколько часов, и тогда домашние силой, с трудом отнимали у него икону. Кризис проходил, и он опять становился хорошим работником.

Жена имела на него большое влияние. Пьяный он избегал и отворачивался от нее. Когда же случайно его взгляд встречался с ее глубокими печальными глазами, он сразу переставал пить.

Однажды жена его заболела и пролежала три недели в больнице. Через неделю после ее ухода он с горя выпил… Удерживать его было некому, и он пил до самого дня ее возвращения.

Он еще спал, когда она возвратилась утром домой. Он встал и в течение целого дня не заикнулся о водке. По случаю выздоровления жены вечером пришли гости и пили чай; заговорились до позднего часа, и двоюродный брат его со своим товарищем остались ночевать, улегшись на полу. Хозяин весь день был мрачен, постоянно вздрагивал и испуганно оглядывался. На него не обращали внимания, зная, что он только что перестал пить, и радовались, что он забыл о своей упорной в таких случаях молитве.

Ночью он неожиданно вскочил, схватил, при свете теплившейся у образа лампады, лежавший на столе финский нож и ударом в живот убил наповал своего спавшего двоюродного брата. Затем с криком «Режут!» стал наносить удары, к счастью неопасные, проснувшемуся знакомому. Тот успел схватить его за руки, и при помощи прибежавших соседей нож был отнят.

Убийцу связали, но он продолжал кричать, что режут его детей, которые проваливаются сквозь пол, и что нужно сжечь дом, чтобы их достать.

Через несколько дней, сидя под стражей, он перестал кричать и бесноваться и охотно стал давать ответы на вопросы. Он очень жалел, что люди помешали ему сделать доброе дело. Он хотел убить всех бывших в его квартире: и жену, и детей, а потом и себя. Жену необходимо было убить потому, что она колдунья, а всех остальных – для их блага, потому что они уже испорчены его женой.

Его она раньше всех испортила и заставила пить водку. Когда же он начнет пить, она засовывает ему в рот целые клубки волос, так что он не успевает отплевываться. Она никогда не оставляла его в покое, повсюду преследовала его и говорила разными голосами из стены. Теперь ему гораздо легче, потому что после совершенного им убийства жену стащили в ад, и она не мучит его, по крайней мере днем. Ночью же она однажды увела его в ад и там прежде всего посадила ему в живот кошек, которые внутри царапали его.

Затем вокруг него стали ходить ходуном статуи, а перед глазами стали вертеться околоточные. Толпа баб, ругаясь «непотребного свойства» словами, стала его чем-то осыпать, плевать на него и разрывать ногтями его тело… Просил не отворять дверей в тюрьме, потому что он тогда спокойнее.

Днем-то оно как будто все и наяву делается, ну а ночью… того… отсюда подальше надо… кого топить уводят, а кого к жене… Неладное место.

По заключению врачей больницы для душевнобольных, куда он был помещен, на выздоровление его не было никакой надежды.

Тощий старик, лет около семидесяти, с большой седой бородой. В свое время пожил немало и всегда был женолюбив, постоянно изменял своей первой жене и при жизни ее имел семь человек незаконных детей. Лет девять тому назад женился во второй раз на молодой. В последнее время, убедившись, что он уже не способен к отправлению супружеских обязанностей, впал в уныние и стал без всякого повода ревновать жену к каждому встречному; следил за каждым ее взглядом, брюзжал, требовал от нее уверений, что она его любит.

В то же время стал ухаживать за ней так, как не ухаживал ни за кем в течение всей своей жизни, и старался предупредить всякое ее желание. Словом, влюбился в последний раз с небывалым пылом. Жена ничего не имела бы против этого, если бы не ежеминутные требования клятв.

– Клянись мне, что после смерти моей ты будешь продолжать меня любить и не выйдешь замуж!

Надоели ей эти клятвы, и она отрезала ему:

– Ну уж что будет после твоей смерти, до этого тебе дела нет!

Ничего не возразил на это старик и только долго, подозрительно посмотрел на нее.

Когда она стала собираться спать, он подошел к ней и сказал:

– Прощай! Прощай навеки, потому что сегодня смерть придет!

Ночью он встал, надел на себя чистую рубаху, взял в руки топор и, тихо выйдя в сени, несколькими ударами по голове убил наповал крепко спавшего, ни в чем не повинного молодого работника. Разбудив затем жену, он ей сказал:

– Ну что ж? Теперь тебя, что ли, рубить? Твой баран, твой любовник уже готов!

Вслед за сильным возбуждением наступила реакция, топор выпал у него из рук, и он беспомощно опустился на пол.

– Виновен в смерти работника. Убил за то, что он у меня жену отбил. Она не стала давать мне клятв, а я ее люблю, – каялся он.

Врачи нашли у него расстройство спинного и головного мозга, старческое слабоумие, и он был помещен в больницу.

– Да ведь он у меня единственный сын. Дочерей пять, а сын один!

Эта фраза произносилась при всяком удобном случае. Слышал ее постоянно и сам единственный и с самых малых лет, пользуясь своим привилегированным положением, эксплуатировал любовь матери.

Как умный мальчик, он скоро узнал, что такое деньги, и с восьми лет заходил в кондитерские покупать пирожки.

– Представьте себе, – восхищалась маменька, – один зашел и сумел купить. Самостоятельность вырабатывается.

Вместе с самостоятельностью быстро вырабатывались и другие качества. В десять лет он был уже большой практик и все, даже чувства, оценивал на деньги. Сегодня мать была добра как светлый новенький серебряный рубль, а вчера была зла как старый медный пятак. Но он любил деньги не ради их самих, а как средство для доставления себе удовольствий. Денег у него никогда не было ни копейки, несмотря на то что он бесцеремонно вытягивал их у матери, брал за оказываемые услуги и в долг без отдачи у сестер и выманивал у родственников и знакомых под разными предлогами.

Прочитав несколько книжек Густава Эмара и Майн Рида, он объявил, что больше читать таких глупых сказок не будет, и набросился на переводные бульварные романы. Любимой темой его разговоров стали проделки шантажистов и вообще героев легкой наживы.

Немалое воспитательное значение в его жизни играли увеселительные сады.

– Постоянное пребывание среди общества приучает к умению держать себя, к галантности, – объясняла мамаша, когда ей замечали, не часто ли он бывает в садах.

В четырнадцать лет он, уже взрослый, утверждает, что не только все знает, но и все испытал. Благодаря хорошим способностям он переходит из класса в класс, хотя по лености учится посредственно. Конечно, все разговоры сводятся к деньгам, а в шестом классе говорится уже о «кушах».

Он выходит из гимназии и пристраивается на службу в контору. Теперь любимой темой его разговоров были воспоминания о Юханцеве и других подобных героях.

– Вот это гениальный человек! – с пафосом рассуждает он за семейным обедом о том, как один обобрал другого на законном основании. – Сумел урвать куш и чист как хрусталь, как слеза! Докажи, что смошенничал!

В семью он вносит большой разлад. За его похождения и обманы сестры его не любили и постоянно доказывали матери, что он попадется в чем-нибудь гадком и в конце концов и их опозорит, и себя погубит. Мать сердилась, обвиняла дочерей в бессердечии и, обделяя дочерей, все свободные деньги отдавала сыну.

Денег, однако, ему никогда не хватало. Не говоря уже о том, что много стоила его одежда, так как ходил он всегда в самых модных смокингах и непременно в цилиндре, он тратил деньги на кутежи. Во всех загородных садах и городских увеселительных заведениях он был свой человек. Пришлось выдать кое-какие векселя, которые были уплачены мамашей. В это же время попал под суд и один из его гимназических товарищей. Временно он как будто присмирел.

– Послушай, советую тебе остепениться, – говорила ему старшая сестра. – Твой товарищ уже сидит в доме предварительного заключения.

– Э, он дурак! Стоило ли руки марать. Глупо попадать под суд из-за каких-нибудь двухсот рублей.

Дни шли, долги росли, и понятие о куше, который следовало бы урвать, мало-помалу стал сводиться с десятков тысяч просто на тысячи.

По поручению конторы ему не раз случалось получать по чеку рублей двести-триста, и он доставлял деньги в целости. Однажды ему дали чек на три тысячи рублей. Он сильно задумался.

– Собственно говоря, это не куш, но, пожалуй, и таких денег в руках не будет. Эх, надоела мне эта будничная жизнь! Не на это я рожден. Загуляю! Придумаю какие-нибудь особенные приключения. Ну а если и осудят, по крайней мере вырвусь отсюда. Куда-нибудь, лишь бы в новые места. Да, впрочем, наверное, оправдают. И контора не захочет доводить дело до суда. Что ей значат три тысячи. Пустяки! Мамахен принатужится, родственники помогут и отдадут деньги в контору, если там не захотят простить. Покутить на счет родственных сквалыжников! Это мне очень улыбается. Потом мне эти же родичи сами денег еще на дорогу дадут, чтобы убирался из Петербурга. Уеду! Россия широка, и дураков везде много… Одним словом, решено: цапну!

Расчеты его не совсем оправдались. Контора не простила и заявила полиции. У матери денег не было, родственники даже обрадовались этому случаю, и он попал под стражу.

Он сразу признал себя виновным в растрате трех тысяч и, скучая в одиночном заключении, написал нечто вроде дневника, описывая, как он прокучивал эти три тысячи.

Получив деньги, он зашел к товарищу, которому сказал, что у него есть куш. Решено было покутить дня два. Потом он задумал поехать в Вильну, куда недавно переехала хористка Соня, и поселиться у нее под чужим именем. Денег хватит на полгода, а там… А там опять что-нибудь подвернется.

Как хороший товарищ, он дал другу двадцать пять рублей, сам же купил себе в Апраксином рынке полную форму артиллерийского поручика: если станут искать, на военного не обратят внимания. К тому же и интересно быть военным. По дороге купили новые карманные часы и зашли в трактир. Выпили и закусили.

– Нет, положительно военным лучше угождают. Пойдем к Андрееву пить шоколад.

Там застали юнкера, который попросил разрешения сесть. Разрешил. Пошли опять в трактир, сыграли на биллиарде и пообедали. Наступил вечер, он расстался с товарищем. В голове от вина сильно шумело, и он пошел прогуляться по Невскому.

Бренча шпорами, он стал заглядывать под шляпки. Заметив одну роскошно одетую даму, он начал ее преследовать. Внезапно она остановилась, взяла его под руку и предложила поехать к ней. От неожиданности он немного струсил и попятился.

Дама сейчас же объяснила, что она на содержании у полковника, который временно уехал, и что она будет очень рада провести вместе вечер с таким хорошеньким офицером. Он растаял и поехал.

Проснувшись утром со страшной головной болью, он сначала ничего не мог сообразить. Потом опять стал на него нападать страх; он решил немедленно уехать из Петербурга и отправился на Конную площадь.

– На вокзалах будут следить сыщики и могут меня узнать, – размышлял он. – Поеду верхом! Теперь лето, прогуляться приятно, а потом и спорт. От Петербурга до Вильны верхом!

Барышник сразу заметил, что покупатель не знает толка в лошадях, и продал ему лошадь за двойную цену. Приобретается тут же седло, и он исчезает из Петербурга.

Несколько верст он едет галопом, наслаждаясь ездой, ни о чем не думая. Голова от не совсем еще испарившихся винных паров была как в тумане, да и думать было не о чем. Жил он всегда минутой, не заглядывая в будущее, и если и думал, так больше о том, как бы денег достать: теперь же деньги есть, по крайней мере на сравнительно продолжительное время, и он на свободе, может делать все, что ему угодно. Но откуда-то, вдруг, нечаянно, стала выползать скучная мысль: а что дальше будет? Он чуть не вслух крикнул: «Э, отдадимся течению. Поплывем туда, куда нас волна унесет!»

Он стал жалеть, зачем не приобрел лучше лодку с парусом. Уплыл бы он куда-нибудь подальше Вильны. Притом езда верхом не так приятна, если приходится ехать без конца. Он менял аллюры, ехал и шагом, и рысью, но остановиться отдохнуть боялся.

Когда он подъезжал к Гатчине, уже начинало темнеть. Он стал чувствовать томящее беспокойство и одиночество. Оглянувшись, он заметил, что за ним идет какой-то подозрительный человек. Он пустил лошадь рысью. Человек прибавил шагу. Он свернул немного с дороги в сторону. Тот тоже перешел дорогу.

«Грабитель! Бродяга!» – пронеслось в голове нашего храбреца. Он выхватил револьвер, выстрелил из него по направлению в грабителя и поскакал галопом. Грабитель отстал.

Вдруг из леса показались два новых грабителя. Он сделал несколько выстрелов по ним и безумно поскакал вперед.

Слава богу, наконец Гатчина! Остановившись у подъезда гостиницы, совершенно разбитый, он едва слез с лошади. Перекусив и выпив вина, он заснул безмятежным, богатырским сном.

Утром он отправился сначала гулять в парк. На одной из скамеек сидели две скучающие молоденькие девицы и притворялись, что читают. Он сел рядом с ними и заговорил; дачницы оказались очень милыми и разговорчивыми. Пройдя мимо ларька, он купил каждой по коробке конфет. Смеясь, стали есть конфеты. Удача опьяняла его. Он поглядывал на них с самодовольным видом и вдруг неожиданно предложил им пойти к нему в номер. Они мгновенно смолкли, затем так накинулись на него, что он думал, что бить будут, и, наконец, убежали.

Сконфуженный, он возвратился в гостиницу, закусил и поехал дальше.

Солнце безжалостно пекло, пыль лезла в глаза, жажда мучила немилосердно. Проезжая через деревню, он остановился около какого-то большого дома и попросил у стоявшей на крыльце крестьянки молока. Та улыбнулась и скрылась. Вместо нее вышла скромно и прилично одетая девушка и попросила его войти. Он с радостью согласился. Войдя в комнату, он сообразил, что попал в сельское училище. Там шел экзамен.

Оглянувшись, он с ужасом увидел сидевшего за столом полковника. Первой его мыслью было бежать. Но полковник милостиво улыбнулся и попросил его не конфузиться. Чего другого, но нахальства не занимать стать – он остался. Ему любезно предложили задать ученикам несколько вопросов. Заданные им вопросы были так удачны, что полковник пришел в восхищение.

После экзамена была закуска. Полковник стал расспрашивать его, куда он едет. Он стал врать, говорить, что едет к своей части, и, чувствуя, что сбивается, невольно покраснел. Полковник, предполагая, что он конфузится перед старшим, милостиво улыбался и сам ему подсказывал расположение частей войск. Как только полковник замолчал, он уехал.

Между тем наступил вечер.

В следующей деревне он остановился на ночевку в крестьянской избе, у какой-то вдовы. Утром, расспросив хозяйку и узнав, что полустанция железной дороги только в двенадцати верстах от деревни, он предложил хозяйке купить у него лошадь.

Она подозрительно взглянула на него и сказала, что пригласит соседей, так как сама не знает цены лошадям. Он согласился. Пришли крестьяне и стали осматривать лошадь. Вдруг подошел к нему один из крестьян и спросил, на каком основании он продает «казенную лошадь». Сначала он ответил, а потом крикнул, что это не его дело. Тогда крестьянин вынул значок, прикрепил его на груди и сказал, что он сельский староста.

«Офицер» струсил и ушел в избу, староста – за ним. В избе он благосклонно сказал старосте, что лошадь его собственная.

– Если она не казенная, так покажите нам документы, что собственная, – сказал староста.

Тогда он раскричался, как смеют оскорблять подозрениями офицера, и выгнал старосту вон из избы. Хозяйка объявила, что согласна купить лошадь за шестьдесят рублей, он согласился. Получив наличными двадцать пять рублей и расписку на остальные тридцать пять рублей, он попросил запрячь тележку и отвезти его на полустанцию; хозяйка заметила, что поезд придет еще не скоро и что он успеет еще закусить, но он потребовал запрячь лошадь немедленно.

«Скорее удрать от этих дикарей. Если требуют документы на лошадь, то и мои, пожалуй, потребуют, невежи!»

Нервно вскочил он в тележку и стал понукать возницу, его трясла лихорадка, и чувствовал себя он прескверно. Проехав версты две, он успокоился и, выругавшись вслух: «Дураки!», – стал оглядываться.

Вдруг он обомлел от ужаса: сзади его ехал тот же староста с двумя понятыми. Сначала он было крикнул: «Пошел!», но потом сообразил, что на полустанции есть жандармский унтер-офицер, и велел кучеру остановиться.

– Как ты смел следовать за мной по пятам! Как ты смеешь меня караулить! – накинулся он на старосту.

– Виноват, ваше благородие, простите, только очень сумнительно, то есть касательно казенной лошади. Как бы нам не отвечать!

– Хорошо! Вижу, с такими дураками трудно иметь дело. Поворачивай назад!

Возвратившись в деревню, он швырнул хозяйке двадцать пять рублей и расписку и стал седлать лошадь. Перед ним стояла уже густая толпа. Вскочив на лошадь, он взял в руки револьвер. При виде оружия толпа расступилась, и он ускакал галопом. Выехав за околицу, он оглянулся и увидел, что за ним скачут не только тот же неотвязчивый староста с понятыми, но и полицейский урядник верхом.

«Все пропало!» – вихрем пронеслось у него в голове, и он помчался марш-маршем.

Началась бешеная скачка. Лошадь была вся в мыле и храпела, в голове у него звенело, ноги немели, и во всем теле он чувствовал усталость. Он сознавал, что если остановится, то упадет с лошади, и все скакал вперед.

У преследователей лошади были выносливые, и они не отставали. Проскакав около двадцати верст, он сообразил, что по прямой дороге ему не уйти, и решил скрыться в лес. Свернув с дороги в поле, он направился прямо в чащу леса.

Стоявший в стороне на опушке леса крестьянин стал отчаянно махать ему руками и на что-то указывать, но он не обращал на него внимания и все летел… пока не влетел в болото. Лошадь увязла по самое брюхо и упала. Увязая в болоте, падая и поднимаясь, он чуть не на четвереньках добрался-таки до леса и увидел уже ожидавших его там полицейского урядника и старосту с понятыми. Он бессильно опустил голову.

– Сдавайтесь! – кричал полицейский урядник.

– Сдаюсь! – едва слышно отвечал он.

– Бросьте револьвер и шашку!

Револьвер и шашка послушно отброшены в сторону, и он арестован.

Пред вами женщина лет пятидесяти, истощенная, худая, с каким-то особенным блеском в глазах, окаймленных страшными черноватыми впадинами, с бледным, дряблым, морщинистым лицом и дрожащей головой.

Несколько лет тому назад она заявила, что желает открыть революционный заговор, и представила распечатанное письмо, будто бы найденное ею в вагоне железной дороги и написанное, по ее мнению, социалистом. Через несколько дней ею было представлено подобное же, наполненное бессмысленными фразами, другое письмо, которое, по ее словам, было найдено в вагоне конно-железной дороги.

Экспертами было установлено, что оба письма были написаны одним и тем же почерком, а именно почерком заявительницы.

С какой целью написаны были эти письма – от нее нельзя было добиться, потому что она упорно продолжала утверждать, что письма нашла случайно.

Была она и учительницей, и фельдшерицей, и массажисткой, но строго определенных занятий не имела и гостила по несколько дней то у одной знакомой, то у другой. Обыкновенно она сначала узнавала все домашние интересы, а затем вступала в заведование хозяйством: разливала чай, заказывала обед и тому подобное.

Как-то зимой, заметив, что ее знакомая, у которой она уже прожила несколько дней, надевает браслеты, она стала советовать не брать их, потому что, кутаясь в ротонду, их очень легко потерять. Знакомая согласилась с ней, положила браслеты в незапертую шкатулку и ушла гулять. Возвратившись домой, она не застала принимавшей в ней такое большое участие советницы, вместе с которой исчезли и браслеты.

Через несколько дней они встретились на улице.

– Послушайте, как вы меня испугали вашей шуткой… Исчезли внезапно, браслеты взяли…

– Извините, милостивая государыня, вы, вероятно, изволите ошибаться. Я вас не знаю и вижу в первый раз, – последовал ответ.

Спустя несколько дней она зашла неизвестно зачем в квартиру одного из иностранных генеральных консулов. Проходя мимо почтового ящика у дверей, она незаметно вытащила оттуда письмо, в котором оказался перевод на банкирскую контору в сумме около четырехсот рублей. Она решила немедленно его реализировать. С этой целью она отправилась в магазин, купила себе тальму и, назвавшись женою консула, попросила дать ей совет, как получить деньги по переводу на имя мужа, который больной лежит в больнице. Услужливый приказчик сделал на переводе доверительную надпись на свое имя, сказав, что ее мужу остается лишь подписаться. Она поблагодарила, ушла и затем через час принесла перевод обратно с подписью консула под доверенностью. На следующий день деньги были получены и вручены ей.

Когда ее проделки были обнаружены, она заявила, что, считая себя недостойной оправдания, не отрицает взведенных на нее обвинений, но в то же время не может отвечать за свои поступки, потому что она постоянно бывает в каком-то одурении от подкожных впрыскиваний морфия и от приемов громадного количества гофманских капель.

Сделалась она морфинисткой, по ее словам, совершенно случайно.

Ехала она как-то по железной дороге в Петергоф к своей знакомой и, сидя в вагоне, почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Поневоле она оглянулась и встретилась глазами с каким-то господином средних лет. Он был некрасив, имел даже отталкивающую наружность, тем не менее она не может дать себе отчета, почему ее как-то повлекло к нему; она заговорила с ним и с первых же его слов почувствовала, что он имеет над ней какое-то особенное влияние, что она подпадает под его волю, что он может сделать с ней все, что только будет ему угодно.

Узнав, что у нее болят ноги, он, назвавшись доктором, прописал ей рецепт и велел делать подкожные впрыскивания морфия. Она не могла не послушать его и с этого дня с морфием уже не расставалась.

Недели через две после первой встречи она неожиданно увидела его на вечере у знакомой. Как только она взглянула на него, она затрепетала, как птичка. Что с ней было в этот вечер и как она провела его, она сказать не может, но на следующий день она внезапно заторопилась, схватила том сочинений Тургенева и, не зная ни фамилии, ни адреса доктора, принесла книгу к нему на квартиру.

Доктор, смеясь, встретил ее и спросил, как она отыскала его. Только тогда она опомнилась, захотела дать себе отчет в своем поступке и не могла.

Видя ее изумление и растерянность, доктор сказал, что он вчера загипнотизировал ее и внушил ей принести ему книгу. Она хотела было бежать от этого ужасного человека, но ноги не слушались. С этого момента она стала игрушкой в руках доктора, его орудием.

Конечно, браслеты она взяла по его внушению, так как вырученные за них деньги она отдала ему. Вынула письмо из ящика у консула из простого любопытства, думая, что в письме может заключаться какой-нибудь циркуляр иностранной державы. Первым ее движением, когда она распечатала письмо, было идти возвратить перевод консулу, она и пошла было, но на улице встретила своего мучителя, который тотчас же прочитал по глазам все ее мысли и внушил ей реализировать перевод, а деньги отдать ему. Тогда, больше ни о чем уже не рассуждая, она пошла в магазин. Узнав о необходимости иметь подпись на переводе, она на минуту впала в нерешительность, совесть стала подсказывать ей, что нехорошо делать подложную подпись. Не зная, как поступить, она сделала себе подкожное впрыскивание морфия в руку и немедленно почувствовала прилив новых сил. Не колеблясь больше, она зашла в мелочную лавку и твердой рукой сама подписалась. Деньги, конечно, отдала доктору.

Злодей-доктор оказался вымышленным, созданным болезненной фантазией лицом.

Признанная психически больной, она была освобождена из-под стражи и от всякого суда и наказания.

Высокого роста, тонкий, сухой, с жиденькой бородкой, провалившимися щеками и гладко прилизанными волосами, приказчик мелочной лавки давно высматривал себе богатую невесту между своими единоверцами-раскольниками. Узнал он наконец, что один богатый купец составил завещание в пользу своей воспитанницы, по слухам – незаконной своей дочери.

Он посватался. Наведены были справки о его поведении, и, так как особенно дурно никто о нем не отзывался, старик дал свое согласие на их брак. Как ни хитер и ловок был жених, как сладко и елейно ни говорил он со стариком, вкрадчиво сообщая о своих будущих планах, старик лично ему не дал ни копейки. В день свадьбы он дал своей воспитаннице завещание, по которому она должна была стать владелицей позументной фабрики. Вскоре после свадьбы старик умер.

Муж хотя и очутился управляющим фабрикой своей жены, но не этого ему хотелось. Он желал быть полным владельцем фабрики. Сначала он стал уговаривать жену подарить ему фабрику, но та не согласилась, ссылаясь на последнюю волю покойного; тогда он стал не просить уже, а требовать и требования свои подкреплять кулаками.

Родственники ее, которым она жаловалась, посоветовали жить в согласии с мужем, и хотя не особенно поддаваться ему, но все-таки терпеть. Она начала терпеть и много и долго терпела – целые годы! Муж систематически бил ее каждый день. С горя она начала пить.

Однажды он побил ее сильнее обыкновенного и палкой пробил ей голову. Она впала в бессознательное состояние. Увидев кровь, прислуга испугалась и дала знать полиции. Составлен был протокол, и избитая женщина была освидетельствована врачом, признавшим нанесенную ей рану легкой. По совету родных она подала было жалобу мировому судье, но при первой же явке на предложение помириться тотчас простила мужа.

Жить ей от этого стало не легче. Муж бил ее по-прежнему, но только уже без свидетелей. Для того же, чтобы прислуга не начала рассказывать лишнего о его семейной жизни, он прибавил служащим жалованье и каждый праздник делал им подарки. От постоянных побоев, угнетенного состояния и пьянства жена постепенно стала впадать в тупое равнодушие и апатию.

На вновь повторенное требование отдать ему фабрику она равнодушно согласилась, и не потому, чтобы этим поступком она желала сделать свою жизнь более сносной, нет, – просто потому, что она дошла до состояния полного равнодушия ко всему.

Достиг приказчик своей заветной мечты, стал сам владельцем и хозяином фабрики, но отношений своих к жене не изменил: скучно было садиться обедать или лечь спать без того, чтобы не дать затрещины жене. Время между тем шло незаметно, и было у него уже три дочери: четырнадцати, двенадцати и восьми лет. Отец стал замечать, что две старшие дочери его выходят из детского возраста. Они стали нравиться ему…

С утра он уходил на фабрику, с фабрики заходил в трактир, потом являлся обедать домой, спал; шел опять на фабрику и в трактир и, немножко под хмельком, являлся домой ночевать.

Ежедневно, как только наступала вечерняя тьма, одна из дочерей начинала бледнеть; при каждом бое часов она плакала; при звонке, возвещавшем о прибытии хозяина, ее начинала трясти лихорадка.

– Сегодня твоя очередь, – говорил он, обращаясь к дочери, – ступай, помоги мне раздеться…

Дав несколько толчков и ударов жене, которая должна была ждать его возвращения, он удалялся в спальню, а жена шла в мезонин, где спала одна уже несколько лет.

С синяками под глазами и бессмысленным лицом шла однажды жена в домашнюю баню. Путь был недалек – перейти только двор, но и это ей было трудно: раза два она упала на снег, но при помощи дворника кое-как добралась. Через час она возвратилась домой и опять хлебнула водки. Ее разморило окончательно, и, не будучи в состоянии подняться к себе в мезонин, она упала на постель мужа и уснула.

Явился муж, ткнул ее несколько раз кулаком по лицу и, пригрозив разделаться с ней по возвращении из бани, ушел с приказчиком париться. Жена безмятежно спала.

Вдруг сильный толчок сбросил ее с кровати. Она застонала.

– А, ты еще стонать, пьяница!

И на нее посыпались удары ногой. Острая боль в боку заставила ее очнуться и вскрикнуть.

– Крича-а-ть! – заревел муж и, схватив подсвечник, ударил им жену по голове; за подсвечником последовало тяжелое пресс-папье…

Крики и стоны прекратились. Муж почувствовал изнеможение и прилег на постель. Через несколько минут жена слабо шевельнулась на полу.

– А-а-а! Живучая кошка! – заревел он опять диким голосом и опять бил ее каблуками в бок.

В кухне дочери молча глотали слезы, прижавшись одна к другой; кухарка сидела, заткнув уши руками; приказчик, долго ожидавший распоряжений хозяина у двери, пошел наконец и заявил дворнику, что хозяин бьет жену свою смертным боем. Дворник передал городовому, что он опасается, как бы чего не вышло худого…

Три раза ложился отдыхать хозяин – так уставал он бить свою жену. Наконец он ушел в другую комнату.

В спальне было все тихо. Заглянули дети и, увидев, что мать лежит без движения, принесли ей воды. Она не шевелилась; приподняли ее руку – рука упала, как плеть. Кто-то из детей зарыдал.

– Цыц! – раздался грозный оклик.

Дети стихли. Вошла кухарка и, убедившись, что хозяйка уже похолодела, робко полуотворила дверь к хозяину и спросила, что теперь делать с покойницей.

– Какая покойница! – крикнул он. – Притворяется! Вот я ее сейчас подниму!

Войдя в комнату, он сильно ударил жену два раза ногою в бок. Та не шевелилась. Он посмотрел несколько времени на нее и затем молча ушел из комнаты.

Через несколько минут он позвал к себе кухарку. Объяснив ей, что, если она будет болтать лишнее, с ней будет то же, что и с покойной, и что за молчание он сумеет хорошо ее вознаградить, он поднял с ее помощью покойницу и отнес в мезонин.

В эту ночь все дети в первый раз ночевали с матерью, хотя уже и мертвой.

Утром хозяин заявил, что жена его упала пьяная с лестницы, сильно разбилась и ночью умерла. Кухарка подтвердила, что хозяйка, пьяная, при ней перегнулась через перила и упала. При поверхностном осмотре трупа врач пришел к заключению, что найденные повреждения могли произойти и при падении с лестницы.

Но истина вскоре всплыла наружу, и хозяин очутился сначала в доме предварительного заключения, а потом и на скамье подсудимых.

Уверения, что жена его была распутной жизни и жила с приказчиками, развращала детей и восстанавливала их против него, были голословны и ни в чем не находили себе подтверждений. Заявление, что он не вор какой-нибудь, не мошенник, а хороший честный человек, попавший под суд случайно, вызвало лишь иронические улыбки. Клятвы в чем-то, воздыхания, лицемерные взгляды к небу и крестные знамения двумя руками не помогли.

Он был присужден в каторжные работы на двенадцать лет.

Работая поденно в скульптурной мастерской, он считал себя художником. Хотя по природе своей он чувствовал склонность к скромной семейной жизни и потребности его были очень ограничены, но звание художника не допускало простой, будничной мещанской жизни. Жена, разумеется, не могла понять его поэтической души, и потому он не жил с ней.

Женился он в провинции как-то случайно, когда ему еще не было двадцати лет и когда еще он не знал своего таланта. Вскоре после рождения дочери поехал искать счастья в Петербург и стал настоящим художником. С тех пор прошло семь лет.

Не получая никаких сведений о семье и не интересуясь ею, он привык считать себя холостым. День проводил за работой в мастерской, а вечером гулял – зимой по улицам, а летом по садам. Поведения он был трезвого и трактирной жизни не любил, хотя, разумеется, для поддержания звания «художника» иногда считал своим долгом напиться пьяным.

Познакомился он как-то со смазливой горничной и стал ухаживать за ней. Она, по-видимому, рада была его заискиваниям, кокетничала и уверяла, что у нее есть жених-жандарм. Хотя он и встречал ее иногда с этим жандармом, но относился к этому обстоятельству совершенно равнодушно, так как особенно нежных чувств к ней не питал, а просто от скуки убивал с ней вечера. Нашла ли она беседы с ним интересными или узнала, что материально он сравнительно обеспечен, только через некоторое время она стала к нему благосклоннее. Наконец она заметила ему, что, если ей представится более выгодная партия, она откажет жениху. Он тотчас же объяснился ей в любви и, выдавая себя за холостого, пояснил, что сейчас жениться не может, так как временно его денежные дела запутались. Для нее этого было достаточно, и они сошлись.

Незаметно для себя он сильно привязался к ней и был вполне счастлив. Через месяц она случайно узнала, что он женат. Произошла сцена. Она ругала его, он клялся ей в любви и говорил, что без нее жить не может. Быстро охладела она к нему и стала его избегать. Он же с каждым днем все больше и больше распалялся, страсть давила его, и, желая ее заглушить, он стал пьянствовать.

Шатаясь, брел он ночью из трактира. Дождь лил как из ведра, но он шел не прямо домой, а свернул в сторону, чтобы пройти хоть мимо окна своей возлюбленной. У дверей он заметил силуэт солдата и сразу остановился.

– Паша, отопри! – явственно донесся до него громкий шепот. Он сжал кулаки и ждал. Ум у него помутился, в висках застучало, в глазах заходили красные круги.

«Пусть только войдет, – быстро созрело у него решение, – и я убью их обоих». Двери, однако, не отворились, и жандарм исчез. Художник постоял некоторое время в раздумье и ушел домой.

На другой день, при встрече, он бешено набросился на нее, стал упрекать и грозить ей. Она холодно отвечала ему, что не боится его нисколько, что он надоел ей и что она больше не желает быть с ним знакомой. Тогда он стал просить и умолять ее о прежней любви, она оставалась равнодушной. Опять закипел он и заговорил о жандарме.

– Конечно, он лучше тебя, и денег у него побольше. Я поступила к нему на содержание, – смеясь, ответила она.

– А я тебя убью! – закричал он и убежал.

В тот же день он купил финский нож и стал носить его в кармане.

Было начало апреля. Стояла туманная сырая погода, тяжело дышалось, особенную же тяжесть испытывал наш художник.

Пьяный шел он ночью из трактира на вокзал, где рассчитывал увидеть жандарма.

Темно и глухо было на набережной Обводного канала. Вдруг он увидел прислонившегося к перилам, по-видимому, пьяного жандарма.

«Это он!» Земля зашаталась под ним, кровь с шумом бросилась в голову. Трясясь, как в лихорадке, он побежал по направлению к жандарму и на ходу окликнул его по фамилии. В ответ послышалась пьяная ругань.

Тогда, не помня себя от душившей злобы, он со всего размаха хватил жандарма по голове, жандарм опрокинулся, скатился с откоса и упал в воду. Однако он тотчас же оправился, стал барахтаться и, цепляясь за берег руками, стал выбираться из воды, но убийца сбежал с откоса и безжалостно столкнул жандарма опять в воду. Ошеломленный жандарм во все время не издал ни одного звука. Он обессилел и моментально пошел ко дну. По воде пошли круги, и жандарм больше уже не показывался на поверхности канала…

Через несколько дней труп жандарма всплыл и был извлечен из воды. Так как знаков насилия на нем никаких не было, явилось предположение, что жандарм пьяный сам упал в воду и утонул. Труп похоронили, и этому происшествию не придали особого значения.

Художник наш мгновенно протрезвел. На другой день он понял всю гнусность совершенного им преступления, но раскаяние подавлялось чувством страха. До него дошел слух о вытащенном из воды трупе жандарма. Несколько дней он не выходил на улицу, притворяясь больным. Потом с ожесточением принялся за работу, в трактир не ходил, на Обводной канал боялся взглянуть. Что делалось с его милой – он не знал и боялся с ней встретиться.

Время шло, опасения его проходили, и хотя он уже не чувствовал прежней страсти к своей возлюбленной, но захотел на нее взглянуть. Из боязни себя выдать он не пошел прямо к ней, а стал узнавать о ней стороной.

– Да все со своим жандармом путается, – сказали ему.

– Как с жандармом! – закричал он. – Жандарм ведь утонул!

– Жив-живехонек, – ответили ему со смехом.

Не помня себя, он пошел домой, мысли его путались, он не мог понять того, что случилось. Ведь слышал же он, что из воды вытащили труп жандарма, и вдруг он жив! Тут какое-то недоразумение.

Безотчетный страх наполнил его душу. Он боялся выйти на улицу, боялся взглянуть на каждого встречного солдата. Не мог же он, однако, вечно оставаться в неизвестности; он должен был разъяснить эту таинственность. Он осторожно стал наводить справки, и скоро истина для него стала ясной: тот, которого он хотел убить, был жив, а утопил он по ошибке другого, ни в чем не повинного солдата!

Прошло только два месяца с тех пор, как он узнал о своей ошибке, но он постарел за это время на двадцать лет. Угрюмый и мрачный, он не говорил ни с кем ни слова, избегал людей и в то же время боялся и одиночества, и темноты.

Стояла глубокая осень, опять был туман и шел дождь. С наступлением темноты, куда бы он ни взглянул, перед ним обрисовывалась тень жандарма. Он вслух молил о прощении, но тень не исчезала.

«Может быть, у него были жена и дети… родители… Да если и одинокая он душа, все-таки душа христианская, ни в чем не повинная!»

«Утонуть самому! – мелькнуло у него в голове. – И там встретиться с ним…»

От ужаса у него темнело сознание, давило грудь. Он боялся поднять глаза, ожидая, что утопленник с посинелым лицом, раздутый, уже стоит перед ним и тянет его к ответу.

Он не мог ни работать, ни есть, ни пить, ни спать…

– Страдания мои невыносимы! – заявил он полицейскому чиновнику. – Прошу немедленно меня арестовать и наказать, тогда мне легче будет!

Находясь под стражей, он просил только об одном – чтобы поскорей его судили и наказали.

Присяжными заседателями он был оправдан.

Он учился в гимназии, живя при матери: отец давно, много лет тому назад, куда-то уехал и не давал о себе никаких вестей. Мать с сыном жили небогато, в двух маленьких комнатах на окраине губернского города, но в этих комнатах было чисто и уютно, при доме был небольшой садик и близко лес. Утром сын шел в гимназию, мать – на уроки; вечером они делились своими впечатлениями. Жили дружно и счастливо. Правда, денег у них было очень мало, они должны были отказывать себе во всем, но к этому они уже привыкли.

Вдруг, когда сын был уже в седьмом классе, мать простудилась и слегла, сын превратился в сиделку. Благодаря заботливому уходу мать через месяц встала на ноги. Месяц – легко сказать! Сколько денег ушло на лекарства! Уроки матери были потеряны. Греческий язык, который плохо давался сыну, был совершенно заброшен.

На просьбу матери освободить сына от платы за учение последовал отказ ввиду неудовлетворительных отметок по греческому языку. Дали льготу – две недели, но достать денег они не могли, и через две недели он был уже не гимназистом.

Юноша он был трудолюбивый. Мать любил восторженно и не хотел сесть ей на шею. Он был даже доволен, что вышел из гимназии и что сам будет работать, но желать работать еще не значит найти работу.

Поступить на службу? Да куда же поступить в провинциальном городе? В какую-нибудь канцелярию писцом с жалованьем по пять рублей в месяц? Оставалось одно – ехать в Петербург.

Вот и Петербург. Все суетятся, спешат, бегут, все, значит, заняты, у всех есть дело.

– Скоро и мы приищем дело. И мы будем люди занятые, – утешает сын свою мать, окончательно оробевшую в этой сутолоке.

Начались поиски работы. Сначала тратились деньги на объявления в газетах, потом деньги уплачивались комиссионным конторам и, наконец, разным темным личностям, предлагавшим оказать протекцию. Тратились последние гроши, питаться приходилось чуть ли не одной колбасой, а места все не было. Начались хождения по присутственным местам. На семейном совете было решено, что сегодня она идет в правление одной железной дороги, а он в другое, завтра они поменяются.

При первой же попытке их встретили хотя и немые, но красноречивые объявления, развешанные по стенам приемных и гласившие, что, ввиду отсутствия свободных вакансий, приема прошений о получении мест не будет. Объявления сразу огорошили их, но они не уходили и оставались в приемных вместе с десятками таких же бедняков, ищущих работу. Сыну коротко ответили, что свободных вакансий нет, и отвернулись; с матерью, как женщиной, говорили немного больше. Дежурный чиновник сначала указал ей на объявления и сказал, что зачислены сотни кандидаток, потом спросил, кто ее рекомендовал. Услышав, что она никого в Петербурге не знает, он только улыбнулся и сказал, что в таком случае она даже и принята не будет его начальником. Из расспросов других просителей и просительниц оказалось, что почти у каждой искательницы работы есть или рекомендательное письмо, или визитная карточка какого-нибудь высокопоставленного лица. Таких вызывали по очереди куда-то в кабинет и каждой из них было обещано, что она будет числиться кандидаткой на получение места. Когда же это будет – никто не знал. Получит служащая лучшее место в другом учреждении, замуж выйдет, или смерть ее унесет – тогда на очистившуюся вакансию налетят десятки, и займет ее сильнейшая.

Мать переходила из одной канцелярии в другую и везде встречала одно и то же. Сын поступил иначе. С упорством и энергией голодного человека он стал ходить в одну и ту же канцелярию. Познакомился с одним из служащих и попросил показать ему, в чем состоят их занятия, затем вызвался помочь безвозмездно и написал несколько бумаг. На следующий день пришел и опять стал писать. На вопрос заметившего его одного из начальствующих лиц объяснил, что просит заниматься даром, так как желает изучить занятия на железной дороге. Заниматься разрешили. Счастье ему благоприятствовало. Получилась экстренная работа, и он был принят в число сверхкомплектных служащих с жалованьем тридцать рублей в месяц. Он был счастлив и работал как вол. Когда он получил свои тридцать рублей, ему было жалко истратить копейку из них, они были ему особенно дороги, как первые, заработанные им своим трудом деньги. Однако в тот же день его счастливое настроение сразу исчезло: ему было объявлено, что, за окончанием срочной работы, в его услугах больше не нуждаются.

Грустный, со слезами на глазах, пришел он к матери, сидевшей с иглой в руках и шившей кому-то сорочку за ничтожную плату. «Отказали!» – страшное слово бедняка.

– Успокойся, мама, я на службе приобрел знакомых. Мне обещана рекомендация. Достану рекомендацию не только себе, но и тебе.

В тот же день им была заказана сотня визитных карточек одного из министров. Через несколько дней в одно из правлений железных дорог явилась просительница и подала начальнику запечатанный конверт на его имя. В конверте лежала визитная карточка министра с надписью: «Будьте любезны немедленно принять на приличное содержание».

Заподозрив, что надпись на карточке сделана не самим министром, начальствующее лицо предложило просительнице подать докладную записку. Через несколько дней она подала. Спустя немного времени просительница явилась узнать о результате своего ходатайства и, получив неопределенный ответ, пригрозила, что будет телеграфировать об отказе министру.

Сын опять был счастливее матери. Он тоже, в другом правлении, принес карточку министра с более скромной надписью: «Могу просить ваше превосходительство принять в число служащих департамента». Была свободная вакансия – и он был принят.

Опять стал он работать. Работал добросовестно, и начальство им было довольно. Между тем беда шла вслед за ним и была уже близко.

Вследствие угроз его матери телеграфировать министру были наведены справки, и оказалось, что министр никаких карточек ей не давал. В квартире у них был произведен обыск, и найдены были остальные карточки.

Через месяц сын сидел уже в доме предварительного заключения. Он был убит и страшно беспокоился об участи матери. О себе он не думал, не боялся наказания. Мать к ответственности не привлекли, поверив его объяснениям, что она не знала о подложности карточек и надписей.

Судом он был приговорен к аресту на месяц. После отбытия наказания он был принят опять на свою последнюю службу.

Он был католик, она – православная. Они не были обвенчаны, хотя все окружающие считали их законными мужем и женой.

Он был прекрасный слесарь и работал на казенном заводе, получая хорошее содержание; она отлично умела стирать и гладить белье и зарабатывала также хорошие деньги, оба вели трезвую жизнь, однако счастья у них не было заметно.

Он был вечно молчалив, угрюм, постоянно читал какие-то божественные книги и молился по-своему.

Особенно торжественно держал он себя по праздникам. Когда, возвратившись из костела, он узнавал, что его сожительница тоже была в церкви, он с презрительной усмешкой замечал, что «православные попы ничего путного сказать не могут», и затем умолкал до вечера.

Приблизительно через год их совместной жизни у них родилась дочь. Увидев ребенка, отец как обезумел; долго молился, ударяя себя в грудь и лежа на полу крыжем (крестом), то есть распростерши руки. Наконец, будто обдумав какое-то решение, он вскочил и убежал.

Явившись к знакомому польскому дворянину, он стал просить у него на один день паспорт и другие бумаги под предлогом, что будто бы богатая невеста соглашалась выйти за него, слесаря, замуж, считая его дворянином, тогда как он на самом деле мещанин. Он объяснил знакомому, что предвидел затруднения и уже раньше назвался двойной фамилией – своей настоящей и фамилией его, знакомого; теперь только остается показать ей бумаги и паспорт – и свадьба будет назначена.

– Лишь бы повенчаться, а там она из-за звания и фамилии разводиться не будет.

Знакомый поверил рассказу и дал слесарю на один день бумаги и паспорт. Тотчас же были найдены кумовья, знавшие слесаря лишь по имени. Прилетев домой, он схватил ребенка и опять умчался, крикнув испуганной матери, что везет его крестить, и ребенок был окрещен по католическому обряду.

Недели через две мать поправилась и стала спрашивать, в какой церкви крещен ребенок. Отец не говорил. Спросила о кумовьях; но и на этот вопрос не получила ответа. Однажды является к ней неизвестная женщина и начинает поздравлять ее на польском языке с новорожденной. Когда она, удивленная, стала отвечать ей по-русски и расспрашивать, откуда она знает о ребенке, та, в свою очередь, удивилась и объяснила, что она кума и что никак не предполагала видеть в матери ребенка православную, так как ребенок крещен по католическому обряду. Мать была изумлена, испугана, оскорблена; она тотчас же схватила ребенка, захватила свой паспорт и отправилась крестить ребенка по православному обряду.

С этого дня между отцом и матерью началась глухая борьба, безмолвная и упорная, которая с каждым днем все увеличивалась по мере того, как дочь подрастала. Мать учила ее молиться по-русски, отец – по-польски. Мать была неграмотна, отец же получил образование в уездном училище и поэтому имел над ней перевес; когда он стал учить девочку читать по-польски и заставлять ее слушать чтение Евангелия на польском языке, мать не выдержала и вместе с дочерью переехала на отдельную квартиру. Отец стал угрюмее и задумчивее обыкновенного и, при частых посещениях дочери, говорил только о религиозных вопросах. На совет знакомых жениться на матери его ребенка он отвечал, что брак на православной не может быть угоден Богу.

– Да и дело это не человеческое. Если бы было суждено, женился бы. Теперь я доволен, потому что, чтобы вечно жить, нужно так жить, как я теперь живу, по заповедям.

Дочери его было уже около семи лет. Задавшись мыслью воспитать дочь по-своему, он стал находить, что у нее благодаря дурной обстановке появляются «худые мысли и слова». Он решил вырвать ее из этой обстановки.

Однажды утром мать с дочерью пришли к отцу. Он был в хорошем расположении духа и предложил купить ботинки для них обеих. Выйдя на улицу, отец дал несколько монет дочери, велел купить ей гостинцев и идти домой; дочь прошла с ними до угла улицы и остановилась, усевшись на тумбе. Кивнули ей головой: «Ступай, ступай домой!» – и ушли. Через несколько часов они возвратились с ботинками в квартиру матери, но девочки дома не нашли. Отец побежал к себе на квартиру, а мать – к своей сестре. Нигде девочки не было, никто не видел… Отец плакал, искал ее и молился.

После заявления полиции он сказал одной женщине:

– Дочь взял я. Это дело мое. Если нужно, я готов за это пострадать. Бог не то еще терпел. Режьте меня на части, рвите на клочки, но я не скажу, где она, и мать никогда уже больше о ней не услышит. Дочь теперь уже на месте, за границей, в монастыре.

Узнав об этих словах, мать стала умолять его сказать, где ей искать свою дочь.

– Искать ее нужно по костелам, как святой Иосиф и святая Мария искали Спасителя по храмам, – отвечал он.

Убитая горем, обливаясь слезами, мать стала делать разные предположения:

– Да не похитили ли ее евреи и не замучили ли ее?

– О, если бы это было так! – отвечал он. – Я был бы очень доволен, если бы она умерла мученической смертью. Тогда она заслужила бы у Бога корону!

Куда девалась дочь – эта загадка осталась для бедной матери неразъясненною. Девочка исчезла бесследно, и все поиски полиции ни к чему не привели. Жива ли она или умерла, утонула ли, похищена ли посторонними людьми с какой-нибудь целью или взята кем-либо по поручению отца, так и осталось невыясненным, потому что словам отца, окончательно сошедшего с ума во время содержания его под стражей, нельзя было придавать ни малейшего значения.

В магазин канцелярских принадлежностей входят довольно прилично одетые мужчина и женщина и просят показать им кошельки. Магазин небогатый, на второстепенной улице, и приказчик в нем один. Приказчик достал кошельки и разложил их на стойке. Кошельки тщательно рассматривались покупателями, передавались один другому и все не нравились.

– Неужели у вас нет лучше, подороже?

Вынимается еще ящик, на стойку сыплются еще кошельки, но все они не нравятся.

– Нет, это все не такие. Пойдем в другой магазин!

С этими словами женщина уходит. Еще несколько минут мужчина разглядывает кошельки и затем молча направляется к выходу. Вдруг приказчик замечает исчезновение кошелька ценою в шесть рублей.

– Господин, господин! Постойте! – кричит он, бросаясь за покупателем, и успевает его задержать в дверях магазина.

Происходит сцена оскорбленной невинности, произносятся угрозы, через полуотворенную дверь приказчик просит проходящего мимо мальчика позвать городового. Физиономия покупателя мгновенно изменяется.

– Ну и чего тут канителиться из-за пустяков, – снисходительно говорит он. – Пожалуйста, не шумите, прошу вас!

Вслед за тем он выбрасывает из кармана на стойку не один, а три кошелька и порывается уйти, но в дверях сталкивается с городовым. Происходит объяснение, за которым следует препровождение вора в управление участка. Медленно, едва волоча ноги, прихрамывая, идет он под конвоем.

Вдруг у него вырастают крылья, он выпрямляется, летит как вихрь и мгновенно исчезает из глаз опешившего от неожиданности городового.

Вечером та же парочка важно разгуливает в Зоологическом саду. На открытой сцене кривляются клоуны, они приводят нашу пару в такой восторг, что она забывает всякую вежливость и давит публику, лишь бы лучше рассмотреть. Один господин так прижат, что не может пошевельнуться, он начинает ворчать и ругаться. Парочка отодвигается и скрывается. Вместе с ней исчезают и часы у господина. Обнаружил пропажу он очень скоро, но еще скорее исчезли похитители.

По описанным приметам агент сыскной полиции узнает известного рецидивиста, изобличенного в кражах более двадцати раз, которого он издали заметил еще в начале вечера. Через несколько минут подозреваемый был разыскан в толпе. Часов, конечно, у него не оказалось, но найден был паспорт на чужое имя.

Задержанный упорно молчал, не хотел назвать имени своей подруги и указать свой адрес. Но его выдал паспорт, который был прописан; агент немедленно отправился на его квартиру и застал там его подругу, любовавшуюся золотыми часами…

Трудно было не сознаться при таких уликах. Он и сознался. Присяжные заседатели признали его виновным в похищении часов и кошельков, и он был приговорен окружным судом как рецидивист в исправительное арестантское отделение на долгий срок.

Совершенные им теперь и многие другие до этого случая кражи – простые, обыкновенные. По способу совершения их он ничем не отличается от всех других карманных воров. Тем не менее личность его выделяется среди арестантов.

Сын давно умершего бедного чиновника, он получил образование в реальном училище. Виновницей своей неудавшейся жизни считает мать, которая одно время содержалась в сумасшедшем доме и не надышится на своего сына. Большого роста, крепкого телосложения, с плечами, пригодными для перетаскивания кулей, он с замечательным терпением вышивает бисером и золотом разные картины самого сложного рисунка, переплетчик – идеальный. Пишет вполне грамотно. Излагает свои мысли ясно и во все написанное, будет ли то прошение на имя должностного лица или письмо к матери, вливает известный юмор. Подает прошения чуть ли не ежедневно. Нет, кажется, ни одного присутственного места или должностного лица, которому бы он не написал прошения.

Как на словах, он с покорным видом и горькой улыбкой старается доказать, что хотя он и крал, но все-таки не виноват, так и всеми своими письменными прошениями он с упорством старается добиться признания его клептоманом.

Его неоднократно подвергали освидетельствованию в отношении состояния его умственных способностей, наблюдали над ним в больнице и каждый раз приходили к заключению, что он психически здоров.

Послушаем его объяснения.

«У меня нет страха наказания, – пишет он в одном прошении. – Я полжизни провел в тюрьме и освоился с этой обстановкой. Мне только хотелось бы установить точно, кто я такой: маньяк или негодяй. При настоящем же положении дела я, по моему мнению, ни два ни полтора. Во время последнего процесса говорилось, что оправдать меня было бы равносильно выдаче мне открытого листа для совершения краж в будущем. Это, бесспорно, справедливо. Я не только люблю красть, но и не могу не красть. Что же я могу сделать, если я клептоман? Впрочем, я ненормальный человек вообще. Чем я вчера занимался с любовью, к тому сегодня я чувствую отвращение; то, что сегодня я нахожу в своих поступках логичным, завтра я найду противоречащим здравому смыслу. Собственно, совершение краж служит мне для развлечения. Деньги я не ценю, дарю их и раздаю бедным. Я нисколько не сомневаюсь, что я не такой человек, как все остальные, обыкновенные люди. Хотя эксперты-психиатры, неоднократно меня испытывавшие, и приходят всегда к заключению, что я психически здоров, но я лично с ними не согласен. Я страдаю черепно-спинной мозговой нервной слабостью и клептоманией на почве эпилепсии. Не наказывать меня следует, а отдать в какое-нибудь психиатрическое заведение. Может же ведь случиться, что я впоследствии, окрепнув, хотя бы, так сказать, и из-под палки стану полезным человеком. Положительно не понимаю, чем суд стесняется, – мнение экспертов необязательно, а по духу правосудия ему не установлены рамки для человеколюбия и милосердия…»

– Вы в чем обвиняетесь?

– Представьте себе, подожгла!

– Вероятно, подожгли имущество с целью получения страховой премии?

– Да, да! Представьте себе, какая я дура! Ужасная дура! Хотела сразу обогатиться! И вот теперь я здесь! Под замком, в таком помещении, в такой атмосфере! Я преступница!.. Не правда ли, это очень смешно? А между тем это так. И какое преступление! Поджог! Fi donc![3] Мое самолюбие не может даже задрапироваться возвышенными идеями. Я не могу себя считать ни мученицей идеи, ни мученицей страсти. Как это банально, пошло! Я совершила преступление ради выгоды. Однако это так! Меня утешает только одна мысль: это именно то, что я совершила преступление не по собственной инициативе, а под влиянием нового Мефистофеля, которому, впрочем, далеко до Гётевского… Если бы я жила во времена веры в колдунов и волшебников, я была бы уверена, что меня околдовали…

– Кто же этот Мефистофель?

– Агент страхового общества. Знаете, такая маленькая бородка, брюнет и черные-черные глаза. Жгучие глаза! Настоящий Мефистофель! И действовал он по-мефистофельски. Он меня уговорил застраховать в его обществе, сказал, что согласен застраховать мою дачу в большой сумме. «Знаете, – говорил он, сверкая этак глазами, – все может случиться: вдруг ваша дача сгорит. Вы тогда получите сумму вчетверо больше. Пожары часто бывают!» И улыбается ехидно. Выпили мы вместе чаю с ромом… ну а потом… потом я и застраховала… Ну и ужасная ведь я дура! Очень доверчива! Я и подожгла! А теперь вот преступница. Меня одно только теперь беспокоит: глаза что-то стали побаливать. Представьте себе, я вижу вот руку, ногу, а остальное как бы покрыто темным прекрасным бархатом! Пожалуйста, пришлите мне глазного врача… Вы, может быть, думаете, что глаза у меня болят от слез? О нет! Я теперь не плачу, я плакала в свое время. У меня был жених и вдруг сошел с ума и на моих глазах умер! О, тогда я плакала! Ужасно плакала! Тогда все несчастья на меня обрушились сразу. Мою мать укусила бешеная собака. Дядя мой тоже умер! В то время я действительно плакала. Остаться одинокой сиротой! Легко ли? Хотя мне теперь и пятьдесят лет, но ведь я жизни совсем не знаю. Я хотела тогда же застрелиться. И выстрелила в себя… но… но ранила себе только ногу. А теперь! Не правда ли, и вам очень странно? Вдруг я поджигательница! Из-за денег! Нет, я ужасная дура!

В небольшом уездном городе всегда известно все, что относится до его жителей. Поэтому неудивительно, что соседи скоро узнали, что дача, два года тому назад купленная поселившейся в их городе дамой за четыре тысячи, бывшая в страховке за семь тысяч, вдруг перестрахована в двадцати пяти тысячах. Соседи, дачи которых застрахованы не были, всполошились и стали следить за владелицей.

«Ей-то хорошо гореть: деньги получит. А нам-то каково?!»

Месяца через полтора один из соседей прибежал взволнованный и сообщил немедленно другим, что крестьянка из соседней деревни увезла к себе из дачи соседки два узла с вещами. Стали заготавливать ведра с водой на крышах. Установились добровольные дежурства.

Когда же увидели с узлом и фельдшера, который ежедневно посещал одинокую деву и проводил вместе с ней все свободное время, дали знать о своих подозрениях и полиции. Обратились к фельдшеру и получили ответ, что он за свою непрерывную и неустанную практику получает подарки; дарить всякий волен, и полиции делать тут нечего.

Обыватели, однако, не успокоились. Неделя прошла без всяких перемен. Вдруг опять сенсационная новость: соседка купила сразу пуд керосина. Под вымышленным предлогом один из обывателей зашел к ней и, увидев пустые комнаты, спросил, куда же девались ее вещи.

– А я уезжаю скоро в Крым, лечиться, – сообщила соседка, – поэтому все лучшие свои вещи я сложила в одну комнату и заперла, чтобы не раскрали в мое отсутствие.

Что можно возразить против такого объяснения? Через несколько дней она действительно с одним только ручным саквояжем куда-то уехала. Оставшиеся на даче кухарка с горничной объяснили любопытным соседям, что барыня их уехала в Крым, и все успокоились.

Через две недели вечером явилась на дачу знакомая крестьянка:

– Барыня велела наведываться к вам, да все некогда было. Сегодня вот была на базаре, да и задержалась. Позвольте переночевать у вас.

– Что ж, ночуй. Только что это трясет тебя?

– Неможется что-то.

Посидели, поговорили, чаю выпили и стали укладываться спать.

«Господи! – думает крестьянка. – Как бы мне сказать, чтобы не раздевались. Нельзя, догадаются. Вот ведь барыня какая добрая! Говорит: „Сегодня дом будет гореть, так ты их разбуди, чтобы не сгорели“. Вестимо, дом сгорит, чтобы ей деньги получить за страховку. Это не грех. А если христианская душа погибнет – грех, да и какой! Как бы самой только не уснуть…»

Темная осенняя ночь. Город спит глубоким сном. Изредка лишь сторож постукивает колотушкой. За городом и сторожей нет. Медленно, осторожно подвигается управляемая крестьянином маленькая тележка в одну лошадь. Проехали задворки и остановились в лесу. Какая-то женская закутанная фигура соскочила с тележки, крадется в сад, влезает в окно… Показался огонек, быстро выскакивает из окна фигура, и через несколько минут в темноте слышится галоп уезжающей лошади.

Старуха-кухарка закашлялась и проснулась. «Должно быть, самовар разгорелся. Дым какой!» – думает она и раскрывает глаза.

В комнате светло. Из запертой двери, где хранились вещи, пробивается огонь, длинный огненный язык лизнул потолок и пробежал по нему змейкой с искорками. Страшно затрещало.

– Батюшки, горим! – закричала старуха и бросилась к двери. Вскочила и горничная и выбежала вслед за нею. Крепок крестьянский сон: гостья все спит. Горит стена, кровать загорелась, а она все спит. Ощущение боли в боку заставило наконец-таки ее проснуться, она едва успела выскочить во двор, бросилась на землю и загасила горевшее платье.

Когда приехала пожарная команда, дача представляла из себя громадный пылающий костер, к утру остались одни уголья да кирпичи от печей. Ветру не было, и соседние дачи уцелели.

Во время пожара все громко высказывали мнение, что пожар произошел от умышленного поджога. Печи не топились, и огонь первоначально показался в комнате, в которую никто в течение двух недель не входил. Осмотрели уцелевший сарай и спрятанные в нем вещи, пошли к фельдшеру – нашли вещи и у него, отправились к крестьянке за тринадцать верст – там нашли не только вещи, но и барыню.

– Так вот где ваш Крым?

– Да, здесь.

– Ну а дачу подожгли вы сами или кто-нибудь другой по вашей просьбе?

– Представьте себе, я сама. Какая я глупая! Думала, никто не узнает.

Она была приговорена к ссылке в Сибирь, а ее сообщники – в арестантские роты и в тюрьму.

Лихо закрученные усы, снисходительный взгляд, гордо выпяченная грудь и особенная, как бы танцующая походка… Он считал себя неотразимым и думал, что ему достаточно только взглянуть на женщину, чтобы она мгновенно влюбилась без памяти.

Утром он занимался в конторе, а вечером старался как можно веселее провести время. Немец родом, он любил пиво, которое получало для него особенную приятность, если он пил его в присутствии женщины. Поэтому летом он пил пиво в садах, а зимою только в тех ресторанах, которые посещались прекрасным полом. Жизнью он был чрезвычайно доволен, всегда был жизнерадостен и бодр.

Но вот переехал в Петербург старый товарищ его с молодой женой. На радостях выпили и за кружкой пива решили, что он поселяется у них на квартире. Сказано – сделано: он в семейном доме.

Как добрая женщина и аккуратная хозяйка, жена товарища стала заботиться о своем постояльце. Он не мог не заметить разницы между прежними своими квартирами и теперешней: обстановка холостого человека исчезла. Конечно, все заботы о нем красавец приписал своей неотразимости.

Дела его квартирохозяина, однако, шли плохо; несмотря на все старания, он не мог найти должности в Петербурге, сбережения подходили к концу, и впереди ему с женой и двумя малютками грозила нищета. Он стал нервен, раздражителен, ему было не до женских ласк, и он не обращал никакого внимания на жену. Иногда с горя он поддавался увещеваниям приятеля и выпивал лишнее. Так прошло два месяца.

Наконец, ничего не сыскав в Петербурге, он уехал на время в Москву, оставив жену с товарищем. Тот стал утешать ее и приставать со своей любовью; она защищалась, но как-то апатично, и через несколько дней отдалась ему, но без любви. Просто тяжело было, обстоятельства заели, наступила апатия к жизни, а тут теплое ласковое слово пригрело, да и случилось это как-то так, неожиданно. Если бы в следующие дни она бросалась к нему на шею, говорила о любви, он, вероятно, в конце месяца съехал бы с квартиры, между тем она вела себя так, как будто ничего не случилось. Отношения с ее стороны были те же самые: простые, дружеские. Это его слегка изумляло. Поневоле он стал присматриваться к ней, и она, с ее тихим, покорным характером, начинала ему нравиться.

Вдруг возвратился муж. Ему бросилась в глаза странность жены, которая, опустив голову, не смела взглянуть ему в глаза и чуть слышно отвечала на вопросы, а горделивая осанка, важная походка и победоносные взгляды, которые ежеминутно бросал его товарищ на жену, досказали остальное.

Муж потребовал у жены объяснения, и она сказала правду. В тот же день он выгнал ее вместе с товарищем и детьми. Он нанял комнату у одной из прежних хозяек, она же переехала было к сестре, но та не могла держать ее у себя долго. Что ей было делать?..

Зная характер мужа – терпеливого и снисходительного только до известного момента, после которого он становился упрямым как бык и желал непременно поставить на своем, хотя бы это было ему невыгодно и неприятно, она не пошла к мужу просить прощения. Три дня она думала и на четвертый переехала к обольстителю.

Красавец был счастлив и доволен. Женщина бросила мужа и пришла к нему, и даже с детьми, – можно ли сомневаться после этого, что его безумно любят? Однако обращением своим она несколько поражала его. Ну, там, у себя, она из боязни, чтобы другие не заметили ее отношений к нему, могла себя сдерживать, но здесь, у него, у себя дома?.. Он ее не понимал. Она не отвергала его ласк, никогда не отталкивала, но в то же время сама никогда не шла к нему первой. И главное – глаза! Разве может быть у влюбленной в красавца-мужчину такое холодное выражение глаз?!

Как ни был он очарован собой и самоуверен, он не мог не заметить прорывавшейся иногда у нее холодности, и это стало его злить. Всегда все женщины были без ума от него, она, конечно, тоже до безумия влюблена и вдруг, из-за пустых капризов, сдерживает свои чувства! Он стал пить больше прежнего и придираться; она молча терпела. Только после его ухода она заглушала свое горе слезами, и то в комнате хозяйки, не при детях. С каждым днем отношения их становились все более натянутыми, хотя еще не прошло и месяца, как они поселились вместе.

Однажды вечером он явился домой пьяный, сейчас же послал за пивом и объявил ей, что она должна выпить вместе с ним мировую. На замечание ее, что она не ссорилась с ним, он крикнул, что отлично все понимает и что все недоразумения, которые возникают между ними, уничтожатся сразу, если она выпьет с ним пива. Не особенно любила она этот напиток, так как вообще спиртных напитков не переносила, но из желания угодить ему выпила стакан. Тотчас же был налит другой, она заявила, что больше пить не будет, красавец стал горячиться и доказывать, что она умышленно каждый день делает все ему наперекор. Со слезами на глазах она выпила второй стакан.

– Теперь все недоразумения покончены, и ты должна выпить еще стакан.

– Ни за что! Я не могу.

– А я хочу! И заставлю! – крикнул он и, схватив стакан, подбежал к ней. – Пей, не то я сам волью в глотку!

С этими словами он схватил ее за подбородок и закинул назад голову. Она вскочила со стула, вырвалась из его рук и убежала к хозяйке. Со страшными ругательствами красавец сам стал допивать пиво.

Опасаясь оставить ночевать детей в одной комнате с пьяным, она часа через два пришла за детьми.

– А, ты меня не любишь! Ты от меня хочешь уйти! Ты воображаешь, что ты красивее меня! Ошибаешься. А чтобы ты не думала, что лучше меня, я тебе нос откушу!

Он потянулся к ней, но, так как был пьян и нетвердо держался на ногах, не мог привести своей угрозы в исполнение, хотя все-таки оцарапал ей лицо. На ее крик прибежала хозяйка, при помощи которой дети были уведены, и он остался один с бутылками.

Прошло дня три, поссорившиеся сидели по разным комнатам. Вдруг к красавцу неожиданно явился знакомый фабрикант из Москвы и предложил поступить к нему на службу на выгодных условиях, он с радостью согласился и взял задаток, а по уходе фабриканта отправился к возлюбленной, попросил прощения, объявил о своей новой службе и дал четыре рубля на расходы.

Утром он стал укладывать свои вещи и удивился, почему она не собирается в дорогу. В свою очередь и она удивилась и заявила, что ей и в голову не приходило уехать из Петербурга. Он страшно рассердился и объявил, что без нее не уедет, а на замечание, что она с детьми составляет для него только обузу, стал клясться в любви и уверять, что без нее жить не может. Она возразила ему, что любовь его только кажущаяся, что если бы он действительно так любил, как утверждает, то не пьянствовал бы и не оскорблял ее.

– А, значит, ты думаешь, что твой муж лучше меня, что он любил тебя больше?

– Конечно, он любил меня больше, чем ты.

– Неправда. Я тебе докажу, что я тебя люблю больше… Я теперь это должен доказать. Докажу!

Он стал нервно перебирать свои вещи и что-то спрятал в карман, потом достал фотографическую карточку, на которой был снят вдвоем с нею, и, усевшись на стул, стал громко разговаривать сам с собой:

– А, ты не хочешь ехать! Ты хочешь покинуть меня навсегда. К мужу уйдешь? Я этого не допущу. Ты думаешь, что я мало люблю? Очень люблю. Вот как люблю!

И он стал целовать фотографию.

Ей не нравилось это кривлянье, она поднялась со стула и направилась в комнату хозяйки.

– Постой! В последний раз тебя спрашиваю: едешь со мной сегодня же?

– Нет.

– А когда так, надо кончить все сразу. С какой стати я себя буду мучить постоянно! Прощай!

Он подбежал к ней и поцеловал. Молча подставила она ему щеку и молча направилась в другую комнату.

– Стой!

Не успела она повернуться, как красавец выстрелил в нее из револьвера, а затем выстрелил и в себя.

С криком «Убили!» бросилась она в комнату хозяйки и упала на постель.

Послали за полицией. Явившиеся околоточный надзиратель с дворником застали нашего героя сидящим в театральной позе. У ног его на полу лежал револьвер. В одной руке дымилась папироса, а другой он придерживал крахмальную сорочку, испачканную кровью.

– Что с вами? Кто вас ранил?

– Женщина! – трагически ответил герой. – Из ревности и любви в меня выстрелила!

Револьвер был плохой, раны у нее и у него оказались незначительными и скоро зажили без всяких последствий.

На следствии красавец сначала утверждал, что стреляла она, но потом сознался и объяснил, что стрелял бессознательно, находясь под гнетом безотчетной грусти, хотя, впрочем, грусть эту можно объяснить тем, что ему пришлось пережить за последнее время чересчур много впечатлений и истратить много денег на неблагодарную женщину.

На суде он был страшно возмущен показанием свидетельницы-хозяйки, назвавшей его «дамским кавалером и завлекателем чужих жен». Он ничего больше не слушал и на все вопросы заявлял, что никогда не был «кавалером и завлекателем», что женщины сами бросались к нему на шею, и показание свидетельницы ложно. Присяжными заседателями он был признан виновным в покушении на убийство в запальчивости и раздражении и приговорен в исправительные арестантские отделения на два с половиной года.

Не проходило дня после суда, чтобы он не подал прошения, и не было присутственного места и лица, которому бы он не жаловался. Во всех своих прошениях он требовал нового разбирательства ввиду единственного ложного показания свидетельницы, осмелившейся его оклеветать, назвав «дамским кавалером и завлекателем чужих жен».

Когда он наконец убедился, что прошения эти, постоянно оставляемые без последствий, не избавят его от наказания, которое он начал отбывать, красавец несколько успокоился и стал работать. Изредка он все-таки подавал прошения, в которых старался выяснить свою прекрасную и безукоризненную во всех отношениях личность. Стараясь быть остроумным, он начинал прошения таким образом: «А! О! Письмо!» – и затем обыкновенно указывал на коварство женщин, ссылаясь на Библию, из которой делал выписки и приводил примеры из жизни Давида и Иосифа, в свое время тоже много пострадавших из-за женщин…

Еще во времена крепостного права в одной из привислинских губерний помещик обратил внимание на смазливую горничную; когда же у нее родилась дочь, ее с позором разжаловали в скотницы.

Время шло, девочка росла и становилась красивее матери. Очень может быть, что и она в свою очередь нашла бы «фортуну», хотя бы и кратковременную, в господском доме, если бы внезапно, когда ей минуло двенадцать лет, не отменили вдруг крепостного права и мать с дочерью не ушли из деревни. Пока были силы и здоровье у матери, она нанималась в услужение и перебывала у многих господ, а потом была принята в богадельню.

Дочь все время была при ней, росла и хорошела; ей не было еще и семнадцати лет, как мать решила выдать ее замуж за своего испытанного старого друга. Хотя он был на двадцать лет старше дочери, но мужчина был здоровый, зарабатывал столярным мастерством сравнительно много и, по мнению матери, представлялся выгодным и желательным женихом. Дочь и слышать не хотела о браке, но мать настояла на своем, и свадьба была назначена. Во время венчания в церкви на вопрос ксендза о желании вступить в брак она, к ужасу матери и жениха, громко заявила, что в брак вступить не желает. Ксендз рассердился, прекратил венчание и выгнал их из церкви.

Тем не менее через неделю она все-таки была повенчана. После венца, когда жених хотел ее поцеловать, она с криком бросилась в толпу, молодежь приняла ее сторону, стала перед ней плотной стеной и не допустила жениха. Во избежание дальнейшего скандала мать вынуждена была взять ее к себе в богадельню.

Идти жить к мужу она ни за что не соглашалась, мать гнала ее от себя. Плакала она с утра до ночи и наконец согласилась поселиться в нанятой для нее мужем квартире, но одна. Муж часто навещал ее и подолгу оставался. Понемногу она привыкла к такой далеко не веселой жизни, хотя ссорились супруги при каждой встрече. Если муж бывал пьян, что с ним случалось довольно часто, то бил ее. Через год у нее родился сын.

Однажды муж явился пьянее, чем когда бы то ни было, и, несмотря на то что у нее на руках был ребенок, стал драться. С ребенком от испуга и случайно попавших ударов сделались конвульсии, и через несколько времени он умер. Похоронив ребенка, она с кладбища домой не вернулась и пошла куда глаза глядят. Куда она шла, и сама не знала. Да и куда ей было деваться, молодой, неопытной женщине, без денег и без паспорта!

Дошла она до ближайшего уездного города, села на ступеньках церкви и беспомощно зарыдала. Слезы или, может быть, ее красота заинтересовали какого-то молодого человека, который принял в ней горячее участие и через несколько дней вручил ей паспорт, в котором значилось, что она девица. Немедленно с этим паспортом она уехала сначала в один из ближайших губернских городов, где некоторое время служила у разных господ, а потом явилась в Петербург. Здесь, сначала в качестве горничной, а потом кухарки, переходила от одних господ к другим, пока не приглянулась швейцару из польских дворян.

Прошло уже двадцать лет со дня ее свадьбы, о муже своем она не имела никаких сведений и все время считалась по паспорту девицей. Поэтому, когда бравый швейцар сделал предложение, она не задумываясь дала согласие, благоразумно умолчав о своем прошлом, и вышла замуж. Они нравились один другому, были довольны и жили бы счастливо, если бы не вмешалась в их жизнь свекровь, невзлюбившая невестку. Детей у них не было и, несмотря на происходившие между женщинами домашние бури, супруги прожили сравнительно спокойно около шести лет.

Вдруг свекровь откуда-то проведала о первом замужестве невестки, ничего никому не сказала и стала наводить справки на родине невестки.

В один прекрасный день, после бурной ссоры, она торжественно показала супругам телеграмму, извещавшую, что первый муж невестки жив. Та никак не ожидала такого сюрприза, растерялась и во всем созналась. По настоянию матери муж немедленно поехал на родину жены и вскоре разыскал там ее первого мужа. Тот вовсе не был рад известию о благополучном существовании своей супруги, он категорически заявил, что хотя и стар, но у него есть хозяйка, а в прежней жене он не нуждается, и ему совершенно безразлично, где она и что делает, единственное его желание – не видеть ее больше никогда. Второй муж успокоился и возвратился домой, но не так взглянула на это мать. Она пустила в ход все свое влияние на сына и заставила-таки его заявить о двумужестве жены: покорный и слабохарактерный сын подал прошение в консисторию о расторжении брака, объясняя, что он ходатайствует об этом лишь потому, что положение его непонятное.

Судом двумужница была приговорена к тюремному заключению на восемь месяцев. Второй муж, давно раскаявшийся в своем поступке, очень часто навещал жену в тюрьме и с нетерпением ждал окончания срока наказания. Она же, по природе тихая, скромная женщина, прилежно работала, и глаза ее всегда были заплаканы. Она любила второго мужа и в то же время боялась, что ее силой заставят жить с первым. Ее пугало безнадежное, безвыходное будущее…

Просидела она в тюрьме недолго, не более месяца и по высочайшему повелению была помилована. За ней явился сияющий второй, незаконный, муж и увел ее к себе.

Осень. В одном из городских садов медленно прохаживается какой-то господин; по его одежде и неуверенной осторожной походке можно догадаться, что это провинциал. Он подошел близко к памятнику, внимательно осмотрел его со всех сторон, отошел подальше и, как знаток, посмотрел на памятник сквозь кулак, наконец, сел. Мимо него быстро прошел какой-то господин в котелке и уронил платок.

– Милостивый государь… Милостивый государь! Вы уронили платок!

Господин уходит, не оглядываясь. Вслед за ним показался другой, в длиннополом кафтане. Он поднял платок, встряхнул его и, держа за кончик, подошел к провинциалу:

– Нужно догнать его.

– Э, не беспокойтесь! Сам придет, – отвечал ломаным русским языком подошедший. – Вы, вероятно, приезжий?

– Да, вчера только приехал.

– А я сегодня, только я в Петербурге и раньше бывал. Знаю, народ здесь продувной, ничего не потеряет. Найти найдет, а ничего не потеряет. Увидите, вернется назад.

И в самом деле, в это время к ним подбежал господин в котелке:

– Извините, господа, не видели ли вы, случайно… я сейчас потерял носовой платок и бумажник…

Провинциал благодушно стал улыбаться и проговорил:

– Как же! Как же!

– Э, да я вижу у вас в руках и платок. Позвольте!

– Извольте!

– Ну-с, а бумажник?

– Какой бумажник?

– Милостивый государь… Не угодно ли вам возвратить мне сейчас же бумажник. В нем были три тысячи!

Провинциал встал и хотел было уйти.

– Не-ет-с, милостивый государь! Так нельзя, если у вашего товарища платок, значит у вас деньги. Штуки эти я знаю.

– Да позвольте. Он вовсе не мой товарищ. Я его вижу в первый раз!..

– Знаю я это в первый раз! Возвратите деньги, или я позову городового. Поедем в участок!

– Послушайте, господин, зачем же горячиться, – примирительно заговорил человек в кафтане. – Не нужно звать городового. Зачем делать скандал? Не горячитесь и не кричите. Зачем обращать внимание публики? Нехорошо. Вы садитесь, и мы сейчас вам докажем, что подняли один платок и денег ваших не брали. Я приезжий коммерсант, и поэтому деньги у меня есть, вот, не угодно ли посмотреть.

Он расстегнул кафтан и вынул довольно толстую пачку пятирублевых кредитных билетов, перевязанную накрест.

– Здесь четыре тысячи. Такие были ваши деньги?

– Нет. У меня были все сторублевые.

– Можете обыскать. Других денег у меня нет, – продолжал кафтан, выворачивая карманы.

– Ну-с! Теперь позвольте посмотреть ваши деньги?

– С какой стати? Вы меня оскорбляете подозрениями, милостивый государь, – обиделся провинциал.

– А, значит, мои деньги у вас. Вы боитесь показать их. В участок!

– Позвольте, позвольте, – опять вступился кафтан. – Зачем скандал? Сейчас соберется толпа, нехорошо. Покажите лучше и вы ему свои деньги, не сторублевые же все у вас…

– Какие сторублевые! У меня и всего-то только сто сорок рублей и все больше десятирублевыми.

– В таком случае покажите. Поймите вы, что я потерял три тысячи, и денег мне ведь жалко.

– Извольте, – неохотно проговорил провинциал и, расстегнув пальто, вынул из бокового кармана газетную бумагу.

Господин в котелке протянул руку, провинциал отдернул пакет назад.

– Э, дайте мне. Я постороннее лицо, так сказать свидетель, и имею право посмотреть, – сказал кафтан.

Провинциал отдал ему пакет, кафтан медленно развернул бумагу, вынул деньги и пересчитал их.

– Да, сто сорок рублей. Вы верно сказали, – проговорил он. С этими словами он быстро завернул деньги в бумагу, нагнулся к провинциалу и, шепнув ему: «Прячьте, скорее! Еще отнимет, пожалуй!», сунул пакет ему в руки.

Провинциал схватил пакет и спрятал в карман.

– Простите, что побеспокоил. Побегу искать дальше… Извините.

Господин в котелке исчез. Кафтан поднялся и, не говоря ни слова, быстро удалился в другую сторону.

Быстрота, с какой они оба исчезли, возбуждала подозрения. Провинциал достал из кармана сверток и пришел в ужас.

– Что это?!. Другая газета? У меня деньги были завернуты в «Правительственный вестник», а это «Петербургский листок»! Батюшки, караул! Городовой! Внутри одна пустая бумага! Подменили, мазурики…

Через несколько дней сыскной полицией оба фокусника были разысканы. Несмотря на то что провинциал узнал и того и другого, они оба упорно отрицали свою виновность и утверждали, что они коммерсанты (один турецкий, другой персидский подданные), приехали в Петербург по своим делам, провинциала нигде не встречали и один другого не знают.

При обыске у персидского подданного была найдена «пушка» с пятирублевками по обеим сторонам, то есть два настоящих пятирублевых кредитных билета, между которыми лежала гладко обрезанная простая писчая бумага. Такая пушка при беглом взгляде на нее производит впечатление пачки кредитных билетов и обыкновенно предлагается темными лицами людям, желающим приобрести фальшивые кредитные билеты.

Относительно найденной у него пушки кафтан объяснил, что устроил пушку для увеличения кредита, для того, чтобы имевшие с ним дело люди думали, что у него много денег.

Оба коммерсанта, вместо того чтобы торговать готовыми уже продуктами, временно стали обучаться ткацкому мастерству при обязательной работе на станке в одиночной тюрьме.

Сильный юноша, он был первым косцом в деревне и первым запевалой, к женщинам его тянуло неимоверно, он вечно торчал между девок.

– Ой, парень, погубят тебя бабы! – не раз говаривала ему старуха-бабушка. Он только улыбался.

Наконец к родителям пришел сельский староста и сказал, что пора им женить сына, потому что на него часто стали жаловаться и мужья, и бабы.

– Жените скорей, не то не сносить ему головы. Погубят его бабы!

Женить так женить, и парень опомниться не успел, как уже стоял в церкви рядом с невестой. Его буйная голова была низко опущена, и ни разу не взглянул он на внезапно навязанную ему постылую подругу жизни. Он сразу состарился и затих, только изредка по ночам громко и уныло раздавались его песни, когда он пьяный возвращался домой, скорбя об утраченной свободе.

Недолго пришлось ему горевать. Он попал на военную службу и сразу на войну. Удаль и храбрость свою он скоро доказал в первом же сражении, но возвратился с войны не унтером, а только рядовым: и тут ему помешали бабы! На перекличку не попадал, жалобы были…

Выйдя в запас, он не поехал в деревню, а стал жить в Петербурге, работая на разных заводах, и, конечно, свободное от занятий время посвящал женщинам.

Одно время он чересчур долго для него был верен красивой девушке. Через несколько месяцев девица заявила, что, если он не женится на ней, она подаст на него жалобу в суд; разумеется, он всегда выдавал себя за холостого. Задумался наш герой, затем вспомнил, что он обвенчан по раскольничьему обряду, и быстро порешил дело: принял православие и женился, умолчав о существовании первой жены. Не на радость вышла замуж девица. Муж ее был хороший работник, не пьяница, но не мог равнодушно пройти мимо женщины – каждую затронет; жена стала делать ему сцены ревности, он ее – бить. Собираясь уйти от мужа, она совершенно случайно узнала от его земляка, проговорившегося в пьяном виде, что у него в деревне жива первая жена. Некоторое время она молчала, но, застав однажды мужа в объятиях соседки, сгоряча пошла и заявила полиции о его двоеженстве. Возникло дело. Он немедленно бросил жену и, пока собирались справки и тянулось следствие, успел пристроиться к тридцатипятилетней вдове, которая поселилась с ним на одной квартире. Женщина она была опытная, быстро раскусила, какой гусь ей попался, и через две недели сама его бросила.

Это было для него неожиданным ударом и страшно его поразило. Всю жизнь перед ним млели, всю жизнь он сам переходил от одной к другой, а тут вдруг его бросила женщина, притом уже немолодая! Первое время он не мог дать себе отчета, что с ним случилось. Потом вдруг, как это ни странно, у него защемило сердце, и он почувствовал то, чего раньше не мог понять и над чем всегда смеялся: он стал ревновать. Разыскав вдову, он явился к ней на квартиру и стал уговаривать ее возвратиться к нему. Она наотрез отказалась. Случайно в это время прошел через комнату молодой человек, сын ее новой квартирной хозяйки. У нашего героя сердце сильно застучало…

– А, так вот кто твой новый любовник! – заметил он.

Вдова стала смеяться.

– Ой, не смейся! Плохо тебе будет!

– Не смеешь ты мне грозить, ничего ты мне не сделаешь. Не жена я тебе!

– Последний раз тебя спрашиваю: идешь назад ко мне?

– Убирайся вон!

Он выхватил нож и с размаха всадил ей в грудь.

Сидя в одиночном заключении, захотел он повидать хоть одно женское лицо, сочинил и написал письмо второй жене, очень нежное, в котором умолял прийти на свидание. Его ожидания были напрасны, она не пришла и ответила таким письмом: «Бывший мой супруг и тиран! Ты пишешь, чтобы я пришла к тебе на свидание. Разве может быть мне приятно видеть разбойника, головореза, кровопийцу? Боже избави меня грешную от такого кровопийцы, и поэтому писем ты больше не пиши. Все равно отвечать не буду, к тебе не приду, и ты лучше забудь и думать обо мне. Лучше умру голодной смертью, но с тобой жить не буду никогда, никогда, никогда!»

Не дождавшись свидания ни с одной женщиной, он стал утешаться мечтами о том, что, может быть, ему придется встретить гораздо лучших женщин в Сибири, куда ему предстояло переселиться по приговору суда.

– Вы видели оперетку «Цыганский барон»? В ней, между прочим, поется: «Кто нас венчал?» Это говорится обо мне, потому что венчал не кто другой, как я. На вашем лице читаю изумление, вы думаете, что перед вами ненормальный субъект или ловкий мошенник, желающий, с целью избежать наказания, представиться сумасшедшим, то есть, говоря языком ученых, симулянт. Ошибаетесь. Как видите, я молод, физически совершенно здоров и полон сил. Ну-с, и психически я тоже здоров. Одна только у меня ненормальность – я всегда весел и всегда шучу. Шутя и жизнь прожигаю. Поставил я ее ребром и толкнул сплеча. Она и покатилась куда попало и как попало: не по прямой дороге, а по рытвинам и ухабам, вкривь и вкось, по разным тропинкам. Куда она прикатится, не знаю. Меня это не интересует. Об одном стараюсь, чтобы в дороге всегда было весело. Если и в помойную яму попаду, и там шутить буду, пока не вылезу оттуда. Я никогда не унываю и бодрости духа не теряю. В тюрьму теперь попал, но я отсюда вылезу и опять вперед. Зазвенят андроны с колокольчиками. Ух как жарко будет! Вознагражу себя как следует за теперешнее невольное смирение, воздержание и пост. По существу я совсем не злой человек и не преступник. Только все-таки жизнь моя – оперетка. Сознаю я это, но измениться не могу. Такая уж натура у меня, широкая и безалаберная.

Так говорил двадцатичетырехлетний преступник, говорил искренне и правдиво. Действительно, все его похождения и проделки были крайне легкомысленны и в большинстве случаев были им совершаемы при особой обстановке.

С четвертого класса гимназии приступил он к познанию жизни. Он стал изучать музыку в оперетках и в трактирах, отличался хорошим розыгрышем в винте, играл на биллиарде и был польщен поднесением товарищами титула первого пьяницы в гимназии. Он с наслаждением погружался в водоворот разгульной жизни, по его мнению прекрасной и веселой, несущейся вихрем перед его глазами, существующей наяву и поэтому не могущей сравниться с жизнью мертвых греков и римлян, изучение которой стало ему надоедать. После того как он неизвестно зачем просидел два года в пятом классе, его уволили из гимназии.

Изгнание с позором временно протрезвило его. Он поступил в реальное училище и кончил курс благополучно.

Получив некоторое право называться гражданином, он не захотел больше учиться. Но прежде чем начать наслаждаться жизнью, необходимо было отбыть воинскую повинность. Это его не испугало, напротив, он был очень рад сделаться военным и в восторге надел мундир вольноопределяющегося одного из пехотных армейских полков.

Время, проведенное в полку, он всегда считал самым счастливым в своей жизни. Как человека, обладающего крепким физическим здоровьем, маршировка, гимнастика и всякого рода строевое ученье его не страшили и не были ему в тягость: никогда не покидающий его веселый и бодрый вид и бойкие неглупые ответы скоро обратили на него внимание начальства, его стали принимать в общество офицеров. Его полюбили все: солдаты – за простоту в обхождении с ними, товарищи – за дружелюбие, офицеры – за веселый нрав. На его месте другой воспользовался бы созданным им положением и начал бы создавать дальнейшую карьеру. Но он оставался всегда верным самому себе и продолжал жить только сегодняшним днем.

Главным его стремлением было поражать всех своей бесшабашностью и удальством. Возможно, что, если бы на его счастье настало военное время, он показал бы чудеса храбрости, сделался героем; но войны не было, и все его удальство проявлялось в пьянстве и скандалах.

Как снисходительно ни относилось к нему начальство, а все-таки, в конце концов, после многих внушений и дисциплинарных взысканий вынуждено было за разные атаки, набеги и штурмы на трактиры и победоносные сражения в увеселительных заведениях уволить его в запас армии.

– Злая ирония судьбы выбросила меня за борт полковой жизни, – заявил он отцу. – Прошу пристанища.

– Так как, кроме пристанища, ты попросишь у меня и денег, которых у меня нет, – ответил ему отец, – то я приму тебя только в том случае, если ты поступишь на какую-нибудь службу. Если образумишься и будешь служить – милости просим, если же желаешь бить баклуши – убирайся вон и не показывайся больше. Довольно уже я перенес из-за тебя. Помни хорошенько одно: с того дня, как самовольно перестанешь служить, я навсегда от тебя отрекаюсь.

Благодаря стараниям отца его приняли в одно из присутственных мест с жалованьем по шестнадцать рублей в месяц.

Чересчур резко отличалась канцелярская жизнь от военной. Переписывание непонятных предписаний и отношений напоминало ему мертвую жизнь римлян и греков, изучение которой он не в силах был одолеть в гимназии, ежедневное сидение за столом не соответствовало его кипучей натуре, его тянуло куда-то, ему хотелось деятельной и, главное, веселой жизни.

Служил он недолго, через два месяца бросил службу и в тот же день был вынужден оставить и квартиру отца. Поселившись в каком-то углу, он с утра до позднего вечера сидел в разных трактирах, где занимался писанием прошений, изредка появляясь в камерах мировых судей то в качестве адвоката, то благородного свидетеля.

Не блестяща была его адвокатская деятельность, и немного она принесла ему дохода: клиенты старались отделаться одним угощением, по преимуществу водкой. Постепенно он падал, опускался, как вдруг неожиданно лишился и последнего заработка: вышел приказ градоначальника, воспрещающий являться в трактир «со своими чернильницами».

В качестве адвоката ему приходилось иметь дело со многими темными личностями, от них не раз он слышал, что в самые трудные минуты жизни, когда буквально не бывало куска хлеба, они шли в монастыри. И вот через несколько дней он уже бодро шагает с котомкой за плечами по дороге из Петербурга. Придя в один из монастырей, он явился к настоятелю и со смирением заявил о своем желании поступить в послушники. Его приняли и, как грамотного и знающего законы, сразу возвели в должность монастырского письмоводителя.

Он скоро освоился с монастырской жизнью, которая после шумной, разгульной трактирной жизни не могла не произвести на него известного впечатления, аккуратно ходил в церковь и, обладая хорошей памятью, быстро изучил весь порядок церковной службы. Тем не менее быть все время скромным и тихим не соответствовало его привычкам, и будничная сельская жизнь стала ему надоедать; в виде развлечения он стал рассказывать монахам о своих подвигах из боевой солдатской жизни, промачивая при этом пересыхавшее горло.

Привычка пить возобновилась с прежней силой. Слух об устраиваемых им в своей келии оргиях не мог не дойти до настоятеля, и он был разжалован из письмоводителей в повара, но новое звание и сопряженные с ним занятия показались ему несимпатичными, и он перешел в другой монастырь.

Здесь он сделался певчим. Медленное, размеренное и торжественное пение не укладывалось, однако, в его голове, у него невольно прорывались веселые мотивы. Ему было объявлено, что к пению он «не способен». Он перекочевал в третий монастырь.

Во время этих странствований он узнал, что в Москве открывается миссионерская школа. Он сразу ожил духом. Вот куда надо поступить, недаром же всегда душа его бессознательно рвалась куда-то вдаль, на простор. Туда, в Китай, в Абиссинию, в неведомые страны!

В одежде послушника он уже в школе. Его узнать нельзя: глаза блестят, энергией дышит лицо. Никогда он так много не работал. Но, подготовляясь к принятию монашеского сана, он стал думать, что необходимо как следует попрощаться со светской жизнью. Временно заглушенная страсть к водке и разгульной жизни стала пересиливать и отодвигать на задний план все стремления и обширные замыслы о будущем…

В самом непродолжительном времени он очутился за дверями школы «за курение табаку, пьянство и провод в келию гостей женского пола».

Монашеское платье, с которым он уже больше не расставался, дало ему возможность собрать от доброхотных дателей известную сумму, вполне достаточную для проезда в Петербург, куда он решил возвратиться.

На следующий день он уже сидел в вагоне третьего класса. Разговорившись дорогой с пассажирами, он узнает, что в селе близ одной станции недавно умер священник, на место которого новый только что приехал. Он тотчас же остановился на этой станции, явился к священнику, назвал себя иеромонахом, близко знавшим покойного, на могиле которого приехал отслужить панихиду. Радушный хозяин угостил его, он напился до бесчувствия, на следующий день опохмелился и, забыв о панихиде, уехал в Петербург, случайно захватив вместо своей старой шапки новую шапку хозяина.

По приезде в Петербург он пришел в квартиру родителей и попросил прислугу доложить, что явился «инок из некоей обители». Прислуга узнала его, объяснила, кто был этот инок, и его не приняли. В отместку за это он всем знакомым и сослуживцам отца послал письменное приглашение от имени последнего пожаловать на вечер в определенный день.

При встречах с бывшими знакомыми он называл себя иеромонахом и говорил, что приехал искать место священника или диакона. Он так часто повторял это, что свыкся с этой мыслью и начал ходить справляться по домовым церквам, не открылась ли где вакансия диакона.

Между тем наступила Страстная неделя. Придя в церковь одного монастырского подворья, он, заявив о своем звании иеромонаха, сначала скромно стоял на клиросе и пел, но потом на предложение одного монаха помочь ему принял участие в миропомазании молящихся. Смутно, далеко где-то шевелилось у него сознание, что он поступает нехорошо, но он убеждал себя, что не может поступить иначе, не может сознаться, что иеромонах он ненастоящий. В Великую субботу он принимал уже участие в служении заутрени, утром в воскресенье, встав раньше монаха, в келии которого все это время ночевал, он захватил необходимые для службы церковные вещи и, пригласив с собой от имени монаха служку, отправился славить по частным домам, разъезжая на лихаче, нанятом на целый день. Получая в каждом доме, где только его принимали, известную плату, он, кроме того, разговлялся. От угощения отказываться он не любил, везде добросовестно пил, к вечеру выручил тридцать восемь рублей и был совершенно пьян.

Отпустив служку с вещами домой, он вспомнил, что, по слышанным им от кого-то рассказам, у игуменьи женского монастыря существует будто бы хороший портвейн. Приехав в монастырь, он попросил доложить о нем и в ожидании приема стал приставать к монахиням с требованием похристосоваться с ним; через несколько минут ему было объявлено, что, если он не уйдет немедленно из монастыря, будет призвана полиция. Он поспешил укатить на своем рысаке.

Подъезжая к Невскому проспекту, он обратил внимание на шедших по панели нескольких женщин. Остановив рысака, он, шатаясь, направился к ним, те бросились от него врассыпную. Догоняя одну из них, он наткнулся на солдата того полка, где служил, и, забыв совершенно, что в данное время он считается иеромонахом, он стал распекать рядового, как осмелился тот не отдать чести ему, унтер-офицеру.

Прохожие остановились, издали показался городовой. Он заметил это, опомнился и укатил. Эту ночь он провел в номере меблированных комнат.

На следующий день он закусил сначала в паштетной, где, неизвестно для чего и для кого, заказал обед на шесть человек, затем заехал за одним знакомым, с которым отправился слегка промочить глотку в трактир. Оттуда они перекочевали в винную лавку. Попивая вино, он расхваливал его и велел уложить в корзину несколько бутылок, денег за вино не дал, а подписал лишь счет, обозначив адрес несуществующей квартиры. Распростившись со знакомым, он, сильно нагруженный, отправился на Финляндский вокзал и, забыв на лихаче корзину с вином, укатил в одно из селений, в котором, по слухам, открылась вакансия священника.

Попав в селе на пирушку к церковному старосте, он быстро напился до самозабвения. Впоследствии, вспоминая об этой поездке, он мог только припомнить, что был в каком-то селе, пил и называл себя «архимандритом без монастыря». Что он там еще делал, как и у кого провел время и каким образом опять на другой день очутился в Петербурге, он не мог дать себе ясного отчета.

Познакомившись с одной девицей и, конечно, достаточно опохмелившись, он накупил чаю, сахару и табаку и отправился вместе с ней в один из лазаретов угощать больных солдат. Разъезжал он уже на другом лихаче, так как первого, которому был должен за езду за все это время, тщательно избегал. Второму извозчику он тоже ничего не уплатил, скрывшись от него через проходной двор.

Хотя он и уклонялся таким образом от платы денег, но тем не менее тратить приходилось, и денег оставалось у него уже очень мало. У него мелькнула мысль прокатиться опять в Москву. Проехав несколько станций по направлению к Москве, он стал скучать. Подъезжая к большому селу, он увидел издали церковь. Этого было для него достаточно. Он вышел из вагона, отправился к священнику и в тот же день сделал визиты нескольким богатым купцам.

Веселый миссионер всем понравился, и он зажил на славу. Переходя от одного купца к другому, он каждый день добросовестно был совершенно пьян к вечеру. Узнав, что в селе есть старообрядцы, он заявил, что будет вести с ними беседу. Беседовать он собирался в течение двух недель и никак не мог привести своего намерения в исполнение, так как не мог ни разу протрезвиться.

Между тем об этой затее дошло до сведения епархиального начальства, которое вытребовало его для объяснений в губернский город. Он смело явился туда, получил выговор и был отпущен «за недостаточностью улик». Из этого города он отправился-таки в Москву, но там его уже ждали. По требованию петербургской полиции он был задержан, арестован и доставлен в Петербург.

Ввиду заключения экспертов, нашедших у него «некоторые дефекты психического сложения дегенеративного типа», судом было признано, что действия его, под влиянием алкоголя, не могли быть совершены в нормальном психическом состоянии, и поэтому он был освобожден от всякого уголовного наказания, но был выслан из Петербурга по распоряжению административной власти.

Финляндская уроженка, женщина средних лет, схоронив мужа, умершего от злой чахотки, осталась почти без всяких средств к существованию. К счастью, она нашла постоянную работу в мастерской дамских шляп. Тяжела и скучна была ее жизнь; единственной отрадой и целью в жизни был семилетний сын, за которого она готова была положить свою душу.

Она вечно дрожала за его жизнь: от больного отца не мог быть здоровый ребенок. Это было хрупкое, нежное создание; по внешнему виду он был больше похож на девочку, чем на мальчика; длинные вьющиеся локоны льняного цвета, который так часто бывает у финляндцев, тоненький голосок, узкие плечи и стройная талия настолько вводили всех в обман, что соседи удивлялись фантазии матери наряжать девочку в мужское платье.

Болезненный ребенок требовал постоянного за собой ухода, не отходил от матери и, пристрастившись к женским работам, скоро стал искусно владеть иглой и помогать матери в ее работе.

Прошло десять лет. За это время мать, хотя сама и не получившая образования, сделала все, чтобы дать образование сыну, однако учение далеко не пошло. Сообразно с годами вполне умственно развитой, понятливый, сметливый и способный, юноша по-прежнему физически был очень слаб, постоянные болезни и малокровие не могли в слабом организме поддерживать бодрости духа и развили изнеженность и лень. Слепо любившая его мать не имела стойкого характера и не могла принудить себя заставлять его приучаться к труду; тем не менее он все-таки ходил в школу и дошел до третьего класса, которым и закончил свое образование.

Насколько книжное учение шло плохо, настолько хорошо шло шитье, а в искусстве отделки дамских шляп он стал положительным артистом. Он обладал таким оригинальным вкусом, что выходившие из его рук шляпки трудно было отличить от парижских моделей.

Вдруг мать, вдвоем с которой он дружно работал, скоропостижно умирает. Он почувствовал себя совершенно беспомощным и одиноким, хотя у него и была бабушка, но это была дряхлая старушка, не всегда принимавшая даже его; ни материальной, ни нравственной поддержки ожидать от нее нельзя было.

Продав убогую обстановку, он поселился в одной комнате и не знал, чем заняться, что делать с собой. Случайно он встретился с одним из своих бывших школьных товарищей, юношей очень сомнительной нравственности, и близко сошелся с ним.

Как непривычного к упорному труду и избегавшего его, товарищу не нужно было долго уговаривать его присоединиться к компании молодых людей, живущих легкой наживой. От природы он был изобретателен на разные выдумки и имел изворотливый ум и поэтому явился желанным и деятельным товарищем. Скоро хроника происшествий стала обогащаться описанием разных ловких мошенничеств.

Как, однако, ни был он изворотлив, все-таки попался, был уличен и присужден к тюремному заключению.

В тюрьме, как страдающий грудной болезнью, он скоро попал в тюремную больницу. Скромный, неглупый молодой арестант возбудил симпатию к себе в лице больничного фельдшера, с разрешения последнего нашел себе занятия в тюремной аптеке и там оказывал помощь фельдшеру, помогая ему приготовлять лекарство для больных арестантов. Работая, он пытливо расспрашивал о действии и свойствах каждого лекарства, в особенности же интересовали его яды.

По окончании тюремного заключения он ухитрился похитить из аптеки и унести с собой несколько сильнодействующих веществ.

Выйдя на свободу, он побоялся примкнуть опять к прежней компании, да к тому же это и сделать было трудно, так как почти все его компаньоны сидели в тюрьме. Он дал себе слово добывать средства к жизни честным путем и с этой целью прежде всего решил воспользоваться своим искусством делать дамские шляпы, но привести в исполнение это решение на деле оказалось не особенно легким.

В мастерской, на которую он с матерью работал, знали о его похождениях, и его не приняли, в другой – над ним только посмеялись, заявив, что это дело женских, а не мужских рук. Тогда он решился на хитрость: перешив на свой рост оставшееся после смерти матери платье, он нарядился в него и в качестве приходящей модистки был принят в большой модный магазин.

Хозяйка была довольна работой новой модистки, но не поведением: ей приходилось делать выговоры за то, что она мешает работать своим новым подругам, приставая к ним с поцелуями.

Однажды явился в магазин один из постоянных заказчиков и попросил показать ему для подарка особенно изящную шляпку. Хозяйка пригласила его в отдельную комнату и призвала, как обладающую большим вкусом, новую модистку, в это время пришли новые заказчики, и хозяйка вышла, оставив их вдвоем.

Когда она возвратилась, то нашла свою модистку сконфуженной, и заказчика умирающим от хохота.

– Это очень остроумно, – сказал он. – Только как бы вам не пришлось отвечать, если полиция узнает. Это ведь мужчина! Ха-ха-ха.

Хозяйка бросила изумленный вопросительный взгляд на модистку, та, улыбаясь, молчала. Тотчас же она или, вернее, он был изгнан.

Работая в магазине, он прислушивался к разговорам и узнал несколько тайн и адресов богатых клиенток магазина и тотчас же решил извлечь из этого пользу.

В тот же вечер к одной знатной даме явился молодой человек с большим узлом в руках. Он объяснил, что его хорошая знакомая портниха, которую назвал по имени и отчеству, прислала его, как комиссионера, узнать, не нужно ли продать подержанные платья: такие платья нашлись. Искусно вставив в разговор описание домашней обстановки портнихи (к которой ему как-то пришлось отнести один раз шляпку), он упомянул, что бархатное черное платье несколько месяцев тому назад было продано при его посредстве.

Приличный костюм, хорошие манеры, вкрадчивый голос возбуждали симпатию, а сообщение секрета о проданном платье доказывало правдивость его слов. Вполне доверяя ему, дама приказала принести три дорогих платья.

Чтобы отклонить от себя всякое подозрение, он сначала сказал, что зайдет за ними через час, так как должен отнести сначала узел с очень дорогим бельем, также данным на комиссию, но потом согласился взять платья немедленно, с тем условием, что ему будет разрешено оставить временно узел на сохранение.

Дама согласилась, платья были взяты, а узел оставлен и спрятан.

Прошли сутки, за узлом никто не являлся. Дама, не столько интересуясь тем, будут ли ее платья проданы и за какую цену, сколько беспокоясь за целость дорогого белья, невольной хранительницей которого она сделалась, послала к портнихе. Немедленно явилась портниха, которая объяснила, что она за платьями не посылала и никакого комиссионера не знает. Оставленный узел был развязан: вместо дорогого белья там лежали тряпки и газетная бумага.

Реализировав платья, молодой человек купил цилиндр и отправился в «Аквариум»[4]. Переходя от одной группы гуляющих к другой, он подслушал разговор посетителей о том, что стоявший в стороне господин, которого они называли по имени, получил назначение в известный губернский город и на следующий день уезжает в отпуск на два месяца. Молодой человек тотчас же вынул папиросу, подошел к чиновнику и попросил позволения закурить. Поблагодарив за одолжение, он назвал его по имени и отчеству, тот удивленно взглянул на него. Молодой человек объяснил, что знает его потому, что живет в том городе, куда он едет на службу и где однажды видел его. Поговорив несколько минут об условиях жизни в том городе, они разошлись.

На следующий день молодой человек с утра был на вокзале и всматривался в отъезжающих. Отошел один поезд, другой, наконец, перед отходом третьего, он увидел того, кого ждал: уезжавшего в отпуск чиновника. Он развязно подошел к нему как к старому знакомому и, объяснив, что провожает даму, пожелал счастливой дороги, тот поблагодарил и уехал.

С вокзала молодой человек отправился в адресный стол, а затем, захватив какой-то пустой чемодан, явился на квартиру уехавшего. Отворившему двери лакею он заявил, что барин, его хороший знакомый, уезжая, разрешил ему прожить на квартире до его возвращения.

Лакей видел, как барин разговаривал с молодым человеком на вокзале, и поэтому, поверив на слово, впустил его.

Проснувшись на следующее утро, лакей был неприятно изумлен: гость незаметно исчез, и вместе с тем исчезли и лежавшие на столе серебряные карманные часы лакея. Осмотрев квартиру, лакей убедился, что все остальное имущество в целости, стоял и запертый чемодан гостя.

Лакей был в большом затруднении, заявлять или не заявлять полиции о пропаже часов. Ясно было, что часы украдены; ложась спать, он положил их на стол, и теперь их нет. В квартире никого, кроме гостя, не было, и, следовательно, взял их он. Как бы самому не влетело от полиции. Кроме того, оставлен чемодан. Да и знакомый он барина.

Поразмыслив, он решил никому о краже часов не говорить и подождать возвращения гостя.

«К тому же, – подумал он, – барин ответит за знакомого и уплатит двойную стоимость часов».

Прошло два дня. Поздно вечером неожиданно раздается в квартиру звонок, лакей отворяет и видит гостя.

– Здравствуй! Это я взял твои часы, – начал он сразу. – Должно быть, ты испугался. Ты никому не говорил?

– Нет, не заявлял.

– Ну и молодец! Видно, что отличный слуга и понимаешь хороших господ. Мне нужны были деньги до зарезу, и я пустил твои часы в оборот; теперь я получил деньги из своего имения, и вот тебе награда за молчание.

Лакею были даны вместо серебряных золотые часы и десять рублей, он сиял от счастья, кланялся и благодарил.

Гость вынул из кармана бутылку пива и велел откупорить ее. Через несколько минут была подана откупоренная бутылка и стакан.

Гость выпил и велел принести другой стакан. Наполнив его до краев, он подал его лакею:

– Ну, за мое здоровье. Залпом!

Лакей хватил и моментально повалился без чувств на пол.

Очнулся он только под утро; в квартире было тихо и пусто. Все шкафы и ящики комода были раскрыты, и все господское платье и белье на несколько сот рублей было похищено. Исчезли также и подаренные золотые часы и десять рублей и, кроме того, его личные деньги около тридцати рублей.

Теперь уж он не стал раздумывать и немедленно заявил полиции. Хотя он ни имени, ни фамилии молодого человека не знал, но по описанным приметам полиция сразу догадалась, чьих рук было дело.

Установлено было особенное наблюдение за домом, где жила бабушка молодого человека. Зная, что он переодевается в женское платье, дворникам было внушено следить и за приходящими туда женщинами.

Через несколько времени, вечером, дворник обратил внимание на проскользнувшую мимо него во двор женщину в шляпке, которая показалась ему чересчур тоненькой и высокой. Он спросил, кого ей нужно, та ответила, что идет к знакомым, и пошла еще быстрее. Дворник не удовлетворился этим ответом и пошел вслед за ней на лестницу. Заметив преследование, женщина хотела было убежать, но тотчас же была поймана и сдана городовому.

На предложенные вопросы, кто она такая и к кому шла, женщина ответила, что она оскорблена и идет жаловаться в участок. Отправился с ней и городовой.

Дорогой шли молча. Когда дошли до дверей помещения участка, женщина повернулась к городовому, швырнула ему в лицо каким-то порошком и бросилась бежать.

Городовой, протирая глаза, чихая и задыхаясь, с криком кинулся за ней и успел схватить ее за подол платья. Изнемогая, он дотащил ее до дверей участка, втолкнул в комнату, а сам тут же упал в обморок.

Пока побежали за доктором и приводили в чувство городового, околоточный надзиратель позвал приведенную женщину в другую комнату и, сев за стол, стал составлять протокол. Вдруг у него закружилась голова, он побледнел, перо выпало из рук, и сам он свалился со стула: в комнате распространился удушливый запах.

Пользуясь суматохой, женщина пробовала было скрыться, но ей это не удалось.

Явившийся доктор приказал раскрыть двери и освежить комнаты. Скоро ему удалось привести в сознание городового и околоточного надзирателя, и тогда занялись женщиной.

В кармане платья у нее нашли пузырек с хлороформом и остатки порошка вератрина: этим порошком она бросила в лицо городовому и посыпала пол около стола, за которым сидел околоточный надзиратель.

Когда с женщины снята была шляпка, под ней оказался парик с длинной косой: женщина превратилась в мужчину. Сначала его не узнавали, так как разыскивался блондин, а это был сильный брюнет, но потом догадались, что волосы выкрашены.

Молодой человек не стал скрывать своего имени и откровенно сознался во всех своих проделках.

Ему не пришлось долго отбывать наказание, так как он вскоре умер в тюремной больнице от чахотки.

Каждый, кому приходилось в жизни сталкиваться со слесарем Иваном, приходил к убеждению, что это примерный отец. Все свободное от работы время он посвящал своей дочери, девочке трех лет; он холил ее, ласкал, ходил с ней гулять и постоянно разговаривал с ней. Слушая его, девочка быстро научилась болтать и умственно развита была не по летам.

Родился он в деревне. Его родители, крестьяне, терпели большую нужду, отец служил работником в соседней усадьбе и в свободную минуту помогал матери обрабатывать надельную десятину, мать работала как вол и беспрерывно пила.

Как только сын стал подрастать, отец его отдал в сельскую школу. Учитель полюбил тихого, скромного мальчика, обращал на него большое внимание и приохотил его к чтению и размышлению.

Когда мальчику минуло одиннадцать лет, отец взял его из школы, отвез в Петербург к знакомому однодеревенцу-слесарю и, оставив его здесь для обучения, сам возвратился в деревню и тотчас же умер.

Немало пришлось мальчику получить и трепок, и побоев! Он терпеливо и безропотно все переносил и старался поскорее выучиться зарабатывать себе кусок хлеба, сознавая, что он одинок и предоставлен своим собственным силам и судьбе.

Мать после смерти отца отдала десятину в аренду, прозябала в деревне и окончательно превратилась в запойную пьяницу.

Иван так старался и усердно работал, что через шесть лет хозяин назначил ему маленькое жалованье. С каждым годом он совершенствовался в работе и получал прибавку, наконец хозяин стал уже дорожить им, и тогда он почувствовал полное удовлетворение. Он сознавал, что ему не страшно уже будет бороться с жизнью, что он может найти всегда работу у любого слесаря.

Теперь он жил на отдельной квартире с товарищем. По слабости характера он не всегда мог удержаться от столичных искушений и не особенно сопротивлялся, когда товарищ тащил его с собой в трактир. Там он скоро завел знакомство с трактирными завсегдатаями.

Наконец он окончательно сдружился с веселой компанией и стал проводить в кутежах целые ночи. Не особенно крепкая натура не выдержала, и у него стали появляться признаки белой горячки; хмель действовал на него очень скверно: как только у него начинало шуметь в голове, он из тихого, скромного человека превращался в забияку… Обыкновенно, опьянев, он начинал приставать к каждому с наболевшим у него на душе вопросом, почему его мать безобразно пьет и, получая в ответ не сочувствие, а насмешки, лез в драку.

Однажды он напился до бесчувствия, произвел неимоверное буйство и попал сначала в холодную, а затем в больницу.

Выйдя из больницы, он остепенился и поселился на другой квартире один, без товарища. Скоро он познакомился с миловидной скромной девушкой, Еленой, служившей у проживающих в том же доме господ горничной, и сошелся с ней. Полюбили они один другого крепко. Заговорили было о свадьбе, но потом, как люди практичные, решили, что свадьба будет стоить дорого и что они всегда успеют перевенчаться.

Через год его возлюбленная забеременела, должна была отказаться от места и перешла к нему на квартиру.

Он был счастлив и усиленно работал. Теперь он мог вырабатывать уже от тридцати до пятидесяти рублей в месяц; тем не менее болезнь жены, роды, крестины и расходы на ребенка требовали экстренных расходов. Поэтому, как только Елена почувствовала себя здоровой, она сейчас же посадила ребенка на рожок и стала заниматься поденными работами. Ходили супруги на работы чередуясь: когда уходила мать, ребенок оставался на полное попечение отца, который становился и кормилицей, и нянькой. Никогда он так не спешил с работы домой, как теперь, зато он никогда и не думал, что можно испытать такое счастье, такое наслаждение: держать на руках свою малютку и убаюкивать ее…

Дружно жили они без всяких недоразумений, доверяли вполне друг другу и были счастливы; окружающие привыкли считать их супругами, и поэтому мысль о свадьбе не приходила им в голову.

Через год Елена почувствовала себя опять беременной. Это никак не входило в расчеты практической женщины: она стала совещаться с разными знахарками и пить по их рецепту всякую дрянь. После приема одного из таких лекарств она опасно заболела; в больнице проболела недолго и умерла как раз накануне сочельника.

Горе слесаря Ивана было велико и неподдельно, долго и безутешно он рыдал. Потом сразу как-то затих; но это безмолвное горе было еще страшнее. Мрачные думы о смерти лезли в голову, несколько ночей кряду он не мог заснуть и, если бы не ребенок, вероятно, решился бы на самоубийство.

Любил он очень свою малютку, теперь же стал любить ее еще сильней, всю ту любовь, которую он уделял матери, он перенес безраздельно на дочь.

Прошло еще два года. Он сильно изменился и постарел; хотя ему было только около тридцати лет, но всякий по внешнему виду дал бы ему все сорок.

Каждое утро, перед тем как идти на работу, он будил свою трехлетнюю дочь, одевал ее, учил молиться Богу и поил чаем. Уходя на работу, он в теплое время года брал дочь с собой, приводил ее в садик, расположенный против дома, где была мастерская его хозяина, и оставлял под присмотром игравших там ребятишек и девочек-подростков. В полдень уходил вместе с ней домой обедать и опять приводил в тот же садик, где она ждала его до конца работы.

Все как-то привыкли его видеть вместе с дочерью, девочка тоже привыкла и к отцу, и к заведенному порядку, и, если случалось, что ей приходилось оставаться в садике совершенно одной, она молча и терпеливо сидела на травке или песочке, поглядывая на ворота дома, не покажется ли в них отец, к которому она бросалась навстречу.

В ненастную погоду и зимой ей было скучнее, так как она должна была оставаться дома. Тогда она забиралась на подоконник и, сидя на нем по целым часам, наблюдала за жизнью на дворе.

Иван трудился много, в труде он забывал свое горе. На себя тратил он мало: копил деньги для дочери. Пил он очень редко и мало; только один раз в году, в день смерти любимой женщины, он напивался до беспамятства.

Наступила зима. Хозяева набавили плату за квартиру, и он переехал на другую. Нелегко ему было найти квартиру такую, какую ему хотелось; нужно было, чтобы и квартира не была дорога, и комната была отдельная, а главное, чтобы хозяева были добрые и смирные. Боялся он очень, чтобы дочь, подрастая, не была бы свидетельницей неприличных сцен, не видела бы дурного примера. Все его заботы и думы сосредоточены были исключительно на его дочери.

Наступил тяжелый день смерти жены. Поцеловав нежно дочь, он мрачный ушел из дома прямо на кладбище, оттуда зашел сначала в один трактир, потом в другой, почти ничего не ел, а только пил.

Попал затем в тот памятный ему трактир, где когда-то наскандалил и куда с тех пор не показывался, там случайно встретился с кем-то из прежних знакомых и стал пить с ними без конца.

Поздно вечером, перед окончанием торговли в трактире, среди шумящей публики, когда он сидел за столом, задумавшись и подперев голову рукой, к нему подошла девочка лет четырнадцати и попросила угостить ее водкой.

Сначала он долго бессмысленно смотрел на нее и не мог понять, кто говорит и чего просит. Та засмеялась, дернула его за волосы и повторила просьбу. Он встряхнулся и потребовал водки. Теперь он разглядел, что это была не женщина, а подросток, и с любопытством смотрел, как она залпом выпила одну за другой две рюмки.

– Как ты сюда попала?

– Вот смешной какой! Пришла…

– Чего же смотрит твоя мать?

– Мать? Мать умерла…

Иван задумался. Он вспомнил о дочери, которую оставил дома без призора, подумал, что осталась она одна потому, что ее мать, Елена, тоже умерла.

– Как звали твою мать? – продолжал он спрашивать.

– Елена.

Кровь стукнула ему в голову, и как-то сдавило в горле.

– Где же твой отец? – хрипло допытывался он.

– Отец? А где-нибудь пьяный валяется…

«Совсем как я. Так мне и надо! Моя дочь тоже обо мне скажет, что я пьяница, когда вырастет, – думалось ему. – А вдруг она, оставаясь без присмотра, пойдет такой же дорогой, как и эта!»

– Тебя зовут как? – спросил он едва слышным голосом.

– Анюта.

«Дочь моя тоже Анюта! Все подходит. Неужели моя дочь будет такая же! Это или дьявольское наваждение, или сам Господь Бог показывает, что будет потом с моей дочерью. Моя дочь! Анюта!»

Забывшись, он последние слова произнес громко.

– Вот какой выискался папашка! – громко засмеялась девица и хотела было сесть к нему на колени.

– Прочь! – дико вскрикнул он, оттолкнул ее от себя и выбежал на улицу.

Самые мрачные думы теснились у него в голове, он был уже уверен, что дочь его погибнет. Затем мысли стали окончательно путаться, теперь ему уже казалось, что в трактире сидит его дочь и он уходит, чтобы не быть свидетелем позора.

Он не шел, а бежал домой, спеша удостовериться, дома ли его дочь.

Он влетел в комнату, как ураган, и остановился на пороге: укрывшись полушубком, дочь спала на кровати безмятежным сном.

На мгновение у него отлегло от сердца, но потом опять полезли в голову дикие мысли.

Да, она теперь дома, спит! Но через несколько лет, когда подрастет, станет такой же, как и та! Матери у нее нет, а он, отец, пьяница. Был прежде пьяницей и остался пьяницей! И будет пьяницей по наследству от своей матери, а дочь гулящая… Нет! Он этого не может допустить… Дочь, которую он так любит, и вдруг в трактире сядет к незнакомому на колени! Нет! Ей лучше умереть…

Он оглянулся, схватил топор и с размаха ударил по телу дочери.

Дочь громко вскрикнула. Он весь побагровел, замахнулся еще и вдруг с диким криком упал навзничь…

Полушубок, которым была покрыта дочь, спас ее жизнь: топор скользнул по полушубку и только слегка ранил ей руку.

На шум прибежали хозяева, соседи, и хрипевший на полу столяр был отвезен в больницу.

Иван долго не приходил в себя. Наконец недели через две сознание стало постепенно к нему возвращаться, он с ужасом припоминал происшедшее. Ясно он не мог отдать себе отчета, что с ним в действительности произошло: он помнил еще сцену в трактире, но что было дальше, не мог себе представить.

То ему казалось, что он разрубил дочь на мелкие части, то что он из трактира домой не возвращался.

Он боялся спросить о своей дочери. Боялся ответа, что ее нет в живых.

Прошло еще недели две, и доктор сказал, что к нему можно будет допустить приходящих на свидание.

– А разве приходил кто? – тревожно спросил он.

– Приходила дочь.

Больной перекрестился и сразу успокоился, он попросил сиделку написать письмо к хозяйке с просьбой привести к нему дочь.

Через два дня хозяйка явилась одна.

– Где Анюта? – спросил больной.

– Царство небесное! Заболела скарлатиной и умерла.

Больной дико заворочал глазами, с ним опять сделался припадок, и его пришлось перевести в буйное отделение.

На выздоровление, по словам докторов, надежды не было.

Лето. Обитатели петербургских сырых и душных квартир пользуются случаем подышать чистым воздухом и раскрывают все окна и двери.

В сапожной мастерской, в подвальном этаже, кипит работа, слышится стук молотка, забивающего гвозди в каблук, около плиты стряпает хозяйка, на пороге выходящих во двор раскрытых дверей сидит маленький ее сын, Федя, двух лет.

Его взгляд давно уже прикован к валяющейся на дворе соблазнительной белой коробочке от папирос, но он не смеет пойти взять ее. Наконец набирается храбрости, встает и, оглядываясь на мать, делает несколько шагов.

– Куда ты? – кричит мать.

– Гулять.

– Сиди ты у меня смирно! Не смей! Собака укусит.

Ребенок покорно садится. Оглядывая своими глазенками кругом двор, он не видит ни одной собаки, между тем, кроме коробочки, лежит там еще камышинка и щепочка.

В это время мать торопливо проскакивает мимо него во двор.

– Куда ты? – в свою очередь лепечет ребенок.

– В лавочку, на минутку. Сиди тут смирно! – отвечает она и направляется к воротам.

Ребенок встает, ковыляет к своей приманке – коробочке, берет ее, рассматривает с довольным лицом и смотрит, не возвращается ли мать. Сквозь открытые ворота он видит проезжающие на улице экипажи, снующих по панели прохожих. Он медленно направляется к воротам. Вот и улица. Над ним наклоняется какая-то женщина.

– Хочешь гостинцев? – спрашивает она.

Федя недоверчиво смотрит и, опустив глаза в землю, молчит.

– Пойдем покупать гостинцы. Я тебя к мамке отнесу, – говорит она, поднимая его с земли. Ребенок молчаливо соглашается, и она его уносит.

Через несколько минут возвращается из лавки мать и не находит ребенка. Отец и подмастерье бросают работу, бегут на улицу, расспрашивают: никто не видал, никто не знает, ребенок исчез бесследно…

На окраине города, недалеко от кладбища, на дороге сидит нищая с ребенком и просит подаяния. Она пьяна. Ребенок кричит, и поэтому она просит помощи больному ребенку.

Наступает вечер, ребенок начинает кричать сильнее. Тогда она вынимает из кармана сороковку с водкой, запрокидывает ему назад головку и вливает из горлышка в рот водку. Ребенок кашляет, плачет, моментально успокаивается и засыпает.

Ночью пьяная женщина с ребенком была доставлена в управление участка. Женщина ночевала в кутузке, ребенок – в приемном покое. Утром мальчик, увидев знакомую женщину, с криком радости бросился к ней: поэтому он возвращается ей, как сын.

Дворнику того дома, в котором жила эта женщина, занимавшаяся нищенством в виде промысла, она объяснила, что принесенный ею ребенок – ее сын, который был отдан на воспитание и которого она взяла теперь обратно ввиду скверного с ним обращения. На вопрос своего друга, жившего с ней в комнате, административно высланного из Петербурга за кражу, откуда она добыла мальчика, она заметила, что не спрашивает, откуда у него узел с бельем, и что поэтому ему нет дела до ее ребенка.

Родители, что называется, сбились с ног, разыскивая ребенка. С утра до поздней ночи они бродили по улицам, присматриваясь к детям. Предполагая, что ребенка могли украсть нищие, отец по преимуществу присматривался к ним.

При выходе из церкви, на Сенной, он заметил среди нищих женщину, которая усиленно убаюкивала наглухо закутанного в тряпки и платок ребенка. Он протолкался к ней и схватил за платок, желая сдернуть его с головы ребенка, заглянуть ему в лицо. Женщина, ревниво оберегавшая ребенка, заметила это и оттолкнула его; тогда он больше уже не сомневался, что женщина боится показать ребенка и боится именно потому, что это его Федя, бросился на нее и стал вырывать ребенка силой. За женщину вступился нищий и ударил его костылем.

Во время общей драки женщина уронила ребенка: платок отлетел в одну сторону, а полено, изображающее ребенка, в другую.

При общем хохоте толпы, с подбитым глазом, несчастный отец поспешил скрыться.

Несмотря на неудачу, он продолжал упорно присматриваться к нищим. На пятый день он заметил женщину с ребенком, голову и лицо которого она тщательно закутывала, это было уже не полено, а настоящий ребенок, так как он болтал ногами.

Он осторожно подошел к женщине, боясь возбудить ее подозрение, и подал ей монету. Затем, остановившись, он спросил у нищей, мальчик или девочка у нее. Нищая отвечала, что девочка.

Тогда он попросил показать ее, говоря, что очень любит детей. Нищая отвечала, что она еще больше любит свою родную дочь и поэтому не откроет лица, боясь разбудить ее, так как она больна и только что уснула.

По величине ребенок был такой же, как и его. Стараясь скрыть от любопытного глаза ребенка, нищая потянула за платок и открыла ножку: отец увидел синий чулочек.

«Боже! Да ведь это Федины чулочки!»

– Федя! – крикнул он дрогнувшим голосом.

Ребенок рванулся и глухо застонал. Он выхватил из рук нищей ребенка и откинул платок: это был Федя!

Женщина бросилась было бежать, но тотчас же была поймана.

Федю нельзя было узнать. Он был слаб, бледен, глаза были красные и опухшие, изо рта шел сильный запах водки. Он проболел потом недели две.

Воровка-нищая была приговорена к двухлетнему тюремному заключению.

В окрестностях Петербурга, на даче, на балконе сидят и разговаривают приехавший из Петербурга купец, хозяин дачи, и дачница, молодая девица. Ее бабушка с женой купца ушли смотреть какие-то выкройки. Девица вышивает и слушает купца рассеянно, по-видимому, ее преследует какая-то глубоко засевшая, неотвязчивая мысль.

– Да-с. Это хорошо, что вы усердно работаете, – говорит купец. – Когда будете взрослая и будут женихи, это очень может им пондравиться.

– У меня уже есть жених. Студент.

– Это как же так? Да вам сколько же годков считать прикажете?

– Двадцать два.

– И ожидать этого никак невозможно, казалось мне, не более шестнадцати. Такая вы беленькая, как рафинад, чистенькая, как голубь, скажем…

– О! да вы комплименты умеете говорить. А что, если бы услышала это ваша жена? – пошутила она.

Купец с испуга вскочил со стула.

– Тише, тише! Не дай бог сама услышит. Что вы, какие комплименты! Я так только к слову. Заест меня совсем…

– Скажите, пожалуйста, – быстро прервала его девица, – у вас ведь часто бывают свободные деньги?

– Какие там свободные деньги!.. Нет совсем. Кризис. Вот и теперь пришел просить вашу бабушку, нельзя ли вперед за дачу получить остальные.

Девица, опустив низко голову, задумалась.

В это время возвратилась бабушка с купчихой.

Внучка сейчас же встала и ушла в парк.

Не успела она пройти несколько шагов, как встретилась со своей замужней сестрой, которая шла, тоже задумавшись.

– Лиза! – радостно окликнула ее девица. – Ну что, как твои дела?

– Плохо, Соня, – ответила та. – Муж не мог достать денег. Если бы достать сто рублей, я вывернулась бы, осенью муж получит вечерние занятия, я найду уроки, и мы в состоянии будем расплатиться. Теперь же не знаю, что и делать. Иду к бабушке просить.

– Ах, Лиза, боюсь, что из этого ничего не выйдет. Бабушка сердита на тебя до сих пор за то, что ты вышла замуж не за богатого. Вчера еще она говорила, что ждет того момента, когда ты должна будешь попросить у нее денег. Тогда она, говорит, с торжеством прочтет тебе еще раз нотацию… и откажет. Знаешь что? Я придумала одну комбинацию, я достану тебе денег.

– Ты? Смотри не наделай глупостей. Я от тебя не возьму. Откуда?

– Милая Лиза, не беспокойся. Это мой секрет. Даю тебе слово, что я ничем, ничем не рискую. Достану непременно!

– Какая ты еще до сих пор наивная. Никто тебе не даст взаймы. Помни, что ты должна дорожить своей честью и что у тебя есть жених.

– Ха-ха-ха! Без строгих мин. Никто не будет знать даже. Одним словом, секрет. И деньги будут.

– Глупости, пойдем к бабушке.

Бабушка чуть ли не целый час говорила о том, как сбываются предсказания старших, опытных в жизненной борьбе, и не дала денег внучке.

После ухода сестры Соня стала приводить свой задуманный план в исполнение. Она измененным почерком написала купцу, хозяину дачи, письмо. В нем говорилось, что если купец не пришлет в известное почтовое отделение ста рублей в конверте до востребования на литеры А. Б., то немедленно будет сообщено его жене, что он ухаживает за блондинкой; в письме добавлялось, что деньги будут возвращены частями, и был назначен семидневный срок для присылки денег.

«Купец боится жены, – думала Соня, – и непременно пошлет. Осенью я поступлю на службу, и вдвоем с Лизой сможем возвратить ему деньги. По глазам его вижу, что он любит ухаживать, жена же у него ведьма. Непременно пришлет!»

На другой день она ездила с бабушкой в Петербург и там опустила письмо в почтовый ящик, обозначив адрес лавки купца.

Получив письмо, купец перепугался. Сначала он хотел было послать деньги, но потом стал раздумывать.

«Конечно, если напишут жене, будет большой скандал; что бы я ни говорил, жена не поверит. Будет есть поедом ежедневно. Послать же деньги тоже опасно: через неделю спросят тысячу, а там и пять. В конце концов и деньги возьмут, и все-таки напишут».

Долго размышлял он и ничего придумать не мог, к полиции обратиться он боялся: чего доброго, еще разболтают, и жена узнает.

Когда пришел почтальон, он дал ему сверх обыкновения гривенник и стал расспрашивать о способе получения писем до востребования.

Узнав, как просто это делается, он решил подкараулить получателя и расправиться с ним самолично, никому не заявляя.

Для того чтобы не ошибиться и не обознаться письмом, он купил синий конверт, надписал литеры А. Б., положил в него пустой лист почтовой бумаги и, наклеив марку, накануне данного срока послал в условленное почтовое отделение.

На другой день он с утра уже дежурил в почтовом отделении, сидя в стороне на лавочке.

Долго он сидел, прошло часа четыре, и никто не спрашивал писем до востребования. Сидел он как на иголках и чувствовал себя очень скверно. Ему казалось, что все его знают, все только на него одного обращают внимание. Ежеминутно он ждал, что войдет какой-нибудь знакомый, помешает ему, а потом проговорится как-нибудь жене, к тому же и жажда, и голод давали себя знать. Зол он был неимоверно, но, несмотря на все это, продолжал упорно сидеть.

Около часу дня народу набралось много, стояли целые шеренги, одни получали, другие сдавали и письма, и деньги.

Вдруг он услышал женский голос: «До востребования А. Б.» Он вскочил. Через головы он увидел у решетки дам: в числе их ему показалось, что стоит какая-то знакомая девица в соломенной шляпке, но лицо он разглядеть не мог. Он бросился вперед.

– Не толкайтесь, пожалуйста, – остановили его. – Не нарушайте порядок. Обойдите кругом.

Пока он проталкивался и обходил кругом, письмо было уже получено. Около стойки дам уже не было. Вдруг он заметил у одной из выходящих на улицу дам торчащий из кармана уголок синего конверта.

«Вот оно, мое письмо!» – мелькнуло у него в голове, и он побежал за дамой.

Догнав ее на улице, он увидел, что дама незнакомая.

– А позвольте вас спросить, сударыня, – развязно начал он.

– Что вам угодно? – недовольно спросила она.

– А насчет полученного письма в синем конверте. По какому такому полному праву вы пишете?

– Что вы пристаете! Уйдите, пожалуйста! – испуганно проговорила дама.

– Ну нет-с! Не даром же я дежурил целое утро. Во рту пересохло, в животе бурчит…

– Вы нахал! Я позову городового.

– Не горячитесь. Каково мне-то, говорю… Письмо каково? Сто рублей – деньги ведь… А разрыв семейного счастья – ни во что ставите?..

У дамы на глазах показались слезы. Она испуганно оглядывалась и вдруг с радостным лицом бросилась вперед навстречу к проходившему мимо офицеру.

– Ну нет-с! От меня так не уйдете! – закричал купец и побежал за ней.

– Иван Семенович, спасите! – обратилась дама к знакомому офицеру.

– Что такое? – спросил строго офицер.

– Я в полном праве насчет письма…

Дама быстро стала объяснять офицеру по-французски и, говоря, вынула из кармана письмо и показала офицеру.

Лицо купца приняло изумленное, растерянное выражение, он снял котелок и, низко кланяясь, сказал:

– Извините, ради бога, вышло недоразумение. Я ошибся. Посылал я, значит, в большом синем квадратном конверте, а тут, вижу, маленький конверт и продолговатый. Ошибка, прошу прощения.

С этими словами купец опять приподнял котелок и хотел уйти.

– Ну нет! – в свою очередь сказал офицер. – Не уйдешь. Дворник! Держи его. Зови городового!

Дворник засвистал. Показался городовой.

– Позвольте объясниться, господин, – начал было испуганный купец.

– Я вам не господин!

– Ну ваше благородие, извините! Тут произошла, говорю, ошибка.

Офицер не слушал, подбежавшему городовому он дал свою визитную карточку и велел отправить купца в участок.

– Я сейчас сам приеду в участок, только вот провожу даму домой. Доложи, что этот шантажист пристал на улице к даме, требовал сто рублей и грозил сообщить мужу, что будто бы моя знакомая получает секретные письма.

– Извините, ваше высокоблагородие, я купец первой гильдии, меня дама не поняла. Я насчет своего письма.

Офицер, не останавливаясь, ушел с дамой.

– Пойдем в участок!

– Поймите, господин городовой, одно недоразумение.

– Идем! Там в участке разберут.

– Вот так оказия! – вздохнул купец. – Я же получил угрозу, я же ловил подателя письма, и теперь я же сам оказался шантажист. Чудные дела бывают на свете!

В конце концов дело разъяснилось, и купец был освобожден.

Петр Иванович и Зоя Михайловна были вполне приличными людьми чиновничьего круга и всеми считались счастливыми в супружеской жизни. Были ли они счастливы в действительности – неизвестно, так как они сами старались не только никогда не возбуждать об этом вопроса, но даже и не думать об этом. Между супругами установилось какое-то безмолвное соглашение не мешать один другому. Если они не бывали в обществе вместе, на следующий день супруги не хотели знать подробностей о том, как проведено время одним в отсутствие другого.

Судьба их связала, жили они вместе, разойтись было и неприлично, и невыгодно (у каждого было небольшое состояние), и поэтому между ними не только не могло быть вспышек ревности, но даже не делалось и намека о том, что как будто он ухаживает или, кажется, за ней ухаживают.

И вдруг это невозмутимое семейное счастье едва не было нарушено по самому пустому случаю.

Где была жена – неизвестно, муж же был в маскараде, в одном из клубов. Пренебрежительно отворачиваясь от масок в костюмах, взятых напрокат, он сразу узнавал масок в своих костюмах – и зевал.

«Все те же, знакомые все лица. Ни одной новенькой. Скучно». Он хотел было уже уйти. Вдруг к нему подошла довольно стройная маска, высокого роста, и заговорила с ним по-французски. Он оживился, маска была умная.

Маска, весело и остроумно болтая, между прочим дала понять, что она француженка, недавно приехала в Россию, ищет покровителя и в настоящее время желает ужинать.

Сейчас же они отправились в один из больших ресторанов. Сидя за ужином, в отдельном кабинете, веселая незнакомка не снимала маски, несмотря на настоятельные упрашивания кавалера. После нескольких бокалов шампанского, в конце ужина, она уступила просьбам и сняла маску.

Жадные глаза кавалера приняли изумленное выражение, лицо его представляло полное и неожиданное разочарование.

Перед ним было обыкновенное лицо пожилой русской женщины.

Петр Иванович умолк на полуфразе и позвонил. Незнакомка стала нервно хохотать. Вошел лакей. Петр Иванович потребовал счет.

– Ты собираешься уже уходить? Поболтаем еще, – сказала маска по-французски. – Ты думал встретить молоденькую? Разочаровался! Ха-ха-ха! Утешься, я еще не стара, хотя мне и не восемнадцать лет. Хотя мне около тридцати, но сердце у меня пылкое. Ты на меня произвел и страшное, и странное впечатление; откровенно сознаюсь – я в тебя влюблена.

– Вы без маски и поэтому, пожалуйста, фамильярности и глупости оставьте. Мы больше с вами не знакомы. Поужинали, поболтали – и довольно, я устал и хочу спать.

– Ну нет. Так нельзя, Петр Иванович. Мы должны объясниться, вы должны узнать кое-что и обо мне. О себе вы выболтали, и я знаю, кто вы такой, где служите и что вы женаты. Садитесь. На несколько слов.

«Какой я был дурак, – подумал Петр Иванович. – И с какой стати я сказал, кто я такой. Нечего делать, послушаю, что скажет, и удеру!»

– Я замужняя и порядочная женщина. У меня есть много бедных, которым я помогаю. Живу, таким образом, я для других. Я устала и захотела развлечься, пошла без всякой цели в маскарад. И вдруг увидела вас. Я не знаю, что со мной стало, просто огонь меня прожег, затрепетала вся…

– А! Понимаю. Вы хотите сказать, что время – деньги и чтобы я вам заплатил. Извольте.

– Вы меня оскорбляете. Мне не нужно ни копейки, но моим бедным необходимо. Для них я возьму.

Петр Иванович швырнул двадцать пять рублей и, не прощаясь, быстрыми шагами скрылся.

– Ну, этим ты от меня, голубчик, не отделаешься, – пустила ему вслед незнакомка.

Петр Иванович был в отвратительном расположении духа и ругал себя, что так глупо позволил провести себя. Ему было стыдно самому себе признаться, что он влопался, как мальчишка.

Хорошо выспавшись, на другой день Петр Иванович успокоился и собрался идти на службу, как вдруг раздался резкий звонок телефона.

– Петя, это ты? – спрашивал женский голос.

– Кто это?

– Марья Ивановна.

– Какая Марья Ивановна?

– Твоя вчерашняя незнакомка.

– Черт возьми!..

– Ты не ругайся, а заезжай ко мне, привози пятьдесят рублей. Мне необходимо для одной бедной. Я обещала, если не привезешь, приму свои меры.

Петр Иванович бешено дал отбой, звонок продолжал действовать. Петр Иванович снял трубку и ушел на службу. Он решил не обращать внимания на надоедливую Марью Ивановну.

После службы Петр Иванович встретился на улице с одним влиятельным лицом, который долго разговаривал с ним. Он совершенно забыл о существовании Марьи Ивановны и возвратился домой к обеду в самом лучшем настроении духа.

Жена его встретила суше обыкновенного.

– Вы не совсем здоровы? Мигрень? Или на вас вчера вечером не обратили должного внимания? – пошутил он.

– Благодарю вас, я здорова, только я немного удивлена. Мне не хочется верить, что вы, такой опытный человек, умеющий вообще хорошо вести свои дела… и вдруг такой промах. Нужно быть осторожнее.

– Что такое?

– Вы ведь знаете, что я ревность признаю глупым чувством, по крайней мере относительно вас. Но приличие, вы сами это хорошо знаете, должно быть соблюдено…

– Да в чем же дело?

– Через час после вашего ухода я случайно вошла в кабинет. Вдруг раздался звонок телефона. Женский голос спрашивает: «Дома Pierre?» – «Нет. А кто спрашивает?» – «Marie. А вы кто?» – «Я жена». – «Ах, жена! Как же Pierre сказал, что он холостой! Ах, мне дурно…»

– Это бог знает что такое… Дорогая моя, уверяю тебя, что это ошибка, это не ко мне. Я не знаю никакой Marie.

– Я убеждена тоже, что это ошибка. Поэтому я и передаю вам об этом случае. Надеюсь, что вы разузнаете, кто это говорил, и избавите меня на будущее время от подобных ошибок.

Все расположение духа и весь обед были испорчены. Петр Иванович ломал голову, как выйти из этой глупой истории и избавиться от пристающей к нему особы.

Не успел он отобедать, как посыльный подал ему письмо.

«Милый мой Pierre, – писала Марья Ивановна, – ты разбудил огонь моих страстей. Я мечусь, как дикая тигрица. Я хочу тебя целовать, целовать! Ты сказал, что я немолода, тем хуже для меня. Страсть, которая в молодых годах таилась во мне, теперь бушует неумолимой волной. Я не могу без тебя жить! Жду тебя и твоих поцелуев, приходи скорей! Адрес мой следующий.

Р. S. Если не принесешь обещанных 500 рублей для моих бедных, должна буду обратиться к доброму сердцу твоей жены».

Петр Иванович забегал по комнате, как бешеный. Теперь он ясно понял, в какие цепкие руки он попал. Тотчас же он полетел по указанному адресу.

Марья Ивановна помещалась в меблированных комнатах. Не успела горничная отворить дверь ее комнаты, как она бросилась Петру Ивановичу на шею.

– Позвольте! Вы с ума сошли, сударыня, – крикнул он.

– Ах, я и забыла, что видит горничная, – громко сказала она. – Уйдите, милая, оставьте нас с Пьером вдвоем.

– Помилуйте, милостивая государыня! Довольно шутить. Если вы не оставите меня в покое, я сейчас же пойду к прокурору.

– Свидетельница горничная подтвердит, что вы у меня были, обнимали меня, что я близка вам, меня оправдают, а для вас скандал.

– Вот двадцать пять рублей. Прощайте. Если еще раз побеспокоите, обращусь к суду. Помните, – крикнул, уходя, Петр Иванович.

– Помню, что за вами еще четыреста семьдесят пять рублей, – в свою очередь крикнула ему вслед Мария Иванова.

Боясь скандала и не зная, что предпринять, понурив голову, Петр Иванович медленно спускался с лестницы. Его нагнал молодой человек, прилично одетый.

– Извините, милостивый государь, – обратился он к Петру Ивановичу, приподнимая цилиндр. – Я желаю оказать вам услугу. Я был в соседнем номере и слышал разговор ваш с Марьей Ивановной.

– Еще новый шантаж… Я обращусь сейчас к полиции.

– Я извиняю вас, потому что вы возмущены. Я устрою так, что если не завтра, то послезавтра, наверное, Марьи Ивановны в Петербурге не будет. Вознаграждение за это вы дадите мне, когда убедитесь, что Марья Ивановна исчезла. Как видите, я человек дела!

Петр Иванович остановился.

– Вы кто такой? – спросил он.

– Я ведь не интересуюсь, кто вы такой. Как я уже сказал, я человек дела; устраиваю же дела добросовестно и скоро.

Петр Иванович стал раздумывать. Он не хотел обращаться к властям, боясь скомпрометировать себя. Он решился вступить в переговоры.

– Вы чем же занимаетесь?

– Как вам сказать… Я продукт времени. Птицы не сеют, не жнут, а сыты бывают, так и я. Определенных занятий не имею, оказываю услуги и за это получаю вознаграждение.

– Я не желаю впутывать свое имя в какую бы то ни было историю.

– Я это понимаю и поэтому предлагаю свои услуги. Если хотите, я негласный адвокат, комиссионер, делец.

– Как же вы устроите дело?

– Это мой секрет. Куда прикажете прийти послезавтра за вознаграждением? Марьи Ивановны не будет уже в Петербурге, и тогда я вам выдам секрет.

Петр Иванович согласился и назначил свидание в одном из ресторанов.

На другой день вечером Петр Иванович получил с посыльным записку от неизвестного лица, в которой сообщалось, что одна особа женского пола, узнав о том, что ею заинтересовалась полиция, собирает о ней справки и расспрашивает о ее поведении и образе жизни дворников и прислугу, немедленно скрылась из Петербурга, не уплатив, кстати, за квартиру.

Не доверяя письму, Петр Иванович послал посыльного проверить это известие, и оно подтвердилось.

Встретив в условленном месте молодого человека, Петр Иванович поинтересовался узнать, что им было предпринято.

– Видите ли, милостивый государь, многое можно сделать, только не нужно быть дураком. Я ко всему прислушиваюсь, присматриваюсь и из всего извлекаю пользу, этим я живу. По некоторым причинам я не желаю открывать своего имени и поэтому к начальству и к полиции лично никогда не обращаюсь. Для этого есть бумага и чернила, изображаю черное на белом. Я тороплюсь по другому делу и поэтому буду краток. В день нашей встречи получено было кем следует прошение от имени графа (фамилии нельзя было разобрать, так как подпись была нечетко написана). В прошении говорилось, что известная особа занимается шантажами, и указано было три случая, как к ней приходили господа, ругались и платили деньги за то, что имели несчастье с ней познакомиться. Граф писал, что, не желая себя компрометировать, он сообщает только для сведения. Так как прошлое и настоящее Марьи Ивановны довольно скандально, она не пожелала иметь приглашение для объяснений и поспешила улететь. Думает она, вероятно, что подали жалобу вы, и поэтому беспокоить вас больше не будет.

– Почему же вы написали от имени графа?

– Вариация. Иногда пишет действительный статский советник, профессор, полковник и тому подобное. Это сообразуется с данным случаем. Извините, я тороплюсь, за услугу, надеюсь, могу получить гонорар.

Петр Иванович поспешил достать депозитку и отдал ее молча молодому человеку.

Много, очень много бродит всякого бездомного и бесприютного люда вдоль и поперек по широкому простору России. Большинство кормится именем Христовым; но есть и такие, которые просят работы. Дадут такому работу: не долго он проработает, день, два, много три, и затем опять побредет куда-то дальше. Должно быть, неизведанного счастья искать…

Если, давая работу, спросят об имени, назовется Иваном. Станут подробнее расспрашивать или паспорт потребуют – бросит молча работу и в путь. Посмотрят только вслед ему, да рукой махнут. Не возиться же с ним, терять дорогое рабочее время, да и дурного он ничего не сделал. И будет бродить человек, пока не настигнет его смерть либо в канаве под забором, либо в лесу… либо в тюрьме…

Задавшись целью обрисовать несколько типов бродяг, прошедших перед моими глазами, я, конечно, не могу в кратком предисловии делать ссылки и указания на происхождение и причины бродяжества в России. Тогда пришлось бы написать обширное исследование, касаясь бытовых, религиозных, экономических и других условий русской жизни, породивших бродяжество и нищенство, которое привыкли к нему присоединять. Пришлось бы начать с упоминаемых в былинах калик перехожих, перейти затем к разбойничеству, запорожеству, вольным людям, беглым крепостным и специально нищенству, которое в старой религиозной Руси находилось под особым покровительством монастырей и церквей.

Поэтому, не касаясь ни исторических, ни других данных, я, в пояснение моих типов бродяг, считаю необходимым лишь указать, кого именно наше действующее законодательство считает бродягою. По 951-й статье Уложения о наказаниях бродягами признаются такие лица, которые, проживая и переходя из одного места в другое без ведома полицейского начальства и без всякого вида на жительство, не имеют никаких средств доказать свое состояние и звание или упорно от этого отказываются.

Из такого определения закона видно, как много лиц может быть подведено под эту статью. Если в жизни почти каждого человека бывают случаи, когда он, хотя бы и временно, не желает сказать, кто он такой, станет понятным, по каким многочисленным причинам могут подвергнуться люди преследованию за бродяжество и как могут быть разнообразны типы бродяг.

Много разного зверья и птиц в сибирской тайге и дремучих лесах. И немало бездомного люда бредет по дебрям и пробирается сквозь них. Сколько их там погибает, никто не знает, никто об этом не справляется, никому нет до этого дела. Изорванная сучьями одежда плохо защищает от непогоды и холода. В истоптанной обуви ноги изранены и еле бредут. Лесные ягоды да случайно добытая неизвестно откуда корка хлеба – вот и вся пища на многие дни. Все мысли человека сосредоточены на одном пункте – как бы не умереть от голода, как бы добыть себе пропитание. Поэтому все средства для добычи здесь хороши и слово «преступление» здесь неуместно. Суковатая палка да нож служат защитою от зверей и для нападения на них… и на людей. Жестокая борьба за существование!

Вышел из леса дикого вида человек, оборванный, без шапки и без обуви, и стал слоняться по улицам села. Каждого, попадавшегося ему навстречу, он останавливал, протягивал к нему с умоляющим видом руки и показывал жестами, что он хочет есть. Сначала ему подавали, потом стали гнать из села; но он не уходил. Тогда местными жителями он был задержан и, как человек подозрительный, доставлен к ближайшему полицейскому уряднику.

Составлен был протокол о задержании без паспорта человека, который о своем происхождении, звании и имени объяснений дать «не захотел». С этим протоколом человек был препровожден к становому приставу. Здесь, когда он опять был подвергнут допросу, пристав убедился, что задержанный не захотел объяснить, кто он такой, не по упорству своему, а по той только очень простой причине, что он не мог сказать ни слова по-русски. Составлен был новый протокол, что неизвестный человек что-то говорит и много говорит, но никто его понять не может, так как говорит он, вероятно, по-китайски. Что же с ним делать? Пристав составляет постановление, в котором объясняет, что неизвестный не имеет письменного вида на жительство, что от него «никаким путем нельзя добиться и узнать», кто он такой, и что, следовательно, он бродяга. Прикрепленный к протоколу новый бродяга препровождается в городское полицейское управление. Там долго думают и рассуждают, как с ним поступить. Если у него нет письменного вида, все-таки это не значит еще, что он бродяга. Попробовали призвать кой-кого из местных жителей, немного знающих китайский язык, но и они его не поняли. Придуман был тогда остроумный выход. Известно, что существует город Петербург. В нем есть всякие высшие учебные заведения, и, следовательно, должны быть и профессора китайского языка. Поэтому понять и разобрать, что объясняет неизвестный человек, могут только в одном лишь Петербурге. Вывод прямой: препроводить его в Петербург.

Желтолицая с узкими глазами и обрезанной косой небольшая фигурка не знает и не понимает, куда и зачем его ведут. Будет ли он подвергнут одной из китайских казней, распилят ли его живого надвое, раздавят ли между двумя жерновами, или цивилизованные русские придумают более утонченную казнь, он не знает, но думает, что во всяком случае будет плохо, так как его не освобождают и в сопровождении вооруженной стражи везут куда-то все дальше и дальше. Есть, впрочем, дают, и то хорошо!

Вот он и в Петербурге. Он чужд всей этой незнакомой обстановке, хотя постоянная пересылка из одного места в другое уже привычна ему и не производит особенного впечатления. Он не сознает, что достиг конечного пункта своего странствования. Знает он только одно, что опять он сидит за решеткой в тюрьме, по обстановке и пище хотя и лучше других, но более строгой, так как сидеть приходится в камере одиночной. Мертвенное лицо его выражает к окружающему тупое равнодушие, потухающие глаза едва смотрят. Туловище сгорблено, голова опущена вниз. Человек ли это или автомат – живая, фарфоровая китайская фигурка?!

Профессор китайского языка не мог его понять.

– Говорит он, по-видимому, по-китайски, – заявил он, – но на каком-то особом наречии, которого я не знаю. В настоящее время случайно находится здесь, – добавил он, – наш китайский консул, который понимает все наречия. Я попрошу его приехать.

Явился консул. Надо было видеть, что сделалось с китайцем, когда он услышал звуки родного языка, когда он почувствовал, что его понимают. Глаза его загорелись живым огнем, голова поднялась, стан выпрямился. На оживившемся просветлевшем лице его появилась веселая улыбка. Быстро полились короткие гортанные, хриплые звуки.

Невеселую историю он рассказал. Занимаясь сельским хозяйством, он безбедно жил на своем хуторе в пределах Северного Китая. Однажды ночью, когда он был на пастбище со своим скотом, он издали увидел свой хутор в огне. Он полетел домой и попал прямо в руки разбойников. Хутор был сожжен, имущество все разграблено, жена и дети убиты. В ответ на жалобы и крики он получил порцию бамбуковых палок. Заставив его указать пастбище, они забрали и скот. Затем обрезали ему косу, связали руки и повели с собой. Через несколько дней, во время нападения разбойников на такого же, как и он, мирного хуторянина, он воспользовался ослаблением за ним надзора и бежал. Боясь погони и не ожидая ничего хорошего от своих сородичей, он перешел русскую границу и пошел на север без всякой определенной цели. Шел он все дальше и дальше, до тех пор, пока не задержали.

Сомнения в том, что он китаец, не было никакого. Правдив ли был его рассказ или вымышлен, проверить было невозможно, да и не было никакой в том необходимости. Так как преступлений в пределах России никаких он не совершал, он был освобожден и передан в распоряжение китайских властей.

Какова была дальнейшая судьба этого китайца и нашел ли он успокоение среди своих сородичей, от которых раньше спасался, – неизвестно.

– Кто это там воет? Операцию кому-нибудь делают?

– Да нет! Это грек. Как только услышит, что идет кто-нибудь из начальствующих лиц, так сейчас и начнет завывать, чтобы обратить на себя внимание. Бились мы с ним, бились, никак усмирить его не можем. Да и что со стариком делать? Ему за семьдесят лет, перевели наконец в тюремную больницу, куда начальство реже ходит.

С седыми, коротко остриженными волосами, с сожженным южным солнцем характерным лицом, высокая старческая фигура при приближении к нему начальства, сложив крестообразно руки на груди, быстро бросилась на колени и стала отбивать земные поклоны.

Задержан он был на улице за прошение милостыни. Паспорта у него не было. Кроме книжки, которую он держал в руках (как оказалось – роман на немецком языке, без заглавного листа), имущества также не было никакого. Говорил только по-гречески и по-итальянски.

Прищурив плутовато бегающие глаза, старик долго и красноречиво, преимущественно на итальянском языке, старался убедить каждого, что он не грек, а турок, хотя и православный. Вся его продолжительная речь сводилась к одной просьбе выслать его немедленно в Турцию. В Грецию же он умолял ни в каком случай его не высылать, так как все греки его заклятые враги. Он рассказывал, что всю свою жизнь он прожил в Турции и в последнее время в течение многих лет безвыездно жил в Константинополе. Почувствовав приближение дряхлости, он захотел разыскать своего родного брата, который несколько лет тому назад уехал из Константинополя торговать в Москву. Не получая никакого ответа на свои письма и не имея о нем никаких сведений, он решился лично разыскать его в России. Не успел он в Одессе сойти с парохода на берег, как неизвестные люди ограбили его, отняв у него и деньги, и паспорт. Несмотря на это, он пробрался-таки до Москвы. Не разыскав там брата, он сообразил, что брат, вероятно, переехал в Вену. Поэтому он и направил свой путь туда через Петербург. Здесь он стал разыскивать турецкое консульство, но его никто не понимал. Задержан он был лишь по простому недоразумению. Встретив на улице двух дам, он стал очень вежливо просить их указать ему дом турецкого посольства. Они не поняли его, так как он говорил по-итальянски, вероятно, подумали, что он просит подаяния, и дали ему каждая по серебряной монете. По несчастью, это недоразумение заметил городовой и почему-то арестовал его.

Окончив рассказ, очень часто варьируемый разными другими подробностями, старик обыкновенно опять становился на колени и просил отпустить его или переслать в Турцию.

При уходе начальствующих лиц он начинал опять дико тянуть одну высокую ноту до тех пор, пока начальство не скрывалось с глаз. Тогда он успокаивался и принимался за писание прошений. Писал он по-гречески длинно и пространно на нескольких листах и все прошения посылал турецкому консулу. Писал он ежедневно. Подписывался каждый раз другим именем. На вопрос, которое имя его настоящее, объяснял, что все имена настоящие, так как он подписывается иногда лично ему принадлежащим именем, а в другой раз именем одного из своих знаменитых предков.

Надоел он и больным и здоровым неимоверно, так как справки собирались очень долго. Наконец было установлено, что он грек, скрывшийся с родины после совершения простой незначительной кражи. В конце концов ему все-таки пришлось ехать не в Турцию, а на родину, куда он так не желал ехать из опасения наказания за кражу.

При проверке иностранного паспорта, выданного испанскими властями, было замечено в нем несколько подчисток. Особенно ясны были подправки в графе о летах и о профессии, где значилось, что предъявитель паспорта – художник-миниатюрист.

Задержанный предъявитель паспорта, молодой иностранец, прекрасно говорил по-французски и по-испански.

Он был страшно возмущен арестом, горячился, бегал из угла в угол, грозил, что как испанское правительство потребует удовлетворения за неправильное его задержание, так равно и он расправится со всеми по-испански за то, что посмели усомниться в правдивости его слов.

Заявляя, что сомнение в его личности с начала до конца является сплошным недоразумением, он объяснял, что подчистки, вероятно, были сделаны в паспорте при выдаче его.

– По всей вероятности, – говорил он, – писец ошибся, а потом, заметив свою ошибку, исправил ее. Написал на память года, а потом посмотрел на меня, спросил, сколько мне лет, и исправил. То же было и с профессией. Когда узнал, что я художник-миниатюрист, подчистил и написал. Я же не обратил на это никакого внимания и не замечал до сих пор. Нужно быть чиновником, чтобы замечать и обращать внимание на такие мелочи. Я же художник!

Ему предложили нарисовать что-нибудь, если он действительно художник. Молодой человек принял театральную позу, ответил, что недоверие к его словам заставляет его завернуться в плащ молчания, и сделал соответствующий жест, как бы закутывая себя плащом.

Ежедневно являясь к начальству с заявлением, он сначала говорил высокопарным языком о том, что никак не ожидал видеть такое несправедливое отношение к иностранцам в столь великой и огромной стране, как Россия, потом фигурально изображал в лицах, как его задерживали и расспрашивали в первый раз, и, наконец, начинал острить, говоря, что это дело Пруссии, а не России видеть в каждом иностранце, говорящем по-французски, шпиона.

Месяца через два получен был из Испании ответ, что паспорт был выдан старику-торговцу, который и по настоящее время благополучно проживает в своем родном городке, и что паспорт у него несколько месяцев тому назад был похищен из кармана на железной дороге.

Узнав об этом, называвший себя испанцем сразу как-то сгорбился и съежился, заскучал, стал угрюм и неразговорчив.

На предложенный ему вопрос, не желает ли он открыть свое настоящее звание, ответил, что теперь он и сам не знает, кто он такой.

Через несколько времени он вдруг опять преобразился. Стал болтать без умолку, хохотать, писать французские стихи. Попросил разрешить ему постричься и купить зеркало.

– Мне надоело притворяться угрюмым испанцем. Это не в моей натуре. Я настоящий француз и терпеть не могу скуки. Моя жизнь – это жизнь Робинзона, только с той разницей, что я жил не на неведомом диком острове, а всегда кочевал среди цивилизованных людей из города в город, из одной страны в другую. Среди женщин я всегда пользовался особенным успехом. Я начал свои победы с четырнадцати лет, когда бежал от родителей из Франции в Испанию. Вероятно, был бы великим художником, но никогда не мог окончить как следует портрета, потому что каждая женщина, с которой я писал (писал же только женские портреты), всегда в меня влюблялась и своими поцелуями мешала моему вдохновению и искусству. Истории с ревнивыми испанцами заставили меня бежать в Италию. Там ревновали не меньше испанцев. Одним словом, побывал во всех европейских государствах и наконец приехал в холодную, хладнокровную Россию, где предполагал развернуть свой талант и расцвести. И вдруг сразу такой прием. За решетку!

Наконец он вспомнил, что у него есть родители, и написал им письмо. Сообщая, что он находится среди северных медведей, он удивлялся, как его до сих пор не сожрали.

Прося прощение за свою бурно проведенную молодость, он делал выписки из поэтов и говорил, что он окончательно одичал в заключении, не видя ни одного небесного создания – женщины.

Письмо дышало лживостью и фальшью. Беспринципный, нравственно испорченный человек ярко обрисовался сам собою.

Скоро было установлено, что он француз-дезертир, совершивший, кстати, и кражу.

Когда ему было объявлено, что он передается французским властям для отправления на родину, он сильно заскучал и стал опять угрюмым испанцем.

– Зовут меня Карл. Родом – немец. Больше ничего не помню. Откуда я, кто мои родители, где я жил – ничего не помню. Вы, пожалуйста, не сердитесь на меня, ничего больше не помню. Называйте бродяга, Карл, немец и больше ничего! – так говорил, добродушно улыбаясь, крепкого сложения плотный мужчина, задержанный полицией без паспорта, во время обхода в ночлежном доме.

Содержась в тюрьме, он просил работы. Подчиняясь без всякого принуждения тюремному режиму, он охотно давал ответы на все вопросы до тех пор, пока они не касались его имени и происхождения. Здесь он, улыбаясь, повторял одно и то же: бродяга, Карл, немец. Ни следственная, ни прокурорская власть, несмотря на все доводы, не могли убедить его открыть свое истинное звание.

– Я ведь отлично знаю, какое наказание меня ожидает. Буду присужден в исправительное арестантское отделение на один год и затем меня пошлют в Сибирь. Что же? Там страна хорошая. Человек я здоровый, буду работать, не пропаду!

Предполагая в нем какого-нибудь скрывающегося каторжника, убийцу, им долго занимались, расспрашивали, собирали справки. Наконец отправили его в антропометрическое отделение. Там быстро установили его личность. Оказалось, что девять лет тому назад он отбыл наказание в исправительном арестантском отделении и затем, как прусский подданный, был выслан из пределов России и передан в распоряжение прусских властей.

Сначала он пробовал было убедить, что в антропометрическом отделении произошла ошибка, но, когда ему предъявлена была его же фотографическая карточка, снятая девять лет тому назад, он грустно опустил голову и заплакал.

Ему было объявлено, что, так как в России он в настоящее время никаких преступлений не совершил, он будет освобожден и выслан на родину в Пруссию.

Этого именно он и боялся. Он умолял сослать его куда угодно, подвергнуть какому угодно наказанию, только не высылать в Пруссию.

– Жизнь моя скверно сложилась, – объяснял он. – Зачем вам знать почему, но я пошел дурным путем. Мне уже сорок лет, я старый бродяга, привык красть и не могу уже исправиться. Я это отлично сознаю. Что же со мной будет, если я опять там попадусь! Помилуйте! Вы ведь не знаете наших законов, нашего обращения с арестантами. У нас не считаются они за людей. Девять лет тому назад я в Петербурге обокрал квартиру. Разломал двери, переломал во всех шкафах и сундуках замки, перепортил много вещей, все, что только мог, забрал с собой и сбыл за бесценок. За эту крупную кражу я отсидел в исправительном арестантском отделении один год. За все время, пока я был в тюрьме, мне никто грубого слова не сказал. Кормили хорошо, и я заработал еще деньги на ткацком станке. Одним словом, я чувствовал себя не в тюрьме, а в хорошей гостинице. Выслали потом меня на родину. Там я украл вещей на двадцать марок из сундука, к которому подобрал ключ. Взлома не было. И знаете, к какому наказанию меня присудили? Я отбыл семь лет каторжных работ в рабочем доме. Если работы называются каторжными, то наши исполнительные немцы и стараются в точности сделать сущею каторгою не только работы, но и самую жизнь. Только мое крепкое сложение и здоровье могло вынести работу, которая под силу лишь доброй лошади. А обращение с каторжниками? Наказания? Если на свободе, на улице представителю власти при малейшем неповиновении ничего не стоит оглушить вас ударом, то можете себе представить, что делается в тюрьме, при системе молчания. А карцер? Здесь и понятия не имеют о тех особенно приспособленных клетушках, где ни сесть, ни лечь нельзя… Не видеть мне больше уже никогда России, где живут такие добрые люди. Как уже сказал, я исправиться не могу и потому скоро попадусь там. Здоровье мое не то теперь. Второй раз немецкой каторги я уже не вынесу!..

Если проходит какой бедняк через русское селение и попросит подаяния, ему дадут, что могут. Если он сам при этом не пожелает вступить в разговоры, к нему не станут приставать с расспросами, кто он такой, откуда и куда идет. Но если человек бродит все вокруг да около, присматривается к чему-то и сам не говорит, что ему нужно, поневоле поинтересуются, откуда и зачем он сюда попал.

В пограничной с Австрией губернии, недалеко от границы, местными крестьянами был замечен какой-то иностранец, который в большинстве случаев спал в поле подле стога сена, днем же присматривался к обучению и маневрам солдат. Он ничем не занимался, работы не просил, избегал людей и бродил исключительно в местах расположения войск. Так как он бродил в районе не более двадцати верст и не уходил дальше, на него было обращено внимание и сообщено властям. Паспорта у него не оказалось, и он не хотел ничего объяснять. Выражаясь плохо по-русски, он говорил только, что он иностранец, но кто он такой и откуда, не желал говорить. Тогда к нему предъявлено было обвинение в бродяжестве. Заключенный под стражу, на допросе у судебного следователя он заявил, что он рядовой австрийского гусарского полка, из которого дезертировал вследствие тяжести службы и дурного с ним обращения.

Ввиду переполнения местной тюрьмы, впредь до выяснения его личности и наведения справок через министерство иностранных дел, он был отправлен в Уфимскую губернию под надзор полиции. По доставлении на место в течение некоторого времени он работал на заводах, а затем внезапно скрылся. Скоро, однако, был пойман, и, так как к тому времени пришел ответ из Австрии, что он действительно дезертир, он был выдан австрийским властям.

Через несколько месяцев в Петербург был доставлен задержанный в той же губернии без письменного вида неизвестный, называвший себя петербургским ремесленником.

Конечно, он Петербурга никогда не видал и ремесленником никогда не был. Сначала он поинтересовался узнать, к какому наказанию и с какими последствиями он будет присужден за бродяжество, а затем объяснил, что он один раз уже был задержан в пределах России и выслан на родину в полк. Теперь он говорил, что бежал вторично, желая избежать насмешек товарищей, которые не знали для него другого названия, как беглый.

Он вновь был отправлен в Австрию. Насколько правдив был его рассказ, неизвестно, но производил он впечатление не бродяги или дезертира, а шпиона.

Глубокою осенью в Петербурге, во время сильного дождя, внимание прохожих невольно останавливалось на красивом юноше-итальянце лет шестнадцати. Совершенно мокрый легкий летний костюм облипал его тщедушное тело. Во ввалившихся в орбиты черных глазах блестел лихорадочный огонь, на смуглых щеках выступал болезненный румянец. Он молча протягивал руку, и редкий прохожий не опускал в нее монеты. Скоро он обратил на себя внимание полиции и был арестован.

Назвал он себя известным именем из селения Изернии в Италии и сказал, что паспорт его находится у хозяина-шарманщика, проживающего в Царском Селе.

Собранными справками объяснение его не подтвердилось. В Царском Селе шарманщика не оказалось, а из Италии уведомили, что такого имени, каким он называл себя, там никто не слыхал.

К нему предъявлено было обвинение в бродяжестве. Тогда он рассказал свою грустную историю.

Родители его итальянцы. Родился он в Англии, в Шеффилде, куда переселился его отец-художник, получив работу на фабрике обоев.

Из Шеффилда они переехали в Глазго, где отец умер. После его смерти остались кое-какие сбережения, и они с матерью сначала прожили некоторое время в Лондоне, попали затем в Париж и наконец, когда стали впадать в нищету, поселились в деревне Сан-Джузеппо в Италии.

Однажды, когда он сидел на улице около своего дома и играл на гармониуме, к нему подошел неизвестный итальянец, послушал его игру и стал расспрашивать об их средствах и семейном положении. На их разговор вышла мать, которая стала жаловаться на судьбу. Тогда прохожий стал рассказывать о том, как легко добываются деньги в России, куда он ежегодно ездит с труппой артистов. В конце концов он предложил взять с собой его как артиста на гармониуме. Мать сначала не соглашалась, а затем заключила с ним условие, по которому он принимал на себя дорожные расходы и содержание и, кроме того, обязался высылать матери ежемесячно по двадцать франков.

Вся труппа их состояла из хозяина, его и третьего мальчика, игравшего на шарманке и получавшего двадцать пять франков в месяц. Паспорта их хранились у хозяина, который по приезде в Россию велел называться им именами знаменитых итальянских композиторов.

В Петербурге они разделились, и каждый ходил отдельно по дворам. Его игра привлекала мало слушателей, и он собирал мало денег. За это хозяин стал его бить. Он обратился с жалобой к итальянскому консулу. Последствием этой жалобы было только то, что хозяин прибил его еще больнее и объявил, что за следующую жалобу взыщет с его матери пятьсот франков штрафа.

Из Петербурга они переехали в Царское Село. Там он в первый раз собрал еще меньше денег. Хозяин опять побил его. Он сбежал, но был пойман и сильно избит. Во время нанесения побоев, нечаянно, хозяин испортил его гармониум. С разрешения хозяина он привез гармониум в Петербург, отдал его в починку и сам, не имея ни копейки, стал слоняться по городу и просить подаяние.

Опять стали искать его хозяина, но нигде не нашли. Вероятно, он выбыл на родину.

Пока пошли о нем новые справки, мальчик был помещен в тюремную больницу. Бедному не пришлось возвратиться к своей матери на родину. Он не перенес сурового климата и в начале зимы умер.

По всем людным местам из дома в дом переходит в монашеской одежде странник. В руках, в черном кожаном переплете, книжка с золотым крестом, по которой он собирает подаяние. Одним говорит, что в селении близ Иерусалима злодеи-турки сожгли православную церковь и он командирован иерусалимским патриархом делать сбор на построение новой церкви; другим, что собирает на колокол, который разбили те же нехристи-турки. В карманах у него богатая коллекция образков, крестиков, роговых сердечек, четок, разнообразных пузырьков с маслом из святых мест и водой из Иордана и цветных камешков со двора иерусалимского храма. Объясняя ломаным языком, что он говорит по-персидски, халдейски и турецки, он рассказывал о нуждах монастыря, зверствах турок и о блаженстве в будущей жизни для тех, кто не поскупится подаянием.

Во избежание подозрения, что он собирает деньги на свои личные нужды, неграмотным он показывал искусно сделанную на обеих руках татуировку, изображающую кресты, головки херувимов и терновый венец; грамотным же предъявлял удостоверение за подписью и с печатью патриарха, кстати сказать давно умершего.

По заграничному паспорту он значился турецким подданным. Дела его шли довольно бойко, пока с ним не случилось маленькое недоразумение. Один из купивших у него пузырек с маслом стал упрекать его в обмане, говоря, что масло сильно пахнет керосином. Сначала он стал говорить, что это произошло от недостатка веры, а потом на дальнейшие упреки произнес ругательство. Оскорбленный заявил о случившемся полиции. Приглашенный в полицейский участок, он стал давать сбивчивые объяснения, в паспорте оказались неточности и подчистки, и он был арестован.

При обыске у него были найдены письма довольно любопытного содержания. Какой-то отставной писарь требовал от него вознаграждения за оказанные услуги и давал отчет о своей деятельности, говоря, что образки и печатные благодарности от имени патриарха по сообщенным адресам посланы. Заканчивая письмо, сообщник спрашивал, все ли обстоит благополучно и не нужно ли переменить паспорт, добавляя, что паспорт на имя французского или греческого подданного можно приобрести в Одессе за сорок-пятьдесят рублей.

Содержась под стражею, странник держал себя с достоинством, продолжал утверждать, что он монах, и постоянно читал Евангелие на халдейском языке.

Когда было наконец установлено, что он разорившийся торговец-перс из Курдистана, он сознался, что никогда к духовному сословию не принадлежал, но тем не менее своего сообщника не выдал. Хотя он и не отрицал того обстоятельства, что деньги собирал не на церковь, а на собственные нужды, тем не менее говорил, что книжку для пожертвований ему подарил неизвестный человек, а что образки, крестики и прочие вещи он приобрел для подарков родным и знакомым. Что же касается паспорта, то он, как человек благонамеренный, приобрел привычку всегда иметь при себе паспорт и поэтому, когда у него однажды собственный паспорт украли, он немедленно купил у неизвестного другой.

В Кронштадте с американского корабля несколько матросов кутили в трактире. Один из них, по-видимому хорошо знавший русские обычаи, требовал водки, русских закусок и самовар. В конце концов этот руководитель напился до бесчувствия и улегся спать на берегу. Когда он проснулся на другой день, его корабля уже не было: он ушел. Матрос с отчаяния заплакал. Его стали расспрашивать. Он сначала раскрыл было рот, потом замолчал. Осмотрел карманы – пусты, опять заплакал. Подошел полицейский. На его расспросы матрос, хитро улыбаясь, стал говорить на каком-то неизвестном языке. Спросили паспорт – знаками показал, что на корабле. Тогда стали добиваться, какой он национальности, и не могли добиться. Говорил он что-то, но что именно – никто не мог разобрать. Пробовали говорить с ним и по-английски, и по-немецки, и по-французски, но он в ответ произносил лишь какие-то особенные гортанные звуки. Наконец нашелся матрос, который объяснил, что он произносит слова на сингалезском наречии.

– Ты что же, индеец? – задали вопрос.

Матрос радостно замахал головой.

Индеец-то индеец, только какой-то подозрительный. И обличье русское, и крест на шее. На всякий случай, как беспаспортного, посадили и стали добиваться, кто он такой.

Для наведения справок он был препровожден в Петербург.

По выражению его лица и глазам можно было заметить, что он понимает по-русски, но на все предлагавшиеся ему вопросы он отвечал по-сингалезски. Хотя название его корабля было известно, но куда он ушел, никто не знал. Справки затянулись.

Прошло месяца два, и индейцу надоело молчать.

– Нельзя ли, брат, как-нибудь водки достать? – обратился он однажды к вошедшему к нему служителю.

– Вона! Как ты чисто насчет водки научился говорить по-русски. А у вас разве водку пьют?

– Не меньше вашего, и пьют так же чисто, как и говорят по-русски, потому в нашей деревне не нехристи живут, а народ православный.

– А где твоя деревня?

– Калужской губернии.

Индеец рассказал чистосердечно свои похождения. В качестве плотника он поехал с артелью на постройки в один из крупных американских центров. В хороших плотниках там нуждаются, и артель зарабатывала большие деньги. Переходя с одной постройки на другую, вся артель жила в полном достатке и копила деньги. Так прожил он около двух лет. Понемногу он научился понимать по-английски и по-сингалезски, так как они работали с сингалезами. Временами его грызла тоска по родине, и тогда он напивался до бесчувствия. Однажды он сидел на берегу и, под влиянием винных паров, плакал, глядя на уходящие корабли. К нему подошел капитан корабля, объяснил, что он нуждается в матросе, и предложил ему поехать. Сгоряча он согласился. Хотел было он пойти за паспортом и за расчетом в артель, но капитан объявил, что пароход уезжает немедленно. Он махнул рукой и поехал. Нелегка была работа кочегара, на которую он попал. Дорогою он успел одуматься и решил возвратиться в Америку за получением из артели принадлежащих ему денег. Когда приехали в Кронштадт, он с радости, что попал на русскую землю, напился и прозевал свой корабль. Не открывал своего звания и не говорил, кто именно он такой, надеясь, что его отправят обратно в Америку, куда доехать у него теперь нет средств. Убедившись, что в Америку на казенный счет ему не попасть, он и решился открыть свое звание, чтобы попасть на родину в деревню. Там он соберет артель и немедленно поедет на работы в Америку.

Это объяснение индейца оказалось совершенно правильным, и он отправлен был на казенный счет, по пути в Америку, в свою родную деревню.

– Вы все мне говорите, что я брат. Ей-богу же, я не брат. Это я сам, – такою фразою встречал каждое начальствующее лицо арестант, именовавшийся бродягою-поляком.

Так как фразу эту он повторял беспрестанно, путаясь в объяснениях, – невольно возникло сомнение в нормальности его умственных способностей.

Если бы, однако, он был и вполне умственно здоровым человеком, он мог бы сказать эту фразу, так как вся его дальнейшая судьба зависела от разрешения вопроса, он ли или его брат был по приговору суда сослан в Сибирь.

В одном из уездных городов недалеко от Варшавы жили два брата. Они были удивительно похожи один на другого и носили одно и то же имя. Жили они вдвоем в домике, доставшемся им после смерти отца. Старший получил некоторое образование, служил письмоводителем у разных должностных лиц и был пронырлив и ловок, даже чересчур ловок. Младший от природы был туп, непонятлив, отличался разными странностями и не мог научиться грамоте. Он занимался хозяйством и брата своего обожал. Это была любовь верной собаки, слепо повинующейся и не смеющей ослушаться своего хозяина.

Младший был счастлив, пока старший не женился. Тогда наступили для него мрачные дни. Жена брата невзлюбила идиота и не захотела с ним жить. Старший поселился в доме жены, младший же остался одиноким в своем старом доме, который брат ему подарил. Так как в гости к брату ходить было запрещено, младший ходил к старшему на службу, ловил его на улице и был счастлив, когда тот давал ему поручения. Вдруг со старшим стряслась беда. Он попался в каком-то мошенничестве и подлоге. Младший страшно скорбел, скучал и являлся единственным утешителем брата, так как жена ходить в тюрьму считала неприличным. Когда виновного осудили и сослали в Сибирь, жена сейчас же развелась с ним и вышла замуж за другого. Младший брат реализировал свое имущество, продал дом и отправился в Сибирь вслед за братом. Когда он разыскал его, то прожил с ним там некоторое время и затем неизвестно куда скрылся с ним. Прошло лет шесть. Где были братья и чем занимались, осталось неизвестным. За это время разведенная жена получила несколько угрожающих писем, в которых ей напоминалось, что муж не забыл ее и рано или поздно явится к ней для подведения итогов.

Ночью, глубокою осенью, два человека приближались к родному городу. Оба были в плохой одежде, измучены и еле двигались. Младший вел под руку старшего, который сильно кашлял и задыхался. Верстах в трех от города старший остановился и, крикнув с отчаянием, что не может идти дальше, прилег вблизи дороги у стога сена. Младший, как верная собака, растянулся у его ног. Проснувшись, младший увидел, что брат его мертв.

Рано утром в дом бывшей жены брата ворвался с всклокоченными волосами, с диким взглядом человек со страшным криком: «Брат лежит мертвый. Ты его убила. Иди и смотри!»

Произошел страшный переполох, и неизвестный бродяга был арестован. Бывшая жена заявила полиции, что ее прежний муж явился из Сибири и хотел ее убить.

Арестованный просил только об одном – разрешить ему присутствовать при похоронах. Ему это было разрешено. Похоронные молитвы глубоко врезались ему в память, и он, сидя в тюрьме, день и ночь распевал их.

На все вопросы он отвечал молчанием. С целью отделаться от оставшегося в живых жена покойного заявила, что умер младший брат, а старший, ее бывший муж, бежал из Сибири с целью ее убить.

На суде подсудимый только дико смотрел на свидетельницу и не возражал. Брат умер, и теперь ему было безразлично, что бы с ним ни случилось. Он совершенно апатично относился к окружающему. Все время он мысленно был где-то там вместе с братом. Посторонние свидетели не могли удостоверить, который именно из братьев подсудимый.

Суд присудил его к наказанию за побег из Сибири и выслал его туда обратно.

Прошло много лет. Как-то в Петербурге в числе других был задержан старик, беспаспортный бродяга, не дававший никаких ответов и постоянно распевающий по-польски похоронные песни. Он был окрещен бродягой-поляком.

Месяца через два после его арестования один из тюремных надзирателей, служивший раньше в одной из тюрем в царстве Польском, признал в нем осужденного за побег из Сибири.

Как только бродяга узнал, что стала известна его фамилия, он сразу сделался другим человеком. Из тихого старика он превратился в дикого зверя. Крича, что он человек сам по себе, что он не брат и что он не желает еще раз идти в Сибирь, он бросался на людей и пытался убежать, но старые ноги изменяли ему. Он начал страдать бессонницей и перестал есть, говоря, что в пищу положена отрава. Желая удостоверить, что он не брат, он уверял, что все его документы спрятаны под дубом.

После продолжительного собирания о нем справок он по определению суда был признан страдающим расстройством умственных способностей и помещен в дом умалишенных.

На Кавказе, в одном из аулов, на спорной меже между двумя семьями произошла жестокая схватка, после которой с той и другой стороны оказалось несколько человек израненных кинжалами и один убитый.

Убийца-черкес после отбытия наказания в местной тюрьме был выслан административным порядком в Сибирь. Здесь сначала он бедствовал, а затем сошелся с такими же двумя кавказцами и стал промышлять. В городе они держали себя скромно и смирно. По временам они скрывались. Говорили, что уходят на охоту. На какого зверя они охотились – неизвестно, только охота их была прибыльна. Скоро у них появились хорошие ружья и у каждого по лошади. Тогда они обратились в контрабандистов-спиртоносов.

Сквозь дремучий лес, непроходимые болота и топи, сквозь тайгу пробираются по одним лишь им известным тропинкам черкес с двумя товарищами на лошадях. Они везут спирт в отдаленное бурятское селение. В селении они не показываются, а ночуют в тайге.

По условным знакам и сигналам приходят к ним из селения буряты и покупают спирт на деньги.

Барыши разделены поровну и – в обратный путь.

Вдруг чуткое ухо слышит подозрительный шум. В тайге друзей нет – одни враги. Помощи ждать неоткуда; кто сильней, тот и победитель. Быстро соскочили с лошадей и с ружьями на прицеле притаились за деревьями. Тропинка узка, и проехать или пройти незаметно невозможно.

Вот показались такие же три спиртоноса. Внезапно раздалось фырканье лошади. Те схватились за ружья, но поздно… Грянули выстрелы, и появившиеся упали…

Быстро они были ограблены, а тела брошены в трясину, где они моментально бесследно исчезли.

Добытые спирт и лошади проданы были тем же бурятам, и разбойники направились опять домой. На этот раз в сложности добыча была чересчур велика. Денег было так много, что просто было невозможно не поссориться из-за них.

Ссора дорогою не привела к добру. Один из кавказцев схватился было уже за кинжал, но черкес его предупредил и всадил ему нож в сердце.

Оставшись вдвоем, они больше возвращаться к бурятам не стали. Угрюмо взяли они у убитого деньги, разделили пополам и, бросив лошадь его на произвол судьбы, поехали домой. Не доверяя больше друг другу, они ехали молча, все время держась настороже. Въехав в город, бывшие товарищи погрозили друг другу кулаком и разъехались в разные стороны. Через несколько дней кавказец, пропив и проиграв свои деньги в одном из вертепов, отправился просить денег у черкеса. Тот в ответ обнажил кинжал. Тогда кавказец донес о совершенных ими вдвоем убийствах.

В тюрьме содержались они отдельно в отдаленных одна от другой камерах, так как черкес грозил смертью доносчику. Не укараулило все-таки начальство. Через месяц черкес на тюремном дворе размозжил товарищу голову поленом.

За совершенные убийства он был присужден к бессрочной каторге. Там он получил известие, что его брат убит. Сейчас же он задумал совершить побег, чтобы пробраться на Кавказ и отомстить кровью за смерть брата. Первый побег был неудачен: он был пойман, наказан плетьми и опять возвращен на каторгу. Через год ему удалось-таки бежать.

В Петербурге был задержан беспаспортный бродяга. Имени он своего не говорил. Сознавался только, что он родом черкес, но из какого аула и какой губернии, объяснить не пожелал. Установить его звание не было никакой возможности. Выдала его не умолкавшая ни на минуту и клокотавшая в его душе жажда кровавой мести. Он, желая навести справки о местонахождении убийцы своего брата, написал родственникам письмо на Кавказ. Письмо было перехвачено и звание его быстро обнаружено.

Тогда он откровенно рассказал о всех своих преступлениях и приключениях.

– А все-таки я отомщу за смерть брата, найду и прикончу убийцу! – закончил он свой рассказ.

Дорогою на каторгу он на ходу поезда выскочил из вагона, но отомстить убийце брата ему не пришлось. Пуля конвойного солдата догнала его и уложила на месте.

Из Вены прибыл в Петербург с заграничным паспортом русский инженер с довольно странной русской фамилией, которая возбудила сомнение в ее правильности. Инженер, по внешним признакам еврей, объяснил, что паспорт свой он потерял в Вене. Стали наводить справки, и тотчас же было установлено, что фамилию приезжий носит вымышленную. Он был арестован. Хотя личность его скоро была установлена, но ему пришлось просидеть под стражей довольно продолжительное время, так как он разыскивался французским правительством по обвинению в обмане. Он так много странствовал по всему свету под разными именами, что должен быть отнесен к разряду бродячих людей.

Отец его был еврей и занимался подрядами по поставке камня для строившегося моста в одном из городов на юге России. Когда сыну минуло десять лет, он был отдан в немецкую гимназию. Наука плохо давалось мальчику, и по всем предметам он учился плохо, кроме арифметики: у него оказалась замечательная способность к решению задач. Дойдя до третьего класса, он не в силах был осилить курс наук этого класса и должен был выйти из гимназии. Что же касается математики, то он самостоятельно прошел весь гимназический курс и в особенности пристрастился к физике, а отдел об электричестве изучил в совершенстве.

Перестав ходить в гимназию, он стал помогать отцу в его работах, все же свободное время посвящал опытам по физике. Случайно он добыл у букиниста подробный учебник физики, не тот, по которому шло преподавание в гимназии. Выбрав тип одной из описанных электрических машин, он, по имеющемуся в учебнике описанию и рисунку, стал мастерить домашними средствами маленькую модель. Работа вышла удачной, машина стала действовать. Он заказал пластинку с надписью «Изобретение такого-то», приколотил ее к своей машинке и стал ее демонстрировать. Тогда он воочию убедился, какое громадное значение имеет реклама. Если бы он откровенно признался, что ему удалось по известному типу и описанию самому построить модель, сказали бы, что он способный мальчик. Теперь же он прогремел на весь город как изобретатель, машинку смотрели все, и не только учителя гимназии, но даже сам полицеймейстер.

Объявив таким образом громогласно о своей гениальности, он сейчас же захотел извлечь из этого пользу. Он заявил о желании своем держать выпускной гимназический экзамен, но на этот раз известность не помогла. Он провалился по всем предметам, кроме математики.

Самолюбие его было сильно оскорблено, и он бежал из родного города. Пробравшись в Батум, он поступает матросом на корабль и уплывает в Марсель. С этого дня начинается бродячая, кочевая жизнь. Сначала в качестве матроса, кочегара и лакея он переходил с корабля на корабль. Потом в качестве носильщика и комиссионера он путешествует на суше и таким образом знакомится с жизнью всех городов Западной Европы.

Зарабатывая себе насущный кусок хлеба, он ведет скромную, трезвую жизнь и с неослабевающей энергией посвящает изучению электричества все свободное время.

По прошествии нескольких лет в Марселе появляется русский, носящий вычурную, громкую русскую фамилию. На его визитных карточках под фамилией было напечатано: «Казак-офицер русской армии, инженер и доктор математических наук, посланный правительством для усовершенствования в науках». Его квартира окружена таинственностью; он изобретатель.

Через несколько времени он получает во Франции и Бельгии патенты на изобретенные им электрический подводный корабль и электрическую подводную машину. Хотя в патентах этих и было сказано, что они выданы на страх изобретателя без предварительного испытания и без всякого ручательства со стороны правительства, как за действительность, новизну и достоинство изобретения, так равно и за достоверность и точность описания, но ему они были необходимы как реклама, значение которой он превосходно знал уже давно.

Громкое имя и патенты за изобретения очень скоро оказали ему большую услугу при объявленной им реализации нового изобретения – электрического элемента, который по дешевизне и продолжительности действия, по словам изобретателя, должен был произвести переворот в торговле и промышленном мире. Тотчас же нашлись предприниматели, составилась акционерная компания, появились деньги и начались опыты, которые вышли вполне удачными. Скептики пробовали было говорить, что сила света напоминает только что появившийся новый элемент одного ученого, но изобретатель утверждал, что его элемент стоит вдвое дешевле, и этим зажимал рты.

Под руководством техников и инженеров была устроена в Париже мастерская, и тотчас же был освещен особняк одного частного лица. Освещение было устроено чрезвычайно удачно, и все приходили любоваться.

Все восхищались, кроме акционеров, которые желали получить отчет, выяснить действительную стоимость освещения и ознакомиться с деталями изобретения. Инженер отказывался показать устройство машины, держал у себя в кармане ключ от комнаты, где она стояла, и, указывая на успех, сулил миллионы. Составить отчеты ему, ежедневно изобретающему что-нибудь новое, конечно, времени не было.

Тогда группа акционеров обратилась к власти, и от него был потребован официально ключ от машинной комнаты. Он не мог его выдать, так как потерял. Пока ломали двери, он, захватив с собой акционерную кассу в размере шестисот тысяч франков, незаметно исчез и очутился в Вене. Здесь, назвавшись другой фамилией, заявил генеральному консулу о потере паспорта и под новым именем явился в Петербурге.

Акционеры требовали предания его суду за вовлечение в невыгодную сделку и обман, находя, что им выдано было за собственное чужое изобретение.

Несмотря на то что, состоя под следствием, он содержался под стражей, энергия его не ослабевала. Он продолжал доказывать и утверждать, что изобретение было его собственное, и требовал экспертизы.

Экспертиза была разрешена, и он демонстрировал свое изобретение в присутствие экспертов-профессоров. Эксперты нашли, что показанные им элементы батарей по напряженности и постоянству действительно превосходят известные в настоящее время элементы.

Вследствие такого заключения экспертов уголовное преследование против изобретателя было прекращено, он был освобожден и вновь исчез за границу.

По слухам, за границей он под новым именем приобрел известность в торговом мире и состояние.

Австрийские власти провели какую-то молодую, довольно приличную и красивую женщину через границу в пределы нашего отечества, отпустили ее на свободу и пригрозили ей, что, если она вздумает возвратиться обратно, в нее будут стрелять.

Рыдая, она пошла вперед, пока не была остановлена русским пограничным кордоном. Ни денег, ни паспорта у нее не было, по-русски она не говорила. Так как, по ее словам, она родилась в Петербурге, ее доставили сюда. Здесь ни ее звания, ни имени никто удостоверить не мог. Поэтому против нее возбуждено было обвинение в бродяжестве, и она заключена под стражу.

По ее словам, причиной доставления ее, помимо ее воли, в пределы России было только то обстоятельство, что она имела несчастье родиться в Петербурге. Ее мать была еврейка родом из Белого в Силезии. Будучи девушкой, ее мать сошлась с католиком-чехом и бежала с ним из родительского дома в Петербург, где и жила в течение нескольких лет. Жили они хорошо. Со дня рождения мать воспитывала ее в иудействе. Когда ей было шесть лет, отец пропал бесследно. Распродав имущество, мать сейчас же уехала с ней в Венгрию. Ее мать была еще молода и красива. Скоро в нее влюбился один барон, за которого она и вышла замуж, приняв католичество. Она же продолжала исповедывать иудейскую веру до десяти лет, когда умерла мать. Тогда она была взята в женский монастырь Святой Урсулы и там крещена. Пробыла она в монастыре до шестнадцати лет. Убежав оттуда, она сейчас же вступила в гражданский брак с одним австрийцем, служащим на железной дороге, и уехала с ним в Вену. Жили они вполне счастливо. Когда у нее родилась дочь, она захотела выйти за своего возлюбленного замуж, но у нее не было решительно никаких документов. Для того чтобы добыть их, она привела в исполнение хитро задуманный план. Оставив дочь, она уехала в провинцию. Там она разыскала одну польскую графиню, которой объяснила, что она еврейка, желает принять католичество и с этою целью скрылась тайно из родительского дома. Графиня приняла в ней участие, приютила ее и пригласила духовника готовить ее к принятию католичества. После вторичного крещения ей была дана фамилия по названию того месяца, в котором она была крещена, и выдано было метрическое свидетельство. Тотчас же она с торжеством поспешила домой и стала готовиться к свадьбе. В это время товарищ мужа стал усиленно ухаживать за ней: она отвергла его искательства. Тогда он сделал на нее донос, что она интриганка и русская шпионка, по временам исчезающая куда-то из Вены и каждый раз являющаяся под новой фамилией. Она была приглашена в полицию. Не успела она подтвердить, что она действительно родилась в Петербурге, как ее немедленно арестовали и, не слушая никаких дальнейших объяснений, выпроводили за границу в Россию.

Когда личность ее была установлена и объяснение проверено, было предложено австрийским властям взять ее обратно. Ответа на это не последовало. В течение нескольких месяцев было сделано много напоминаний и ходатайств за нее разных лиц, но австрийские власти упорно молчали. Тогда с ней проделали буквально то, что сделали австрийские власти. Из тюрьмы доставили на границу Австрии, провели через пограничную черту и отпустили на все четыре стороны.

Зимой вечером в Петербурге в квартиру простонародной семьи вошла миловидная молодая девушка, лет девятнадцати, в черном скромном платье и черном платке, и попросила приютить ее на ночь.

– А ты кто же будешь такая?

– Божья странница.

– Молода ты очень.

– Господь сподобил восприять. Грехов много. Раскаиваться лучше смолоду. Толцыте, и отверзется[5]. Не откажите, и вам Господь не откажет.

– Говоришь ты красно и по-духовному. Только молода очень. Вот если бы пожилая, ну тогда и спрашивать не стали бы. Ну посиди, обогрейся.

Молодая странница вошла, ни на кого не глядя, села на скамью и, опустив вниз глаза, погрузилась в продолжительное молчание. Поведение ее показалось подозрительным. Дали знать дворнику, который тотчас же явился и потребовал паспорт. Ответив, что паспорта у нее и не может быть, так как она Божья, она хотела было убежать, но была задержана и доставлена в участок.

Ни в участке, ни у судебного следователя, ни в тюрьме, куда она была заключена как бродяга, она на вопросы об ее имени и звании не давала никаких ответов. Вообще она все время молчала, не вступая в разговор ни с надзирательницами, ни с другими арестантками. Она лишь по целым дням читала книги духовного содержания.

Ввиду выдающейся ее молчаливости возникло сомнение в нормальности ее умственных способностей, и она помещена была на испытание в больницу.

Сначала она и там молчала. На вопросы врачей, не больна ли она, отвечала, что у нее болит голова, но «болит не телесно, а от скорби болит».

В это время был пост, и она строго его соблюдала – ела лишь хлеб, да воду пила и лишь изредка чай.

С течением времени она стала разговорчивее, но говорила лишь отрывистыми фразами.

– Не люблю я говорить. Меня принимают за бродягу, а я хочу духовное исцеление приять. Телесного врача мне не надо. Если я виновна в чем, то только в грехах. Если находите у меня душевную болезнь какую, то я должна у духовных врачей лечиться, а светских я не признаю.

Наконец она открыла свое звание и рассказала кое-какие эпизоды из своей жизни.

Родилась она в бедной крестьянской семье. После смерти матери, когда ей минуло семь лет, отец отдал ее в няньки в чужую семью. Тяжело ей было там. Целый день она должна была нянчиться с детьми и быть на побегушках. Ее плохо кормили, не давали выспаться и постоянно били. Через год она убежала в монастырь, где ее приняли и приютили. Родными она была совершенно забыта. «Да никто и не смел ходить туда, так как я не от мира!» Когда она подросла, то с разрешения игуменьи стала часто ходить с подругами по монастырям. В последний раз она была в Киеве. Возвращаясь обратно в свой монастырь, она дорогою внезапно бросила своих подруг и стала пробираться в Кронштадт.

– По чьей силе я стремилась туда, по Божьей или по начальнической, я и сама не знаю. К чему бумага (паспорт), если человек и без бумаги не погибнет. Я и сама себе в сознании вижу, что я лжива. За это смертной казни я достойна. Лгала я не по болезни, а по своей доброй воле. Желала начальству противиться и Господу Богу лгать. Меня только напрасно стращали. Тогда я и не говорила, потому что мое такое самонравство было. Получив теперь от мира увольнение, уйду опять в монастырь.

Врачи предположили, что у нее одно из двух: либо временный психоз, который может пройти при наступлении полного физического развития, либо начало неизлечимого душевного расстройства в форме первичного бредового сумасшествия.

Во всяком случае желание ее исполнилось: она была возвращена в свой монастырь.

На Волге при отходе с пристани парохода на нем произошел какой-то скандал. С парохода матросами был спущен на берег бушевавший пьяный.

Один из пассажиров соскочил с парохода, толкнул пьяного так сильно, что тот упал в канаву, и безнаказанно вскочил обратно на уходивший пароход.

Урядником был составлен протокол следующего содержания:

«Проходя по берегу и услышав шум в виде драки и уходящий скандальный пароход, немедленно прибыл на место происшествия, где увидел с раскинутыми руками человека, упавшего с горизонта земли в пространство канавы и ушибшего затылок головы.

Кроме сего, двигающий член ноги левой ступни в пяточном положении, вероятно, поврежден, так как сапог в глине.

Мертвое тело лежало ногами на юг и головою на север, почему и было отправлено в больницу. Из оной мертвый труп, оказавшийся в живности, был доставлен обратно для допроса, где, несмотря на многочисленные опытные вопросы об обстоятельствах дела, не пожелал открыть истину и назвать свое имя, яростно утверждая, что он коллежский асессор из Петербурга и поэтому должен быть немедленно отпущен на свободу».

Внизу протокола стояла приписка станового пристава, в которой говорилось, что неизвестный человек, не пожелавший открыть своего имени и утверждавший, что он из Петербурга, для удостоверения личности препровождается в Петербург.

В течение двух месяцев, содержась в тюрьме, молодой человек продолжал утверждать, что он коллежский асессор, но имени своего не говорил и объяснить, где он состоит на службе, не мог. Затем он осторожно стал справляться, какому подвергнется он наказанию, если откроет свое настоящее звание, и наконец сознался, что он купеческий сын.

Был он на ярмарке в Нижнем Новгороде вместе с тятенькой, который уехал домой раньше. Оставшись один, он закутил и не помнит, как попал на пароход. Здесь он сел играть в карты с незнакомыми ему господами, из которых один назвался коллежским асессором из Петербурга. Во время игры он много пил, горячился и в результате проиграл все, что у него было. Тогда он понял, что это был не коллежский асессор, а шулер. Он остервенился и стал его бить. За это его высадили на берег. Кто-то из шулеров столкнул его в канаву, и он потерял сознание. Когда он опомнился арестованным, бумажник и паспорт оказались похищенными. Он испугался и на вопрос, кто он такой, назвал себя тем чином, который так дорого ему пришелся и крепко засел в его памяти. Он предполагал, что этот чин тотчас откроет ему все двери и никто ни о чем больше расспрашивать его не будет. Когда повели его в становую квартиру, шедшие вместе с ним бывалые люди советовали ему не изменять показания. «Назвался чиновником, – говорили они, – и тверди: чиновник. Изменишь показание – плохо будет». Поэтому он твердил все, что он коллежский асессор. Здесь в Петербурге он не открывал своего звания уже по другой причине. Он знал, что станут наводить справки, и в его родном городе узнают, что он сидит в тюрьме. О том, что ему влетит от тятеньки, что сильно попорчена будет шевелюра, он уже и не думает, этого ему не избежать, но его сильно тревожит, что будет пущена мораль на всю фамилию, все торговые люди и знакомые станут величать его арестантом. Поэтому он готов подвергнуться какому угодно наказанию, претерпеть всякие муки, лишь бы только избежать отправления его этапным порядком в родной город.

Он был освобожден и отдан на поручительство приехавшему за ним родному дяде.

В одном из губернских городов явился в трактир степенный крестьянин и потребовал чаю. Вдруг он без всякой видимой причины стал кричать и бить посуду. Половые бросились его усмирять.

– Осторожней! – закричал он. – Я отчаянный бродяга. К тому же больной. Если кто ударит, могу умереть. Зовите полицию!

Явилась полиция. Он был арестован и посажен в холодную для вытрезвления. На другой день привели его к приставу.

– Кто такой?

– Отчаянный бродяга из петербургских ремесленников.

– Что ты врешь: мужик мужиком. Таких ремесленников не бывает. Говори, кто такой, а то плохо будет.

– Я человек больной. Сейчас умереть могу. Меня следует по этапу в Петербург.

– Учить меня еще будешь. Гони его вон.

– Не уйду. Отчаянный я бродяга, и меня следует в Петербург.

– Гони вон.

– На улице скандал сделаю. Хуже будет. Как бродягу в Петербург посылайте.

Ввиду такого упорства протокол был составлен, и отчаянный бродяга доставлен был этапным порядком в Петербург.

Здесь он прежде всего заявил о своей болезни и потребовал доктора. Явившийся доктор осмотрел его, нашел больным и высказал мнение, что ему необходимо сделать операцию.

Спокойный, степенный крестьянин на вопрос об имени объяснил, что до тех пор, пока не вылечится, не откроет своего звания и что теперь просит считать его отчаянным бродягой. Из пересыльной тюрьмы он прямо поступил в тюремную больницу.

Операция была произведена удачно. Больной выздоравливал, благодарил докторов и стал часто посылать письма в деревню.

– Семья у меня большая, – говорил он, – а достатки малые, Господь Бог, должно быть, за грехи наши в этом году хлебушка мало послал. А тут еще болезнь одолела. Ходил к докторам. Операцию, говорят, надо делать. Только, говорят, операция серьезная, и либо в Москву, либо в Питер надо ехать. Попробовал было в город в больницу зайти, деньги, говорят, за лечение надо. А откуда их взять? Вот тут и попадись мне знающий человек. Спасибо ему, этому знающему. Ты, говорит, только меня послушай, и тебя даром вылечат как следует. Поди ты, говорит, в город без паспорта и назовись петербургским ремесленником. Тебя туда и доставят, и лечить будут. Не захотят посылать – наскандаль, назовись бродягою, непомнящим, отчаянным притворись, арестуют непременно и пошлют в Питер. Послушался я его, и все вышло как по писаному. Большое, очень большое спасибо докторам, которые меня вылечили, а еще больше знающему человеку.

На улицах столицы за прошение милостыни был задержан мальчик-немой, при котором никаких документов не оказалось.

Плутоватые, наблюдательные глаза, выражение смышленого лица, на котором, по-видимому, живо отражались внешние впечатления, заставляли предполагать, что объясняющийся знаками вовсе не глухонемой, а симулянт.

Несколько раз он был доставляем в разные приюты и училища глухонемых, но каждый раз его приводили обратно в полицию, так как везде слагалось убеждение, что он притворяется глухонемым. Тем не менее все испытания не приводили ни к каким результатам, поймать его не удавалось.

Однажды при антропометрическом измерении его один чиновник стал рассказывать другому какой-то анекдот о глухонемом. Не успел он досказать, как увлекшийся рассказом немой мальчик не выдержал. «Вот так здорово!» – высказал он внезапно вслух свое впечатление.

Притворяться больше глухонемым было уже невозможно. Тем не менее он не захотел сразу назвать своего имени и заявил, что он откроет свое звание судебному следователю. Долго и много он рассказывал при допросе, но с первых же слов его было видно, что он фантазирует. Он говорил, что он круглый сирота. С того времени, как он начал себя помнить, то есть лет с четырех, он жил у заменявших ему родителей немца-лютеранина и жены его – православной. Он воспитывал его в правилах лютеранской религии, она – православной. Ссоры из-за этого были между мужем и женой ежедневные. По-видимому, это им надоело, и поэтому они, уехав несколько месяцев тому назад куда-то в Сибирь, бросили его на произвол судьбы. В какой город они уехали и какую фамилию носил его приемный отец, не знает.

Проверить в этот рассказ было трудно; тем не менее сообщено было в тот город, откуда, по словам мальчика, уехали его воспитатели в Сибирь.

Пока собирались справки, он содержался в тюрьме. Однажды, во время прогулки на тюремном дворе, он неожиданно с самым серьезным видом проделал сальто-мортале, и проделал так чисто, что сметливый тюремный надзиратель заподозрил науку.

После некоторых колебаний мальчик открыл наконец свое звание. Родители его, бедные крестьяне, живут на юге России. Несколько лет тому назад родители продали его акробатам. Ни одна наука не достается легко, акробатическая же очень тяжело ему пришлась. Кроме синяков, полученных при неловких падениях, он приобретал их и за падения. Через год ему удалось бежать от балаганных акробатов. Скоро его задержали в одном из городов, и он назвался не помнящим родства. Его осудили за бродяжество и, как малолетнего, отдали в богоугодное заведение. Там он пробыл недолго и бежал к родителям. Не успел он явиться к ним, как они отдали его к акробатам же в цирк. Через два месяца он и оттуда бежал. Боясь возвращения к родителям, от которых шел неизбежный путь к акробатам, он решился притворяться глухонемым.

Весьма возможно, что бывший бродяга стал теперь знаменитым акробатом.

Кто не знал Сидора Карповича! Да и как было не знать его. Он всю округу держал в своих руках. Все ему кланялись, все его боялись – потому что все, один больше, другой меньше, были ему должны. Он был хозяином постоялого двора на большой проезжей дороге и имел кабак.

Хотя дела его шли превосходно, но его обуяла жадность. Ему захотелось более быстрого обогащения. Сначала он приобрел где-то на ярмарке фальшивые кредитки и удачно спустил их, а потом и сам завел машинку. Недолго он проработал и попался.

Крестьяне радовались, что кулак и мироед попал на скамью подсудимых. Из боязни, как бы он скоро опять не вернулся и не стал бы взыскивать долги, присяжные заседатели из местных крестьян даже и снисхождения ему не дали. Он был приговорен в каторжные работы на семь лет и отправлен в Сибирь на работы на соляной завод.

Не успел он прибыть на место, как ему удалось бежать.

В скитаниях по тундрам и дебрям много раз его жизнь подвергалась опасности, но ему каждый раз удавалось счастливо выйти из беды. Один случай особенно сильно запечатлелся в его памяти.

Попал он на Байкал и нанялся рабочим рыбу ловить. Далеко за село Ангарское был он доставлен с громадной партией рабочих, таких же бездомных людей, как и он, на рыбный промысел и брошен на берегу ловить, складывать и солить омули (особая порода сельдей). Глубокою осенью, когда уже вода стала покрываться льдом, приехал за ними пароход. Громадные три баржи были набиты сельдями и рабочими. На каждой из них было от ста пятидесяти до трехсот человек. Пароход двинулся и потянул их на буксире.

Полдороги прошло благополучно. Вдруг поднялся северный ветер, вихрь и шквал. Холодный ветер пронизывал до костей, ледяной снег рубил тело. Как ни боролся пароход, их стало относить к берегу. Пока берег был отлогий, кое-как пароход еще справлялся, но вот показались громадные береговые скалы, перед которыми чернел и кипел бурун. Пароход несло на них. Раздалась команда с парохода отвязать канат от последней баржи, на которой находился наш беглый каторжник. Не успели отвязать канат, как волны подхватили баржу и вынесли ее на песчаный берег. Вслед за этой баржей пошла и вторая. Рабочие приняли холодную ванну, но никто не утонул, спаслись все. На третьей барже, ближайшей к пароходу, на которой было около ста пятидесяти человек, не отвязывали каната. В ответ на крики капитана лишь угрожающе подымались кулаки. Между тем отлогий берег уже миновал, пароход не в силах был справиться все с более и более крепчающим ветром, и его несло прямо на скалы. Из чувства самосохранения канат на пароходе, связывающий его с баржей, был внезапно обрублен топором.

Пароход рванулся вперед и ушел от гибельных скал. Баржу же, как скорлупу, подхватило, завертело и с размаха бросило на камни. Удар был неимоверно силен. Не только баржу разбило в щепки, но и людей изорвало в клочки. Никто не спасся. Судебные власти, приезжавшие впоследствии на место происшествия, могли лишь констатировать, что кругом, на отрогах скал и на камнях, виднелись примерзшие части человеческих тел…

После долгих странствий он добрался до Петербурга с чужим паспортом и поступил в одной из пригородных деревень рабочим к чухонцу. На его обязанности было возить молоко в столицу. Хозяин был им доволен, так как он был сметлив в торговле и добросовестен.

Прошло три года. Он не только писал письма оставшейся в деревне жене, но однажды даже съездил к ней на один день проведать. Его односельчане знали, что он возвратился, встречались с ним в Петербурге, но молчали, так как зла он никому не делал. Он перестал быть осторожным и попросил жену напомнить одному богачу, его бывшему конкуренту, о старом долге. Тот немедленно дал знать властям. Беглый каторжник был задержан, приговорен к плетям и каторжным работам на одиннадцать лет.

На этот раз он попал на Сахалин. Вырубая лес с двумя товарищами и таская бревна для постройки избы на Сахалине, они втроем тайком соорудили себе плот. Улучив благоприятную минуту, они пустились в плавание. В течение нескольких дней они были игрушкой моря, кое-какие съестные припасы были давно съедены и пресная вода выпита. От голода и жажды они впали в бессознательное состояние. Опомнились они от воды, влитой им в горло сердобольным китайцем. Оказалось, что плот их прибило к китайскому берегу. Он остался у китайца работать, а товарищи его ушли вперед. Что с ними сталось – неизвестно. Он их уже больше никогда не встречал.

Проработав зиму у китайца, он с наступлением теплого времени опять потянулся на родную сторонку.

Более десяти лет бродил он с места на место, зарабатывая деньги слесарным мастерством. Теперь он уже был совершенный старик, убеленный сединами. Он был убежден, что о нем забыли в деревне и что никто его не узнает. Однажды ночью он явился в родную деревню к жене.

Быстро прошла весть по деревне, что явился старик. Узнал об этом бывший конкурент и сейчас же полетел к становому приставу. Крестьянам жалко стало старика, они сообщили ему о надвигавшейся на него беде и помогли ему скрыться в Петербург.

Прошло три года. Старик не утерпел и опять явился проведать старуху.

Враг не дремал и, оставшись сам караулить за домом, где скрывался беглый, послал начальству письменный донос. В нем говорилось о появлении в деревне очень опасного беглого каторжника, указывалось его имя и адрес и добавлялось, что поймать его при первом появлении не удалось только потому, что становой пристав не исполнил данного ему тогда совета: запереть двери и окна его избы, вывести скот со двора, кругом поставить дежурных полицейских урядников и понятых и обнести весь двор казенною печатью.

Полиция нагрянула внезапно. Увидев власти и понятых, старуха дрожащими руками схватила топор и стала грозить убить первого, кто осмелится войти в избу. Угроз ее не испугались. Топор был вырван, и стали шарить в избе. Спрятавшийся в углу темного чулана старик запустил было в голову понятого крышкой от бочонка, но был схвачен за бороду и запросил пощады.

Тупо и равнодушно выслушал старик приговор суда, которым определяется, не подвергая наказанию за вторичный побег за давностью, возвратить его для отбытия ранее назначенного и не отбытого еще срока, каторжных работ, и только шептал:

– Не донести уже мне туда старых костей…

Существует рассказ, как один англичанин, объездив весь свет, возвратился в Лондон и, забросив свои чемоданы, объявил, что он больше никуда не поедет, так как везде был и все видел. Случайно в тот же день он услышал, что в Риме, в том Риме, в котором он много раз бывал, существует на площади перед собором Святого Петра пункт, став на который получается оптический обман зрения: вся колоннада собора сливается. И он этого не видел! Моментально англичанин отправился в Рим, отыскал известный пункт, постоял, посмотрел и со следующим поездом возвратился в Лондон.

Причина, по которой описываемый молодой человек сделался бродягой, было тоже желание повидать невиданное место, хотя желание это исходило не из пустого, как у англичанина, любопытства, а из другого источника.

Пятнадцатилетний сын довольно зажиточной мещанской семьи заболел черной оспой. Лежа, больной дал обет побывать, в случае выздоровления, во всех святых местах широкой матушки России и поклониться всем православным угодникам. Как только он достаточно окреп после выздоровления, он сейчас же отправился в путь. В течение шести лет он исколесил пешком всю Россию. Был и в Соловках, был и в монастыре Святой Нины на Кавказе. Везде, казалось ему, был.

Исполнив свой обет, он возвращался в Петербург к родителям, которых никогда не забывал и которым писал письма изо всех мест, где он только ни был. Теперь он предполагал найти себе какую-нибудь работу и вообще решил посвятить остальную жизнь на помощь родителям.

Дорогою он разговорился со странником, который спросил его, поклонился ли он угоднику в Иркутске. Там он не был. Идти было далеко. Он призадумался. Тогда странник посоветовал ему так устроиться, чтобы его отправили туда на казенный счет.

– Брось ты свой паспорт и, явившись в Петербург, назовись бродягой. Суд тебя присудит отправить в Сибирь. Когда тебя туда доставят, открой свое настоящее звание, и тебя освободят. Побываешь в храмах в Сибири и возвратишься домой.

Поверил он страннику, что можно устроить так просто поездку на казенный счет, и притворился бродягою.

В течение нескольких месяцев, пока он содержался под стражей, он ни разу не писал ни одного письма своим родителям, которых очень любил, и те не знали, что он томится в заключении.

Тихого и скромного юношу власти подолгу и много раз уговаривали открыть свое звание, но он всегда давал один и тот же ответ, что он, вероятно, сирота, так как родителей не знает.

Судом он был приговорен в тюрьму на один год и затем к ссылке в Сибирь. Тотчас же он переведен был из дома предварительного заключения в пересыльную тюрьму.

Он радовался, что сделал уже первый шаг к исполнению своего желания. И вдруг разочарование! С ужасом он узнает, что существует циркуляр главного тюремного управления, по которому бродяг больше в Сибирь уже не высылают.

Сильно он задумался и затосковал. Сейчас же один из беглых каторжников взялся помочь ему и устроить все к общему благополучию.

– Я два раза бежал из Сибири с каторги и теперь опять приговорен к возвращению туда. Дорогой мы переменимся именами. Ты назовись моим именем, а я твоим. Меня пошлют на Сахалин, а тебя туда, куда ты желаешь, в Сибирь.

Молодой человек не был уже так доверчив и ответил, что он подумает и наведет справки.

– Если не освободят тебя, когда откроешь свое имя, убежишь. Два раза я ведь сумел бежать, – уговаривал каторжник.

Когда узнал он, что каторжников тоже ссылают на Сахалин и что за перемену имени ему, как бродяге, грозит тоже каторга, он наотрез отказался исполнить желание каторжника.

– Ну нет, брат! Так легко не отделаешься, дорогою мы сделаем тебе мешок.

Услужливые товарищи по заключению поспешили ему разъяснить значение этого слова. По приговору арестантов во время пути улучают минуту, бросают на спящего товарища тулуп и наносят смертельные побои. Утром заявляется, что арестант от истощения или внезапного паралича сердца умер.

Поздно, очень поздно бедняга понял, как он легкомысленно поступил, поверив на слово страннику, какую кашу он заварил и в какую попал компанию.

Он заскучал, стал плакать и перестал есть и пить. Стали его расспрашивать – он боялся объяснить причину своей тоски и молчал. Дали знать прокурорскому надзору.

Долго товарищ прокурора расспрашивал бродягу и убеждал его открыть звание и причину тоски, обещая оказать полную помощь.

Убедился он, что к нему относятся с теплым участием, и откровенно рассказал свои приключения.

Приглашенные родители тотчас же признали своего сына, подтвердили его рассказ и представили все его письма к ним.

Помочь ему оказалось труднее, чем можно было ожидать.

Суть в том, что дело о бродягах может быть возвращено к доследованию только до тех пор, пока бродяга не переведен после суда в пересыльную тюрьму. Тогда уже поздно, и признанный судом бродяга лишается права открывать свое звание.

Товарищ прокурора задался целью помочь во что бы то ни стало этому неожиданно и легкомысленно попавшему в разряд бродяг скромному молодому человеку и захотел исполнить данное ему обещание освободить его из тюрьмы. Для этого пришлось ему проделать особенную комбинацию.

Бродяга, который, кстати, повидав родителей, стал еще больше скучать, был переведен в тюремную больницу. Там доктора пришли к заключению, что он не совсем нормален и страдает религиозной манией.

Ввиду таких вновь открывшихся обстоятельств, по представлению суда, Сенат согласился на возобновление дела.

Дело вновь было возвращено судебному следователю, звание бродяги было точно удостоверено, приговор отменен, и бывший бродяга был выпущен на свободу и сдан на руки давно ожидавшим его родителям.

У ворот кладбища с громадной деревянной чашкой на коленях сидит нищий. Нет человека, который бы, проходя мимо него, не бросил ему монеты в эту чашку. Ни один хромой, ни один слепой не получает столько. Он выше всякой конкуренции!

Чем же замечателен этот нищий? Что заставляет каждого невольно не отказать ему в подаче милостыни, которой, кстати сказать, он словами не просит, так как сидит молча и лишь изредка шепчет молитвы или кивает головой в знак благодарности бросившему ему монету. Его голова кажется громадной. Это целая копна волос. Расходящиеся от макушки в разные стороны мелкие пряди переплетаются между собой и затем сливаются в одну длинную, доходящую до земли толстую косу-колтун, от которой распространяется запах ладана.

Колтун этот невольно привлекает внимание каждого прохожего. Но не колтун причина щедрой ему подачки. Из любопытства всякий взглянет на колтун, но долго не останавливает на нем своего внимания – становится противно. Колтун является только приманкой.

Взгляд же каждого приковывается к лицу нищего. Большое, строгое, с тонкими чертами, худое, как бы точеное лицо и крупные глаза с каким-то особенным внутренним взглядом производят громадное впечатление. Это не тот взгляд, который проникает вам в душу и от которого становится жутко. Нет, это тот взгляд, в который вам самим хочется проникнуть, как в источник чистой воды. Вам кажется, глядя на эти глаза, что вы и сами получите утешение и сможете помочь и хозяину этих глаз. Но чем дольше вы на них смотрите, тем больше вы убеждаетесь в их глубине; вы чувствуете, что вы там ничего не найдете и не прочтете и что хотя глаза и смотрят на вас, но они не заняты вами и видят что-то дальше вас где-то там в пространстве…

Эти глаза, это лицо и вообще вся голова так и просятся на картину!

У него, задержанного за прошение милостыни, паспорта не оказалось, и личности его никто установить не мог. При осмотре его у него найдено было наличными деньгами тысяча семьсот рублей. На вокзале оказались сданными на хранение семь сундуков с разным платьем и вещами.

Долго не говорил нищий, кто он такой. Объяснял, что он «божий человек», милостыни не просит, а лишь принимает ее и ходит по монастырям. Вообще был молчалив и неразговорчив.

Справками скоро было установлено, что он мещанин одного города на юге России, имеет там семью и родных и известен как профессиональный нищий.

С деньгами и вещами он был отправлен по этапу на родину.

Прошел год, и поступила жалоба о том, что нищий с колтуном похитил девочку тринадцати лет. Нищий был разыскан и задержан. При нем, кроме этой девочки, оказались еще две в возрасте пятнадцати лет и девица двадцати двух лет. Все они заявили, что последовали за ним добровольно, с единственной целью побывать вместе с ним в некоторых монастырях, в которые он обещал их довести.

Из имущества при нем на этот раз было три сундука вещей и наличными деньгами около девятисот рублей.

Он объяснил, что прежние деньги и имущество им оставлены дома и что оказавшиеся при нем собраны вновь, но до какой цифры доходило его состояние, не пожелал объяснить.

Как беспаспортный, он опять был выслан на родину.

При описании этого профессионала невольно вспоминаются промелькнувшие перед глазами два типа, не принадлежавшие в действительности к бродягам или нищим, но по внешности производившие впечатление и нищих, и бродяг.

С селедкой в грязных руках, в истоптанных, на босу ногу туфлях, в каком-то потерявшем свой первоначальный цвет и испещренном заплатами не то летнем пальто, не то халате, быстро семенит по улице зимой маленький старичок. Привлеченные распространяющимся от него каким-то специфическим запахом, собаки на него лают, мальчишки бросают в него комьями снега. При общем смехе лавочников и дворников он скрывается в ворота каменного дома, собственного дома. Да, это собственник, и собственник не одного, а трех каменных домов, стоимость которых доходила до пятисот тысяч! Это неумиравший Плюшкин.

Он старый холостяк. Все квартиры в домах сдает жильцам, а сам помещается на заднем дворе, в четвертом этаже, в двух каморках, заваленных хламом. По расписанию тратит на себя ежедневно двадцать копеек. Если случайно придется потратить лишних несколько копеек, сэкономит на следующий день. Под халатом у него никогда не моющееся из грубого холста белье. На груди холщовый мешок, в котором всегда не менее тысячи рублей. Получить с него копейку стоит неимоверных трудов. Без особенных понуждений со стороны полиции ни ремонта по домам, ни выдачи служащим жалованья никогда не производил. Он был так нечистоплотен, что однажды местный пристав, прежде чем разговаривать с ним, дал ему двадцать копеек и заставил его сходить в баню.

– Я человек скромный, – говорил он. – Зачем мне лишние деньги тратить. Копить деньги люблю. Я не нищий и никогда не прошу, но, если кто на улице примет меня за нищего и подаст копеечку, не отказываюсь, принимаю. Обижают только меня, смеются надо мной. Дворники, мои же дворники, и те не признают меня за хозяина. На днях младший дворник принес дрова. Я в это время считал денежки для развлечения. Сейчас же я захлопнул ящик комода. «Покажи-ка деньги», – говорит. – «Тебе какое дело», – отвечаю. – «Молчи, убью!» – оттолкнул меня в угол, выдвинул ящик, посмотрел на деньги, приподнял мешочек с золотом и опять положил на место. Правду сказать, не взял он ничего, а только выругался: «Скаред, – говорит, – проклятый!» Боюсь я всех, убить могут.

Вскоре после этого происшествия он простудился, получил воспаление легких и умер.

Другой тип не менее интересен.

Идет по улице в рваной одежде человек и обращается к прохожим с просьбой дать ему какую-нибудь работу. Имущества у него нет никакого. Ночует по ночлежным домам. Все, что ни заработает, проест и пропьет, не заботясь о завтрашнем дне. Под ноги попадается ему какой-то газетный сверток, он поднимает его, разворачивает и находит в нем несколько выигрышных билетов. Человек он грамотный, знает, что это деньги, догадывается, что кто-нибудь их потерял, и представляет их в стол находок при сыскной полиции. Там имеется уже заявление одной богатой купчихи о потере этих билетов. Ему объясняют, что он по закону имеет право на получение третьей части.

– Куда мне столько денег! – говорит он. – Мне достаточно пяти рублей.

Купчиха дала ему сто двадцать пять рублей. Взял он деньги, повертел в руках и обратился к чиновнику с просьбой взять их на сохранение.

– Мне достаточно теперь три рубля на пропой. Остальные украдут у меня в ночлежном доме. Через неделю приду и еще три рубля возьму.

Чиновник принял в нем участие, купил ему сапоги и приличное платье.

Через неделю он явился снова совершеннейшим оборванцем и босой.

– Где же твое платье?

– Пьяного обобрали.

Опять ему куплено было платье и сапоги и выдан рубль на похмелье.

Прошло недели две, и о нем ничего не было слышно. Вдруг неожиданно встречает его чиновник на улице чуть не голого.

– Где же ты пропадаешь?

– Да что! Спился совсем. Несчастье мое эти деньги. Лучше бы я взял тогда только пять рублей. Пропьянствовал бы тогда дня два и опять работал бы. Не надо мне больше ваших денег. Не трудовые они!

Рассердился чиновник, надоело ему с ним возиться, и он сразу отдал ему все его деньги.

– Ну теперь, если сегодня же у меня их не украдут, я окончательно пропал! – заявил пропойца и, небрежно сунув деньги в дырявый карман, направился прямо в трактир.

Сердобольная русская душа при встречах на улице с каждым из описанных трех типов тотчас же доставала монету из кармана для подачи бедному нищему. Между тем ни один из них не нуждался в помощи денежной. Один – профессионал, другой – богач, третий – пропойца!

Как не вспомнить при этом указ Петра I, которым предписывалось нищих отправлять – здоровых на работы, больных в богадельни, а лиц, дающих нищим деньги, подвергать штрафу.

Доставлен был по этапу в Кронштадт задержанный за бесписьменность[6] в одном из южных городов России человек лет сорока, который назвался кронштадтским мещанином. При расспросах в полиции он заявил, что в Кронштадте он никогда не был, назвался кронштадтским мещанином только потому, что хотелось побывать в этом городе и посмотреть, действительно ли он изображает собой точку, как отзываются о нем моряки, и что он бродяга, забывший свою фамилию.

Судебному следователю, добивавшемуся открыть его звание и предъявлявшему к нему требование назвать свою фамилию, он ответил, что фамилий у него много.

– Если для вас, господин судебный следователь, безразлично, – говорил он, – пусть буду по вашему выбору Иванов, Петров, Сидоров и так далее. Если вы сердитесь, назовите Тигровым, Львовым, Пантеровым, Гиеновым. Презираете меня – тогда я Насекомов, Блохов, Клопов. Вы про́сите сказать откровенно, по душе. Извольте. Я Несчастливцев, хотя в тюрьме прозвали Весельчаком.

Весельчаком называли его арестанты потому, что он с утра до поздней ночи балагурил, давал всем названия и постоянно пел песни.

Узнав, что он грамотный, арестанты стали просить его писать письма. Он с удовольствием согласился и начал строчить, но письма его многим не понравились. Он писал не то, что ему диктовали, а из своей головы и в юмористическом направлении. Молодые же арестанты приходили в восхищение от его слога и просили писать им позабористей.

По просьбе молодого парня, бывшего маркера, он написал его возлюбленной следующее:

«Дорогая моя! Желаю, чтобы письмо мое не скиксовало и с треском влетело бы в твою душу, как шар в лузу. Намерение мое не фукс, а крепко, как вновь натянутое сукно на биллиарде. Ты удачно срезала мое сердце, приперла к бортам все мои чувства и стушевала все мои мысли. Во сне и наяву ты стоишь передо мною, как пятнадцатый шар над лузою, а я метаюсь из угла в угол, как шар между бортами. От скуки, что не вижу тебя, мое лицо похоже на желтый шар, а сам, как кий без наклейки, никуда не гожусь. Весь мир опостылел, как пять очков на себя. Даю вперед обещание, что супружество наше пойдет тихим накатцем без споров и клопштосов. Можешь надеяться, как на аспидную доску. Не отбивай моей надежды и не делай оттяжки моему сердцу, так как отказ поразит мои чувства с карамболями. Целую тебя столько раз, сколько очков в пирамидке».

Двум арестантам, обвинявшимся в кражах и желавшим иметь казенного защитника, было написано прошение в совет присяжных поверенных такого содержания:

«Мы двое из тех, которые признаны сочленами пресловутой шайки, имевшей свое начало со времени Муромских лесов и Атамана Бури. С карательно-педагогическою целью мы оторваны от семьи, так сказать, для страдания. Поэтому с гуманной точки зрения дайте казенного защитника, потому что надо ведь оправдаться, хотя зарока не воровать на будущее время мы не даем. Впрочем, пришлите чаю и сахару. А вот и поэтическая биография наша:

По некоторым данным явилось предположение, что весельчак судился в Петербурге и был сослан по приговору суда в Сибирь. Поэтому для антропометрического измерения и для предъявления его некоторым лицам было сделано распоряжение о переводе его в Петербург.

Вместе с другими арестантами он препровожден был в пересыльную тюрьму. Перед отправлением он спел заунывную арестантскую песню:

– Теперь, братцы, прощайте! Больше не увидимся. Дорогой с кем-нибудь поменяюсь и айда! – заявил он.

Из пересыльной тюрьмы одни арестанты, подследственные, переводятся в дом предварительного заключения, другие, приговоренные, отсылаются в исправительные арестантские отделения и на каторгу, третьи – высылаются на родину этапным порядком. Народа много всякого.

Доставленный под именем бродяги весельчака арестант на допросе показал, что он крестьянин известного уезда и деревни, задержан был за бесписьменность и подлежал отсылке в деревню этапным порядком. По просьбе неизвестного арестанта он согласился поменяться с ним именами, и тот арестант, весельчак, под его именем и пошел вместо него в деревню.

Полетели сейчас же предписания о возвращении обратно отправленного этапным порядком неизвестного бродяги, но было уже поздно. Дорогою он бежал.

Кто такой был весельчак, так и осталось неизвестным.

Бродяга Сидор, лет двадцати двух, представлял собой тип обыкновенного деревенского добродушного парня. Несмотря на свое добродушие, он чрезвычайно упорно отказывался сказать что-нибудь о своей личности. Он готов был исполнять охотно всякую работу, был послушен и любил разговаривать вообще, но раз вопрос касался об его звании, он становился угрюмым и молчаливым.

В тюрьме он заслушивался рассказами бродяг, побывавших в Сибири, и не отставал от них с вопросами. Он подробно их расспрашивал о жизни и обычаях сосланных в Сибирь за бродяжество и о сибирской жизни вообще. Из его слов можно было понять, что он намерен навсегда там устроиться.

Личностью бродяги Сидора интересовалось и тюремное начальство, и прокурорский надзор. Однажды, когда собравшиеся по какому-то поводу в конторе тюрьмы несколько человек начальствующих лиц, между прочим заговорили о бродяге Сидоре и стали делать различные предположения о его прошлом, бывший там же священник сказал, что он не имеет права передать сделанных ему бродягою Сидором признаний, но может удостоверить, что Сидор никакого преступления не совершал и что он только несчастлив в семейной жизни.

После этого разговора Сидора опять стали убеждать рассказать что-нибудь о своей жизни. Долго он не соглашался и наконец открыл причину, почему он сделался бродягой.

Женился он, как и все в деревне женятся, – взял себе хорошую работницу. Не прошло и полугода после свадьбы, как жена его стала часто исчезать в соседнюю деревню. Ему она говорила, что ходит к родным, но и соседки злословили, да и сам он замечал, что она бегала не к родным, а на свидание к парню Гришке.

– Пробовал и бить ее, и просить, на колени перед ней становился, – говорил он. – Однажды работаю я в поле, недалеко от дома, – продолжал он, – и вижу, что жена вытащила из сарая телегу, впрягла лошадь и покатила в соседнюю деревню. У меня и руки опустились. Опять к Гришке! Я сейчас же бросил работу и вслед за ней. Подхожу к деревне и вижу: на лугу мужики траву косят, а в стороне жена с Гришкой, который возится около моей телеги. Я к ним.

– Что это ты, – говорю, – телегу чинишь?

– Чиню, – отвечает.

– Да твое ли дело чинить?!

– Мое, когда чиню.

– Нет, не твое. А чинишь только потому, что жена моя на ней приехала.

– Жена-то жена, да моя, а не твоя!

– Нет, моя.

– Да ты очумел, что ли? Разве я для тебя Машку замуж брал?!

– Вестимо для меня!

Не стерпел я тут и бросился на него. Он отскочил, схватился за косу, да и давай на меня наступать. Я с испугу побежал, он за мной, да так и норовит хватить косой. Кричать я тут стал. Вижу, и народ кричит, на помощь бежит. Гришка тогда в сторону к речке. Догадался я, что он доказательство самое, косу значит, в реку бросить хочет. Я за ним.

Только он хотел косу в реку бросить, а я и успел схватить ее. Хотя и руку сильно порезал, а бросить косу в реку так и не дал, уберег доказательство.

Повели нас к уряднику, а потом к следователю вызвали. Рана на руке к тому времени уже зажила. Следователь и предлагает помириться. Я отвечаю, что согласен, но только с условием, чтобы Гришка дал подписку не ходить к моей жене и ее к себе не принимать.

– Ну это, – говорит, – не мое дело. Я только касательно раны. Тем более, – говорит, – сам виноват. Зачем хватал руками за косу.

– Как же, – отвечаю, – было мне не хватать за доказательство, которое иначе бросил бы в реку, и тогда прав он был бы.

– Вижу, что глуп ты очень. Предлагаю тебе помириться!

Тут жена просить стала, обещала не ездить к Гришке больше. Я и помирился. Взял три рубля и полштофа водки, который сейчас же с Гришкой да женой втроем и распили. Одним словом, все по-хорошему. Прошла неделя. Жена не уходит, только все молчит да на меня нехорошо так поглядывает. Ушел я как-то в поле на работу, а жена дома осталась. Прихожу, а ее нет. Неужели, думаю, опять старое пошло. Вдруг является фельдшер.

– Вот, пришел, – говорит, – и принес отраву для собаки. Где собака?

– Какая собака?

– Как какая собака! Да ведь жена твоя приходила ко мне просить отравы для вашей собаки, которая взбесилась.

– Никогда у меня никакой собаки не было, – отвечаю.

Похолодел я даже весь. Посмотрел на меня фельдшер да и говорит:

– Ну и баба же у тебя. Счастлив я, что у меня тогда отравы готовой не было. Подвела бы она меня здорово. А ты опасайся ее. Вишь, что задумала!

Ошеломил меня фельдшер. Молчал я дня два. Потом говорю жене:

– С каких это пор я, христианская душа, собакой стал, что ты для меня собачьей отравы доставала?! Убить тебя мало!

– Убивай, – говорит. – Все равно мне с тобой, постылым, не жить. Знай одно, что либо тебе, либо мне в Сибирь идти. Иначе не будет!

Думал я, думал и надумал уйти на заработки. Собираться стал. Заметила жена и спрашивает, куда собираюсь… Ответил, что ухожу к чужим людям, когда со своими плохо живется. Обрадовалась и ушла. Радостную весть Гришке понесла. Я рукой махнул, теперь мне все равно было!

На другой день собираюсь идти в волость за паспортом, а жена и спрашивает:

– А сколько денег высылать мне будешь?

– Тебе еще и денег высылать! Когда я все хозяйство здесь бросаю. Ничего!

– Мне, – мне говорит, – работника нанять надо.

– Это Гришку?

– Хотя бы и Гришку. Спроси-ка в волости. Там тебе скажут, что обязан высылать. Судиться с тобой буду.

Пришел я за паспортом и спрашиваю писаря, обязан ли высылать жене деньги. «Обязан, – отвечает, – судом тебя присудим». Вот так штука! Выхода нет никакого. Задумал я тогда никогда больше домой не возвращаться.

Пришел в Питер. Нанялся я на работу и не пишу домой, где нахожусь. Прошло месяца два. Встречал я земляков, только адреса своего не указывал. Вдруг получаю письмо от жены. «Из адресного стола, – пишет, – узнала, где живешь, и денег жду, а не то тебя старшина вытребует».

Куда уйти от злой жены? Злоба везде найдет. Задумал я тогда чужим именем назваться. Ушел с квартиры, а паспорт изорвал. Ночевать в ночлежном доме стал. Вот один раз забрали обходом. Я и назвался Сидором. Кто такой я, из какой деревни, не скажу потому, что от греха подальше уйти хочу, от злой жены скрыться!

Долго тюремное и судебное начальство уговаривали бродягу Сидора открыть свое звание, но он отвечал одно:

– Мне ведь, а не вам жить с моей женой. Вы ее не знаете. Готов всякую муку претерпеть, лишь бы не жить с ней! Да и что мне терять. Вышлют в Сибирь и отпустят на волю. Дома я был мужиком и землю пахал и там буду делать то же. Буду носить кличку бродяга. Это мне легче, чем с женой жить!

Никакие увещевания не помогли, и несчастливый муж, отбыв год тюремного заключения, был выслан в Сибирь как бродяга.

Однажды в Петербурге, в ночлежном доме, во время полицейского обхода, задержан был без паспорта пожилой мужчина с морщинистым угрюмым лицом, на котором не было никакой растительности.

– Как зовут?

– Сидор Петров.

– Почему не растут борода и усы?

– Не могу знать.

– Должно быть, ты раскольничьей ереси?

– Да.

– Сколько тебе лет?

– Пятьдесят.

– Где паспорт?

– Потерял.

– Откуда родом?

– Забыл.

– Да ты кто, крестьянин? Мещанин?

– Не знаю.

– Э, да ты, видно, гусь лапчатый! Поговорим с тобой завтра. Арестовать его.

Однако и на следующий день как ни старались выпытать у него какие-нибудь сведения об его звании и о том, откуда он родом, но ничего добиться не могли. Он или угрюмо молчал, или грубым, сиплым, мрачным голосом говорил, что он «забыл» и «не помнит».

Против него было возбуждено уголовное преследование по обвинению в бродяжестве.

Через несколько дней неожиданно было обнаружено, что это не мужчина, а женщина.

Тогда она с большой неохотой рассказала кое-что о своей жизни. Когда она говорила о себе, она употребляла окончание глаголов в мужском роде: «пошел, жил, работал».

– Я пятнадцать лет хожу в мужской одежде и поэтому привык считать себя мужчиной, – объясняла она.

Ее муж, Сидор Петров, был трудолюбивый и честный человек, только здоровья был плохого. Служил он единственным дворником в одном из небольших домов в Петербурге. Детей у них не было. Так как муж постоянно был болен, все тяжелые работы за него исполняла она. С каждым годом мужу делалось все хуже и хуже. У него была чахотка. Наконец он умер.

Похоронив мужа, вдова нарядилась в его платье и отправилась к домохозяину просить оставить ее дворником. Зная, что все работы за мужа делала она и что на нее можно положиться, хозяин согласился. Вскоре он продал свой дом другому лицу и новому домохозяину не выдал при этом секрета, что дворник Сидор в действительности не Сидор, а Марья.

У нового домохозяина было несколько домов. Заметив, что Сидор человек трезвый, честный и хороший работник, хозяин назначил его старшим дворником в другой большой дом.

Сидор отлично справлялся со своим делом, был расторопен, распорядителен и держал в большом почтении младших дворников. Они его не любили, за неразговорчивость и угрюмость называли сычом, но боялись его и слушались. Хозяин был им очень доволен.

Прошло двенадцать лет. Сидор все был старшим дворником и, может быть, был бы им и до сих пор, если бы не случай, который испортил всю его дальнейшую жизнь.

Однажды во дворе между пьяными мастеровыми произошла драка. Младшие дворники стали разнимать дерущихся. На помощь к ним бросился и Сидор. Один из дравшихся был в страшном возбуждении и месил кулаками, не разбирая ни правого, ни виноватого, направо и налево. Сидор как-то неловко подвернулся ему под руку, получил здоровенный удар прямо в грудь и упал головою на камни. Толчок был так силен, что Сидор впал в бессознательное состояние.

В собравшейся толпе любопытных закричали, что убили дворника. Драка прекратилась. Сидора подняли и снесли в дворницкую. Приводя в чувство, ему расстегнули куртку. Вдруг один из дворников крикнул:

– Братцы, да ведь это женщина!

Любопытные затеснились кругом. В это время дворник открыл глаза, изумленно оглянулся и торопливо и испуганно стал застегивать свою куртку.

В толпе послышался хохот.

– Вот так дворник! Баба! – слышались голоса.

Марья вскочила, вытолкала всех из дворницкой и заперлась в ней.

Через несколько времени послышался стук в двери, и младший дворник насмешливо крикнул:

– Эй, господин старший дворник, баба! Тебя требует к себе хозяин. Желает узнать, давно ли стал бабой! Ступай.

Молча, понурив голову, отправилась она к хозяину. Когда она проходила по двору, ее провожали насмешками. Она поняла, что престиж ее власти как дворника навсегда потерян.

Выслушав откровенный ее рассказ, хозяин высказал свое сожаление, что должен расстаться с ней, и посоветовал немедленно уйти, пока не узнала полиция, что она жила по паспорту покойного мужа.

– И тебя арестуют, и мне хлопот не обобраться. Уходи скорей! Дворникам прикажу молчать. Только скрывайся сейчас.

На следующий день был уже новый старший дворник, Сидор исчез.

Поселившись на окраине города, в углу, и прописавшись опять по паспорту мужа, она стала искать работы, но нигде найти не могла. Для чернорабочего она не годилась – была мала, слаба и стара, в дворники же без особенных рекомендаций не брали. Указать дом, где она служила раньше, она не могла, так как знала, что будут наведены справки, узнают, что она женщина, и тогда не только не возьмут на место, но еще, пожалуй, арестуют.

Постепенно проживала она накопленные гроши и скудный скарб свой и в один прекрасный день очутилась на улице без всяких средств к существованию и без крова, так как за неплатеж за угол ее выгнали из квартиры.

Она вынуждена была просить милостыню. Ночевать ходила в ночлежный дом до тех пор, пока ее там не задержали. Справками объяснения ее подтвердились. Так как паспорта у нее не было, определенного местожительства и занятий тоже, ей было объявлено, что она будет отослана по этапу на родину, в деревню.

– Что я там буду делать? – угрюмо заговорила она. – Земли нет, родных нет. В женской одежде ходить я не привык. Мужики смеяться будут. Позвольте мне быть дворником здесь. Дайте мне здесь место дворника. К этому занятию я привык.

На это ей ответили, что решение о высылке уже состоялось. Старуха замолчала и покорно пошла в арестантскую. Плакать она не умела.