Dan Hicks

THE BRUTISH MUSEUMS The Benin Bronzes, Colonial Violence and Cultural Restitution

В манифесте движения Gräv där du står («Копайте здесь») шведский писатель Свен Линдквист написал заглавными буквами:

Линдквист объяснял, что «люди на рабочих местах обладают необходимой компетенцией и знают свое дело», а «их рабочий опыт представляет собой платформу», с которой видно, что именно делается, а что не делается[1]. В пример Линдквист приводил шведскую бетонную промышленность, и в этой книге тоже будет говориться о закладке и укреплении фундамента, композитном и литом бетоне, о том, как эти формы со временем твердеют и укрепляются, а также об ухудшении состояния и износе базовых конструкций, их слабых местах, обрушении, демонтаже и сносе великолепных фасадов, и о том, как груду обломков упавшего здания можно превратить в некое подобие моста.

Моим рабочим местом, которому будет посвящена эта книга, является Музей антропологии и мировой археологии Оксфордского университета, где я курирую отдел мировой археологии. В следующих главах я постараюсь исполнить призыв Линдквиста, то есть буду проводить исследования «на рабочем месте», изучать то, в чем лучше всего разбираюсь, использовать наши специализированные и порой понятные лишь посвященным технические знания для выявления новых фактов прошлого и настоящего и, возможно, даже попытаюсь сформировать лучшее будущее. В случае с Музеем Питт-Риверса в основе этих знаний лежит некая форма «европессимизма», как ее можно вполне обоснованно назвать, – под ним я подразумеваю тот факт, что знания, полученные европейцами при помощи африканских экспонатов музея, граничат со знаниями о европейском колониализме, сопровождавшемся жестокостью по отношению к чернокожим народам и отъемом их имущества, и все это продолжится до тех пор, пока эти долговременные процессы не будут надлежащим образом вскрыты, изучены, поняты и пока не произойдет процесс реституции, то есть физического уничтожения всей белой инфраструктуры музеев антропологии и «мировой культуры».

Итак, перед вами книга, написанная в Оксфорде, намеренно «англоцентричный» труд[2], который демонстрирует, как «британская историография обслуживала интересы империи», особенно когда дело касается Бенина[3], и все это благодаря твердому убеждению, что голоса европейцев играют важную роль в процессе реституции; книга, рассказывающая об изъятии культурных ценностей, в которой признаются колониальное ультранасилие, демоцид[4] и уничтожение культурного наследия, осуществляемые Британской империей в течение трех десятилетий после Берлинской конференции 1884 года и до начала Первой мировой войны в 1914 году, – эти события я называю «Нулевой мировой войной». Одна из целей обращения к прошлому заключается в том, чтобы помочь ускорить процесс осознания всех ужасов британского корпоративно-милитаристского колониализма, что уже начало происходить в отношении колониального прошлого некоторых других европейских стран, включая Германию и Бельгию. Антропологические музеи представляют собой значимые общественные площадки для осуществления этого социального и политического процесса, что является необходимым шагом к будущей «деколонизации»[5] знаний, накопленных в их коллекциях. Однако этот процесс нельзя упростить, просто переписав названия или переместив похищенные экспонаты в новые витрины, по-новому рассказывающие историю империи в «критическом» или осознанном ключе.

Учитывая безжалостный характер постоянной демонстрации захваченных экспонатов, британские музеи должны отказаться от доминирующей роли «рефлексии» и замкнутого в себе музейного мышления, которое зачастую переходит в эгоизм, когда фокус внимания смещается на антрополога, куратора музея или сам музей как объект и субъект исследования, ведущий диалог с отдельными «исходными сообществами»[6]. Мы должны сделать открытыми и общедоступными все наши организации, раскопать наше прошлое при помощи археологических инструментов, которые есть у нас под рукой, порой при помощи одной лишь чайной ложки и зубной щетки, а иногда кирки и отбойного молотка. Любой музейный экспонат обладает двойственным историческим характером и, конечно, историей до и после присоединения к коллекции. Но из-за масштабов грабежа при интеллектуальном режиме «расовой науки»[7] в конце XIX – начале XX века в музее преобладает второй, более поздний из этих двух слоев. Вместо обычного пополнения коллекции или «приобретения», которое могло бы соседствовать с изучением культурных объектов до их передачи в музей, характерные для корпоративного колониализма зверские военные грабежи, отличавшиеся необыкновенной жестокостью и закончившиеся использованием зажигательных снарядов 18 февраля 1897 года, когда награбленные сокровища затерялись в коллекциях сотен западных музеев, привели к тому, что ущерб им продолжает наноситься всякий раз, когда двери музея распахиваются для демонстрации этих сокровищ публике. Непрерывная британская (British) и в то же время безжалостная (brutish)[8] история «приобретения» должна быть приведена в равновесие, прежде чем африканское прошлое, настоящее и будущее смогут быть в полной мере осмыслены в рамках американо-европейских музейных коллекций. Я считаю, что первоочередной задачей антропологических музеев должно стать радикальное изменение знакомой модели описания объекта, перемещающегося между социальными контекстами, с добавлением новых слоев значения и смысла на каждой ступени его биографии, принадлежности объекта, упоминанием о попытках уничтожить его культурную значимость, а также создание практических «некрографий» (историй смертей и потерь) о музейном процессе «первоначального накопления», чтобы осветить столь необходимый процесс африканской реституции с внедрением новых методов сотрудничества и партнерства между Европой и Африкой, при которых музей всеми возможными способами начнет демонтировать, видоизменять, уничтожать, возвращать, обновлять и заново воссоздавать себя. Важной задачей также является определение места нахождения похищенных сокровищ Бенина и оповещение организаций, частных лиц и семейств, которые ими владеют (университетов, музеев, благотворительных фондов, местных правительств, национальных государств, потомков солдат, участвовавших в грабежах, частных коллекционеров), о необходимости принять реальные меры для содействия культурной реституции и осознать, что насилие – это не просто событие прошлого, которое следует оценивать с точки зрения предполагаемых стандартов, а непрерывный процесс. В конце книги я предпринял первую попытку определить местонахождение сокровищ Бенина, похищенных в 1897 году, и я прошу читателей исправлять и дополнять эти данные, чтобы в следующее издание добавить уже обновленный список и приступить к подсчету возвращенных экспонатов.

Я хочу поблагодарить за великодушие и дружбу всех людей, которые помогли мне написать эту книгу. Идея родилась два десятилетия назад во время бесед с Давидом ван Рейбруком, чей главный труд «Конго: эпическая история народа» (Congo: the epic history of a people, 2014) стал нескончаемым источником вдохновения, вновь возродившегося в Берлине в 2017 году. Благодаря участию в конференции консорциума Benin Dialogue Group в качестве представителя Музея Питт-Риверса, я получил невероятную возможность встретиться с коллегами из Нигерии, Германии и Великобритании, хорошо разбирающихся в искусстве и истории Бенина и готовых к уважительному обсуждению «неприятных» фактов истории, по мнению одних людей, или неизжитого прошлого, по мнению других, в том числе и меня. Что касается самого консорциума, то мне хотелось бы особо поблагодарить Эноти-Пола Огбебора, Барбару Планкенштайнер, Джонатана Файна, Генриетту Лидчи и Лиссант Болтон.

Идеи, использованные в этой книге, появились благодаря лекциям и публичным дискуссиям на различных площадках, включая Берлинский международный литературный фестиваль, Центр антропологических исследований музеев и культурного наследия при Берлинском университете имени Гумбольдта, Хантерианский музей в Глазго, Этнологический музей в Гамбурге, Эдинбургский центр глобальной истории, антропологический факультет Сент-Эндрюсского университета, университет Нантера, Амстердамский свободный университет, Тюбингенский университет и Музей на набережной Бранли.

Я многое узнал благодаря общению с представителями удивительного сообщества ученых, активистов и мыслителей в Twitter, в особенности в треде #BeninDisplays в июне-июле 2019 года, без которого был бы невозможен анализ, приведенный в главе 16. Спасибо всем, кто помог мне определиться с идеями посредством этой платформы, особенно участникам @MuseumDetox, @KimAWagner, @SFKassim, @littlegaudy, @waji35, @CirajRassool, @NatHistGirl, @JuergenZimmerer и коллегам из других британских наднациональных музеев, в том числе музеев Манчестера, Ливерпуля, Музея Хорнимана, музеев Брайтона, Кембриджа, Бристоля, Эксетера и многих других.

Многие идеи, обсуждаемые в этой книге, впервые были озвучены в серии лекций, которые я прочел во время стажировки в Музее на набережной Бранли в 2017–2018 годах, и я благодарен студентам, ученым и коллегам, от которых узнал столько нового. Выступления на одной кафедре вместе с Клементиной Делисс из Берлинского университета имени Гумбольдта, Хамади Бокумом и Мари-Сесиль Зинсу из Парижского колледжа, Кокунре Агбонтаен Эгафона из Берлинского технического университета и Жислен Глассон Дешаме из Музея Виктории и Альберта в Лондоне позволили мне придать моим идеям форму, и я бесконечно благодарен тем, кто мне в этом помогал, в том числе Фелвину Сарру и Бенедикт Савой.

Отдельное спасибо ведущим специалистам по бенинским событиям 1897 года, Фелисити Боденштайн из Парижа и Стаффану Лундену из Стокгольма, за помощь и вдохновение. Хочу поблагодарить Нану Офориатту Айим, Майкла Барретта, Инес де Кастро, Филиппа Шарлье, Виктора Эхикаменора, Марка Эллиотта, Сандру Ферракутти, Монику Ханну, Фредерика Кека, Энн Лютер, Шэрон Макдональд, Сару Маллет, Николаса Мирзоеффа, Уэйна Модеста, Криса Мортона, Сираджа Рассула, Энтони Рихтера, Майка Роулендса, Бенедикт Савой, Оливию Смит, Адренель Сонариво, Кэрол Саутер, Йонаса Тиниуса, Лауру ван Брекховен, Оникачи Вамбу и Уильяма Уайта, а также множество других людей, разными способами помогавших мне в создании книги.

Возможность принять участие в конференции по искусству, юриспруденции и политике в Королевском колледже Лондона в марте 2019 года благодаря великодушному приглашению Сары Рабинов, Мэри-Энн Мидделкооп, Луизы Шейдт, Онор Мэй и Фрейи Сэквилл-Уэст стала важной вехой на пути становления этой книги.

Исследования проводились при поддержке Фонда искусства и Фонда Хедли.

Необходимо сказать несколько слов по поводу черно-белых фотографий, встречающихся в тексте. Они взяты из альбома-дневника капитана Герберта Сазерленда Уокера (1864–1932) из Камеронианского полка («шотландских стрелков»), который занимал пост чиновника специальной службы в бенинской экспедиции. Эти фотографии, недавно пополнившие коллекцию Музея Питт-Риверса в Оксфорде, не имеют сопроводительных подписей и не являются объектами авторских прав, напоминая нам о сходстве двух мнемонических методов изъятия и визуального представления: изъятие предметов, помещение их в музей и создание фотографий. В этой книге предпринимается попытка изменить эти способы представления и превратить изъятие из однократного действия в процесс, растянутый во времени. Цель книги состоит в том, чтобы привлечь внимание к колониальным зверствам британцев и начать процесс реституции. И сделать это возможно, лишь копая там, где мы стоим.

С 1894 года капитан Алан Буасрагон был свидетелем множества «карательных экспедиций», отправлявшихся вдоль реки Нигер вглубь саванны с военными кораблями, пулеметами Максима, ракетными пушками и винтовками Мартини-Генри. В приведенном выше отрывке из своего знаменитого доклада о военном нападении на Убини (Бенин-Сити)[10], осуществленного силами Протектората побережья Нигера и Адмиралтейства, он описывает нарезное, заряжающееся с дула полевое орудие, известное как «семифунтовая пушка» из-за веса снарядов (около 3,2 кг). Буасрагон не называет количество убитых и раненых при обстреле города, не говорит о разрушении расположенных поблизости городов и деревень, о нескончаемых обстрелах саванны из пулеметов и ракетных пушек во время этой 18-дневной атаки. Он не приводит количество убитых и раненых солдат, а также переселенцев во время предыдущих «экспедиций» и нападений, не пишет о масштабных потерях, которые через месяцы и годы ожидаются в последующих, пока еще безымянных, экспедициях – в Опобо, Ква, Аро, Кросс-Ривер, к реке Нигер, в Патани, Кано – для «открытия новых территорий», «путешествий во внутренние области», «усмирения» и наказания за предполагаемые преступления против цивилизации.

Этот отрывок, в котором ни слова не говорится о гибели африканцев, является частью автобиографической приключенческой повести, где Алан Буасрагон рассказывает о своем спасении во время нападения, о том, что он оказался одним из двух выживших в якобы мирной экспедиции в Бенин-Сити в январе 1897 года, когда были убиты семеро (а возможно, и пятеро) англичан. Также он вспоминает о том, как вместе с товарищем пять дней шел через джунгли, прежде чем смог вернуться в безопасное убежище цивилизации, готовый жестоко расправиться с напавшими на него «варварами» и уничтожить сердце их «дикого» государства – так называемый Город крови[11].

Газеты Daily Mail и The Times в духе приключенческого журнала для мальчиков The Boys’ Own напечатали репортаж с небылицами о героизме и «бойне», ответом на которую стала февральская «карательная экспедиция». Год спустя военное министерство наградило медалями солдат, которых называли участниками «отряда, отправленного покарать короля Бенина за убийство членов политической экспедиции».

Это книга о жестоком разграблении британскими войсками города Бенин-Сити в феврале 1897 года. В ней я попытаюсь пересмотреть долгосрочные последствия этого преступления для сегодняшней Британии, критически оценить его место в масштабной военной кампании по смене режима, осмыслить его роль в создании Нигерии как британского протектората и колонии, разоблачить «карательные экспедиции», которые являлись отнюдь не способами возмездия, и осознать значение и последствия публичной демонстрации королевских предметов искусства и других священных объектов, которые были похищены матросами и солдатами из королевского дворца и теперь разбросаны по более 150 известным музеям и галереям, в то время как примерно половина этих предметов попала в неизвестные публичные и частные собрания по всему миру – от Метрополитен-музея в Нью-Йорке до Британского музея, от Торонто до Глазго, от Берлина до Москвы, Лос-Анджелеса, Абу-Даби, Лагоса, Аделаиды, Бристоля и многих других. Сегодня некоторые из этих предметов имеют огромную денежную ценность на открытом рынке и продаются за миллионы долларов.

Предметы, похищенные из Бенин-Сити, выставлены приблизительно в 161 музее и галерее Европы и Северной Америки. Давайте начнем с вопроса: почему в десятках музеев по всему западному миру на созданной для этой цели музейной интерпретационной доске посетителям рассказывается история бенинской карательной экспедиции?

Одна из крупнейших коллекций варварски похищенных предметов искусства и трофеев колониальной победы находится в Музее Питт-Риверса в Оксфордском университете, где я работаю куратором отдела мировой археологии. Являются ли музеи, подобные Питт-Риверсу, всего лишь безучастными вместилищами, хранителями всемирного наследия, которые каждый год демонстрируют миллионам посетителей общемировые культурные ценности, торжество африканской творческой мысли, вызвавшее подъем интереса к африканскому искусству среди европейских скульпторов и художников? Отправной точкой для этой книги стал тот факт, что пока в музеях продолжают выставлять священные и королевские реликвии, похищенные во время колониальных войн, музеи будут оставаться своей полной противоположностью: центрами безжалостной пропаганды европейского превосходства над африканскими цивилизациями, возведенными во имя «расовой науки» и рассеянными по всей Европе и Северной Америке, подобно военным памятникам наживе, а не потерям, и способом подчеркнуть отсталость глобального юга. Музеи будут оставаться организациями, которые мирятся с продолжающимися и по сей день актами насилия и культурного отъема, памятниками массовым зверствам, центрами борьбы с традиционными верованиями и непрекращающейся деградации, наследием времен, когда идеологи культурной эволюции, то есть превосходства белой расы, сделали музей инструментом для акцентирования различий, существующий у всех на виду по сей день.

Это книга о независимости и насилии, о том, как музеи стали частью зарождающегося протофашизма, содействуя уничтожению суверенитета африканских государств, и о том, как сегодня музеи могут противостоять этому расистскому наследию. Одновременно я хочу выступить в защиту антропологических музеев, которые имеют крайне важное значение, поскольку в их стенах происходит смещение фокуса внимания с европейской культуры, изменение мировосприятия и разрушение предрассудков, но лишь в том случае, если сами музеи видоизменяются, признавая неизжитое наследие империи, в том числе посредством реституции и репараций, а также посредством превращения своих площадок в места пробуждения совести. Таким образом, это книга о признании британцами жестокостей викторианской колониальной истории, уникальными свидетелями которой и являются музеи, где существует возможность снова вернуть прошлое к жизни.

Музей Питт-Риверса не является национальным музеем, и тем не менее он также относится к музеям жестокости. Наравне с другими антропологическими музеями Питт-Риверс стал сосудом милитаристской идеологии белого превосходства, демонстрируя в своих залах трофеи так называемых малых африканских войн. Цель моей книги заключается в попытке изменить курс этих музеев жестокости, преобразовать их в публичные площадки, в места пробуждения совести, где можно будет открыто признать факты ультранасилия британского колониального прошлого в Африке, его живучую природу и начать предпринимать практические шаги в направлении африканской культурной реституции.

Войдите в вестибюль Музея Питт-Риверса, а затем поднимитесь на нижнюю галерею. Пройдите вместе со мной к восточной стене и остановитесь в тихом, темном месте: у вас за спиной раскинулось безмолвное пространство музея, а прямо перед вами находится стеллаж со священными королевскими сокровищами. Давайте подойдем поближе, чтобы «вдохнуть едва ощутимый запах, оставленный этим событием»[12].

Поднесите телефон к тройной витрине из зеркального стекла. Безмолвие и неподвижность не являются естественным состоянием для увезенных предметов, которые выставлены в музее. Это последствия принуждения к молчанию, когда предметы искусства задерживают в пути, последствия взрыва, когда шрапнельный снаряд попадает в цель, и безмолвия, когда наступает перемирие.

Высота викторианского деревянного ящика составляет девять футов. Внутри находится более ста предметов: бронзовые и деревянные головы, медные барельефы, церемониальные мечи, зарукавья и головные уборы, шкатулки и резные слоновьи бивни, один из которых обгорел при пожаре во время разграбления города. Надпись гласит «Придворное искусство Бенина», а в описании говорится:

Как же мало изменилось за десятилетия после февраля 1899 года, когда Чарльз Геркулес Рид и Ормонд Мэддок Далтон, смотритель и старший сотрудник отдела британских и средневековых древностей и этнографии Британского музея, выпустили свой каталог «Древности из города Бенин», поведав читателю ту же историю о засаде и возмездии – «предметы, приобретенные в результате недавней успешной экспедиции в Бенин с целью покарать жителей этого города за предательское убийство участников мирной британской делегации»[13], после чего следовало такое объяснение:

«Капитан Голуэй из Восточного ланкаширского полка в 1892 году был отправлен в составе делегации с политической миссией. Четыре года спустя большая делегация под руководством консула Филлипса была атакована на пути от побережья, большинство участников убиты. За этим чудовищным преступлением последовала отправка военной экспедиции, разрушившей Бенин-Сити и открывшей всем людям, изучающим этнографию, доступ к интересным образцам наивного искусства, о которых пойдет речь на последующих страницах»[14].

Музей может поддерживать и воспроизводить определенную точку зрения, подавляя остальные и преуменьшая их значимость, но лишь временно. Поскольку музей – не просто способ остановить время, а самостоятельный инструмент, нам необходимо понять, в какой степени он воздействует на время и на грубую силу полевых орудий африканских отрядов капитана Буасрагона, которые тащили через джунгли самые сильные солдаты, на выстрел через время и пространство, когда каждый медный объект за стеклом еще хранит энергию взрыва, а незавершенные и по сей день события, за которыми на безопасном расстоянии наблюдает смотритель, произошли уже очень давно, на другом континенте и в другом тысячелетии? Воздействуя на время, разрушая память, демонстрируя награбленные сокровища, какое именно оружие музей выставляет в своих стеклянных стеллажах, оружие, застывшее между двух выстрелов, между вылетевшим снарядом и ответным огнем? Что мы увидим, когда свет зальет все укромные, темные уголки, обнажит давние кровоточащие раны? Какую связь мы осознаем, когда человеческое время и пространство перестроятся, а событие так и останется на прежнем месте? Каждый украденный артефакт представляет собой незавершенное событие, и с каждым часом его плотность нарастает. Викторианские солдаты и музейные кураторы называли их «варварскими» амулетами, чью власть необходимо разрушить. Задержитесь перед стеллажом, и постепенно все твердое и видимое начнет смягчаться, как в начале процесса литья меди, и в переломный момент соединится с памятью и знанием. Для музеев и империи приближается период образования новых связей. Когда же он наступит? Каким образом утрата станет явной?

Ценности бенинского королевского дворца, сожженного дотла британскими войсками, выставлены во «внутреннем дворе» и галереях этого оксфордского музея. Что за архив представляет собой эта репродукция, эта театральная постановка в пространстве без окон, которое в наши дни лишь зачаровывает, а полтора века назад было создано для формирования истории и изменения мира? У антропологов есть для него особое слово – миф. А все мифы являются скоротечными. Миф, подобно музыке, как замечательно сказал Клод Леви-Стросс[15], «останавливает течение времени», «преодолевая антиномии исторического и ушедшего времени». Технологии музея и архива – музейная табличка, герметичный пакет, отдел консервации – аналогичным образом вмешиваются в ход времени. Это разновидности нотного письма – dal segno (возвращение к знаку). К последствиям применения таких технологий относятся условные и непредусмотренные временны́е задержки, а также демонстрация фрагментов как цельных предметов, превратившихся в каденции. Подобно вышедшим на сцену после представления актерам, в музее появляется вторичный слой значений[16]. В 2017 году политолог Эдвард Вайсбанд[17] заметил, что различные театрально-драматургические, политические и символические формы, которые он называет «макабрическими», сопровождали массовое насилие XX века – своего рода садистское ритуальное самотворение, идущее рука об руку с нанесением ущерба, миф о «первобытности» насилия, растянутый во времени, и использование времени в качестве оружия.

Бенин-Сити расположен на возвышенной песчаной равнине к северу от дельты Нигера в нигерийском штате Эдо, на месте бывшего тропического леса. Сегодня его население составляет 1,5 миллиона человек, и он является центром крупного доколониального государства в дельте Нигера, которое когда-то контролировало территории и речные системы, связывающие внутренние области Африки с морскими водами залива Бенин и Атлантического океана. Город возник в период урбанизации и образования государств в тропической зоне Западной Африки примерно тысячу лет назад, когда появились крупные доколониальные государства народов эдо, йоруба и акан: Бенин, Ифе, Илеша, Ойо. Кумаси и Бего с государствами и городами народов айя и фон, такие как Дагомея, возникли позже, уже в XVI веке. Бенином управляла непрерывная династия оба (правителей), начавшаяся с Эвуаре I, который правил с 1440 года н. э. – за сто лет до того, как королева Елизавета I взошла на британский престол, – а истоки самого королевства восходят к городским сообществам позднего железного века, возникшим в X или XI веке н. э. После своего восшествия на престол нынешний оба Эвуаре II стал 40-м правителем династии, не прерывавшейся на протяжении восьми веков. В XVI веке королевство все больше укреплялось и расширялось благодаря развитию европейской и трансатлантической торговли с португальскими купцами, а позднее с британцами и французами – основным направлением была работорговля. К XIX веку Бенин-Сити превратился в священный город-памятник из поместий, жилых кварталов и мавзолеев, центр королевской и религиозной власти в окружении древних рвов и земляных стен, вместилище тысяч уникальных предметов искусства, которые были свидетелями прошлого королевства – нечто вроде невидимого города, векового средоточия изменчивых форм религиозных ритуалов и королевской власти. В результате разграбления города более 12 десятилетий назад было похищено свыше 10 000 королевских и священных артефактов.

В затемненном искусственном антураже музея мы должны попытаться увидеть в нем не ослепительную коллекцию обломков колониального прошлого, а, следуя примеру археолога Лорана Оливье[18], осмыслить фрагменты культурной истории как формы человеческой памяти. Как однажды пророчески выразилась археолог Жакетта Хоукс, археологи являются «инструментами осознания, которые занимаются возрождением памяти мира»[19]. Под памятью, надлежащую возродить для появления других форм прошлого, которые наконец получат право голоса, подразумевается память об утрате похищенных ценностей, когда бронзовые барельефы и иные королевские и священные предметы из Бенин-Сити превратились всего лишь в побочные эффекты империи, подобно пальмовому маслу и каучуку, в то время как в действительности они представляют собой неизжитую часть милитаристского колониализма.

Огромные потери, понесенные Бенин-Сити из-за культурного варварства британцев, стали очевидны белым сотрудникам музеев Европы и Северной Америки в 2020-х годах, однако они всегда были заметны некоторым посетителям и многим другим, кто не сумел или не захотел перешагнуть порог антропологического, «этнологического», «этнографического», «фольклорного» или любого другого видоизмененного музея «мировой культуры».

Новый уровень осознанности музейных смотрителей, воспринимаемый через призму воодушевленного стремления к «деколонизации», если не на деле, то хотя бы на словах, возник отнюдь не благодаря внезапному осмыслению переплетений истории, антропологии и власти империи или структурного расизма чиновников и экспертов в зданиях из красного кирпича и стальных балок, похожих на вокзалы. Эта волна борьбы за деколонизацию чревата новыми опасностями: умышленным искажением фактов, имитацией деятельности, привлечением активистов, присвоением результатов труда «исходных» сообществ потомков и представителей африканских диаспор, аннулированием огромных долгов, а также множеством способов уклониться от ответственности и позволить насилию продолжаться. Несмотря на это, потери предстанут перед нами в новом свете. Но почему именно таким образом и почему сейчас?

Поскольку один из приведенных в этой книге доводов заключается в том, что этнологические музеи должны стать средством, способом или орудием вроде тех, которые представлены в залах так называемого примитивного производства, а на самом деле созданных для новой англо-германской идеологии империализма последней трети XIX века, мы должны провести аналогию с одним из основных уроков антропологии науки и производства. В 1980-е годы мы познакомились с идеей о том, что наши знания о мире сформированы обществом, то есть являются, как говорят теоретики, «социальными конструктами». В то время изучение науки и технологий привело к постепенному введению в процесс производства знания о материальных предметах – агентах социализации, включающих не только объекты, но и людей. Благодаря «акторно-сетевой теории» школы бизнеса Бруно Латура[20], согласно которой «технология – это общество, ставшее устойчивым»[21], и технофеминизму Донны Харауэй[22] всеобъемлющая фигура киборга возникла в ответ на самый актуальный вопрос того времени: «социальный конструкт чего именно?»[23]. Споры исследователей материальной культуры, риторическое изменение места субъекта и объекта ради демонстрации воздействия вещей на жизнь человека или сотворение наших тел и миров посредством действия, а не слова – все это уже давно позади[24]. Однако урок, полученный в самом начале этой фазы академической науки, может по-прежнему оставаться актуальным. Прежде чем ученые обобщили свою идею о «воздействии объекта» на все сферы материального мира, их первоначальный труд, известный в то время как «программа изучения науки и технологий», показал, как возникает визуальная заметность, когда объекты прекращают свою работу.

Возможно, самым известным примером является исследование историка Рут Коуэн об относительной эффективности газового и электрического охлаждения домов – «Почему гудит холодильник?» (How the Refrigerator Got its Hum)[25]. Коуэн утверждала, что влияние других факторов, помимо абсолютной рациональности, можно проследить в тех случаях, когда более эффективная технология, например газовый холодильник, проигрывает менее эффективному электрическому. Археолог Майк Шиффер также показал, как электрический автомобиль проиграл двигателю внутреннего сгорания[26]. Другие похожие случаи, когда провал той или иной технологии превращает ее в предмет изучения антрополога, в менее изощренной форме можно наблюдать и сегодня: практически всегда большая часть технологий воспринимается как должное, на них не обращают внимания, их не видят, даже если они находятся у нас перед глазами, но лишь до той поры, пока эти технологии не выйдут из строя. Ключ ломается прямо в замочной скважине. Сумка для покупок лопается на полпути от дома. Машина не заводится, и внезапно вы смотрите на нее другими глазами, а не так, как смотрели всего пять минут назад. В океан выливается нефть из танкера, и мы испытываем шок от его содержимого. Из-за сожжения ископаемого горючего загорается глобальный юг. Выходит из строя сальник, и поезд останавливается. Отказы технологий в человеческом или глобальном смысле прежде всего являются визуальными событиями: мы внезапно начинаем видеть предмет, застывший в моменте времени и требующий нашего внимания и действия. Все может произойти очень быстро. В такие минуты мы как будто в первый раз видим объект. Эти мгновения, предвосхищающие событие, больше ощущаются, чем становятся доступны глазу, и все они имеют особый ритм, словно подземное хранилище музея, где царит темнота шахты. Зачастую первые возможные признаки разрушения сопровождаются новой волной беспокойства или отрицания, подобно тому, как водитель толкает ногой шины, чтобы проверить давление разреженного воздуха.

Колониальный музей потерпел поражение. Именно по этой причине белые смотрители, и я в том числе, видят его с особой ясностью и отчетливостью, а горизонт событий колониального ультранасилия внезапно освещается, разворачиваясь на протяжении десятилетий и веков, как импульс или остаточное действие заряда, выпущенного из пулемета, как нефтяное пятно, как викторианский смог, проникающий сквозь чугунные решетки вентиляционных отверстий музея.

Поражение этнологического музея означает крушение его визуальных и временны́х форм, которые используют экспонаты, чтобы продемонстрировать, будто военная победа над «примитивными» народами носит вневременной и бесконечный характер. Современная археология способна выявить этот процесс, поскольку она действует между местом и временем, материальными следами недавнего прошлого и почти что настоящего, исследует его «фотологию», то есть знания, которые проявляются на свету[27], и тем не менее даже ей необходимо найти новый язык для осмысления потери.

Этнологическая экспозиция определенно была примечательной технологией в истории викторианского колониализма, подобно пулемету Максима: детище Хайрема Максима, созданное в 1884 году (в том же году открылся Музей Питт-Риверса и состоялась Берлинская конференция), в 1889 году было принято на вооружение британской армией, а в 1892 году – военно-морскими силами – и стало первым пулеметом, использующим силу отдачи. Широко известное, как «пом-пом» или «пис-пис-ружье» из-за использования воды для охлаждения и способности выбрасывать патроны из ствола, это орудие могло сделать десять залпов в секунду и 600 залпов в минуту[28]. Пулеметы Максима изменили способ ведения войны в джунглях: вначале их устанавливали на артиллерийских катерах для переправы через реки и ручьи, а затем группы носильщиков несколько миль тащили орудия через лес. Грабеж стал новым видом сломанного артиллерийского орудия, которое громко стреляет, а затем отправляет заряд к дальней цели: своего рода двойной взрыв с целью унизить и опорочить врага за пределами настоящего момента и создать легенду во имя идеи превосходства и победы, и все это перед лицом колоссальных утрат из-за использования пулеметов и снарядов против луков, стрел и мушкетов. Никогда не существовало никакой последовательной или научной стратегии этой фактической политики насаждения культурной отсталости, в результате которой культуру не просто душили, но намеренно уничтожали, и в этом и состоит неописуемый, всепоглощающий ужас.

Солдаты захватывали королевские и священные реликвии, делили их между собой, а чиновники фотографировали и проявляли фотографии в нескольких экземплярах, чтобы вклеить их в солдатские дневники и альбомы, словно эти артефакты являлись негативами для будущей истории. Оба этих параллельных процесса изъятия привели к смещению времени и пространства. Весной 1897 года сообщения о нападении и первые фотографии дворца Бенина, сделанные Сирилом Панчем во время посещения города в 1891 году[29], а также ливерпульским коммерсантом Джоном Суэйнсоном из компании Пиннока, побывавшего в Бенин-Сити в 1892 году, появились в печати, попали на страницы почти всех газет и были выданы за новые снимки[30]. В 1897 году во время инцидента с Филлипсом снимки были сделаны на шесть или семь фотокамер: Алан Буасрагон записал, что, когда они прибыли в Гвато, «некоторые из наших энергичных фотографов – полагаю, в нашем отряде из девяти человек имелось шесть или семь камер – начали фотографировать все, что попадалось на пути. Среди наших фотографов был некий мистер Бадду из Аккры в колонии Золотой Берег, являвшийся делопроизводителем главного консула»[31].

Возможно, во время разграбления города, где-то поблизости была целая дюжина камер, а то и больше. Фотоархивы разбросаны по разным музеям, собраниям и частным коллекциям, как и все остальные предметы искусства, и в настоящее время недостаточно полно описаны[32]. Наверняка среди фотографов были трое чиновников из протектората: доктор Роберт Оллман (42 года), главный военный врач, Хью Невинс, глава окружной администрации Бенина, и Реджинальд Керр Грэнвилл, глава округа Варри[33]. С помощью камеры, музейной экспозиции, стреляющего дважды ружья и насилия событие способно обрести фрагментацию, означающую, что оно не может завершиться.

Действительно ли сбор трофеев на поле боя во все времена являлся обычной практикой? Нет, это изъятие приобрело совершенно иные масштабы, перестало быть простым перемещением предмета из пункта А в пункт Б. Это история документального вмешательства в саму ткань времени для создания безвременного прошлого в настоящем, оружие, порождающее различия, присвоение не столько собственности, сколько прав, интересов, привилегий и требований, включая право на подражание и пародию. Это изъятие не было побочным эффектом насилия, памятным знаком или подарком для памятного альбома или музея. Нет, посредством этих «реликвий» насилие, как идея и как реальность, беспрерывно поднимается на поверхность и не имеет конца. Фотографии в этой книге напоминают нам о том, что музей функционирует, подобно камере: предметы, образы, время, знания переносятся в будущее. Коллекционирование замедлило темп насилия, целью которого было вернуть врага в прошлое, но не прекратило его полностью. В публичном музее и частном собрании предметы искусства превратились в оружие, хотя на самом деле представляют собой нечто большее.

Одним из достижений археологического типа мышления и одной из тем этой книги является осмысление артефактов (например, фотографий) не как застывших мгновений времени, а как продолжительных процессов. В «карательной экспедиции» принимали участие десятки других фотографов, помимо сотрудников Illustrated London News. На сотнях снимков запечатлены изделия из бронзы и слоновой кости и статуэтки, иногда рядом с солдатами в пробковых шлемах, а иногда сваленные в кучу у стен дворцовых зданий. Солдаты и чиновники забирали ценности и делали снимки, и между двумя этими действиями установилась временна́я связь. В качестве технологии археология появилась вместе с фотографией и европейским колониализмом XIX века. Все они стали средствами замедлить время. Именно обнаженность снимка и предмета означает, что формы знания и памяти, которые они представляют, являются своего рода разоблачением, незавершенным и не ограниченным временем. Подобно подражательным практикам музейных стеллажей, визуальные копии негативов, образы, предметы и человеческие жизни были способами присвоения и отъема собственности и ведения войны. Фотографии из архивов Музея Питт-Риверса, приведенные в этой книге, не являются стоп-кадрами, так же как и представленные на них предметы не достигли своей конечной точки в темных залах музея: это не застывшие снимки, а длящийся процесс колониального насилия. Здесь следует задуматься над словами Люсьена Леви-Брюля из его написанной в 1922 году книги о так называемом первобытном мышлении, где речь идет о фотографии и представлениях о разделении души и тела у народа тсонга из Южной Африки в начале 1890-х годов:

В январе 1898 года 24-летний лейтенант пограничных войск Западной Африки Джордж Абади в письме домой в Джерси поведал о своем путешествии в королевский дворец в Илорине – первое посещение этого места белыми людьми после нападения, совершенного Королевской Нигерской компанией 11 месяцами ранее, о котором мы еще поговорим. Абади объяснил, что его попытка купить лошадей у эмира не удалась, и пожаловался, что «компания в прошлом году сожгла бо́льшую часть города и забрала почти всех лошадей», однако позднее эмир все же преподнес в дар группе Абади пять лошадей. Правитель также согласился, чтобы Абади сфотографировал его, но «его вожди не согласились, опасаясь, что камера является разновидностью ружья»[35]. Обсуждая этот случай спустя столетие, историк Лоуренс Джеймс объяснял, что вожди приняли медный и деревянный штатив за лафет для пулемета Максима, и, когда солдат начал устанавливать фотографическое оборудование, его помощники разбежались, памятуя о жестоком разграблении Илорина менее года назад[36]. Однако возможно и другое объяснение, заключавшееся в том, что фотосъемку могли считать способом украсть часть человека из-за ее способности запечатлевать мгновения в вечности. Точно так же грабеж и демонстрация награбленного в залах музея приводят к размытию образа: оружием солдат уничтожает город, администрация и губернаторы используют камеру в качестве оружия, и сам предмет тоже становится оружием. Прицелы превращаются в секстант, объектив камеры и стеклянную витрину, замедленный взрыватель снаряда напоминает диафрагму камеры, управляющую экспозицией, а просторный темный музейный зал способствует размыванию образа, что и по сей день происходит в колониальных музеях, символизирующих устойчивую систему визуальных образов и насилия.

Фотографии, представленные в этой книге, являются своего рода зажигательными снарядами, которые хранятся в архивах Музея Питт-Риверса, в нескольких метрах от стеллажей галереи с похищенными ценностями. Ушедшее время нельзя повернуть вспять или остановить, но иллюзия остановки времени, созданная при помощи ловкости рук музейного смотрителя, всегда является продолжительным процессом. Музеи – это инструменты для растягивания событий во времени, и в данном случае они расширяют, повторяют и оживляют акты насилия. Однако продолжительный характер времени также предоставляет возможности для появления чего-то нового, потому что каждый экспонат, каждая фотография, каждое воспоминание и каждый факт, каждая мысль или вещь бенинской трагедии 1897 года является живым событием, спрятанным под стеклом. На каждом стеллаже хранится достоверная реальность тысяч обломков будущего. То, что солдаты, антропологи и жестокие музеи Европы и Америки считали безделушками или диковинками, на самом деле представляет собой культурную преемственность, разворачивающуюся на протяжении веков, которая переживет этот деревянный ящик, эти стальные подставки, где ее хранят, и ради нее колониальную историю необходимо не обратить вспять, а исследовать как можно подробнее.

Целью этой книги является осмысление фактов использования антропологического музея в качестве оружия в 1890-е годы, метода и средства идеологии превосходства белой расы для узаконивания, расширения и принятия крайних форм насилия корпоративного колониализма, чтобы в будущем изменить назначение этих учреждений, трансформировать их задачи, положить конец использованию музеев в качестве хранилищ капитализма катастроф и колониализма, демонтировать, видоизменить, трансформировать и признать их статус в качестве «мест пробуждения совести». Этой книге предстоит опровергнуть три господствующие точки зрения на аспекты разграбления Бенин-Сити. Во-первых, показать, что карательная экспедиция являлась частью истории колониального насилия XIX века. Во-вторых, опровергнуть предполагаемый официальный характер грабежа и продажи бенинских бронз и постараться понять, как сила, уничтожившая этот культурный центр, в XX и начале XXI века продолжает рассеивать его разрозненные фрагменты во времени и пространстве.

И в-третьих, мы постараемся показать связь так называемого универсального музея[37] с длительными процессами милитаристско-корпоративного империализма, являющегося частью глобального капитализма XXI века. Нам придется сместить фокус внимания с национальных государств, осмыслить связи германских и британских торговцев с берегов Нигера и музейных смотрителей от Берлина до Оксфорда, а также взглянуть на сегодняшнюю африканскую культурную реституцию как на нечто большее, чем на простую передачу ценностей от одного государства другому, особенно в тех случаях, когда европейское государство является бывшей колониальной державой: география распространения бенинских бронз может многому научить нас и в других ситуациях.

В продолжение диалога с историком Ашилем Мбембе о «некрополитике», то есть способности решать, кто может остаться жить, а кто должен умереть[38], в этой книге о человеческих потерях и украденных ценностях, вывезенных из страны и выставленных в западных музеях в качестве примеров мировых сокровищ, мы будем экспериментировать с разными аналитическими инструментами и теориями – антропологической теорией отъема (глава 2), долговременной историей «Нулевой мировой войны» (глава 4), «некрографией» грабежа, которая является в большей степени «некрологическим», нежели этнологическим знанием (глава 12), «хронополитикой», посредством которой музеи использовались в военных целях ради продвижения «расовой теории» (глава 14). И все это для того, чтобы расчистить место для нового глобального диалога и – самое главное – для осуществления процесса культурной реституции. Параллельно мы поговорим о трех основных формах насилия, имевших место в бенинской трагедии 1897 года – демоциде, уничтожении культурного наследия и грабеже, двумя годами позже объявленных незаконными на Гаагской конференции (главы 8–11). Нам придется провести переоценку истории милитаристско-корпоративного колониализма в Африке, чтобы привлечь внимание к динамике и масштабам британского ультранасилия во время «Нулевой мировой войны», длившейся в течение трех десятилетий с 1884 по 1914 год – по количеству жертв и зверствам британцев она могла сравниться с варварскими действиями немцев и бельгийцев в Западной и Южной Африке. Я хотел бы рассмотреть вопрос о степени вмешательства и причастности антропологического музея в качестве проекта, начатого во имя оправдания колониального и расового насилия. Это наследие, которое наши музеи должны не защищать, а признать и отвергнуть. В самом конце я прихожу к выводу, что Британии следует по-новому взглянуть на свое викторианское колониально-милитаристское прошлое, а антропологические музеи могут этому способствовать, превратившись в места пробуждения совести, площадки для реституции, репарации и примирения. И в связи с этим мне бы хотелось, чтобы эту книгу считали своего рода выступлением в защиту незавершенного проекта антропологического музея при условии, что мы готовы к изменениям, трансформации, переориентации и разрушению основных его структур.

Книга была написана под девизом «Граница для государства – то же самое, что музей для империи». Как граница использует пространство для разделения и создания стен между различными группами людей, так и музей использует с той же целью время. Подобно телеграфу, фотоаппарату, а также археологии и антропологии, музей пытается уничтожить время и пространство, сделать расстояние оружием. Подобно фотокамере, музей не замораживает время, а контролирует экспозицию, отмеряет время. Эпоха изъятия уступает место эпохе возвращения, и, как в случае с ружьем, которое стреляет дважды, момент второго выстрела вот-вот наступит. И потому прежде всего нам необходимо разобраться с теорией отъема.

В данный момент антропологические и археологические коллекции, которые были либо переименованы в музеи «мировой культуры», либо по-прежнему носят название «этнологических экспонатов», оказались в той же ситуации, что и антропология как дисциплина. Этот момент требует антропологического, а не узкого исторического подхода, поскольку музеи в большей степени являются средоточием знаний, нежели хроники событий; они представляют собой отдельную точку зрения, а не просто взгляд на вещи, и существуют, скорее, в настоящем, нежели в прошлом. В этих музеях собраны объекты культурного наследия жителей Африки, всего Южного полушария и коренных народов Америки, отнятые под угрозой насилия, неизменно сопровождавшего колониализм. В настоящее время мы начинаем новый диалог с коллегами, сообществами и организациями Африки. Самым опасным в этом диалоге (если не считать намеренного введения в заблуждение и перекладывания ответственности со стороны представителей пресс-служб, которые то и дело пытаются низвести спор до проблемы мраморных барельефов Элгина, или же Парфенона) следует считать тот факт, что современная риторика, касающаяся «деколонизации» музеев, представляет собой попытку аннулировать долги колониального прошлого. Сумайя Кассим, говоря о знаменательной выставке «Прошлое – сейчас» в Бирмингемском музее и художественной галерее, заметила:

Каждый год в первую неделю занятий мы, антропологи и музейные кураторы, без тени иронии знакомим наших студентов с историей материальной культуры, начиная с ее основополагающего понятия – «дар». Благодаря продолжительному влиянию труда «Очерк о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах» Марселя Мосса, опубликованного в 1926 году, такие понятия, как «дар», «обязательство принимать» и «закон взаимности», а также желание самого дара вернуться к дарителю превратились в ключевые термины антропологических исследований в области материальной культуры. Антропология предметов пропитана представлением о процессе дарения как об обязательном условии для создания общественных связей, а потому являющемся неотъемлемой частью человеческой культуры[40]. Мы объясняем студентам, что передача предметов и обмен между людьми или сообществами способствуют созданию длительных связей, составляющих суть социальной жизни.

Как отметила Джейн Гайер в новом переводе очерка Мосса, это способствовало появлению большого количества слов с тонкими оттенками значения: dons (дары), cadeaux (подарки), présents (преподнесение), prestations, donations (пожертвования), échange-dons (обмен дарами), salaire-dons (плата), contre-dons (ответные дары), les donateurs et les donataires (дарители и получатели), les données (данные)[41].

И вместе с тем антропологические организации, созданные для изучения материальной культуры, заполнены предметами, которые были отняты силой, а не подарены. В отличие от дара, в обширном списке слов, среди которых можно найти такие термины, как «трофеи», «разорение», «опустошение», «грабеж», «вторжение», «разбой», «мародерство», «конфискация», «осквернение», «захват трофеев», «незаконное присвоение», «порабощение», «награбленное», «элгинизм[42]», «военные реликвии», отсутствуют смысловые нюансы.

Все основополагающие факты, представленные в антропологическом музее, рождаются в результате процесса, а не передаются напрямую из прошлого, подобно улице с односторонним движением без поворотов; они появляются как данность, принимаются, словно нечто само собой разумеющееся, и именно для них существует второе обязательство, описанное Моссом, – долг. Каждый факт, каждая крупица знания, найденные в стенах музея, содержат в себе эту связь, это обязательство или обещание, возможно, даже страстное желание, которые необходимо понять и которые представляют собой «смесь предметов, ценностей, контактов и людей»[43]. Обязательство, заключенное во всех этих понятиях, ограничено временем. Это отсрочка, приостановка и, таким образом, некий отрезок времени. Как для музея в целом, так и для каждого экспоната в нем любое обязательство в материальной форме, а также связанные с ним знания являются чем-то вроде памяти или воспоминания. К нашему общему образовательному и профессиональному стыду пока еще не существует антропологической теории грабежа, мародерства и незаконного присвоения имущества.

Парадоксальное смещение антропологического фокуса на процесс дарения, несмотря на долгую историю грабежей, определенно связано с тем, какое необыкновенное место занимает насильственное изъятие в системе глобального капитализма и корпоративного экстрактивного колониализма, что было замечательно описано в 1867 году в заключительных разделах первого тома «Капитала» Карла Маркса, где он называет его «первоначальным накоплением» и «грубой силой» британского колониализма, которая сжимала время и пространство в тропиках, «чтобы, словно в оранжерее, ускорить процесс перехода к капитализму»: «Открытие золота и серебра в Америке, уничтожение, порабощение и погребение в рудниках коренных народов, завоевание и разграбление Ост-Индии, превращение Африки в место коммерческой охоты на чернокожих ознаменовали рассвет эпохи капиталистического производства. Эти идиллические деяния составляют основные элементы первоначального накопления. За ними следует торговая война европейских народов, ареной которой стал весь земной шар»[44].

Роза Люксембург[45] внесла важную поправку в сформулированное Марксом понятие первоначального накопления, оставив нам ключевую формулировку для понимания сути экстрактивного корпоративного колониализма. В своей книге 1913 года «Накопление капитала» Люксембург подчеркнула роль милитаризма при колониализме, называя его не первоначальным, а постоянно действующим явлением:

На протяжении всего прошедшего столетия множество ученых обсуждали и расширяли понятие экстрактивного колониализма, созданного Розой Люксембург, в особенности географ Дэвид Харви с его теорией «накопления путем изъятия»[47]. Однако выделенный курсивом вывод Розы Люксембург о стремлении капитализма создавать и поддерживать на глобальном юге своего рода современное прошлое был вытеснен устойчивым географическим фокусом на развитии и отсталости, начиная от мировых систем и заканчивая политикой идентичности. Разве глобальный капитализм отступил, позволив развиваться некапиталистическим экономикам, и разве Запад создал новые формы далекого прошлого, куда вошли современные реалии глобального юга, «поскольку примитивные условия способствуют появлению более мощных стимулов и более беспощадных мер, чем при капиталистических социальных условиях?»[48]. Слова Люксембург, написанные в 1913 году, и теперь призывают нас к осознанию того, что Африка не осталась некапиталистической, а стала докапиталистической. Что же представляют собой временно́е исключение, предрассудки и экспроприация? Археология и антропология как академические дисциплины возникли одновременно с этим процессом. Добро пожаловать в музей «мировой культуры». Это, по сути своей, временны́е механизмы, темные залы невыполненных обязательств со всех концов Британской империи, инструменты для создания европейского империалистического мира, используемые для обеспечения непрерывности процесса, непрекращающееся насилие (пост) колониального мира, отраженное в материальной форме.

Выставленные экспонаты – отнюдь не собрание щемящих воспоминаний, а череда обстоятельств или, как заметила антрополог Энн Лора Столер, «долговременность», обозначающая не «неотвязные» воспоминания, а принудительную и безжалостную неумолимость, суровость и жестокость, принуждение и, возможно, даже наказание. Согласно Столер, как для всей империи, так и для музея мировой культуры продолжительность – это не просто следы или пережитки прошлого, а воспроизводящееся постоянство «насильственного отъема»[49].

Антропология так и не сумела предложить теорию «постоянной» экспозиции в музеях неотчуждаемой культуры, то есть предметов, которые нельзя никому отдавать, а также теорию сохранения похищенного. Как писал Мосс, «отказ отдавать, нежелание предлагать, а также отказ принимать предложенное равносилен объявлению войны, поскольку это отказ от договоренностей и общности»[50]. Что же тогда можно сказать об отказе возвращать изъятое?

Созерцательный период антропологической теории исследования материальной культуры подходит к концу. Тяжелое положение африканских музейных коллекций из Нигерии, Египта, Эфиопии или с противоположного конца континента достигло своего апогея. Антропологическая и археологическая науки должны начать рассматривать ограбление Африки не как побочный эффект существования империи, а как основную технологию экстрактивного и милитаристского капитализма и непрямого управления, когда музеи «мировой культуры» были соучастниками насилия и остаются таковыми по сей день. Наше представление о незаконном отчуждении должно отвергнуть заимствованное из римского права различие между движимым имуществом или личной собственностью и «неотчуждаемостью» земли. В рамках поселенческого колониализма мы привыкли к дискуссиям о праве на землю и коренных сообществах. Однако дискуссии о священных предметах, принадлежавших королевским особам или игравшим иную роль, которые также являются неотчуждаемыми и не могут передаваться другим людям, происходят в ином контексте. Похищение ценностей являлось отнюдь не следствием «маленьких войн» за колониальную экспансию в Африке, как утверждали представители викторианской эпохи. Грабеж и мародерство были так же важны для экстрактивного и милитаристского колониализма, как земля для колониализма переселенческого, но эта модель, преобладающая в англофонной академической дискуссии вокруг европейского империализма, ограничила наши представления об отчуждении собственности и роли колониализма в расовой идеологии, что резко контрастирует с генеалогией Raubkunst – процесса изъятия предметов якобы дегенеративного искусства у тех, кто причислялся к низшим расам. Это отмечали Эме Сезер, Свен Линдквист и другие, начиная с Африки 1890-х и заканчивая Европой 1930-х годов.

«Существуют два возможных источника богатства, – однажды написал антрополог Маршалл Салинс, очерчивая альтернативы рыночной экономики, – потребности могут быть с легкостью удовлетворены либо при помощи избыточного производства, либо при помощи снижения уровня потребностей»[51]. К сожалению, существует и третий способ: насильственный отъем. Какой же способ производства можно классифицировать именно так? Совершенно очевидно, что он имеет отношение не только к предметам, но и к образам. Использование ручки и бумаги для создания карты, заполнения книги учета или написания этой книги может также являться актом отъема. Конечно, если он в какой-то степени является продуктивным, то представляет собой хищнический способ культурного производства, начиная с самых экстремальных и опасных форм того, что сегодня мы называем «культурной апроприацией». Теория отъема требует от нас говорить не только об истории предметов, но и об уничтожении людей, ценностей и культуры, то есть об «истории смерти».

Начиная с 1990-х годов две господствующие абстрактные и консервативные теории материальной и музейной культуры превалировали во всех объективных дискуссиях о колониальном насилии и культурной реституции. Первая теория связана с делом о «мраморах Элгина» – классических греческих мраморных скульптурах, созданных в 5 веке до н. э. и привезенных в 1812 году в Британский музей Томасом Брюсом, седьмым графом Элгином; именно эта дата является отправной точкой дискуссии о культурной реституции. В январе 2019 года Хартвиг Фишер, директор Британского музея, заявил, что «когда вы переносите объекты культурного наследия в музей, вы вырываете их из контекста. Однако такое перемещение также является актом творчества»[52].

Существует мнение, что в «культурной биографии объектов» каждое новое событие наслаивается на предыдущее, поэтому их присоединение к музейной коллекции, как и любой дар, которым обмениваются государства или друзья, представляет собой очередной слой, прибавляемый к биографии объекта: он создает новые ценности, последовательности, социальные связи и культурные значения[53]. Всего одно поколение назад идея «социальной жизни вещей»[54] стала важным аналитическим инструментом изучения материальной культуры. Но со временем из-за постоянного присутствия термина в лексиконе музейных кураторов[55] его стали использовать сотрудники пресс-служб британских национальных музеев, чтобы преуменьшить важность требований реституции ценностей, собранных в эпоху европейского колониализма, сместить фокус внимания и потворствовать нашему нежеланию осмыслить прежний «режим ценности», когда преступные действия не считались предосудительными – и все это ради оправдания нескончаемых проявлений несправедливости. Распространение «биографии объекта, его универсального характера в процессе изучения истории искусства, антропологии и музееведения, которые остаются почти неизменными на протяжении 60 лет, когда самой популярной темой сочинения в британской школе была “биография пенса”»[56], способствовало упрочению музейных историй происхождения экспонатов, преувеличению стабильности и взаимосвязи объектов, перемещенных из одной среды в другую, словно существовали множественные контексты и уникальные объекты, мультикультурализм и статичный характер экспонатов, изменчивые значения и незыблемые предметы, а концентрация на вещах давала нам ощущение фундамента, предметности, «материальности». Однако на самом деле эти объекты пробуждают ощущение устойчивости лишь у директора музея, наделенного особыми привилегиями, или далекого от реальности попечителя, полагающегося на темную магию консервации и курирования. Мы можем не сомневаться лишь в том, что стойкая популярность объектно-ориентированных историй и сопровождающей их ложной предметности привела к усилению застарелого колониального неравенства, обострившейся и непрекращающейся дегуманизации и процесса отъема собственности.

Подобно тому, как идея культурной биографии являлась способом пресечения любых дискуссий о непрекращающемся колониальном насилии, так и вторая теория препятствовала диалогу и активным действиям в области культурной реституции в настоящем: речь идет о взаимосвязанности. Основной работой по этому вопросу является написанная в 1995 году влиятельная книга в стиле неофункционализма «Искусство и действие: антропологическая теория» (Art and Agency: an anthropological theory) авторства Альфреда Джелла. Автор отвергал теорию антропологического изучения искусства с символической или эстетической точки зрения, заменяя ее так называемым методологическим филистерством, изучающим искусство как один из видов общественных взаимоотношений, а не как эстетики, где в фокусе внимания находилось намерение художника расширить свое воздействие через объекты – своего рода материальное протезирование. В этой книге обсуждались музейные экспонаты из Тихоокеанского региона, Африки и обеих Америк, но правомерность их нахождения в западных коллекциях не ставилась под сомнение. Теория «распределенной личности» была представлена таким образом, словно разброс ценностей по всему миру происходил не насильственным путем, а добровольно. Считалось, что художник обретает силу, когда результаты его труда перемещают в другое место, и все это благодаря гремучей смеси традиционного функционалистского подхода антропологической теории Лондонской школы экономики с ее так называемой акторно-сетевой теорией, возникшей в бизнес-школах в 1980-х годах[57] и предполагающей ультраматериалистический «симметричный» подход к объектам и людям как к соизмеримым действующим силам. Дополнения к «акторно-сетевой теории», сделанные Джеллом, утверждавшим, что объекты не являются агентивными, а служат лишь проводниками «индикаторов» воли художника, в своих принципах, а точнее их отсутствии, опирались на идею «запутанности» антрополога Ника Томаса. Его труды позволили Джеллу разграничить понятия «получение этнографического искусства» и «настоящая антропологическая теория искусства», заретушировав неудобные факты, касающиеся политики силы.

Каким же образом влиятельный труд Томаса «Запутанные объекты» (Entangled Objects), увидевший свет в 1991 году, стал для Джелла источником интеллектуального вдохновения, в котором он черпал свои идеи? Все началось с того, что Томас перечитал работу Мосса, посвященную обмену дарами, задался вопросом о границе между даром и товарами и выдвинул на передний план «творческую реконтекстуализацию» материальной культуры по обе стороны колониальной истории Тихоокеанского региона, чтобы подчеркнуть значение коренных народов как акторов, а также «непрерывный динамизм местных сообществ»[58]. С позиции антропологической теории книга Томаса подвергала критике любые допущения постколониальной идеи «навязывания западной культуры всему остальному миру»[59] и аналитической дихотомии между «западным» и «незападным». Томас настаивал на равноценности фактов «апроприации европейской культуры коренными народами» и «европейской апроприации культуры коренных народов», как будто западные «толкования» незападных объектов имели эквивалент в других культурах. Он выдвинул теорию культурной гибридизации, описал «обоюдную запутанность объектов и людей» и «диалектику международного неравенства и локальной апроприации»[60]. Поскольку люди и объекты взаимосвязаны, полагал Томас, точно так же взаимосвязаны категории «местного» и европейского. В предисловии к книге Джелла Ник Томас поддерживал ее использование в качестве антропологической теории «действия искусства», начиная с того, что Джелл называл «примитивным», а Томас – «ортодоксальным племенным искусством», и заканчивая «высшим ориентальным» и «западным» искусством[61].

Создав на основе своей теории колониальной «запутанности» модель «музея как метода», Томас продолжал критиковать не только ученых, «использующих критический дискурс» и постколониальную теорию, но и тех, кто «исследует примитивистские экспонаты, а также политику организаций и экспозиций»[62]. По аналогии с моделью «запутанности» метод смещения аналитического фокуса с действий людей на объекты и обратно, с «коренных» сообществ на «западные» намеренно игнорирует образование связей в результате изъятия, а отнюдь не запутанности. Обращаясь к шутливому абстрактному представлению об объекте как помехе в сети действия[63] в стиле Дюшана, Томас стирает события, свидетелями которых музеи становятся, когда раскалываются миры, разрываются связи, перекрываются пути, а перемещение становится насильственным, когда неустойчивость слов и идей принимает физическую форму, когда убивают десятки тысяч людей, обстреливают дворцы, храмы и деревни, разворовывают и продают культурные ценности. Ник Томас мечтает о потенциале «музея как метода». Давайте лучше признаем существующий статус музея как оружия.

Эти две теории, больше похожие на штампы, чем на теории – «биографии объектов» и «социальная запутанность», – после наложения на устаревшие антропологические теории происхождения и интеграции являлись доминирующими позициями западных музеев начиная с 1990-х годов[64]. Но теперь пришло время для изменений. Позвольте мне привести несколько примеров того, как эта господствующая позиция ограничивала антропологические музеи и не давала им осмыслить факт колониального насилия и приступить к культурной реституции. Примеры заимствованы из Музея Питт-Риверса, где я работаю, но, вне всякого сомнения, похожие случаи могли произойти в любом западном антропологическом музее, не говоря уж об академических музейных исследованиях и так называемых отделах критического наследия по всей Европе, Северной Америке и Австралии.

Когда я в 2007 году стал сотрудником Музея Питт-Риверса, нами было предпринято немало усилий для того, чтобы изменить название «Музей антропологии и мировой археологии» на «Этнографический музей», демонстрирующий «этнографические объекты». Это определение в значительной мере ограничило разнообразие способов попадания объектов в музей, и теперь история происхождения включала лишь один параметр: предметы, собранные в XX веке в процессе включенного наблюдения. Благодаря интеллектуальным ассоциациям с идеями ведущих ученых в этой области вопросы приобретения лишились остроты и стали размыты более широким кругом вопросов об этичности антропологических полевых работ прошлого. Я всегда пытался создать модель исследования коллекций, которая рассматривала бы музей как археологический памятник, где раскопки «изменят вид архивов подобно тому, как они постоянно изменяют археологические материалы»[65]. Но полагая археологию вмешательством, а не этнографическим актом включенного наблюдения, как и многие другие сотрудники антропологических музеев, я чувствовал, что выбиваюсь из традиций своей дисциплины. Сложившаяся ситуация, а также моя привилегированная позиция белого мужчины и ученого обязывали меня написать книгу и донести свои взгляды до людей, и потому эта книга представляет собой первую последовательную попытку поставить под сомнение ложь, оправдания, мракобесие, контроль и тщеславие, которые превращают антропологический музей в вещь в себе, образовательную площадку для жизнеописания умерших белых колонистов и для эгоизма, когда, как разумно заметил антрополог Тим Ингольд, «сама идея музейной этнографии с присутствием тщательно подобранных объектов является оксюмороном»[66]. Моя цель заключается в том, чтобы вести раскопки слой за слоем, предмет за предметом, используя большую лопату вместо зубочистки, показать экспонаты коллекции всему миру, раскрыть их присутствие[67], поделиться этим знанием и изменить замкнутый, объектно-ориентированный подход к сохранению на подход, ориентированный на внешние связи и на действие.

Впервые я столкнулся со случаями стирания актов викторианского насилия в проекте «социального музея», представленного в Музее Питт-Риверса с 2004 по 2007 год, как раз перед своим вступлением в должность. Объединив биографии объектов и социальную запутанность, этот проект стал своего рода гибридом проекта Джеймса Клиффорда из его книги «Маршруты» (Routes, 1997) по расширению североамериканской модели «изучения культурных контактов» с целью превращения антропологических музеев в «зоны соприкосновения» и акторно-сетевой теории Бруно Латура. Идеи «объектного действия» использовались в различных абстрактных утверждениях, таких как: «объекты объединяют людей», коллекции «образуют более или менее стабильные структуры, позволяющие людям продуктивно взаимодействовать», «музей представляет собой динамическую величину, созданную из движущейся массы объектов и людей», «объекты собирают людей», а сеть человеческих взаимоотношений прошлого или «сверкающая цепь взаимосвязей» должна изучаться для осмысления процесса создания антропологической науки, обрисовывая «комбинацию интеллектуальных, организационных, колониальных и биографических сил, которые необходимо учитывать для понимания взаимосвязей истории»[68]. Говоря о книге Клиффорда «Маршруты», Джонатан Фридман заметил, что автор полагает, будто ему удается уйти от «корней», но в реальности он лишь размывает жестокую историю «путешествий»[69]. Таким образом, в проекте социального музея, о котором было написано в книге 2007 года «Осмысливая вещи» (Knowing Things), когда Музей Питт-Риверса позаимствовал материалы для крупнейшей в истории выставки придворного искусства Бенина[70], ни разу не упоминались примеры колониального насилия и грабежа, не поднимались насущные вопросы культурной реституции, а вместо этого авторы приглашали читателя и посетителя в «антропологическое приключение»:

Эта работа была созвучна многолетним убеждениям сотрудников Питт-Риверса, которые верили, что музей является не неизменным викторианским пространством, «музеем музеев», а современной, динамичной, мультикультурной площадкой, хотя порой эта уверенность уступала место «растущему разочарованию из-за стереотипных представлений о музее как о колониальной организации с постоянно развивающейся, а в иных случаях расистской экспозицией»[72]. В музейной исследовательской работе, посвященной генералу Питт-Риверсу, основателю музея, делались недвусмысленные попытки разглядеть в нем «представителя своей эпохи», который «сознательно не интересовался наследием Питт-Риверса»[73]. А «провокационное заявление» о том, что «этнографический музей мертв», стало частью дискуссии на крупной международной конференции, посвященной «будущему этнографического музея», итогом которой явилось заключение: «этнографические музеи могут стать площадками для открытия и для мечты, воспоминаний и встреч, теми местами, где еще сохранилась свобода испытывать удивление перед разнообразием и мастерством человеческих творений»[74]. В этот период были предприняты беспрецедентные попытки реституции культурных ценностей коренных народов, во главе которых стояли Лора Пирс и ее коллеги[75], а также попытки «цифрового возвращения» фотографий под руководством Криса Мортона[76]. И все же благодаря таким похожим теориям биографии объектов и социальной запутанности дюркгеймское влияние на роль объектов в создании и поддержании социальных связей (в отличие от грабительского капитализма Вебера и идеи Маркса о первоначальном накоплении, а также идей многих других неевропейских мыслителей) способствовало забвению колониального насилия и вопросов культурной реституции, объясняя их и способствуя дальнейшему существованию глубоко укоренившихся исторических версий.

Давайте попробуем опровергнуть позицию Хартвига Фишера в отношении мрамора Парфенона, а также антропо-историческую и социологическую теорию о взаимосвязи биографий объектов, создающую условия для появления подобной позиции. Кража предмета искусства европейским музеем – это преступный акт. Он требует от нас не демонстрации оптимистичной, беспристрастной или нейтральной истории предмета или превращения музеев в площадки для «обмена и реализации стратегии продвижения»[77]; наоборот, он требует найти возможность рассказать и трансформировать историю утрат и смертей, которая является основным слоем, фундаментом и глубочайшей частью этих организаций, не говоря уже о множестве других форм отъема, существовавших на протяжении XX века. Но как же нам подвести итоги и описать масштаб причиненного ущерба? Не обратить время вспять, а попытаться возместить нанесенный ущерб, пролить свет на прошедшие события, чтобы насилие, отъем собственности и потери были не стерты, а нейтрализованы и больше никогда не смогли выйти за стены музея-грабителя.

Возьмем для примера представление о человеческой жизни, оказавшее влияние на идею «биополитики»[78] Фуко. Он описывал трансформацию, происходившую в XIX веке, когда власть правителя «отнимать жизнь или оставлять в живых» слилась с наметившейся властью государства «заставлять жить и позволять умереть»: это было «появление совершенно нового явления, которое больше не являлось анатомо-политикой человеческого тела, но… стало “биополитикой” человеческой расы»[79]. Потенциал биополитического подхода Фуко, расширенный Джорджо Агамбеном с его идеей «голой жизни»[80], многогранно исследовался при изучении истории насильственного переселения людей в период экстрактивного милитаристского колониализма[81]. Но как все это применимо к случаям насильственного перемещения предметов искусства? Концепция «некрополитики» Ашиля Мбембе помогла внести коррективы в евроцентристские идеи биополитики Фуко и предложить примеры продолжительного существования имперского наследия в результате применения концепции «голой жизни» Агамбена в изучении истории Африки и других континентов. Следует подчеркнуть, что Мбембе особое внимание уделяет роли колониальной истории и ее долговременных последствий, расширяя идею Фуко с ее акцентом на человеческом теле: по мнению Мбембе, использование бульдозера для разрушения среды обитания и реактивного истребителя для нанесения точных ударов по отдельным целям можно назвать основными вехами практики неоколониализма в Палестине, «инфраструктурным оружием»[82]. «Мбембе считает, что некрополитический режим возникает в результате атаки как на среду, не относящуюся к человеку, так и на человеческое тело»[83].

Фуко очень мало писал о музеях (по-видимому, они были ему безразличны): его больше интересовали слова, нежели вещи, хотя об этом сложно судить, поскольку волна возрождения «музейных исследований» в середине 1980-х годов сопровождалась терминологией Фуко, выдвижением на первый план порядка, контроля, генеалогии, дисциплины, власти и тому подобного в уже знакомом криптонормативном негативном значении, которое предполагает лишь созерцательную критику, напрямую не касающуюся той или иной организации. Настоящая книга, написанная в залах и галереях музея и в рамках музейной дисциплины, очень далеко стоит от исследований Фуко. Тем не менее нам стоит задуматься о его словах о мертвом теле и в особенности об аутопсии, если мы хотим отойти от мировоззрения директоров музеев, которые с непростительно злонамеренным невежеством пишут о любознательности и человеческой креативности, об универсальных ценностях и количестве посетителей, в то время как заключенное в стенах музеев насилие воспроизводится каждый день, пока не начат процесс реституции и выплаты репараций. Возможно, это и есть тот самый экспертно-криминалистический мертвящий стиль, которого колониальный музей, пока еще живой, требует от нас, некое упражнение современной археологии (раскопки недавнего прошлого и настоящего), потому что ему предстоит выяснение истины на месте преступления – своего рода некрография.

Так давайте начнем нашу некрографию с того, что перевернем с ног на голову бессменную теоретическую модель запутанных биографий при помощи простого исторического наблюдения. Самое жестокое и целенаправленное категориальное заблуждение, заключающееся в смешении людей и предметов, появилось в Западной Африке вместе с работорговлей – превращением людей в товар в промышленных масштабах и отношением к человеческому телу как к собственности. Это заблуждение, как показал антрополог Игорь Копытофф, возникло благодаря социальным трансформациям, которые изменили статус людей, лишив их идентичности и индивидуальности, что не ограничивалось коротким промежутком между захватом и продажей, а включало «реиндивидуализацию посредством приобретения новых статусов» в разных ситуациях, но при этом люди неизменно оставались «потенциальным товаром» с возможностью перепродажи[84]. Однако в случае с предметами понятие биографии существует для твердой фиксации границ объекта и сведения его к контексту по мере того, как объект перемещается между «режимами ценности», как писал Копытофф. Другие предметы продолжают жить в материальной форме, превращаясь, скорее, в событие, нежели в историю жизни[85]. Это очевидно на примере священных и королевских реликвий, порой являющихся олицетворением предков и превращенных в груз, когда объекты, которые нельзя дарить, то есть неотчуждаемые объекты, отнимались силой, уничтожались, переплавлялись, рассеивались по всему миру, превращались в пыль, чтобы, как и порабощенные люди, в какой-то степени претерпеть то, что историк и социолог Орландо Паттерсон назвал «социальной смертью» порабощенных африканцев, попавших во вселенную расовой идеологии и жестокой объективации и превращенных в «докучливую» помеху для белых, «символ поверженного врага»[86]. Управление чужой собственностью, наделение правом на жизнь или смерть, тотальный контроль над средой обитания характеризуют отношения хозяина и раба, что и произошло в Западной Африке после осквернения наследия предков: тогда и появилась возможность продажи священных или королевских ценностей, воображаемое право разрушать и грабить, извлекать выгоду, превращать это наследие в специфическую форму собственности, имеющую много общего с рабством[87], как будто наследие прошлого и человеческое настоящее могут трансформироваться в «третий аспект», как называл это историк и социолог Пол Гилрой, потому что «человеческие тела порабощаются и уничтожаются проще, чем все остальное»: «Туземец, враг, пленник и все остальные представители неопределенного “третьего звена” между животным и человеком могут быть призваны к ответу лишь в результате чрезвычайного положения и свирепых законов военного времени. Их униженное положение подчеркивает тот факт, что они не могут быть взаимно наделены той же полноценной человеческой природой, которой обладают их состоятельные захватчики, судьи, палачи и другие люди, превосходящие их в расовом отношении»[88].

Представляя свою концепцию «антимузея», Ашиль Мбембе в качестве примера приводит музейную презентацию трансатлантического рабства, где «раб в лучшем случае предстает как приложение к истории, цитата в конце страницы, посвященной кому-то другому, придаток к другим местам и другим вещам. И потому если бы раб действительно попал в музей в таком виде, в каком он существует на сегодняшний день, то этот музей автоматически бы прекратил свое существование»[89].

С учетом всего вышеизложенного перед европейскими антропологическими музеями стоит двойная задача: использовать свой статус уникальных публичных пространств и указателей долгой колониальной истории, чтобы изменить наши представления о Британской империи и поддержать сообщества глобального юга, помогая им в создании совершенно иной модели музеев.

С этой целью изучение некрологов (знаний, накопленных в результате человеческих смертей и потерь) этнологического музея означает сопротивление идее запутанности и биографии объектов, благодаря которой концепция Ника Томаса вызывает жалобы, поскольку «кросскультурная любознательность дискредитируется и стигматизируется», а также «постоянно поднимаются вопросы репатриации»[90]: «Понятие репатриации, выражаясь термином из области бытовой электроники, “загружено” убедительными выводами о культурной собственности, идентичности, коллективности и принадлежности <…>. В мире общественной политики реституция представляет собой бесплодное состязание, однако длительное взаимодействие в уютной обстановке музейных хранилищ и мастерских вылилось в интерес к поддержанию этих отношений. Определенные формы музейных полномочий или набор цифровых образов могут быть “репатриированы”, может быть внедрена терминология “кураторства”, объекты могут передаваться на длительный срок, столичные музеи могут спонсировать обучение, стажировку или другие программы для представителей коренных сообществ, развивать их навыки иными способами и становиться <…>».

Прошу извинить меня за неоконченную цитату Ника Томаса. Читатели наверняка уже уловили суть. Теперь цена вопроса совершенно ясна. Перед нами стоит недвусмысленный выбор между бесконечными академическими дискуссиями об обучении и сдаче в аренду и целенаправленными антирасистскими действиями по демонтажу и трансформации.

Археология – вовсе не наука о следах прошлого, это наука о временно́м отрезке человеческой жизни. Некрография Бенина 1897 года является экспертно-криминалистическим расследованием, а не антропо-историческим упражнением, которое ставит перед собой цель не просто заявить о преступлениях и осмыслить прошлое подобно историку, а начать действовать в настоящем.

Наша цель должна заключаться в трансформации целей антропологического музея. Предлагаю считать это переходом от площадки для презентаций к тому, что Ханна Арендт называла «пространством проявления»[91], где полномочия кураторов значительно урезаны и децентрализованы, а экспертные знания о коллекциях открыты для всего мира. Чтобы начать писать эту некрографию, эту историю потерь, мы должны вначале рассмотреть одну из самых главных патологий викторианской «расовой науки» – белую проекцию.

Почему же прозорливое замечание господина Кандта о насилии, сопровождавшем колониальные коллекции, в письме к куратору берлинского музея фон Лушану, написанному через несколько недель после разграбления Бенин-Сити, вызвало дискуссию среди британских музейных специалистов сегодняшнего дня?

Одной из причин этого морального отставания является неспособность британцев признать наше колониальное прошлое. Двенадцать десятилетий спустя все еще не утерян интерес к Бриллиантовому юбилею королевы Виктории 1897 года, а особенно к периоду между 23 сентября 1896 года (тогда по длительности правления она обогнала Георга III) и днем празднования в июне 1897 года, названного Джозефом Чемберленом «Праздником Британской империи»[93]. Нам ничего не известно о роли 77-летней королевы, которой только новые глазные капли из кокаина и раствора белладонны помогали прочесть мелкий шрифт государственных газет, в разработке плана бенинской экспедиции 1897 года[94].

Вскоре после разграбления Бенин-Сити в 1897 году в своей речи перед членами Королевского географического общества Джордж Голди напомнил собравшимся, что «в большой степени благодаря принцу-консорту парламент обратился к вопросу» Западной Африки[95]. Это была отсылка к знаменитой речи принца Альберта в лондонском Эксетер-Холле 1 июня 1840-го в роли президента Общества искоренения работорговли и цивилизации Африки имени Томаса Фауэлла Бакстона, которая была произнесена в период поэтапного принятия указа 1838 года об эмансипации рабов согласно закону об отмене рабства, а также продолжающегося давления со стороны Общества защиты коренных народов (основано в 1837 году). Речь Альберта привела к тому, что парламент поддержал катастрофическую «африканскую колонизаторскую экспедицию» или «нигерскую экспедицию» 1841 года, за которую выступали британские миссионерские группы и активисты, чтобы «открыть» дельту Нигера трем принципам Бакстона и Давида Ливингстона (цивилизация, христианство, торговля) посредством подписания договоров с местными вождями. Три имперских парохода отправились вдоль побережья Западной Африки, а затем вверх по течению Нигера в Локоджу, которая половину столетия спустя стала военной штаб-квартирой Королевской Нигерской компании, а в тот период была избрана для строительства миссии и «образцовой фермы». Вскоре треть участников экспедиции погибла, а более половины оставшихся заболели малярией, и все предприятие превратилось в объект насмешек[96]. Но тогда эта совместная экспедиция Британского миссионерского общества, ученых Общества цивилизации Африки и торговцев Сельскохозяйственной ассоциации, мечтающих устроить африканские плантации по карибской модели, экспедиция, отправленная для подписания договоров и спонсируемая государством во имя человеколюбия и христианских ценностей, являлась не просто беспрецедентной, но и предопределила события и риторику 1890-х годов. Возможно, для Виктории события февраля 1897 года стали стимулом для достижения того, о чем мечтал покойный принц-консорт, и всего два года спустя, 17 мая 1899 года, королева сделала первый шаг, переименовав Музей Южного Кенсингтона в Музей Виктории и Альберта.

И все же описание событий февраля 1897 года предвосхитила серия статей, опубликованных в атмосфере того времени людьми, которые участвовали в разграблении Бенин-Сити. В феврале 1997 года, в столетнюю годовщину нападения, принц Эдун Акензуа отмечал: «История этих событий была написана теми, кто совершил это преступление» (Эйо, 2007:34)[97]. Это были статьи тех, кто придерживался взглядов, отраженных в стихотворении Редьярда Киплинга «Если», которое было написано в 1895 году: «Земля – твое, мой мальчик, достоянье».

Еще не завершившееся событие сформировалось благодаря таким работам, как «Город крови» (City of Blood) адмирала Реджинальда Бэкона, антропологическому очерку Генри Линга Рота «Великий Бенин: его традиции, искусство и ужасы» (Great Benin: its customs, art and horrors) и сенсационным обзорам в газете The Illustrated London News, которые писал находившийся тогда в Бенине специальный военный корреспондент Генри Чарльз Сеппингс Райт. Все началось с предполагаемого «жестокого убийства» девяти британских чиновников и торговцев под руководством заместителя комиссара Джеймса Филлипса: безоружная группа хотела встретиться с обой Бенина и просить его согласиться с условиями торгового договора. За «жестоким убийством» последовали сообщения о «звериной жестокости», «варварских традициях», «идолопоклонстве и варварстве», «бессмысленных жертвоприношениях», распятиях на дереве, телах с отрубленными головами, каннибализме, «варварских алтарях», политых человеческой кровью, «городе черепов», вони разлагающихся трупов людей, убитых во имя «культа дьявола», «чудовищных пытках», «демонических амулетах», которые целуют, давая знак палачу приступить к казни. Каждая новая история о варварстве бенинского правителя была ужасней предыдущей; повсюду распространялись невероятные слухи, запущенные Ричардом Бёртоном за несколько лет до начала попыток писать этнологические повести о вампирах[98], которые после его визита в Бенин-Сити в 1862 году в должности британского консула в Фернандо-По стали полны готического ужаса, и в особенности после публикации в мае 1897 года романа Брэма Стокера «Дракула»[99]. Здесь, в самом сердце акселерационного колониализма, где Бриллиантовый юбилей мог отмечаться через 60, а не 75 лет, благодаря «телеграфному реализму» фигура вампира стала символизировать «телеграфный» страх империи[100]. Как и история Дракулы, «модернизированная готика» рассказов о Бенине 1897 года манипулировала сомнениями людей викторианской эпохи в нравственности империализма, страхом перед уязвимостью западной цивилизации и существованием на территории Европы столь опасных различий[101].

Формирование информационного фона вокруг событий 1897 года в Бенине началось с сокрытия масштабов британского насилия, потерь среди народов бини и джекри, а также с появления идеи наказания. Смотрители западных музеев сыграли значительную роль в формировании этого фона, словно искажение фактов само по себе являлось священным и ценным предметом искусства, требующим сохранения.

К примеру, в 1981 году Уильям Фэгг, много лет являвшийся заместителем куратора отдела этнографии Британского музея, а также ведущий специалист XX века по истории бенинских бронз, принял предложение написать небольшую главу для книги Флоры Каплан «Образы власти: придворное искусство Бенина» (Images of Power: Art of the Royal Court of Benin), которая вышла в свет в 1981 году в честь выставки бенинского искусства в Художественной галерее Грей Нью-Йоркского университета. Эта глава называлась «Бенин: ограбление, которого не было» (Benin: The Sack That Never Was) и слово в слово повторяла риторику викторианских солдат: нападение было спровоцировано «жестоким убийством», «его целью было прекращение практики человеческих жертвоприношений», «массовых убийств не было», армия «не уничтожала город», его сожжение было случайностью, нет никаких доказательств «масштабных грабежей», если не считать «военной традиции XIX века» и «официальных» военных трофеев[102].

Не так давно Барбара Планкенштайнер описала «череду роковых недоразумений» и объяснила, что «экспедиция являлась возмездием за убийство членов британской миссии»[103]. Начиная с 1960-х годов ученые все чаще стали считать экспедицию для свержения обы Овонрамвена Ногбайси (Оверами), взошедшего на престол в 1888 году, не актом возмездия, а политическим событием, которое назревало уже давно[104].

Целью культурной некрографии объектов или истории гибели бенинских событий 1897 года, представленной в Музее Питт-Риверса, даже спустя 12 столетий является препятствование опровержению этой лживой истории, сфабрикованной самими участниками зверств. Историки, в особенности Филип Игбафе в своей книге «Падение Бенина: переоценка» (The Fall of Benin: a reassessment, 1970) и Роберт Хоум в книге «Возвращение в Город крови» (City of Blood Revisited, 1982), неоднократно предпринимали такие попытки, и я надеюсь, что в будущем их станет больше. Эта книга-вклад, написанная с точки зрения музейного смотрителя, антрополога и археолога, должна ускорить процесс, а не просто покончить с привычной риторикой, а также пойти наперекор общепринятому мнению, что в данном случае чревато появлением еще одного уровня интерпретации, пусть даже и в правильном ключе, и возобновлением дискуссии. Как и множество других накопленных слоев, которые, словно в черную дыру, засасывает в хранилища и витрины музеев, каждый новый текст представляет собой новый горизонт событий, откуда ничто не возвращается. Такой подход является не созерцательным, а кураторским и, следовательно, интервенционным, и его целью будет не разрыв с существующим дискурсом, а разрыв с заблуждениями и ловким обманом, вскрытие причин замалчивания и определение стадий смерти этнологических знаний. Эти стадии похожи не на отрезки креста англиканской архитектуры британских музеев викторианской эпохи, а на подробные описания 10 000 убийств. Таким образом, цель должна заключаться в текстовом «наращивании», своего рода чтении между слов и утрат, представляющих собой разные регистры знаний прошлого. Чтобы это произошло, необходимы археологические техники возвращения в прошлое, примером которых для меня является концепция Эберхарда Лэммерта как альтернатива вездесущему автору, с одной стороны, или первому лицу – с другой: физические, пространственно-временные сдвиги, Rückschritt, Rückgirff, Rückblick – шаг назад, возвращение, взгляд в прошлое[105]. В отношении бенинской трагедии 1897 года наша задача состоит в том, чтобы ускорить появление структурного взгляда в будущее, а также найти точку посттравматического «двойного осознания» материального присутствия ультранасилия.

За неимением лучшего определения создание белой проекции во временно́м смысле, которая сохраняется в музейных текстах, вроде того, что находится сейчас в Музее Питт-Риверса и с которого началась эта книга, а также в психологическом, фрейдистском смысле представляет собой процесс перехода, где мысли и действия личности, не воспринимаемые как собственные, стираются и приписываются другим: нечто вроде психопатологического защитного механизма, бессознательная, искаженная, намеренная перестановка для адаптации к травме или насилию.

Благодаря переносу этой враждебности на предмет даже мертвые могут стать злыми врагами. В своей книге «Тотем и табу» психоаналитик Зигмунд Фрейд писал о «проецировании их порочных импульсов на демонов» – в форме «анимизма» и веры в амулеты, – является частью Weltanschauung (мировоззрения) так называемых первобытных людей[106], что, несомненно, представляет собой апогей колониальной проекции. Однако нам следует задержаться на национальных проекциях милитаристского колониализма: нарциссизме британской идеологии милитаристского коммерческого империализма с его новыми стандартами интеллекта, военной пропагандой и пиаре в средствах массовой информации. При этом такие агентства, как Reuters, и газеты играют ключевую роль в глобальном распространении корпоративного колониализма[107], используя ключевую стратегию, которая заключается в постоянном переходе от сильного класса к слабому для создания при помощи средств массовой информации образа белых жертв. Именно эта патология лежит в основе идеи «карательной экспедиции» – ловкий прием, который привел к актам насилия, осуществляемым в коммерческих интересах по отношению к народам Африки, в конце викторианской и эдвардианской эпох, а также появлению в британских музеях массы награбленных ценностей. Логика здесь вполне проста: сначала появляются известия о мнимом оскорблении или нарушении, после чего со стороны предполагаемой жертвы начинается борьба против варварства, хотя в реальности именно жертва является агрессором. Чарльз Колвелл в пояснении к книге «Маленькие войны» (Small Wars), опубликованной в 1896 году, прямо писал, что целью таких кампаний «является наказание за оскорбление или месть за совершенное преступление», чтобы «покарать людей, которые нанесли оскорбление», как поступали, например, британцы в Макдале в 1868 году или во время войны с государством Ашанти в 1874-м, а также французы в Дагомее в 1892 году. Все эти кампании обычно проводились «ради тайных политических целей или для установления порядка в какой-либо далекой стране – фактически это были войны, продиктованные целесообразностью»[108].

Сообщение об инциденте с Филлипсом помогло британцам найти оправдание бенинской экспедиции в газете The Graphic за 16 января 1897 года: «Африка поистине может называться “могилой белого человека”. Не успело стихнуть эхо роковой битвы на востоке и юге, как трагедия на западном побережье открыла новую главу книги туземного коварства и людских потерь. Мирная британская миссия из Протектората побережья Нигера отправилась в путь для переговоров с королем Бенина, но вскоре ее участники подверглись коварному нападению и, насколько известно на сегодняшний день, были жестоко убиты».

В своей книге о разграблении Бенина, написанной в 1897 году, Алан Буасрагон высказывал похожие мысли, приведя слова, якобы произнесенные неизвестным британским солдатом: «Потери, понесенные британским народом за последние 60 лет, гибель множества отважных солдат, матросов и гражданских лиц в славной борьбе за спасение туземных народов Западной Африки от ужасов человеческих жертвоприношений, каннибализма и мук идолопоклонства должны навечно остаться предметом сожаления и скорби для всех нас»[109].

В заглавии этой книги, поспешно опубликованной сразу же после британского нападения, командующий Бэкон, сотрудник разведывательной службы экспедиции, популяризовал название государства Бенин, впервые использованное Бёртоном, полностью исказив его и превратив в «Город крови»[110]. Тот же источник использовал доктор Генри Огг Форбс, директор Открытого музея Ливерпуля, написавший в 1898 году, что бенинские бронзы «могут, как заметил командующий Бэкон, являться трофеями военной кампании, хранившимися в качестве амулетов»[111]. Впоследствии все это превратилось в оправдание насилия, представленное правительству и широкой публике: «Помимо извлечения коммерческой прибыли, весьма желательно свержение правителя-идолопоклонника, чтобы покончить с убийствами, ежегодно совершаемыми по его приказу»[112].

Посредством ловких манипуляций, распространяемых британскими газетами при помощи Бэкона, Флоры Шоу и других, идеологи милитаристского колониализма стали обвинять своих врагов в преступлениях империалистов. Ключевым фактором стал запрет работорговли в 1807 году и углубление кризиса белых вследствие эмансипации рабов в карибских колониях в 1838 году. К концу XIX века в африканских коронных колониях, таких как Лагос, а также протекторатах, например Протекторате побережья Нигера, усилилась борьба за отмену института рабства: и действительно, рабство и работорговля, существовавшие в британском протекторате, стали ключевыми факторами для лоббирования разграбления Бенина в 1897 году, а обещания дать свободу рабам использовались для строительства нового социального порядка после военной экспедиции[113]. По мере изменения статуса темнокожих африканцев, прежде являвшихся объектами грабежа, продажи в рабство и насильственного переселения, появилась потребность в новой расовой идеологии для оправдания проекта европейского колониализма в Африке.

Именно на этом фоне появились обвинения, главное из которых заключалось в том, что африканцы сами виноваты в рабстве. Если на миг забыть о европейской трансформации масштабов, природы и ужасов западноафриканских вековых институтов рабства благодаря трехсторонней торговле и плантационному хозяйству, когда в Новый Свет было переправлено 12,5 миллиона рабов, борьба за отмену рабства превратилась в свидетельство нравственного вырождения африканцев. Теперь, когда Британия начала им противостоять, морские операции так называемой гуманитарной эскадры для подавления работорговли претерпели значительные изменения, которые можно характеризовать как «затягивание военной операции».

Канонерские лодки, используемые для борьбы с работорговцами, стали играть важную роль в коммерции: вначале с их помощью защищали торговцев, которые занимались «законными коммерческими операциями», пришедшими на смену работорговле, то есть меновой торговлей джином, оружием, табаком и хлопчатобумажными товарами в обмен на слоновую кость и пальмовое масло, а после 1885 года протекторат и компания навязали местным жителям новую систему пошлин и тарифов. Пример разрешения торгового спора на побережье реки Бенин в 1860 году привел торговец У. Ф. Брей:

«Все местные города расположены на берегах мелких рек, недоступных для навигации, а их берега представляют собой неприступную стену мангровых деревьев. Таким образом, эти люди, никогда не видевшие военного корабля, полагали, что им достаточно спрятаться в своих жилищах, чтобы оказаться вне зоны поражения. Однако торговцам были известны все недостатки этих деревень, и вскоре одну из них обстреляли и уничтожили при помощи канонерских лодок, с которых выпускали снаряды поверх деревьев. Это вынудило туземцев принять условия соглашения»[114].

К 1890-м годам идеология проецирования продолжала развиваться, превратившись в нечто большее, чем пропаганда – в систему убеждений в белом превосходстве. Если раньше неоимпериалисты использовали в своих целях общественные настроения людей, выступавших за отмену рабства, то теперь они начали обвинять в империализме правителей и вождей. Те, кто грабил королевские дворцы и святилища, утверждали, что все награбленное ими уже было ранее украдено самими африканцами, а черепа предков являлись военными трофеями охотников за головами, позднее увековеченные в бронзовых головах. Военные моряки безжалостно обстреливали местные деревни во имя борьбы с империализмом. Разрушение святилищ и строений велось ради торжества цивилизации как универсальной ценности. Разговоры об отмене рабства и миссионерском христианстве активно использовались для оправдания насилия, чему также способствовали академические дисциплины. Бытовало научное утверждение, что помимо белой цивилизации Европы и Америки других цивилизаций не существует, при этом в свидетели, судьи и суд присяжных призывались археологи и антропологи. При помощи таких стратегических поворотов – тактики инверсии – возникла дихотомия, которая, словно переменный ток, проходит через всю подражательную историю колониального насилия в выставочных залах викторианского этнологического музея.

Благодаря военному насилию «в стране воцарился мир»[115], после чего Королевская Нигерская компания совместно с Церковно-миссионерским обществом принялась осуществлять надзор за тем, чтобы «на смену бесконечным межплеменным войнам пришло некое подобие мира и постепенное исчезновение рабства»[116]. Виновники убийств заявляли, что только хотели положить конец «массовым жертвоприношениям для умилостивления божества»[117] и «пробудить в туземцах благотворное чувство страха», как выражался Генри Джонсон, бывший с 1878 по 1891 год архидиаконом Верхнего Нигера[118]. Британцы отдавали свои жизни на этом воображаемом кладбище европейцев ради «славной борьбы за спасение туземных народов Западной Африки от ужасов человеческих жертвоприношений, каннибализма и мук идолопоклонства»[119].

Люди, нарушавшие соглашения и фабриковавшие собственные версии бенинской трагедии, заявляли, что «любой н*** из самых низших слоев без угрызений совести готов лгать ради собственной выгоды, а зачастую, когда ему не удается добиться своего, он лжет по причине своего полного безразличия к правде и лжи» (Реджинальд Бэкон, 1897)[120].

И по сей день мои академические дисциплины, антропология и археология, и место моей работы (антропологический музей) являются соучастниками этой истории расизма и уничижительного изображения якобы «варварской» культуры, которая сводится к сугубо материальной форме. Грубая сила и экспозиции жестокости.

«Все знали, что целью этой экспедиции была не борьба с варварством, а установление торговых связей», – заявил парламентский представитель Восточного Мейо Джон Диллон в палате общин 2 апреля 1897 года[121]. Белая проекция превратилась в расовую идеологию милитаристского колониализма. В случае бенинской трагедии в 1897 году все началось с предлога, идеи, casus belli для обоснования карательной экспедиции: предполагаемое преступление и заезженные фразы о дискомфорте белых людей. Вполне возможно, что оба приносил в жертву рабов или пленников и, возможно, даже убивал заложников после начала обстрела королевского города. Однако разграбление Бенин-Сити – совсем другое дело. Временно́е измерение этой проекции, в которой непосредственное участие принимают музеи, частично обусловлено стремлением продлить насилие. Другая причина заключалась в создании иллюзии безвременности. Академическое отрицание истории Африки сохраняется и в наши дни, однако этот предрассудок редко озвучивается столь открыто и бесстыдно, как в знаменитых словах расиста из партии Тори и оксфордского историка Хью Тревора-Ропера в его популярной книге «Возникновение христианской империи» (The Rise of Christian Empire):

Существующее и по сей день отрицание африканской истории берет начало в недавнем колониальном прошлом, а также в доколониальной истории. Идеология проецирования, которая началась с идеи об инциденте и наказании, придавала, придает и, возможно, будет и далее придавать непреходящий глянец каждой военной операции в этом незаконченном эксперименте, каковым являлся и продолжает являться корпоративный колониализм.

Подвергнуть сомнению подачу этого события означает подвергнуть сомнению все несоразмерное, все, что умаляется и что превозносится, а также понять, какие темы не просто являются несопоставимыми, а сами определяют свою продолжительность, шагая в ногу со временем. Приглушенное молчание музейных галерей, демонстрирующих украденные объекты культуры и молчаливую идеологию белого превосходства, представляет собой пример того, о чем я пытаюсь сказать в своей книге.

Чтобы положить конец этой системе, мы должны попытаться склеить фрагменты, как поступают с разбитыми глиняными изделиями археологи, чтобы придать видимость внешней формы. Археология начинается там, где мы делаем видимыми преобразования форм. В случае с музеем «мировой культуры» эти преобразования, к стыду всех кураторов, происходили посредством насилия – длительных и незавершенных циклов «дискомфорта белого человека и белой проекции»[123].

Вначале предлогом была борьба с работорговлей, как в случае с печально известным обстрелом Лагоса в 1851 году, когда Западноафриканская эскадра наносила удары с моря по королевскому дворцу, чтобы свергнуть обу Косоко и заменить его на бывшего обу Акитойе. Это положило начало периоду «консульского правления» десятилетие спустя, в 1861–1862 годах, приведшего к аннексии Лагоса и его превращению в британскую колонию и протекторат. Со временем были придуманы и другие предлоги. «Белый человек приносит войну», – так якобы сказал своим вождям оба Овонрамвен, узнав о приближении Филлипса[124]. Идея белой проекции стала оправданием массовых зверств, жестокости и культурного демоцида. Такие процессы не являются последствиями единственного инцидента или нападения – их претворяют в жизнь годами. Трагедия в Бенин-Сити в 1897 году стала лишь малой частью более масштабного события, которую мы можем назвать «Нулевой мировой войной».

Хотя на полках почти всех британских книжных магазинов военной истории отведено значительное место, там отсутствуют книги, посвященные таким серьезным событиям, которые генерал викторианской эпохи Чарльз Колвелл называл «маленькими войнами», включая десятки «карательных экспедиций» с использованием пулеметов против луков и стрел. В отрывке, приведенном выше, Колвелл, историк «маленьких войн», дал определение этой категории.

Слово «экспедиция» не только воскрешает в памяти увлекательные истории о приключениях из журнала Boys’Own, но и подразумевает целенаправленные спешные сборы и быстрое осуществление неотложной задачи. В сочетании со словом «карательная» это понятие приобретает более жесткий оттенок: убить, убрать с дороги, отомстить за предполагаемое оскорбление, свергнуть правителя. Идея «карательной экспедиции» одновременно включает в себя понятия кризиса как предлог введения чрезвычайного положения и дискомфорта белого человека для оправдания отмены всех существующих моральных принципов, пока не совершится месть за предполагаемое зверское преступление. В самом начале этой главы мне хотелось бы отметить, что логика такой экспедиции была центральным элементом перехода от идеологии расового рабства конца XVIII века к милитаристской практике государственного расизма начала XX века. К началу Первой мировой войны массовые убийства, совершенные во время карательных экспедиций на протяжении трех десятилетий, получили продолжение в форме экспозиций в антропологических музеях Европы – продолжение безжалостной расовой идеологии, сопровождавшей зарождение глобального капитализма.

Пренебрежение историей «маленьких войн», затмеваемых ужасами мировых техногенных войн XX века, вероятно, также было обусловлено тем, что когда-то эти истории уже были рассказаны, и их было крайне трудно изменить, поскольку участвовавшие в миссиях колониальные солдаты зачастую оставляли хвастливые и предвзятые воспоминания о своих подвигах.

В среду, 23 сентября 1896 года, правление королевы Виктории официально стало самым долгим в истории Англии. «Викторианская эпоха была ознаменована миром», писала газета Western Gazette:

В действительности викторианская Англия вела войны каждый год правления королевы (1837–1901), и каждый из этих конфликтов, за исключением Крымской войны, по определению генерала Колвелла считался «маленькой войной».

Внимательно изучив эти маленькие британские войны и карательные экспедиции в Африке и за ее пределами, которые в действительности не являлись маленькими, мы понимаем, что для музея дисциплина и наказание обладают значением, отличающимся от представлений Фуко о материальном насилии, несущем не только порядок, но и разрушения: обстрелы незащищенных городов и деревень, разграбление дворцов, сожжение библиотек, осквернение святилищ. Там, где речь заходит о дисциплине, академическая антропология и археология скрывают факты насильственного «приобретения» в форме грабежа, которые способны разрушить наше представление о музее и вынудить нас поставить под сомнение собственные представления и истинное значение процесса сохранения «коллекций мировой культуры».

Подробности карательных экспедиций могут в большинстве своем не сохраниться по причине беспощадного евроцентризма исторических факультетов, но материальная культура представляет собой судебное доказательство масштаба этих якобы «маленьких войн» в виде похищенных предметов искусства и военных трофеев, а также в более официальной форме исторической хроники – медалях и планках. История медалей африканской кампании обрисовывает географию насилия в масштабе целого континента, начиная с медали за англо-эфиопскую войну (1867–1868), египетской медали (1882–1889), звезды Ашанти за участие в боевых действиях против короля Премпе в декабре 1895 – феврале 1896 года, королевской суданской медали (1896–1898), центральноафриканской медали (1891–1896) и заканчивая медалью за участие в южноафриканской кампании (1890–1897).

Медаль за участие в восточноафриканской и западноафриканской кампаниях появилась в 1892 году. Морские офицеры получали 21 планку, также медалями были награждены солдаты Западно-индийского полка, британского протектората и других местных войск за 30 с лишним военных кампаний в период с 1887 по 1900 год. Около трети этих кампаний происходили на территории современной Нигерии, а остальные в Сьерра-Леоне, Гане, Кении, Гамбии, Малави и Сомали. Египетской медалью с изображением сфинкса награждали за участие в боевых действиях в Египте и Судане. Дизайн медалей за участие в восточноафриканской и западноафриканской кампаниях, а также за участие в войне с Ашанти и в Центральной Африке был придуман в 1874 году сэром Эдвардом Пойнтером в память о смещении в Кумаси генералом Гарнетом Вулзли Кофи Карикари, десятого правителя королевства Ашанти (иллюстрация 1). На аверсе изображена голова королевы Виктории в короне и вуали, а на оборотной стороне – сцена ближнего боя в густых зарослях с участием британских солдат в мундирах и полуголых воинов ашанти[127]. Воин ашанти с мачете за поясом целится из мушкета, а другой готовится метнуть копье. Еще двое воинов упали, выронив ножи, а двое других стоят на коленях спиной к британским солдатам: один из них держится рукой за ствол дерева, а другой толкает своего товарища ружьем, хватает его за пояс и словно вынуждает сдаться. Против этих шестерых африканцев выступают трое британских солдат со штыковыми винтовками Мартини-Генри, в то время как четвертый солдат лежит раненый. Уорвик Рот из отдела нумизматики Британского музея восхвалял современный характер изображения «настоящих негров и настоящих английских солдат в касках»[128].

Материальная культура предметов одежды и оружия также рассказывает историю белого превосходства, к которой мы еще вернемся позднее, а пока давайте на основе изучения медалей и пряжек попытаемся осмыслить два факта. Во-первых, нам необходимо по-новому описывать этот период и вместо отдельных экспедиций говорить о длительной кампании в Восточной и Западной Африке в 1887–1900 годах. В случае как с восстанием Маджи-Маджи в Германской Восточной Африке, о котором писал Хенк Весселинг, так и с британским военным колониализмом на побережьях Нигера длительные боевые действия были разбиты на десятки отдельных кампаний, которые называют «волнениями», «беспорядками» или «мятежами» вместо того, чтобы рассматривать их как крупные кампании[129]. Весселинг приходит к выводу, что «завоевание и принуждение Африки к миру со стороны Британии и Германии было продолжительным процессом. Ни одного года не проходило без войны, и даже месяца не проходило без того, чтобы не произошел какой-либо жестокий инцидент или акт подавления»[130].

Наряду с действиями Франции, Германии, Бельгии и других европейских стран в Африке и на территории глобального юга эти события стали предвестниками ужасов XX века, чем-то вроде «Нулевой мировой войны», ведущейся на протяжении трех десятилетий после разделения африканских территорий между европейскими государствами во время Берлинской конференции 1884 года: тогда решающими сражениями стали кампании в Восточной и Западной Африке. Целью этой британской «бесконечной войны» было установление новой «непрямой» модели управления, представляющей собой периодические свержения королей, уничтожение армий и целых городов и деревень. Идеология милитаристской филантропии началась с запрета работорговли, трансформирующейся по мере продвижения вглубь континента с помощью новой технологии пулемета Максима.

Во-вторых, нуждается в пояснении роль акционерных обществ и британского правительства в колониальном разделе. Для медали Королевской Нигерской компании была выпущена одна планка с надписью «НИГЕРИЯ 1886–1897» в память о боевых действиях под знаменем милитаристского корпоративного колониализма. Необычная история этих корпораций началась, когда Джордж Дэшвуд Таубман Голди, атеист и уроженец острова Мэн, обучавшийся в Королевской военной академии в Вулвиче и два года служивший в инженерных войсках, в 1876 году в возрасте 30 лет посетил побережье реки Нигер. В 1875 году Голди приобрел долю в маленькой торговой компании «Холланд Жак» по просьбе Джозефа Гроува-Росса, секретаря компании и тестя старшего брата Голди, обратившегося к семье за финансовой поддержкой. В 1876 году Голди приобрел долю в Британской торговой компании Центральной Африки, а в 1878 году основал Объединенную Африканскую компанию (в 1881 году была переименована в Национальную Африканскую компанию), созданную благодаря слиянию более десятка британских и французских компаний в низовьях Нигера[131]. В то время торговля велась со старых судов, стоявших у речных причалов и использовавшихся как склады и фактории: за этим последовало строительство береговых фабрик. В 1880 году британское консульство переехало из Фернандо-По в Старый Калабар, в «похожее на амбар деревянное здание консульства, построенное на холме на высоте 200 футов над рекой». После этого здание консульства построили в Сапеле: это было старое торговое судно «Индостан», купленное в Бристоле, с казармами из гофрированного железа, которые вмещали 60 человек[132].

В 1884 году на Берлинской конференции масштабы компании Голди сыграли решающую роль в переговорах по вопросу дельты Нигера; на этих переговорах присутствовал сам Голди, а позднее Фредерик Лугард, первый генерал-губернатор Нигерии, вспоминал, что ему удалось «вовремя добиться исчезновения всех иностранных флагов и заявить в Берлине, что в низовьях Нигера остался лишь один британский флаг, таким образом, Великобритания стала единоличной властительницей его судоходных вод»[133].

Берлинская конференция ознаменовала переход к новому периоду европейского колониализма в Африке: к борьбе за владение территориями и укрепление позиций на море. В отличие от Австралии и Северной Америки, в Африке не существовало модели «поселенческого колониализма». 10 сентября 1884 года на побережье с королем и вождями Старого Калабара (Аква-Акпа) был подписан договор о защите. В глубине континента разворачивала деятельность Королевская Нигерская компания, подписывая, составляя на месте и, возможно, даже фабрикуя соглашения: таким образом, к 1887 году было подписано более 230 договоров, передающих компании исключительные права и привилегии[134].

Начиная с 1950-х годов специалисты по экономической истории подчеркивали важность альтернативных форм империи для африканской колониальной истории: по их мнению, европейские стычки являлись чем-то большим, чем простая «разметка участков в африканских джунглях и саваннах». Однако общепринятые термины для описания этой «неформальной империи» и «империализма свободной торговли»[135] не в состоянии передать сущность милитаристского, экстрактивного, жестокого корпоративного колониализма, возникшего после Берлинской конференции. Поправки, предложенные Кейном и Хопкинсом, в которых делался акцент на то, насколько тесно в конце XIX века переплетались коммерческие и правительственные интересы, привели к появлению столь же бесполезного термина «джентльменский капитализм»[136]. Появившиеся после этого работы на тему викторианской «территориальной экспансии» поселенцев, торговцев, миссионеров, администраторов и других чиновников[137] продолжали существующую тенденцию: они не только не описывали эти формы колониализма, но и не затрагивали важнейшие темы насилия, разрушения среды обитания и расовой идеологии, не говоря уж о разграблении культурного наследия и его демонстрации в европейских музеях. Как говорила Энн Лора Столер, «непрямое управление» и «неформальная империя» являются бесполезными эвфемизмами, а не рабочими понятиями[138]. И действительно, эти практики составляют особый режим, характерный для того, что Сара Маллет и я называли в других работах «милитаристским капитализмом», а не «неформальной империей», «джентльменским капитализмом», «непрямым управлением» или «туземной администрацией», словно это была какая-то действующая организация или форма местного самоуправления[139].

В следующих разделах речь пойдет об эскалации насилия в процессе превращения новой формы британского капиталистического колониализма в дельте Нигера (1885–1895) в полноценный корпоративный милитаристский колониализм, знаменующий собой шаг к тому, что Наоми Кляйн назвала «катастрофическим капитализмом» XXI века[140].

Доказательством того, что якобы нанесенные оскорбления были всего лишь предлогом, являются неоднократные упоминания о них. Вице-консул протектората Генри Голуэй, который позднее прибавил к своей фамилии вторую букву «л», писал, что ему приходилось часто отсутствовать, «преследуя убийц с маленьким отрядом солдат»[141], а первый генерал-губернатор Нигерии, Лугард, в 1890-х годах вспоминал «множество мелких военных вылазок в ответ на убийства и мятежи, которые правительству приходилось подавлять силой оружия»[142]. Позднее Голуэй объяснял, что в 1890-х годах «карательные экспедиции осуществлялись ежегодно»[143]: «Экспедиции осуществлялись каждый год, и постепенно нам удалось уничтожить множество средоточий каннибализма и человеческих жертвоприношений и сменить власть идолопоклонников на местное самоуправление, так что по мере продвижения цивилизации развивалась торговля, и на территориях, где прежде процветали анархия и злоупотребления, воцарялись мир, довольство и справедливость»[144].

Эти вылазки в джунгли носили неумолимый сезонный характер: они происходили в сухой сезон с декабря по март, охотничий сезон для войск протектората и компании. 8 января 1897 года в статье для газеты The Times Флора Шоу с привычной леденящей искренностью писала: «В странах, где сезон боевых действий длится недолго, они начинаются сразу же после принятия решения»[145]. Экология ультранасилия «Нулевой мировой войны» 1884–1914 годов создавалась в основном благодаря возрождению опасного нового элемента, который добавился к знаменитой триаде Томаса Бакстона и Давида Ливингстона. Как писал Филип Стерн, «к Святой Троице торговли, христианства и цивилизации добавили четвертый элемент – корпорацию»[146]. По мере экспансии корпоративный колониализм превратился в основную площадку совместных англо-германских военных действий, заложивших фундамент для безуспешных попыток создания более формального политического альянса между Германией и Британией[147], а также стал опорой этнологических музеев, которые продолжали существовать на начало XX века и в которых идеи расовой науки изучались на примере военных трофеев экстрактивного колониализма. Осмысление корпоративно-милитаристской формы колониализма, чем мы и займемся в следующей главе, крайне важно для понимания широкого контекста разграбления Бенин-Сити.

Как следует понимать письмо Джорджа Голди премьер-министру? Королевские акционерные компании возникли в Европе в начальный период империалистической экспансии XVI и XVII веков, когда Московская компания (1553–1746), Британская Ост-Индская компания (1600–1858), Голландская Ост-Индская компания (1602–1799), Компания Гудзонова залива (1670 – наши дни) и Королевская Африканская компания (1672–1712) начали вести торговлю в международных масштабах[149]. В конце XIX века в Британской империи началась вторая волна роста компаний, начиная с Компании Британского Северного Борнео (получила королевскую грамоту в 1881 году) и заканчивая Королевской Нигерской компанией Голди (1886), Имперской Британской Восточноафриканской компанией Уильяма Маккиннона (1888) и Британской Южноафриканской компанией Сесила Родса (1889).

Британия основала в Африке четыре коронные колонии: Гамбию (1765), Сьерра-Леоне (1808), Золотой Берег (1821) и Лагос (1861). На прилегающих территориях позднее были созданы протектораты: Золотой Берег (1874), Протекторат Масляных рек/побережья Нигера (1884–1893), Гамбия (1894), Сьерра-Леоне (1896) и Ашанти (1902). Однако статус британских «протекторатов», особенно в сравнении с ролью акционерных компаний, подобных компании Голди, оставался неясным. В марте 1899 года Голди писал о формировании альтернативной концепции поселенческого колониализма: «Я не использую слово “протекторат”, потому что на протяжении нескольких поколений оно обозначало европейскую администрацию, продвигавшую европейские идеи. Лично мне очень нравится фраза “сфера влияния”. Думаю, она в точности отражает идею европейского господства в Африке, а именно тот факт, что у каждого государства-колонизатора должна быть отдельная сфера, куда бы не вмешивались никакие другие цивилизованные государства, однако в то же время их не следует принуждать ни к чему иному, кроме оказания общего влияния, необходимого для постепенного прогресса цивилизации»[150].

В генеральном акте Берлинской конференции «косвенно признавалось существование на побережье Нигера британского протектората»[151], хотя на самом деле его еще не было и в помине. В июне 1885 года британским протекторатом были объявлены территории в «районе Нигера» между Лагосом на западе и недавно аннексированным Германией Камеруном на востоке, а также вдоль обоих берегов Нигера. Однако с самого начала не было четкого определения «протектората», и нельзя с точностью сказать, заключалась ли его роль в признании местного суверенитета или же в переходе к статусу коронной колонии, а также в какой степени британское правительство отвечало за установление правовых норм на этих территориях. Национальная Африканская компания требовала провести границу между прибрежными областями дельты Нигера, которые называли «Масляными реками», и «преимущественно центральноафриканской территорией, известной как “Бенуэ”», где велась торговля с крупными и густонаселенными государствами в сотне миль по течению реки. Там установление «местной администрации» в отличие от «администрации Кипра или колонии Золотой Берег» «не могло быть осуществлено в течение нескольких лет». По мнению представителей компании, Великобритания должна придерживаться модели, используемой в Камеруне Германией, которая «с ее традиционной практичностью сразу же поняла, что Центральную Африку смогут развивать прежде всего компании, сочетающие административную власть с коммерческим влиянием», и потому «немедленно передала все необходимые полномочия Восточноафриканской компании»[152].

25 июня 1886 года, во время краткосрочного правления третьей администрации Гладстона, в атмосфере страха перед сдачей территорий Франции или Германии компания получила королевскую грамоту с капиталом в миллион фунтов стерлингов, разделенных на 100 000 долей и проданных по десять фунтов за каждую[153]. 13 июля 1886 года ее переименовали в Королевскую Нигерскую компанию. По условиям грамоты Протекторат Масляных Рек включал прибрежные территории от колонии Лагос в устье Рио-дель-Рей, в то время как участок дельты Нигера площадью 100 миль, между реками Форкадос и Брасс, к северу от речной системы Нигер-Бенуэ, от Илорина до Сокото и от Локоджи и Биды до Кано, «переходил под управление Королевской Нигерской компании»[154].

Неопределенный статус Протектората Масляных Рек, который управлялся министерством по делам колоний и компанией, получившей грамоту от министерства иностранных дел, вызывал немало противоречий[155] и привел к появлению «двойной подмандатной области», состоящей из территорий компании и протектората, управляемых в соответствии с различными правовыми стандартами[156]. На своей территории Королевская Нигерская компания оставалась монополистом и начала процесс движения к тому, что историк Раджани Палм Датт называл «сверхприбылью» в эпоху перехода от промышленного капитализма к колониальному финансовому капитализму, когда компании «используют возможности государственного аппарата для установления политической власти и прямого или косвенного контроля над экономически отсталой страной, в том числе посредством силы, чтобы добиться единоличного права использовать ту или иную страну в качестве рынка сбыта, источника сырья и сферы инвестиций и получить привилегии для извлечения максимальной сверхприбыли»[157].

После установления монополии Королевской Нигерской компании в ноябре 1886 года появились сообщения о беспорядках и случаях насилия, а 1 января 1887 года газета Liverpool Courier писала, что компания «провоцирует “маленькую войну” своим вмешательством в африканские и европейские торговые соглашения, существующие со дня отмены работорговли, собирая налоги и налагая новые пошлины, требуя покупки ежегодных лицензий и наказывая за контрабанду, так что с точки зрения протектората “этот двойной контроль вполне можно назвать демоническим”»[158].

В следующем десятилетии Уильям Холл в своей работе «Трактат об иностранных государствах и юрисдикции Британской Короны» (Treatise on the Foreign Powers and Jurisdiction of the British Crown) отмечал, что Франция и Германия совершенно по-разному определяют термин «протекторат», в отличие от Великобритании, которая полагает, что «находящиеся под протекцией государства сохраняют свою независимость», но, «будучи не в состоянии защитить себя сами», «передают свои внешнеполитические дела какому-либо сильному государству, способному обеспечить их безопасность, однако при этом сохраняют или могут по закону сохранять право на внутренний суверенитет»[159]. Таким образом, аналогами Протектората Масляных Рек являлись договор Франции с Монако, которое в 1861 году стало государством-протеже с признанной монархией, британский «дружественный протекторат» над Соединенными Штатами Ионических островов, который существовал с момента завершения Венского конгресса в 1815 году по 1864 год, или же заключенное в 1888 году соглашение с султаном Брунея Хашимом Джалилулем Аламом Акмаддином, по которому «государство будет продолжать управляться султаном и его наследниками как независимое под протекцией Великобритании»[160]. Последний протекторат просуществовал до 1984 года.

Основной движущей силой зарождающегося британского глобального капитализма в дельте Нигера была растущая потребность в двух продуктах. В XVII и XVIII веках трансатлантическая работорговля была тесно связана с тем, что антрополог Сидни Минц называл «продуктами с наркотическими свойствами», то есть сахаром, табаком и кофе в сельскохозяйственных ареалах Нового Света и на потребительских рынках Европы[161]. В конце XIX века к прибрежным «фабрикам» торговцев Ливерпуля и Глазго, после отмены работорговли изобретавшим различные способы «законной» коммерции, присоединилась новая волна христианского влияния в лице Церковно-миссионерского общества, благодаря которой идеология коммерции пошла рука об руку с идеологией христианской цивилизации, и все они оказались в эпицентре новой фазы экстрактивного колониализма. В 1852 году появилась первая пароходная компания для торговли с Западной Африкой, и путешествие из Британии в эту часть света вместо 35 дней стало занимать 21 день или меньше, а «объем британских грузов, отправляемых в Западную Африку, увеличивался вдвое каждое десятилетие в период между 1854 и 1904 годами»[162]. Эта новая фаза экономического империализма опиралась не на рабство, а на два основных продукта – вначале на пальмовое масло и плоды масличной пальмы, а затем на каучук. Помимо этих двух продуктов важными экспортными товарами в тот период являлись слоновая кость, красное и эбеновое дерево, различные виды смол и камеди, небольшие количества перца чили, кофе, какао, гуттаперча, мука из маниока, древесина бальзового дерева, стручковый перец, масло из семян клещевины, хина, пачули, пиассава, индиго, кожевенное сырье, орехи и рафия[163].

Пальмовое масло, экспортируемое из дельты Нигера, использовалось для смазывания деталей промышленных станков викторианской эпохи, а масло пальмовых ядер шло на приготовление мыла, свечей и лампового масла, а также использовалось в кулинарии. Между 1863 и 1869 годами экспорт из Лагоса увеличился десятикратно и составлял 20 394 тонны в год[164]. С наступлением нефтяной эры у пальмового масла появился конкурент, но уменьшение спроса уравновешивалось экспортной стоимостью пальмовых ядер после того, как в 1887 году Фрэнсис Лодер запатентовал процесс дезодорирования, что сделало возможным промышленное производство маргарина[165]. Что касается каучука, то на время Берлинской конференции сбором латекса занимались местные производители из дельты Нигера и продавали его посредникам с другого берега – экономическая география, сохранившая отголоски ранних форм работорговли. Эта форма радикально изменилась в первом десятилетии XX века с появлением крупных каучуковых плантаций, созданных колониальным Лесным департаментом: к 1910 году в окрестностях Бенин-Сити появилась почти тысяча таких плантаций[166]. На севере ценность для Королевской Нигерской компании представляли масло ши и слоновая кость, которые в основном обменивали на джин и ружья[167].

В первом десятилетии после Берлинской конференции произошло несколько важных изменений. С самого начала своего основания Королевская Нигерская компания была свидетелем крушения других британских и африканских компаний на берегах Нигера, возникших через несколько десятилетий после запрета работорговли. Грамота даровала Королевской Нигерской компании «исключительные торговые и суверенные права… взимать налоги для покрытия издержек управления»[168]. Компания стремилась избавиться от «посредников» и вести дела напрямую с «производителями» пальмового масла, каучука и других продуктов, в то время как английские и шотландские компании, крупнейшими из которых являлись «Александр Миллер, брат и компания» из Глазго и компания Джеймса Пиннока из Ливерпуля, мечтали об аннулировании королевской грамоты Нигерской компании. В 1888–1889 годах Королевская Нигерская компания не сумела добиться прав на Протекторат Масляных Рек[169], а девять компаний-конкурентов образовали Ливерпульско-гамбургский альянс, получивший название Африканская ассоциация[170], хотя в конечном итоге длительные споры с ливерпульскими торговыми обществами закончились тем, что Нигерская компания купила их всех. В 1891–1893 годах, благодаря изменению формальных положений грамоты, государственный управляющий и генеральный консул Клод МакДональд был назначен главой протектората, получившего название Протекторат побережья Нигера, а чтобы несколько ограничить полномочия и монопольное право Королевской Нигерской компании, на прибрежных территориях – в Новом Бенине, Брассе, Новом Калабаре, Ква-Ибо, Опобо и Старом Калабаре, то есть всего в шести вице-консульствах – появились новые консулы, включая Генри Голуэя в окрестностях реки Бенин. В начале 1890-х годов здание протектората, купленное в Новом Бенине у Африканской ассоциации, было расширено, и теперь там размещались шестеро европейских сотрудников, а также появились консульский суд, таможенные чиновники, хирургическое отделение, навес для лодок, пристань и старое судно, приобретенное в Бристоле, на котором размещалась фактория в Сапеле, с таможней, консульским судом, казнохранилищем, казармами и тюрьмой, где был расквартирован отряд солдат протектората[171].

Брюссельская антирабовладельческая конференция, состоявшаяся в ноябре 1889-го – июле 1890 года, стала новым этапом в борьбе с работорговлей, изменив общественное мнение по вопросу африканского рабства. Договор был ратифицирован в августе 1892 года, и уже в следующем году благодаря ему стартовала новая фаза использования армии под предлогом пресечения работорговли в Британской Западной Африке, после чего с новой силой возобновились военные операции на территориях компании и протектората. Брюссельский генеральный акт «по договору о прекращении работорговли и импорте в Африку оружия, амуниции и спиртных напитков», в котором основное внимание уделялось не прибрежным, а сухопутным маршрутам и речным системам, стал отправной точкой для «строительства защищенных баз и укрепленных постов на судоходных реках, снаряжения экспедиций и летучих отрядов для подавления беспорядков» вдоль берегов реки Нигер[172], а также введения значительных ограничений на торговлю оружием и джином в целях уменьшения численности неевропейского военного контингента, включая запрет на торговлю любым оружием, кроме «кремневых гладкоствольных ружей и обычного пороха, известного как торговый порох»[173].

Королевская Нигерская компания, уже не скрываясь, использовала силу и все чаще вынуждала протекторат к ведению боевых действий. Голди твердил о необходимости «открыть» Африку и «ворваться в нее»[174]. У компании и протектората появились собственные полицейские отряды или, «выражаясь точнее, военные силы»[175]. Голуэй объяснял, что необходимо «создать армию из цветных солдат под управлением белых офицеров, поскольку совершенно очевидно, что нам не открыть страну одними улыбками и белыми зонтиками»[176]. В 1891 году новый указ под предлогом борьбы с «недопустимым злом» работорговли существенно расширил полномочия компании, позволив ей увеличивать численность собственной армии, которая «до сих пор была совершенно незначительной». Человеколюбие эффективно использовали ради продвижения коммерческих интересов Королевской Нигерской компании, опираясь в этом процессе на слухи о постоянных набегах охотников за рабами, которые «если их не сдержать, полностью уничтожат недавно налаженную торговлю на этих плодородных территориях»[177]. В августе 1892 года в официальном докладе говорилось, что «нерегулярные войска» Протектората Масляных Рек состояли из двух офицеров, десяти служащих, включая пятерых портных и одного мусульманского «священнослужителя», и 153 солдат из народности хауса, набранных в колониях Золотой Берег и Лагос, в том числе оркестра из шести барабанщиков и трубачей, вооруженных винтовками Снайдера и трехствольными картечницами Норденфельда для сражений в «буше»[178] и на «море», а также шестифунтовой пушкой, новыми пулеметами Максима, двумя семифунтовыми артиллерийскими орудиями и ракетной пушкой[179]. Два года спустя полицейские отряды протектората под командованием Алана Буасрагона в соответствии с военным указом Протектората побережья Нигера от 1894 года состояли уже из 15 европейских офицеров, четырех офицеров-африканцев и 450 рядовых солдат из «мусульман йоруба», разделенных на четыре батальона по сто человек в каждом, а также 50 человек личного состава и музыкантов, вооруженных штыковыми винтовками Мартини – Генри, двумя пулеметами Максима и несколькими семифунтовыми пушками, которые в 1896 году «участвовали в крупных военных экспедициях»[180]. Казармы были построены в Старом Калабаре, в Дегба на реке Новый Калабар и в Сапеле на реке Бенин[181]. Чиновники протектората сообщали о насилии, «кровопролитиях» и «причиняющих беспокойство» инцидентах, «противоречащих всем принципам свободной торговли» и нарушающих соглашения, заключенные между британским правительством и торговцами-джекри после отмены рабства[182].

Ключевую роль для Королевской Нигерской компании играли отношения с местными вождями, и потому в период с 1884 по 1892 год она подписала с ними 342 соглашения[183]. Постоянно существовала угроза военного нападения со стороны компании или протектората за отказ идти навстречу все более дерзким требованиям британцев. Гарри Джонстон, назначенный в 1886 году вице-консулом Камеруна и Протектората Масляных Рек, впоследствии вспоминал, что «когда [я] прибыл в 1885 году в дельту Нигера и оценил ситуацию, то понял, что там существуют два могущественных местных государства, с которыми следует вести себя осторожно – королевство Бенин на западе с крупным прибрежным вице-королевством под управлением вождя Наны, а также Опобо к востоку от главной реки под управлением Джаджи»[184].

Свержение протекторатом в 1887 году короля Опобо Джаджи под предводительством Джонстона (в том же году в возрасте 29 лет его повысили до должности «действующего консула») стало предвестником будущего. Джонстон, выпускник Королевского колледжа Лондона, четыре года изучал живопись в Королевской академии, в 1884 году возглавил экспедицию Королевского географического общества на гору Килиманджаро, а позднее опубликовал обширный отчет, где высказывал свое мнение о «колонизации Африки высшими расами»[185]. Джубо Джубога, известный по сделкам с белыми как король Джаджа из Опобо, родился в 1821 году в Амейбо в Игболенде. В возрасте 12 лет он в качестве раба попал в Бонни, а затем стал уважаемым богатым торговцем и в 1869 году в возрасте 48 лет основал город Опобо. В 1885 году Джаджа посетил Англию, 31 июля прибыл в Ливерпуль на пароходе «Тенерифе»[186], а позднее построил на берегах реки Нигер сеть складов для торговли пальмовым маслом и доставлял продукцию напрямую в Ливерпуль, минуя британские компании. Во время торгового спора 1887 года власти протектората обманом заманили Джаджу на встречу и взяли его в плен в качестве заложника. Его судили, обвинили в совершении различных преступлений в Аккре, доставили в Лондон для аудиенции с королевой Викторией, а затем сослали на остров Сан-Висенте (Кабо-Верде). Позднее Генри Голуэй писал, как во время своего первого путешествия из Плимута в Бонни в июле 1891 года для вступления в должность заместителя комиссара и вице-консула Протектората побережья Нигера он столкнулся с процессией, которая переправляла в Опобо останки Джаджи, скончавшегося на острове Тенерифе, вероятно, как позднее утверждали британцы, по пути домой с Кабо-Верде после своего освобождения[187].

Тем временем протекторат предпринял ряд попыток подписать договор с обой Бенина. Первая попытка была предпринята поколением ранее, во время визита Ричарда Бёртона к обе Адоло в 1862 году, и завершилась заключением договора[188]. В июне 1885 года вице-консул Бенина Дэвид Блэр в сопровождении торговцев и отряда из 50 солдат хауса сообщил, что ему не удалось встретиться с обой: он прибыл на место встречи в 25 милях от города и через три дня ожидания вернулся назад[189]. В последующие годы состоялось несколько визитов: Сирил Панч приезжал к правителю в декабре 1889-го[190] и в 1891 году[191], Т. Б. Октерлони[192] дважды приезжал в 1890 году, а также обу навещал консул Дж. Ф. Н. Б. Аннесли. Они удостоились аудиенции, обменялись подарками, но не подписали никаких договоров.

В этот период уже обсуждались перспективы свержения обы. Для Британии ключевое значение имели географические изыскания, и в январе 1892 года Голуэй сообщил о создании карты внутренних рек между Лагосом и Бенином[193]. Наконец, в марте 1892 года Голуэй прибыл в Гвато на реке Бенин и, обменявшись сообщениями с правителем и получив от него приглашение, отправился далее с тремя белыми спутниками и 40 носильщиками (иллюстрация IIa). Его визит совпал с празднеством в честь предыдущего обы. На встрече присутствовали около 5000 человек, и, когда Голуэй предстал перед правителем, «оба был облачен в негнущийся наряд из коралла, откуда были видны лишь его глаза, нос и кончики пальцев рук и ног, а над головой у него держали огромное опахало»[194].

Договор о защите был подписан 26 марта, и его свидетелями стали консульский представитель Г. Хэли Хаттон, военный врач Хенли и Джон Суэйнсон из ливерпульской компании Пиннока[195]. Как и другие посетители, Голуэй был вынужден ждать три дня, пока шли церемониальные приготовления. Согласно стандартному тексту договора, «Ее Величество королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии, императрица Индии» «обязуется распространить на короля Бенина и территории, находящиеся под его властью и юрисдикцией Свою благосклонную милость и покровительство» в обмен на ряд условий, главное из которых было прописано в параграфе IV: «Подданные и граждане всех государств могут свободно осуществлять торговлю на всех территориях короля, стороны настоящего соглашения, и имеют право строить на этих территориях дома и фабрики»[196].

Мы не знаем, что подумал оба по поводу крестика на договоре, но после его подписания Голуэй «сообщил королю, что, если он будет выполнять условия соглашения, королева Англии навсегда останется его другом», после чего король якобы извлек «амулет» из копаловой смолы, словно желая сказать, что ею можно свободно торговать, и приказал собирать смолу[197]. Однако остается неясным, налагал ли королевский суд какие-либо ограничения на торговлю[198].

В течение следующих нескольких месяцев после подписания договора чиновники протектората открыто писали и говорили о своем желании свергнуть обу, как только наступит подходящий момент. 16 мая 1892 года, отправив премьер-министру, маркизу Солсбери, «подписанную» копию договора с крестиком, поставленным обой Овонрамвеном Ногбайси, генеральный консул МакДональд отметил затруднения, связанные с торговыми ограничениями, которые были наложены бенинским правителем:

В своем «Докладе о бенинских территориях Протектората Масляных Рек от 31 июля 1892 года» вице-консул Голуэй жаловался, что «пальмовое масло и пальмовые ядра в настоящее время являются единственными предметами торговли. Время от времени удается экспортировать небольшое количество каучука и слоновой кости. В этой стране очень много каучука, но местные жители не желают приступать к добыче нового сырья»[200].

Из доклада Голуэя становится ясно, что в то время протекторат уже задумал «карательную экспедицию», то есть за четыре с половиной года до разграбления Бенин-Сити в феврале 1897 года, однако чиновники опасались возможного негативного влияния на свои доходы:

О том же говорил комиссар и вице-консул МакДональд после подписанного в 1892 году договора. 2 ноября 1892 года Ливерпульская торговая палата приняла его в отеле «Адельфи» в присутствии вице-консулов, членов парламента и мэров Ливерпуля, Бутла и Биркенхеда, и в своей речи:

В мае 1893 года МакДональд повторно высказал свое мнение: «Потребуется много времени и терпения, прежде чем природные ресурсы этого региона будут в полной мере освоены, поскольку огромным препятствием на пути развития является идолопоклонническая власть страха, царящая на территории всего королевства Бенин, для борьбы с которой в будущем потребуются самые суровые меры»[203].

Из этих высказываний и из переписки между Клодом Максвеллом МакДональдом и вице-консулом Голуэем становится ясно, что желательность и практические стороны карательной экспедиции против королевства Бенин уже обсуждались сразу после подписания договора 1892 года. Жонглирование временными рамками этой превентивной экспедиции составляло суть того, каким именно образом будет происходить разграбление Бенин-Сити. Ключевым фактором было содержание Брюссельского акта: он означал, что британское правительство и те, кто оказывал на него давление, могли найти оправдание для любых военных действий на территории регионов, где существовало рабство, руководствуясь гуманитарными побуждениями, однако постепенно эти доводы трансформировались, поскольку теперь основной темой дискуссии о целесообразности упреждающих действий на рабовладельческих территориях британских колоний стал неопределенный статус «протекторатов».

Однако, прежде чем перейти к описанию событий февраля 1897 года, помимо общей ситуации необходимо выделить две основные предпосылки разграбления Бенина, существовавшие в один и тот же период, но в разных географических плоскостях, и разбить их на две части. Первой предпосылкой стал рост насилия в виде карательных экспедиций Протектората побережья Нигера и Королевской Нигерской компании в целях содействия коммерческим операциям в дельте реки Нигер. Вторая предпосылка заключалась в ускорении темпов «смен режима» в британских колониях Африки, ключевой роли Адмиралтейства и усиливающемся слиянии интересов Королевской Нигерской компании и Протектората побережья Нигера.

Похищение и свержение Джаджи, а также странные обстоятельства его смерти и последующее возвращение останков положили начало последовательности событий, о которых было сказано выше, – после случившегося 29-летний вице-консул Гарри Джонстон писал, что ему, кажется, «удалось вытащить одну занозу» из трех. По его словам, будущим администраторам достанутся еще две занозы – вождь Нана Олому и оба Бенина[204]. Их, а также многих других следовало «выдернуть», и компания продолжала убеждать протекторат начать боевые действия. В марте 1888 года в палате общин был задан вопрос об «исследовательской миссии» компании под руководством швейцарца Йошуа Цвайфеля при поддержке 160 солдат из Сьерра-Леоне, которая привела к убийству «практически безоружных» людей «из-за различий в способах ведения боевых действий»: семеро были убиты, а остальные ранены[205]. На протяжении следующего десятилетия шокирующих масштабов достиг уровень насилия армий протектората и компании, приобретший характер демоцида под предлогом карательных экспедиций при поддержке Адмиралтейства и почти будничных нападений на города и деревни: это касается даже колониальных отчетов, в которых зачастую не упоминаются потери со стороны африканцев. Как отмечала исследовательница Мишель Гордон, говоря о двух британских колониальных «маленьких войнах» 1898 года – «войне налога с хижины» в Сьерра-Леоне и англо-египетской войне в Судане, – сообщения о чудовищном насилии, инициаторами которого были «местные обитатели», скрывались в колониальных отчетах Уайтхолла[206].

Ключевым игроком в тот период являлся Ральф Денем Реймент Мур, который в марте 1891 года присоединился к протекторату после десятилетней службы в Королевской Ирландской полиции и получил должность командующего полицейскими отрядами, которые к тому моменту становились все больше. В июле 1892 года он был назначен вице-консулом протектората после повышения Голуэя до должности заместителя комиссара, а также исполнял обязанности действующего генерального консула в отсутствие Голуэя. В конце концов он занял место МакДональда и 1 февраля 1896 года стал имперским администратором и генеральным консулом после того, как МакДональд получил пост британского министра в Пекине. Постепенное продвижение Мура в 1890-х годах при поддержке Голуэя и МакДональда стало одним из факторов активизации военных действий.

Главным событием в период нахождения Мура на должности действующего консула во время отсутствия Голуэя стала организованная протекторатом в июле – сентябре 1894 года «военная экспедиция Брохеми», или «экспедиция к реке Бенин», против вождя Наны Олому. В период консульства Джона Бикрофта, предшественника Ричарда Бёртона, в Фернандо-По вождь итсекири (джекри) был официально назначен губернатором территорий у реки Бенин. В 1884 году во время церемонии вице-консул Блэр объявил его четвертым губернатором и подписал с ним договор[207]. Известный как «вице-король» обы Бенина, он играл важную роль в дипломатических отношениях и управлении. Колониальные администраторы восхищались архитектурой его города Брохеми (Эброхими)[208] на берегу притока Нигера, крышами из гофрированного железа и зданиями в европейском стиле, а также его богатством, качеством блюд и гостеприимством, а его обширные лингвистические познания во многих языках и диалектах дельты Нигера, а также в английском языке с восторгом отмечали администраторы протектората[209]. Газета The Times писала: «По обе стороны река густо заросла мангровыми деревьями и соляным кустарником. Этот кустарник представляет значительную ценность благодаря поташу, который извлекают из пепла после сожжения коры и листьев. По слухам, Нана получал 2000 фунтов в год от продажи этого сырья, и в городе хранились его огромные запасы»[210].

В 1892 году торговый спор, во время которого Нана не согласился с ценой, предложенной за пальмовое масло и плоды пальмы, привел к запрету на торговлю, и ситуация начала стремительно ухудшаться[211]. В ноябре 1892 года вице-консул Голуэй жаловался на три торговых ограничения на территории Бенина. Помимо «идолопоклонства короля Бенина» и «неспособности местных осмыслить изменяющиеся цены на внутреннем рынке» главным ограничением было «господствующее влияние крупного посредника, вождя Наны, который много лет обладал монополией на торговлю и не терпел никакого вмешательства»[212]. В 1894 году МакДональд сообщал, что Нана «за много лет привык управлять прибрежными территориями при помощи террора»: «У него есть большая армия из 3000 или 4000 человек и множество каноэ, часть из которых могут вместить 40 или 50 гребцов. Эти каноэ можно вооружить пушками. Также у него множество ружей, и его обычно сопровождает отряд из 30 или 40 стражей с винчестерами. Прекрасное каноэ вождя было изготовлено в Англии. Несколько лет назад за какое-то настоящее или мнимое нарушение со стороны торгового сообщества он на несколько месяцев закрыл всю речную торговлю. Многие мелкие вожди мечтают избавиться от власти страха и свободно торговать с европейцами»[213].

В июле 1894 года во время отъезда МакДональда и Голуэя в отпуск[214] Мур, временно исполняющий обязанности действующего консула, запретил использовать на реках военные каноэ, которые, по его словам, «поощряли террор в Бенине, Сапеле и Варри»[215]. В отместку за якобы состоявшееся похищение 12 человек 1 августа 1894 года Мур отправил корабль королевских ВМС «Алекто» стереть с лица земли деревушку Идзо из 35 домов, в то время как пушки обстреливали заросли, чтобы не дать местным жителям напасть, и «осуществляли наказание по закону талиона». 7 августа в Эфферону, в поселении, состоявшем из 3–4 тысяч жителей, неудачные переговоры безоружной делегации по вопросу июльской стычки с местными торговцами стали предлогом для обстрела и вооруженного нападения, во время которого «большая часть города была сожжена»[216]. В официальном докладе говорилось, что 19 августа эскадра, в составе которой был корабль королевских ВМС «Алекто», под командованием капитан-лейтенанта Хью «на паровом катере с ракетной пушкой и двухствольной картечницей Норденфельда на борту» продолжительное время беспорядочно обстреливала заросли из пушек и пулеметов в течение всего двухчасового пути к «большому городу Отегеле», который поддерживал вождя Нану. Город был обстрелян, захвачен и «полностью уничтожен огнем» снарядов и мин, а наряду с ним было уничтожено несколько других деревень[217]. Следует отметить, что капитан Хью после возвращения в Йоркшир был осужден за чрезмерное употребление алкоголя, вызвавшее галлюцинации[218].

Столкнувшись с возрастающий угрозой беспорядков, Ральф Мур в тот же день отправил в Адмиралтейство телеграмму с просьбой ввести на территорию колонии корабль королевских ВМС «Феб». Неделю спустя «Алекто» уничтожил три деревни в устье Брохеми-Крик: во время этой операции был атакован бронированный катер, два члена команды убиты, а остальные ранены, в том числе майор Копленд-Кроуфорд, в то время исполнявший обязанности вице-консула[219]. В качестве акта возмездия 27 августа 1894 года корабли королевских ВМС «Феб» и «Алекто» начали обстреливать Брохеми, причем с «Феба» выпустили тысячу снарядов, а с фокмачты «Алекто» обстреливали город из ракетной пушки[220]. 28–29 августа после обстрела в город ворвались 4000 солдат протектората и матросов с «Алекто» и «Феба» в сопровождении носильщиков из народа кру и рубщиков, рассекающих мачете заросли кустарника: путь им прокладывали полицейские отряды, которые поливали буш из двух пулеметов Максима на лафетах. По мере продвижения вглубь территории со стороны реки для больших пушек, пулеметов и ракетных пушек соорудили импровизированный мост, после чего начался обстрел города Брохеми. На всей территории протектората вспыхнули беспорядки, и Мур в первые недели сентября отправил «большие отряды» матросов и солдат протектората в Варри и Сапеле, в то время как каноэ и военные корабли патрулировали реку, оказывая противодействие восстанию вождей и жителей деревень, поддерживавших Нану[221]. Разграбление Брохеми продолжалось до конца сентября при поддержке кораблей королевских ВМС «Филомел» и «Виджн».

К концу сентября город был стерт с лица земли, дома с тростниковыми крышами сожжены, священные культовые места осквернены, дома вождей Наны и Аллуры превращены в казармы, а склады разграблены[222]. Соседние деревни, включая Эддо, были «очищены пулеметами и уничтожены огнем»[223]. Той же осенью газета The Times сообщала:

После этих событий в официальных докладах сообщалось, что тысячи «беженцев, многие из которых находились в крайне плачевном состоянии из-за голода и, очевидно, значительное время прожили в буше в своих каноэ», стоило отплыть военным кораблям, вышли из укрытий, и Мур «распорядился позаботиться о будущем примерно 2500 человек»[226]. Газеты повторяли эту пропаганду протектората, сообщая, что последствиями экспедиции стали освобождение рабов и конец власти террора. Газета The Glasgow Herald писала, что Нана, размышляя о нападении, подчеркнул решающую роль снарядов и пулеметов Максима и отметил, что «мне не победить англичан с их старыми большими ружьями, но, будь у меня новое ружье, как у англичан, меня бы никто не победил. Многие воины сражались за Нану и не позволяли англичанам подойти, но нам не победить их большие ружья с большими бомбами и другие ружья со множеством выстрелов»[227].

После экспедиции в Брохеми в 1894 году ультранасилие протектората, ставшее возможным благодаря пулеметам Максима и снарядам, в особенности для поражения гражданских целей, перешло и на другие военные экспедиции. В 1894, 1895 и 1896 годах произошла целая серия более мелких нападений, в том числе в Ква-Ибо, Опобо, в окрестностях рек Кросс и Калабар[228] – некоторые из этих нападений происходили при поддержке отрядов морской пехоты под командованием адмирала Фредерика Бедфорда[229].

Еще одна крупная карательная экспедиция в район Брасса была осуществлена отрядами протектората, войсками Королевской Нигерской компании и моряками и матросами Адмиралтейства: это случилось между 17 февраля и 26 марта 1895 года, и на этот раз целью стало свержение короля Коко, занявшего укрепленный город Нембе. Не оставляя попыток установить монопольный режим на побережье Нигера выше Акассы, Королевская Нигерская компания начала завязывать отношения с торговцами из Брасса, чтобы выйти на традиционные рынки как иностранная компания, поскольку Брасс находился на территории протектората, а не компании. Для них насильственно ввели новые режимы налогообложения, а если торговцы пытались избежать уплаты пошлин, то их обвиняли в контрабанде[230]. Ситуация обострилась 29 января 1895 года, когда тысяча солдат из Нембе на 50 военных каноэ напали на штаб-квартиру компании в Акассе, громя мастерские, склады, пароходные механизмы и двигатели[231]. Каждое каноэ было оснащено «короткоствольным ружьем с раструбом, установленным на планшире, стрелявшим пулями различного калибра, гвоздями, стрелами и кусками металла, а также дульнозарядными орудиями на носу и корме»[232]. Воинов из Нембе обвинили в убийстве двух десятков солдат компании, принесении в жертву пленников, отрезании голов убитых и каннибализме, а также в грабежах. Епископ Тагвелл назвал нападение на Акассу «давно вынашиваемым планом»[233].

Поскольку нападение произошло на его территории, Протекторат побережья Нигера выплатил компании компенсацию в 20 000 фунтов[234]. Карательная экспедиция во главе с Голуэем, включающая объединенные части протектората, а также корабли королевских ВМС «Дрозд» и «Виджн», военные корабли Нигерской компании «Нупе» и «Якоха», 300 солдат, три семифунтовые нарезные дульнозарядные пушки и пулемет Максима, отправилась в путь 20 февраля 1895 года[235]. Ей противостояли около 1750 солдат из Нембе, и, по имеющимся сведениям, после поднятия белого флага атака продолжилась обстрелом и сожжением городов Нимбе и Аллагоа[236]. Сэр Джон Керк в своем отчете «Расследование злодеяний, совершенных против жителей Брасса Королевской Нигерской компанией» (Enquiry into Outrage Commited on Brass People by Royal Niger Company) жестко критиковал действие полицейских отрядов[237]. «Лужи крови вдоль линии отступления были достаточным свидетельством того, что отступающая армия забрала с собой своих убитых и раненых», писал один из корреспондентов, оценивая потери[238]. Мистер Дж. А. Мур из Торгово-экспедиционной компании Протектората Масляных Рек, базирующейся в Ливерпуле, назвал действия компании «системой узаконенного убийства»[239]. Как писал другой комментатор, «за выражения недовольства и устроенные беспорядки жители Брасса способом, вероятно, вполне привычным для “обкраденных”, голодных и обманутых дикарей, были выкошены огнем пулеметов Максима и других “ресурсов цивилизации” с безжалостностью, сопоставимой с их безжалостностью, хотя самое величайшее нарушение было пропорционально различию между этими гонимыми варварами и их “просвещенными” гонителями»[240].

В июне 1894 года Керк совершил поездку в Протекторат побережья Нигера, чтобы провести расследование для своего отчета. Этот ценный документ, в котором содержатся показания вождей, а также чиновников протектората и компании, является иллюстрацией различных форм насилия, в том числе пыток и изнасилований, совершенных британцами. В отчете Керка говорилось о том, что солдаты полицейских отрядов «безо всякой на то причины обстреливали каноэ, стоило им только появиться на реке Нигер, а также захватывали каноэ и лодки», людей постоянно убивали, тех, кто торговал с Брассом или платил ему пошлину, компания «жестоко наказывала и сжигала их деревни», уничтожали города, в том числе «Киаму, нижнюю часть Сабагреи, Томбию и Пермобери», переселяя огромное количество людей. Также упоминались случаи «насилия над женщинами» и «ранения», нанесенные местным жителям представителями компании[241]. В письме Керку от 14 февраля 1895 года вожди Брасса красочно описывали действия компании:

В отчете Керка также приводились душераздирающие показания тех, кто стал свидетелем сексуального насилия, в том числе изнасилования беременной женщины из народа иджо, жены вождя Экпетиамы, у которой позднее случился выкидыш; также в отчете описывался случай с женщиной, которую привели на склад, раздели, после чего комендант Акассы капитан Кристиан и другой белый мужчина вымазали ее в дегте[243].

Маятник насилия начал раскачиваться еще сильнее во время карательной экспедиции протектората в Эдибу в феврале – апреле 1896 года. Этот город был сожжен в октябре 1895 года, но его обитатели якобы «не оставили своих гнусных занятий», что стало предлогом для карательной экспедиции. Она завершилась после того, как вождя повесили на берегу Эдибы, подписали новый договор, а в городе расположился отряд из 25 солдат полицейских сил во главе с офицером: однако прежде 150 солдат сожгли не меньше 11 человек и преследовали убегающих людей. «Жители <…> городов и деревень, которые мы сожгли, разбежались в буш. Чтобы выгнать их оттуда, мы разбились на три отряда и несколько дней прочесывали местность. Прошло уже 12 дней с тех пор, как мы начали наказывать этих людей»[244].

В течение всего 1896 года происходили и другие нападения, включая карательные экспедиции в Агбор и к реке Кросс. Что касается последней экспедиции, то в августе армия протектората из 200 человек с семифунтовыми пушками и пулеметом Максима отправилась на пароходе вверх по течению реки Кросс, чтобы «посетить некоторые города в 160 милях вверх по реке, переговорить с жителями и при необходимости наказать их за препятствование торговле на реке Кросс». 22 августа 1896 года солдаты обстреляли и сожгли город Эдибу после отказа вождя встретиться с ними. Затем они отправились в другие города, провели переговоры в Нси-Атаме о продаже слоновой кости, после чего обстреляли и сожгли город Обудура и в течение двух месяцев продолжали патрулировать реку вблизи Унваны[245]. Также в 1896 году протекторат захватил Бакисуку (Амаянобо Окрики) из города Опоро и уничтожил святилища и здания: в официальном докладе говорилось, что «были разрушены все дома идолопоклонников, отделанные человеческой кожей, а местные жители пообещали отказаться от каннибализма»[246].

На протяжении всего периода военных действий в официальных докладах то и дело говорилось о «невозможности определить количество убитых местных жителей» по причине того, что действия велись в джунглях с использованием снарядов и пулеметов[247]. Осмысливая эту историю насилия, мы начинаем понимать, что многочисленные экспедиции были всего лишь частью кампании, которая состояла не только из отдельных событий 1890-х годов: ее география охватывала все британские интересы в Африке, и это была своего рода самопровозглашенная война против терроризма.

Эта цитата из речи, произнесенной 11 ноября 1895 года на банкете в Имперском колледже, поможет нам получить представление об амбициях и мировоззрении Чемберлена. В долговременном процессе укрепления консульской власти, дипломатии канонерок и передних рубежей милитаристской капиталистической колониальной политики на новой стадии британского империализма, которую породили такие события, как разграбление Бенин-Сити в 1897 году, не стоит преуменьшать роль нового катализатора политики «преступной империи» конца XIX века, проводимой консервативно-либеральной коалицией. 25 июня 1895 года к власти пришла объединенная коалиция, которая в последние годы правления королевы Виктории (1895–1901) способствовала возвращению на третий срок в должность премьер-министра Роберта Гаскойна-Сесила, третьего маркиза Солсбери, с Джозефом Чемберленом в должности государственного секретаря по делам колоний, что стало началом новой фазы жестких мер милитаристско-корпоративной колониальной политики на Африканском континенте. Именно эта администрация ускоренными темпами привела Британскую империю к Второй англо-бурской войне (началась в 1899 году) ради уверенной победы на выборах на второй срок в 1900 году[249].

Меняющиеся колониальные стратегии Франции, Бельгии и Германии способствовали зарождению новой фазы колониального раздела, обусловленной появлением пулемета Максима и новых военных возможностей, вследствие чего в 1890-х годах Британия вступила в схватку за территориальное господство в Западной Африке: от Французского Судана к северу, французской транссахарской экспансии и контроля над Верхним Нигером, французской Дагомеей на западе, немецким Камеруном на востоке и Свободным государством Конго короля Леопольда. В 1892 году спор с Францией из-за вторжения «суданской экспедиции» лейтенанта Антуана Мизона на территорию Королевской Нигерской компании привел к усилению давления на Британию по вопросам контроля над северными областями выше рек Нигер-Бенуэ. Тем временем вступление Джорджа Голди в должность губернатора территорий Королевской Нигерской компании в 1895 году после смерти лорда Абердэра дало новый толчок развитию корпоративного милитаристского колониализма в областях вдоль реки Нигер. Голди, с каждым днем все более уверенный в своих силах, использовал «неофициальный подход» для получения полной свободы действий в совершении актов насилия, о чем он и сообщал в письме в министерство иностранных дел в августе 1896 года, выступая за продвижение лейтенанта Арнольда, который являлся командующим военными подразделениями компании и в следующем году должен был возглавить судано-нигерскую экспедицию. «Сама идея компаний, созданных на основании королевского указа, является нелогичной с точки зрения конституционной “схоластики”. Это оперативный способ расширить границы империи и торговых отношений Великобритании, который требует столь же неординарных мер. Мы делаем хорошую [sic] вашу работу на свой страх и риск»[250].

Термин «милитаристский колониализм», который я предлагаю использовать в качестве альтернативы эвфемизмам «неформальная империя» или «джентльменский капитализм», является полной противоположностью излюбленной фразы Джозефа Чемберлена «конструктивный империализм» – понятия, неразрывно связанного с его идеей империи как пустого ландшафта из отдельных земельных владений, брошенных своими хозяевами[251]. В своей знаменитой речи в палате общин в 1895 году, через несколько недель после вступления в должность государственного секретаря по делам колоний, Чемберлен использовал эту метафору, говоря о применении к «диким странам» иных законов: «Я считаю, что многие из наших колоний находятся в состоянии неразвитых государств, земельных владений, которые невозможно развить без помощи империи. Мне кажется нелепым применять в отношении диких стран те же самые законы, какие мы используем в цивилизованных областях Британской империи»[252].

Первые годы правления объединенной коалиции ознаменовались новым этапом колониального насилия в форме активного свержения могущественных бессменных правителей – в каждом случае предлогом становились обвинения в беззакониях и варварских практиках, излюбленным среди которых было рабство, причем каждый правитель объявлялся виновным в обанкротившемся режиме террора, с которым следовало покончить при помощи войны.

Разграбление французами дворцов в Абомее на территории Дагомеи (современная республика Бенин) в 1892 году, когда были похищены королевские предметы искусства и бронзовые барельефы, король Беханзин сослан на Мартинику, а Дагомея стала французской колонией, полностью противоречило условиям договора с королевством Бенин, заключенного в том же году. Ключевой фигурой в становлении нового режима был адмирал Гарри Холдсворт Роусон, назначенный 4 мая 1895 года командующим эскадрой у мыса Доброй Надежды. Роусон был «давним другом королевы Виктории» и служил на королевской паровой яхте «Виктория и Альберт II»[253]. Он возглавил эскадру из 15 военных кораблей, чтобы обеспечить подкрепление во время новой серии «маленьких войн» для свержения могущественных политических и духовных лидеров и правителей. Появление в Восточной Африке протектората Уганда (1894) и Восточноафриканского протектората (1895), а также рациональное обоснование позиции Имперской британской восточноафриканской компании были схожи с процессами, идущими на берегах реки Нигер. Приоритетом являлся стратегический контроль над побережьем Индийского океана и окрестными территориями. В результате спора по вопросу управления городом Такаунгу (на побережье Кении), для которого компания уже выбрала замену (однако законный наследник шейх Мбарак бин Рашид аль-Мазруи продолжал сопротивляться), началась масштабная военная кампания в поддержку комиссара протектората Артура Генри Хардинжа, защищающего интересы компании. Хардинж был секретарем лорда Солсбери в его бытность в 1885 году премьер-министром и генеральным консулом в Каире, а в июле 1895 года занял пост генерального консула Занзибара и комиссара Восточноафриканского протектората. Хардинж был близок к королеве, поскольку в возрасте 11–16 лет, с 1866 по 1870 год, являлся пажом Ее Величества. Позднее он стал британским послом в Испании, а в 1923 году одним из основателей организации синерубашечников Роты Линторн-Орман – британских фашистов. В июле – августе 1895 года Роусон возглавил несколько морских кампаний у побережья и на суше, в том числе сожжение Гонгоро и «экспедицию в Мвели» – пятидневный переход из Момбасы, завершившийся штурмом крепости бин Рашида в Мвели и ее разрушением[254].

27 августа 1896 года Роусон командовал обстрелом дворца и гарема султана на Занзибаре, осуществляемого кораблями королевских ВМС «Воробей», «Дрозд» и «Енот». Это событие британцы праздновали как «самую короткую войну в истории», длившуюся всего 38 минут. Этот конфликт также начался со спора о престолонаследии после смерти 25 августа султана Хамада бин Тувайни. Ожидалось, что трон унаследует султан Халид ибн Баргаш, а не британский ставленник Хамуд бин Мухаммад. Ибн Баргаш вступил во дворец в сопровождении нескольких тысяч сторонников, включая солдат султаната в количестве примерно 1200 человек[255]. Мотивируя свои требования договором 1886 года, одним из пунктов которого было условие о том, что восхождение на престол возможно лишь с одобрения британского генерального консула, англичане ожидали, что султан откажется от своих намерений, однако несколько часов спустя произошло нападение на дворец. Предлогом для насилия стало «открытое неповиновение», дворец был сожжен и разграблен, погибло примерно 500 солдат и неизвестное количество гражданских лиц. Султан бежал, и в тот же день, всего через 48 часов после смерти предыдущего султана, на трон взошел Хамуд бин Мохаммад, 6 апреля 1897 года выпустивший указ об отмене рабства.

В период между этими двумя «экспедициями» Роусон в декабре 1895 – январе 1896 года привел эскадру к Золотому Берегу в Западной Африке, чтобы участвовать в свержении короля Ашанти Премпе I в Кумаси во время так называемой второй экспедиции в Ашанти, или Четвертой войны с Ашанти. В отличие от восточноафриканских экспедиций, экспедиционные войска, направленные в Ашанти, состояли из солдат британской армии под командованием полковника Фрэнсиса Скотта. После предыдущей экспедиции в Ашанти в 1873–1874 годах в июле 1874 года был основан Протекторат Золотого Берега, занимавший территории от колонии Золотой Берег на побережье и в глубине континента вплоть до границ королевства Ашанти. Через 14 лет постоянных конфликтов с британцами ашантихене (король) Премпе I в марте 1888 года взошел на трон при поддержке колониальной администрации, однако между королевским двором и британцами тут же возникли разногласия по поводу условий торговли, и Премпе присудили к выплате 50 000 унций золота, причем британцы требовали привилегий на основании договора 1874 года. Под предлогом отсутствия ответа от короля они предприняли карательную экспедицию. В королевстве появились британские офицеры службы специального назначения, а также солдаты Западноиндийского полка и воины хауса из Протекторатов Золотого Берега и Лагоса. В зарослях кустарника проложили дороги и привлекли к кампании около 13 000 носильщиков и разведчиков. Король сдался и вместе с королевой-матерью и вождем отправился в ссылку. Священные строения в Бантаме сожгли, а королевские золотые и священные реликвии украли. Короля заменил резидент Кумаси, капитан Дональд Стюарт, после чего в городе выстроили форт. За этим последовал кровопролитный конфликт, кульминацией которого стала Война Золотого Трона 1900 года, вспыхнувшая после того, как резидент уселся на трон – провокация, повлекшая за собой гибель тысяч людей.

В период войн с предполагаемым терроризмом периодически происходили вспышки насилия, принимавшие форму возмездия. Так же как теория «милитаристского колониализма» на практике оправдывала воровство как своего рода плату, так и оправдание войны происходило с применением тех же ментальных упражнений. В обоих случаях военные действия способствовали смещению временны́х рамок. Когда африканцы совершали акты насилия в качестве возмездия, считалось, что они планировали это в течение многих лет, в то время как давно задуманные нападения британцев называли обычной реакцией на угон в рабство на северных территориях компании, а также человеческие жертвоприношения на территориях протектората на юге. Эти временны́е проекции – частично искажения времени и частично выражение собственного превосходства – были характерны для идеологии милитаристского колониализма и сигнализировали о начале эпохи милитаристской филантропии, использующей в качестве предлога для беспричинной смены режима «нарушение прав человека».

В этом долговременном контексте для музеев, особенно для Музея Питт-Риверса, неприемлемым должно стать повторение истории о так называемой бойне Филлипса в январе 1897 года, которая стала всего лишь предлогом для настоящей бойни. На самом деле нападение на Бенин-Сити планировалось годами, и приготовления к нему пошли полным ходом при новом коалиционном правительстве после лета 1895 года. Экономическая мотивация и притворное оправдание экспедиций гуманитарными мотивами уже несколько десятилетий были очевидны для историков[256]. В многочисленных официальных докладах ясно говорилось, что еще до инцидента с Филлипсом[257] «в декабре готовилась экспедиция армии протектората против Бенин-Сити», а из логистики явствует, что столь масштабную операцию невозможно было спланировать и осуществить в период между серединой января и серединой февраля 1897 года.

Хотя весной 1895 года министерство по делам колоний не дало протекторату согласия на нападение на Бенин-Сити, к осени 1896 года приготовления к февральскому нападению уже шли полным ходом. В январе 1897 года газета Scotsman писала, что планирование карательной экспедиции требовало «тщательного обследования рек и каналов, более года назад проложенных Протекторатом побережья Нигера и ведущих на территорию Бенина»[258]. Военные, принимавшие участие в будущей экспедиции Королевской Нигерской компании против неизвестного врага, в ноябре 1896 года уже прибыли на побережье Нигера[259]. На фоне растущей угрозы в Обадане, к северо-востоку от Бенин-Сити, был разбит военный лагерь, в котором расположились 10 000 солдат, а по королевскому указу каждый город и деревня Бенинского королевства должны были присылать своих воинов[260]. Ходили слухи, что оба может нанести упреждающий удар по прибрежной фактории Новый Бенин[261].

Сообщения о громких событиях экспедиции в Ашанти в 1896 году сразу же привели к призывам со стороны ливерпульских торговцев, протестантских миссионеров и других активистов провести аналогичную операцию против Бенин-Сити. В качестве обоснования приводили нарушенные условия договора и множество других, уже знакомых жалоб: от рабства до нехристианских религиозных практик, включая уверения в том (как и в случае с экспедицией в Брасс), что все эти преступления совершались на территории протектората. По причине неопределенности границ прежде уже поднимался вопрос о том, находится ли Бенин-Сити под юрисдикцией компании или протектората, однако ответ так и не был найден. В 1894 году спор снова возник после того, как У. Мактаггарт из Королевской Нигерской компании с отрядом из 40 солдат и большой группой носильщиков отправился в Бенин-Сити. Протекторат немедленно объявил инцидент нарушением границ «без соответствующих полномочий, в сопровождении вооруженного отряда»[262]. Два года спустя на протекторат начали оказывать давление, призывая его покончить с рабством, варварством и нарушением письменных договоренностей на его территории, как было и в случае с экспедицией в Брасс.

Во время заседания африканской торговой фракции Ливерпульской торговой палаты 31 января 1896 года зачитали письма представителей фирмы «Элдер, Демпстер и компания», а также письмо мистера Дж. Пиннока с жалобами на то, что «этот тиран не позволяет собственным подданным давить пальмовые ядра, продавать смолу и собирать каучук». После будничных замечаний о варварстве и торговом потенциале «было решено написать письмо в министерство иностранных дел с просьбой о правительственном вмешательстве, поскольку Бенин находится на территории Протектората побережья Нигера или у его границы»[263]. 15 февраля 1896 года в газете Edinburgh Evening News появилась авторская статья, отражающая настроения Ливерпульской торговой палаты, которая призывала к этой экспедиции:

Больше всего таких призывов исходило от ливерпульского коммерсанта Джеймса Пиннока, давно торговавшего на берегах реки Нигер, который в начале февраля 1896 года отправил в несколько британских газет следующее тревожное письмо:

На следующем заседании африканской торговой фракции Ливерпульской торговой палаты, состоявшемся в пятницу, 6 марта 1896 года, зачитали письмо от Африканской ассоциации, в котором говорилось, что в докладе Голуэя от 1892 года, представленном парламенту в сентябре следующего года, «сообщалось, что Друнами (Овонрамвен), король Бенина, может сравниться с покойным королем Дагомеи: эта страна известна своим богатством, а ее обычаи жестокие и варварские». Далее был зачитан ответ от министерства иностранных дел, в котором подтверждалось получение письма от африканской фракции, «обращающего внимание лорда Солсбери на положение дел в королевстве Бенин». К нему была приложена копия договора 1892 года, а также отмечалось, что «комиссар и генеральный консул Ее Величества в ноябре прошлого [1895] года получил указания возобновить отношения с королем Друнами, и вопрос о выборе подходящей возможности для принуждения к выполнению условий договора будет внимательно рассмотрен»[266].

После попытки визита Мактаггарта из Королевской Нигерской компании в город Бенин в 1894 году чиновники Протектората побережья Нигера продолжали безуспешно добиваться аудиенции у обы. В период между сентябрем 1895-го и серединой 1896 года были предприняты три попытки посетить Бенин-Сити: это были майор П. Копленд-Кроуфорд, вице-консул округа Бенин, затем помощник вице-консула Лок и капитан Артур Мэлинг, командующий отрядом Протектората побережья Нигера в Сапеле[267]. 19 февраля 1896 года газета The Liverpool Mercury писала:

16 ноября 1896 года действующий консул Протектората побережья Нигера Джеймс Филлипс[269] ясно выразил свои намерения в письме к премьер-министру Солсбери:

Теперь нам становится ясно, что приготовления начались уже через месяц после получения министерством иностранных дел письма Филлипса с настоятельной просьбой о свержении обы, пока Голди и Мур находились в Лондоне: не в последнюю очередь этому способствовали письма из военного министерства от 24 декабря 1896 года, подтверждающие факт соглашения и подготовки экспедиции совместно с министерством по делам колоний, а также находившиеся в последней стадии переговоры между Ральфом Муром и министерством иностранных дел относительно деталей экспедиции в период между 26 и 29 декабря[271]. И действительно, план Филлипса был подробно описан в докладе от 6 января 1897 года, опубликованном газетой Daily Mail, на основании свидетельств пассажиров, которые в тот день прибыли в Ливерпуль на пароходе «Батерст», после отплытия от берегов реки Форкадос 10 декабря:

В продолжение этой истории газета The Liverpool Mercury опубликовала доказательства того, что визит Филлипса был прелюдией к планируемому вооруженному вторжению: «Существовало всеобщее убеждение, что придется прибегнуть к силе, [чтобы] прекратить массовые убийства в Бенин-Сити и устранить препятствия к торговле, созданные королем»[273].

В тот же день Pall Mall Gazette распространила послание ливерпульских коммерсантов под заголовком «Человеческие жертвоприношения на британской территории» и сообщила, что это будет в значительной мере экспедиция Нигерской компании, а не одного лишь протектората, и что вскоре ожидается свержение обы Бенина[274]. 6 января 1897 года почтовый пароход «Калабар» прибыл из Нового Калабара в Ливерпуль и привез известие о том, что прошлогодняя операция против королевства Окрика привела к бегству короля, которого так и не удалось схватить. Тем временем в газете The Times Флора Шоу с привычным преувеличением писала, что торговцы из Баханы вблизи города Окрика восприняли намерение «изрубить на куски белых представителей» как угрозу нападения и каннибализма, хотя Шоу было известно, что на самом деле речь шла всего лишь о встрече и деловых переговорах[275].

На фоне этих событий 32-летний Джеймс Филлипс – сын архидиакона Фёрнесса, юрист и выпускник Тринити-колледжа в Кембридже, с 1891 года «судебный исполнитель и надзиратель за тюрьмами» в колонии Золотой Берег, ставший в 1896 году действующим адвокатом короны в колонии Золотой Берег, а также действующий генеральный консул в отсутствие Ральфа Мура, 24 октября 1896 года прибыл в Протекторат побережья Нигера, а затем из Гвато отправился в Бенин-Сити с группой из восьми белых людей со своими слугами. С ними были «переводчик и политический представитель» Герберт Кларк, второй переводчик по имени Тауни, мистер Бадду, бывший в то время делопроизводителем в управлении генерального консула в колонии Золотой Берег, повариха Бадду, которая, возможно, была женой делопроизводителя, управитель и лавочник из Сапеле по имени Ову, а также 215 носильщиков джекри и кру[276]. По имеющимся сведениям, у отряда не было никакого оружия, кроме револьверов[277]. Что же можно сказать о «жестоком убийстве» участников этой экспедиции?

Гвато был традиционной отправной точкой для белых, желавших посетить Бенин-Сити: здесь королевский чиновник надзирал за товарообменом с обой[278], и именно здесь Филлипс получил предупреждение от вождя Доре Нумы, королевского представителя на берегу Икпоба-Крик, который заявил, что любой белый человек, попытавшийся войти в город, будет убит. Это помешало осуществлению выбранной стратегии[279]. Однако Филлипс продолжал продвигаться вперед, несомненно, осознавая грозящую опасность. В своем последнем письме капитану Чайлду с корабля «Плющ» после высадки в Гвато 3 января Филлипс объяснял, что решил отправить военный оркестр обратно на базу: «нам угрожали и на каждом шагу серьезно предупреждали, что солдаты короля Бенина готовы нас обстрелять, если мы осмелимся высадиться в Гвато. Поэтому я в панике отправил назад [духовой] оркестр, о чем сейчас очень сожалею. Однако мы уже прибыли на место»[280].

В первых сообщениях в прессе говорилось, что были убиты все девять белых, а также 250 носильщиков. Можно почти с полной уверенностью утверждать, что 4 января по меньшей мере четверо из девяти белых были убиты у деревни Угбине вблизи Уготона: сам Филлипс, вице-консул майор Питер Уэйд Грант Копленд-Кроуфорд (вице-консул округов Бенин и Варри), доктор Роберт Элиотт (военный врач округов Сапеле и Бенин) и капитан Артур Мэлинг из полиции Протектората побережья Нигера[281]. Обстоятельства их гибели остаются неясными – случившееся неоднократно называли «засадой» и «бойней». Алан Буасрагон (командующий силами Протектората побережья Нигера) и Ральф Фредерик Лок (окружной инспектор округа Варри) несколько дней спустя сумели выбраться из буша. В свидетельских показаниях Буасрагона и Лока не говорится о гибели трех оставшихся белых – мистера Кеннета Ч. Кэмпбелла[282] (окружного инспектора Сапеле) и двух торговых представителей, Гарри С. Поуиса из расположенной в Глазго компании «Миллер, брат и компания» (базировалась в Сапеле) и Томаса Гордона[283] из ливерпульско-гамбургской компании Африканской ассоциации (штаб-квартира в Старом Калабаре), хотя в официальном докладе в министерство иностранных дел от 23 февраля утверждалось, что Поуис и Гордон были застрелены[284]. После повторной оценки случившегося Роберт Хоум пришел к заключению, что оставшиеся трое белых могли быть увезены в Бенин-Сити в качестве заложников и, возможно, погибли до или во время британского нападения в следующем месяце[285]. Последующее утверждение «об убийстве более 200 носильщиков» не подтверждается документально[286]. Возможно, единственными письменными доказательствами, кроме книги Алана Буасрагона, были свидетельские показания вождя Оджо Ибадана, записанные два года спустя тем же Буасрагоном, а потому вряд ли являющиеся объективными: они были опубликованы в местной газете под заголовком «Романтика приключений». В статье говорилось, что было убито 80 чернокожих и 120 пленников, уведенных в Бенин-Сити[287].

16 января газета Daily Mail в комментарии к частной телеграмме, отправленной в Лондон, с сообщением о спасении Буасрагона и Лока писала, что «по слухам, мистеру Поуису также удалось сбежать», а в другом источнике утверждалось, что «Поуиса взяли в плен»[288]. Во многих статьях отмечалось, что «участники экспедиции оказали серьезное сопротивление»[289]. Однако мы помним, что ее участники были безоружны, и можем сравнить это утверждение с воспоминаниями Голуэя о месте «бойни» после разграбления Бенин-Сити: говоря об усеянной телами дороге, он вполне мог иметь в виду мирных носильщиков или убитых в ходе перестрелки.

«Как только военно-морская бригада покинула Бенин-Сити, мне вместе с группой воинов хауса и пулеметом Максима было поручено расчистить дорогу от города Гвато, чтобы эскадра кораблей могла вернуться на прежнее место. Поэтому я первым оказался на месте бойни. На протяжении примерно целой мили дорога была усеяна телами, уже успевшими превратиться в скелеты. Я велел собрать и сжечь останки и произнес над ними короткую молитву»[290].

Что бы ни произошло во время инцидента с группой Филлипса, сфабрикованная история о преступлении достигла своей цели – умения переложить вину на другую сторону для создания образа жертвы были отточены во время предыдущих карательных экспедиций. Этот способ заключался в том, чтобы сделать вид, будто просьба встретиться с королем была отклонена, что дало повод для начала операции возмездия. Гибель людей назвали «бойней». 13 января газета Daily Mail сообщила, что «помимо убийства и захвата в плен девяти британских чиновников, есть основания опасаться, что были убиты 270 носильщиков-кру <…>. Говорят, что на западном побережье преобладает “идолопоклоннический” культ жертвоприношений, и это объясняет казни жертв, устраиваемые правителем»[291].

Первой об инциденте с группой Филлипса 12 января написала газета The Times по следам официального сообщения агентства Reuters, отправленного из Бонни 11 января[292]. В тот же день газета Daily Mail писала, что «город находится в сфере влияния Протектората побережья Нигера» и является «могущественным теократическим центром жрецов-идолопоклонников, который был известен своими человеческими жертвоприношениями»[293]. На следующий день, 13 января, Daily Mail сообщила, что накануне во время встречи кабинета министров с 3:30 до 6 часов вечера обсуждалось «жестокое убийство участников британской экспедиции в Бенине. По имеющимся сведениям правительство приняло решение безотлагательно вернуть своих сотрудников на родину, а в самом ближайшем будущем будут приняты меры наказания»[294].

Показательно, что, по-видимому, у нас нет никаких свидетельств существования ответа лорда Солсбери Джеймсу Филлипсу до отправки 9 января телеграммы с приказом отменить экспедицию из-за сложностей с набором 400 солдат: это произошло лишь через 54 дня после написания письма[295]. На самом деле это случилось через два дня после того, как новость об инциденте в понедельник, 4 января, достигла Сапеле (7 января, в четверг), и за день до того, как Генри Чайлд из Бонни отправил телеграмму с новостями представителям колоний короны (получена в министерстве иностранных дел в воскресенье, 10 января)[296] – после этой телеграммы официальные документы об «Убийстве британских чиновников близ Бенина и последующей карательной операции» были представлены обеим палатам парламента[297].

Ответ премьер-министра, на тот момент занимавшего пост министра иностранных дел, Филлипсу, отправленный через 53 дня ожидания, в субботу, 9 января, когда действующий генеральный консул уже был мертв пять дней, выглядит, мягко говоря, странно с точки зрения выбора времени. Он напоминает другой рождественский случай жонглирования временем, когда почти год назад были получены полномочия на начало других известных боевых действий: начало рейда Джеймсона на Южноафриканскую республику, устроенного Британской Южноафриканской компанией Сесила Родса 29 декабря 1895-го – 2 января 1896 года. Тогда ключевой фигурой стала Флора Шоу, корреспондент колониальной колонки The Times и близкий друг Родса и Голди, а также будущего первого губернатора Нигерии и своего будущего мужа Фредерика Лугарда. Позднее, говоря о своей карьере, Шоу отмечала, что «всегда считала свою работу не журналистикой, а, скорее, активной политической деятельностью без возможности обрести славу»[298], однако ее участие в политической ситуации вокруг рейда Джеймсона было достаточно активным, поскольку от нее потребовали дать свидетельские показания специальному комитету по расследованию рейда. В дельте Нигера и в Южной Африке круг полномочий компании и протектората очерчивался лондонским министерством иностранных дел и министерством по делам колоний соответственно. Рейд Джеймсона был трагическим заговором, направленным на разжигание революции в Южноафриканской республике для свержения власти протектората в интересах компании, и он практически положил конец карьере Родса. В конце ноября доктор Джеймсон раздобыл письмо, подписанное пятью представителями власти, с призывом начать рейд, и 20 декабря показал его Родсу. 14 февраля 1896 года член парламента сэр Уильям Харкорт объяснил палате общин, что копии этого письма, датированные 20 декабря, были найдены на поле боя, но на время публикации в газете The Times 1 января «его текст был датирован более поздним числом, чтобы у читателя создалось впечатление, что оно было якобы написано 28 декабря, за день до начала рейда»[299].

Специальный комитет выяснил, что Сесил Родс заранее отправил письмо Флоре Шоу «для публикации в газете The Times с подставной датой, будто письмо срочно прислали из Йоханнесбурга непосредственно перед рейдом»[300].

Вероятность того, что в Рождество 1896–1897 года Флора Шоу снова была замешана в создании пропагандистской подделки для оправдания совместной колониальной операции, значительно возрастает, если принять во внимание дату публикации в The Times ее самой известной и авторитетной статьи о колониальной политике, в которой она использовала придуманное ею название «Нигерия». Длинная статья Шоу, явно заранее подготовленная для публикации в нужный момент, появилась на шестой странице газеты The Times в пятницу, 8 января, менее чем через 24 часа после того, как весть об инциденте с Филлипсом достигла Сапеле, и за день до ответа премьер-министра погибшему Филлипсу. Она имела решающее значение для понимания событий, которые должны были вот-вот развернуться. «Прошло почти два месяца с момента отправки дополнительных служащих и запасов военного назначения на территории Королевской Нигерской компании, и общественное мнение уже готово к возможным боевым действиям в этих областях», писала Шоу. Стоит обратить внимание на то, что Шоу упомянула о прибытии губернатора сэра Джорджа Голди в военную штаб-квартиру компании в Локодже в канун Нового года, хотя он вряд ли бы решил остановиться в месте, не имеющем телеграфного сообщения – инвестиции в строительство инфраструктуры «воздушного сообщения» оставались приоритетными для территорий пограничных сил Фредерика Лугарда в Западной Африке, чтобы связать Лагос, Форт-Голди и Локоджу[301]. В канун Нового года (1895–1896) Флора Шоу регулярно обменивалась телеграммами с Родсом и, возможно, также писала Голди и Лугарду в самом начале 1897 года, когда строились планы будущей экспедиции. В письме к Альфреду Ламли, графу Скарборо и заместителю губернатора территорий Королевской Нигерской компании от 12 января 1897 года Шоу выражала надежду, что «предложенное в The Times название “Нигерия” покажется ему приемлемым», и благодарила его за то, что он одолжил ей свой дневник[302]. Наиболее вероятное объяснение датировки статьи Шоу в The Times и телеграммы премьер-министра заключается в том, что новость об инциденте с Филлипсом Шоу получила из личной телеграммы, так же как получала регулярную информацию о рейде Джеймсона[303].

Статья Шоу подготовила почву для радикальных изменений политики – объединения севера и юга, территорий компании и протектората и образования Нигерии. Хотя все ожидали, что протекторат аннулирует грамоту компании после обличающего доклада Кёрка и отзовет Родса и Бейта с директорских постов Британской Южноафриканской компании в июне 1896 года после рейда Джеймсона, риторика Шоу создала условия для совершенно неожиданной корпоративно-колониальной военной операции беспрецедентных масштабов. В то время как официальной политикой Голди на посту директора компании оставалось «движение вперед настолько быстро, насколько это возможно, безо всяких оправданий»[304], стремительно разворачивающаяся газетная пропаганда Шоу стала главным оружием в арсенале.

Именно на этом фоне Джеймс Филлипс отправился в предположительно мирную экспедицию в Бенин-Сити, пока его начальник Ральф Мур находился в Лондоне. Долгие годы специалисты не могли понять причин действий Филлипса, однако они вполне логично укладываются в схему предыдущих карательных экспедиций, если его целью было найти формальную предпосылку для нападения – разыграть попытку встречи с обой, чтобы просить его соблюдать условия договора 1892 года, а затем получить отказ. Выбрав подходящее время на «переговорах», чтобы оно совпало с праздником Игуэ, Филлипс, вероятно, ожидал, что сможет добиться успеха, поскольку все знали, что во время этих церемоний оба находился в ритуальной изоляции и не мог принимать посетителей. Возможно, Филлипс также надеялся, что в этот раз стрелять не придется, и это объясняет его заверения в отсутствии оружия у участников экспедиции – выбор безопасной линии поведения, проявление притворного уважения к традициям бини и попытка изобразить искреннее стремление к переговорам[305]. Может быть, его уверенность объяснялась недавним опытом в колонии Золотой Берег и бескровной прошлогодней экспедицией в Ашанти. Дополнительным фактором могло стать унизительное вторжение в город белых людей, которые «завладеют им, осквернят и освятят эту землю» и наследие предков. А тем временем в регионе зрело недовольство: этому способствовали новые нападения на территории компании со стороны Брасса[306] и недавнее бегство из Окрики короля Бакисуку, который с 1896 года сидел в тюрьме в Новом Калабаре по приказу протектората и теперь находился в бегах[307].

Следовательно, отказ обы принять Филлипса был крайне желателен для протектората, чтобы убедить министерство иностранных дел в необходимости войны[308] и заручиться общественной поддержкой для начала боевых действий против короля. Вполне возможно, что действия Филлипса получили одобрение протектората и компании Голди, поскольку в идеальных обстоятельствах провокация, обернувшаяся возмездием, должна была стать оправданием войны. Прибытие Голди в устье реки Форкадос 28 декабря 1896 года на пути в Локоджу в преддверии того, что 2 января газета The Standard назвала «предварительным шагом к началу военной экспедиции <…> против неизвестного вождя или вождей в неопределенной области безграничных территорий между побережьем и Западным Суданом[309]», стало важным сопутствующим фактором, на фоне которого Филлипс в тот же самый день предпринял поездку в Гвато по поручению протектората. «О движении боевых частей ничего не было известно», сообщала 4 января Pall Mall Gazette[310].

Барбара Планкенштайнер является ведущим экспертом по объектам материальной культуры, похищенным в 1897 году из Бенин-Сити, однако в своей оценке военного значения бенинской экспедиции она далека от истины. В действительности военные действия весной 1897 года стали «эпохальным» событием в истории человеческих и культурных потерь, символической важной вехой в процессе видоизменяющейся и все более ускоряющейся пропаганды белого господства, непрестанного урезания «свободы и равенства» колониальных подданных, когда «европейские государства оказывали военное давление на народы Африки ради торжества имперской идеи»[312]. С географической точки зрения это событие охватывало территории компании на севере и южные территории протектората и завершилось не столько стремительным завоеванием, сколько демоцидом небывалых масштабов, когда огромное количество (знаем ли мы, сколько именно? 10 000? 50 000? 70 000?) солдат и гражданских лиц были убиты на территории современной Нигерии, десятки городов и деревень сравняли с землей, множество людей получили ранения, пострадали от террора и были насильственно переселены, и произошло свержение двух могущественных правителей.

Совместные боевые действия компании и протектората, совершенно не похожие на второстепенную кампанию, стали основополагающим моментом в создании британской колонии Нигерия. Историки подчеркивают индивидуальные и политические отличия компании и правительства того периода, и решения, принятые компанией и протекторатом, действительно были разными. Однако у правительства имелся общий вектор развития, включая постепенное объединение интересов министерства иностранных дел и министерства по делам колоний. Официальная версия исторических событий, дошедшая до наших дней, сформировалась благодаря тому, что министерство по делам колоний активно замалчивало все действия компании[313], однако в долгосрочной перспективе, с учетом значительной потенциальной выгоды для компании, не стоит списывать со счетов и совместные действия, в том числе длительные переговоры между Муром и Голди относительно будущего компании[314], а также начальную фазу создания Западноафриканских пограничных сил Фредерика Лугарда после его отзыва из Южной Африки в 1895 году[315].

8 января Флора Шоу в своей статье в The Times предложила назвать завоеванный регион Нигерией, словно он уже являлся британским владением, а территории «благодаря усилиям Королевской Нигерской компании были включены в состав британского протектората и впервые в истории потребовали обобщенного названия»[316]. Даже когда войска компании приступили к совместным действиям, кампания еще не обрела окончательные очертания[317]. Очевидно, планировалось, что внимание компании будет сосредоточено на ее территориях, и 6 января события начали разворачиваться. Однако характер сотрудничества объединенных сил компании, протектората, Западноафриканских пограничных сил, Адмиралтейства и десятков офицеров «специальной службы», которых продолжало набирать министерство иностранных дел, определился лишь в последующие дни: 14 января 1897 года газета Daily Mail сообщила, что «было получено огромное количество прошений от офицеров, желавших принять участие в экспедиции против Бенин-Сити, и их оказалось значительно больше, чем можно было предположить»[318]. Желание компании участвовать в военных действиях против обы Бенина, как и во время экспедиции в Брасс совместно с протекторатом, не угасло и в феврале, хотя в итоге ее решили отстранить от участия в этой фазе спланированной кампании.

Две одновременные операции – «нигеро-суданская экспедиция» и «бенинская экспедиция», – которые пропагандистские машины компании и протектората провозглашали независимыми друг от друга, должны рассматриваться как единая кампания. Это было двунаправленное нападение, предпринятое в результате переговоров Голди и Мура, которое прошли после того, как Керк в своем докладе рекомендовал в той или иной форме включить компанию в состав протектората. Многие понимали, что на севере колонии, как писала 5 января газета The Glasgow Herald, в фокусе внимания должны быть Илорин или Бида с целью «наказать эмира Нупе за регулярные нарушения договора с компанией и за поступки, которых компания не может потерпеть на территории своей сферы влияния», поскольку «рано или поздно дело дойдет до пробы сил с тем или иным государством фула в Западном Судане»[319]. Города Бида и Илорин входили в состав суннитского халифата Сокото, основанного шейхом Османом дан Фодио после войны фулани 1804 года и разрушенного британцами в результате жестокого «принуждения к миру» в 1903 году, – тогда они сместили правителя империи фулани великого визиря Мухаммада аль-Бухари, возвели на престол султана Мухаммада Аттахиру II и создали совет султаната Сокото. «Наши солдаты хауса прекрасно показали себя в войне против язычников, но теперь им впервые предстоит столкнуться с фула», – писал перед самым началом экспедиции Джордж Голди в своей статье «Повестка дня» (Order of the Day)[320].

Во время событий января-февраля армии компании выступили к своим целям на севере, а на южных территориях протектората одновременно с этим началась бенинская экспедиция. Обе эти операции, получившие название «Экспедиция в Бенин, Нигер и Судан», проходили под одним и тем же предлогом: заключенный в 1892 году договор протектората с обой Бенина, а также договоры компании с правителем Биды должны были быть исполнены с применением силы. Вместе эти экспедиции составляли двунаправленную кампанию, получившую одобрение премьер-министра. В преддверии 18 февраля 1897 года, после возвращения армии с берегов Нигера, Голди предложил своих солдат протекторату[321]. Вероятно, это уже обсуждалось с Ральфом Муром, который 16 февраля заявил о возможности нападения на Бенин с севера, что означало ведение боевых действий во всех четырех частях света, включая военный лагерь[322]. Как заметил разведчик бенинской экспедиции, «захват древнего города и почти одновременное свержение власти в Биде внутри страны значительно улучшат репутацию белого человека»[323].

Воспринимаемая как единая операция, экспедиция в Бенин, Нигер и Судан стала классическим примером консолидации британских сил в Африке в год Бриллиантового юбилея королевы. Армии протектората и компании были примерно равны, к тому же к ним присоединились отряды солдат хауса, а также офицеры «специальной службы», прибывшие из Британии. Нападения происходили одновременно и постоянно освещались в прессе, так что в какой-то момент две кампании слились в общественном сознании в одну, и газетам пришлось давать разъяснения[324]. Однако были и существенные различия в методах ведения боевых действий против двойной мишени «правящей языческой мусульманской касты местных вождей-идолопоклонников, ярким примером которой является король Бенина с побережья страны» – так писали газеты того времени[325]. Бенинская экспедиция была военно-морской операцией, в основе которой лежала проверенная временем модель карательных экспедиций протектората, предпринятых с помощью Адмиралтейства и приписываемых Колвеллом в его книге «Маленькие войны» французам – она представляла собой «марш-бросок и бесстрашную атаку превосходящих сил противника»[326], – в противоположность пешему переходу через буш. Военные действия против Биды к северу от реки Нигер, а затем против Илорина ниже Нигера и на 150 миль западнее также представляли собой марш-бросок и атаку, но в основном велись на открытой местности с участием кавалерии. Различие ландшафта особенно затрудняло оценку потерь убитыми и ранеными.

Прежде чем мы поговорим о разграблении протекторатом Бенин-Сити, необходимо рассмотреть параллельные действия компании в 250 милях к северу от этого города – бенинскую экспедицию компании, известную как «нигеро-суданская кампания» и «экспедиции в Биду и Илорин», планы которой широко тиражировались в британской печати осенью 1896 года. В мае того же года армия фула, которая, согласно тогдашним оценкам, состояла из 20 000 солдат пехоты и 2000 кавалеристов, перешла через реку Нигер, направилась к городу Кабба и разбила там лагерь. Эта операция, а также предполагаемое массовое убийство рабов в нарушение условий договора стали официальным предлогом для карательной экспедиции.

С установлением контроля над прибрежными территориями Западной Африки война с рабством перекинулась с моря на сушу, превратившись в идеальный механизм для оправдания коммерческой прибыли – как позднее вспоминал Лугард, «кардинал Лавижери начал свой крестовый поход в Европе, объявив “священную войну” против мусульманского господства в Африке и против работорговли»[327].

Сообщения о разногласиях с государством Бида следовали той же модели: периодические предупреждения, визит 1892 года, озабоченность по поводу дани, которую выплачивали султану Ганду, а также по поводу могущества султана Сокото, обвинения в жестоких убийствах рабов и рейд на территорию компании, после которого в Биду отправили карательную экспедицию[328].

Экспедиция под руководством майора Арнольда состояла из трех этапов, происходивших в январе и феврале 1897 года: Кабба и государства фулани, Бида и Илорин. В нее вошли 32 офицера специальной службы, восемь представителей руководящего аппарата компании, 1072 солдата хауса и 1878 носильщиков (включая 300 носильщиков из народа фанти, набранных в колонии Золотой Берег, а также йоруба и хауса из Локоджи), 15 пулеметов Максима с 18 000 патронов в каждом, девять семифунтовых дульнозарядных горных орудий и две нарезные пушки Уитворта с девяти- и 12-фунтовыми зарядами[329]. Армия была стянута к штаб-квартире компании в Локодже, у слияния рек Нигер и Бенуэ, и 6 января 1897 года выступила в поход.

Первой целью после выхода из Локоджи был город Каппа, куда армия и вошла 13 января, не встретив сопротивления. Армия фула покинула свой лагерь и двинулась на север на помощь защитникам Биды, однако, по всей видимости, им помешала речная флотилия экспедиции, поэтому армия осталась на южном берегу Нигера.

Подойдя к реке и переправившись на кораблях компании к следующей цели, армия 26 января продолжила марш к Биде с намерением сместить правителя Абу Бакра дан Масабу. Там они столкнулись с большой армией численностью приблизительно 15 000 солдат[330], хотя Голди называл цифру вдвое больше. «Я ожидал 15 000 солдат, но их оказалось 30 000, и все они были как один отважны», – сообщал он 6 февраля заместителю губернатора и консулу компании[331]. Армия состояла из кавалерии и пехотинцев с мушкетами. Выстроившись в каре – ключевая тактика против кавалерии[332] – и двигаясь по направлению к городу, армия то и дело подвергалась атакам всадников, которых в огромных количествах убивали из пулеметов Максима, установленных по углам каре. Вспоминая эту атаку, солдат-географ Сеймур Ванделер сообщал о разрушении «большого города, вмещавшего от 60 000 до 100 000 жителей и состоявшего из множества крепких домов с тростниковыми крышами и высокими глиняными стенами»[333], при помощи кавалеристов, которых, «словно рыцарей в стародавние времена, сопровождали два или три оруженосца с ружьем и копьями»[334]. Им удавалось приблизиться на сто ярдов, прежде чем они погибали от пули: «Это было идеальное поле боя. Мы видели тысячи солдат армии Нупе… Было очень странно лицезреть солдат фула, прочно сидящих в своих остроконечных седлах, с огромными медными и железными стременами, когда они мчались галопом на длиннохвостых низкорослых лошадях с яркой сбруей, размахивая в воздухе мечами или копьями, с разлетающимися на ветру белыми одеяниями»[335].

Пехоту и кавалерию обстреливали из семи- и девятифунтовых пушек: «На тот момент на передовых позициях и с флангов было от 20 000 до 30 000 вражеских солдат, и эта дальнобойная пушка, стреляющая с невероятной меткостью, нанесла им огромный урон. Первый снаряд попал точно в табун вражеских лошадей близ деревни и рассеял их в разные стороны <…>. По-видимому, потери врага были очень велики»[336].

Город Биду обстреливали всю ночь, а после приближения каре с пулеметами Максима бойня продолжилась в течение дня. Затем семи- и 12-фунтовые орудия принялись обстреливать дворец и другие здания, методично поджигая город. «Невозможно оценить вражеские потери, но они, скорее всего, были огромны», – писал Ванделер[337]. Среди убитых и раненых было несколько принцев. 5 февраля, после сражения с Мухаммадом дан Умару Маджиги, возведенным Голди на престол, был подписан договор, в котором говорилось: «Новый эмир признает, что все государство Нупе находится под управлением компании, а все предыдущие договоры объявляются недействительными». При этом эмир мог управлять теми регионами, на которые компания предпочла не распространять свои полномочия[338].

15–16 февраля та же самая тактика была использована при подходе к Илорину. В первый же день снаряды скосили около 800 кавалеристов и 5000 солдат пехоты[339]. Объявление о сдаче было проигнорировано, и город продолжали обстреливать снарядами, после чего разграбили: Ванделер вспоминал, что «дворец – весьма неподходящее название для разрозненных строений из грубого камня – был полностью разрушен, а базар, где мы разбили палатки, наполнился дымом и запахом гари»[340]. После разрушения дворца и города эмир Илорина был восстановлен в правах, а количество жертв в очередной раз никто не подсчитывал.

План Голди состоял в том, чтобы атаковать армию, «еще не знавшую пулемета Максима или горной пушки»[341]. Некоторые превозносили эту кампанию как огромную победу. Представители Церковно-миссионерского общества заявили, что «доказательства бесчинств принцев Нупе были засвидетельствованы епископами Тагвеллом и Филлипсом зимой 1894–1895 года», и поддержали «уничтожение внушавшей ужас кавалерии Нупе»[342]. Во время нападения на Биду «1200 рабов было спасено» из речных складов, писала газета The Weekly Irish Times[343]. На страницах The Times Флора Шоу сравнивала сражение в Биде с битвой при Плесси в 1757 году, когда Роберт Клайв, представлявший Ост-Индскую компанию, нанес сокрушительное поражение навабу Бенгалии и его французским союзникам, убив сотни человек, – это событие в викторианской Англии отмечали как начало эпохи британского владычества в Индии[344]. Однако в данном случае число жертв было намного больше. «Мы были вынуждены нанести врагу огромный урон», – писал Голди через два дня после разрушения Биды[345].

Но были и другие реакции. Количество пострадавших, включая 15 000 солдат в Биде, 20 000 человек, перемещенных из лагеря в Каппе, и тысячи женщин и детей в городе, никто не подсчитывал, однако разгром армии, вооруженной одними средневековыми мушкетами, и разрушение снарядами и пулеметами дворцов вызвали гнев многих жителей Лондона. Газета The Scotsman негодовала по поводу «убийства сотен человек из пулеметов Максима»[346]. Неожиданно среди критиков оказались политик-империалист сэр Чарльз Дилк, а также журнал The Spectator, который 13 февраля писал: «Армия снова и снова отражала атаки отважных зулусов или матабеле, несмотря на то, что их ряды выкашивались пулеметами Максима <…>. Во имя всего святого, давайте не будем убивать чернокожих тысячами и растрачивать героизм наших солдат ради добычи масла»[347].

Голди в предисловии к очерку Ванделера о нападении на Биду защищал компанию и милитаристский характер ее действий по добыче пальмового масла:

В очерке Ванделера под названием «Кампания в Верхнем Ниле и Нигере» (Campaigning on the Upper Nile and the Niger) рутинно описывалось похищение из Биды слоновых бивней, оружия, раковин каури и тканей[349], а также манускриптов:

Во время сотрудничества с Королевской Нигерской компанией Ванделер сочетал географические изыскания с участием в боевых действиях. «Я никогда не видел его праздным: он либо что-то измерял своим секстантом, либо прицеливался из пулемета Максима», – отмечал губернатор территорий компании[351] во время дискуссии в Королевском географическом обществе, президентом которого в 1905 году стал Голди.

Аннулирование грамоты Королевской Нигерской компании обсуждалось с 1896 года[352]. Осмыслить двунаправленные действия Нигерской компании против эмиров на севере («суданские территории») и действия полицейских отрядов против обы на юге («прибрежные территории») можно лишь в контексте предложений об объединении Нигерии, которые привели к подписанию в июне 1898 года Нигерской конвенции с Францией, поэтапному аннулированию грамоты в январе 1900 года и выкупу Нигерской компании британским правительством. К ноябрю 1897 года решение отозвать грамоту было принято. Как мы увидим далее, договоры, заключенные после нападения компании на Биду и Илорин, резко усилили позиции компании, требовавшей компенсации за отзыв грамоты. Но прежде нам необходимо поговорить о разграблении Бенин-Сити.

«Король Бенина может вывести на поле боя 100 000 воинов», сообщалось в третьем издании «Британской энциклопедии» за 1797 год в разделе «Бенин-Сити». Этот священный городской пейзаж и королевские предметы искусства будут представлены далее, как и все разрушенные здания, описанные в очерке о городе за сто лет до его разграбления, однако вначале мы должны поговорить об этом событии.

Бенинская карательная экспедиция состоялась между 9 и 27 февраля 1897 года и потребовала мобилизации 5000 человек, включая европейских и африканских солдат и обслуживающего персонала, таких как носильщики (из Сьерра-Леоне, Лагоса и Бенина), а также разведчики и проводники[354]. Нападение было запланировано как морская операция под предводительством вице-адмирала сэра Гарри Роусона, главнокомандующего на мысе Доброй Надежды, находившегося на службе Протектората побережья Нигера и уже принимавшего участие в предыдущих кампаниях. В экспедиции участвовали 1400 солдат, завербованных в полиции протектората, матросы Адмиралтейства и более ста моряков и офицеров «специальной службы» с Мальты, из Южной Африки и Британии. Эти войска обслуживали около 2500 носильщиков, большинство из которых несли воду, а также разведчики, десятки врачей и чиновников протектората. В экспедиции также участвовали десять кораблей Королевского флота, а британский крейсер «Малакка» с 310 матросами на борту был превращен в плавучий госпиталь[355].

Операция представляла собой одновременное наступление трех колонн на территории площадью около 5000 квадратных километров. Главная колонна выступила на северо-запад из Варриги в направлении Бенин-Сити, избегая дороги из Гвато, которую, как узнали участники предыдущей экспедиции, могли с легкостью оборонять солдаты бини[356]; вместо этого она двинулась через джунгли по так называемой Королевской дороге. Дорога из Бенин-Сити в Гвато была расчищена войсками 25 февраля, так сказать, в обратном порядке, уже после разграбления города. Главная колонна состояла из 250 солдат хауса из армии протектората, пяти пулеметов Максима и двух семифунтовых пушек, а также 120 матросов с кораблей королевских ВМС «Сент-Джордж» и «Тесей» с двумя ракетными пушками, 120 моряков, легкой и морской артиллерии и около 1200 носильщиков.

Капитан Майкл Пелэм О’Каллаган возглавил летучую флотилию военных кораблей и канонерок, включая корабли королевских ВМС «Филомел», «Барроса» и «Виджн», и двинулся по реке Гвато-Крик к западу от Бенин-Сити, а капитан Макгилл с другой летучей флотилией из кораблей «Феб», «Алекто» и «Мэгпай» направился по реке Джеймисон у Сапобара к востоку от Бенин-Сити. Военная тактика летучих флотилий заключалась в разрушениях и массовых убийствах. Цель «летучих флотилий» в Гвато и Сапобаре состояла в «нападении и разрушении городов и деревень во время ведения основных операций, чтобы еще более сурово наказать жителей страны»[357], а также «в отвлечении внимания врага от основной атаки и препятствовании исходу беженцев из Бенин-Сити»[358]. Команды получили приказ «уничтожить все города» вдоль реки, обстреливая их с кораблей и сжигая дотла, в том числе «полностью уничтожить» город народа джекри Ологбо, торговые поселения и десятки других городов, таких как Эгору, Сапоба, Джилл-Джилли. Обстрелы и сражения продолжались в течение трех дней, после чего последовало полное разрушение Гвато: дома взрывали при помощи пороха, а хижины сжигали дотла[359].

Города и деревни не были готовы к нападению и именно потому являлись целями летучей флотилии. В одном докладе говорилось, что «за день до взятия Ологбо женщины купались на берегу, следовательно, они не ожидали скорого нападения»[360]. В официальных докладах указывалось, что все три колонны «встретили решительное сопротивление в трех местах»[361].

Главная колонна совершила пятидневный переход из Варриги через поселения Цири, Ологбо, Агаги и Авоко, а также несколько других деревень по так называемой Королевской дороге. Город был захвачен 18 февраля. В Бенин-Сити, как и в Биде, остро чувствовались различия между военным снаряжением европейских и африканских солдат. Брюссельский акт 1893 года запрещал продажу «оружия точного боя», в том числе винтовки и ударные ружья, в определенных регионах, включая Протекторат побережья Нигера. До нас дошли свидетельства того, что воины бини вручную наносили нарезки на кремневые ружья и превращали их в ударные[362], но в основном они сражались тем, что было под рукой: датскими мушкетами (дульнозарядные гладкоствольные кремневые мушкеты), револьверами, мачете, саблями, копьями, луками и стрелами, ножами и древними пушками, стрелявшими железными осколками (ножками горшков).

Британские огневые мощности были подробно описаны колониальными администраторами и начальниками хозяйственного снабжения, которые участвовали в боевых действиях[363]: это описание можно найти в дневнике капитана Джорджа Леклерка Эджертона, начальника штаба бенинской экспедиции, который хранится в Музее Питт-Риверса[364]. У них имелась дюжина семифунтовых нарезных дульнозарядных горных пушек, каждая из которых несла более 300 снарядов и шрапнели. У каждой дивизии было по шесть ракетных пушек и «запас военных снарядов», а также несколько центнеров пироксилинового пороха (нитроцеллюлозы) в сопровождении специалистов по подрывным работам: порох использовали для разрушения оборонительных изгородей, дворцовых стен и даже священных деревьев. Кроме того, имелось 14 пулеметов Максима, приспособленных для перемещения по суше, к каждому из которых прилагались 126 патронных лент и ящики с 334 патронами, а также 24 пулемета Максима на палубах кораблей, причем на кораблях «Сент-Джордж» и «Тесей» было по семь таких пулеметов. Следовательно, всего имелось 38 пулеметов Максима и около двух миллионов пулеметных патронов, которые одновременно могли стрелять со скоростью 380 снарядов в минуту. Эта огневая мощь удваивалась благодаря 1200 винтовкам «Мартини-Энфилд» и «Ли-Метфорд» с сотней патронов на каждого солдата (вдвое больше несли носильщики). Даже примерные цифры способны привести в ужас. На все ружья приходилось более полутора миллионов патронов, а на каждого солдата по револьверу, заряженному 36 патронами, причем в колонне снабжения снарядов было в шесть раз больше – более трех миллионов медных пуль.

Приблизительная стоимость экспедиции в Нигер и Судан оценивалась в 25 000 фунтов[365], а экспедиции в Бенин – в 30 000 фунтов[366]; кое-где с восторгом отзывались об этих расходах, называя их намного более скромными, чем расходы на экспедицию в Ашанти в 1896 году. Однако человеческие потери были значительно больше.

Разграбление Бенин-Сити в феврале 1897 года явилось атакой на человеческие жизни, культуру, верования, искусство и суверенитет. Оно вылилось в стремительный марш беспорядочного насилия и демоцида в дельте Нигера, подпитываемого армиями компании и протектората, которые наживались друг на друге, свергая и убивая вождей, терроризируя и переселяя местных жителей. Все это было частью масштабных, освещаемых прессой военных операций по смене режимов и свержению королевской власти. В преддверии Бриллиантового юбилея, под давлением новых территориальных режимов французских и немецких колонизаторов родилась новая геополитика суверенитета. Ключевым моментом здесь была «хронополитика», о чем я расскажу несколькими главами далее, то есть использование в качестве арены для контроля не территории, а времени.

Несомненно, доклады о зверствах британцев в Бенин-Сити попадали на стол к тем, кто уже через два года после разграбления города подготавливал договоры и декларации Гаагской конференции 1899 года. Циркуляр от 11 января 1899 года подтверждал, что целью встречи был «пересмотр декларации в отношении военных законов и практик, разработанных во время Брюссельской конференции 1874 года, которые оставались нератифицированными по сей день» по итогам американского «Кодекса Либера», опубликованного в 1863 году во время гражданской войны[367]. Брюссельская декларация 1874 года так и не была ратифицирована, однако заложила принципы «гуманизации войны»[368], открыто запрещая «использование оружия, снарядов или средств, предназначенных для причинения неоправданных страданий», обстрелы городов и деревень, нападения на защищенные поселения без предупреждения, «уничтожение зданий, являющихся памятниками искусства», «разрушение или захват вражеской собственности, если это не обусловлено военной необходимостью», а также «разграбление захваченных городов армией победителей».

Зверства британцев в Бенин-Сити были преступлением против человечества, нарушившим три основных принципа Гаагской конференции 1899 года: беспорядочное истребление десятков тысяч человек, целенаправленное, спланированное разрушение древних культурных, религиозных и королевских памятников архитектуры и расхищение священных предметов искусства. Гаагская конференция запретила обстрел «незащищенных поселений, деревень или городов», использование пуль, таких как разрывные патроны.303 со сплошной металлической оболочкой, которые расширялись при попадании в человека, а также «оружия, снарядов или материалов, причиняющих чрезмерные повреждения»[369]. На конференции было принято обязательство «по возможности щадить здания религиозного, художественного, культурного и благотворительного назначения», а также запрещалось уничтожать и захватывать собственность. Неоднократно указывалось, что «разграбление города или поселения, даже захваченного в результате нападения, запрещено» (статья 28), «запрещается конфискация частной собственности» (статья 46), а также «официально запрещается мародерство» (статья 47). Когда 4 сентября 1900 года конвенция вступила в силу, Королевская Нигерская компания уже была продана Британской империи.

В трех последующих главах мы рассмотрим, как масштабное разграбление Бенин-Сити разрушило жизни людей, стерло с лица земли уникальный культурный памятник мирового значения и при содействии западных музеев по сей день проводит в жизнь неофициальную кампанию грабежа и продажи ценностей.

Прежде всего нам необходимо попытаться подсчитать количество жертв. Со стороны протектората было убито восемь человек: один офицер, трое солдат, один матрос, доктор, солдат протектората и проводник, еще 40 человек получили легкие или серьезные ранения[371]. Со стороны бини потери солдат и гражданских лиц никогда не учитывались. Мы можем насчитать около трех или четырех миллионов пуль, 38 пулеметов Максима, 12 горных пушек, шесть или более ракетных пушек, но у нас нет никаких сведений об убитых – известны имена нескольких пострадавших с британской стороны, а в провинциальных церквях Англии можно даже найти несколько памятных медных табличек. Но сколько бини и джекри погибло во время тройной атаки на Бенинское королевство?

Сражения в джунглях означали, что тела солдат были рассеяны по обширной территории, а значит, их было очень сложно отыскать. Алан Буасрагон писал, что большая часть дороги длиной 22 мили, по которой следовала главная колонна, представляла собой аллювиальные заболоченные почвы, поросшие густым кустарником, и отряды рубщиков с пулеметами Максима «обыскивали» буш, расчищая путь и беспрестанно стреляя по невидимому врагу[372]. Чарльз Колвелл вспоминал, что в бенинской экспедиции не жалели боеприпасов, используя технику «прочесывания буша пулями», поскольку «врага почти не было видно», а также «свободно расходовали боеприпасы, что, вероятно, было не зря, учитывая достигнутые результаты»:

«Предупредительные залпы делались только в очень густых джунглях и использовались против врагов, которые не могли удерживать позиции. У бини было мало патронов, и они в основном использовали пули неправильной формы. Поэтому было необходимо вынудить их разрядить мушкеты на некотором отдалении от наших солдат, поскольку благодаря густой листве пули не причиняли большого вреда. Бини понимали, что в гуще леса их пули бесполезны, и потому собирались на полянах, где с ними можно было легко справиться. Предупредительные залпы предназначались для того, чтобы держать на расстоянии снайперов, а не отбиваться от крупных вражеских отрядов»[373].

По мере продвижения двух других колонн джунгли периодически простреливали из пулеметов Максима. Ракеты и снаряды стирали с лица земли десятки деревень и городов, раскинувшихся на этой обширной территории. Уильям Хенекер использовал опыт бенинской экспедиции 1897 года, а также опыт экспедиции против Наны и других кампаний Протектората побережья Нигера для написания своего военного справочника «Способы ведения войны в буше» (Bush Warfare), опубликованного в 1906 году. В нем он подчеркивал важность продолжительного обстрела зарослей из пулеметов Максима: «Нельзя рассчитывать на удовлетворительный результат, пока вражеские отряды на местности не понесли сокрушительное поражение. Естественно, захват и сожжение городов является сопутствующим элементом ожесточенной схватки, однако, если после захвата той или иной области не причинить врагу тяжелый урон, командующего будут поджидать новые трудности и опасности»[374].

На основании своего опыта речной экспедиции в Бенин в 1894 году Феликс Рот, давший интервью перед экспедицией, придерживался того же мнения: «Характер местности таков, что там легко устроить засаду, поэтому даже при видимом отсутствии врага необходимо соблюдать предосторожности и расчищать путь по обе стороны колонны при помощи пулеметов Максима и безостановочного ведения огня»[375].

«По всей видимости, они понесли тяжелые потери, пытаясь оттеснить захватчиков, – подчеркивал Хенекер. – Вероятно, их численность была огромна, и они полагались лишь на свои ружья, и потому потери были значительными». Захват Бенин-Сити стал примером «устрашения диких народов посредством сокрушительного разгрома их армий и причинения им огромного урона», повторял Хенекер[376]. «Это не была легкая победа», – поддерживал его майор Моклер-Ферриман в своем очерке «Имперская Африка» (Imperial Africa), «поскольку бини отчаянно сопротивлялись, а сражаться в буше было крайне тяжело, хотя в конечном итоге туземцы не смогли устоять перед снарядами, ракетами и пулеметами Максима»[377]. На всем протяжении пути происходили отступления с боями[378], и тысячи людей бежали в джунгли из города[379] перед его разграблением 18 февраля. Есть основания полагать, что дальнейшие боевые действия велись за пределами города, например в Варри, в 50 километрах к югу. В Бристоле, на ежегодном собрании Британской научной ассоциации в сентябре 1898 года, в докладе Комитета климатологии Африки указывалось на отсутствие сообщений с одной из 26 исследовательских станций в тропической Африке: «С начала военных операций против Бенина из Варри не было получено никаких сигналов, и есть все основания полагать, что на станции были уничтожены инструменты», несмотря на то что она находилась в ста километрах к югу от Бенин-Сити[380].

Через два года после событий, в апреле 1899 года, когда под тем же предлогом велись боевые действия против вождей Абохуна, Ологбошери и Овиаваре, представитель ирландских республиканцев Майкл Девитт в палате общин задал Джозефу Чемберлену следующий вопрос: «С учетом того, что карательные меры, включая сожжение городов и деревень и убийство множества людей, уже были предприняты в качестве возмездия за убийство мистера Филлипса и участников его отряда, есть ли необходимость продолжать вести боевые действия? И можно ли назвать количество убитых местных жителей и количество деревень, сожженных британскими войсками после первого похода на Бенин?»

«Я не обладаю никакой информацией по этому поводу», последовал ответ[381]. В официальных докладах о карательных экспедициях утверждалось, что количество жертв невозможно определить. Даже находясь в безопасности и не подвергаясь постоянным нападениям, в 1890-х годах колониальные администраторы не вели учет населения на территориях протектората и компании. В лекции, прочитанной перед Королевским географическим обществом в 1901 году, Джордж Голди подчеркивал, что «результатом возрождения Британской империи в Африке стало то, что на большей части приобретенных территорий <…> не ведется точного учета количества населения, а примерные оценки не вызывают доверия. К примеру, в одной из провинций, Нигерии, опытные путешественники и географы оценили количество жителей в 40 миллионов человек, а другие – всего в 20 миллионов»[382].

Эти расплывчатые сведения устраивали «людей на месте», таких как глава компании Джордж Голди и глава протектората Ральф Мур, которые не несли ответственности за убийства. Совершенно очевидно, что население Протектората побережья Нигера и территорий Королевской Нигерской компании было значительно больше, чем в других регионах Африки, и в 1890 году оценивалось в 12 миллионов человек[383]. В 1895 году Равенштайн называл число 24,4 миллиона из общего числа в 43,2 миллиона на всей территории Британской Африки: население Капской колонии составляло 1,8 миллиона, Лагоса и Йоруба – 3 миллиона, Золотого Берега – 1,8 миллиона, Сьерра-Леоне – 480 000, а Занзибара и Пембы – всего 210 000 человек[384]. В некоторых газетных репортажах о нападении на Бенин-Сити численность его населения оценивалась в 50 000 человек[385], в то время как в издании «Британской энциклопедии» за 1875 год сообщалось, что, хотя город «занимает большую территорию, он настолько сильно изрезан джунглями, что определить число жителей не представляется возможным. Только один королевский квартал (Обве) вмещает примерно 15 000 человек».

Давайте прежде всего остановимся на количестве погибших в результате наступления двух «летучих отрядов» и последовавших за ним нападений на беженцев и деревенских жителей за пределами города. Масштабы и ожесточенный характер карательных экспедиций, начатых в конце 1880-х годов, вылились в сожжение сотен зданий в феврале 1897 года, полное уничтожение десятков деревень, обстрелы городов, прочесывание джунглей пулеметными очередями и подавление любого намека на сопротивление. Еще до начала экспедиции, 30 января 1897 года, газета The Standard в репортаже о продолжавшейся до полуночи подготовке военного снаряжения в Королевском арсенале в Вулидже и на верфи в Детфорде подчеркивала существование потенциальной угрозы для гражданских лиц: «Были отправлены сто ящиков боевых снарядов и запасы электрических прожекторов: последние предназначаются для пресечения вражеских операций в ночное время и внушения ужаса полудиким туземцам, а первые для того, чтобы изгонять врагов из буша и поджигать города и деревни, где британские войска столкнутся с сопротивлением, а враг найдет возможности для отступления. Перед обстрелом местности зажигательными снарядами женщинам и детям дадут возможность уйти»[386].

У нас нет никаких подтверждений того, что такие возможности были предоставлены и что людей предупреждали о нападении. Некоторые указания на методы ведения таких «летучих» наступлений встречаются в описании целей последней операции – трехнедельной «экспедиции на территорию Бенина», о которой говорил член парламента. Уполномоченный Мур, который руководил боевыми действиями 1897 года, определил эти цели в «Служебной инструкции для экспедиции» (Memorandum of Instructions for the Expedition), выпущенной в Бенин-Сити 19 апреля 1899 года:

В октябре 1899 года обеим палатам парламента был представлен официальный доклад Мура, в течение 12 дней совершавшего переход с армией из 270 британских солдат, в числе которых было много участников экспедиции 1897 года, с двумя пулеметами Максима, а также ракетной и семифунтовой пушками: в этом докладе подробно описывается разрушение городов, деревень и ферм, приводятся официальные данные по количеству выпущенных снарядов (20 000 ружейных залпов, 2000 пулеметных очередей и пять ракет):

Что касается главной колонны, атаковавшей город, то здесь мы вновь сталкиваемся с расплывчатыми формулировками письменных докладов. «Во время сражения в густых джунглях бывает сложно с точностью оценить потери. Туземцы всегда предусмотрительно уносят своих убитых и раненых, поэтому об истинных потерях можно лишь догадываться»[389]. В своем дневнике Джордж Эджертон написал о «множестве туземцев, убитых во время сражения» в городе. В своей ревизионистской хронике разграбления Бенин-Сити Роберт Хоум предположил, что в городе было убито не более «нескольких сотен человек»[390]. Но как подсчитать количество убитых в джунглях из армии в несколько десятков тысяч солдат, количество погибших городских жителей, убитых в результате многонедельных набегов на окрестные территории, и жертв боевых действий, продолжавшихся после февраля 1897 года еще более двух лет?

Прежде чем продолжить, я бы хотел упомянуть еще одну составляющую жертв британцев в Бенине. В экспедиции в Бенин, Нигер и Судан использовались новые технологии приготовления консервов, катушки колючей и натяжной проволоки, электрические прожектора, снаряды для поджигания тростниковых крыш, сложные новые орудия, которые можно было перемещать по земле различными способами, в том числе разборные пулеметы Максима, «произведенные под руководством самого изобретателя»[391]. Во время ночных стоянок колючие изгороди и проволоку растягивали на расстояние до 40 ярдов, а «осветительные ракеты» для ночных операций, выпускаемые при помощи натяжного шнура и в течение семи минут горевшие ярким голубым светом, сопровождались залпами из «пулеметов Максима, выставленных по всему периметру, заряженных и готовых к бою»[392]. Среди этих технологических инноваций самыми любопытными оказались свидетельства первого использования «разворачивающихся» пуль. В примечательном репортаже в газете Portsmouth Evening News от 20 марта 1897 года приводились независимые свидетельства офицеров флота, недавно вернувшихся в Госпорт из Бенина на корабле королевских ВМС «Малакка» и давших интервью после праздничного ужина:

Наконечники спиливали для того, чтобы превратить пули в разрывные, которые при попадании в человеческое тело причиняют более обширные раны – к ним также относятся пули «дум-дум», позднее использованные британцами в Индии, и другие подобные пули из Вулиджа, изготовленные для Южноафриканской компании. Считается, что впервые пули «дум-дум» (Mark III) использовались во время Тирахской кампании в ноябре 1897 – апреле 1898 года в Индии[394]. Однако в докладе описывается ручная модификация нерасширяющихся пуль со сплошной металлической оболочкой.303 Mark II, превращенных в экспансивные пули, очевидно, с официального разрешения[395]. Это инновационное изобретение может показаться недооцененным, если представить, что эксперименты в Дум-Дум и Вулидже еще не были закончены к январю 1897 года[396]. Это еще одно свидетельство жестоких экспериментов с оружием массового насилия, которые переходили границы того, что признавалось законным в Санкт-Петербургской декларации 1868 года, а также противоречили всем нормам ведения боевых действий во время экспедиции в Бенин, Нигер и Судан[397].

Совершенно очевидно, что при нападении на город не щадили никого. Это был геноцид гражданских лиц в результате обстрелов городов и деревень с воздуха, включая женщин и детей на всей территории Бенинского королевства, сжигание земли снарядами, огнем и минами. Тяжелейшим среди всех военных преступлений являлись масштабные обстрелы и убийства гражданских лиц.

Показательным будет сравнение с южноафриканской компанией, когда большая часть британских официальных лиц выступила с протестом против массовых убийств. Нам известно, что в войнах с матабеле в Южной Замбези/Родезии (современная Зимбабве), которые длились с октября 1893-го по январь 1894 года и с марта 1896-го по октябрь 1897 года[398] и «отличались небывалой жестокостью»[399], было убито около 60 000 человек. Также множество людей погибло в апреле 1896 года при нападении на Лобенгулу Хумало, правителя северных ндебеле, которое, по словам Джеймса Колдуэлла, члена парламента от графства Средний Ланарк, «осуществлялось не в интересах цивилизации, как зачастую лицемерно утверждали, а ради захвата их земель»: «Восстав против завоевателей и предпринимая попытки изгнать их со своей земли, матабеле делали лишь то, что сделали бы на их месте любые патриоты, если бы у них была такая возможность. Единственным продуктом цивилизации, которую местным жителям принесла новая власть, были пулеметы Максима, которые убивали сотни людей и ранили тысячи, причиняя им немыслимые страдания, в то время как цивилизованные варвары захватывали богатства их страны»[400].

При столкновении с пулеметами Максима, военными кораблями, ракетами и снарядами компаний короны «в погоне за золотом, алмазами и прибылью» «большинство убитых чернокожих [sic] были практически безоружны». После Первой войны с матабеле в 1894 году, «от имени множества британских мужчин и женщин выступая против варварской жестокости», представитель либералов Уильям Байлз задал вопрос: «Разве у них, с их убогим оружием, были шансы против пулеметов Максима и другого вооружения?»[401].

В этом процессе заключалась значительная степень технологической предопределенности. История Южной Африки и Судана 1890-х годов полна кровавых свидетельств огромной пропасти между вооружением европейцев и африканцев. Этот имперский марш, этот колониальный вектор расширяющегося ультранасилия, нарастающий упадок европейской морали, выражавшийся в новых формах расистского мышления, дегуманизации и лишения права собственности, на фоне которых произошли бенинские события 1897 года, уходит корнями в события 1874 года в Кумаси, в события 1868 года в Макдале и в еще более ранние события, и одновременно набирает обороты после убийства 8000 зулусских воинов во время англо-зулусской войны 1879 года и убийства солдатами Британской Южноафриканской компании 1500 воинов ндебеле во время трагической битвы при Шангани 25 октября 1893 года. Эти события предопределили убийство 12 000 воинов и бесчисленного количества гражданских лиц (16 000 воинов получили ранения) в сражении при Омдурмане в Судане под командованием генерала Герберта Китченера 2 сентября 1898 года, которое, предположительно, стало актом возмездия за потери британцев в битве при Абу-Клеа, разгромленных армией махдистов под командованием Мухаммада Ахмада в январе 1885 года, когда отказала ранняя модель пулемета Гарднера. Какое же место в этой серии массовых убийств занимает экспедиция в Бенин, Нигер и Судан?

Что включал в себя этот дегенеративный вектор, эти ужасающие события? Это были отрицательные факторы: потери, смерти, утрата независимости. Если переселенческий колониализм представлял природу в виде пустого холста, ничейной земли без людей, то милитаристские действия колонизаторов от Сесила Родса до Джорджа Голди были направлены на уничтожение африканской культуры. Одним из аспектов этого процесса являлось лживое утверждение, что «бессмысленные убийства местных племен Черного континента были созвучны традициям этих самых племен»[402]. Но это еще не все: бенинские события 1897 года стали фундаментом для этого процесса, предвестником ужасов XX века. Эта череда насилия была началом расовой дискриминации и определения границ современного национального государства. Как станет ясно из последующих глав, границы империи установились в музее, превратившись из этнологического проекта во временну́ю технологию культурной классификации людей, которая подвергалась вмешательству и обработке, прежде чем оказаться представленной публике. И в центре всего этого находилась «расовая наука». Эта некрология представляет собой забытую историю европейцев в Африке, прообраз массовых разрушений Первой мировой войны и предысторию милитаристского расизма XX века.

Возможно, самой характерной особенностью бенинских событий 1897 года является отсутствие в официальной и неофициальной документации свидетельств военнопленных, указаний на количество раненых африканцев, а также сведения о распространении и последствиях болезней, врачебных вмешательствах в отношении африканцев, голоде в результате разрушения среды обитания и о появлении новых лагерей для перемещенных лиц, помимо тех, что были обстреляны и сожжены британцами. К примеру, в своей дневниковой записи от 8 марта, через четыре недели после разграбления Бенин-Сити, когда еще продолжалось преследование правителя Бенина, 32-летний капитан Герберт С. Уокер из Камеронского полка (Шотландский пехотный полк), офицер специальной службы, позднее ставший главным констеблем Вустершира, описывал разрушение нового поселения, возведенного в джунглях примерно в 60 милях от города, а также сожжение деревень экспедиционными отрядами консула Мура и полковника Брюса Гамильтона, в составе которых было 80 солдат хауса, два пулемета Максима, специалисты по обслуживанию ракетных пушек и 140 носильщиков. «Сожгли все королевские постройки. Несколько больших полян с хижинами и каркасами новых домов. Вероятно, с ним было 2–3 тысячи последователей. В 14:30 отправились обратно в деревню Амофия. [На следующее утро] сожгли эту деревню»[403].

«Туземцы не были настроены недружелюбно, но испытывали величайший страх, <…> и мы не ожидаем дальнейшего сопротивления», – гласил доклад[404]. Что же произошло с десятками тысяч солдат бини? С гаремом оба, рабами и слугами? Мастерами по металлу, крестьянами, жрецами? С женщинами и детьми из столицы, городов и деревень, стертых с лица земли? Из описаний «города крови» не явствует, сколько людей было убито в результате жертвоприношений, а сколько пострадало после нападения британцев: «Жара была одуряющей, чудовищные зрелища потрясали взор, в воздухе стояла жуткая вонь. Повсюду валялись тела погибших в жертвоприношениях», – вспоминал Гарри Роусон[405]. А какой вывод можно сделать из свидетельств доктора Феликса Рота?

«Святилища сожжены». Мы уже знаем, что эта экспедиция положила начало эскалации насилия в отношении джекри, бини и других народов. Давайте воздержимся от попыток определить число африканцев, погибших во время бенинской бойни. Однако нам может помочь ключевая взаимосвязь, отмеченная историком Кимом Вагнером в обсуждении британских колониальных «маленьких войн» того периода. Вагнер описывает стандарты и правила таких операций в терминах «правила различия» политолога Парты Чаттерджи, согласно которым «представление о цветных врагах внутри империи» распространялось на множественные сферы, включая насилие, медицину, а также расовые различия[406]. Далее мы можем установить связь с музеем как средством, орудием и машиной для создания многолетних различий: «В наши дни музей превратился в мощное средство разделения. Демонстрацию покоренных и униженных народов сопровождают определенные элементарные правила причинения ущерба и насилия. Прежде всего следует отметить, что в музее эти народы не удостаивались такого же отношения, статуса и уважения, как народы-победители. К ним применялись иные правила классификации и другая логика презентации»[407].

В этой некрографии Бенина 1897 года я бы хотел выдвинуть предположение, что «правило различия» длительное время использовалось с целью разрушения человеческой культуры. Ключевым признаком этой хронополитики наравне с первоочередной задачей корпоративно-милитаристско-колониальной операции, заключавшейся в убийствах и расселении людей, было уничтожение и рассеивание культурного королевского и священного наследия. Именно к этому вопросу мы сейчас и обратимся, поскольку все началось у стен Бенина, а закончилось в стенах европейских музеев.

Мэри Кингсли – «исследовательница» викторианской эпохи, писательница, колониальный этнограф Западной Африки – не преуменьшала ужасов, творимых в Бенин-Сити британцами, когда писала о необходимости «полностью уничтожить это место». Теперь нам необходимо обратиться к варварской борьбе с традиционными верованиями, которая сопровождалась систематическими разрушениями при помощи огня, пороха и кувалды и масштабными человеческими потерями, не нашедшими отражения в официальных документах. Атака на Бенин являлась атакой на городской ландшафт, историческую среду обитания и тотальное ее разрушение. Во время нападений на Биду и Ибадан британцы сожгли священные и королевские манускрипты. С какой целью?

Этот древний городской и природный ландшафт возник в XI веке н. э.[409], около тысячи лет назад, в доколониальный период урбанизации в регионе дождевых лесов на территории современной Ганы, республики Бенин и Южной Нигерии в той исторической фазе развития Западной Африки, которую археологи называют «поздним железным веком», хотя Бенин-Сити располагается ближе к древней стоянке позднего каменного века Иво Илеру[410]. Именно тогда была возведена монументальная древняя структура священных земляных укреплений («ия»), состоящих из рвов, насыпей и дорог или входов. Разраставшийся на протяжении веков, этот древний памятник был принят европейцами XIX века за оборонительные сооружения, однако позднее некоторые ученые стали приписывать ему более практическую функцию защиты от африканских лесных слонов или места для размещения рабов. Это сооружение определенно имело символическое, духовное и религиозное значение. Программа археологического исследования и полевых работ Грэма Конны, проходившая в период с декабря 1961-го по май 1964 года[411], а также более ранние раскопки Эстли Гудвина[412] позволили понять природу и масштабы этого памятника, а радиоуглеродный анализ показал, что центральный вал был возведен в XII веке н. э.[413]. Приблизительная длина этого вала составляет от 11 до 16 км, а по некоторым данным, все лесные рвы и насыпи могут занимать площадь в 6500 гектаров: таким образом, их общая протяженность составляет, вероятно, 16 000 км. В некоторой степени эти цифры превратились в миф. Они заставили исследователя Патрика Дарлинга[414] предположить, что инженерная конструкция этой сети была «в четыре или пять раз длиннее Великой Китайской стены и на ее строительство ушло в сто раз больше земли, чем на строительство великой пирамиды Хеопса в Египте»[415]. В издании Книги рекордов Гиннесса за 1976 год утверждалось, что «крупнейшими земляными сооружениями в мире до наступления технологической эры являлись земляные валы Бенинской империи в Среднезападной области Нигерии. Впервые они были обнаружены в 1903 году, а частично исследованы в 1967 году. В апреле 1973 года было установлено, что общая длина всех земляных сооружений, вероятно, составляет от 5000 до 8000 миль, а на их строительство ушло почти 600 миллионов кубических ярдов земли»[416].

Грэм Конна более скромно называл этот памятник «массивным земляным рвом или насыпью, высота которого от дна рва до вершины уцелевшей насыпи составляла 17,4 м, а диаметр – 11,6 км», а в заключение добавлял, что длина обширной сети земляных валов могла составлять 145 км[417]. Похожие земляные сооружения существуют в Ойо-Иле («Старый Ойо»), Ипапо-Иле и Косо, Иле-Ифе, Иджебу-Оде и Эредо Сунгбо[418]. Изучение исторической антропологии Бенин-Сити[419] и похожих земляных сооружений в Сави в республике Бенин на западе континента[420] выявило политическую и космологическую значимость этих общественных сооружений, а также помогло провести функциональный анализ трудовых затрат и соображений безопасности. В качестве многовековых строительных проектов они были символами религиозной администрации, рабского и барщинного труда и власти вождей, а также физически разделяли святилища и зоны ландшафта в соответствии с космологией и являлись местами для подношений[421], образовывали секции внутри королевского дворцового ландшафта и представляли собой могущественный артефакт в разных частях королевского двора, который возможно активировать при помощи жертвоприношения и даров.

Во время разграбления Бенина уникальный городской ландшафт королевских дворцов, глинобитных жилых домов, мавзолеев, святилищ или алтарей предков, внутренних двориков, ремесленных мастерских, зданий административного и религиозного назначения, жилых кварталов, мостовых и священных деревьев был уничтожен снарядами и порохом. Через два дня после захвата города Джордж Леклерк Эджертон составил список текущих задач.

Из списка Эджертона явствует, что в течение нескольких дней после захвата Бенин-Сити шло систематичное разрушение этого древнего города – превращение священного королевского города, населенного людьми, в место археологических раскопок. На следующий день, в воскресенье, 21 февраля 1897 года, королевский дворец сожгли дотла – позднее британцы заявили, что это была случайность, но в реальности ситуация, вероятно, вышла из-под контроля и яростная волна разрушения повредила предметы, хранившиеся на складе. Во время этого и других пожаров, по-видимому, также сжигали трупы, потому что Ральф Мур вспоминал, как огонь «уничтожил королевский дворец и всю прилегающую территорию, оставив нам лишь пустой лагерь, однако его очистительное воздействие полностью компенсировало потерю жилых помещений, клади и провианта»[423]. Офицер разведки Реджинальд Бэкон добавлял: «Казалось, горела сама земля. Во всей этой картине было какое-то мрачное величие и виделась рука судьбы. Перед нами лежало самое сердце зла, которое мы спасли от полного сожжения ради того, чтобы создать новый центр правосудия, где царило варварство, которое было отдано в наши руки, пропитанное кровью, просочившейся в каждый уголок и в каждую святыню. Один лишь огонь мог очистить его, и в наш последний день мы увидели, как его настигла справедливая кара, и теперь это место кровопролития сгорало у нас на глазах, настигнутое возмездием за миллионы жизней, намеренно принесенных в жертву»[424].

Главной целью разрушения города было «свержение власти жрецов»[425]. В Бенин-Сити были уничтожены жилые кварталы, сотни домов, церемониальные строения и дворцы, в том числе принадлежавшие вождям Оджумо, Очуди и Эзомо, а также дом королевы-матери, а священное дерево взорвали при помощи пороха[426]. На месте дворца британцы возвели форт, тюрьму и госпиталь, а в течение первого месяца успели построить площадку для гольфа, девятая лунка которой находилась «в том самом месте, где росло главное дерево для распятия»[427]. 5 ноября 1897 года в журнале Golf капитан Шотландского гвардейского полка Чарльз Картер сообщал о «Гандикапе Оверами» в резиденции Бенин-Сити[428].

В городе был назначен британский представитель: им стал Альфред Тёрнер, который через несколько месяцев умер, и его сменил 26-летний Эрнест Перси Стюарт Роупелл. Помимо военных экспедиций, на территории всего королевства продолжали разрушать города и вести безжалостную борьбу с повстанцами совместно с Королевской Нигерской компанией[429]. Состоялся показательный суд над обой, за которым последовала его ссылка в Калабар, где он умер в 1914 году; еще шестеро вождей были казнены на базарной площади[430]. Голуэй в качестве причины активных разрушений и замены действующей власти называл установление нового монументального режима: «В утро казни жителям Бенина следовало о многом подумать. Их король был повержен, вожди-идолопоклонники казнены, амулеты уничтожены, а святилища разрушены. От их деревьев для распятий не осталось и следа, и повсюду были видны очевидные признаки правления белого человека – равенство, справедливость, мир и безопасность. На месте трагедии, произошедшей в прошлом году, установили крест из абердинского гранита с именами всех предательски убитых храбрецов. На протяжении последующих лет местные жители спешили пройти мимо этого памятника, испытывая смесь страха и уважения»[431].

26 февраля в своем дневнике Герберт Уокер записал, что систематические разрушения по-прежнему продолжаются: «Начали расчищать в джунглях круглую площадку под будущую резиденцию на расстоянии 3/4 мили от города, у реки. Хороший опорный пункт, который будет окружен забором. Королевский дворец и соседние дома будут разрушены, и на их месте не станут строить никаких других зданий»[432]. За неделю до этого, 19 февраля, он же написал в своем дневнике о разрушении королевского комплекса и святилищ: «Днем отдал двум батальонам с пулеметом Максима приказ разрушить дом Оджумо и прилегающие здания. Решил, что враг может укрываться там, но место оказалось опустевшим, после чего мы разрушили святилища и подожгли здания»[433].

Пока в первые дни и недели после падения Бенин-Сити продолжалось разрушение городских королевских строений, многие отмечали ветхость зданий. Для наблюдателей это был признак «упадка» города, утратившего былое величие – ключевой термин антропологов того времени. В своем очерке У. Ф. Брэй, посетивший город в 1860 году, так описывал дома: «Дома в Бенине выстроены из красной глины и имеют множество комнат. Любопытно, что в большинстве домов имелось от одной до полудюжины разрушенных помещений, без крыши, с крошащимися стенами. Не могу с точностью сказать, означало ли это, что город находился в состоянии упадка или же они просто строили очередную комнату, когда одна из них становилась непригодной для жилья»[434].

В 1892 году Голуэй, посетивший город, отмечал, что «обилие руин указывает на то, что когда-то он был значительно больше»[435]. Однако несколько лет спустя Рид и Далтон отмечали: «Опираясь на аналогичные примеры из Дагомеи и многих других отдаленных уголков света, можно с уверенностью заключить, что после смерти короля его дом запирали и больше не использовали. Это объясняется западноафриканской традицией хоронить умершего под полом его дома, куда также складывают предметы, которые он использовал и которыми дорожил при жизни»[436].

Дома, превратившиеся в руины, где находились предметы искусства, и человеческие останки, очевидно, представляли собой некую форму королевской священной памяти и являлись своего рода городским мемориалом. Поэтому, вне всяких сомнений, сожжение и разграбление таких мест было целенаправленным осквернением и расхищением священных королевских надгробных памятников.

Длительное и почти полное уничтожение городской среды Бенин-Сити внутри земляных валов «ия» привело к разрушению важнейшего памятника африканского прошлого, который также играл значительную роль в настоящем и будущем Бенина. По мере продолжения этой бенинской некрографии 1897 года хронополитика нападения сближается с функцией музеев-пособников, ставших жестоким орудием милитаристского корпоративного экстрактивного колониализма и капитализма катастроф. Помня об этом древнем обжитом городе памятников и королевской власти, разрушенном в попытке сменить одну форму правления на другую, помня о набиравшей обороты военной кампании против Джаджы и Наны, а также обы Бенина и эмира Биды, которая была замаскирована разглагольствованиями о борьбе цивилизации против варварства, вспоминая о приливе национальной гордости и энтузиазма перед Бриллиантовым юбилеем 1897 года, давайте поразмышляем о третьей составляющей этой нечестивой триады британских преступлений в Бенине, поскольку, помимо массовых убийств и разрушения культурного наследия, также происходило расхищение предметов искусства.

«Честь», «патриотизм» и «карман». Вступление к «Маленьким войнам» Чарльза Колвелла гласило, что «регулярным войскам приходится прибегать к изъятию скота и сожжению деревень, а война порой приобретает аспекты, способные шокировать гуманиста». Во время таких операций армия должна избрать своей мишенью то, что «представляет наибольшую ценность»[438].

Как и в случае с количеством жертв среди африканцев, никто точно не знает, сколько королевских и священных реликвий было украдено, однако точно известно, что предыдущие оценки были слишком занижены (иллюстрация IIb). В 1919 году куратор музея Феликс фон Лушан первым попытался составить «систематический каталог». «Я изучил все разрозненные сообщения о бенинских ценностях в Англии и полагаю, что ни один значимый предмет не избежал включения в мой каталог», – заявил он и добавил, что «полный список бенинских реликвий, в настоящее время доступных для научного исследования, включает приблизительно 2400 предметов»[439]. Фон Лушан подчеркивал глобальный характер распространения этих ценностей – Санкт-Петербург, Базель, скандинавские музеи, Чикаго и Нью-Йорк, – но едва ли сумел внести в каталог каждый похищенный предмет. В 1982 году антрополог Филип Дарк отмечал, что «количество похищенных и вывезенных ценностей сложно подсчитать, поскольку оно не ограничивается несколькими сотнями, а насчитывает примерно 4000 или даже больше»[440]. Прежде чем мы поговорим о разграблении Бенин-Сити, я бы хотел заметить, что любые попытки создать законченный список украденного являются безнадежными, принимая во внимание масштабы потерь, характер похищенных ценностей, а также тот факт, что многие из них до сих не найдены – в этом вопросе исследовательница Кэтрин Гунш с ее инновационными усилиями по идентификации существующих бенинских барельефов[441] и я полностью сходимся во мнении[442]. Нам необходим другой подход, приспособленный для работы с неопределенными количествами и формами, которые появляются после каждого повторного открытия, по мере того как мы начинаем исследовать, фильтровать и документировать давно забытые запасы похищенных музейных сокровищ.

Сегодня необходимо признать, что общее количество похищенных ценностей вполне может составлять 10 000 бронзовых реликвий, а также реликвий из слоновой кости и других предметов, а все попытки определить конечную цифру являются тщетными, поскольку множество объектов хранится в частных и семейных коллекциях. Их количество невозможно определить уже на начальном этапе, и по мере продолжения поисков растет внутренняя неустойчивость количественного измерения. Как и в другом археологическом процессе, было бы ошибкой пытаться определить количество этих украденных предметов до проведения тщательного исследования. С учетом разрушительного воздействия британцев на бенинскую культуру, вместо того чтобы пытаться определить точное количество предметов, нам следует прибегнуть к обратному отсчету: такой метод я называю некрографией, поскольку, по мере продолжения исследований, он помогает приподнимать каждый пласт событий в обратном направлении для соотнесения обстоятельств с предметами, чья история уже определена, обмениваться данными и сравнивать их, чтобы стратиграфию коллекций можно было прочесть целиком, подобно указателям потерь. Этот обратный отсчет, как и все археологические раскопки, вовсе не является попыткой обратить процесс вспять или, наоборот, двигаться дальше, он лишь помогает точно проследить развитие событий и привлечь к ним внимание. Попытки западных музейных сотрудников заранее конкретизировать все, что было утрачено, то есть произвести реконструкцию с целью повернуть процесс назад вместо того, чтобы провести исследования, не просто являются ошибочными: они направляют по ложному пути всю работу западного куратора, если только он не действует в сугубо личных интересах. Эти попытки лишь углубляют процесс разрушения. Давайте внесем ясность в этот вопрос: попадание украденных ценностей в руки западных музейных кураторов, их демонстрация в музеях и сокрытие в частных коллекциях являются не историко-искусствоведческим эпизодом «принятия», а вневременным процессом бесчеловечного насилия, которое повторяется каждый день, когда музеи антропологии, подобные Музею Питт-Риверса, открывают свои двери.

До весны 1897 года предметы искусства королевского двора и бенинская материальная культура были практически неизвестны европейцам. Некоторые путешественники оставили нам очерки, в том числе и Ричард Бёртон, посетивший Бенин в 1862 году[444], и торговец Сирил Панч, который был в Бенине в 1889 году[445] и оставил неопубликованный дневник, а также сделал несколько фотографий во время своего визита в 1891 году. Было получено несколько подарков от бенинских правителей, включая два слоновьих бивня, подаренных Сирилу Панчу в 1889 году, бронзовую фигуру всадника, которую оба Бенина подарил Джону Суэйнсону после заключения договора 1892 года[446], а также еще один слоновый бивень: его преподнесли Голуэю, и он сделал на нем надпись «Подарен капитану Г. Л. Голуэю королем Оверами, Бенин-Сити, 1892». Тогда Голуэй написал, что это затронуло вопрос о противопоставлении частной и государственной собственности, который обрел значимость в 1897 году: «Когда я показал бивень своему начальнику, сэру Клоду МакДональду, он сообщил мне, что бивень является собственностью правительства. Я заверил его, что больше не стану этого делать, и он позволил мне оставить бивень себе»[447].

В отличие от той эпохи, в наши дни королевство Бенин известно своими художественными традициями, особенно при работе с медью, которая является старейшей из всех дошедших до наших дней традиций Африканского континента: она возникла еще в доколониальные времена расцвета города, до появления португальцев. Во время военного нападения тысячи медных изделий, резных слоновьих бивней, коралловых ожерелий и других атрибутов королевской, религиозной и политической власти были похищены матросами и солдатами армии протектората. По воспоминаниям свидетелей, в последнем нападении на Бенин-Сити принимали участие около 300 белых людей[448] и, возможно, еще около 50 белых проникли в город с целью грабежа в последующие недели и месяцы, включая торговцев, солдат и чиновников протектората, которые также участвовали в грабежах.

В этой книге мне не под силу описать все разнообразие и масштабы бенинского придворного искусства и материальной культуры[449], однако в общих чертах сделать это необходимо. Лучше всего известны прямоугольные латунные барельефы (иллюстрации III и IV). Более тысячи таких барельефов веками украшали колонны королевского дворца из твердой древесины: в них нашла отражение церемониальная и политическая история древнего африканского королевства Бенин. На барельефах изображались оба со своими слугами, португальские торговцы с палками, мечами и пиками, с медными металлическими кольцами, гонцы с крестообразными подвесками и шрамами в виде «кошачьих усов» на каждой медной щеке, сражающиеся воины, придворные чиновники с трещотками и мухобойками в виде конского хвоста. На этих барельефах охотники в шлемах стоят рядом с антилопами и леопардами в намордниках, акробаты с трещотками и колокольчиками прыгают с древесных веревок, а орланы следят за ними с высоты; бородатый жрец в короткой юбке с тремя перьями в волосах и браслетом из раковин каури бьет в гонг; охотник аккуратно прицеливается из лука и направляет стрелу в птицу в ветвях дерева, которое раскинулось прямо над ним. Это иконография, в которой петушки могут предсказывать будущее, потому что их крик предрекает удачу или неудачу, это независимое искусство, которое документирует события посредством образов и сказаний в бесписьменном обществе, память и пророчества, запечатленные в материальной форме[450]. Увидев эти барельефы, Ормонд Мэддок Далтон из Британского музея назвал их «ценной рукописью», «новым “Африканским кодексом”», написанным не на хрупком папирусе, а на слоновой кости и прочной меди[451].

На языке эдо глагол sa-e-y-ama означает «помнить», но дословно он переводится как «отливать бронзовый орнамент», потому что процесс литья представляет собой форму воспоминания[452].

Широко известны медные мемориальные головы – некоторым из них более 500 лет (иллюстрация V). Они устанавливались в святилищах (иллюстрации VIa и VIb) как физическое олицетворение постоянного присутствия королевских предков – королей и королев-матерей в богатых коралловых коронах и туго стянутых ожерельях из переплетенных нитей коралловых бус, которые доходили до нижней губы, а одна бусина свисала посередине лба. С начала XVIII века (иллюстрация VII) были созданы десятки резных слоновьих бивней, которые устанавливали в эти полые головы: каждый бивень являлся уникальной исторической летописью суверенной власти, политики и культуры. Вполне возможно, что бивни заменили барельефы в качестве способа документации и увековечения придворной истории[453]. На некоторых бивнях имелись изысканные резные изображения королевских особ, жрецов, придворных, воинов, европейцев, леопардов, змей, ильных рыб (сомов, дышащих воздухом), священных реликвий и тому подобного. Головы и слоновые бивни располагались в 35 королевских фамильных святилищах: по одному на каждого представителя непрерывной династии оба, начавшейся с Эвуаре I, который правил с 1440 года н. э., более чем за четыре с половиной века до нападения на Бенин-Сити в 1897 году. Прежде боковую сторону башни украшала огромная медная змея, спускавшаяся с неба.

Посетив Бенин в декабре 1889 года, Сирил Панч писал о медных головах с бивнями внутри, установленных на алтарях вождей и королей (иллюстрация VIb)[454]: «Там было восемь, девять или десять бронзовых литых голов, каждая из которых поддерживала слоновий бивень высотой около десяти футов, покрытый резными выпуклыми изображениями людей, лошадей, крокодилов и т. д. Между бивнями располагались квадратные медные колокольчики и железные отливки с детальными и, на мой взгляд, искусными изображениями всадников верхом на лошадях, воинов в доспехах и других предметов. Посередине стояла самая большая голова, окруженная резными бивнями, словно скипетрами, и в ней лежал обрубок дерева, который начинал громыхать, когда по полу ударяли палкой – этот грохот, как сказал нам в тот вечер король, должен призывать духов»[455].

В святилищах также были найдены десятки медных «табличек» с изображениями монархов и королев-матерей со слугами (иллюстрация VIII), деревянный посох-трещотка, четырехгранные медные колокольчики в форме пирамиды и «двойные колокольчики» из слоновой кости (иллюстрация IX), медные алтарные кольца, доисторические каменные топоры или «белемниты» и множество медных фигурок воинов, всадников в кольчугах, барабанщиков, ремесленников, придворных чиновников, священных посыльных и трубачей (иллюстрация X). Были там и медные фигурки молодого петушка, леопарда (иллюстрации XIa и XIb), медные головы лошадей с закрытыми ртами и раскрытые пасти змей, литой медный череп леопарда, медный ящик в форме дворца, медные игральные доски, резные деревянные головы в фамильных святилищах вождей, а также терракотовые головы, созданные в память о королевских мастерах по меди.

Еще были найдены сотни медных, бронзовых, железных, деревянных, кокосовых и коралловых украшений с изысканными рисунками, которые надевались во время дворцовых церемоний: нагрудные и набедренные маски слонов, людей, баранов и крокодилов (иллюстрация XII), в том числе знаменитые маски королевы-матери из слоновой кости, из которых нам известны шесть образцов, браслеты, кольца, шпильки для волос. Ожерелья сделаны из коралла, агата, яшмы и стеклянных бусин. Еще были найдены цепи с амулетами, поясные подвески из нитей, вышитые гобелены, ритуальные костюмы из чешуек панголина, вышитые бусинами рубашки и передники, шляпы из раковин каури, шлемы из крокодиловой кожи, изображения людей с железными гвоздями вместо глаз, вбитыми в плоскую бронзовую поверхность.

Были там и церемониальные жезлы из слоновой кости, железа, дерева и меди, обшитые бусинами мухобойки, используемые во время ритуалов, предметы для целительства и гаданий, церемониальные мечи и топоры, которые вешали на дворцовых стенах, ручные трещотки, поперечные рожки из слоновой кости, барабаны, гонги и языки колоколов (иллюстрация XIV).

Нашли также церемониальные фляги, чаши, миски, лохани, ведра и акваманилы (кувшины в форме животных). Маленькие деревянные «алтари руки», посвященные личным достижениям. Ложки из слоновой кости, шкатулки и солонки. Медные веера. Зеркало в деревянной раме. Медные кольца. Медные ключи и замки. Дверные засовы из слоновой кости. Резную деревянную дверь. Пороховницы, копии шлемов в европейском стиле, медные шлемы-маски, кожаные туники, бронзовую пушку, арбалеты, стрелы, флаг. Древнее европейское стрелковое оружие, хранившееся веками, резные деревянные весла вождей джекри. Резные деревянные церемониальные сундуки и табуреты, медные королевские табуреты, королевские стулья и подлокотники, подголовники, коралловые шляпы и церемониальные костюмы, медную королевскую державу, медное распятие, расшитую бусинами корону.

20 февраля в своем дневнике капитан Герберт Уокер писал, как собирали награбленное:

«Все ценные предметы, найденные в королевском дворце и соседних строениях, были свалены в доме собраний, в котором разместились госпиталь и штаб-квартира. Было найдено большое количество медных предметов и резных бивней. Два бивня и двух леопардов из слоновой кости отложили для королевы. Адмирал и его солдаты были заняты “сохранением” оставшихся ценностей, поэтому младшим чинам вряд ли что достанется, даже если у нас будут носильщики. Весь лагерь завален добычей, в основном тканями, бусами и тому подобным, а носильщики облачены в самые необыкновенные одеяния. Они напустили на себя грозный и воинственный вид и празднуют событие боевыми танцами, перечисляя свои доблестные подвиги»[456].

Месяц спустя, в день отъезда из города, Уокер написал: «Завтра выезжаю в Гвато и направляюсь в Англию. Занят упаковкой трофеев!»[457].

Существует ошибочное представление о том, что разграбление Бенин-Сити являлось последовательным процессом сбора и сохранения ценностей, что вводит в заблуждение всех участников дискуссий о культурной реституции. На самом деле это далеко от истины, потому что этот акт вандализма и разрушения культурных ценностей не имел никакой логики и не преследовал цели спасти имущество или культурное наследие человечества. Из небольшого количества предметов, что были проданы чиновниками протектората, неясно, перешли ли доходы государству или обогатили военных и гражданских лиц. К примеру, Ник Томас повторяет утверждение о том, что «бенинские бронзы были проданы на аукционе для покрытия расходов миссии»[458]. А теперь давайте обратимся к свидетельствам.

Ближе к истине утверждение Филипа Дарка о том, что «часть трофеев была продана министерством иностранных дел»[459]. Однако еще более правдивым является откровенное признание сотрудника Британского музея Билла Фэгга, который сообщил, что военные забрали трофеи себе, хотя и он использует более мягкое высказывание – «для покрытия расходов на пенсии для семей убитых и раненых»: «Адмирал Роусон передал по телеграфу лордам-уполномоченным Адмиралтейства сообщения о бронзовых барельефах, датируемых периодом между 900 и 1000 годами, и они стали официальными трофеями экспедиции, которые продали для покрытия расходов на пенсии для семей убитых и раненых. Об оставшихся изделиях из бронзы, слоновой кости, резного дерева и железа не сообщили и распределили их между военными. Это были неофициальные трофеи, которые являлись военной традицией XIX века, каким бы неблаговидным поступком нам это теперь не казалось»[460].

Утверждение о выплате пенсий «семьям убитых и раненых» на полученные от продажи ценностей деньги, по словам археолога Стаффана Лундена, является выдумкой Фэгга, к которой его принудило давление со стороны движения в поддержку реституции, набиравшего силу в 1980-х годах[461]. В феврале 1898 года Чарльз Геркулес Рид, смотритель отдела британских и средневековых древностей и этнографии Британского музея, предположил, что ценности «будут проданы для обогащения протектората»[462]. Но что это значит и насколько точным было такое заявление? Чтобы понять суть этого события, нам необходимо прежде всего определить, что именно было похищено. Все эти предметы можно разделить на три основные категории: слоновая кость без резьбы, медные барельефы и остальные медные, резные костяные и другие художественные королевские и священные ценности материальной культуры.

Во-первых, большие запасы слоновых бивней без резьбы нигде не задокументированы, однако они давно интересовали власти протектората, и вполне вероятно, что слоновая кость стала для них источником дохода. Гости, приезжавшие в Бенин-Сити в предыдущие годы, отмечали большое количество слоновой кости, «приблизительно сотни бивней весом от 60 до 70 фунтов»[463]. В 1892 году Голуэй пожаловался, что «слоновую кость редко продают, поскольку она является предметом, который жители Бенина используют исключительно для покупки рабов в Собо и соседних странах, так как полагают, что таким образом они приобретут бо́льшую ценность, и жители Собо очень ценят слоновую кость. Кроме того, король Бенина забирает себе половину слоновой кости, добытой в его владениях: когда убивают слона, один бивень обязательно отдают королю. Король хранит огромное количество слоновой кости и, кажется, очень неохотно с ней расстается даже ради продажи»[464].

Как нам уже известно, в телеграмме с планом экспедиции, отправленной 17 ноября 1896 года в министерство иностранных дел, Филлипс предположил, что «в королевском дворце может оказаться достаточное количество слоновой кости для возмещения расходов по свержению короля»[465]. Продажа значительного количества запасов слоновой кости определенно состоялась, и Филип Игбафе указывает, что к середине марта 1897 года[466] протекторат получил 800 фунтов стерлингов. Имеются косвенные доказательства того, что в этом были замешаны торговцы слоновой костью из Гамбурга, в том числе Макс и Карл Вестендарпы, владельцы компании Генриха Адольфа Мейера по торговле изделиями из слоновой кости: именно они в 1903 году доставили резной слоновий бивень из Бенина в коллекцию Музея имени Линдена в Штутгарте. Ральф Мур позднее вспоминал, что «около 1200 или 1500 фунтов стерлингов было получено на местном рынке и зачислено на счета фондов протектората»[467]. Пока не обнаружено формального отчета об этих доходах, и если такая сумма действительно была получена, то, принимая во внимание относительно низкую стоимость художественных ценностей Бенина в то время, источником доходов должна была стать именно слоновая кость и, возможно, другое сырье, найденное среди королевских ценностей, например ценные металлы или коралл. Теперь невозможно определить количество золота, которое после нападения на Кумаси в 1896 году было частично переплавлено и продано на вес, и точно так же никто не знает, сколько бильярдных шаров, гребней или фортепианных клавиш было изготовлено из слоновой кости Бенин-Сити.

И во-вторых, как можно узнать судьбу более тысячи медных барельефов? 304 таких барельефа и другие предметы были переправлены в Лондон Ральфом Муром, главным инспектором Протектората побережья Нигера, и прибыли туда в июле 1897 года. К сентябрю его коллекция, которую Рид оптимистично назвал «серией»[468], а не собранием разрозненных награбленных трофеев, была временно предоставлена Британскому музею и выставлена в Ассирийском салоне[469]. Большой центральный стеллаж африканского отдела Этнографической галереи был также занят резными бивнями и бронзовыми предметами[470]. В 1899 году африканский отдел был «полностью перестроен», и «крупную коллекцию бенинских бронзовых барельефов перенесли с ассирийского цокольного этажа в центр африканского отдела»[471].

Из 300 барельефов, временно переданных Британскому музею, около 200 были взяты на хранение, а примерно 104 барельефа вернулись в министерство иностранных дел и, согласно перечню под названием «Судьба бенинских бронзовых барельефов», подготовленному Чарльзом Геркулесом Ридом, были либо куплены различными торговцами, коллекционерами и музеями, включая Музей Питт-Риверса, Еву Каттер, Музей Хорнимана и музей Дрездена, либо произвольно раздавались Ральфом Муром в качестве подарков чиновникам, политикам и королевским особам – естественно, часть этих предметов Мур оставил себе[472]. Летом 1898 года еще 11 барельефов прибыли в министерство иностранных дел, Британский музей забрал три из них, а судьба восьми оставшихся нам неизвестна. Как и все бенинские трофеи, эти барельефы продавали поштучно и неофициально, и большая их часть была приобретена частными лицами в целях извлечения выгоды.

Что же можно сказать об истории происхождения примерно 700 оставшихся барельефов? Они были похищены различными способами: некоторые увезли в Бремен и Берлин немецкие торговцы, другие были проданы чиновниками протектората в Лагосе и Британии, многие были привезены в Британию чиновниками, колониальными администраторами и торговцами. В некоторых докладах упоминается коллекция барельефов, закопанная в землю для сохранения или по какой-то иной причине, после февраля 1897 года, когда дворец еще существовал. К примеру, Ричард Деннетт в 1906 году писал: «Я никогда не видел дворец и потому не могу описать его, но, блуждая среди развалин, обнаружил в земле ямы глубиной около 15 футов <…>. Люди по-прежнему копаются среди руин в поисках бронзовых предметов, которые так ценили оба и его последователи»[473].

В своей книге «Бенинские барельефы: королевский памятник XVI века» (The Benin Plaques: A 16^th Century Imperial Monument) Кэтрин Висоцки Гунш (2018) приводит список из 868 барельефов, которые находятся в 95 действующих коллекциях: 330 – в Германии, 223 – в Великобритании, 120 – в США, 78 – в Нигерии, а остальные в Австрии, России, Швеции, Нидерландах, Бельгии, Швейцарии и Канаде, что кратко изложено мною в Приложении I в конце книги. И тут перед нами встает проблема создания исчерпывающего списка, поскольку 54 барельефа классифицируются как «фрагменты», а не как целые доски. Некоторые рисунки занимали сразу два барельефа, и теперь обе части находятся в разных местах, как, например, рельефное изображение головы и торса португальца с двумя ильными рыбами и изображение его левой руки на рукояти меча выставлены в Британском музее[474], а все, что находилось ниже пояса, то есть ноги, клинок и две крокодильи головы, демонстрируется в 900 милях от Британии, во Всемирном музее Вены[475]. Количество предметов в справочнике Гунш[476] составляет именно 868 единиц, а не 854, как указывают они сами, поскольку 18 из них были выставлены в музее, который больше не существует, то есть во «втором Музее Питт-Риверса», о котором пойдет речь далее.

В-третьих, эта стихийная история принимает еще более экстремальную форму, когда дело касается самой большой категории трофеев: иных предметов, помимо медных барельефов, то есть предметов из меди, слоновой кости, дерева, коралла и других художественных ценностей материальной культуры. В данном случае мы становимся свидетелями беспорядка и едва заметного презрения к королевским и священным реликвиям, что проявлялось в процессе распределения трофеев. Как написал в 1935 году Джеймс Джонсон Суини в своем вступлении к каталогу Музея современного искусства «Африканское негритянское искусство», процесс в основном заключался в «продаже имущества старых солдат, принимавших участие в карательных экспедициях против туземцев (в особенности в Англии, где африканские войска собрали огромный урожай бенинских бронзовых предметов)»[477].

Через полгода после разграбления Бенин-Сити бенинские трофеи уже выставлялись в Лондоне. В июне-июле 1897 года в Королевском колониальном институте были представлены бенинские коллекции Джорджа Уильяма Невилла[478]. Лорды – уполномоченные Адмиралтейства и капитан Чарльз Кэмпбелл в августе 1897 года выставляли в Королевском объединенном институте оборонных исследований «бенинские безделушки», в том числе медные барельефы, статуи и головы, «идолов из слоновой кости, медные и деревянные чаши, кинжал» и множество других предметов[479]. В октябре 1897 года капитан Генри Голуэй демонстрировал в Королевском географическом обществе несколько «самых интересных и ценных предметов»[480].

Похищенные бенинские ценности почти сразу были выставлены в Музее Хорнимана в лондонском районе Форест-Хилл[481], в Ливерпуле[482], музеях Питт-Риверса в Фарнеме и Оксфорде (см. главу 13) и, естественно, в Британском музее. В июне 1898 года сообщалось, что на постоялом дворе «Эдинбургский замок» на Морнингтон-Кресент, которым владел Т. Дж. Миддлбрук, была выставлена бенинская голова[483]. Церемониальный наряд из плетеного стекла, закрывавший все тело и голову, был, по слухам, куплен Гарри Лайлом у двух рабов, которые сбежали из Бенин-Сити до разграбления: этот наряд, который якобы «носили палачи», доставили в лондонский офис Daily Mail, где сотрудники тотчас же предприняли попытки в него облачиться[484]. В августе 1898 года бенинские бронзы демонстрировались на выставке произведений искусства из железа, проходившей в Королевском аквариуме и Зимнем саду напротив Вестминстерского аббатства (здание снесено в 1903 году, и теперь на его месте находится Центральный зал методистов). Один посетитель отметил, что «уникальные бронзы из Бенина, серию которых посчастливилось приобрести нашей стране» были выставлены «полковником Тальботом» (возможно, имеется в виду Перси Амори Тальбот)[485].

Бенинские трофеи демонстрировались и во многих других местах. В 1919 году фон Лушан предпринял первую попытку создания систематического каталога всех бенинских коллекций: он предположил, что они представлены 2400 предметами, включая барельефы. Уильям Фэгг считал, что в 1950-е годы насчитывалось «несколько тысяч предметов культа», похищенных во время войны[486]. О крайне важных усилиях по установлению истории этих разрозненных объектов говорится в последнем исследовании: пионером здесь является Фелисити Боденштайн из Сорбонны[487]. Самое главное для нас – понять роль чиновников и администраторов, а также торговцев и аукционистов в этом процессе. Фон Лушан составил список самых значительных аукционных домов и торговцев, которые сыграли важную роль в первые два десятилетия продажи бенинских трофеев: Christie’s, Manson and Woods, Ева Каттер, Fenton & Sons, Уильям Оклфорд Олдман, Г. Э. Роджерс и Дж. Ч. Стивенс[488]. Торговец Уильям Даунинг Вебстер из Байсестера в окрестностях Оксфорда сыграл ключевую роль в продаже трофеев вернувшихся на родину чиновников[489]: около 562 бенинских ценностей были проданы одним только Вебстером между 1897-м и 1901 годами[490]. В действительности общее количество похищенных предметов, вероятно, составляло более 10 000 «реликвий» и «диковинок», привезенных в Британию офицерами и солдатами и хранившихся в частных коллекциях или проданных на открытом рынке. Разнообразие бенинских ценностей поражает. Среди всех этих предметов также было некоторое количество человеческих останков. Даже сейчас неясно, сколько именно черепов и других останков из Бенина сохранилось в музеях и частных коллекциях, хотя не менее пяти человеческих зубов попали в 1897 году в Лондон и теперь хранятся в Британском музее в мешочке для гадания, висящем на ожерелье, которое находится внутри медной маски[491].

16 марта The Standard сообщила о прибытии в Лагос Джорджа Уильяма Невилла, представителя ливерпульских торговых домов, в том числе Африканской пароходной компании, на побережье Нигера и в Лагосе в середине 1870-х годов: в 1896 году он стал деловым партнером Банка Британской Западной Африки, проведя с бенинской экспедицией шесть недель в качестве гражданского лица. С собой у Невилла было значительное количество трофеев[492]. На следующий день Чарльз Геркулес Рид написал своему директору сэру Эдварду Маунду Томпсону:

7 мая 1897 года Британский музей попытался убедить лорда Керзона, который тогда был заместителем министра иностранных дел, «сохранить для Британского музея часть “диковинок” <…>, отправленных Муром во дворец, если королева от них откажется»[494], а Рид проявил особый интерес к «двум великолепным леопардам и слоновым бивням»[495].

По мере того, как в 1898 году возросла активность Рида по сбору бенинских «реликвий», масштабные закупки ценностей немецкими музеями отмечал его коллега Далтон[496]. Вскоре после разграбления города фон Лушан отправил телеграмму в немецкое консульство в Лагосе с просьбой о приобретении бронзовых изделий и других трофеев, «невзирая на их стоимость»[497], что закончилось покупкой 263 предметов[498]. Во время своих визитов в Гамбург, Берлин, Дрезден и Лейпциг в июле 1899 года Далтон отмечал, что один лишь Берлинский этнологический музей благодаря «щедрым подаркам, помощи консулов и финансовой поддержке из неофициальных источников» приобрел «бенинские коллекции, значительно превосходящие коллекции Британского музея», в том числе 12 резных слоновьих бивней и 30–40 бронзовых голов[499]. Как писал в мае 1899 года первый директор Музея искусств и ремесел в Гамбурге, «трофеи [Ausbeute], не попавшие в Британский музей, быстро разошлись по музеям континента. Часть попала в Германию через Гамбург, часть – в Берлин, а самые значительные предметы, включая несколько прекрасных кованых изделий, остались в Гамбурге. Для Баварского этнографического музея доктор Бюхнер приобрел несколько хороших экспонатов, в основном резные изделия»[500].

Почему же эти факты столь неубедительны? Сила, разрушившая Бенин-Сити, воздействие ультранасилия, которому подверглись город и окружающий его ландшафт, уничтожение культуры с целью замены суверенной власти на колониальное управление привели к рассеиванию и фрагментации реликвий. Однако определяющим фактором был и остается рынок. Уничтожение придворной материальной культуры стало новой и вполне закономерной фазой движущей силы корпоративно-милитарстского колониализма – разрушения ради извлечения прибыли. Некрография, то есть знание о человеческих и культурных потерях, помогает нам понять, что всякий раз, когда наши музеи распахивают двери, они вновь пересказывают историю карательной экспедиции, демонстрируют украденные трофеи, и эти потери воспроизводятся снова и снова, разрастаясь и захватывая время и пространство.

Но жестокость западных антропологических музеев, нескончаемая череда потерь и невероятное лицемерие начинаются с того, что современные кураторы этих якобы безопасных хранилищ мирового наследия не знают, что именно находится в их коллекциях. Мы понятия не имеем, что это за ценности. Мы также не знаем, где они находятся. Не можем с уверенностью сказать, как они туда попали. В основном кураторов просят не рассказывать о том, что им известно, не говоря уж о разных неизвестных фактах. Конечно, они сами этого не хотят, поскольку ситуация обусловлена сложившимися обстоятельствами, начиная с музейной инертности и заканчивая директорской осторожностью, присутствием не тех людей в попечительском совете и вмешательством плохо осведомленных властей, из-за чего в повседневной деятельности кураторов всегда не хватает времени, ресурсов и свободы выражения. Большинство кураторов хотели бы это изменить, но в Великобритании слишком много значительных «осиротевших» коллекций, у которых нет даже куратора для этой необходимой работы. Эту постыдную ситуацию необходимо переломить, и в конце книги я расскажу, какие шаги были сделаны в этом направлении.

А пока давайте попробуем выяснить, каким образом власть национального государства переоценивали в дискуссиях о разграблении Бенина, как будто похищение культурных ценностей являлось развернутой колониальной политикой, которую мы сегодня должны оправдать, и как будто все эти ценности находились в национальных музеях, подобных Британскому музею, словно единственным предметом критики может стать лишь национальное государство в отрыве от коропоративно-милитаристско-колониальной идеологии. Предыдущее поколение западных ученых использовало факт разграбления Бенина для критики роли колониального наследия в поддержке национального государства на основании того, что империализм был нацелен на «продвижение» национального единства[501].

Вместо этого я хотел бы руководствоваться девизом: «Граница для государства – то же самое, что музей для империи». Все эти действия осуществлялись не одним Уайтхоллом, а более опасными субъектами: корпоративным колониализмом, экстрактивным милитаризмом, предвестником капитализма катастроф, ультранасилием, расистским отъемом собственности и даже экспозиционными режимами, которые XX век принес не только в западноафриканскую культуру и суверенитет, но и в Европу. В 1890-х годах Западная Африка переживала фундаментальный период новой расовой науки, которую породил «капитализм грабежа», как называл его Макс Вебер – понятие, связывающее британскую работорговлю и пиратство эпохи раннего модерна с милитаристским колониализмом поздней викторианской эпохи[502]. Именно это Маркс называл «первоначальным накоплением», когда прибыль извлекалась любой ценой. Ашиль Мбембе писал: «Необходимо учитывать общепринятое различие между коммерческим колониализмом или даже колониализмом факторий и собственно переселенческим колониализмом. Естественно, в обоих случаях обогащение всех колоний могло происходить только в том случае, если оно вело к обогащению метрополии. Однако различие между ними заключается в том, что колонии поселенцев считались продолжением государства, в то время как торговые или эксплуатирующие колонии были лишь способом обогатить метрополию посредством асимметричных, неравных торговых отношений, в которых практически отсутствовали инвестиции в местную экономику»[503].

На сегодняшний день западные музеи распространили идею культурной реституции лишь на территории переселенческого колониализма, установив связи и отношения с «исходными сообществами» коренных народов Северной Америки, Австралии и Тихоокеанского региона. Опасность для Африки представляет индигенизация колониальных ценностей на основе североамериканской модели. Но как же понять, что означает культурная реституция в существующих обстоятельствах экстрактивного колониализма в Западной Африке? Первый шаг заключается в осмыслении не «истории жизни», а истории потери, в хирургическом рассечении музея и выявлении скрытой внутри опухоли. И именно тогда приходит время для некрографии.

Музеи почти ничего не знают о своих коллекциях и делятся лишь малой частью того, что им известно. Беспорядочный характер пресловутого сохранения мирового наследия, присущего западным музеям, поражает воображение. В Великобритании, где по-прежнему сосредоточена большая часть бенинских трофеев, в региональных и университетских музеях выставлено больше экспонатов, чем в национальных музеях, таких как Британский музей, Королевская коллекция или Музей Виктории и Альберта. Даже Британский музей не в состоянии опубликовать вразумительный отчет о своих коллекциях и не желает делиться данными, известными ему на сегодняшний день. В других регионах дела обстоят еще хуже, поскольку у некоторых крупных городских коллекций нет даже куратора отдела всемирной культуры, не говоря уж об африканской культуре, поэтому точные данные получить крайне сложно. В 1972 году четыре бенинские статуэтки из меди и слоновой кости были обнаружены в кладовке Музея и художественной галереи Маклина в Гриноке, куда их в 1925 году передал сэр Уильям Нортроп Макмиллан[505]. Многие ценности остаются в частных коллекциях, как случилось с бронзовой фигуркой португальского солдата, использовавшейся в качестве дверного упора, пока ее не приобрел Национальный музей Шотландии[506]. А в Музее Питт-Риверса медный набалдашник посоха в форме животного, возможно, привезенный из экспедиции 1897 года, был «обнаружен незарегистрированным» в 1980 году[507].

Пока одни организации открывают свои архивы, а другие задраивают люки, опасаясь, что кто-нибудь узнает, в каком плохом состоянии находятся украденные ценности, сколько экспонатов было утеряно и до какой степени один отдел музея может вмешиваться в работу другого, нам жизненно необходимо подвергнуть анализу уже известные факты, вывернуть наизнанку приевшиеся шаблоны «биографий объекта» и «социальной запутанности» и рассказать о том, сколько ценностей было украдено или утеряно. При этом следует двигаться от уже известных фактов к тем, что еще нам не известны.

Изучение иконографии приобретает новые масштабы: от учетной карты визуальной сортировки Филипа Дарка, изобретенной для анализа «определяющих черт бенинских объектов», благодаря которой были исследованы 7000 объектов из 224 коллекций[508], до «мыслительного процесса гипотетического анализа» Кэтрин Гунш для реконструкции общей картины барельефов королевского дворца XVI века[509]. Однако, когда речь идет о трофеях, захваченных в карательных экспедициях, любые концепции западных кураторов не помогут понять общую картину, пока в центре внимания не окажется поныне существующий факт потери и отъема собственности. Давайте называть знания о потерях и смертях, приобретенные в антропологическом музее, некрологией, а описание этих знаний – некрографией.

Некрология Бенина 1897 года, то есть знания о потерях и последовавших за ними смертях, требует от нас смещения фокуса милитаристско-колониальной науки, созданной генералом Питт-Риверсом и музейной антропологией, а также национальным государством в форме Британского музея, исследования культурных потерь и снятия преступного отпечатка с каждого объекта, который проходит через этот процесс. Здесь каждый украденный объект является не застывшей величиной, которую необходимо обозначить, выставить за стеклом и внести в базу данных, а незаконченным событием, поскольку «все королевские кораллы, бронзы и слоновая кость попали в руки британских солдат»[510]. Мы должны осмыслить эти события, не имеющие исторического значения, этот процесс лишения жизни, а не прибавлять к нему новые биографические слои, чтобы пролить свет на то, что так и не было закончено.

Для изучения столь масштабных потерь, демонстрируемых в сотнях музейных витрин, необходимо наличие понятийной и практической структуры, а также существования иной точки отсчета за пределами общепринятого историко-художественного определения «источника происхождения». Вместо того чтобы пытаться нарушить правила истории или выдвинуть на передний план контекст прошлого для повторной формулировки и восстановления в памяти, некрограф должен обратить течение времени вспять и осознать, что его работа направлена в будущее и не является обращенным в прошлое, ностальгическим упражнением. Она не ограничивается изучением «пережитков» Варбурга[511] (Nachleben) или «свидетельств прошлого» Тайлора[512][513], как если бы похищенные ценности были уже готовыми композициями в виде фрагментов, а, скорее, является вдумчивым прочтением готического мифа в стиле журнала Boys’ Own, захватывающего рассказа о живых мертвецах, в котором роли выжившего и жертвы остроумно поменяли местами.

Нам необходимо найти инструменты, желательно кирки и лопаты, а не кисти и чайные ложки, чтобы выяснить, как действия солдат, коммерсантов и администраторов, этой святой троицы корпоративного колониального класса, уступили место совместным действиям антропологических музеев, с одной стороны, и рынка аборигенного искусства – с другой. С начала и до конца этот процесс пронизывала озабоченность суверенитетом и выгодой. Поэтому некрографу стоит без зазрения совести сосредоточиться на белых людях, которые похищали эти предметы и наносили ущерб культуре, чтобы мы могли осмыслить произошедшее и отыскать украденное, а также начать и ускорить процесс реституции. В настоящее время эти знания доступны кураторам европейских и американских музеев, и его необходимо сделать общим достоянием. Однако здесь существует двойная опасность появления новых агиографий умерших белых людей и простого пересказа истории военных событий, словно это всего лишь «темное наследие» или «фотографирование руин». И потому некрография требует наличия куратора, от которого можно было бы получать знания и адаптировать то, что судебному эксперту известно об этике, доказательствах, ответственности и долге перед теми, кто продолжает жить среди долговременных последствий убийств и разрушений. В 1919 году Феликс фон Лушан вспоминал, что «большое количество ценностей попало в руки военных и моряков в качестве трофеев [Kriegsbeute] и всего через несколько дней было продано торговцам в Лагосе. Мне известны три серии, включая некоторые на удивление красивые произведения искусства, которые несколько лет хранились в английских частных коллекциях, а затем были проданы»[514].

Кроме тех ценностей, которые Ральф Мур привез в Лондон для министерства иностранных дел и для себя, тремя самыми известными коллекциями, собранными военными и опознанными фон Лушаном столетие назад, были коллекции адмирала Гарри Роусона (1843–1910), капитана Джорджа Леклерка Эджертона (1852–1940) и капитана Чарльза Кэмпбелла (1847–1911)[515]. Мы можем идентифицировать и другие коллекции и выяснить, кем были их владельцы, неизвестные фон Лушану.

Далее я приведу алфавитный указатель фамилий 17 умерших белых людей. Эта некрография начинается с частичного списка расхитителей, нескольких случаев, когда имена можно связать с украденными ценностями, а также с пробуждения призраков, чтобы понять, какие именно трофеи и в каком месте были ими спрятаны.

Оллман. Роберт Оллман (1854–1917), в 1891 году начальник медицинской службы Протектората Масляных Рек/побережья Нигера, вернулся домой с обширной коллекцией трофеев, утерянных после его смерти. Маска-шлем, проданная музею Гарри Бизли в Кранморе, в коллекцию, которая оказалась утраченной после его смерти в 1939 году, была в 1944 году передана вдовой Бизли Британскому музею[516]. Другие экспонаты также могли быть проданы, а 7 декабря 1953 года сын Оллмана, Р. Б. Оллман, продал часть его коллекции на аукционе Sotheby’s, в том числе бронзовую голову королевы-матери, бронзовую фигурку всадника, двух бронзовых леопардов, бронзовую птицу, а также бронзовую подставку или сиденье в форме двух ильных рыб, бронзовый кувшин, круглую резную шкатулку из слоновой кости, два медных «жезла для танцев» и три ритуальных меча: почти все они были куплены правительством Нигерии для нового Национального музея в Лагосе[517].

Бэкон. Нам ничего не известно о коллекциях бенинских трофеев, привезенных из Бенина командующим Реджинальдом Хью Спенсером Бэконом (1863–1947) из Уиггонхолта в Сассексе, который во время бенинской экспедиции был начальником разведывательной службы, а позднее стал капитаном корабля королевских ВМС «Дредноут» во время его первого плавания, а также являлся автором книги «Бенин: Город крови» (Benin, City of Blood), опубликованной в 1897 году. Умер Бэкон в Ромси, графство Гэмпшир, в 1947 году.

Кэмпбелл. Неизвестна также судьба трофеев, вывезенных Чарльзом Кэмпбеллом, позднее ставшим адмиралом сэром Кэмпбеллом, командующим кораблем королевских ВМС «Тесей», после их первой демонстрации в Королевском объединенном институте оборонных исследований летом 1897 года, о которой шла речь выше, хотя после смерти Кэмпбелла в 1911 году четыре резных зарукавья из слоновой кости, барабан и чаша были куплены Британским музеем у леди Кэмпбелл[518].

Кокберн. Уильям Александр Кроуфорд Кокберн (родился в 1863 году), военный из Протектората побережья Нигера, в 1897 году продал 69 похищенных бенинских ценностей Британскому музею через фонд «Кристи», в том числе деревянные стрелы, рельефные медные диски, церемониальный военный кафтан из шерсти и шкур, браслеты, набедренные маски, зарукавья, резную деревянную шкатулку и крышку с медной вставкой, кинжал, меч, ключ и «алтарь руки» (икегобо)[519].

Эджертон. Намного больше известно о Джордже Леклерке Эджертоне, начальнике штаба бенинской экспедиции, родом из Рингвуда в Гэмпшире. Вместе с Роусоном Эджертон в 1895 году служил в Момбасе, а также участвовал в обстреле дворца султана Занзибара в 1896 году. Позднее он был назначен главнокомандующим на Мысе Доброй Надежды (1908–1910), вторым морским лордом Адмиралтейства (1911–1912) и главнокомандующим в Плимуте (1913–1916). Судьба его трофеев более запутанная: двойной гонг из слоновой кости в 1962 году был передан в дар Британскому музею, вероятно, после покупки на аукционе[520]. По меньшей мере еще один трофей Эджертона попал после продажи в Северную Америку – это браслет из слоновой кости, который хранится в нью-йоркском Метрополитен-музее. Как будет упомянуто далее, значительная часть трофеев Эджертона в настоящий момент хранится в Музее Питт-Риверса в Оксфорде.

Хенекер. Канадец Уильям Чарльз Джиффард Хенекер (1867–1939), позднее написавший руководство колониального ультранасилия «Способы ведения войны в буше» (Bush Warfare, 1906), вскоре после возвращения в Британию продал бенинский поперечный рожок, который в 1900 году был приобретен у коммерсантов Роллина и Фёардана Британским музеем[521].

Голуэй. Когда речь заходит о многочисленной касте администраторов и чиновников, нам почти ничего не известно о трофеях Генри Лайонела Голуэя/Голлуэя (1859–1949), заместителя комиссара и консула Протектората побережья Нигера, который был причислен к командному составу Генри Роулинсона, а также командовал батальоном хауса во время операции в Бенине, в том числе принимал участие в разграблении Бенин-Сити в 1897 году. Собрал ли он еще одну коллекцию, помимо уже упомянутого бивня, подаренного ему в 1892 году обой, когда Голуэй в должности вице-консула протектората подписал договор? Что поделили между собой Голуэй и Мур? Совершенно очевидно, что Голуэй забрал себе резную маску королевы Идии из слоновой кости, которую в 1947 году демонстрировал в Галерее Беркли на лондонской Дэвис-стрит[522]. Забрал ли Голуэй и бенинские трофеи, когда был назначен губернатором острова Святой Елены (1902–1911), губернатором Гамбии (1911–1914) и губернатором Южной Австралии (1914)? Продал ли он эти ценности или передал потомкам?

Кеннеди. Фрэнсис Уильям Кеннеди (1862–1939), старший лейтенант с корабля королевских ВМС «Феб», участвовавший в 1882 году в обстреле Александрии, в экспедиции мвели и других экспедициях в Восточной Африке в 1895 году, а также два года служивший в Протекторате побережья Нигера, пожертвовал Королевским музеям Гринвича раскрашенное холщовое знамя, вероятно, из Бенин-Сити. В этой коллекции также оказалось личное знамя вождя Наны Олому[523]. Нам неизвестно, что еще он мог похитить из Бенин-Сити.

Лок. Ральф Фредерик Лок (1865–1933) наравне с Буасрагоном являлся одним из двух выживших после инцидента с Филлипсом, участвовал в бенинской экспедиции, а позднее был назначен дивизионным комиссаром протектората Южная Нигерия. Голову из Бенина он передал Мемориальному музею Альберта в Эксетере, когда был назначен начальником городской тюрьмы. 3 января 1928 года на аукционе Stevens он продал свою коллекцию, в каталоге к которой перечислены следующие предметы.

Изящная резная маска из слоновой кости; ложка из слоновой кости, по-видимому, использовавшаяся королем Бенина; большое зарукавье из слоновой кости женщины – вождя народности собо; пара бронзовых подставок с рельефным рисунком; две бронзовые насадки в виде «заколдованной» птицы для посоха вождя; бронзовая чаша для курительной трубки; бронзовая статуэтка палача; бронзовая статуэтка туземца; бронзовая статуэтка человека в доспехах с ружьем; пара бронзовых ножных браслетов в форме заклепок; два бронзовых жезла, которые во время церемоний несут за вождем; бронзовая птица и зарукавье; бронзовый барельеф с тремя фигурами в полный рост; бронзовый конус; бронзовая маска; медная «маска головы демона» с воротником в виде змеиной головы; два тяжелых бронзовых зарукавья; бронзовое зарукавье знахаря с маленькими емкостями для лекарств и тому подобного; большое бронзовое кольцо; бронзовый барельеф с фигурой воина; меч палача; пояс из раковин каури; две пары слоновьих бивней; тростниковая шкатулка с осколками пушечного ядра, найденного во время беспорядков 1894 года[524].

Мур. Что нам известно о генеральном консуле сэре Ральфе Денеме Рейменте Муре (1860–1909), который руководил перевозкой трофеев в министерство иностранных дел и к королевскому двору, откуда часть из них попала в Британский музей? Мы знаем, что он отправил королеве две знаменитые статуэтки леопардов из резной слоновой кости с инкрустированными пятнами из бронзы, после чего королева в 1900 году передала их в музей Виндзорского замка[525]. Мы также знаем, что в 1899 году он подарил Британскому музею одну из четырех португальских казнозарядных вертлюжных пушек XVI века, найденных в Бенин-Сити[526]. После того как в 1909 году в Англии в возрасте 49 лет Мур покончил с собой, приняв цианистый калий[527], две известные набедренные подвески в виде масок из слоновой кости, принадлежавшие королеве Идии, матери обы Эсиги, которые Мур оставил себе, были куплены антропологом Чарльзом Селигманом, который в 1910 году продал их Британскому музею. Вторую подвеску Бренда Селигман продала в 1958 году Нельсону Рокфеллеру за 20 000 фунтов стерлингов, и теперь она находится в нью-йоркском Метрополитен-музее[528]. Средства от продажи второй подвески были переданы Королевскому антропологическому институту. «Этнограф в восторге от возможности с такой легкостью превратить бесполезный товар в звонкую монету», – написал один комментатор[529]. Нам определенно предстоит еще многое выяснить о Ральфе Муре, в немалой степени по той причине, что вскоре после его смерти Чарльз Геркулес Рид писал: «Покойному сэру Ральфу Муру, принимавшему непосредственное участие в сохранении значительной части правительственных трофеев, повезло сохранить для себя несколько ценных предметов, которые после его смерти оказались утрачены»[530].

Невилл. Крупная коллекция ливерпульского коммерсанта и лагосского банкира Джорджа Уильяма Невилла, которая, как уже говорилось в предыдущей главе, была в июне-июле 1897 года выставлена в Королевском колониальном институте, демонстрировалась при жизни Невилла в его доме в Уэйбридже, включая бронзового петуха, подаренного кембриджскому Колледжку Иисуса[531]. Когда Невилл умер, следы его коллекции затерялись после продажи 1 мая 1930 года на аукционе Foster в Лондоне[532].

О’Ши. На сегодняшний день нам ничего не известно о коллекциях лейтенанта инженерных войск Рибарда Альфреда Поэра О’Ши (1867–1942), который был офицером специальной службы в бенинской экспедиции.

Роусон. Что касается контр-адмирала Гарри Холдсворта Роусона, уроженца Ланкашира, масона, награжденного на Бриллиантовом юбилее королевы Виктории за участие в бенинской экспедиции в качестве главнокомандующего, то о его трофеях известно очень мало. Роусон участвовал во Второй опиумной войне и в 1860 году в возрасте 17 лет уже принимал участие в битвах за форты Дагу и Пекин. После сожжения Летнего дворца он писал, что «императорский дворец был разграблен, но я там не присутствовал, поэтому мне не удалось заполучить никаких ценностей, каковых было огромное количество: один офицер добыл золотую картинную раму стоимостью 1000 фунтов»[533].

Когда Роусона назначили командующим британских ВМС на Мысе Доброй Надежды и на западном побережье африканской военно-морской базы, его эскадра в августе 1895 года захватила Мвели, крепость Мбарака бин Рашида, правителя из клана Мазруи, а уже в августе 1896 года он руководил обстрелом дворца в Занзибаре, о чем рассказывалось в главе 6. По-видимому, Роусон вместе с Муром отдавал приказ о мародерстве. В 1953 году Уильям Фэгг сообщал, что медная статуэтка всадника из коллекции Роусона попала в Национальный музей Лагоса[534]. Что же еще было среди трофеев Роусона? Что он забрал в Южную Африку и в Новый Южный Уэльс, когда в 1902 году стал его губернатором, а что отдал в дар, передал потомкам или продал?

Братья Рот. Феликс Линг Рот (1857–1921) с 1892 года служил на базе в Варри в качестве самопровозглашенного «доктора-инженера»[535]. Вместе со своим братом Генри Лингом Ротом (1855–1922) участвовал в бенинской экспедиции. Генри Линг Рот был куратором Музея Бэнкфилда в Галифаксе, в графстве Йоркшир, и в 1903 году опубликовал влиятельный труд «Великий Бенин: его обычаи, искусство и ужасы» (Great Benin: Its Customs, Art and Horrors), в 1911 году написал статью об «использовании и демонстрации антропологических коллекций в музеях»[536], а в 1897 году продал три бенинские головы и три орнамента-подвески Британскому музею[537]. Феликс Линг Рот упоминается в качестве владельца одного бенинского экспоната из оксфордского Музея Питт-Риверса, а Генри Линг Рот продал этому же музею в Фарнеме восемь бенинских ценностей (подробнее об этом будет сказано ниже).

Роупелл. Эрнест Перси Стюарт Роупелл (1870–1936) из подразделения Королевских уэльских фузилеров и Корпуса королевских инженеров Милфорд-Хейвена, которому на момент начала бенинской экспедиции было 26 лет, уроженец лондонского Ричмонд-Хилл, получивший образование в Мальборо-колледже, уже принимал участие в экспедиции против Наны и с 1896 года был помощником комиссара англо-германской приграничной комиссии в Протекторате побережья Нигера. После бенинской экспедиции его назначили британским представителем и чиновником колониальной администрации – этот пост он занимал в 1897–1898 годах. В 1898 году Роупелл продал деревянный королевский табурет (агба) обы Британскому музею[538].

Из всех трофеев, которые он сбыл в Лондоне, включая продажу через перекупщиков, компанию Spink & Son в 1948 году, Британский музей приобрел мухобойку обы Бенина из нитей коралловых бусин с ручкой из четырех больших кусков красной яшмы, передник из переплетенных растительных волокон с нанизанными на них коралловыми бусами, головной убор из коралла, королевский табурет и посох или трещотку из слоновой кости в форме стебля бамбука[539], а в 1948 году Институт Барбера Бирмингемского университета приобрел часть медного алтаря королевы-матери из коллекции Роупелла[540].

Сеппингс Райт. Генри Чарльз Сеппингс Райт (1850–1937), специальный военный корреспондент Illustrated London News во время войн в королевстве Ашанти, Судане, Бенине, Греции, а также испано-американских и балканских конфликтов, художник-любитель, прибыл в Бенин-Сити в воскресенье, 21 февраля 1897 года. Его осел запечатлен на фотографии, хранящейся в коллекции Британского музея: перед ним на земле лежит груда трофеев, которыми на него собираются навьючить[541]. Мы можем с уверенностью определить происхождение некоторых экспонатов из Британского музея, в том числе знаменитой бронзовой головы королевы Идии[542], четырех предметов из слоновой кости, посоха, алтарного украшения, двух бронзовые фигурок и части алтаря. Они были куплены у сэра Уильяма Джеймса Инграма (1847–1924), бывшего либерального политика и начальника Illustrated London News, на которого работал Сеппингс Райт.

Уокер. О трофеях подполковника Герберта Сазерленда Уокера (1864–1932), служившего в Камеронианском полку («шотландские стрелки»), офицера специальной службы в бенинской экспедиции, с 1903 года главного констебля Вустершира, известно намного больше. Часть предметов из коллекции Уокера была продана на аукционе Foster в Лондоне 16 июля 1931 года, а в 1957 году Джозефин Уокер, в 1909 году вышедшая замуж за Герберта Уокера, передала слоновый бивень из коллекции музею города Джос в Нигерии[543]. После унаследования коллекции в 2013 году один из четырех внуков Герберта Сазерленда Уокера, Марк Уокер, лично вернул бронзовую «предсказательную птицу» и медный колокол королевскому двору Бенина в июне 2014 года (иллюстрация XVI)[544]. Переговоры о возвращении двух деревянных ритуальных весел джекри из семейной коллекции Уокера на время написания этой книги ведутся при поддержке Музея Питт-Риверса[545].

Сколько трофеев могли оказаться в руках других участников бенинской экспедиции, о которых мы так мало знаем? Мичмана Чарльз Родни Блейна, четвертого баронета, которому на тот момент было 17 лет? 26-летнего Эдварда Леонарда с говорящей фамилией Бути, который в 1895 году успел поучаствовать в экспедициях к реке Брасс и в Мвели? 16-летнего мичмана Персиваля ван Страубензи из Спенниторна в Северном Йоркшире, адъютанта главного офицера комиссариата Стокс-Риза, позднее пропавшего в Коронельском сражении 1 ноября 1914 года на корабле королевских ВМС «Добрая Надежда»? 22-летнего Тафтона Перси Гамильтона Бимиша, позднее контр-адмирала кораблей королевских ВМС «Инвинсибл» и «Корделия» во время Первой мировой войны и представителя тори от города Льюис в 1920–1930 годах, который 21 мая 1940 года вспоминал бенинскую экспедицию в своей длинной фанатичной речи в палате общин? Что забрали все эти люди? И это не считая трофеев, захваченных министрами и государственными чиновниками, а также музейными кураторами, поскольку все ценности переходили из рук в руки.

Мы еще не успели исследовать множество других историй смерти бенинских ценностей. Взять хотя бы несколько примеров из Британского музея: как Перси Тарбутт, владелец попавших туда в 1941 году бенинского посоха и фигурки птицы, раздобыл эти предметы?[546]. А Филип Смит, душеприказчики которого в 1947 году продали Британскому музею 29 предметов, включая статуэтку леопарда, пороховницу, маски и другие ценности?[547]. Украденная бронзовая статуэтка слона, вырезанная из посоха, которую миссис Споттисвуд в 1947 году передала Британскому музею[548]. Зарукавье из слоновой кости, купленное в 1898 году в поместье лорда Росмида[549]. Рукоятка церемониальной мухобойки из слоновой кости, переданная Дж. Эджем Партингтоном[550]. Какие истории скрываются за керамическим подголовником, купленным Британским музеем у Церковно-миссионерского общества и описанным как «подушка, принадлежавшая одной из ста жен короля Бенина»?[551].

Пусть это положит конец старому лживому оправдательному мифу о том, что трофеи были взяты для оплаты экспедиции или в качестве наказания за преступления. Возможно, именно эту наживу на рынке художественных ценностей подразумевал Уильям Фэгг из Британского музея, когда писал о компенсациях и пенсиях для военных? Традиция мародерства передавалась у морских офицеров из поколения в поколение. Многие солдаты почерпнули опыт мародерства в кампании Вулзли против египетского Ораби-паши в 1882 году, а затем в Занзибаре и в колонии Золотой Берег. Многие молодые солдаты принимали участие в грабежах в Китае во время Боксерского восстания, где восьмисторонняя западная военная коалиция разграбила священные Пещеры тысячи будд[552]. Возможно, не стоит недооценивать влияние непосредственного подросткового опыта адмирала Роусона в предыдущем эпизоде мародерства в Китае в 1860 году.

Так давайте покончим с давнишним утверждением о формальной законности грабежа[553]. Этот феномен частично объяснялся переходом от морского флота к сухопутной армии до появления военно-воздушных сил – обычная флотская практика в противоположность армии, словно Африка представляла собой одну большую плавучую конструкцию, с которой нужно спасать имущество, пока она не потонула. Все это было предвестием ужасов XX столетия, когда та или иная группа людей объявлялась расово неполноценной, потому что захват собственности после массовых убийств и выставление ее на всеобщее обозрение для демонстрации победы цивилизации над варварством способствовало распространению белой проекции в крупные города, а оттуда в музеи. Три крупных эпизода корпоративного милитаристско-колониального ультранасилия 1897 года в Бенине, Нигере и Судане – убийства людей (нападения на города и деревни, использование импровизированных разрывных пуль, беспорядочные обстрелы джунглей и обстрелы кавалерии из пулеметов, отказ брать пленных и убийство раненых), уничтожение культурных ценностей и расхищение материальной культуры – были объявлены незаконными на Гаагской конференции 1899 года. Даже в конце XIX века весь мир понимал, что эти действия противоправны. Более того, вдумчивая и абстрактная оценка событий в соответствии со стандартами дня сегодняшнего недоступна нам, пока все эти трофеи продолжают демонстрироваться в музеях Северного полушария. Насилие является непрерывным процессом, а не реликвией прошлого, к которой можно возвращаться на условиях музейного куратора.

Давайте же перестанем делать вид, что, несмотря на личное обогащение солдат и администраторов и не имеющие никаких оправданий акты насилия и грабежи, все в итоге так или иначе сложилось благополучно. В своем вступительном слове к передвижной выставке 2007 года «Бенин: короли и ритуалы» Кристиан Фест, Жан-Пьер Моэн, Виола Кёниг и Джеймс Куно, которые в то время являлись директорами четырех американо-европейских принимающих организаций – Музея истории искусства в Вене (переименован во Всемирный музей), Музея на набережной Бранли в Париже, Берлинского этнологического музея и Чикагского института искусств, – сделали следующее заявление. «С точки зрения XXI века эти военные действия не имеют оправданий, однако мы должны признать роль, которую они сыграли в привлечении внимания к данным предметам искусства»[554].

Эта некрография поможет выяснить обстоятельства некоторых культурных утрат. Раскопки всегда должны начинаться с самого верхнего слоя, потому что археология – это не изучение фрагментов прошлого, а наука о хронике человечества. Так давайте же исследуем утверждение о «необходимости привлечения внимания». Ложное утверждение о мнимой заботе о ценностях мировой культуры посредством их уничтожения и насильственного отъема и понятие охраны культурных ценностей начинают ослабевать, по мере того как пренебрежение к африканской культуре, с которого и начались акты мародерства, постепенно превратилось в устойчивое пренебрежение к коллекциям мировой культуры и различным этническим сообществам, которым служат музеи, однако представители этих сообществ по-прежнему отсутствуют среди музейных сотрудников. Судьба бенинских коллекций из двух музеев Питт-Риверса, к которым мы сейчас обратимся, отчетливо демонстрирует данный факт: это линза, сквозь которую мы видим, как европейские музеи, приобретая военные трофеи из Африки, превратились в самостоятельные орудия.

Если разграбление Бенин-Сити привело к бережному сохранению ценностей евро-американскими музеями, где африканское наследие выставили для обозрения, оценки и хранения, тогда как эта деревянная голова из Бенина, которую 12 января 1899 года Музей Питт-Риверса в Фарнеме купил за 30 фунтов стерлингов у Уильяма Даунинга Вебстера, смогла сменить девять владельцев, включая самого Вебстера и изначального неизвестного похитителя, а затем всего через 12 десятилетий, в 2013 году, была продана на открытом рынке двенадцатому покупателю за 20 000 долларов?[556].

Обстоятельства приобретения бенинских коллекций Музеем Питт-Риверса показывают, насколько ошибочна вера в культурную охрану (защиту предметов искусства), когда отъем африканской собственности способствовал и продолжает способствовать попаданию ценностей культурного наследия на рынок. И как часто бывает с долговременными разрушительными последствиями масштабного насилия 1897 года, сразу же появляются двойные стандарты: обратный ход событий, смещение временны́х периодов, растворение предметов друг в друге, музеев в рынке сбыта, прошлого в настоящем. Даже сам Музей Питт-Риверса воспроизвел себя в двух вариантах.

Изначально существовали два Музея Питт-Риверса, из которых в качестве хранилища коллекций сохранился лишь один. Первый музей вырос из частной коллекции оружия, демонстрировавшейся в лондонских домах владельца, и позднее из музея оружия, превратившийся в публичную выставку черепов, европейской протоистории и «этнологии» в Оксфорде. Второй музей представлял собой новую коллекцию, собранную в поместье владельца.

Возможно, нет никакой случайности в том, что оба музея были основаны в 1884 году, в год Берлинской конференции. Оба были созданы одним человеком, Огастесом Генри Лейн-Фоксом Питт-Риверсом, родившимся 4 апреля 1827 года, которому было десять лет, когда королева Виктория 20 июня 1837 года взошла на престол, и умершим 4 мая 1900 года, за восемь месяцев до смерти королевы 22 января 1901 года, через три года после разграбления Бенин-Сити. Оба музея были крупными центрами размещения бенинских трофеев. Для удобства мы будем использовать дефис. Первая коллекция была создана между 1851-м и 1882-м годами и выставлена генералом Огастесом Генри Лейн-Фоксом в квартале Бетнал-Грин и Южном Кенсингтоне еще до того, как он унаследовал фамилию Питт-Риверс и использовал полученные в наследство деньги на передачу коллекции в дар Оксфордскому университету для демонстрации в специально возведенных для этой цели галереях, которые открылись в 1884 году. Коллекция из 30 000 предметов начала разрастаться под кураторством Эдварда Бёрнетта Тайлора и Генри Балфура и к началу Первой мировой войны составляла четверть миллиона предметов. Сегодня в ней находится 300 000 предметов со всего мира и такое же количество колониальных фотографий. После передачи первой коллекции, благодаря своим материальным ресурсам, Огастес Генри Лейн-Фокс, получивший новую фамилию Питт-Риверс, начал собирать вторую коллекцию, которая в конечном итоге оказалась столь же обширной, как и первая, и демонстрировать ее в своем поместье в Фарнеме на границе графств Уилтшир и Дорсет на юге Англии.

Обе свои коллекции Питт-Риверс называл «типологическими музеями», в которых предметы из разных мест и эпох оказывались изъятыми из своей среды обитания и перемешивались, сводились к форме, помещались рядом друг с другом, образуя своего рода социально-эволюционный бриколаж, рассказывающий историю последовательного прогресса материальной формы и западного технологического превосходства[557]. Но прежде чем мы попробуем разобраться, что это значит, давайте вначале поговорим о создании и уменьшении коллекции бенинских трофеев в Музее/Музеях Питт-Риверса. В причудливых бенинских временны́х последовательностях именно трофеи 1897 года из «второй коллекции» были собраны первыми.

В 1919 году Феликс фон Лушан так описывал значение бенинских ценностей из так называемой второй коллекции генерала Питт-Риверса, то есть из Музея Питт-Риверса в Фарнеме: «В Британском музее я насчитал 280 предметов необычайной красоты. Но генерал Питт-Риверс, этот выдающийся гений коллекционирования, использовал свои обширные возможности для покупки в том числе бенинских древностей даже в последние годы жизни и оставил после себя коллекцию из 227 предметов, которая, согласно его указаниям, не будет передана в музей Оксфорда, названный его именем, а останется вдали от проторенных троп, в его поместье в Рашморе близ Солсбери»[558].

Если вначале мы рассмотрим «вторую коллекцию Питт-Риверса», поскольку она была создана раньше, то сможем выяснить историю происхождения 283 предметов, о чем вкратце говорится в Приложении 3 в конце книги. Коллекция была собрана в последние три года жизни Питт-Риверса. Первыми предметами, похищенными из Бенин-Сити, по-видимому, были две бронзовые статуэтки, купленные на аукционе Stevens 25 мая 1897 года[559]. Затем Питт-Риверс еще шесть раз приобретал бенинские сокровища на этом же аукционе между 4 апреля 1897 года и 7 ноября 1899 года[560]. Но самым значительным источником поступления примерно двух третей экспонатов (188 штук) являлся торговец этнологическими ценностями Уильям Даунинг Вебстер[561], а также другие коммерсанты, в том числе партнерша Вебстера Ева Каттер, Джордж Фабиан Лоуренс, Джордж Р. Хардинг с Чаринг-Кросс-роуд и Джеймс Трегаскис с Хай-Холборн. Питт-Риверс также приобрел семь барельефов, купленных у «представителя короны в Протекторате побережья Нигера на Даунинг-стрит» 24 марта 1898 года, и еще два барельефа у «представителей короны» 12 ноября 1898 года за 5 и 8 фунтов стерлингов на общую сумму 58 фунтов. Он также приобрел девять предметов у офицера экспедиции майора Нормана Берроуза (Южноуэльский пограничный полк) из Меллор-Холла в Большом Манчестере, который между 1895-м и 1899 годами был окружным комиссаром в Протекторате побережья Нигера[562].

Растущая коллекция бенинских экспонатов Питт-Риверса определенно являлась его главным интересом и объектом внимания в последние три года жизни, несмотря на плохое здоровье. Каталог под названием «Древние предметы искусства Бенина, собранные генерал-лейтенантом Питт-Риверсом»[563] был напечатан в месяц его смерти и опубликован посмертно, после чего был выпущен рукописный каталог с детальными акварельными рисунками (иллюстрация VII)[564].

В настоящее время в Музее Питт-Риверса в Оксфорде хранится не менее 145 предметов, похищенных во время бенинской карательной экспедиции 1897 года: эта коллекция формировалась в период после получения в 1898 году от Генри Линга Рота медного цилиндра или пороховницы и до приобретения в 2012 году трех слепков бенинских бронз, не включенных в наш список. Эти слепки были сделаны в 1960-х годах для Бернарда Фэгга, младшего брата Уильяма Фэгга (с 1938 года он был помощником куратора, а в 1969–1974 годах – куратором этнографического отдела Британского музея) и первого директора нигерийского департамента охраны памятников старины, сыгравшего ключевую роль в истории нигерийских музеев XX века, а позднее куратора Музея Питт-Риверса (1963–1975).

Из этих 145 предметов (Приложение 2) около 44 не принадлежат музею, а предоставлены ему во временное пользование в дополнение к важным фотографическим и рукописным материалам, а также акварелям. Из них десять – мраморные барельефы, а остальное – различные предметы из меди, позолоченной меди, слоновой кости, железа, дерева и коралла. Остальные предметы из коллекции также могли быть украдены во время бенинской экспедиции, однако на данный момент у нас недостаточно доказательств, чтобы включить их в этот список.

Самая крупная часть коллекции представляет собой 41 экспонат, временно представленный Фондом Дюма – Эджертона: эти предметы были собраны Джорджем Леклерком Эджертоном. Среди них два резных слоновьих бивня, церемониальный меч (эбан), еще три церемониальных меча (ада), один меч в ножнах из коралловых бусин, резной черпак из слоновой кости с медными вставками, резная голова из слоновой кости с глазами из меди, чаша на подставке из слоновой кости с крышкой, медный рельеф, медный сосуд с крышкой, медное основание части алтаря, 11 браслетов из латуни, позолоченной меди и резной слоновой кости, часть латунного алтаря с фигурами королевы-матери и шести прислужниц, деревянная раскрашенная маска, резная рукоятка мухобойки из слоновой кости, продольный рожок из слоновой кости, фрагмент второго такого же рожка, четыре медных набедренных украшения в форме конуса, деревянная чаша или крышка, резной деревянный посох, деревянная ткацкая рейка и пять агатовых бусин с отверстиями[565].

Следующая крупная часть коллекции из 28 предметов из поместья Мэри Кингсли была подарена ее братом (назван в честь дяди, детского писателя Чарльза Кингсли) в сентябре 1900 года после смерти самой Кингсли. В июне 1900 года ему было 37 лет, и во время Второй англо-бурской войны он служил в Саймонстауне. Этот дар включал два медных барельефа, маску из резной слоновой кости в виде головы леопарда, дверной засов из слоновой кости с железной петлей, медный веер с выпуклым узором, деревянную шкатулку в форме головы животного, медную фигурку всадника, отломанную от посоха, две резные чаши из кокосовой скорлупы, церемониальный медный шлем, два медных колокольчика, девять медных и железных браслетов, а также браслеты из слоновой кости, маленький медный предмет непонятного назначения, медную шкатулку на цепочке с рельефными головами животных и человеческой головой, медный посох с фигуркой птицы и четыре медные маски в виде головы человека, барана и крокодила[566].

Из оставшихся предметов 22 были куплены на аукционе Stevens (от медных барельефов до семи медных миниатюр каменных топоров), а еще 54 предмета были приобретены спонтанно в результате покупки и передачи в дар в период с 1898 по 1991 год. Медный барельеф, приобретенный Ф. Эмбери в 1907 году, согласно описанию, «был спрятан от наших солдат после захвата Бенина во время карательной экспедиции 1897 года, после чего привезен в Лагос местной торговкой, у которой его и купил мистер Эмбери»[567]. Шесть предметов – четыре медных барельефа, подставка посоха из слоновой кости в форме иясе (военачальника) верхом на лошади и медный церемониальный жезл – в декабре 1908 года были подарены Генри Найлусом Томпсоном, управляющим лесными угодьями в Южной Нигерии[568].

Резная деревянная шкатулка, украденная офицером специальной службы капитаном (впоследствии подполковником) Фредом Уильямом Бейнбриджем Лэндоном, 36-летним, получившим образование в Колледже Магдалины, Оксфорд, до переезда в Сандхерст, служившим во время бенинской экспедиции помощником командира и интендантом армии Протектората побережья Нигера, в 1909 году была также подарена музею[569]. В 1917 году Джордж Шарден Дентон, который с 1889 по 1900 год являлся секретарем по делам колоний в колонии Лагос, а затем, с 1900 по 1911 год, администратором (в 1901 году переименован в губернатора) Гамбии, подарил музею медную маску[570]. Также в 1917 году писательница и автор дневников Беатрис Брейтуэйт Бэтти (1833–1933) подарила музею два медных колокольчика[571]. В 1922 году Перси Амори Тальбот (1877–1945), автор книги «В тени буша» (In the Shadow of the Bush), передал музею в дар бенинский арбалет и португальскую шпагу XVI века, украденные из Бенин-Сити[572]. Резной деревянный табурет, похищенный Реджинальдом Керром Гранвиллом, был в 1979 году передан в дар музею его внуком Джоном Гранвиллом[573]. В 1970 году на аукционе Sotheby’s была куплена резная деревянная голова[574]. Музей Питт-Риверса принял на долговременное хранение у Эшмолеанского музея три маски, являвшиеся частью дара Джеральда Робертса Рейтлингера Оксфордскому университету: о них было известно, что они «ранее принадлежали Гарольду Мозли Дугласу, назначенному губернатором Бенин-Сити после карательной экспедиции 1897 года» (вероятно, имеется в виду Арчибальд Кэмпбелл Дуглас)[575]. После смерти Гарри Бизли и утраты коллекции его Этнографического музея в Кранморе Музей Питт-Риверса в 1941 году получил в дар три колокольчика из Бенина[576].

В музее также хранятся три акварельных рисунка Джорджа Леклерка Эджертона, сделанные им во время бенинской экспедиции, записи Уокера, Эджертона и Невинса и крупная коллекция фотографий, снятых при нападении на город.

«Вторая коллекция» в Фарнеме появилась лишь после смерти Питт-Риверса, и любые попытки ее объединения с первой коллекцией были категорически исключены самим генералом после долгого периода разногласий и споров с руководством Оксфордского университета.

В весьма необычной, хотя и типичной для него манере (с учетом того, что оба музея были связаны и предметы из «второй» коллекции передавались в «первую») Питт-Риверс организовал передачу четырех предметов из Музея Питт-Риверса в Музей в Оксфорде при помощи своего ассистента Гарольда Сент-Джорджа Грея. Это были одна из бронзовых «медалек», которую генерал Питт-Риверс помещал в яму, чтобы отметить дату начала раскопок, римско-британская бронзовая палочка для чистки ушей, найденная в Лондоне, старый перочинный ножик, откопанный в 1900 году в Моткоме, Северный Дорсет, и коралловые бусы, украденные из Бенин-Сити[577].

Этот маленький акт перепродажи и утраты крупной коллекции бенинских трофеев, собранной Питт-Риверсом благодаря его огромным ресурсам и хорошему знанию антикварного и этнографического рынка, ни в коей мере не был последним. Музей существовал до 1970-х годов, поскольку ответственность за коллекцию переходила от одних членов семьи к другим. Однако из-за внука генерала, фашиста Джорджа Лейн-Фокса Питт-Риверса (1890–1966), который написал книгу по евгенике «Столкновение культур и контакт рас» (Clash of Cultures and the Contact of Races), будучи студентом Вустер-колледжа в Оксфорде[578], а также его партнерши Стеллы Лонсдейл, двойного агента нацистов во время войны, которая в соответствии с Положением об обороне 18B была посажена британцами в тюрьму как симпатизировавшая нацистам, коллекция постепенно распалась и была продана. Немногочисленные сведения о местонахождении утраченной коллекции бенинских трофеев собраны в Приложении 4.

Выдвигалось предположение (хотя, насколько мне известно, непубличное), что именно фашистские взгляды Джорджа и Стеллы заставили их активно избавляться от коллекции, обогащаясь на продаже десятков тысяч предметов «незападного» искусства, в том числе 283 похищенных трофеев. Причиненный ущерб сложно оценить. Среди тех, кто впоследствии покупал и перепродавал эти трофеи, были Смитсоновский институт, Метрополитен-музей, Художественный музей Худа в Дартмутском колледже, Музей имени Линдена в Штутгарте и множество частных коллекционеров, хотя местонахождение большинства предметов из Фарнема неизвестно или, по меньшей мере, недоступно для выяснения (Приложение 4). В период с 1965 по 1988 год шесть из 283 проданных предметов из «второго» Музея Питт-Риверса были приобретены Музеем Питт-Риверса в Оксфорде: медная маска в виде головы леопарда, медная голова, медная статуэтка, медный сосуд и два деревянных гребня[579].

«Общий справочник Музея Питт-Риверса» (The General Handbook to the Pitt-Rivers Museum), который находится в сельской местности и в котором ради удобства имя основателя разделено дефисом, был опубликован в 1929 году. В предисловии Джордж Питт-Риверс, внук создателя коллекции, антрополог, впоследствии ставший фашистом и во время Второй мировой войны посаженный британцами в тюрьму, рассуждал о «грубом и примитивном искусстве современных дикарей <…> этих варварских культур, к которым по степени дикости мы можем оказаться ближе, чем думаем»[580]. В 1898 году к музею добавили новую галерею, Зал IX, чтобы освободить пространство для демонстрации ценностей из Бенина[581]. На последних страницах справочника тогдашний куратор музея Леонард Дадли Бакстон писал:

Девять десятилетий спустя, перечитывая заключительные слова Дадли Бакстона, мы пытаемся разобраться в деятельности Музеев Питт-Риверса и осмыслить, насколько неустойчивым оказался процесс «индивидуализации этих западных хранилищ предметов искусства в результате приобретения новых статусов», говоря словами Игоря Копытоффа о рабовладении, и вместе с тем они продолжали оставаться «потенциальным товаром» с возможностью назначения обменной стоимости в результате перепродажи[583]. Невозможно отделаться от ощущения, что эти два музея каким-то образом приобрели физические свойства «пластичного материала», поскольку некрология, то есть знания кураторов о смерти, служит аналогом каучука и пальмового масла, ради которого и были похищены эти экспонаты, подобно ускользающим, множащимся воспоминаниям, словно сам музей был инструментом создания двойственного сознания, превращал акт отъема в изначальное, обыденное событие, разрушение культурного прошлого и будущего, которое будет продолжаться, пока кража не сделается видимой для всех и не будут предприняты необходимые меры.

Пришло время отказаться от предсказуемых линейных «историй жизни объекта», потому что взгляд на африканское искусство глазами генерала викторианской эпохи никогда не будет похож на улицу с односторонним движением. Пришло время перестать искать призрачную «социальную запутанность», потому что это не столько контактная, сколько шоковая зона, пространство, созданное не путем дарения, а путем отъема, путем отчуждения, а не прибавления. Мы наклоняем голову и, прищурившись, смотрим на страницу, на иллюстрации, на витражи, существующие и отсутствующие, а потери тем временем расширяются и множатся, и колониальное насилие продолжает свершаться сквозь время и пространство благодаря двойным усилиям музея и рынка. Двойственное мировоззрение Музеев Питт-Риверса, один из которых собран по частям, насколько это вообще возможно, а другой в результате продажи экспонатов рассеян по всему миру, осев в неизвестных частных собраниях, прослеживается во всех бенинских коллекциях, потому что условия рынка произведений искусства и выставочных комплексов музея создавали масштабные отличия «примитивного» или «племенного» искусства на протяжении всего XX века, и именно благодаря этому процессу насилие 1897 года не исчезало, а лишь росло. Предварительные попытки создания перечня всемирных музеев и коллекций, в которых находятся трофеи из бенинской экспедиции 1897 года, изложены в Приложении 5.

Предметы, попавшие в Британию в качестве трофеев и приобретенные музеями для демонстрации «примитивного» или «племенного» искусства покоренного врага, отнюдь не были в безопасности. Целые музеи, такие как Музей Питт-Риверс и Этнографический музей в Кранморе, были закрыты, а их коллекции распроданы. Назначение предметов, подаренных полковым и другим военным музеям, еще не до конца выяснено. А некоторые предметы были и вовсе утеряны или повреждены, как произошло, к примеру, с обожженными медными фрагментами бронзовой головы королевы-матери, которую передали Филдовскому музею в Чикаго в 1899 году и которая оказалась среди тысяч экспонатов, трагически погибших при пожаре в Ливерпульском музее после попадания в него немецкой зажигательной бомбы во время блицкрига 3 мая 1941 года[584]. В следующем месяце, 24 июня, Муниципальный музей города Халл сгорел во время бомбардировки, и бенинский барельеф, похищенный в 1897 году, оказался одним из экспонатов, спасенных из развалин.

Как писал Макс Зебальд в своем очерке о совместных бомбардировках союзниками 131 немецкого города, во время которых погибло 600 000 гражданских лиц, культурная память в контексте чудовищного насилия и потерь требует своего рода «естественной истории», способа описания, очерка о разрушениях, далекого от праздного повествования[585]. Зебальд узнал об этом из трудов Вальтера Беньямина[586], который писал, что «память является не инструментом для исследования прошлого, а, скорее, средой для опыта, так же как почва является средой, в которой покоятся древние города»[587].

Стоя в нижней галерее Музея Питт-Риверса, в этой самой меланхоличной среде, сплавленной из воспоминаний, в этом огромном архиве колониальных разрушений, запечатленных на крошечных музейных этикетках и снабженных ссылками на самые чудовищные юбилеи военных побед, благодаря которым, а также пропаганде культурного превосходства в виде похищенных экспонатов и появилась новая «расовая» наука, стоя здесь, перед тройной витриной с надписью «Придворное искусство Бенина», вы ощущаете всю тяжесть и сокрушительное давление этой непрерывной утраты, словно медные снаряды из семифунтовой пушки Алана Буасрагона, пушки, которая стреляет дважды, каким-то непостижимым способом превратились в медные головы, барельефы и браслеты, и теперь, 12 десятилетий спустя, в 4500 милях от Бенин-Сити начинают по одному взрываться, разбивая стекло, расщепляя деревянные стенки шкафов и, словно тысячи кусков пластичного материала, превращают музей в нечто совершенно новое, в место, где можно заново пережить политические события той эпохи.

В основе ключевого высказывания Ашиля Мбембе о «мумифицировании, создании статуй и идолов», о том, как объекты лишаются силы и энергии, лежат по меньшей мере два источника. Прежде всего это философ Франц Фанон, который в своей книге «Проклятьем заклейменные» назвал Европу «разделенным миром», «неподвижным миром статуй», где африканская культура, мировоззрение и события превратились всего лишь в «статую генерала, возглавлявшего завоевание», были обречены на неподвижность, приучены стоять на одном месте и не переходить границы. Фанон писал, что «апартеид – это лишь один способ разделения и фрагментации колониального мира»[589].

В свою очередь, слова Фанона воскрешают в памяти сделанное писателем Эме Сезером описание процесса chosification («овеществления»), при котором фальшивое уравнение «христианство = цивилизация, язычество = варварство» повлекло за собой «отвратительные колониальные и расовые последствия»:

Превращение священной королевской материальной культуры не в вещи, а в объекты посредством двойного воздействия на них рынка сбыта и музея создает еще одно измерение процессов колониализма в его самой современной и насильственной форме fin-de-siècle[591], что видно на примере экспедиции в Бенин, Нигер и Судан.

Евро-американский антропологический музей представляет собой еще одно пространство для удержания, по словам Фанона, chosification, по словам Сезера, или мумифицирования, создания статуй и идолов, по словам Мбембе. В этом процессе трансформации жизни и материи музеи превратились в основные способы дегуманизации африканцев. Музеи жестокости, подобные Питт-Риверсу, где я работаю, соединили убийства, уничтожение культуры и кражу с пропагандой расовой науки и нормализацией демонстрации человеческой культуры в материальной форме. Акт дегуманизации перед лицом отъема собственности лежит в основе деятельности всех музеев жестокости. Я бы хотел предложить называть то, о чем пойдет речь в этой главе, хронополитикой. Это не просто отрицание собственного места в современном мире, что было основным тезисом антрополога Йоханнеса Фабиана в его важнейшей работе «Время и Другой» (Time and the Other), хотя здесь важным элементом определенно является более ранняя практика зарождающегося антропологического исследования, которая разрушала время и пространство, так что чем дальше от метрополии путешествовал европеец, тем в более далекое прошлое он попадал, пока не оказывался в каменном веке в Тасмании или на Огненной Земле[592]. Параллельно с отрицанием того, что Фабиан называл «одновременностью», то есть словесным утверждением того факта, что две группы людей жили в несопоставимых временны́х периодах, происходил двойной процесс материальных изменений, посредством которого целые культуры лишались своих технологий, а их культурные ландшафты превращались в развалины – все эти краткосрочные акты насилия растягивались во времени и увековечивались благодаря возможностям антропологического музея.

В основе идеи Питт-Риверса о типологическом музее лежал милитаризм[593]. Дело не только в том, что его первая коллекция 1850-х годов представляла собой музей оружия: именно «его классификация музея оружия и тому подобного», как писал Эдвард Бёрнетт Тайлор после первой демонстрации этой коллекции в Бетнал-Грин, привела к «формированию теорий» Огастеса Питт-Риверса[594]. Теория Питт-Риверса о том, как распространить дарвиновскую концепцию природной эволюции на более хаотичный и сложный мир материальной культуры, начала складываться после трех лекций «О примитивных способах ведения войны» в Королевском объединенном институте оборонных исследований в 1866 и 1867 годах[595]. Интерес Питт-Риверса к распределению оружия по «типам», а каждого «типа» – по гипотетическим «сериям» посредством публичных выставок в Бетнал-Грин, начиная с 1873-го, в Южном Кенсингтоне с 1878-го и в Оксфорде с 1884 года, показывал, как небольшие изменения в конструкции производили значительные изменения в промышленных масштабах. Центральной для теории Питт-Риверса об «эволюции культуры» являлась идея о так называемых выродившихся потомках людей на более высокой культурной ступени, где культурная традиция деградировала до производства некачественных копий более ранней ступени, так что упадок принимал вид беглого наброска, где «деградация формы является результатом спешки»[596]. Это было основной темой расистской презентации культуры бини в 1890-х годах.

На основании этого подхода «примитивное» искусство и технологии оказались рядом с человеческими черепами, фотографиями с изображением различных расовых типов, доисторическими каменными орудиями и колониальными военными трофеями – уникальный способ демонстрации, невероятно распространенный в Германии и Британии в последней трети XIX века, от Тропического музея в Амстердаме (основан в 1864 году) до Этнографического музея в Мюнхене (1868), Лейпциге (1869), Берлине (1873), Дрездене (1875), Гамбурге (1879) и Франкфурте (1904), а за пределами Германии – в Этнографическом музее Стокгольма (1873), Музее Трокадеро (1878), Музее Питт-Риверса в Оксфордском университете, Музее археологии и антропологии в Кембридже, втором Музее Питт-Риверса в Фарнеме (1884), Этнографическом музее Цюриха (1889), Музее Пауэлла-Коттона (1896), Женевском этнографическом музее (1901), Музее имени Линдена в Штутгарте (1911) и других музеях. В то время как рабство являлось орудием господства через захват и владение, археология и антропология стали орудиями порабощения через захват и демонстрацию предметов материальной культуры.

К 1890-м годам, когда Питт-Риверс уже давно вышел в отставку, его теория военной технологии стала свидетелем не поэтапных изменений, а огромной пропасти между пулеметами Максима, снарядами и кавалерией и датскими ружьями предполагаемого «врага» во время экспедиции в Бенин, Нигер и Судан: европейская «история двигалась со скоростью ее оружия»[597], смещая время и временны́е режимы, словно места боевых действий.

Музей оружия постепенно трансформировался в музей как оружие, средство для создания различий, и, чтобы это понять, мы должны проанализировать изменения в области «расовой науки», которая развивалась в 1890-х годах. По-видимому, бенинские события 1897 года стали поворотным пунктом этого процесса для обоих музеев Питт-Риверса, и, на мой взгляд, они могут стать своего рода линзой для рассмотрения и осмысления более масштабного процесса, происходившего в британских музеях, в антропологии как дисциплине и в обществе викторианской и эдвардианской эпох, не говоря уж об их немецких коллегах, с которыми диалог велся в музеях и в сфере торговли. Благодаря краже предметов искусства музеи превратились в средство увековечения колониального насилия и культурного опустошения, поскольку все трофеи находили пристанище в частных владениях и публичных коллекциях, продолжая создавать различия между глобальным севером и глобальным югом, «цивилизацией» и «варварством», которые в руках куратора-антрополога превращались во временны́е, а не географические различия. Расовый барьер корпоративно-экстрактивного колониализма появился в Европе для классификации предметов искусства с использованием измерения не пространства, а времени в качестве полномочия на визуальный расизм в отношении чернокожего населения. Кроме Музеев Питт-Риверса, основанные в 1884 году на территории Оксфордского университета два археологических музея – Музей Питт-Риверса и восстановленный Эшмолеанский музей – способствовали появлению различий между классическим и неклассическим, причем эти границы проводились в самых необычных местах[598], например: каменный век Египта и Турции в Музее Питт-Риверса, бронзовый век Египта и Турции в Эшмолеанском музее, бронзовый, железный век и римская Британия в Эшмолеанском музее и европейский каменный век и европейские фольклорные коллекции в Питт-Риверсе. В Эшмолеанском музее на чашу весов была положена физическая демонстрация достижений цивилизации под руководством куратора Артура Эванса. Тем временем в центре параллельного проекта в Музее Питт-Риверса было то, что первый куратор Э. Б. Тайлор называл «наглядными демонстрациями»:

«В наше время на первый план вышло специализированное изучение человеческой жизни посредством наглядных демонстраций, предоставляемых экспонатами музеев. Когда-то эти предметы были лишь диковинками, принадлежавшими варварским племенам, которые считали весьма любопытными, но не могли представить, что в них есть что-то познавательное. Сегодня мы начинаем понимать, что они являются материалом для исследователя, который “обращает взгляд в прошлое и будущее”»[599].

В то же время концепция «наглядных демонстраций» напрямую использовалась Ральфом Муром для оправдания бенинских зверств. Он писал: «Наказание людей, виновных в резне, станет наглядной демонстрацией приемуществ цивилизации бедным и слабым, чтобы они увидели, как богатых и сильных наказывают за преступления, совершенные по их приказу. После этого цивилизация, в основе которой лежит защита жизни и собственности, будет постепенно внедряться в общество – на это могут уйти годы работы»[600].

Как же работали эти наглядные демонстрации? Этнологию часто хвалят за ее противостояние альтернативной «антропологии» 1860-х годов, когда на фоне все возрастающего количества «маленьких войн» велись столичные интеллектуальные дебаты о самых основах западного технологического превосходства: биологических и когнитивных различиях между так называемыми расами или различий в истории материальных вещей в разных «культурах»[601]. На этой стадии таких людей, как Питт-Риверс и современные ему этнологи, ошибочно считали не вовлеченными в «расовую науку», поскольку их интересовали не тела, а предметы. Конечно же, теория Питт-Риверса о «типах» предметов была тесно связана с идеей расовых типов[602], однако нас больше интересует вопрос, как во время перехода от эволюционной антропологии среднего и позднего викторианского периода к более современной ее фазе, к порой даже активно антирасистской боасианской[603] антропологии культуры, возникло особое пространство, в котором материальная культура превратилась в инструмент или, еще точнее, в оружие для создания различий. Там, где френология[604] использовала краниометр для измерения черепа, такие антропологи 1890-х годов, как Эверард им Тёрн, призывали использовать искусство фотографии для «детального запечатления не одних только тел примитивных людей, которых удобнее измерять и фотографировать мертвыми, чем живыми, если удастся их заполучить, а запечатления их как живых существ»[605]. Эти визуальные знания о жизни и смерти «других», наполовину фотология и наполовину некрология, запечатленные объективом камеры, возникли рядом с новым расовым мировоззрением, охватив целые коллекции этнологических музеев, объекты которых через акты изъятия стали использоваться для измерения расстояния между «незападными» культурами и Западом.

Мы наблюдаем этот поворот в истории социального дарвинизма на примере двух музеев Питт-Риверса, в которых с бенинскими материалами 1897 года обращались совершенно иначе: их уже не рассеивали по разным коллекциям, не разделяли и не отрывали от культурного контекста, а представляли в виде единого целого из одного места и времени[606]. Когда вы перейдете «внутренний двор» Музея Питт-Риверса в Оксфорде и окажетесь в зале «Придворное искусство Бенина», то рядом с предметами материальной культуры увидите пояснительные тексты, в которых говорится о «засаде» и «расплате» – поистине наглядная демонстрация (иллюстрация XVb). Появление в музее в Фарнеме коллекции, полностью посвященной Бенину, интерпретируется куратором Джереми Кутом как «очередной пример удивительной открытости Питт-Риверса, понимавшего, что рассеивание предметов из его бенинской коллекции среди других экспонатов музея не даст оценить их по достоинству»[607].

Однако можно допустить и менее благовидное объяснение поведения Питт-Риверса. Существует определенная связь между жанром ужасов, в котором была выдержана история Бенина 1897 года (глава 3), приключенческой литературой в духе Райдера Хаггарда (книга «Копи царя Соломона» была опубликована в 1885 году), торговцем Сирилом Панчем, который в 1889 году описывал королевский двор как «странное и причудливое место, достойное пера Райдера Хаггарда: землю крови и яда, рабства, предрассудков и тирании»[608] и сгущающейся атмосферой в обоих музеях Питт-Риверса, где переломным моментом стали именно бенинские коллекции.

Следствием этого стала демонстрация недавно уничтоженной древней живой культуры в виде археологических останков. Если география была главной ареной для расовой идеологии и насилия переселенческого колониализма, враждебности к людям иной культуры из-за их принадлежности к коренным народам и права на землю, то время превратилось в такую же арену для экстрактивно-корпоративного милитаризма. Королевство Бенин было уничтожено ради того, чтобы переместить его в прошлое, и его ценности демонстрировались рядом с неевропейскими реликвиями для подкрепления образа ориентированных на будущее европейцев и их победы над «примитивными» археологическими африканскими культурами. Пропаганда годами твердила, что в Западной Африке не было «цивилизации». В 1889 году лорд Абердэр, губернатор территорий Королевской Нигерской компании, в речи, написанной специально для ее девятого регулярного собрания в штаб-квартире в Суррей-Хаус на лондонской набережной Виктории, выступал против любых сравнений с Индией. «Ост-Индская компания заняла позиции в странах, где уже существовали древние цивилизации. На берегах Нигера не было никакой возможности быстро нажить себе состояние»[609].

Проблема, которую создали бенинские бронзы, превратилась в новую систему в инфраструктуре белого превосходства, в которой музеи стали добровольными участниками или были насильно вовлечены в сотрудничество. Долговременный характер насилия обусловливался пропагандой «архаичности»: разрушением живых традиций и убийством людей ради превращения независимого центра религиозной власти в место археологических раскопок. В этом процессе кражи и мародерство были менее эффективными, чем постоянная демонстрация трофеев из Бенин-Сити в галереях и музеях Европы и Северной Америки. Бесчеловечная политика музеев способствовала искажению пространственно-временны́х границ насилия, учиняемого при помощи британских военных технологий и катастрофического экстрактивного колониализма во время экспедиции в Бенин, Нигер и Судан, где современные промышленные милитаристы участвовали в нападениях на древние королевские города, священные бенинские земляные укрепления каменного века и средневековые крепости халифата.

В 1930 году Голуэй писал, что бенинские реликвии «были похоронены в пыли и грязи веков»: «В некоторых домах находились сотни уникальных бронзовых барельефов, отлитых в мельчайших деталях, а также множество довольно старых резных слоновьих бивней. Как я узнал позднее, искусство резьбы было утрачено несколькими годами ранее. Также мы обнаружили множество слоновой кости в форме бивней без резьбы. В одном колодце нашли около 50 бивней. Кроме бивней и барельефов обнаружилась превосходная коллекция бронзовых и костяных браслетов, великолепных леопардов из слоновой кости, бронзовых голов, деревянных табуретов с красивой резьбой, шкатулок и множество других предметов, которые невозможно перечислить. Настоящий урожай трофеев!»[610].

В руках куратора овеществление Сезера и мумификация Мбембе приобрели новое измерение. Уильям Фэгг пытался оправдать мародерство тем, что «огромная куча настенных бронзовых барельефов была, вероятно, выброшена обой, правившем в XVIII веке»[611]. Один из обозревателей каталога «Древние предметы искусства Бенина» Музея Питт-Риверса удивлялся тому, как эти «невероятные реликвии развитой цивилизации, от которой не осталось никаких других следов, оказались закопаны в землю под королевским комплексом или спрятаны в домах туземцев; на многих из них были следы крови, вероятно, от человеческих жертвоприношений, в которых эти предметы использовались»[612].

Барельефы даже сравнивали с «карточным каталогом»[613]. Все это были продолжительные попытки отделить предметы искусства от людей. Начало процессу положил первый репортаж о бенинском искусстве в журнале Scientific American, где ученые рассуждали о том, были ли эти предметы «созданы неграми или бродячим племенем неизвестных ремесленников, наследственным занятием которых являлось литье, поскольку это самые интересные предметы искусства из тех, что когда-либо покидали западный берег Черного континента»[614].

В том же году Рид и Далтон писали: «Не стоит и говорить, что, впервые увидев эти поразительные предметы искусства, мы были потрясены неожиданной находкой и озадачены тем, как столь тонкое искусство могло существовать у такого варварского народа, как бини. Должны признать, что последний вопрос так и не был решен»[615].

В докладе о бенинских бронзах, зачитанном на встрече Британской научной ассоциации в Бристоле в сентябре 1898 года, Чарльз Геркулес Рид подчеркнул влияние Бенина на севере «через крупные торговые пути, которые расходятся к северу из таких торговых центров, как, например, Тимбукту», предположил, что в городе могут храниться «реликвии древних цивилизаций средиземноморского побережья», и отметил, что «отношения с Абиссинией поддерживаются благодаря путешествию монаха-францисканца из окрестностей Бенина в христианскую Эфиопию в XIV столетии»[616].

Мэри Кингсли также поддерживала идею внешнего влияния: «Любопытно, что жители Бенина, насколько нам известно из самых ранних источников, были умелыми мастерами по обработке меди. Возможно ли, что их предки принесли искусство медного литья из далекой земли Ханаан? Говоря о Ханаане, Моисей отмечал: “из гор будешь высекать медь”» (Второзаконие, VIII, 9)[617].

В преклонном возрасте Питт-Риверс полагал, что «без сомнения, мы можем объяснить это европейским влиянием, возможно, влиянием португальцев в XVI веке»[618]. Десятилетие спустя Фробениус пошел еще дальше и связал нигерийские города Ифе и Бенин доколониальной эпохи с потерянным городом Атлантидой, о котором Платон писал как о находящемся «за колоннами Геракла», словно их можно было сравнить с древними развалинами классической античности – творением белых европейцев[619]. Многие другие, и в их числе фон Лушан, предполагали существование связей с Египтом, арабами или даже этрусками.

Параллельно с археологическими исследованиями Бенин-Сити возникла особая форма этнографического мировоззрения, частично обусловленная давними традициями «торговой этнографии» Западной Африки XVII и XVIII веков. Мэри Кингсли и ее коллеги, включая Генри Линга Рота, сыграли здесь ключевую роль. Связанная близкими отношениями с Голди и ливерпульскими коммерсантами, в том числе Джоном Холтом и другими, вроде «графа» де Карди, которые собирались в лондонском Африканском обществе, Мэри Кингсли сформировала собственную теорию белого превосходства, которая была вкратце сформулирована ею в словах, произнесенных в Королевском колониальном институте. В своей книге о Бенин-Сити Рот с одобрением отзывался о ней, обсуждая «значительные физические и умственные различия между белыми и черными»: «Африканец является недоразвитым европейцем в той же мере, в какой кролик является недоразвитым зайцем»[620]. В своей книге «Путешествия» Кингсли писала: «Я признаю, что считаю не только африканцев, но и все цветные народы качественно, а не количественно уступающими белой расе»[621].

Это мировоззрение белого превосходства, основанное на культурных, нежели на биологических различиях, отражено в «Справочнике этнологических коллекций Британского музея» 1910 года (Handbook of Ethnological Collections of the British Museum), где объясняется: «Разум примитивного человека непредсказуем и почти не способен длительно сохранять внимание. Он с трудом собирается с мыслями, поэтому в чрезвычайной ситуации теряется, и он в такой большой степени является существом привычки, что любое новое влияние, подобное тому, что оказывают на его страну белые люди, нарушает его умственное равновесие. Его умение разбираться в вещах и способность к анализу ограничены, поэтому те различия, которые нам кажутся фундаментальными, для него таковыми не являются <…>. Простые способы примитивного размышления приводят к одному положительному результату, поскольку порождают образный, отчасти поэтический язык, общий для всех нецивилизованных народов и детей цивилизованных наций»[622].

Важно отметить, что активное сопротивление Кингсли христианским догмам, которые «сделают их равными белым людям»[623], основывалось не на модели биологических различий, а на культурной несопоставимости – форме расизма, где на передний план выдвигались этнологические знания для создания образа низшей расы. Благодаря этой философии Кингсли стала «интеллектуальной и философской представительницей британских коммерсантов в Западной Африке»[624]. Как отмечал Кеннет Дайк Нвора, особая ливерпульская «секта» этнологического колониального мировоззрения в отношении Британской Западной Африки возникла около 1895 года, вдохновленная идеями Мэри Кингсли. Она называла себя «третьей партией» и сочетала в себе аспекты христианства, филантропической деятельности и патернализма, поддерживала зарождающийся проект глобального капитализма, а ее главной идеей было понимание культурного контекста для создания некоей формы неформальной империи, основанной на различиях и уважении к африканским культурам. Ее целью было «поддерживать позицию коммерсантов и подрывать влияние миссионеров». Вдохновленная идеей Кингсли «завоевать симпатии чернокожих и способствовать уважительному и почтительному отношению к белым коммерсантам»[625], эта группа своей целью ставила «управление негроидными расами в Африке, представляющее вызов мирового масштаба, установление справедливости и мудрого руководства, но прежде всего уважительное отношение к этнологическим фактам»[626].

Такая корпоративная, милитаристская туземная этнография являлась новой формой белого превосходства, при которой идеи «цивилизации» и различий затрагивались наравне с биологией, а для их создания использовалась своеобразная пагубная эмпатия. Это была идеология не биологических различий, а культурной отсталости, как писал в 1963 году Джон Флинт в своей «переоценке» деятельности Кингсли: «[Мэри Кингсли] не соглашалась с идеями биологической неполноценности, существовавшими в то время. Это могло помешать ее намерениям, ведь, если африканцы были изначально неполноценны с биологической точки зрения, тогда власть министерства по делам колоний являлась нравственной, словно власть беспристрастного отца, знающего, что лучше для его детей»[627].

Среди чиновников и колониальных администраторов было немало открытых расистов. Об отрядах протектората, состоящих из солдат хауса, Бэкон писал: «Их умственные способности и традиции значительно уступают способностям и традициям англичан»[628]. Далее он называл африканцев «глупыми», а их мысли – «беспорядочными» и «детскими»[629]. В своей книге «Бенинская бойня» (The Benin Massacre), вышедшей в свет в 1897 году, Алан Буасрагон открыто называл себя представителем «правящей расы»[630]. Однако антропологические музеи представили публике новую форму материализма, свидетельств, экспонатов и демонстраций для превращения этих предрассудков в ненависть и насилие. Демонстрация объектов материальной культуры превратилась в инструмент расовой «науки», новый способ объективации, заключавшийся в лишении не только контекста, но и субъективности[631]. Как говорил Чинуа Ачебе, обсуждая повесть Джозефа Конрада «Сердце тьмы», африканское искусство являлось «задним планом для Европы» и позиционировалось как «противоположность европейского искусства»[632].

Как и после отмены рабства и освобождения рабов на Британских Карибских островах, европейцами были изобретены новые методы и лексические формы «расы» ради поддержания и оправдания своего господства над африканцами. Разрушительные отношения физической антропологии с «расовым» мышлением середины – конца XIX века и продолжающееся влияние идей евгеники и фашизма в первой трети XX века хорошо знакомы нам всем. Пока до конца непонятно, как этнологические музеи Британии и Германии согласились демонстрировать трофеи, насильственно добытые в Африке и используемые пропагандистами в целях оправдания ужасов войны. Но я предлагаю считать бенинские события 1897 года поворотным моментом в этом процессе, посредством которого практически каждый этнографический музей «мировой культуры» воспроизводит историю инцидента с Филипсом и «карательной экспедиции», иллюстрируя эти события предметами искусства из Бенина. Убийство людей, уничтожение культурных ценностей и выставление сокровищ на рынок преобразуют само время в зону военных действий, и в этом случае археология и антропология превратились в «имперские прикладные науки», имеющие особое значение для политики «конструктивного империализма» Чемберлена. В зарождающейся хронополитике 1890-х годов временно́е жонглирование событиями карательной экспедиции – превентивной, протекционистской по отношению к белым, упреждающей, а потому находящейся вне времени – переплеталось с новыми стратегиями создания географического расстояния вместо временно́го, чтобы низвести могущественное королевство до древней культуры, потерянного мира, нежелательного архаизма и, следовательно, опасного посягательства страшного прошлого на настоящее и на саму метрополию посредством музея. Через материальные объекты бенинскую культуру свели к «реликвиям» и Altertümer (древностям)[633], в то время как изобретение категорий «примитивного искусства» и «этнографики» вытесняло эти объекты из настоящего, превращая их во вневременные шедевры[634], где было необходимо строго соблюдать различия между «настоящим» и «поддельным» (то есть после 1897 года)[635].

Таким образом, бенинскую материальную культуру стали представлять как частично доисторическую и частично, по словам Ханны Арендт, как «“постисторические” обломки неизвестной катастрофы, положившей конец неизвестной нам цивилизации, <…> обломки одной чудовищной катастрофы, за которой могли следовать трагедии более мелкого масштаба, пока катастрофическая монотонность не стала естественным условием человеческой жизни»[636].

Это были не просто примитивистские предрассудки или будничное «обособление» – благодаря музейным экспозициям процесс приобрел более формальный характер[637]. «Главная задача этнографического музея заключается в том, чтобы служить инструментом культурной и колониальной пропаганды», – писал этнолог Поль Риве в декабре 1931 года во время визита миссии Дакар – Джибути в Дагомею[638]. Дэвид Грэбер отмечал, что «не “обособление” западных африканцев в конечном итоге привело европейцев к созданию этих пародий, а скорее угроза сходства, требовавшая самого радикального отрицания»[639]. В этом контексте формализация этнографических музеев являлась масштабным проявлением расовых различий через военные действия, а в особенности через постыдную инсталляцию «человеческого зоопарка» в королевском парке около нового Королевского музея Африки короля Леопольда в Тервюрене для Всемирной выставки в Брюсселе в 1897 году. В этой «универсальной экспозиции» 267 мужчин, женщин и детей из Конго, привезенных на пароходе и поезде, жили в травяных хижинах в трех тематических деревнях – речной, лесной и цивилизованной – и демонстрировались сотням тысячам посетителей. Эти широко раскритикованные действия самопровозглашенного «суверенного правителя Конго» рассматривались отдельно от состоявшегося в том же году Бриллиантового юбилея королевы Виктории, при том что публичные демонстрации ограничивались, к примеру, пышным субботним шествием 26 июня 1897 года, в ходе которого «во главе пятого батальона появились воины хауса из колонии Золотой Берег и Королевской Нигерской компании в синих саржевых мундирах, панталонах зуавского образца и маленьких низких красных фесках с тяжелыми синими кистями. Этих людей в Европе никогда прежде не видели, и, памятуя об их недавнем участии в экспедициях в Бенин, Ашанти и Нигер, зрители радостно приветствовали их»[640].

Такие парады и смотры африканских войск являлись неотъемлемой частью праздничной атмосферы того лондонского лета, но за ними следовали и другие показы. «Солдаты, осаждавшие Бенин, повторяют свои западноафриканские деяния» – под таким заголовком в мае 1898 года газета Daily Mail опубликовала репортаж о 19-м ежегодном военном соревновании, которое проходило с 19 мая по 2 июня. Как и пантомимы, эти выступления были открыты для публики: согласно подсчетам, только 7000 человек присутствовали на генеральной репетиции, причем 6000 из них были школьниками из Северного Лондона. После того как 3-й полк гвардейских драгунов закончил искусную демонстрацию «увлекательной версии южноафриканской войны, захватив в плен всех зулусов», и после нескольких других представлений, соревнование завершилось «захватом Бенина», во время которого «армия солдат хауса и матросов в миниатюре продемонстрировала то, что их товарищи или они сами совершили в феврале 1897 года. Станковый пулемет Максима, выставленный в Сельскохозяйственном павильоне, использовался в Бенине, и лейтенант Барроуз из полицейских отрядов хауса вновь и вновь исполнял роль, сыгранную им в Африке. Эта часть представления была наиболее реалистичной, и все ужасы поля боя при столкновении с армией дикарей красочно демонстрировались зрителям. Кажется, не была упущена ни одна деталь, начиная с работы санитаров и заканчивая подрывом ворот королевского дворца и подъема на городской стене английского флага»[641].

Этот театр начался несколькими месяцами ранее. На фотографии из альбома в Национальном музее армии, возможно, сделанной в Портсмуте или Лондоне вскоре после возвращения части солдат из Бенина, изображены 45 солдат и офицеров в гриме чернокожих (иллюстрация XVa)[642]. На них накидки из пальмовых волокон и парики, в руках они держат дубинки, посохи, луки, стрелы и барабаны, а один солдат держит череп, надетый на палку. Группа на переднем плане наблюдает, как один из церемониальных мечей, похищенных из Бенин-Сити, подносят к шее стоящего на коленях человека, пародируя человеческое жертвоприношение[643]. Это шокирующее изображение людей в гриме чернокожих является очередным способом европейской подмены, о которой шла речь в главе «Белая проекция». И эта визуальная демонстрация, одновременно являющаяся и фотографией, и представлением, наполнена теми же предрассудками и духом триумфаторства, что и бенинские экспозиции с рассказами о карательной экспедиции.

Бенин был представлен «дегенеративным»[644]. Выставки «дегенеративного искусства», массовые убийства людей, считавшихся низшей расой, уничтожение религиозных и культурных ценностей были предшественниками ужасов XX столетия. И потому этнологический музей должен занять место рядом с укрепленной траншеей, колючей проволокой, пулеметом Максима и танком как часть грядущего технологического насилия XX века. Ханна Арендт писала, что «раса заменила понятие нации» и стала инструментом имперской власти[645]. Антропологические музеи через демонстрацию трофеев превратились в часть физического и идеологического ландшафта имперских границ и продолжают ими оставаться. Хотелось бы подчеркнуть, что описанные в этой книге устойчивые процессы стали частью того, что Энн Лора Столер называет не «развалинами» империи, а долговременными структурами «разрушения». В тот период, в этом конкретном контексте и вплоть до настоящего времени музейные стеллажи служили витринами для демонстрации корпоративно-милитаристского проекта расизма, убийств и уничтожения культурного наследия, которому не должны искать оправдания и содействовать музейные кураторы, директора, попечители, общества друзей, дарители и другие сотрудники дня сегодняшнего. Пора завершить этот эпизод, переосмыслив, отвергнув и разрушив эту инфраструктуру, созданную белыми людьми.

Мрачным декабрьским утром 2002 года, через 15 месяцев после нападений 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия, и за три месяца до вторжения в Ирак, сотрудник пресс-службы добавил на сайт Британского музея новую страницу. На ней был напечатан новый документ – Декларация о значимости и ценности универсальных музеев, выпущенная самопровозглашенной «Группой Бизо», основанной в 1992 году, в которую в 2002 году входили уже «18 величайших мировых музеев и галерей <…> в целях поддержания идеи всемирного музея». Текст на сайте гласил:

Документ был подписан в основном директорами музеев Северного полушария[647], половину которых составляли американские представители[648]. Среди остальных были представители каждой из стран «Большой восьмерки», кроме Канады, чье место заняли Нидерланды[649]. Из 18 подписавших было всего четыре национальных музея из Лондона, Парижа и Мадрида, однако в декларации неоднократно заявлялось о национальном и многонациональном наследии. Также декларация проводила черту между «убеждением, что незаконная торговля археологическими, художественными и этническими экспонатами должна быть пресечена» и концепцией «экспонатов, приобретенных в прошлом». В отношении артефактов, приобретенных «несколько десятилетий и даже веков назад», необходимо рассматривать эти действия «в свете изменившихся принципов и ценностей, характерных для более ранней эпохи», поскольку все экпонаты были «приобретены в условиях, которые нельзя сравнить с сегодняшними условиями», либо «в результате покупки, дара или дележа», в результате чего эти объекты стали «частью музеев, бережно охраняющих их, и, соответственно, частью наследия государств, в которых они находятся», поскольку «музеи также создают уместный и ценный контекст». Далее в декларации говорилось: «Всеобщее восхищение древними цивилизациями не укоренилось бы на сегодняшний день так глубоко, если бы не влияние ценностей этих культур, доступных международной публике в самых известных музеях <…>. Музеи служат не только гражданам одного государства, но жителям всех стран. Они являются факторами развития культуры, чья миссия заключается в поощрении знаний посредством непрерывного процесса переосмысления. И в этом процессе участвует каждый экспонат. Следовательно, сокращение разнообразных и многогранных музейных коллекций окажет плохую услугу всем посетителям».

Требования вернуть культурные ценности звучали уже давно. Они нарастали десятилетиями. Первые призывы к возвращению культурных ценностей в Бенин прозвучали в 1936 году из уст Омо Н’Оба Н’Эдо Уку Акполокполо, Акензуа II, обы Бенина с 1933 по 1978 год. Оба Овонрамвен скончался в Калабаре в 1914 году, и, став правителем Эвекой II, его сын Айгуобасинвин Овонрамвен начал перестраивать королевский дворец на фоне активно развивающейся политики «непрямого управления» Лугарда[650]. В 1936 году Акензуа II впервые выступил с официальным требованием вернуть ценности, похищенные в 1897 году. Через два года две коралловые короны и одеяние из коралловых бусин, временно переданные Британскому музею, были возвращены ему по приказанию их владельца Дж. М. Миллера, вероятно, сына участника бенинской экспедиции, который в 1935 году и передал эти предметы Британскому музею на временное хранение[651].

Вопрос о реституции поднимался после Второй мировой войны и обретения Нигерией независимости, и среди возвращенных ценностей была часть трофеев Герберта Уокера, переданных Джозефин Уокер в 1957 году (см. главу 12). В воображении людей и в популярной культуре все большее значение приобретали разграбление Бенин-Сити и ценность бенинского искусства для нигерийской и африканской культуры, а также культуры африканской диаспоры: бенинские бронзы были изображены на нигерийских марках 1971 года, а в 1979 году нигерийский режиссер Эдди Угбома снял фильм «Маска», в котором главный герой-нигериец похищает из Британского музея маску королевы Идии.

Переломный момент наступил, когда в 1977 году в Нигерии состоялся Второй всемирный фестиваль африканского искусства и культуры FESTAC, через 80 лет после разграбления Бенин-Сити. Символом фестиваля стала маска королевы Идии из слоновой кости, находившаяся в Британском музее: в 1974-м, а затем в 1976 году были сделаны запросы на временную передачу этой маски, которые были отклонены под предлогом ее хрупкости. Отношение преобладающей части британских правящих кругов того времени было выражено в словах лорда Дональдсона из Лимингтона всего через несколько месяцев после того, как он в качестве судьи вынес несправедливый приговор «Гилфордской четверке» и «Магуайрской семерке», напомнив обвиненным, что в прежние времена их бы казнили. 8 марта 1977 года в палате лордов он произнес:

Нигерийское правительство продолжало выкупать похищенные экспонаты, появляющиеся на открытом рынке, и в 1980 году заплатило 800 000 фунтов стерлингов на аукционе Sotheby’s за экспонаты для выставки под названием «Потерянные сокровища древнего Бенина», состоявшейся в следующем году в Национальном музее Лагоса. Цель выставки заключалась в том, чтобы «достучаться до тех стран, которые отказались вернуть наши культурные сокровища». «Мы верим, что вправе требовать возвращения в Нигерию всех незаконно вывезенных произведений искусства», говорилось в выставочном буклете[653]. В ответ Джин Рэнкин, заместитель директора Британского музея, заявила журналистам, что «ни один экспонат из коллекции музея не был приобретен незаконным путем». «Что касается бенинских бронз, в то время Британия являлась представителем законной власти в этой стране, и потому все действия производились в соответствии с законодательством»[654].

Примерно в это же время возникли три новые формы идеологии белой проекции. Во-первых, утверждалось, что не только трофеи были изъяты законным путем, но что сама реституция будет незаконной, а значит, в соответствии с правилами изъятия музейных коллекций возвращение предметов искусства невозможно. Во-вторых, высказывалось мнение, что разрушения, произведенные в Нигерии, способствовали безопасности Британии, но возвращение этих ценностей поставит под угрозу их сохранность и безопасность. И в-третьих, требования вернуть произведения искусства, похищенные в период политики отрицания африканского суверенитета, также объявлялись «политическими».

Десятилетие спустя столетняя годовщина событий 1897 года вновь заставила обратиться к проблеме реституции, в особенности благодаря кампании Берни Гранта, который с 1994 года являлся членом парламента. В ходе беспрецедентной деятельности Гранта выяснилось, что множество похищенных ценностей находятся в региональных, наднациональных музеях Великобритании, и это стало поводом для давления на британский парламент[655]. В ответ были выдвинуты старые и новые аргументы: возврат ценностей создаст прецедент для опустошения западных музеев, ограничит доступ широкой публики к объектам мирового наследия, возвращенные экспонаты не будут храниться в надлежащих условиях и т. д.

В 2002 году дебаты достигли критической точки. В январе 2002 года нигерийский парламент единогласно принял резолюцию с призывом к президенту Обасанджо потребовать возвращения бенинских бронз из Британского музея. «Дипломатический представитель отозван из-за бронз» – гласил заголовок на первой странице The Times в начале того же года, в то время как «Британия готовилась к столкновению с Нигерией»[656]. «Эти предметы искусства являются частью нашей истории, – заявил Омотосо Элуэми, глава Нигерийской национальной комиссии по охране музеев и памятников. – Почему мы должны отдавать их Европе?»[657].

В марте следующего года расследование Мартина Бэйли из газеты Art Newspaper выявило, что Британский музей вернул 24 бенинские бронзы и продал еще восемь в период с 1950 по 1972 год. Оказалось, что в 1950-х годах при содействии Бернарда Фэгга в Нигерии и его брата Уильяма в Британском музее десять музейных бронз были проданы по «номинальной» цене Нигерии (слова Уильяма Фэгга) для основания новых национальных музеев, к которым Бернард Фэгг имел самое непосредственное отношение. Еще восемь бронз могли быть проданы Британским музеем на открытом рынке предположительно для подтверждения рыночной цены до продажи 14 или 20 бронз Нигерии в 1972 году: для этого использовали лазейку в «Акте о Британском музее» 1963 года, позволявшую изымать предметы, признанные «копиями»[658]. Палата лордов отправила соответствующий запрос, и Британский музей без тени иронии заявил, что «сожалеет о потере»[659]. В показаниях свидетелей в палате лордов не упоминается о продаже экспонатов другим сторонам, помимо правительства Нигерии, хотя два барельефа из коллекции Роберта Лемана – младшего, которые сейчас находятся во временном пользовании в Музее изящных искусств в Бостоне в качестве дара, согласно записям, были приобретены у Британского музея в 1972 году, вероятно, в результате обмена или покупки[660].

В сентябре 2002 года благодаря расследованию газеты Art Newspaper появилась новость о бенинской бронзовой голове[661] XVII века с запутанной историей, похищенной в 1897 году (иллюстрация VII), купленной Нигерией в 1940-х или 1950-х годах, а затем изъятой из Национального музея в Лагосе генералом Якубу Говоном, главой федерального военного правительства Нигерии, и переданной королеве Елизавете II во время его государственного визита в Соединенное королевство 12–15 июня 1973 года. По некоторым сведениям, генерал приказал сделать копию, но остался недоволен ее качеством и забрал голову из музея. Бронзовая голова считалась репликой, пока 29 лет спустя не появилась новость о ее подлинности.

На фоне этих бурных политических событий в Декларации об универсальной ценности, принятой в декабре 2002 года, появились новые положения для препятствования требованиям культурной реституции бенинских бронз со стороны Нигерии, мраморных барельефов Элгина/Парфенона со стороны Греции и т. п. Прежде всего отмечалась несоизмеримость реалий прошлого и настоящего в отношении акта кражи. Во-вторых, приобретение экспонатов музеем представляло собой пример положительной реконтекстуализации. И в-третьих, утверждалось, что перед западными музеями стоит задача сохранять всемирное, а значит, наднациональное культурное наследие для граждан всех государств.

В современных антропологических музеях больше нет места идее Kunstschutz (фашистскому представлению о необходимости захвата предметов искусства ради их сохранения), особенно в открывающей эту главу цитате[662] профессора Джона Бордмэна, историка искусств Оксфордского университета, профессора классической археологии и бывшего помощника музейного куратора, а также в идее о том, что африканские власти не способны позаботиться о своем культурном наследии и нести за него ответственность.

На протяжении двух десятилетий разговоры об «универсальном музее» велись не только в художественных музеях, таких как Метрополитен-музей, Музей Гетти, Музей современного искусства в Нью-Йорке и Лувр, но и во всех музеях мировой культуры, за исключением всего двух подписавших декларацию музеев с крупными этнологическими коллекциями – Британского музея и Государственных музеев Берлина. Эти две организации в Лондоне и Берлине в настоящее время являются хранилищами крупнейших коллекций трофеев, вывезенных в 1897 году из Бенина, с территории современной Нигерии. Почти в каждом из 18 музеев, подписавших декларацию, хранятся или когда-либо выставлялись экспонаты из разграбленного Бенин-Сити. Было заявлено, что идея универсального музея является традицией, которую необходимо защищать. Но в действительности это был всего лишь миф XXI века.

С моей точки зрения миф об универсальном музее возник следующим образом. Этот термин первоначально использовали в дискуссии о мраморных барельефах Элгина/Парфенона в 1980-х годах, особенно в контексте личного законопроекта, который мог бы привести к внесению поправок в «Акт о Британском музее» 1963 года и наделил бы совет попечителей дополнительным правом изымать экспонаты, если «по мнению попечителей, ради выполнения международных обязательств желательно вернуть объект культурного наследия в страну происхождения». Во время дебатов по поводу этого законопроекта в палате лордов в октябре 1983 года председатель Совета попечителей Британского музея барон Тренд обобщил позицию попечителей:

Я предполагаю, что, хотя разговоры об универсальном музея могли начаться в период расцвета националистического постколониального наследия первого срока правления премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер (1979–1983)[664] и, вероятно, с тех пор неформально продолжались в департаменте национального наследия, окончательно они оформились во время второго срока правления администрации Тони Блэра, когда Британский музей перешел под опеку переименованного департамента культуры, средств массовой информации и спорта, а также с изменением геополитического ландшафта после 11 сентября.

Когда было объявлено о проведении в 2012 году Олимпийских игр в Лондоне и музеи и объекты культурного наследия превратились в ключевые факторы развития глобального туризма и бренда «Клевая Британия», требования Греции вернуть мраморные барельефы Элгина/Парфенона к Олимпийским играм в Афинах в 2004 году были озвучены почти сразу после столетнего юбилея бенинских событий. На этом фоне 29 октября 2003 года министр культуры Эстель Моррис озвучила перед парламентом цели универсального музея:

Миф об «универсально-энциклопедическом» музее появился на фоне двух крупных музейных реорганизаций и объединений под руководством Нила Макгрегора в 250-ю годовщину основания Британского музея (1753–2003) – это были закрытие Музея человечества и переезд отдела этнографии из Берлингтон-Гарденс в главное здание Британского музея в Блумсбери, закрытие читального зала Британской библиотеки и включение отдела этнографии в музей в Блумсбери, а также открытие новой «Галереи просвещения» в зале бывшей Королевской библиотеки, построенном между 1823-м и 1827 годами.

По мере преобразования Британского музея антропологическая риторика уступила место ложному утверждению о том, что в основу музея были заложены «универсальные» идеалы энциклопедистов XVIII века и он делает все возможное для защиты этих идеалов во времена культурной нестабильности. В действительности же этот двусмысленный лексикон появился в 2002 году и отнюдь не был характерен для какой-либо давней традиции. Термины «универсальный музей» или «энциклопедический музей» впервые начали употребляться только в конце XX века. Ранее под универсальностью понималось либо включение множественных дисциплин (естественной истории, археологии, геологии, искусств и т. д.), либо различные формы искусства. К примеру, в 1962 году Альберт Эйде Парр, директор Американского музея естественной истории, объяснил, что этот музей является «универсальным», поскольку объединяет множество дисциплин, от естественных наук до культуры[666]. Еще раньше в «Путеводителе по Лувру» (Guide to the Louvre) Поля Витри, выпущенном в 1922 году, Лувр был назван энциклопедическим музеем, потому что включал в себя «промышленные экспонаты, прикладное и декоративное искусство», а также произведения живописи и скульптуры.

Британский музей под руководством Макгрегора выпустил книгу «Просвещение», приуроченную к открытию новой «Галереи просвещения», и ее вступление было посвящено теме «универсального музея», причем происхождение и давность этой идеи были непринужденно искажены историком искусства Ким Слоан во вступительной главе под названием «“Стремление к универсальности и принадлежность нации”: Просвещение и Британский музей». В реальности эта цитата принадлежала философу Фрэнсису Бэкону, говорившему о наследии Ньютона, и не имела отношения к Британскому музею[667]. Когда коллекция Ганса Слоана из тысячи редких экспонатов в стиле Традесканта в 1753 году прибыла в Блумсбери, она оставалась второстепенной в сравнении с библиотекой из 50 000 книг, 32 000 медалей и монет и гербарием – диковинок плантаторов Нового Света, не имевших ничего общего с современным универсальным ви́дением мирового наследия, поэтому утверждения об обратном являются всего лишь мифотворчеством и пиаром.

В контексте антропологии идея универсального музея могла бы существовать, как «миф-кодекс» у жителей островов Тробриан, о которых в 1920-х годах писал антрополог Бронислав Малиновский: там прошлое являлось «одним большим хранилищем событий», где «демаркационная линия между мифом и историей не совпадала с делением на определенные периоды времени»[668]. В других случая эта идея напоминала то, что другой антрополог Радклифф-Браун называл «теоретической или гипотетической историей»[669], больше интересующейся преемственностью, то есть властью, нежели происхождением.

Единообразное глобальное представление о коллекциях «мировой культуры» действительно возникло, однако оно определенно являлось продуктом деятельности музейного отдела этнологии конца XIX века и социального эволюционного мышления, сочетавшегося с имперской расовой наукой и «коллекционированием», где демонстрация бенинских трофеев стала поворотным пунктом. Поскольку в течение XX века многие антропологи пытались противостоять этим глобальным и лишенным контекста цивилизационным тенденциям и действовать в совершенно противоположном поле, перейдя от классически ориентированной истории искусства, которая стала тесно связана с идеями европейского культурного превосходства, к контексту, этнографическим деталям, уважению и трепетному отношению к различным традициям, творчеству, ви́дению и знаниям, характерными для идеалов Музея человечества 1970-х и 1980-х годов. И в тот самый момент, когда вышла Декларация о значимости и ценности универсальных музеев, именно эта часть Британского музея прекратила свое существование.

А тем временем по другую сторону Атлантики Нилу Макгрегору вторил историк искусства Джеймс Куно, чье объявление войны, которую он назвал «Культурная война: борьба против возвращения музейных экспонатов»[670], началось с создания очередного мифа о том, что «энциклопедический музей» образует часть западного наследия, появившуюся одновременно с Декларацией независимости[671]. Археолог Джордж Абунгу произвел красноречивый анализ Декларации о значимости и ценности универсальных музеев, назвав ее самодеятельной «группой привилегированных музеев, продвигающих идею господства и монополии западного мира на интерпретацию культуры других народов и колонизацию»[672]. К тому же эта декларация была лишь частью политики превращения «наследия» и культуры в мягкую силу в риторике мультикультурного и глобального обмена, включая международные займы как вид культурной дипломатии во время так называемой войны с терроризмом, начатой администрациями Блэра и Буша, с использованием универсальной фабулы превращения музеев в глобальные пространства в эпоху «нового мирового порядка», по словам Джорджа У. Буша. В эту новую эру жонглирования временны́ми рамками корпоративно-милитаристский колониализм и колониальное разделение, которое наделяло противника иным юридическим статусом, вновь вернулись в Африку и на Ближний Восток, и 1890-е годы эхом откликнулись в войнах в Афганистане (2001 – настоящее время), Сирии (2011 – настоящее время), Ираке (1991, 1998, 2003–2009, 2014 – настоящее время) и, самое главное, в Палестине[673].

В статье, написанной для газеты The Guardian в июле 2004 года, Нил Макгрегор проводил прямую аналогию между разграблением Бенин-Сити и недавним вторжением в Ирак:

«На память приходит Багдад». Время появления Декларации о значимости и ценности универсальных музеев совпало с чередой множества тревожных событий и с возрождением корпоративно-экстрактивного колониализма, который привел к разграблению Бенин-Сити. 9 апреля 2003 года американские морские пехотинцы снесли статую Саддама Хусейна во время миссии по свержению режима в качестве наказания за предположительное нарушение международных законов по распространению оружия на основании сфабрикованного обвинения в создании оружия массового поражения. Это произошло во время войны, которую многие считали незаконной и в которой пролилась кровь сотен тысяч человек ради защиты корпоративных интересов экстрактивного колониализма, с одной стороны (теперь это были иракские нефтяные месторождения, а не каучук и пальмовое масло из королевства Бенин), и стремления к смене режима, с другой стороны, которое заключалось в свержении «незападного» лидера, обвиненного во вмешательстве в свободную торговлю. Подобно событиям в Бенине в 1890-х годах[675], в Багдаде представление о том, что насилие может являться формой разоружения, служило оправданием фактов насильственного изъятия как своего рода самозащиты. Гуманистические предлоги, вроде искоренения рабства, каннибализма и человеческих жертвоприношений, сменились борьбой с предполагаемыми нарушениями прав человека и идеалов западной демократии. Написанный от руки договор 1892 года с пометкой обы Бенина через весь XX век эхом отозвался в резолюциях Совета Безопасности ООН 678 и 687, которые одобряли использование всех возможных средств, чтобы вынудить Ирак выполнить международные обязательства. Привычные человеческие нормы и законы перестали действовать, когда в начале 2002 года статус «член незаконных вооруженных формирований» начал использоваться для проведения «захвата и вывоза на территорию третьего государства».

Подрыв Талибаном Бамианских статуй Будды в Афганистане в 2001 году был осужден западными музеями, в то время как прямое или косвенное уничтожение памятников культуры в результате захвата США уникального археологического и культурного ландшафта Ирака, в том числе разграбление музеев и мест культурного наследия, два случая сожжения Национальной библиотеки в Багдаде и строительство военной базы на месте Древнего Вавилона, вменялись в вину иракцам, а не коалиции, которая не сумела выполнить свои обязанности по предотвращению мародерства согласно Женевской и Гаагской конвенциям. Тем не менее универсализм всего лишь распространил идеологию проекции поздней викторианской эпохи, как если бы музей стал орудием, перезаряженным после 11 сентября, и это мировоззрение нашло отражение в речи Тони Блэра перед конгрессом США 17 июля 2003 года, когда он заявил, что «самым грозным нашим оружием являются не ружья, а убеждения»:

А тем времени десятки или даже сотни тысяч реликвий попали на нелегальные рынки сбыта антиквариата. Постановочное смещение Саддама Хусейна, начавшееся со снесения статуй и закончившееся захватом его самого 13 декабря 2003 года во время операции «Красный рассвет» (получила свое название в честь фильма с участием Патрика Суэйзи), привело к тому, что, по словам Николаса Мирзоеффа, «его образ превратили в оружие в глобальной визуальной культуре», поскольку унизительные трансляции CNN процедур медицинского осмотра свергнутого лидера странным образом напоминали триумфальное изъятие фотографий и предметов искусства[677] и демонстрацию трофеев в сопровождении истории о карательной экспедиции в музеях от Лондона до Вашингтона, округ Колумбия.

В этом безошибочном воспроизведении милитаристско-корпоративно-колониальной модели 1890-х годов нефтяного гиганта BP plc впервые назвали «корпоративным партнером» в ежегодном отчете Британского музея (2001–2002)[678]. Компания BP выделила 1,5 миллиона фунтов стерлингов на лекционный зал в недавно реконструированном внутреннем дворе музея. С 1996 года Джон Браун (позже лорд Браун), президент BP и частный коллекционер предметов искусства доколумбовой эпохи, является попечителем Британского музея. В новых реалиях после 11 сентября компания BP, прежде спонсировавшая реконструкцию Галереи Тейт и другие небольшие начинания, всерьез взялась за поддержку «мировой культуры» в Британском музее.

«Историю, как известно, пишут победители, особенно если только они умеют писать. Те, кто проиграл, чье общество оказалось побеждено или разрушено, зачастую могут рассказать свою историю лишь при помощи вещей. Таино с островов Карибского моря, австралийские аборигены, африканцы Бенина и инки могут многое рассказать нам о достижениях своей культуры посредством созданных ими вещей, и, таким образом, история, рассказанная в этих вещах, возвращает этим народам голос»[679].

Так писал Нил Макгрегор в предисловии к своему справочнику по идеологии универсального музея «История мира в ста предметах» (A History of the World in 100 Objects). Два десятилетия спустя, когда вся ложь войны с терроризмом и распространением оружия массового уничтожения Буша – Блэра стала столь же очевидна, как и предлоги карательной экспедиции веком ранее, становится ясно, что «ценностями», поставленными на карту в Декларации о начале войны и в Декларации о значимости, были корпоративные финансы и геополитическая власть, а отнюдь не западная цивилизационная миссия. Когда в XXI веке вновь появилась идеология белой проекции, она сразу же распространилась на те похищенные предметы искусства, которые могли разрушить пропаганду в год Бриллиантового юбилея королевы Виктории (1897), за три года до наступления нового века со всеми его ужасами, но только теперь, через три года после окончания столетия, директора музеев вдруг озаботились доходами от туризма и ностальгией по империи, ставшими новой передовой линией культурной войны.

Когда все поймут, что военные нападения осуществлялись ради коммерческих целей и суверенитета и отнюдь не были борьбой цивилизации против варварства, идея универсального музея должна превратиться в оружие своего времени, новый миф XXI века. Декларация о значимости и ценности предметов, похищенных ради каучука и пальмового масла, возникла бок о бок с Декларацией об объявлении войны за нефть. Великий антрополог и исследователь мифов Клод Леви-Стросс в 2005 году предупреждал, что «Лувр не является универсальным музеем», поскольку «всего лишь объединяет в себе все то, что составляло традиции Франции и западного мира»[680]. Неудавшаяся попытка выставки 2007–2008 годов под названием «Бенинские короли и ритуалы», которая посетила Вену, Париж, Берлин и Чикаго, совершить путешествие в Нигерию показала, где находится граница и насколько четко она проведена, когда режим универсальных ценностей превращается во временну́ю географию каждой страны и эпохи, что видно на примере Блумсбери в Лондоне, берлинского «Музейного острова» или чикагского Грант-парка. На создание этой мифографии ушло немало сил: за фасадом ценностей Просвещения снова скрывалось жестокое наследие европейского империализма. Однако эти попытки не смогли помешать истории вершиться в музее, в том числе и в Африке, где момент для преобразований наступил в середине 2010-х годов, и именно его Ашиль Мбембе назвал «отрицательным моментом».

Когда археологи будущего приступят к раскопкам развалин современного западного антропологического музея, они, как и мы сегодня, будут недоумевать, какая именно точка невозврата была пройдена в 2015 году. Это было не просто усиление позиций правых популистов в Соединенных Штатах, не начало Брексита в Британии и не «кризис» с беженцами[681]. Возможно, в какой-то степени это были последствия финансового кризиса 2008 года. Я полагаю, что в ретроспективе они окажутся связанными с Африкой. Именно зарождение африканского мировоззрения стало системным переломным моментом для Музея Питт-Риверса, отделения Оксфордского университета, в октябре 2015 года, когда приведенное выше сообщение было отправлено с аккаунта некоммерческого студенческого движения Rhodes Must Fall Oxford («Родс должен пасть. Оксфорд»).

Оксфордское движение выросло из успешной кампании Rhodes Must Fall в университете Кейптауна, которая началась весной 2015 года: ее возглавил коллектив студентов и преподавателей, выступавших за снос бронзовой статуи Сесила Родса, установленной в 1934 году. Против этой статуи британского колонизатора, расиста, создателя и директора колониальной «Британской Южноафриканской компании» (1890-е годы) люди выступали уже несколько десятилетий, считая ее унизительной для университетского сообщества. 9 марта 2015 года Чумани Максвеле швырнул в статую человеческие экскременты, что стало первой акцией движения Rhodes Must Fall, которая привела к месяцу протестов и захватов, завершившихся 9 апреля 2015 года сносом статуи университетскими властями.

Как и в Кейптауне, целью оксфордской кампании Rhodes Must Fall, начатой в мае 2015 года, был снос памятника Родсу на территории университета, в данном случае статуи на фасаде Ориел-колледжа, выходящего на Хай-стрит, в качестве противодействия системному расизму в университете.

Участники кампании, помимо прочего, осуждали коктейль «Колониальное возвращение», подаваемый в Дискуссионном обществе университета, для рекламы которого использовалось изображение скованных рук, а также случаи проявления расизма в отношении чернокожих студентов и преподавателей в колледжах и на факультетах, недостаточную представленность в Оксфорде чернокожих студентов, преподавателей и представителей этнических меньшинств, а также добивались деколонизации учебной программы. Но в фокусе внимания находилась вся физическая среда университета, а не только одна статуя. В манифесте движения Rhodes Must Fall Oxford от 28 мая 2015 года говорилось: «Оксфордский университет является учебным заведением, которое на протяжении многих веков создавало, являлось выгодополучателем и увековечивало память о жестоких завоеваниях Родса и других “великих” империалистов, в том числе [Кристофера] Кодрингтона, [Бенджамина] Джоуитта, Питт-Риверса и многих других. Это место, загроможденное зданиями, памятниками, библиотеками и интеллектуальным наследием эпохи колониального грабежа»[682].

Кампания Rhodes Must Fall Oxford нарушила безмятежность Музея Питт-Риверса. Музей распространил свой подход к колониальным коллекциям исключительно на поселенческий колониализм, значительно продвинулся в деле сотрудничества с «исходными сообществами» Северной Америки, Австралии и Тихоокеанского региона, обсуждая вопросы возвращения человеческих останков и культурного и художественного обмена. Теперь же чернокожие студенты отмечали, что существование «постоянных» выставок предметов материальной культуры, насильственным путем вывезенных из Африки, означало, что сама суть университета превратилась в насилие, воспроизводящееся каждое утро, когда его двери открывались и предлагали посетителям те же самые экспозиции – «неприкрытое прославление кровавого расистского проекта британского колониализма»[683]: «В Оксфорде представители стран, которые пострадали от империализма, узнают, что их история находится в заложниках и хранится в архивах их угнетателями. В Оксфорде история многих народов оказалась изолированной или почти незаметной на фоне имперской иллюстрации пространства. Здесь люди испытывают когнитивный диссонанс, поскольку не существует “разумных” слов для выражения их опыта и знаний. В Музее Питт-Риверса представители пострадавших стран находят свои семьи, своих предков и “самих себя”, беззастенчиво превращенных в объекты исследования»[684].

Мнение, что снос памятников и уничтожение предметов, символизирующих превосходство белой расы, равнозначны замалчиванию или ретушированию прошлого, было красноречиво опровергнуто кампанией. «Памятник, прославляющий массового убийцу, сам по себе является попыткой стереть истинную историю колониализма», – заметил исследователь Кехинде Эндрюс[685]. На старую привычку к белой проекции, которая в этот раз выражалась в стремлении переложить вину за уничтожение колониального прошлого на жертв колониализма, обратила внимание философ Амия Шринивасан: «Предположение, что снос статуи станет промежуточным актом варварства, кажется очень странным. Если бы все изменения в общественном символизме являлись эквивалентами разрушения Пальмиры, что бы это означало для тех, кто требовал снятия флага Конфедерации со здания законодательного собрания Южной Каролины после убийства девяти чернокожих прихожан в Чарлстоне или запрета нацистских символов в послевоенной Германии?»[686].

География движения по сносу памятников, начиная с памятника Родсу в Кейптауне и Оксфорде и заканчивая статуями периода Конфедерации на юге США, напоминает нам, что общие черты, связывающие этих личностей и «этнологические» объекты, движение Rhodes Must Fall Oxford и попытки деколонизации Музея Питт-Риверса, являются параллельным наследием увековечения в памяти войн за белое превосходство[687]. Это касается каждого бронзового памятника Роберту Э. Ли, «Стоунуоллу» Джексону и Джефферсону Дэвису, которые наводняли общественные места в 1880–1910-х годах, став не просто неподвижными монументами, а вдохновителями будущего насилия, а также бенинских бронз конца XIX века, когда начала возникать новая форма культурного расизма, которая и создала эти памятники военных побед. И хотя можно с уверенностью утверждать, что проблема памятников Конфедерации касается долговременного наследия рабства в виде структурного расизма, многие музейные кураторы отказываются связать грабежи и колониальное насилие, считая, что акты насилия в отношении чернокожего населения остались в прошлом.

На самом деле насилие не осталось в прошлом, пока продолжается демонстрация насильственно изъятых предметов. На время написания этой книги статуя Родса в Ориел-колледже остается на месте, однако твердое решение снести памятник, принятое административным советом колледжа 17 июня 2020 года, показывает, каким образом можно демонтировать белую инфраструктуру оксфордской исторической среды, смещая фокус внимания на музейные коллекции как средство дискриминации. Граница для государства и музей для империи представляют собой два способа разделения людей на классы.

Движение Rhodes Must Fall заставило Музей Питт-Риверса понять это спустя десятилетие после отмены апартеида в 1994 году. Эти события являются не историей, а происходят в настоящем. Ашиль Мбембе называл такое положение дел «отрицательным моментом»: «Отрицательный момент – это момент, когда возникают новые антагонизмы, в то время как старые все еще остаются неразрешенными. Это момент, когда противоположные силы, пока рудиментарные, расколотые и фрагментированные, начинают свое действие, но что получится из их взаимодействия, пока неизвестно. Это момент, когда многочисленные старые и совсем недавние неразрешенные кризисы находятся на пути к столкновению. Столкновение может произойти, а может и не произойти. Оно может принять характер вспышки, которая постепенно затухнет. Неважно, случится столкновение или нет, но время наивности и безмятежности закончено»[688].

Самопровозглашенные универсальные организации не игнорируют этот отрицательный момент и пытаются заполнить пустоту. Происходит лексическое смещение, начиная с универсальных ценностей и заканчивая мировой и постколониальной историей. Это происходит в двух подписавших Декларацию «универсальных музеях», в которых хранятся крупные антропологические коллекции – музеях Берлина и Лондона. «Необходимо пересмотреть роль энциклопедических музеев в сложные периоды социальных изменений», – писал в газете Der Tagesspiegel в октябре 2017 года Нил Макгрегор в роли директора-учредителя берлинского Форума Гумбольдта в ответ на возрастающую критику нового музея «мировой культуры» в перестроенном императорском дворце на «Музейном острове», который считали неоколониальным проектом. «Большинство музеев по историческим причинам расположено в Европе и Северной Америке, – продолжал он. – Поэтому главный вопрос состоит в следующем: кому принадлежат эти коллекции и почему они существуют?» (перевод автора)[689].

«Здесь нет иностранцев. Этот музей открыт для всего мира», – отмечал директор Британского музея Хартвиг Фишер в интервью Шарлотте Хиггинс в The Guardian в апреле 2018 года, называя Британский музей «всемирным музеем для всего мира»[690]. А тем временем в ноябре 2017 года в Абу-Даби был открыт Лувр, названный «первым универсальным музеем арабского мира», в коллекции которого находилась бронзовая голова обы, украденная в 1897 году[691]. В 2012 году Музей изящных искусств в Бостоне приобрел 13 бенинских экспонатов, которые банкир Роберт Леман предоставил во временное владение Музею Питт-Риверса в Фарнеме: в отношении этих экспонатов было тут же выдвинуто требование о реституции. А в 2014 году этот же музей вернул восемь нигерийских экспонатов, незаконно вывезенных после Конвенции о мерах, направленных на запрещение и предупреждение незаконного ввоза, вывоза и передачи права собственности на культурные ценности от 1970 года, ратифицированной ЮНЕСКО 24 апреля 1972 года. Среди них были медная статуя, украденная из королевского дворца в Бенине в 1976 году, и две бенинские терракотовые головы[692].

По мере того как «деколонизация», «прозрачность» и решимость обсуждать так называемые проблематичные, или спорные, исторические события, за которые шла такая упорная борьба, стали излюбленным выражениями сотрудников «Группы Бизо», ответственных за связи с прессой, по мере того как новые галереи Музея Виктории и Альберта и Форума Гумбольдта обещают рассказать зрителям историю европейского колониализма, снова пробуждается прежнее насилие, но на этот раз в виде хронополитики. Во Всемирном музее в Вене на информационном стенде с заголовком «Бенин и Эфиопия: искусство и способность к самовосстановлению» написано, что «здесь отражены постколониальные изменения культурного контекста и современных отношений с Австрией и музеем»[693]. А в Южном Кенсингтоне Тристрам Хант предлагает рассказывать историю событий, а не деколонизации, ради гармонизации прошлого на его условиях: «Для такого музея, как Музей Виктории и Альберта, деколонизировать означает вырвать из контекста, потому что империя в своем значении и коллекциях интегрирована в этот контекст, и вопрос заключается лишь в том, как интерпретировать эти события. Необходимо более детальное понимание империи вместо политически обусловленных представлений о хорошем и плохом. Потому что наряду с колониальным насилием история империи также представляет собой космополитизм и гибридность благодаря торговле, религии, войне и силе, смешиванию народов и культур, и во многих случаях эти взаимодействия представлены объектами материальной культуры, которые можно найти в музеях»[694].

Но мы не можем писать колониальную историю на ее условиях. Мы не должны затушевывать современные ценности, чтобы оправдать прошлые действия, которые еще не закончены. Сделать вид, что насилие в прошлом – именно к такому способу прибегают музеи, галереи, аукционные залы и частные коллекции Северной Америки, где хранятся похищенные бенинские ценности, утверждая, будто они были совсем недавно приобретены законным путем, и потому о реституции не может быть и речи. Точно такой же ошибкой будет позволить потомкам участвовавших в бенинской операции солдат, унаследовавших трофеи, оставить их себе. В обоих случаях это будет категориальной ошибкой, поскольку перед нами уже не предметы искусства, а трофеи ультранасилия, пока не начат процесс реституции.

Здесь нам могут помочь антропология и археология, потому что эти дисциплины, в значительной степени способствовавшие созданию музеев «мировой культуры», в некотором отношении прямо противоположны истории. Ученый, размышляющий о прошедшей эпохе, не способен рассказать историю объективно, потому что события прошлого по-прежнему рядом, ведь музей – это собрание 600 000 событий в материальной форме. Археология – не изучение фрагментов прошлого, а наука о хронике человечества. И потому, когда речь заходит об одностороннем массовом насилии, «культурном разграблении» Бенина[695], мы должны начать с завета этнолога: «Метод Тайлора заключается в том, чтобы сначала собрать, а потом подвергнуть анализу»[696]. Этот анализ должен начинаться с предупреждения политической теоретикессы Ариэллы Азулай, которая говорила, что историческая дисциплина попытается разделить факт присутствия в западных музеях похищенных экспонатов и непрекращающуюся трагедию «миллионов людей, лишенных большей части своего материального наследия, включая инструменты, украшения и другие предметы, [которые] продолжают искать место, где они снова смогут обрести дом»[697].

Мы не должны позволить музеям «мировой культуры» сделать вид, что насилие и потери остались в прошлом, потому что они прямо перед нашими глазами, и мы должны выплатить долг за то, что было украдено. Давайте прислушаемся к этой истории, которая рассказывается, видоизменяется и пересказывается снова от Аделаиды до Нью-Йорка и от Санкт-Петербурга до Парижа.

Более чем 150 музеев по всему западному миру каждый год рассказывают десяткам миллионов посетителей разные версии бенинской карательной экспедиции или хранят молчание.

Почему это происходит? Потому что историю, созданную милитаристско-корпоративным колониализмом викторианской эпохи для оправдания массовых убийств и уничтожения культуры, музейные кураторы иллюстрировали экспонатами, а антропологические музеи способствовали тому, что эпоха насилия не только не была забыта, но и продолжает длиться по сей день. Каждое утро, когда музеи открываются, выключается сигнализация, вспыхивает свет, а двери распахиваются для публики, туристов и школьников, эти акты насилия и потери воспроизводятся снова и снова. Событийная плотность каждого украденного экспоната понемногу увеличивается. Переломный момент настанет совсем скоро. Не помогут никакое структурное осознание или переписывание табличек в попытке сделать историю более честной или менее завуалированной, потому что рассказывать историю колониального насилия в музейных галереях означает снова повторять и продлевать ее, пока украденные экспонаты находятся в музее, и никто не предпринимает попыток их вернуть. В этом случае рефлексия, как зачастую происходит в антропологии и археологии, превращается в обычный эгоизм в смеси с показной добродетелью, что увеличивает риск появления «темного туризма», «фотографирования руин», праздного разглядывания мест трагедии, которая сама по себе становится дегуманизацией, потому что воспроизводит в материальной форме не действия, а лишь слова и образы. Музеи должны положить этому конец, создавая и развивая новый подход к реституции, при котором понимание и действие начинаются с куратора.

Совершенно очевидно, что прежнее убеждение, будто «бенинские бронзы были захвачены в результате военных действий»[705], должно кардинально измениться, и мы должны признать, что их постоянное присутствие в западных музеях вновь и вновь воспроизводит акт насилия. Колониальное насилие и реституция – не просто две проблемы, разделенные временем и принадлежащие прошлому и настоящему. Это проблемы, скорее археологические и антропологические, нежели исторические. Появление этой книги было бы невозможно без предварительного осмысления тяжелого положения перемещенных граждан в колониальном настоящем[706]. Можем ли мы надеяться на то, что археология и антропология как две схожие науки, объединяющие людей и предметы, смогут видоизмениться и связать воедино личные истории перемещенных предметов и людей?

Медь – очень гибкий материал. Способность к плавке и отливке является одним из преимуществ бенинских бронзовых изделий. Многие из них были отлиты из меди, расплавив оберточную бумагу и проволоку, которую производители меди из Бристоля, Лондона и Ливерпуля выменяли на рабов, трансформировав саму суть обмена между человечностью и жестокостью, объектностью и субъектностью и образовав маркеры памяти значительных событий[707]. В географии трехсторонней торговли стран бассейна Атлантического океана XVII и XVIII веков у сложной природы бенинских произведений искусства того периода имелся европейский аналог. В то время как история Британского музея началась в 1750-х годах с коллекции Ганса Слоана, приобретенной им при жизни благодаря невероятным доходам от разработки ямайских сахарных плантаций, история коллекции Музея Питт-Риверса была такой же сложной, как бенинская медь, – сахарное состояние, унаследованное в конце жизни от четырех карибских предшественников, включая различных Питтов и Бекфордов, а затем подкрепленное 20 миллионами фунтов стерлингов в виде правительственных выплат рабовладельцам, проживающим вне государства, после отмены рабства в 1838 году в качестве компенсации за потерю собственности.

Нам понадобится нечто вроде двойного ви́дения, чтобы проследить, как компенсация, выплаченная за потерю белыми африканских граждан, освобожденных от рабского труда, компенсация, которую получил дальний родственник, когда Огастесу Генри Лейн-Фоксу (еще не ставшему Питт-Риверсом) было 11 лет, в день его 70-летия в апреле 1897 года была использована для приобретения произведений искусства из меди, захваченных после массового убийства африканцев. Эта проблема оказалась слишком сложной для включения в базу данных Центра изучения наследия британского рабовладения при Университетском колледже Лондона, который ошибочно предположил, что первая коллекция была приобретена совсем на другие средства, после руководство Центра заявило, что «после 1880 года генерал Питт-Риверс приобрел отдельную вторую коллекцию, которая находилась в частном музее в Фарнеме, графство Дорсет, а теперь рассеяна по всему миру». Таким образом, оно загладило тот факт, что рабовладельческое насилие продолжалось благодаря покупке в 1897–1898 годах 283 бенинских трофеев для Фарнема, а также приобретению еще 145 предметов через музейную инфраструктуру в Оксфорде, которые напрямую финансировались из его состояния, заработанного на рабовладении[708]. Это далеко не вопрос «наследия», хотя на сайте Университетского колледжа Лондона проект называют «наследием, которое по-прежнему с нами». Это продолжительный, непрерывный процесс, который, как показала Энн Лора Столер, представляет собой не «развалины», а нескончаемое «разрушение», «насилие», составляющее часть «временно́го ресурса» в контексте «имперской устойчивости»[709]. Эта устойчивость является сложносоставной, изменчивой по форме, постоянно преобразующейся, и она влечет за собой вопросы разделения и продолжающегося хищнического истребления, как того требует «теория изъятия».

26 января 2016 года сэр Хилари Беклс, вице-канцлер Университета Вест-Индии, прочел в Оксфордском университете лекцию под названием «Африканский долг Британии»[710]. Заметив, что правительство Блэра на Конференции по борьбе против расизма и ксенофобии, проходившей в 2001 году в Дурбане, «сделало возмутительное заявление», будто трансатлантическая работорговля согласно британской конституции была вполне законной, поэтому Британии не за что извиняться. Профессор Беклс призвал выплатить долги в виде финансовых инвестиций в качестве компенсации не рабовладельцам, а бывшим рабам, а также предпринять активные действия для «прекращения постколониальной вражды, которая продолжает исходить из бывшего колониального центра»[711].

Британские газеты писали, что государственный заём в 20 миллионов фунтов стерлингов компенсационных выплат, переданных в 1842 году белым рабовладельцам, был окончательно возвращен лишь в 2015 году, однако в них ни слова не было сказано о компенсации, выплаченной в 1900 году Королевской Нигерской компании. Развязка, задуманная Голди после рейда Джеймсона и доклада Кёрка, заключалась в получении выгодных финансовых условий для аннулирования грамоты компании – Голди даже приглашал Кёрка участвовать в Совете Нигерской компании, чтобы совместными усилиями достичь этой цели[712] – а также в тщательном планировании действий компании и протектората для отправки экспедиции в Бенин, Нигер и Судан с Ральфом Муром. После победы в парламентских дебатах 1897 года позиции компании усилились, и в апреле 1899 года министерство иностранных дел передало контроль над Протекторатом побережья Нигера министерству по делам колоний, возглавляемому Чемберленом[713]. Аннулирование грамоты Протектората побережья Нигера 31 декабря 1899 года часто описывалось историками как «крах»[714], однако Голди и его компания получили от этого соглашения огромную выгоду. Парламент согласился выплатить 450 000 фунтов стерлингов за права и «административные потери» вплоть до 1886 года, 115 000 фунтов стерлингов за здания и склады, принять на себя ответственность за государственный долг в 250 000 фунтов стерлингов, а также заключить договор об уплате роялти сроком на 99 лет на половину всех доходов от продажи полезных ископаемых, добытых на бывших территориях площадью 500 000 квадратных миль, включая олово[715]. Все вместе это составило 865 000 фунтов стерлингов плюс права на разработку полезных ископаемых, к тому же Королевская Нигерская компания сохранила за собой все производственные предприятия, объекты имущества, товарные станции и причалы.

Создание протектората Южная Нигерия 1 января 1900 года, который был объединен с северными территориями и образовал в 1914 году колонию и протекторат Нигерия, являлось целью захвата Бенин-Сити. После этого финального слияния компании и протектората, появления общего центра управления и получения компанией огромных ресурсов для развития коммерции, каучуковых и масляных плантаций, плантаций деревьев и многого другого доходы Голди выросли. После его смерти в 1925 году Королевская Нигерская компания вошла в состав Объединенной африканской компании, с 1930-х годов находившейся под контролем Unilever, и продолжала свое существование, пока в 1987 году не была полностью поглощена Unilever.

Каким образом граница между наследием и продолжительным процессом, которую мы провели, обсуждая выплаты рабовладельцам в странах Карибского бассейна, будет способствовать современному осмыслению грабежа, долга, убийств, уничтожения культурных объектов, их демонстрации и расизма в виде постоянного присутствия бенинских событий 1897 года в западных музеях, а также рассеивания объектов культурного наследия Бенин-Сити? Демонстрация трофеев способствовала нормализации неравенства, возникновению «научного» расизма в самом неприкрытом виде, упрочению различий посредством создания нового физического пространства, и потому нам необходимо осмыслить этот процесс в контексте среды. Воздействие на время и акт изъятия, к примеру, фотографий, а также визуальные методы бенинских экспозиций пролонгировали насилие, заставляли его длиться бесконечно, манипулировали временем и создавали лживый миф о том, что образ Бенинского королевства, полный предрассудков, и связанные с ним отсталость, культурная неразвитость и жестокость стали причинами этого события, его предпосылками, а не последствиями, поскольку идеология белой проекции включала в себя временну́ю и моральную подмену. Бенинские экспозиции – это не подражательный сопутствующий результат, не эпифеноменальный симулякр, не изолированное последствие, а постмодификация, некрология, то есть знание, появившееся благодаря смерти и продолжающееся во времени из-за отсрочек и нерешительности музея-орудия.

Как объяснял философ Фридрих Энгельс в своей книге «Анти-Дюринг», обсуждая шпагу Робинзона Крузо, которой он побеждает Пятницу, насилие является не просто волевым актом, а имеет материальные предпосылки, главными среди которых можно назвать орудия насилия. «Где Крузо взял свою шпагу?» – вопрошает Энгельс[716]. В случае с разграблением Бенина мы прекрасно понимаем, каким образом и где именно были добыты все эти королевские и священные ценности, используемые музеем как оружие для поддержания идеологии белого превосходства и иллюстрирующие для современного мира западный миф о наказании и покорении Африки. Удивительно лишь то, что эти истории никуда не исчезли и по-прежнему пересказываются каждый день. Следовательно, мы должны обратить внимание на поступь насилия, которое движется в том же самом темпе благодаря каждодневному открытию и закрытию музея, словно это какой-то огромный военный барабан, и совпадает с темпом насильственного отчуждения прав на разработку недр Королевской Нигерской компанией и Unilever, которое вступило в силу в 1900 году и длилось 99 лет.

Конечно, все это лишь часть правды об экстрактивном корпоративно-милитаристском колониализме, о крови, пролитой ради пальмового масла, и о крови, проливаемой по сей день ради нефти. Историзация вопросов колониального насилия – вот что сдерживает процесс реституции. Последний из британских солдат, участвовавших в разграблении Бенин-Сити в 1897 году, умер в 1970-х годах. Найдет ли в себе Британия мужество признаться в массовых убийствах и ультранасилии своего колониального прошлого, случившихся всего два поколения назад и осуществляемых прадедами тех, кто жив по сей день, как, например, Марк Уокер, внук Герберта Уокера, который лично вернул похищенные ценности королевского дома Бенина, о чем мы уже говорили в главе 12? Как ни странно, проблема заключается в том, чтобы победить фашизм, долговременное убеждение в «моральном импульсе», который маскирует историю расизма, а также механизмы, помогающие ее поддерживать[717]. Наши комфортные национальные мифы о Британской империи начинаются с пиратов и заканчиваются отменой работорговли. Когда музеи говорят и думают об империи, это всегда происходит в одном и том же ключе, но при этом игнорируется большой период правления королевы Виктории между отменой работорговли в 1838 году и Второй англо-бурской войной (1899–1902). Но именно в этот период значительная часть всемирных ценностей начала оседать в хранилищах британских музеев, куда эти экспонаты попадали различными способами и путями. И именно здесь у всех на виду скрыты две взаимозависимые структуры – грабежи и идеология «расы», благодаря которым бенинские зверства продолжаются и по сей день, «разрушая маркеры памяти цивилизации и систему визуальных образов»[718] и физически воплощая в жизнь идею «колониальной агнозии» исследователя Джоди Бэрд, заключающейся в том, что «колониализм остается вездесущим, но не осознается в качестве экстенсивной и живой формой теми, кто является соучастником колониальной оккупации»[719].

Возможно, процесс превращения музея в орудие колониального насилия, военную технологию для создания различий, отчетливее всего прослеживается на примере витрины в Музее Питт-Риверса под названием «Отношение к умершим врагам», где выставлены так называемые высушенные головы (тсантса) из Эквадора, а также черепа и скальпы из Папуа-Новой Гвинеи, Южного Судана, штата Нагаленд, Северной Америки и Бразилии. В случае с Бенином есть основания полагать, что там произошел переход от сохранения трофейных голов к сохранению голов предков[720], но можно с абсолютной уверенностью утверждать, что с подачи жестоких мародеров медные головы предков стали называть «трофейными головами», то есть памятниками обезглавленным врагам, тем самым перекладывая акт мародерства на африканцев. На самом деле это британские трофеи в память об убийствах, и они будут оставаться таковыми, пока не закончится кропотливая работа по очищению музейной среды, которая превратит воспоминания в действия и установит равновесие, запечатлев переходный период восстановления справедливости, работа, которая движется в одном темпе с длительной травмой непрерывно продолжающегося процесса изъятия и человеческого и культурного выживания.

Давайте сравним долговременные последствия этого структурного расизма, жестокого мировоззрения, восхваляющего военную победу цивилизации над первобытной культурой, которые сохраняются в настоящем в виде косвенного оружия благодаря музеям, с добычей ископаемого топлива, опустыниванием, массовыми вымираниями видов, изменением климата, разливами нефти, ядерными отходами, вырубанием лесов, уничтожением традиционных практик возделывания земель, последствиями военных действий для окружающей среды, заминированными ландшафтами, то есть всем тем, что исследователь Роб Никсон называет «медленным насилием»[721], безмолвно вершащимся в отношении бедных слоев населения глобального юга благодаря политике безудержной добычи ископаемых, которая начинается с насильственного отъема собственности и заканчивается утратой среды обитания, разрушением окружающей среды европейцами и американцами, начатое за десятилетия до того, как была истощена их среда.

Точно так же Эме Сезер описывал расовую войну и массовые убийства в Западной Африке, и мы можем добавить к этому описанию расхищение ценностей и их демонстрацию в качестве примеров «дегенеративного» искусства, зверства, происходившие за три десятилетия до их переноса на европейскую почву, терпимо воспринимавшиеся их «сообщниками», европейцами и американцами, пока они сами не стали жертвами насилия и вынуждены были начать с ним войну, и прежде чем насилие охватило всю Европу: «Они терпели насилие, пока сами не подверглись насилию, оправдывали его, закрывали на него глаза, узаконивали насилие, потому что прежде оно касалось лишь неевропейских народов, поэтому они культивировали его и несут ответственность за то, что насилие стало разрастаться, вырвалось на свободу и проникло во все трещины западной и христианской цивилизации, прежде чем их точно так же поглотили его кровавые воды» (Эме Сезер, «Речь о колониализме», Discours sur le colonialisme, 1955)[722].

Приоткрыв на мгновение завесу тайны над ключевой фантазией белого проекционизма директоров западных музеев, Тристрам Хант предположил, что знаменитая сцена из фильма «Черная пантера» (Marvel Comics), вышедшего в 2018 году, где Эрик Киллмонгер крадет из Британского музея топор из вибраниума, вымышленного металла, способного абсорбировать, сохранять и высвобождать запасы кинетической энергии, «привлекает внимание общественности к спорам о музейных коллекциях и колониальной несправедливости»[723]. Как заметила Йоханна Зеттерстром-Шарп из Музея Хорнимана, «Киллмонгер является излюбленным примером, на который ссылаются привилегированные музейные профессионалы для неловкого оправдания факта удержания имущества. Почему? Потому что он является воплощением вымышленной угрозы, которой противостоит музей: иррациональной, эмоциональной и агрессивной импульсивности диаспоры»[724].

Не должно быть никаких «противоречивых мнений» относительно будущего насильственно вывезенных ценностей и предметов искусства, находящихся на нашем попечении. Требование их вернуть является не борьбой с традиционными верованиями, а попыткой обратить ее вспять, чтобы обнажить идеологию универсальности, являющуюся чисто западным представлением, и начать национальный процесс об участии Британии в колониальном ультранасилии и его последствиях в глобальном капитализме катастроф, что особенно ярко проявляется в спонсировании Британского музея парламентом. Объявляя о начале новой эры «антропоцена», мы рискуем отделить от нее период западного колониализма, как будто экстрактивный колониализм случайно изменил окружающую среду, а вовсе не являлся главной целью. На самом деле это буквальная нормализация неравенства, расизм не в отношении физического тела, а в отношении самой физической среды, умножающийся благодаря тому, что Донна Харауэй называет «капиталоценом, плантациоценом и хтулуценом», к которым мы можем прибавить новый термин «хроноцен» – эпоха помещения народов в иные эпохи.

Когда Ашиль Мбембе ввел идею «постколонии»[725], он говорил о временно́й географии, а не об интеллектуальной позиции, чтобы «создать пространство между ней и тем, что в англоязычных кругах называют “постколониальной теорией”»[726]. Может ли это ощущение чего-то физического, а не адъективного, не противостоящего методу или практике, помочь нам превратить антропологический музей в такую зону, в точку опоры, место просвещения, привилегированное место? Западный антропологический музей является частью белой инфраструктуры. О чем мы можем узнать, если посмотрим под таким углом? У меня есть два ответа.

Прежде всего нам необходимо понять историю британского колониального насилия в Африке, масштабы убийств, его корпоративную природу, степень разрушения человеческого и культурного наследия. Журналист Марк Теркессидис в книге «Чья память важнее?» (Wessen Erinnerung zӓhlt?) исследовал последствия отказа Германии от ее заморских колоний, Намибии, Камеруна и Руанды, по Версальскому договору 28 июня 1919 года и их передачу странам-победителям в Первой мировой войне. Выводы Теркессидиса противоречат представлениям немецкой академической, политической и общественной среды, он ставит под сомнение статус «постколониальный» в современной немецкой культуре, обнажая глубоко укоренившиеся структуры расизма в контексте разнообразия современной культуры Германии[727]. Во время геноцида племен нама и гереро, устроенного Германской империей против народов сан, нама и овагереро в немецкой Юго-Западной Африке в отместку за предполагаемое убийство ста немцев, погибли приблизительно 50–100 тысяч человек. После Первой мировой войны британское министерство внутренних дел составило список случаев нарушения прав человека в немецких африканских колониях в период с 1890 по 1905 год: экспроприация земель, захват скота, наказания плетьми, уничтожение традиций и прав и принудительный труд, «безжалостное варварство, которое, будь его виновником менее сильное государство, вызвало бы бурю возмущения во всем цивилизованном мире». Все эти случаи подверглись осуждению наряду с «неоправданными войнами» для подавления мнимых «восстаний и мятежей», в которых, по оценкам 1912 года, «из-за варварских методов ведения военных действий за несколько лет были убиты 200 000 человек», включая погибших во время геноцида гереро в 1904 году и убитых во время «восстания» Маджи-Маджи в немецкой Восточной Африке в 1905–1907 годах, а также убийства спасавшихся бегством или сдавшихся в плен воинов, казни пленных через повешение и расстрелы женщин и детей[728]. Эти акты насилия были обычным делом для немецкого колониализма: в 1897 году Карл Петерс был смещен со своего поста в немецкой Восточной Африке за зверские издевательства над африканцами.

В то время как Германия начинает брать ответственность за геноцид гереро и нама, убийства во время восстания Маджи-Маджи и другие преступления, Бельгия продолжает узнавать правду о Свободном государстве Конго Леопольда II, где за более чем 30 лет погибло около 10 миллионов человек, то есть половина населения страны[729]. Как заметил историк культуры Давид ван Рейбрук[730], под предлогом борьбы с рабством и ведения свободной торговли западный спрос на резиновые шины был обеспечен за счет гибели миллионов человек в Конго короля Леопольда. А как насчет британцев в Восточной, Южной и Западной Африке в этот критический период между Берлинской конференцией 1884 года и началом Первой мировой войны в 1914 году? Я полагаю, что Британия должна начать суммировать потери в так называемых маленьких войнах, которые она вела против африканских сообществ и правителей того периода, во время «Нулевой мировой войны», называемой так за неимением лучшего слова. Победы в двух мировых войнах закрыли Британии глаза на идеологию белого превосходства, уничтожение культуры и массовые убийства, которые прославляются демонстрацией похищенных ценностей, вне зависимости от того, насколько самокритичными, обращенными внутрь себя, покаянными или себялюбивыми являются описания этих актов насилия.

Второй пункт напрямую проистекает из первого. Осмысление природы трофеев требует подхода, отличного от исторического, того, что я назвал «некрографическим» методом, то есть описанием потерь. Демонстрация украденных ценностей является таким же растянутым во времени событием, как апартеид или загрязнение реки Нигер нефтяными компаниями в наши дни[731], которые представляют собой продолжительные события, остаточные процессы: именно их писатель Чинуа Ачебе назвал «остатками неприязни к чернокожим людям»[732]. Поэтому знания, заключенные в украденных ценностях, не могут быть «этнологическими» или «антропологическими»: это некрология, наука о человеческой смерти и об искоренении культуры. Антропологические музеи являются соучастниками продолжающегося процесса колониального насилия благодаря постоянной демонстрации объектов, похищенных в эпоху ультранасилия «карательных экспедиций» и других конфликтов, и особенно благодаря постоянному пересказу истории бенинской карательной экспедиции, пусть даже и с использованием свободной от предрассудков лексики. Сегодня для западных музеев нет более важного дела, чем реституция, которая должна включать в себя возвращение культурной собственности, но не ограничиваться только этим. Рассматривая с этой целью бенинские события 1897 года, я попытался провести в этой книге связь между трофеями и человеческими останками, расовой наукой и этнографическими экспозициями и показать, что похищение ценностей не было побочным продуктом существования империи, а являлось в тот период основным методом господства и новой культурной идеологии «расы».

Давайте представим антропологические музеи, где нет украденных объектов, где все экспонаты демонстрируются с согласия сторон. Давайте представим рынок предметов искусства, где трофеи, насильственно изъятые белыми солдатами, стремившимися уничтожить культуру, не переходят из рук в руки за миллионы долларов, а возвращаются к своим законным владельцам. Давайте представим такие музеи, в которых принципиальной задачей кураторов является подробное некрологическое исследование для осмысления того, что именно было украдено и у кого, в целях упрощения процесса передачи культурных объектов.

В этой книге я выступаю в защиту антропологического музея как пространства, в защиту музеев от идеологии протофашизма, которая использовала их в своих интересах в конце XIX – начале XX века. Похищенным трофеям больше не место в этих местах, так же как и экспонатам для иллюстрации расовых типов, массово изъятых из музеев после победы над фашизмом в 1945 году. Поскольку антропология как дисциплина полезна для западных обществ, и я полагаю, что именно сегодня она нужна нам как никогда, с подъемом популизма, расизма и нетерпимости, нам жизненнно необходимы эти общественные пространства. Однако перед ними стоит задача радикально измениться, демонтироваться, сменить свое целевое назначение, перейти к новым стандартам, разделиться на составные части. Я считаю, что прежде всего необходимо осмыслить и принять меры в отношении каждого объекта в коллекции, который был насильственно изъят. Антропологические музеи смогут выполнять свою ключевую функцию по привнесению в сознание европейцев и американцев новых способов ви́дения, знания, жизни и творчества, включая осознание всемирной важности материальной культуры для человека, лишь тогда, когда в их коллекциях не будет экспонатов, попавших туда против воли других людей. Масштабная программа по возврату ценностей, где каждое возвращение будет сопровождаться новым актом творчества художника или дизайнера, является следующим важным шагом, сопутствующим трансформации антропологических музеев в места памяти и осмысления человеческих жизней, среды обитания и культуры, загубленных европейским колониализмом в прошлом, настоящем и будущем. Именно так можно развеять иллюзию того, что фотосъемка и изъятие ценностей являлись каким-то мимолетным событием прошлого, как молниеносная очередь пулемета Максима или вспышка фотокамеры, тогда как в действительности музей создавался для того, чтобы замедлить и запечатлеть эти потери во времени.

Музеи – это пространства, где кураторы делают вид, что могут сохранить вещи неизменными. Однако лично я предпочитаю считать такую статичность бездействием. Музей Питт-Риверса бездействовал годами, и, возможно, для него пришло время сыграть новую роль. Столкнувшись лицом к лицу с бесчеловечностью, как в случае с африканской реституцией, мы не должны делать вид, что насилие прошлого или настоящего может раствориться в музее, «деколонизироваться» и просто перестать существовать. Однако мы в состоянии сделать его видимым и позволить людям прочувствовать его. Антропологические музеи могут стать площадками для осознания событий прошлого и настоящего, не застывшими конечными точками, а продолжительными процессами. Но первым шагом на этом пути должно стать возвращение экспонатов.

Сила музея начинается с мастерства музейного куратора. Замедление процесса распада почти неподвижного экспоната создает привычную иллюзию, один из самых привлекательных мифов, который заключается в том, что можно остановить движение самого времени и сохранить вещи в том виде, в каком они находились изначально. Нам всем доводилось переживать восторг новой встречи с любимым музейным экспонатом, скульптурой или картиной. Эти новые встречи в меньшей степени относятся к материальной статичности и в большей – к человеческим изменениям. Возвращение наших физических тел и биографий к молчаливому объекту превращает его в критерий и световой сигнал, благодаря которому мы видим, насколько мы выросли и постарели и что изменилось. Остаются ли хотя бы мельчайшие следы этих визитов будущим посетителям, накапливаются ли они в пространстве галереи? Чтобы музей мог стать чем-то большим, чем хранилище реликвий, реализовать свой потенциал уникального современного общественного пространства, ему необходимо это многослойное, возобновляющееся человеческое измерение. Безусловно, музеи не в состоянии остановить время. Однако они наглядно демонстрируют перемены, а порой могут даже создавать их. Каждое возвращение в галерею является напоминанием о том, что любой музейный объект – это незаконченное событие. Что же тогда можно сказать о материальных возвратах?

Для директора музея заблуждением высшего порядка является уверенность в том, что он способен распространить процесс сохранения за пределы музея, ошибочно полагая его чем-то большим, чем обычный метод или метафора. Ничто не способно остановить течение истории, поскольку она творится и изменяется за стенами наших музеев в этот период глобального кризиса колониального прошлого. И тем не менее риторика становится более жесткой. Давние предрассудки обретают в Блумсбери иную форму – «изъятие мраморных барельефов Парфенона было “творческим актом”» – о чем мы уже говорили в главе 3. Из предыдущей главы мы узнали, что в Южном Кенсингтоне сформировалась более категоричная позиция. Теперь там выдвигается обвинение в иконоклазме, в том, что возвращение объектов культурного наследия само по себе разрушительно и является «актом “отрыва от контекста”». Но что именно пытается оспорить Музей Виктории и Альберта, называя священные предметы, насильственно изъятые в Макдале в 1868 году, «оспариваемым наследием»? И что именно считает проблематичным Британский музей, «признавая проблематичную историю» колониальных военных трофеев, вывезенных в 1897 году из Бенин-Сити?

Серия радиопередач BBC о Британском музее «История мира в 100 предметах» впервые появилась в январе 2010 года, а на уцелевшем в виде реликвии веб-сайте после краткого описания каждого предмета красуется надпись «Комментарии закрыты»[734]. Однако комментарии отнюдь не закрыты, и процесс еще не завершен. В этом списке есть бенинская бронзовая голова из коллекции Королевского музея Альберта в Эксетере, описание которой начинается словами: «Этот экспонат столь же противоречив, сколь и прекрасен»[735].

Это формулировка придумана не кураторами или активистами, а плохо осведомленными медийными специалистами британских национальных музеев. Они не просто выбирают эвфемизмы, а пользуются лексикой, ведущей к разногласиям, нацеленной на создание масштабного ошибочного убеждения в том, что вопросы реституции касаются ложного выбора между пустыми галереями и сохранением всех экспонатов. Конечно, никто не придерживается только одной позиции. В действительности для британских музеев возвращение трофейных экспонатов является вполне рутинным делом. Национальный совет директоров музеев Британии «признает и считает возмутительным незаконное изъятие предметов искусства, составлявших одно из множества чудовищных преступлений Холокоста и Второй мировой войны»[736] и придерживается Вашингтонских принципов 1998 года по отношению к предметам искусства, конфискованным нацистами, согласно которым бремя ответственности по расследованию происхождения этих предметов ложится на музейные организации, а не на потенциальных заявителей. Еще раньше британские музеи начали возвращать коренным сообществам человеческие останки, вывезенные во время колониальной эпохи. И потому самый насущный вопрос заключается в следующем: что будет с культурными ценностями, захваченными в период колониализма?

Этот вопрос затрагивает весь глобальный юг, однако в докладе Сарра-Савой, представленном по поручению президента Франции Эмманюэля Макрона в 2017 году, затрагивались современные африканские события, изменяющие варианты ответа на поставленный вопрос. В ноябре 2017 года в своей речи в университете Уагадугу в Буркина-Фасо Макрон заявил: «Я считаю неприемлемым, что значительная часть культурного наследия нескольких африканских стран находится во Франции. Тому есть историческое объяснение, но нет обоснованного, стойкого и безоговорочного оправдания. Африканское наследие не может оставаться исключительно в частных коллекциях и европейских музеях. Африканское наследие должно демонстрироваться в Париже, но также и в Дакаре, Лагосе и Котону, и это будет одной из моих приоритетных задач. Я хочу, чтобы в течение пяти лет появились условия для временного или перманентного возврата ценностей африканского наследия в Африку»[737].

Страдания, причиненные Африке экстрактивным милитаристско-корпоративным колониализмом, привели к последствиям, отличающимся от последствий переселенческого колониализма в Тихоокеанском регионе и обеих Америках. Доклад ученых Фелвина Сарра и Бенедикт Савой напомнил нам, что миф об универсальном музее, который на самом деле является понятием, несовместимым с идеальным представлением об универсальных человеческих ценностях, затушевывает то, что должно оставаться ясным и прозрачным, а именно существование различных способов колониального захвата. Без сомнения, военные трофеи являются общечеловеческими. Но как мы знаем, музеи викторианского и эдвардианского периодов играли ведущую роль в становлении «расовой науки» и колониального насилия в эпоху безудержного разграбления Африки, когда незаконное изъятие черепов, оружия, королевских и священных ценностей являлось не побочным эффектом существования империи, а средством установления белого господства и попыткой оправдать ультранасилие, демоцид, уничтожение культурных ценностей и появление священных и королевских реликвий на открытом рынке.

За три десятилетия между Берлинской конференцией 1884 года и началом Первой мировой войны в 1914 году грабежи благодаря деятельности антропологических музеев приобрели новую форму. Это был период становления музея жестокости – пролонгация насилия во имя суверенитета. Колониальные музеи стали частью инфраструктуры нового типа идеологии белого превосходства. Жестокие военные операции, сопровождавшиеся захватом и публичной демонстрацией предметов искусства, причисленных к «примитивному» или «дегенеративному», стали главной частью идеологии белого господства и предвестником ужасов XX столетия. Очень жаль, что наши национальные музеи «оспаривают» факт своего участия в этом насилии. Послание, заключенное в хладнокровно изъятых предметах, продолжало жить в жестоких расистских музейных экспозициях, которые в наши дни признают таковыми все посетители и кураторы.

Именно по этим причинам возврат культурных трофеев не является восстановлением равновесия или принятием той или иной стороны в споре. Это реакция на искаженные представления и структурный расизм дня сегодняшнего. Может показаться невероятным, однако уверенность в том, что африканцы не в состоянии позаботиться о собственном культурном наследии, по-прежнему присуща некоторым британским музейным специалистам высшего звена и политикам. Это же касается и удивления, которое вызвал в Британском музее тот факт, что литой бронзовый английский кувшин, созданный около 1400 года н. э. и бережно хранившийся половину тысячелетия, был «обнаружен» посреди хаоса войны с Ашанти в 1896 году[738]. «Верните награбленное, и оно будет украдено снова» – таков универсальный девиз грабителя. Национальные музеи Британии низводят «деколонизацию» до «артвошинга», предлагая долгосрочную аренду экспонатов вместо возвращения украденного и вместе с тем лицемерно жалуясь на законодательные ограничения, которые, однако, удалось спокойно обойти в отношении трофеев холокоста и человеческих останков. Степень неуместности наших национальных музеев растет по мере того, как британские наднациональные музеи, от университетов до организаций местного самоуправления, начинают придерживаться более открытого индивидуального подхода к требованиям реституции, берут на себя ответственность за осмысление истории происхождения колониальных трофеев и начинают поддерживать позицию африканцев. Этот глобальный сдвиг от музея в качестве конечной точки к музею как процессу невозможно остановить.

Реституция – это не изъятие, а отказ от дальнейших оправданий непростительных поступков, поддержка африканских культурных организаций, коллег и сообществ, обращение к западным музеям как к площадкам для осознания и воспоминания, противодействие длительным последствиям расового насилия, выплата долга, восстановление отношений. Ни один музей не может остановить изменения, происходящие за его стенами. Диалог уступает место действию. Пока мы не знаем, чем оно завершится для 10 000 предметов, похищенных из Бенина.

Для десяти тысяч незавершенных событий.

Заключение к этой книги читатель должен написать при помощи действий, однако в ней будет и послесловие, посвященное практической стороне африканской реституции.

В ноябре 2018 года Род-Айлендская школа дизайна призвала музей колледжа вернуть бенинские скульптуры, находящиеся в его коллекции, королевскому двору Бенина. Текст постера гласил: «RISD[740], внимание! Деколонизация или соучастие? RISD, решение за тобой». В тот же день некоммерческая группа под названием «Деколонизируем это место» призвала Бруклинский музей, еще одну североамериканскую организацию, которая в настоящее время удерживает похищенную бенинскую коллекцию, создать «комиссию по деколонизации» под девизом «Репарации/репатриация СЕЙЧАС!»[741]. Эта акция состоялась через несколько месяцев после протестов в Бруклинском музее против «неуместного» назначения белой Кристен Виндмюллер-Лу́ны куратором-консультантом африканской коллекции предметов искусства. Некоммерческие организации начинают связывать вопросы репараций и сноса памятников с проблемами реституции, проблемы структурного расизма с использованием музеев в качестве выразителей устаревших идей социальной эволюции, культурных различий и расового превосходства, а вызовы, связанные с деколонизацией знаний в университетах и обществе, с антропологическими музеями как общественными площадками. Кто будет следующим?

Совершенно очевидно, что продолжительное колониальное насилие, заключавшееся в демонстрации трофейных ценностей, представляет собой не просто сопутствующий урон, а является продолжением того периода, когда антропология служила поддержанию идеологии белого господства. Музей не будет деколонизирован[742], однако он может стать местом для размышления и действия. Антропологические музеи – это общественные площадки, где Британия начнет признавать сотни тысяч убитых в Африке и за ее пределами, а также роль «расовой науки» в оправдании этой трагедии. Точно так же, как после Второй мировой войны черепа перестали демонстрироваться в антропологических музеях в качестве одной из форм «расовой науки», так и в наши дни музеи должны принять тот факт, что культурные ценности продолжают служить для оправдания колониального насилия, основанного на культурных различиях, и положить этому конец.

Некрография выявляет факты, касающиеся не только «прозрачности» музеев, но также обнажает основы, то есть тот самый бетон, к которому относятся приведенные в начале книги слова Линдквиста, и именно для работы с ним может понадобиться лопатка археолога, а порой и отбойный молоток для демонтажа того, что слишком уплотнилось, затвердело от времени. В 1998 году Вашингтонские принципы возложили ответственность за расследование истории произведений искусства, украденных нацистами в период с 1933 по 1945 год, на музеи, а не на заявителей, поэтому музеям и их исследовательским сообществам следует объединиться для поиска 10 000 экспонатов, похищенных в 1897 году из Бенин-Сити. Это требует от музеев публикации всех данных не просто в необработанном виде, а в виде подробных «некрографий» потерь для лучшего понимания истории происхождения экспоната. В данной книге я попытался начать этот процесс для 422 с лишним похищенных предметов, входящих в область моей непосредственной компетенции: 145 заимствованных или приобретенных экспонатов в Оксфорде и 283 предмета, документально засвидетельствованных в составе рассеянной «второй коллекции» (шесть из них теперь находятся среди 145 экспонатов из Оксфорда). Но нам предстоит еще много работы. Сейчас в Германии проходит важная кампания, цель которой состоит в том, чтобы попытаться убедить государственные музеи опубликовать книги поступлений экспонатов. А тем временем в Великобритании крайне сложно получить даже самую базовую информацию по коллекциям большинства музеев из списка. Даже хорошо финансируемый Британский музей уверяет, что не в состоянии опубликовать точный перечень экспонатов своей бенинской коллекции, в то время как многие наднациональные музеи после десятилетия жесткой экономии и ограничений обладают крайне скромными кураторскими возможностями, чтобы заняться этим вопросом. Необходимо государственное финансирование, чтобы сделать эти факты общедоступными, начать осмысление некрологии каждого украденного экспоната и приступить к процессу реституции.

После идеологии белой проекции и попыток переложить вину на африканцев посредством карательной экспедиции и многих других военных операций, а также событий в Бенин-Сити музеям срочно необходимо начать сотрудничество для накопления большой базы знаний и осмысления процесса колониального грабежа и развития глобального капитализма в конце XIX – начале XX века, а также более ранних его стадий в XVII–XVIII веках. Вместо создания очередных агиографий капитана Кука, объективного и пассивного рассказа о разграблении британцами библиотек, монастырей и дворцов или выставления украденных ценностей без описания их истории необходимо делиться знаниями о музейных коллекциях как уникальных каталогах имперского грабежа, чтобы создать новую инфраструктуру и исполнить этический долг музеев перед лишенными имущества людьми, сообществами и нациями, а также перед посетителями.

В этот критический, продолжительный по времени «отрицательный момент» необходимо работать над созданием и развитием четких, формальных процессов для возвращения культурных реликвий из музеев Великобритании и всего мира. Возвращение человеческих останков и трофеев периода холокоста обычно является частью национальной политики и получает поддержку государства, но колониальные трофеи по-прежнему остаются предметом разногласий[743]. В Великобритании принято особое положение, ограничивающее изъятие экспонатов из национальных музеев согласно закону о национальном наследии, однако у университетских и местных музеев есть множество возможностей для действия[744]. Среди основных факторов можно назвать юридическое основание музея на права владения, обстоятельства приобретения, отношение истца к предмету, который он требует вернуть, а также существование встречных исков других сторон.

Юридическая правомерность несанкционированного экспорта бенинских культурных ценностей из Нигерии в Соединенное Королевство после 1924 года и в особенности после Конвенции ЮНЕСКО о мерах, направленных на запрещение и предупреждение незаконного ввоза, вывоза и передачи права собственности на культурные ценности от 1970 года, также является важным фактором. В некоторых случаях требуется безотлагательно решить вопрос международного перемещения бенинских бронз и их попадания в британские коллекции. Среди таких экспонатов бенинская голова, изъятая в июне 1973 года из Национального музея в Лагосе генералом Якубу Говоном, лидером нигерийской военной хунты, и переданная впоследствии королеве Елизавете. Также было бы неплохо выяснить точные обстоятельства, которые привели к тому, что два барельефа из коллекции Британского музея были подарены или проданы Роберту Леману после 1972 года, а также обстоятельства получения Британским музеем от Лемана других экспонатов. Нам необходимо учитывать следующие факторы данного процесса: был ли объект приобретен у человека, не имеющего права дарить или продавать его, а также степень значимости этого объекта для сообществ, как, например, в случае со священными и королевскими ценностями. Но важнее всего начать искренний и непредубежденный диалог с предъявителями прав, а также взять на себя обязательство не интересоваться дальнейшей судьбой объекта после его возврата, как было в случае с человеческими останками, поскольку их возврат означал полное уничтожение в результате захоронения.

Необходимо предпринять срочные действия и извлечь урок из доклада Сарра-Савой, который заключается в необходимости создания нового вида типологической работы на основании не воображаемых объектов или культур, а на основании иных форм «приобретения», посредством которых объекты материальной культуры колониальной эпохи попали в западные музеи. В этой типологии изъятия – основной задачи «некрографии» в целях изучения утрат и смертей – главная категория должна быть отведена объектам, захваченным насильственным путем, трофеям и ценностям, награбленным в результате «маленьких войн» от Макдалы в Эфиопии в 1868 году до королевства Ашанти в Гане в 1874-м и 1896 годах, а также в других регионах. И самым известным и основополагающим среди них будет, безусловно, разграбление Бенин-Сити. Фелвин Сарр и Бенедикт Савой требуют от кураторов расширить представления о реституции и включить в него и другие обстоятельства. Я бы хотел предварительно разделить процесс изъятия на семь подтипов: (i) насильственное изъятие во всех его формах, включая изъятие королевских ценностей и других предметов суверенитета и власти, (ii) антропологическое физическое коллекционирование человеческих останков, (iii) конфискация предметов религиозного культа, совершенная в колониальную эпоху миссионерами и иными лицами, (iv) археологические коллекции и ограбление захоронений, (v) «научное» коллекционирование естественноисторических образцов, (vi) «этнографическое» коллекционирование, (vii) бартер, покупка и комиссионная продажа. Целью этого списка не является снижение уровня насилия, поскольку во всех случаях, как отмечали Фелвин Сарр и Бенедикт Савой[745], существовали и продолжают существовать различные способы незаконного удержания. Эта типология, скорее, обрисовывает схему новой некрографии колониального изъятия.

Нам нужны антропологические музеи, в которых нет украденных экспонатов. Музейный «диалог» зачастую принимает форму обструкционизма, сопротивления, препятствия и даже замалчивания и ретуширования, и не в меньшей степени этому способствует идея «запутанности» или сложности. Однако многие из этих историй не так уж сложны и запутанны, а, наоборот, являются вполне прямолинейными. Если объект был украден и коренное сообщество просит его вернуть, музей должен немедленно приступить к процессу возврата данного физического объекта, а также предоставить дополнительные знания, ресурсы, связи и платформы. Каждый возврат является для куратора шансом выполнить свое главное предназначение: глубже осмыслить музейную коллекцию. Это также касается и человеческих останков, где старая практика возврата должна превратиться в активный процесс передачи знаний и открытости к возврату. Все это может происходить без финансирования корпорациями капитализма катастроф, такими как нефтяные компании, чьи проекты по добыче ископаемых нанесли огромный ущерб глобальному югу и продолжают по сегодняшний день уничтожать ландшафт и окружающую среду.

Появление музеев мировой культуры в городах Европы и Америки, в которых можно познакомиться с иным образом жизни, ви́дения, мышления и взаимоотношений, никогда еще не было столь необходимо. Этим музеям нужны новые программы обмена, чтобы пустое место, оставшееся после каждого возврата, заполнялось новыми работами художников, дизайнеров, писателей и других представителей пострадавшего сообщества, которым музеи помогут сохраниться в памяти как свидетелям колониализма.

Также давайте переосмыслим и воссоздадим музей антропологии, археологии и мировой культуры как место пробуждения совести, правосудия переходного периода, реституции и культурной памяти. Пусть музей станет процессом, а не конечной точкой.

Британия достигла поворотного момента в осмыслении своего колониального прошлого именно тогда, когда международное давление в вопросах африканской реституции дошло до критической точки. Ценности, похищенные в колониальный период разрушения культуры, превращаются в поле активного действия.

Это время может стать временем надежды и оптимизма, потому что определенно пришла пора действовать. Двадцать лет назад мои будущие коллеги из Музея Питт-Риверса могли пошутить, что «хранение бенинских барельефов в музее, где они собирают пыль, считается культурно приемлемым способом сохранения»[746]. Сегодня, по мере подготовки к строительству нового Королевского музея в Бенин-Сити по проекту сэра Дэвида Аджайе, мир меняет свое отношение к коллекциям, подобным оксфордской.

Вопрос о реституции бенинских ценностей зачастую, особенно на Африканском континенте, сводится к вопросу взаимоотношений национальных государств: государств Африки и бывших колониальных государств. Но, конечно, в этом случае реституция является не «возвращением» к нации, а возвращением королевскому двору. И даже на территории Великобритании все больше бенинских ценностей хранится в наднациональных музеях, а не в национальных, то есть вне стен Британского музея и Музея Виктории и Альберта. Каждый из более чем 40 музеев и университетов мог бы вернуть бенинские ценности из своих коллекций, как делает, к примеру, Джизус-колледж в Кембридже, возвращая находящуюся у него на хранении медную статуэтку петуха[747].

Мы можем обратиться к приложению 5 в конце книги, если хотим начать процесс реституции бенинских бронз, изъятых в эпоху колониального насилия. На данный момент во всем мире удалось идентифицировать 161 подтвержденную или потенциальную коллекцию бенинских трофеев 1897 года. Из них около половины находятся в Великобритании (45) и США (38). Также установлено, что некоторые коллекции находятся в 25 музеях Германии, а еще девять в Нигерии, включая коллекцию из королевского дворца Бенина. Помимо этих четырех стран мы можем приблизительно идентифицировать еще 43 коллекции от Анголы и Сенегала до Австралии, Австрии, Бельгии, Канады, Дании, Франции, Ирландии, Италии, Японии, Нидерландов, Норвегии, Португалии, России, Испании, Швеции, Швейцарии и Объединенных Арабских Эмиратов. Данный список является предварительным, порой гипотетическим и потенциально историческим: к примеру, музей Welcome Collection мог продать свои бенинские коллекции или сохранить часть из них, а другую часть передать в долгосрочное пользование. Другие музеи продали свои бенинские коллекции: самая высокая цена за украденный из Бенина экспонат была предложена в 2007 году, когда на аукционе Sotheby’s в Нью-Йорке за 4 740 000 долларов продали бронзовую голову обы XVII века, изъятую из Галереи Олбрайт-Нокс в Буффало, штат Нью-Йорк. В списке также отсутствуют частные коллекции, собранные в результате покупки или наследования. Один из таких примеров стал известен широкой публике в 2010 году, когда благодаря кампании, возглавляемой Нигерией, удалось предотвратить продажу потомками умершего в 1949 году Генри Голуэя одну из шести знаменитых набедренных масок королевы Идии из слоновой кости на аукционе Sotheby’s, а также других украденных ценностей, включая изделия из бронзы и слоновой кости[748]. Информация о частных продажах зачастую очень скудно представлена, как было, например, с продажей другой бронзовой головы на аукционе Woolley & Wallis/Entwhistle в 2016 году за неразглашенную «значительную семизначную сумму», которая, по мнению сотрудников аукциона, стала «рекордной для бенинских произведений искусства»[749]. Надеюсь, что во втором издании этой книги мне удастся дополнить список новыми подробностями и обновить информацию о масштабах, местонахождении и дальнейшем возвращении ценностей королевскому двору Бенина. Пожалуйста, отправляйте твиты со своими дополнениями и исправлениями по адресу @BrutishMuseum.

На планках медалей Королевской Нигерской компании выгравирован ее девиз: Pax, Jus, Ars, что означает «Мир, справедливость, искусство». Возможно ли сегодня изменить его, очистив от следов мрачного прошлого? Можно ли, подобно отливке cire perdue (потерянный воск), которая использовалась для создания бенинских бронзовых голов, расплавить негативную структуру музеев насилия для создания чего-то совершенно нового, чтобы это было не возвращение к форме, а нечто приумноженное, сплавленное из разных материалов? Ответить на этот вопрос предстоит тем, кто, прочтя эту книгу, отложит ее в сторону, встанет из-за стола, выйдет на улицу и начнет действовать, чтобы сделать 2020-е годы десятилетием возвратов.

Ольстерский музей, Белфаст

Институт Барбера Бирмингемского университета

Бирмингемский музей и художественная галерея

Брайтонский музей и художественная галерея

Бристольский городской музей

Музей археологии и антропологии Кембриджского университета

Джизус-колледж, Кембридж

Фонд Дюма-Эджертона, Кембридж

Национальные музеи Шотландии, Эдинбург

Музей Майерса в Итонском колледже

Художественная галерея Глазго

Музей религиозной жизни и искусства святого Мунго, Глазго

Музей Келвингроув, Глазго

Музей Бэнкфилда, Галифакс

Коллекция Восточного Йоркширского полка, Халл

Музеи Халла

Музей Ипсуича

Городской музей Лидса

Королевская оружейная палата, Лидс

Всемирный музей, Ливерпуль

Музей Ливерпуля, Ливерпуль

Британский музей, Лондон

Музей Хорнимана, Лондон

Ламбетский дворец, Лондон

Музей естественной истории, Лондон

Королевские музеи Гринвича, Лондон

Музей Виктории и Альберта, Лондон

Музей Welcome Collection, Лондон

Музей Мейдстона, Кент

Манчестерский музей, университет Манчестера

Музей Великого Севера, Ньюкасл

Национальный музей Королевского флота, Портсмут

Музей Камберленд-Хаус, Портсмут

Ланкаширский музей пехоты, Казармы Фулвуда, Престон

Музей Пауэлла-Коттона, Берчингтон-он-Си

Музеи Норфолка

Центр Сейнсбери, университет Восточной Англии, Норвич

Королевский музей Альберта, Эксетер

Университетские музеи, университет Абердина

Эшмолеанский музей, Оксфордский университет

Музей Питт-Риверса, Оксфордский университет

Городская художественная галерея, Солфорд

Всемирный музей, Национальные музеи Ливерпуля

Музей и художественная галерея Уоррингтона

Королевская коллекция, Виндзор

Балтиморский художественный музей, штат Мэриленд

Музей антропологии Фиби А. Хирст, Калифорнийский университет, Беркли

Музей изящных искусств, Бостон, штат Массачусетс

Художественная галерея Олбрайт-Нокс, Буффало, Нью-Йорк

Музей науки Буффало, Нью-Йорк

Музей Пибоди, Гарвардский университет, Кембридж, штат Массачусетс

Чикагский институт искусств, штат Иллинойс

Филдовский музей естественной истории, Чикаго, Иллинойс

Художественный музей Кливленда, штат Огайо

Далласский музей искусств, штат Техас

Художественный музей Худа, Дартмутский колледж, Хановер, штат Нью-Гэмпшир

Денверский художественный музей, штат Колорадо

Детройтский институт искусств, штат Мичиган

Художественный музей Индианаполиса, штат Индиана

Университет Айовы, Айова-Сити

Музей искусств округа Лос-Анджелес, штат Калифорния

Музей Фаулера, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес

Общественный музей Милуоки, штат Висконсин

Институт искусств Миннеаполиса, штат Миннесота

Ньюаркский музей, штат Нью-Джерси

Художественная галерея Йельского университета, Нью-Хейвен, штат Коннектикут

Художественный музей Нового Орлеана, штат Луизиана

Американский музей естественной истории, Нью-Йорк

Бруклинский музей, Нью-Йорк

Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Музей Стоувелла, Оберлин, штат Огайо

Художественный музей Филадельфии, штат Пенсильвания

Университет Карнеги, Питтсбург, штат Пенсильвания

Музей археологии и антропологии Пенсильванского университета, штат Филадельфия

Художественный музей Род-Айлендской школы дизайна (RISD), Провиденс, штат Род-Айленд

Музей антропологии Хаффенреффера, Провиденс, штат Род-Айленд

Музей де Янга, Сан-Франциско, штат Калифорния

Художественный музей Сиэтла, штат Вашингтон

Сент-Луисский художественный музей, штат Миссури

Музей Хиршхорн и Сад скульптур, Смитсоновский институт, Вашингтон, округ Колумбия

Национальный музей африканского искусства, Смитсоновский институт, Вашингтон, округ Колумбия

Берлинский этнологический музей

Музей Боде, Берлин

Городской музей, Брауншвейг

Музей мировой истории, Бремен

Городской музей, Брауншвейг

Музей Раутенштрауха-Йоста, Кёльн

Музей земли Гессен, Дармштадт

Дрезденский музей этнографии

Государственный музей этнографии, Дрезден

Музей мировых культур, Франкфурт-на-Майне

Музей природы и человека, Фрайбург

Этнографический институт Гёттингенского университета

Музей искусств и ремесел, Гамбург

Музей мировой культуры и искусства в Ротенбауме, Гамбург

Музей земли Нижняя Саксония, Ганновер

Этнографический музей Й. и Э. фон Портхайм-Штифтунгов, Гейдельберг

Музей Рёмера и Пелицеуса, Хильдесхайм

Музей прикладного искусства Грасси, Лейпциг

Музей этнологии, Любек

Музей Райсс-Энгельхорна, Мангейм

Университет имени Иоганна Гутенберга, Майнц

Музей пяти континентов, Мюнхен

Музей имени Линдена, Штутгарт

Городской музей, Ульм

Королевский двор Бенина

Коллекция верховного жреца Осемвеге Эбохона

Национальный музей, Бенин-Сити

Национальный музей Калабара

Национальный музей, Ифе

Музей города Джос

Национальный музей, Лагос

Университет Ибадана, Нигерия

Национальная комиссия по охране музеев и памятников

Музей Дундо

Музей Южной Австралии, Аделаида, Южная Австралия

Австралийский музей, Сидней

Всемирный музей, Вена

Австрийская академия наук, Вена

Этнографический музей, Антверпен

Королевские музеи искусства и истории, Брюссель

Королевский музей Африки, Тервюрен

Канадский музей истории, Гатино, Квебек

Музей изящных искусств, Монреаль

Королевский музей Онтарио, Торонто

Антропологический музей университета Британской Колумбии, Ванкувер

Национальный музей, Копенгаген

Музей Мосгаард, университет Орхуса

Музей на набережной Бранли, Париж

Музей Клюни, Париж

Национальный музей Ирландии, Дублин

Музей Хант, Лимерик

Музеи Ватикана

Национальный этнологический музей, Осака

Тропический музей, Амстердам

Государственный музей древностей, Лейден

Музей этнологии, Лейден

Музей географии и этнографии, Роттердам

Музей этнографии, университет Осло

Географическое общество, Лиссабон

Музей Грао Васко, Визеу

Антропологический музей Московского государственного университета

Музей антропологии и этнографии Кунсткамера, Санкт-Петербург

Российский этнографический музей, Санкт-Петербург

Музей африканских цивилизаций, Дакар

Музей мировой культуры, Барселона

Коллекция экспонатов первобытной истории человечества, Мадрид

Музей мировой культуры, Гётеборг

Музей мировой культуры, Стокгольм

Университет Уппсалы

Этнографический музей, Базель

Исторический музей Берна, Берн

Этнографический музей, Женева

Этнографический музей, Невшатель

Этнологический музей, Санкт-Галлен

Музей Ритберг, Цюрих

Этнологический музей Цюрихского университета

Лувр, Абу-Даби

Abungu G. O. “Universal Museums”: New contestations, new controversies // Mille G., Dahl J. (eds.). Utimut: Past heritage – future partnerships, discussions on repatriation in the 21^st century. Copenhagen: International Work Group for Indigenous Affairs and Greenland National Museum & Archives, 2008. P. 32–43.

Achebe C. An Image of Africa // Research in African Literatures. 1978. Vol. 9. No. 1. P. 1–15.

Agamben G. Remnants of Auschwitz: The witness and the archive / Trans. D. Heller-Roazen. London: Zone, 1999.

Agbaje-Williams B. A Contribution to the Archaeology of Old Oyo. Unpublished PhD, University of Ibadan. 1983.

Andrews K. Preface // Chantiluke R., Kwoba B., Nkopo A. (eds.). Rhodes Must Fall: The struggle to decolonize the racist heart of empire. London: Zed, 2018. P. ix—xiv.

Anene J. C. Southern Nigeria in Transition 1885–1906. Theory and practice in a colonial Protectorate. Cambridge: Cambridge University Press, 1966.

Anon. West Africa // The Annual Register: A review of public events at home and abroad. 1896. Vol. 138. No. IV. P. 376–380.

–– Review of Antique Works of Art from Benin. Collected by Lieutenant-General Pitt-Rivers // The Studio. June 1903. Vol. 29. No. 123. P. 72.

Arata D. The Occidental Tourist: “Dracula” and the anxiety of reverse colonization // Victorian Studies. 1990. Vol. 33. No. 4. P. 621–645.

Appadurai A. Introduction: Commodities and the politics of value // Appadurai A. (eds.). The Social Life of Things: Commodities in cultural perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 3–63.

Arendt H. The Origins of Totalitarianism. Second enlarged edition. Cleveland, OH: Meridian Books, 1958a.

–– The Human Condition. Second edition. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1958b.

Arnold A. J. Campaigning on the Upper Nile (letter to the Editor) // The Spectator. 20 August 1898. Vol. 81. No. 3660. P. 243.

Auchterlonie T. B., Pinnock J. The City of Benin // Transactions of the Liverpool Geographical Society. 1898. Vol. 6. P. 5–16.

Ayandele E. A. The Relations between the Church Missionary Society and the Royal Niger Company, 1886–1900 // Journal of the Historical Society of Nigeria. 1968. Vol. 4. No. 3. P. 397–419.

Azoulay A. Potential Histories: Unlearning imperialism. London: Verso, 2019.

Bacon R. Benin: City of Blood. London: Edward Arnold, 1897.

–– Benin Expedition // Naval Scrap-Book, First Part, 1877–1900. London: Hutchinson and Company, 1925. P. 197–207.

Beckles H. M. Britain’s Black Debt: Reparations for Caribbean slavery and native genocide. Kingston: University of the West Indies Press, 2013.

–– Britain’s Black Debt: Reparations owed for the crimes of native genocide and chattel slavery in the Caribbean // Chantiluke R., Kwoba B., Nkopo A. (eds.). Rhodes Must Fall: The struggle to decolonize the racist heart of empire. London: Zed, 2018. P. 62–73.

Ben-Amos P. The Art of Benin. London: Thames and Hudson, 1980.

Ben-Amos Girschick P. Brass Never Rusts, Lead Never Rots: Brass and brasscasting in the Edo kingdom of Benin // Herreman F. (eds.). Material Differences: Art and identity in Africa. New York: Museum of African Art, 2003. P. 103–111.

Bendix R. Max Weber: An intellectual portrait. Berkeley, CA: University of California Press, 1960.

Benjamin W. Ausgraben und Erinnern // Gesammelte Schriften IV / Ed. T. Rexroth. Frankfurt: Suhrkamp Verlag, 1932. P. 400–401.

–– Berliner Kindheit um neuenzehnhundert. Gesammelte Schriften VII / Ed. T. Rexroth. Frankfurt: Suhrkamp Verlag, 1938. P. 385–433.

Blackmun B. W. Continuity and Change: The ivories of Ovonramwen and Eweka II // African Arts. 1997. Vol. 30. No. 3. P. 68–79, 94–96.

Blumberg H. E., Field C. History of the Royal Marines 1837–1914. Devonport: Swift and Company, 1934.

Boardman J. Review of Swenson A., Mandler P. (eds.). Britain and the Heritage of Empire, c. 1800–1940 // Common Knowledge. 2016. Vol. 22. No. 2. P. 326.

Bodenstein F. Notes for a Long-term Approach to the Price History of Brass and Ivory Objects Taken from the Kingdom of Benin in 1897 // Savoy B., Guichard C., Howald C. (eds.). Acquiring Cultures: Histories of world art on western markets. Berlin: De Gruyter, 2018. P. 268–287.

Boisragon A. Inclosure 5: Niger Coast Protectorate Force // MacDonald C. M. (eds.). Report on the Administration of the Niger Coast Protectorate August 1891 to August 1894. Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty. London: Harrison and Sons (Africa 1). 1894. P. 16.

–– The Benin Massacre. London: Methuen, 1897.

Borgatti J. “Recovering Benin”: The Conference at Wellesley // African Arts. 1997. Vol. 30. No. 4. P. 9–10.

Bradbury R. Benin Studies. Oxford: Oxford University Press, 1973.

Bray W. F. A Visit to a King // Californian. 1882. Vol. 5. No. 28. P. 362–371.

Brinckman J. Bronzen und Schnitzereien aus Benin // 8 мая 1889 г. Dekorative Kunst. Vol. 4. P. 46.

British Museum. Account of the income and expenditure of the British Museum (special trust funds) for the year ending the 31^st day of March 1898, and return of the number of persons admitted to visit the museum and the British Museum (Natural History) in each year from 1892 to 1897, both years inclusive; together with a statement of the progress made in the arrangement and description of the collections, and an account of objects added to them in the year 1897. London: Eyre and Spottiswoode (HMSO), 1898.

–– Account of the income and expenditure of the British Museum (special trust funds) in each year from 1894 to 1899, both years inclusive, and return of the number of persons admitted to visit the museum and the British Museum (Natural History) in each year from 1894 to 1899, both years inclusive; together with a statement of the progress made in the arrangement and description of the collections, and an account of objects added to them in the year 1899. London: Eyre and Spottiswoode (HMSO), 1900.

–– Trustees’ and Accounting Officer’s Annual Report and Foreword for the year ended 31 March 2001. London: British Museum, 2002.

–– List of human Remains in the Collection of the British Museum (version 3.0). https://enews.britishmuseum.org/pdf/British-Museum-Human-Remains-August_2010.pdf, 2010.

Burns A. History of Nigeria. London: George Allen and Unwin, 1929.

–– History of Nigeria. Sixth edition. London: George Allen and Unwin, 1963.

Burton R. F. Wanderings in West Africa from Liverpool to Fernando Po. Vol 2. London: Tinsley Brothers, 1863a.

–– My Wanderings in West Africa: A visit to the renowned cities of Wari and Benin // Fraser’s Magazine. 67. 1863b. P. 273–289, 407–421.

–– Vikram and the Vampire. London: Longman, 1970.

Byrd J. A. Transit of Empire: Indigenous critiques of colonialism. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2011.

Cain P., Hopkins A. G. Gentlemanly Capitalism and British Expansion Overseas II: New imperialism, 1850–1945 // Economic History Review. 1987. Vol. 40. No. 1. P. 1–26.

–– British Imperialism: Innovation and expansion, 1688–1914. London: Longman, 1993.

Callwell C. E. Small Wars: Their principles and practice. London: Harrison and Sons (HMSO), 1896.

–– Small Wars: Their principles and practice. Third edition. London: Harrison and Sons (HMSO), 1906.

Carlos A., Nicholas S. Giants of an Earlier Capitalism: The chartered companies as modern multinationals // Business History Review. 1988. 62. P. 398–419.

Carlsen F. Benin in Guinea und seine rӓtselhaften Bronzen // Globus. 1897. No. 72. P. 309–314.

Césaire A. Discours sur le capitalisme. Paris: Éditions Présence Africaine, 1955.

Chatterjee P. The Nation and its Fragments: Colonial and postcolonial histories. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Clifford J. Routes: Travel and translation in the late twentieth century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

Connah G. New Light on the Benin City Walls // Journal of the Historical Society of Nigeria. 1967. Vol. 3. No. 4. P. 593–609.

–– The Archaelogy of Benin: Excavations and other researches in and around Benin City, Nigeria. Oxford: Clarendon, 1975.

–—African Civilisations: An archaeological perspective. Third edition. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Cook A. N. British Enterpise in Nigeria. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1943.

Coombes A. E. Museums and the Formation of National and Cultural Identities // Oxford Art Journal. 1988. No. 11. P. 57–68.

–– Ethnography and the Formation of National and Cultural Identities // Hiller S. (ed.). The Myth of Primitivism. London: Routledge, 1991. P. 156–178.

–– Reinventing Africa: Museums, material culture and popular imagination in late Victorian and Edwardian England. New Haven, CT: Yale University Press, 1994.

–– Ethnography, Popular Culture, and Institutional Power: Narratives of Benin culture in the British Museum, 1897–1992 // Studies in the History of Art. 1996. No. 47. P. 142–157.

Coote J. P. R. W. Archaeology, Anthropology, and Museums, 1851–2014: Rethinking Pitt-Rivers and its legacy – an introduction // Museum History Journal. 2014. Vol. 7. No. 2. P. 126–134.

–– General Pitt-Rivers and the Art of Benin // African Arts. 2015. Vol. 48. No. 2. P. 8–9.

Coote J. P. R. W., Morton C. A Glimpse of the Guinea Coast: An African expedition at the Pitt Rivers Museum // Journal of Museum Ethnography. 2000. No. 12. P. 39–56.

Cowan R. S. How the Refrigerator Got its Hum // MacKenzie D., Wajcman J. (eds.). The Social Shaping of Technology: How the refrigerator got its hum. Milton Keynes: Open University Press, 1985. P. 202–218.

Cuno J. Museums Matter: In praise of the encyclopedic museum. Chicago, IL: Chicago University Press, 2011.

–– Culture War: The case against repatriating museum artefacts // Foreign Affairs. 2014. Vol. 93. No. 6. P. 119–124, 126–129.

Curnow K. The Art of Fasting: Benin’s Ague ceremony // African Arts. 1997. 30. P. 46–53.

Curtin P. The Image of Africa: British ideas and action, 1780–1850. Vol. 2. Madison: Wisconsin University Press, 1973.

Dalton O. Booty from Benin // English Illustrated Magazine. 1898. No. 18. P. 419–429.

Dark P. J. C. Introduction // Catalogue of a Collection of Benin Works of Art. London: Sotheby’s, 1980. P. 9–10.

–– An Illustrated Catalogue of Benin Art. Boston, MA: G. K. Hall and Co., 1982.

–– Persistence, Change and Meaning in Pacific Art: A retrospective view with an eye towards the future // Herle A., Stanley N., Stevenson K., Welsh R. L. (eds.). Pacific Art: Persistence, change, and meaning. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2002. P. 13–39.

Darling P. J. Notes on the Earthworks of the Benin Empire // West African Journal of Archaeology. 1976. No. 6. P. 143–149.

–– Archaeology and History in Southern Nigeria: The ancient linear earthworks of Benin and Ishan. 2 volumes. Oxford: British Archaeological Reports. Cambridge Monographs in African Archaeology, BAR International Series, 215 i. 1984.

–– A Legacy in Earth – Ancient Benin and Ishan, Southern Nigeria // Wesler K.W. (eds.). Historical Archaeology in Nigeria. Trenton, NJ: African World Press, 1998. P. 143–198.

–– Nigerian Walls and Earthworks // Emeagwali G., Shizha E. (eds.). African Indigenous Knowledge and the Science. New York: Springer, 2016. P. 137–144.

Darwin J. Imperialism and the Victorians: The dynamics of territorial expansion // English Historical Review. 1997. No. 112. P. 614–642.

–– Sir George Goldie on Government in Africa // Journal of the Royal African Society. 1935. Vol. 34. No. 135. P. 138–143.

Dennett R. E. At the Back of the Black Man’s Mind. London: Macmillan and Co., 1906.

Derbyshire S. Photography, Archaeology and Visual Repatriation in Turkana, Northern Kenya // McFadyen L., Hicks D. (eds.). Archaeology and Photography: Time, objectivity and the archive. London: Bloomsbury, 2019. P. 166–192.

Desbordes R. Representing “Informal Empire” in the Nineteenth Century // Media History. 2008. Vol. 14. No. 2. P. 121–139.

DiAngelo R. White Fragility. Boston, MA: Beacon Press, 2018.

Didi-Huberman G. The Surviving Image: Aby Warburg and Tylorian anthropology // Oxford Art Journal. 2002. Vol. 25. No. 1. P. 61–69.

Du Bois W. E. B. The African Roots of War // Atlantic. May 1915. P. 360–371.

Dudley Buxton L. H. The Antique Works of Art from Benin // Dudley Buxton L. H. (eds.). The Pitt-Rivers Museum Farnham. Farnham: Farnham Museum, 1929. P. 61–63.

Dutt R.P. The Crisis of Britain and the Empire. New York: International Publishers.

Edwards B. H. Introduction to the English Edition // Leiris M. Phantom Africa / Trans. B. H. Edwards. Calcutta: Seagull, 2017. P. 1–52.

Egharevba J. A Short History of Benin. 4th edition. Ibadan: Ibadan University Press, 1968.

Eisenhofer S. Catalogue entries 234 and 235: Relief Plaques // Plankensteiner B. (eds.). Benin Kings and Rituals: Court Arts from Nigeria. Ghent: Snoek, 2007. P. 454.

Encyclopaedia Britannica. Benin // Encyclopaedia Britannica. Third edition. Vol. 3. Edinburgh: A. Bell and C. Macfarquar, 1797.

Engels F. Anti-Dühring // Collected Works of Karl Marx and Friedrich Engels. Vol. 25. London: Lawrence and Wishart, 2010 [1878]. P. 3–309.

Es’andah B. W. An Archaeological View of the Urbanization Process in the Earliest West African States // Journal of the Historical Society of Nigeria. 1976. Vol. 8. No. 3. P. 1–20.

Erediauwa O. n’O., Akpolokpolo U. Opening Ceremony Address // African Arts. 1997. Vol. 30. No. 3. P. 30–33.

Essner C. Berlins Vӧlkerkunde-Museum in der Kolonialӓra: Anmerken zum Verhӓltnis von Ethnologie und Kolonialismus in Deutschland // Reichhardt H. J. (eds.). Berlin in Geschichte und Gegenwart. Berlin: Wolf Jobst Siedler Verlag (Jarhbuch des Landesarchivs Berlin), 1986. P. 65–94.

Evans A. The Ashmolean Museum as a Home of Archaelogy in Oxford: An inaugural lecture given in the Ashmolean Museum, November 20, 1884. Oxford: Parker and Co., 1884.

Evans C. Soldiering Archaeology: Pitt Rivers and “militarism” // Bulletin of the History of Archaeology. 2014. Vol. 24.

Eyo E. The Dialectics of Definitions: “Massacre” and “sack” in the history of the Punitive Expedition // African Arts. 1997. Vol. 30. No. 3. P. 34–35.

Fagg W. The Allman Collection of Benin Antiquities // Man. 1953. No. 53. P. 165–169.

–– The Seligman Ivory Mask from Benin // Man. 1957. Vol. 57. P. 113.

–– Divine Kingship in Africa. London: Shenval Press, 1970.

–– Benin. The Sack That Never Was // Kaplan F. (eds.). Images of Power. Art of the Royal Court of Benin. New York: New York University, 1981. P. 20–21.

Fanon F. Les damnés de la terre. Paris: La Découverte, 2002 [1961].

Feest C., Mohen J.-P., Kӧnig V., Cuno J. Preface // Plankensteiner B. (eds.). Benin Kings and Rituals: Court arts from Nigeria. Ghent: Snoek, 2007. P. 17.

Flint J. E. Sir George Goldie and the Making of Nigeria. Oxford: Oxford University Press, 1960.

–– Mary Kingsley: A reassessment // Journal of African History. 1963. Vol. 4. No. 1. P. 95–104.

Forbes H. O. On a Collection of Cast-Metal Works of High Artistic Value, Lately Acquired for the Mayer Museum // Bulletin of Liverpool Museum. 1898. No. 1. P. 49–70.

Foreign Office. Treatment of Natives in the German Colonies. London: HMSO, 1920.

Foster. Highly Important Bronzes, Ivory & Wood Carvings from the Walled City of Benin, West Africa, 1 May 1930 (G. W. Neville Collection from Benin Punitive Expedition of 1897). London: Foster, 1930.

–– Bronzes, Ivory and Wood Carvings from Benin, West Africa. Also Chinese Bronzes, Iron Heads and Curios, 16 July 1931. London: Foster, 1931.

Fox Bourne H. R. Black and White “Rights” in Africa // The Living Age. 1898. Vol. 216. No. 2795. P. 283–293.

Freud S. Totem und Tabu. Einige Übereinstimmungen im Seelenleben der Wilden und der Neurotiker. Leipzig: Hugo Heller, 1913.

Friedman J. From Roots to Routes: Tropes for Trippers // Anthropological Theory. 2002. Vol. 2. No. 1. P. 21–36.

Frobenius L. Auf dem Wege nach Atlantis: Bericht über den Verlauf der zweiten Reiseperiode der DIAFE in den jarhen 1908 bis 1910. Berlin-Charlottenburg: Vita, deutsches Verlaghaus (Deutsche Inner-Afrikanische Forschungs-Expedition). Reisebericht 2. 1911.

Gallagher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade // Economic History Review. 1953. Vol. 6. No. 1. P. 1–15.

Galway H. L. Journeys in the Benin Country, West Africa // Geographical Journal. 1893a. Vol. 1. No. 2. P. 112–130.

–– Report on the Benin District, Oil Rivers Protectorate, for the year ending July 31, 1892 // Macdonald C. M. (eds.). Correspondence Respecting the Affairs of the West Coast of Africa. London: Harrison and Sons (Africa 11), 1893b. P. 7–14.

–– Annual Report of the Niger Coast Protectorate for the year 1897–1898, Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, April 1898. London: Harrison and Sons (Africa 2), 1899.

–– Colonial Reports // Annual. 315. Southern Nigeria, 1899–1900, Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty. London: Darling and Son (HMSO), 1900.

–– Nigeria in the Nineties // Journal of the African Society. 1930. Vol. 29. No. 115. P. 221–247.

–– The Rising of the Brassmen // English Review. 1937. Vol. 64. No. 7. P. 546–565.

Gilroy P. “Where Ignorant Armies Clash by Night”: Homogeneous community and the planetary aspect // International Journal of Cultural Studies. 2003. Vol. 6. No. 3. P. 261–276.

Geary C. M. Early Images from Benin at the National Museum of African Art, Smithsonian Institution // African Arts. 1997. Vol. 30. No. 3. P. 44–53, 93.

Geary W. N. M. Nigeria under British Rule. London: Frank Cass and Company, 1965 [1927].

Goldie G. T. The Niger Territories // The Times, 21 декабря 1888 г. P. 14.

–– Nupe and Ilorin: Discussion // Geographical Journal. 1897. Vol. 10. No. 4. P. 370–374.

–– Introduction // Vandeleur S. Campaigning on the Upper Nile and Niger. London: Methuen and Co., 1898. P. ix—xxvii.

–– Progress of Exploration and the Spread and Consolidation of the Empire in America, Australia and Africa // Geographical Journal. 1901. Vol. 17. No. 3. P. 231–240.

Goodwin A. J. H. Archaeology and Benin Architecture // Journal of the Historical Society of Nigeria. 1957. Vol. 1. No. 2. P. 65–85.

Gordon M. The Dynamics of British Colonial Violence // Dwyer P., Nettlebeck A. (eds.). Violence, Colonialism and Empire in the Modern World. London: Palgrave Macmillan, 2018. P. 153–174.

Gosden C., Larson F. Knowing Things: Exploring the collections at the Pitt Rivers Museum, 1884–1945. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Gosden C., Marshall Y. The Cultural Biography of Objects // World Archaeology. 1999. Vol. 31. No. 2. P. 169–178.

Graeber D. Fetishism as Social Creativity or, Fetishes are Gods in the Process of Construction // Anthropological Theory. 2005. Vol. 5. No. 4. P. 407–438.

Gunsch K. W. Art and/or Ethnographica? The reception of Benin works from 1897–1935 // African Arts. 2013. Vol. 46. No. 4. P. 22–31.

–– The Benin Plaques: A 16-th century imperial monument. London: Routledge, 2017.

–– The Benin Plaques: A singular monument // Tribal Art. 2018. Vol. 22–23. No. 88. P. 84–97.

Hacking I. The Social Construction of What? Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.

Haraway D. J. Simians, Cyborgs and Women: The reinvention of nature. London: Free Association Books, 1991.

Hart B. George Pitt-Rivers and the Nazis. London: Bloomsbury, 2015.

Harvey D. The New Imperialism. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Hawkes J. A Land. London: Cresset Press, 1951.

Helly D. O., Callaway H. Journalism as Active Politics: Flora Shaw, The Times and South Africa // Lowry D. (eds.). The South African War Reappraised. Manchester: Manchester University Press, 2000. P. 55–60.

Herle A. The Life-histories of Objects: Collections of the Cambridge Anthropological Expedition to the Torres Strait // Herle A., Rouse S. (eds.). Cambridge and the Torres Strait: Centenary essays on the 1898 Anthropological Expedtion. Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 77–105.

Henderson A. Letter to the Editor: Royal Niger Company vs Oil Rivers Protectorate // Glasgow Herald, 13 апреля 1892 года.

Heneker W. C. G. Bush Warfare. London: Hugh Rees, 1907.

Hickley J. D. An Account of the Operations on the Benin River in August and September, 1894 // Journal of the Royal United Service Institution. 1895. No. 39. P. 191–198.

Hicks D. Material Improvements: The archaeology of estate landscapes in the British Leeward Islands, 1713–1838 // Finch J., Giles K. (eds.). Estate Landscapes: Design, improvement, and power in the post-medieval landscape. Woodbridge: Boydell and Brewer, 2008. P. 205–207.

–– The Material Cultural Turn: Event and effect // Hicks D., Beaudry M. C. (eds.). The Oxford Handbook of Material Culture Studies. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 21–99.

–– Characterizing the World Archaeology Collections of the Pitt Rivers Museum // Hicks D., Stevenson A. (eds.). World Archaeology at the Pitt Rivers Museum: A characterization. Oxford: Archaeopress, 2013a. P. 1–15.

–– Four-field Anthropology: Charter myths and time warps from St Louis to Oxford // Current Anthropology. 2013b. Vol. 54. No. 6. P. 753–763.

–– “The Temporality of the Landscape Revisited”, “Meshwork Fatigue” (with responces by Tim Ingold, Matt Edgeworth, Laurent Olivier) // Norwegian Archaeological Review. 2016. Vol. 49. No. 1. P. 5–39.

–– Event Density // Meades J., Boyd A., Hicks D. Isle of Rust. Edinburgh: Luath Press, 2019a.

–– The Transformation of Visual Archaeology. Part I // McFayden L., Hicks D. (eds.). Archaeology and Photography: Time, objectivity and archive. London: Bloomsbury, 2019b. P. 21–54.

–– The Transformation of Visual Archaeology. Part II // McFayden L., Hicks D. (eds.). Archaeology and Photography: Time, objectivity and archive. London: Bloomsbury, 2019c. P. 209–242.

Hicks D., Beaudry M. C. Material Culture Studies: A reactionary view // Hicks D., Beaudry M. C. (eds.). The Oxford Handbook of Material Culture Studies. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 1–21.

Hicks D., Mallet S. Lande: the Calais “Jungle” and beyond. Bristol: Bristol University Press, 2019.

Hollenback K. L., Schiffer M. B. Technology and Material Life // Hicks D., Beaudry M. C. (eds.). The Oxford Handbook of Material Culture Studies. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 303–332.

Home R. City of Blood Revisited. London: Rex Collings, 1982.

Hoskins J. Biographical Objects: How things tell the stories of peoples’ lives. London: Routledge, 1998.

House of Commons. Sessional Papers: Correspondence Respecting the Disturbances in Benin and the Operations against the Chief Nanna, 1894. London: Harrison and Sons (HMSO), 1895.

–– Second Report from the Select Committee on British South Africa, together with the proceedings of the Committee and Minutes of Evidence. London: Eyre and Spottiswoode (HMSO), 1897.

–– Sessional Papers: Royal Niger Company, presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty. London: Wyman and Sons (HMSO), 1899.

Houses of Parliament. Papers Relating to the Massacre of British Officials near Benin, and the Consequent Punitive Expedition, Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, August 1897. London: Harrison and Sons (HMSO) (Africa 6), 1897.

–– Nigeria: Correspondence relation to the Benin Rivers Expedition 1899, presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, October 1899. London: Darling and Son (HMSO), 1899a.

–– Correspondence Respecting the Peace Conference held at the Hague in 1899, presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, October 1899. London: Harrison and Sons (HMSO), 1899b.

Igbafe P. A. The Fall of Benin: A reassessment // Journal of African History. 1970. Vol. 11 No. 3. P. 385–400.

–– Slavery and Emancipation in Benin, 1897–1945 // Journal of African History. 1975. Vol. 16. No. 3. P. 409–429.

Idiens D. New Benin Discoveries in Scotland // African Arts. 1986. Vol. 19. No. 4. P. 52–53.

–– African Collections in Edinburgh and Perth // Journal of Museum Ethnography. No. 3. P. 31–41.

Im Thurn E. F. Anthropological Uses of the Camera // Journal of the Anthropological Institute of Great Britain and Ireland. 1893. No. 22. P. 184–203.

Ingold T. That’s Enough About Ethnography! // Hau: Journal of Ethnographic Theory. 2014. Vol. 4. No. 1. P. 383–395.

Ita J. M. Frobenius in West African History // Journal of African History. 1972. Vol. 13. No. 4. P. 673–688.

James L. The Fall and Rise of the British Empire. London: Abacus, 1995.

Johnston H. H. The Story of My Life. Indianapolis: Bobbs Merrill Company, 1923.

Joyce T. A., Dalton O. M., Read C. H. British Museum Handbook to the Ethnographical Collections. Oxford: Horace Hart, 1910.

Karpinski P. A Benin Bronze Horseman at the Merseyside County Museum // African Arts. 1984. Vol. 17. No. 2. P. 54–62, 88–89.

Kassim S. The museum will not be decolonised, 2017. https://mediadiversified.org/2017/11/15/the-museum-will-not-be-decolonised/

Kear J. M. Victorian Classicism in Context: Sir E. J. Poynter (1836–1919) and the classical heritage. Two volumes. Unpublished PhD thesis, University of Bristol, 1999.

Kiwara-Wilson S. Restituting Colonial Plunder: The case for the Benin Bronzes and Ivories // DePaul Journal of Art, Technology and Intellectual Property Law. 2013. Vol. 23. No. 2. P. 375–425.

King G. Twilight of Splendor: the court of Queen Victoria during her Diamond Jubilee Year. Hoboken, NJ: John Wiley, 2007.

Kingsley M. H. Travels in West Africa. London: Macmillan and Co., 1897.

–– West African Studies. London: Macmillan and Co., 1899.

Kirk-Greene A. H. M. The Niger Sudan Expeditionary Force, 1897: A note on the logistics of a forgotten campaign // Journal of the Society for Army Historical Research. 1968. Vol. 46. No. 185. P. 49–56.

Klein N. The Shock Doctrine. New York: Henry Holt, 2007.

Koch H. W. The Anglo-German Alliance Negotiations: Missed opportunity or myth? // History. 1969. Vol. 54. No. 82. P. 378–392.

Koe L. C. Report in Field, Cross River Expedition // Moor R. (eds.). Report for the Year of 1895–1896 of the Administration of the Niger Coast Protectorate, Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, January 1897. London: Harrison and Sons // Foreign Office Annual Series. 1834. P. 77–78.

Kopytoff I. Slavery // Annual Review of Anthropology. 1982. No. 11. P. 207–30.

Kopytoff I. The Cultural Biography of Things: Commodization as process // Appadurai A., Kopytoff I. (eds.). The Social Life of Things: Commodities in cultural perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 64–91.

Krmpotich C., Peers L. The Scholar-Practitioner Expanded: An indigenous and museum research network // Museum Management and Curatorship. 2011. Vol. 26. No. 5. P. 421–440.

Lӓmmert E. Bauformen des Erzӓhlens. Stuttgart: J. B. Metzlersche Verlagsbuchhandlung, 1975.

Latour B. Technology is Society Made Durable // Law J. (eds.). A Sociology of Monsters? Essays on power, technology and domination. London: Routledge // Sociological Review Monograph. 1991. No. 38. P. 103–131.

Layiwola A. The Benin Massacre: Memories and experiences // Plankensteiner B. (eds.). Benin Kings and Rituals: Court arts from Nigeria. Ghent: Snoek, 2007. P. 83–89.

Lévi-Strauss C. Overture to le Cru et le cuit // Yale French Studies. 1966. No. 36/37. P. 41–65.

Lindqvist S. Dig Where You Stand // Oral History. 1979. Vol. 7. No. 2. P. 24–30.

–– A History of Bombing / Trans. L. Haverty Rugg. London: Granta, 2001.

Linné S. Masterpiece of Primitive Art // Ethnos. 1958. No. 23. P. 172–174.

Lowenthal D. The Past is a Foreign Country Revisited. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Lugard F. D. British West African Possessions // Blackwood’s Edinburgh Magazine. July 1895. No. 157. P. 970–979.

–—. Colonial Reports // Annual. 280. Niger: West African Frontier Force, Reports for 1897–1898. Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, June 1899. London: Darling and Son (HMSO), 1899.

Lundén S. Displaying Loot: The Benin objects and the British Museum. Gothenburg: Gothenburg University (GOTARC Series B. Gothenburg Archaeological PhD Thesis 69), 2016.

Lutyens M. (eds.). Lady Lytton’s Court Diary, 1895–1899. London: Rupert Hart-Davis, 1961.

Luxemburg R. The Accumulation of Capital / Trans. A. Schwarzschild. London: Routledge Kegan Paul, 1951 [1913].

MacDonald C. M. Report on the Administration of the Niger Coast Protectorate August 1891 to August 1894, Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty. London: Harrison and Sons (Africa 1), 1895.

–– Report of the Niger Coast Protectorate Force (Constabulary) 1894–1895 // MacDonald C. M. (eds.). Report on the Niger Coast Protectorate 1894–1895, Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, September 1895. London: Harrison and Sons (Africa 9), 1896. P. 4–5.

McDougall R., Davidson I (eds.). The Roth Family, Anthropology, and Colonial Administration. Walnut Creek, CA: Left Coast Press, 2008.

MacGregor N. A History of the World in 100 Objects. London: Allen Lane, 2010.

Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. London: Routledge and Sons, 1922.

McWhirter N., McWhirter R. Guinness Book of World Records. New York: Bantam Books, 1976.

Maliphant G. K., Rees A. R., Rose P. M. Defense Systemns of the Benin Empire Uwan // West African Journal of Archaeology. 1976. No. 6. P. 121–130.

Marks S., Atmore A. Firearms in Southern Africa: A survey // Journal of African History. 1971. Vol. 12. No. 4. P. 517–530.

Marx K. Kritik der politischeen Oekonomie. Buch 1: Der Produktionprocess des Kapitals. Hamburg: Verlag von Otto Meissner, 1867.

Mbembe A. Necropolitics / Trans. L. Meintjes // Public Culture. 2003. Vol. 15. No. 1. P. 11–40.

–– Decolonizing Knowledge and the Question of the Archive, 2015. https://wiser.wits.ac.za/system/files/Achille%20Mbembe%20-%20Decolonizing%20Knowledge%20and%20the%20Question%20of%20the%20Archive.pdf

–– Necropolitics / Trans. S. Corcoran. Durham, NC: Duke University Press, 2019.

Mbembe A., Dorlin E. Décoloniser les structures psychiques du pouvoir: Érotisme raciste et postcolonie dans la pensée d’Achille Mbembe // Dans Mouvements. 2007. No. 51. P. 142–151.

Menke R. Telegraphic Realism: Victorian Fiction and other information systems. Stanford, CA: Stanford University Press, 2008.

Mintz S. Sweetness and Power: The place of sugar in modern history. New York: Viking, 1985.

Mirzoeff N. Watching Babylon: The war in Iraq and global visual culture. London: Routledge, 2005.

Mockler-Ferryman A. F. Imperial Africa: The rise, progress and future of the British possessions in Africa. London: Imperial Press, 1898.

Monroe J. C. Power by Design: Architecture and politics in precolonial Dahomey // Journal of Social Archaeology. 2010. No. 10. P. 477–507.

Moor R. Further Operations Against Nanna. House of Commons Sessional Papers: Correspondence respecting the Disturbances in Benin and the Operations against the Chief Nanna, 1894. London: Harrison and Sons (HMSO), 1895. P. 3–5.

–– Consul-General Moor to the Marquess of Salisbury, Benin City 24 February 1897, received March 20. In Papers relating to the Massacre of British Officials near Benin, and the consequent Punitive Expedition presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, August 1897. London: Eyre and Spottiswoode (HMSO, Africa 6), 1897. P. 26–30.

–– Annual Report of the Niger Coast Protectorate for the year 1896–1897, Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, April 1898. London: Harrison and Sons (Africa 3), 1898.

–– Colonial Reports // Annual. 289. Niger Coast Protectorate, 1898–1899, Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty. London: Darling and Son (HMSO), 1899.

Morton C. Richard Buchta and the Visual Representation of Equatoria in the Later Nineteenth Century // Morton C., Newbury D. (eds.). The African Photographic Archive: Research and curatorial strategies. London: Bloomsbury, 2015a. P. 19–38.

–– Collecting Portraits, Exhibiting Race: Augustus Pitt-Rivers’s carte de visite at the South Kensington Museum // Edwards E., Morton C. (eds.). Photographs, Museums, Collections: Between art and information. London: Bloomsbury, 2015b. P. 101–118.

Moreton-Robinson A. White Possessive: Property, Power and Indigenous sovereignty. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2015.

Nevadomsky J. Studies of Benin Art and Material Culture, 1897–1997 // African Arts. 1997. Vol. 30. No. 3. P. 18–27, 91–92.

–– Punitive Expedition. Photographs from the British Army Museum and the Parody of the Benin Kingdom in the Time of Empire // Archiv für Vӧlkerkunde. 2006. Vol. 56. P. 43–50.

–– Iconoclash or Iconoconstrain: Truth and consequence in contemprorary Benin B®and brass castings // African Arts. 2012. Vol. 45. No. 3. P. 14–27.

Newbury C. W. British Policy Towards West Africa: Select documents 1875–1914. Vol. 2. Oxford: Clarendon, 1971.

Nixon R. Slow Violence and the Environmentalism of the Poor. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

Norman N., Kelly K. G. Landscape Politics: The serpent ditch and the rainbow in West Africa // American Antropologist. 2006. Vol. 104. P. 98–110.

Nworah K. D. The Liverpool “Sect” and British West African Policy 1895–1915 // African Affairs. 1971. Vol. 70. P. 349–364.

Ogundiran A. Chronology, Material Culture and Pathways to the Cultural History of Yoruba-Edo Region, 500 BC to AD 1899 // Falola T., Jennings C. (eds.). Sources and Methods in African History: Spoken, written and unearthed. Rochester, NY: University of Rochester Press, 2003. P. 33–79.

O’Hanlon M., Harris C. The Future of Ethnographic Museum // Anthropology Today. 2013. Vol. 29. No. 1. P. 8–12.

Okonta I., Douglas O. Where Vultures Feast: Shell, human rights, and oil in the Niger Delta. London: Verso, 2003.

Olivier L. Le Sombre Abîme du temps. Paris: Éditions de Seuil, 2008.

Orr C. W. J. The Making of Modern Nigeria. London: Macmillan and Company, 1911.

Osadolor O. B. The Military System of Benin Kingdom, c. 1440–1897. Unpublished PhD thesis. University of Hamburg, 2001.

Osadolor O. B., Otoide L. E. The Benin Kingdom in British Imperial Historiography // History in Africa. 2008. Vol. 35. P. 401–418.

Parr A. E. Museums and Museums of Natural History // Curator: the Museum Journal. 1962. Vol. 5. No. 2. P. 137–144.

Patterson O. Slavery and Social Death. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982.

Pearson S. R. The Economic Imperialism of the Royal Niger Company // Food Research Institute Studies. 1971. Vol. 10. No. 1. P. 69–88.

Peckham R. (eds.). Empires of Panic: Epidemics and colonial anxieties. Hong Kong: Hong Kong University Press. P. 131–155.

Peers L. Ceremonies of Renewal: Visits, Relationships, and healing in the museum space // Museum Worlds. 2013. P. 136–152.

Pinnock J. Benin. The surrounding country, inhabitants, customs and trade. Liverpool: Journal of Commerce, 1897.

Pitt-Rivers A. H. L. F. Antique Works of Art from Benin. London: Privately Printed (Harrison and Sons), 1900a.

–– Works of Art from West Africa Obtained by the Punitive Mission of 1897 and now in General Pitt-Rivers’s Museum at Farnham, Dorset // Antique Works of Art from Benin. London: Privately Printed (Harrison and Sons), 1900b. P. iii—iv.

Pitt-Rivers G.H. The Clash of Culture and the Contact of Races: An anthropological and psychological study of the laws of racial adaptability, with special reference to the depopulation of the Pacific and the government of subject races. London: George Routledge and Sons, 1927.

–– Preface // Dudley Buxton L. H. (eds.). The Pitt-Rivers Museum, Farnham. Farnham: Farnham Museum, 1929.

Plankensteiner B. Introduction // Plankensteiner B. (eds.). Benin Kings and Rituals: Court arts from Nigeria. Ghent: Snoek, 2007a. P. 21–39.

–– The “Benin Affair” and its Consequences // Plankensteiner B. (eds.). Benin Kings and Rituals: Court arts from Nigeria. Ghent: Snoek, 2007b. P. 199–211.

–– (eds.). Benin. Kings and Rituals. Court arts from Nigeria. Ghent & Wien: Snoek & Museum für Vӧlkerkunde. Benin Kings and Rituals: Court Arts from Nigeria Moved from Vienna to Berlin and Paris, 2007c.

–– Benin: Kings and Rituals // African Arts. 2007d. Vol. 40. No. 4. P. 74–87.

–– Benin. Milan: 5 Continents (Visions d’Afrique), 2010.

Price S. Paris Primitive: Jacques Chirac’s Museum on the quai Branly. Chicago: University of Chicago Press, 2007.

Quick R. Seventh Annual Report of the Horniman Free Museum, Forest Hill, London, S. E. London. London: Horniman Free Museum, London, 1898.

Qwabe N. Protesting the Rhodes Statue at Oriel College // Chantiluke R., Kwoba B., Nkopo A. (eds.). Rhodes Must Fall: The struggle to decolonize the racist heart of empire. London: Zed, 2018. P. 6–16.

Radcliffe-Brown R. A. The Study of Kinship Systems // Journal of the Royal Anthropological Society of Great Britain and Ireland. 1941. Vol. 71. No. 1–2. P. 1–18.

Ratté M. L. Imperial Looting and the Case of Benin. Unpublished Master’s thesis, University of Massachusets, Amherst, 1972. https://scholarworks.umass.edu/theses/1898/

Ravenstein E. G. The Climatology of Africa // Anon. (eds.). Report of the British Association for the Advancement of Science held at Bristol in September 1898. London: John Murray. P. 603–610.

Rawson G. Life of Admiral Sir Harry Rawson. London: Edward Arnold, 1914.

Read C. H. Ancient Works of Art from Benin City // Anon. (eds.). Report of the British Association for the Advancement of Science held at Bristol in September 1898. London: John Murray, 1898. P. 1032.

–– Preface // Read C. H., Dalton O. M. Antiquities from the City of Benin and from Other Parts of West Africa. London: British Museum, 1899.

–– Note on Certain Ivory Carvings from Benin // Man. 1910. Vol. 10. P. 49–51.

Read C. H., Dalton O. M. Works of Art from Benin // Journal of the Anthropological Institute of Great Britain and Ireland. 1898. Vol. 27. P. 362–382.

–– Antiquities from the City of Benin and from Other Parts of West Africa. London: British Museum, 1899.

Rhodes Must Fall Oxford. Rhodes Must Fall Oxford founding statement. Facebook 28 May 2015 // Chantiluke R., Kwoba B., Nkopo A. (eds.). Rhodes Must Fall: The struggle to decolonize the racist heart of empire. London: Zed, 2018 [2015]. P. 3–5.

Roese P. M. Erdwӓlle & Grӓben im ehemaligen Kӧnigreich von Benin // Anthropos. 1981. No. 76. P. 166–200.

Roese P. M., Rees A. R., Bondarenko D.M. Benin City before 1897: A town map and a map of the palace area with descriptions // Ethnographisch-Archӓologische Zeitschrift. 2001. No. 42. P. 555–571.

Roth F. N. The Disaster in the Niger Protectorate: A chat with Dr Felix Roth // The Sketch. 20 January 1897. Vol. 16. No. 208. P. 508–509.

–– Some Experiences of an Engineer Doctor: With an introduction on our schooldays by H. L. Roth / Ed. H. L. Roth and privately reprinted from Halifax Courier and Guardian, 1922.

Roth H. L. Primitive Art from Benin // The Studio. December 1898. Vol. 15. No. 69. P. 174–183.

–– Stray Articles from Benin // Internationales Archiv für Ethnographie. 1900. No. 13. P. 194–197.

–– Great Benin: Its customs, art and horrors. Halifax: F. King and Sons, 1903.

–– One the Use and Display of Anthropological Collections in Museums // Museums Journal. 1911. No. 10. P. 286–290.

Rowlands M. The Good and Bad Death: Ritual killing and historical transformation in a West African kingdom // Paideuma: Mitteilungen zur Kulturkunde. 1993. No. 39. P. 291–301.

Roupell E. P. S. Narrative Report of Ediba Expedition – February, March, April, 1896 // Moor R. (eds.). Report for the Year of 1895–1896 of the Administration of the Niger Coast Protectorate, Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, January 1897. London: Harrison and Sons. Foreign Office Annual Series. 1897. No. 1834. P. 79–86.

Ryder A. Benin and the Europeans 1485–1897. London: Longman, 1969.

Sahlins M. Stone Age Economics. Chicago, IL: Aldine-Atherton, 1972.

Salubi A. The Establishment of British Administration in the Urhobo Country (1891–1913) // Journal of the Historical Society of Nigeria. 1958. Vol. 1. No. 3 L. P. 184–209.

Sarr F., Savoy B. Rapport sur la restitution du patrimoine culturel africain. Vers une nouvelle éthique relationelle, 2018. http://restitutionreport2018.com/

Saunders P. “The Choicest, Best-Arranged Museums I Have Ever Seen”: The Pitt-Rivers Museum, Farnham, Dorset, 1880s–1970s // Museum History Journal. 2014. Vol. 7. No. 2. P. 205–223.

Scientific American. Curios from Benin // Scientific American. 1898. Vol. 78. No. 5. P. 73–74.

Scott J. B. The Hague Peace Conferences of 1899 and 1900. Vol. 2. Documents. Baltimore, MD: John Hopkins Press, 1909.

Scott Keltie J. The Partition of Africa. Second edition. London: Edward Stanford, 1895.

Schuster P.-K. The Treasures of World Culture in the Public Museum // ICOM News. 2004. No. 1. P. 4–5.

Sebald W. G. Luftkrieg und Literatur. Munich: Carl Hanser Verlag, 1999.

Shelton A. Introduction // Shelton A. (eds.). Fetishism: Visualising power and desire. London: Lund Humphries, 1985. P. 7–9.

Sloan K. “Aimed at Universality and Belonging to the Nation”: The Enlightenment and the British Museum // Sloan K. (eds.). Enlightenment: Discovering the World in the 18^th Century. London: British Museum Press, 2003. P. 12–25.

Srinivasan A. After Rhodes // London Review of Books. 2016. Vol. 38. No. 7. P. 32.

Smith M. The Seligman Mask and the RAI // Man. 1958. No. 58. P. 95.

Soper R. C., Darling P. The Walls of Oyo-Ile // West African Journal of Archaeology. 1980. No. 10. P. 61–81.

Spiers E. M. The Use of Dum Dum Bullets in Colonial Warfare // Journal of Imperial and Commonwealth History. 1975. Vol. 4. No. 1. P. 3–14.

Stafford-Clark D. Ethnography // Francis F.C. (eds.). Treasures of the British Museum. London: Thames and Hudson, 1971. P. 156–167.

Starkie Gardner J. The Metal Workers’ Exhibition // Magazine of Art. 10 August 1898. Vol. 22. No. 10. P. 569–572.

Stern P. The Ideology of Imperial Corporation: “Informal” Empire Revisited // Political Power and Social Theory. 2015. No. 29. P. 15–43.

Stevens. A Catalogue of Rare Benin Bronzes and Ivories to be Sold by Instructions of Ralph Locke, Esq. (Late Divisional Commissioner of S. Nigeria) January 3^rd, 1928. London: Stevens Auction Rooms.

Stoler A. L. On Degrees of Imperial Sovereignty // Public Culture. 2006. Vol. 18. No. 1. P. 125–146.

–– Imperial Debris: Reflection on ruins and ruination // Cultural Anthropology. 2008. No. 23. P. 191–219.

–– Colonial Aphasia // Public Culture. 2011. Vol. 23. No. 1. P. 121–156.

–– Duress: Imperial durabilities in our times. Durham, NC: Duke University Press, 2016.

Sweeney J. J. The Art of Negro Africa // Sweeney J. J. (eds.). African Negro Art. New York: Museum of Modern Art, 1935. P. 11–21.

Taussig M. T. Mimesis and Alterity: A particular history of the sense. London: Routledge, 1992.

Terkessidis M. Wessen Erinnerung zӓhlt? Hamburg: Hoffmann und Campe Verlag, 2019.

Thomas N. Entangled Objects: Exchange, material culture, and colonialism in the Pacific. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991.

–– Preface // Gell A. Art and Agency: An anthropological theory. Oxford: Clarendon Press, 1998. P. vii—xiii.

–– The Return of Curiosity: What museums are good for in the 21^st century. London: Reaktion, 2016.

Thompson H. N. Annual Report on the Forestry Department for the Year 1910. Benin: Forestry Departmant of Southern Nigeria, 1911.

Trevor-Roper H. The Rise of Christian Europe. London: Thames and Hudson, 1965.

Tokarczuk O. Drive Your Plow Over the Bones of the Dead / Trans. Antonia Lloyd-Jones). London: Fitzcarraldo Editions, 2018 [2009].

Tylor E. B. Review of Catalogue of the Anthropological Collection Lent by Colonel Lane Fox for Exhibition in the Benthal Green Branch of the South Kensington Museum: Lane Fox, London, 1874 // Academy. 1874. Vol. 6. No. 460. P. 129.

–– Anthropology: An Introduction to the Study of Man and Civilization. New York: Appleton, 1900.

Tythacott L. The African Collection at Liverpool Museum // African Arts. 1998. Vol. 31. No. 3. P. 18–35, 93–99.

Upton D. What Can and Can’t Be Said. New Haven, CT: Yale University Press, 2015.

Usman A. On the Frontier of Empire: Understanding the enclosed walls in Northern Yoruba, Nigeria // Journal of Anthropological Archaeology. 2004. No. 23. P. 119–132.

Uzoigwe G. N. The Niger Committee of 1898: Lord Selborne’s Report // Journal of the Historical Society of Nigeria. 1968. Vol. 4. No. 3. P. 467–476.

Vandeleur S. Nupe and Ilorin // Geographical Journal. 1897. Vol. 10. No. 4. P. 349–370.

–– Campaigning on the Upper Nile and Niger. London: Methuen, 1898.

Van Reybrouck D. Congo: The epic history of a people. London: Harper Collins, 2014.

Vansina J. Being Colonized: The Kuba experience in rural Congo, 1880–1960. Madison: University of Wisconsin Press, 2010.

Virilio P. Vitesse et politique: essai de dromologie. Paris: éditions galilée, 1977.

Von Hellermann P. Things Fall Apart? The political ecology of forest governance in southern Nigeria. Oxford: Berghahn, 2013.

Von Luschan F. Herr F. V. Luschan hӓlt einen Vortrag über Alterthümer von Benin // Zeitschrift für Ethnologie. 1898. No. 30. P. 146–164.

–– Die Altertümer von Benin. Berlin: Museum für Vӧlkerkunde, 1919.

Wagner K. A. Savage Warfare: Violence and the rule of colonial difference in early British counterinsurgency // History Workshop Journal. 2018. No. 85. P. 217–237.

–– Expanding Bullets and Savage Warfare // History Workshop Journal. 2019. No. 88. P. 281–287.

Wang S. Atoms and Bits of Cultural Heritage: The use of the Dunhuang Collections in knowledge making, nation building, museum diplomacy, cultural tourism and digital economy. Unpublished PhD dissertation. Aalto University, 2019.

Waterfield H., King J. C. H. Provenance: Twelve collectors of ethnographic art in England 1760–1990. Paris: Somogy éditions d’art, 2006.

Webster W. D. Catalogue 21: Illustrated catalogue of ethnographical specimens, in bronze, wrought iron, ivory and wood, from Benin City, West Africa. Taken at the fall of the City in February 1897, by the British Punitive Expedition under the command of Admiral Rawson. Bicester: W. D. Webster, 1999.

Weisband E. The Macabresque: Human violation and hate in genocide, mass atrocity, and enemy-making. Oxford: Oxford University Press, 2017.

Wengraf L. Extracting Profit: Imperialism, neoliberalism and the new scramble for Africa. Chicago, IL: Haymarket, 2018.

Wesseling H. Imperialism and the Roots of the Great War // Daedalus. 2005. Vol. 134. No. 2. P. 100–107.

Whyte W. Review of Hicks D., Beaudry M. C. (eds.). The Oxford Handbook of Material Culture Studies // English Historical Review. 2011. Vol. 125. No. 519. P. 513–515.

Willet F. Ife and its Archaeology // Fage J. D. and Oliver R. (eds.). Papers in African Prehistory. Cambridge: Cambridge University Press, 1970. P. 303–326.

Wolfe P. Traces of History: Elementary structures of race. London: Verso, 2016.

Wright P. Tank: The progress of a monstrous war machine. London: Faber, 2000.

Wroth W. Medals // Lane-Poole S. (eds.). Coins and Medals (their place in history and art). London: Eliot Stock, 1894. P. 236–269.

Zetterstrom-Sharp J., Wingfield C. A “Safe Space” to Debate Colonial Legacy? The University of Cambridge Museum of Archaeology and Anthropology and the Campaign to Return a Looted Benin Altarpiece to Nigeria // Museum Worlds. 2019. No. 7. P. 1–22.

I. Второй (финальный) эскиз медали за участие в войне с Ашанти. Эдвард Дж. Пойнтер, июль 1874 года, Британский музей (инвентарный номер 1919.1216.19)

IIа. Вице-консул Генри Голуэй (Голлуэй) с бенинскими вождями во время своего визита в Бенин-Сити в марте 1892 года. Фотография сделана Дж. Г. Суэйнсоном, коммерсантом из Ливерпуля. Альбом Макдональда «Протекторат побережья Нигера», А1996-190143. Фотоархивы Элиота Элисофона, Национальный музей африканского искусства, Смитсоновский институт

IIб. Внутреннее убранство королевского дворца во время разграбления. На фото: капитан Чарльз Герберт Филип Картер (1864–1943), Э. П. Хилл и неизвестный, февраль 1897 года. Музей Питт-Риверса (инвентарный номер 1998.208.15.11)

III. Медный барельеф, украденный капитаном Джорджем Леклерком Эджертоном из Бенин-Сити. Музей Питт-Риверса / Фонд Дюма-Эджертона (инвентарный номер 1991.13.8)

IV. Медный барельеф, приобретенный у мистера Ф. Эмбери, который, согласно записям, был куплен им в Лагосе, когда его «спрятали от наших солдат после захвата Бенина во время карательной экспедиции 1897 года, после чего он был привезен в Лагос местной торговкой, у которой его и купили». Музей Питт-Риверса (инвентарный номер 1907.66.1)

V. Бронзовая голова из Бенина середины XVII века из коллекции Национального музея в Лагосе, подаренная королеве Елизавете II генералом Якубу Говоном в июне 1973 года (инвентарный номер RCIN 72544)

VIa. Акварельный рисунок святилища предков, сделанный капитаном Джорджем Леклерком Эджертоном в 1897 году. Музей Питт-Риверса / Фонд Дюма-Эджертона (инвентарный номер 1991.13.3)

VIб. Фотография святилища предков в королевском дворце Бенин-Сити, сделанная во время визита Сирила Панча в 1891 году. Фотоархивы Элиота Элисофона, Национальный музей африканского искусства, Смитсоновский институт. EEPA. 1993-014

VII. Страница из иллюстрированного каталога «второй коллекции» из Музея Питт-Риверса в Фарнеме с изображением резного слоновьего бивня, купленного у Вебстера за 35 000 фунтов стерлингов 18 сентября 1897 года. Вероятно, бивень был продан на аукционе Sotheby’s 30 марта 1981 года. (Библиотека Кембриджского университета, дополнение 9455, том 5, с. 1600)

VIII. Часть медного алтаря королевы-матери с фигурами шести слуг, украденная из Бенин-Сити Джорджем Леклерком Эджертоном. Музей Питт-Риверса / Фонд Дюма-Эджертона (инвентарный номер 1991.13.25)

IX. Двойной колокольчик из слоновой кости (egogo), начало XVI века. Куплен Музеем Питт-Риверса 2 октября 1898 года у Генри Линга Рота за 6 фунтов стерлингов (том каталога № 5, с. 1746). В 1958 году приобретен Матиасом Комором, в том же году куплен Бруклинским музеем (инвентарный номер 58.160)

X. Медная статуэтка трубача, XVI век. Куплена у Вебстера Музеем Питт-Риверса 7 августа 1899 года (том каталога № 6, с. 1989). До 1957 года продана К. Джону Хьюитту, в 1957 году куплена Нельсоном А. Рокфеллером, в 1972 году подарена Музею первобытного искусства, в 1978 году передана Метрополитен-музею (инвентарный номер 1978.412.310)

XIа. Медная статуэтка леопарда, XVI или XVII век. Куплена Музеем Питт-Риверса у Вебстера за 2 фунта стерлингов 17 марта 1899 года (том каталога № 6, с. 1929), до 1957 года продана К. Джоном Хьюиттом, в 1957 году куплена Матиасом Комором, в 1958 году куплена Нельсоном А. Рокфеллером, в 1972 году подарена Музею первобытного искусства, в 1978 году передана Метрополитен-музею (инвентарный номер 1978.412.321)

XIб. Страница из иллюстрированного каталога «второй коллекции» Музея Питт-Риверса в Фарнеме с изображением медной фигурки леопарда (иллюстрация XIa). (Библиотека Кембриджского университета, дополнение 9455, том 6, с. 1929)

XII. Медная набедренная маска-подвеска из коллекции Эшмолеанского музея, Университет Оксфорда, переданная на долгосрочное хранение Музею Питт-Риверса (инвентарный номер 1983.21.1)

XIII. Набедренная маска-подвеска из слоновой кости с изображением королевы Идии. Куплена Музеем Питт-Риверса на аукционе Stevens за 25 фунтов 14 апреля 1898 года (том каталога № 6, с. 1623), в 1964 году приобретена Музеем имени Линдена в Штутгарте (инвентарный номер F 50565)

XIV. Медный гонг в форме птицы на полом медном жезле, XVIII век. Приобретен 8 июня 1899 года Музеем Питт-Риверса у Вебстера за 4,1 фунта стерлингов (том каталога № 6, с. 1954), в 1966 году продан Ольге Хиршхорн (1966–2015). С 2016 года по сей день находится в Национальном музее африканского искусства Смитсоновского института (инвентарный номер 2016-1-1)

XVа. Человеческое жертвоприношение, устраиваемое бенинскими солдатами. Используется грим для имитации внешности чернокожих людей. Вероятно, Портсмут или Лондон, 1897 год. Национальный музей армии (негатив 18804). См. Nevadomsky J. 2006

XVб. Выставка «Придворное искусство Бенина» в нижней галерее Музея Питт-Риверса, Оксфордский университет, февраль 2020 года. Справа, рядом с пожарным выходом, можно увидеть временную экспозицию унаследованных Марком Уокером церемониальных деревянных весел в процессе реституции

XVI. «Две похищенные бенинские бронзы возвращаются домой» – программа для церемонии культурной реституции Марка Уокера, королевский дворец, июнь 2014 года (фото из личного архива Марка Уокера)

I. Медаль за участие в войне с Ашанти, созданная Эдвардом Джоном Пойнтером, июль 1874 года

IIа. Вице-консул Генри Голуэй с бенинскими вождями во время визита в Бенин-Сити в марте 1892 года

IIb. Интерьер королевского дворца в Бенин-Сити во время разграбления города британцами в феврале 1897 года

III. Медный барельеф, украденный капитаном Джорджем Леклерком Эджертоном из Бенин-Сити

IV. Медный барельеф, добытый в Лагосе мистером Ф. Эмбери

V. Бронзовая голова из Бенина, которую генерал Якубу Говон в июне 1973 года подарил королеве Елизавете II

VIa. Акварельный рисунок святилища предков, сделанный капитаном Джорджем Леклерком Эджертоном в 1897 году

VIb. Фотография святилища предков в королевском дворце в Бенин-Сити, сделанная во время визита Сирила Панча в 1891 году

VII. Страница из иллюстрированного каталога Музея Питт-Риверса в Фарнеме с изображением резного бивня

VIII. Часть медного алтаря королевы-матери с фигурами шести слуг, украденная из Бенин-Сити Джорджем Леклерком Эджертоном

IX. Двойной колокольчик из слоновой кости (egogo), купленный Музеем Питт-Риверса у Генри Линга Рота. Находится в Бруклинском музее, Нью-Йорк

X. Медная статуэтка трубача, купленная Музеем Питт-Риверса у Уильяма Даунинга Вебстера. Находится в Метрополитен-музее, Нью-Йорк

XIa. Медная статуэтка леопарда, купленная Музеем Питт-Риверса у Уильяма Даунинга Вебстера. Находится в Метрополитен-музее, Нью-Йорк

XIb. Страница из иллюстрированного каталога Музея Питт-Риверса в Фарнеме с изображением медной статуэтки леопарда, представленной на рисунке XIa

XII. Медная набедренная маска-подвеска из коллекции Эшмолеанского музея при Оксфордском университете

XIII. Набедренная маска-подвеска из слоновой кости с изображением королевы-матери Идии, купленная Музеем Питт-Риверса на аукционе Stevens. Находится в Музее Линдена в Штутгарте

XIV. Медный гонг в форме птицы на полом медном жезле, купленный Музеем Питт-Риверса на аукционе Stevens. Находится в Национальном музее африканского искусства Смитсоновского института, Вашингтон, округ Колумбия

XVa. Человеческое жертвоприношение, устраиваемое бенинскими солдатами. Используется грим для имитации внешности чернокожих людей. Вероятно, Портсмут или Лондон, 1897 год

XVb. Выставка «Придворное искусство Бенина» в нижней галерее Музея Питт-Риверса, Оксфордский университет, февраль 2020 года

XVI. «Две похищенные бенинские бронзы возвращаются домой» – программа церемонии культурной реституции Марка Уокера, королевский дворец, июнь 2014 года

Lindquist S. 1979. P. 25–26.

Erediauwa O. n’O., Akpolokpolo U. 1997. P. 32.

Osadolor O. B., Otoide L. E. 2008.

Демоцид – массовые убийства людей агентами государства, в том числе через искусственно созданный голод и болезни, геноцид и иные формы деятельности. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

Деколонизация – в данном контексте процесс переосмысления системы знаний, включающий получение независимости от доминирующей колонизаторской повестки, а также включения неевропейских историй и систем знаний.

Исходные сообщества (англ. source communities) – сообщества, которые становятся источником культурных объектов и природных ресурсов.

«Расовая наука» – совокупность теорий и убеждений в том, что люди разделены по принципу принадлежности к расам. Первые идеи научного расизма распространились с конца XVIII века.

Отсылка к оригинальному заголовку книги The Brutish Museums («Жестокие музеи»), который основан на непереводимом каламбуре, подчеркивающем жестокость британского колониального владычества. – Прим. ред.

Boisragon A. 1897. P. 26.

Историю происхождения названия Убини/Бенин-Сити см. Osadolor O. B. 2001. P. 51–53.

Boisragon A. 1897. P. 63, 189. Ср. Bacon R. 1897.

Benjamin W. 1938. P. 422.

Read C. H. 1899.

Read C. H., Dalton O. M. 1899. P. 4.

Клод Леви-Стросс (1908–2009) – французский этнолог, философ, социолог, культуролог, создатель отдельного направления исследований «структурная антропология».

Hicks D. 2015. P. 12.

Weisband E. 2017.

Olivier L. 2008.

Hawkes J. 1951. P. 26.

Бруно Латур (1947–2022) – французский антрополог, социолог, философ, автор акторно-сетевой теории.

Latour B. 1991.

Донна Харауэй (р. 1944) – американская исследовательница, специалист по феминистским исследованиям, одна из основательниц течения киберфеминизма.

Haraway D. J. 1991. Hacking I. 1991.

Hicks D. 2010.

Cowan R. S. 1985.

Hollenback K. L., Schiffer M. B. 2010.

Hicks D. 2019a. 2019b.

Свен Линдквист, вспоминая о формах ведения воздушной войны XX века, бытовавших в его детстве, указывал на фаллоцентрическую природу современного вооружения: «Не припоминаю в детстве ни одного случая, когда бы я мочился, будь то на улице или в уборной во дворе, не выбрав предварительно мишени и не целясь в нее. В пятилетнем возрасте я был уже опытным бомбардиром. “Если все будут играть в войну, – говорила моя мать, – она обязательно начнется”». Lindquist S. 2001. P. 1.

Geary C. M. 1997. P. 47.

Karpinski P. 1984.

Boisragon A. 1898. P. 77.

Деннет описал фотографии дворца и бронз, изъятых немецким коммерсантом, мистером Эрдманном, сразу после разграбления города. Dennet R. E. 1906. P. 188.

Roth H. L. 1903. P. vii. Оксфордский университет, архивы рукописей Музея Питт-Риверса, дневник Эджертона. С. 28. 9 октября 1920 года вдова Гранвилла вышла замуж за губернатора Фолклендских островов Джона Миддлтона. Ср. The Times, 6 августа 1943 г. P. 1.

Lévy-Bruhl L. 1922. P. 440.

Очерки капитана Джорджа Ховарда Фэншоу Абади, 1897–1904. «Письма из Нигерии» (Letters from Nigeria). Из специальной коллекции Бодлианской библиотеки Оксфордского университета. MSS Afr s 1337:7–8.

James L. 1995. P. 303.

В универсальных, или энциклопедических, музеях собирают артефакты со всего мира с целью представить зрителю подробную и масштабную картину истории и культуры человечества в целом. Самые известные институции подобного плана – Британский музей в Лондоне и Метрополитен-музей в Нью-Йорке. В России универсальными музеями можно назвать, например, Пушкинский музей или Эрмитаж. – Прим. ред.

Mbembe A. 2003, 2019. Ср. Hicks D., Mallet S. 2019. P. 29, 41, 88.

Kassim S. 2017.

Hicks D. 2010. P. 63. Hicks D., Beaudry M. C. 2010. P. 8–9.

Guyer J. 2016.

Элгинизм – форма вандализма, которая заключается в изъятии культурного объекта из его контекста или области происхождения.

Mauss M. 1925. P. 74. Guyer J. 2012. P. 494.

Marx K. 1867. P. 734.

Роза Люксембург (1871–1919) – польская и немецкая философиня, экономистка, активистка.

Luxemburg R. 1951 [1913]. P. 354–355. Выделено автором.

Harvey D. 2003.

Luxemburg R. 1951 [1913].

Stoler A. L. 2016. P. 6–7.

Mauss M. 1925. P. 51.

Sahlins M. 1972. P. 1–2.

Интервью с Хартвигом Фишером, Ta Nea, 26 января 2019 года. www.tanea.gr/print/2019/01/26/greece/h-ellada-lfden-einai-nomimos-lfidioktitis-lfton-glypton-lftou-parthenona/

Например, Gosden C., Marshall Y. 1999. Hoskins J. 1998.

Appadurai A. 1986.

Например, Henare. 2008.

Whyte W. 2011.

Hicks D. 2010.

Thomas N. 2011. P. 207.

Ibid. P. 83.

Ibid. P. 207.

Thomas N. 1998. ix.

Thomas N. 2007. P. 7.

Ibid.

Hicks D. 2010.

Hicks D. 2013. P. 12.

Ingold T. 2014. P. 383–385.

Hicks D. 2013.

Gosden C., Larsen F. 2007. P. 7, 32, 68.

Friedman J. 2002.

Plankensteiner B. 2007c.

Gosden C., Larsen F. 2007. P. 15, 241.

Coote J. P. R. W., Morton C. 2000. P. 39.

Coote J. P. R. W. 2014. P. 131.

O’Hanlon M., Harris C. 2013. P. 8–12.

Например, Krmpotich C., Peers L. 2011. Peers. 2013.

Например, Morton C. 2015. Derbyshire S. 2019.

Clifford J. 1997. P. 192.

Hicks D., Mallet S. 2019. P. 29.

Foucault M. 1997. P. 243.

Agamben G. 1998.

Hicks D., Mallet S. 2019.

Mbembe A. 2003. Ср. Mbembe A. 2019.

Hicks D., Mallet S. 2019. P. 29.

Kopytoff I. 1986. P. 65.

Hicks D. 2010.

Patterson O. 1982. P. 39.

Ср. Kopytoff I. 1982. P. 220.

Gilroy P. 2003. P. 263.

Mbembe A. 2019. P. 171.

Thomas N. 2016.

Arendt H. 1958a. P. 199–212. См. Hicks D., Mallet S. 2019. P. 79.

Цитируется Essner C. 1986. P. 77.

Peckham R. 2015. P. 131.

В сентябре 1896 года сэр Джеймс Рид, личный врач королевы Виктории, прописал ей глазные капли из 1 %-го раствора кокаина для улучшения слабого зрения. King, 2007, P. 76. Леди Литтон, фрейлина королевы, в своей дневниковой записи от 29 сентября 1896 года отмечала, что в составе капель была белладонна. Lutyens M. 1961. P. 81.

Goldie G. T. 1901. P. 238.

Curtin P. 1973. P. 300–302.

Eyo E. 2007. P. 34. Sunday Guardian, Lagos, 16 февраля 1997 года.

Burton R. 1870.

Bacon R. 1897. P. 13. Ср. Bacon R. 1925. Boisragon A. 1897. Burton R. 1863a. 1863b. Roth H. L. 1903. P. 49, 79. Ср. Galway H. L. 1893. P. 8–9. Pinnock J. 1897.

Menke. 2008. Peckham R. 2015.

Arata D. 1990. P. 622.

Fagg W. 1981. Ср. Eyo E. 1997.

Plankensteiner B. 2007c. P. 25.

Anene J. C. 1966. Ryder A. 1969. Home R. 1982. P. 32. См. Ratté M. L. 1972. P. 8.

Lӓmmert E. 1975. P. 112–137.

Freud S. 1913. P. 60.

Desbordes R. 2008.

Calwell C. E. 1906. P. 27.

Boisragon A. 1897. P. 189.

Bacon R. 1897.

Forbes H. O. 1898. P. 70.

Roth H. L. 1897. P. 508.

Igbafe P. A. 1975. P. 417.

Bray W. F. 1882. P. 362.

Geary C. M. 1965 [1927]. P. 119.

Королевская Нигерская компания. The Times, 22 августа 1887 года. P. 14.

Lugard F. D. 1922. P. 76.

Ayandele E. A. 1968. P. 408.

Boisragon A. 1897. P. 189.

Bacon R. 1897. P. 30. – Сокр. автора.

Палата общин, 2 апреля 1897 года. Официальный отчет о заседании парламента 48, колонка 445.

Trevor-Roper H. 1965. P. 9.

DiAngelo R. 2018.

Roth H. L. 1903. xv.

Calwell C. E. 1906. P. 22.

Western Gazette, 25 сентября 1896 года. P. 8.

Первый классический (неиспользованный) дизайн Пойнтера от мая 1874 года с изображением британских солдат в кожаном обмундировании, шлемах, с саблями и круглыми щитами и полуодетых африканцев в травяных набедренных повязках с копьями и мачете. Чернила и бумага. Британский музей, инвентарный номер 1919.1926.17. Доработанная версия также хранится в Британском музее, а окончательный дизайн Пойнтера от 1874 года находится на Королевском монетном дворе.

Wroth W. 1894. P. 269. См. Kear J. M. 1999. P. 90–92.

Wesseling H. 2005. P. 101.

Ibid. P. 102.

Johnston H. H. 1923. P. 183.

Home R. 1982. P. 2, 10.

Lugard F. D. 1902. P. 5.

Палата общин, 21 марта 1887 года. Официальный отчет о заседании 312. С. 831. См. также министерство иностранных дел, 84/1880/411.

Gallagher J., Robinson R. 1953. P. 15.

Cain P., Hopkins A. G. 1987, 1993. P. 8–10.

Darwin J. 1997.

Stoler A. L. 2006. P. 136.

Hicks D., Mallet S. 2019. Ср. Wolfe P. 2016.

Klein N. 2007.

Galway H. L. 1930. P. 238.

Lugard F. D. 1922. P. 304.

Galway H. L. 1930. P. 245.

Там же. P. 246–247.

«Нигерия». The Times, 8 января 1897 года. P. 6.

Stern P. 2015. P. 36.

Koch H. W. 1969.

Специальная коллекция Бодлианской библиотеки Оксфордского университета. MSS Afr s 88, f. ff.44a-b. Голди в письме к Солсбери, 14 августа 1896 года.

Carlos A., Nicholas S. 1988.

Darwin J. 1935. P. 139.

Hall. 1894. P. 213.

Министерство иностранных дел 84/1880/7, «Нижний Нигер», Дж. Д. Голди Таубман / Национальная африканская компания, 18 июня 1885 года.

Министерство иностранных дел 84/1880/131. Нижайшее прошение Национальной африканской акционерной компании Ее Высокочтимому Величеству, королеве Виктории в Совете от 20 февраля 1885 года.

Pearson S. R. 1971. P. 72. Уведомление британского протектората областей Нигера. London Gazette, 18 октября 1887 года.

Lugard F. D. 1895. P. 973.

Galway H. L. 1937. P. 550.

Dutt R. P. 1953. P. 32.

Galway H. L. 1937. P. 551. Министерство иностранных дел 84/1880/1.

Hall. 1894. P. 204–205.

Ibid. P. 206.

Mintz S. 1985.

Pearson S. R. 1971. P. 70.

Pinnock J. 1897. P. 44.

Shield. 1997. P. 68.

Pearson S. R. 1971. P. 70.

Von Hellermann P. 2013. P. 51. Thompson H. N. 1911. P. 12.

Pearson S. R. 1971. P. 73.

Министерство иностранных дел 84/1880/397, 15 декабря 1886 года.

«Королевская Нигерская компания». The Times, 27 июля 1889 года. P. 12.

Pearson S. R. 1971. P. 74.

MacDonald C. M. 1895. P. 12.

Lugard F. D. 1922. P. 361.

Министерство иностранных дел 84/2194/218-226, Постановление об обеспечении реализации Генерального акта Брюссельской конференции 1890 года, Королевский протекторат Масляных Рек, 1 января 1893 года.

Goldie G. T. 1888.

Galway H. L. 1937. P. 548.

Galway H. L. 1930. P. 226.

Британские и иностранные государственные газеты, 1894–1895 годы, LXXXVII, 929.

Буш – не освоенные человеком территории, поросшие кустарником или низкорослыми деревьями, в основном в Австралии, но также в Канаде, Новой Зеландии, Южной Африке и на Аляске.

Министерство иностранных дел 84/2194/275-280. Машинописный доклад Р. Мура, командующего нерегулярной армией Протектората Масляных Рек, 9 августа 1892 года.

Scotsman, 13 января 1897 года. P. 6.

Boisragon A. 1894. MacDonald C. M. 1896. P. 5.

Например, Министерство иностранных дел 84/1294/269-270. Макдональд Керзону, 8 декабря 1892 года.

Палата общин, 1899. P. 17–22. Ср. Galway H. L. 1937. P. 548.

Johnston H. H. 1923. P. 178.

Johnston H. H. 1899. P. 26.

Liverpool Mercury, 1 августа 1885 года.

Galway H. L. 1930. P. 222. Или кто-то другой, поскольку в газетах сообщалось, что он целый год провел на Тенерифе (к примеру, The New York Times, 9 августа 1891 года).

Burton R. F. 1863a, 1863b.

Edinburgh Evening News, 18 июня 1885 года. P. 4.

Визит Сирила Панча к королю Бенина, 1889 г. Рукописный дневник хранится в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета. GB 0162 MSS Afr s 1913.

Blackmun B. W. 1997.

Auchterlonie T. B., Pinnock J. 1898.

Министерство иностранных дел 84/2194/54-60, «Отчет вице-консула Г. Голуэя о плавании по внутренним рекам из Бенина в Лагос».

Scotsman, 24 сентября 1894 года. P. 7.

Galway H. L. 1893a. P. 128–130.

Договор между Ее Величеством королевой Англии и королем Бенина. Протекторат Масляных Рек 26 марта 1892 года. Министерство иностранных дел 84/2194/114-116.

Министерство иностранных дел 84/2194/120–121. «Отчет Г. Голуэя о путешествии в Убини (Бенин-Сити), столицу Бенина», 30 марта 1892 года.

Anene J. C. 1966. P. 189.

Министерство иностранных дел 84/2194/111–113, Макдональд в письме к Солсбери от 16 мая 1892 года.

Galway H. L. 1893b. P. 8.

Ibid. P. 9.

Сэр Клод Макдональд о западноафриканских проблемах. The Times, 4 ноября 1892 года. P. 3.

London Gazette. 16 мая 1893 года. P. 28–35.

Johnston H. H. 1923. P. 200.

Официальный отчет о заседании парламента. 14 декабря 1888 года, т. 332. С. 227–228.

Gordon M. 2018. P. 159.

Henderson A. 1892.

Город Эброхими располагался близ современного Коко на севере Варри в штате Дельта, где сейчас находится Музей живой истории Наны.

Johnston H. H. 1923. P. 197–198. Galway H.L. 1893a. P. 125. Scotsman, 24 сентября 1894 года. P. 7.

The Times, 22 ноября 1894 года. P. 8.

Geary W. N. M. 1965 [1927]. P. 109.

The Times, 4 ноября 1892 года. P. 3.

MacDonald C. M. 1895. P. 12.

Anene J. C. 1966. P. 178. Home R. 1982. P. 19.

Yorkshire Gerald, 4 сентября 1894 года. P. 6.

Moor R. 1895. P. 4.

MacDonald C. M. 1895. P. 11.

Во время службы в пограничной охране в Халле Хью был отдан под суд за «употребление опьянящих напитков в такой степени, что это привело к болезни» в виде галлюцинаций, во время которых он видел «обнаженных женщин» и «дьявола, плывущего на паровом катере». Впоследствии Хью вернулся на службу и в 1901 году получил в Южной Африке медаль и три планки. Daily Mail, 2 января 1897 года. P. 3.

Home R. 1982. P. 10. Scotsman, 22 декабря 1894 года. P. 10.

Hickley J. D. 1895. P. 191, 198.

Палата общин, 1895. P. 13.

Hickley J. D. 1895.

Палата общин, 1895. Scotsman, 22 декабря 1894 года. P. 10.

The Times, 22 ноября 1894 года. P. 8.

Edinburgh Evening News, 15 января 1895 года. P. 4.

Палата общин, 1895. P. 25, 32.

Glasgow Herald, 7 января 1895 года. P. 6.

MacDonald C. M. 1896. P. 5.

Salubi A. 1958. P. 199.

Johnston H. H. 1923. P. 185. Kirk. 1896. P. 21.

Galway H. L. 1937. P. 553.

Ibid. P. 556.

Kirk. 1896. P. 22.

Moor R. 1898. P. 3.

Irish Times, 12 апреля 1895 года.

Galway H. L. 1937. P. 555.

«Африка: отчет о расследовании преступлений, совершенных в отношении жителей Брасса Королевской Нигерской компанией, 25 августа 1895 года». Национальные архивы, министерство иностранных дел 84/7754X.

Irish Times, 12 апреля 1895 года.

Pall Mall Gazette, 2 апреля 1896 года.

Fox Bourne H. R. 1898. P. 288.

Kirk. 1896. P. 2, 8, 17–20.

Ibid. P. 6.

Ibid. P. 13.

Roupell E. P. S. 1897. P. 85.

Koe L. C. 1896.

Anon. 1896. P. 379.

Палата общин, 1895. P. 11.

«Мистер Чамберлен и колонии». Glasgow Herald, 12 ноября 1895 года.

Harvey D. 2003. P. 126.

Голди в письме Хиллу от 24 августа 1896 года. Из специальной коллекции Бодлианской библиотеки Оксфордского университета. MSS Afr s 88, f. 44d.

Помимо всего прочего, идея абсентеизма являлась проверенным колониальным штампом, излюбленным среди представителей белого дворянства плантократии островов Карибского моря в георгианскую атлантическую эпоху. Hicks D. 2008. P. 219.

Официальный отчет о заседании парламента. 22 августа 1895 года, том 36, колонка 641.

Home R. 1982. P. 54.

Rawson G. 1914. P. 90–96.

Manchester Guardian. 2 октября 1896 года. P. 5.

Igbafe P. A. 1970.

Anon. 1896. P. 379.

Scotsman, 13 января 1897 года. P. 7.

Home R. 1982. P. 26.

Ibid. P. 25. Egharevba J. 1968. P. 46.

Scotsman, 23 февраля 1897 года. P. 7.

Boisragon A. 1897. P. 56. Burns A. 1963. P. 176. Geary W. N. M. 1965 [1927]. P. 108. Home R. 1982. P. 22. Igbafe P. A. 1970. P. 396.

«Экспедиция в Кумаси». The Times, 1 февраля 1896 года. P. 9.

Edinburgh Evening News, 15 февраля 1896 года. P. 2.

Перепечатано в Scotsman, 13 января 1897 года. P. 7.

«Африканская торговля». Liverpool Mercury, 9 марта 1897 года.

«Новости Западной Африки». The Times, 19 февраля 1896 года. P. 10.

«Зарубежные новости». Liverpool Mercury, 19 февраля 1896 года.

Дж. К. Анене (1966. P. 190) указывает, что письмо датировано 24, а не 16 ноября.

Частично воспроизведено Newbury C. W. 1971. P. 147–148. Из Национальных архивов министерства обороны 2/102: «Комиссары Протектората побережья Нигера и генеральные консулы/мистер Мур, капитан Голуэй, мистер Филлипс/Западный Берег/официальные сообщения», 83–119, том 3. См. также: Национальные архивы Нигерии (Энугу), «Каталог корреспонденции и документов Протектората побережья Нигера, 268 3/3/3, С. 240; Национальные архивы Нигерии (Ибадан), CSO 1/13, 6, Филлипс в министерство обороны, № 105, 16 ноября 1896 года.

Anene J. K. 1966. P. 190–191. Nevadomsky J. 1997. P. 20. Layiwola A. 2007. P. 83. военное министерство министерству по делам колоний, 24 декабря 1896 года. Newbury C. W. 1971. P. 147. Fn. 2.

«Проблемы Западной Африки». Daily Mail, 6 января 1897 года.

Liverpool Mercury, 7 января 1897 года. P. 4.

Pall Mall Gazette, 7 января 1897 года. P. 7.

«Западное побережье Африки». The Times, 7 января 1897 года. P. 8.

Палаты парламента, 1897. P. 7, 15.

Anene J. K. 1966. P. 191.

Auchterlonie T. B., Pinnock J. 1898. P. 6.

«Бенинская трагедия». Daily Mail, 13 января 1897 года.

Home R. 1982. P. 42.

Boisragon A. 1897. P. 111.

Кеннета Ч. Кэмпбелла не следует путать с капитаном Кеннетом Рэнкином Кэмпбеллом, который также участвовал в бенинской экспедиции в феврале 1897 года и умер в 1931 году. Вице-адмирал сэр Чарльз Кэмпбелл (1847–1911) тоже участвовал в экспедиции, в феврале 1897 года разграбившей Бенин-Сити.

В официальном докладе о «бойне» Гордона называют Джорданом (Палаты парламента, 1897. C. 18).

Палаты парламента, 1897. P. 21.

Home R. 1982. P. 45–46.

С разрешения Plankensteiner B. 2007d. P. 86.

«Приключенческий роман». Northhampton Mercury, 13 января 1899 года. P. 2.

Standard, 16 января 1897 года. P. 4.

Daily Mail, 16 января 1897 года.

Galway H. L. 1930. P. 244.

«Бенинская трагедия». Daily Mail, 13 января 1897 года.

The Times, 12 января 1897 года. P. 3.

Daily Mail, 12 января 1897 года.

«Бенинская трагедия». Daily Mail, 13 января 1897 года.

Министерство иностранных дел Филлипсу, 9 января 1897 года. Национальные архивы министерства иностранных дел 403/248 (последующая корреспонденция, поступавшая с территорий Нигера, часть VII).

Там же. Ср. Geary W. N. M. 1965 [1927]. P. 114.

Палаты парламента, 1897. P. 1.

Helly D. O., Callaway H. 2000. P. 51.

Палата общин, 14 февраля 1896 года. Официальный отчет о заседании, том 37, колонка 372.

Палата общин, 1897. viii.

Lugard F. D. 1899. P. 5.

Письмо Шоу к Скарборо, 12 января 1897 года, специальная коллекция Бодлианской библиотеки Оксфордского университета. MSS Afr s 101, f.99.

Палата общин, 1897.

«Нигерская экспедиция». Standard, 31 декабря 1896 года. P. 3.

Ср. Curnow K. 1997. P. 46.

Письмо Скарборо Хиллу, 12 января 1897 года, специальная коллекция Бодлианской библиотеки Оксфордского университета, доклады Ламли. MSS Afr s 101 f. 101.

«Убийство британских офицеров». North American (Philadelphia), 12 января 1897 года. P. 2.

Home R. 1982. P. 35.

«Нигерская экспедиция». Standard, 31 декабря 1896 года. P. 3.

Pall Mall Gazette, 4 января 1897 года.

Plankensteiner B. 2007c. P. 201.

Osadolor O. B., Otoide L. E. 2008. P. 408.

Flint J. E. 1960. P. 247.

Ibid. P. 245.

Cook A. N. 1943. P. 149.

«Нигерия». The Times, 8 января 1897 года. P. 6.

Флора Луиза Шоу (1852–1929) – журналистка, дававшая показания перед Специальным комитетом Британской Южной Африки палаты общин по поводу рейда Джеймсона. В 1902 году вышла замуж за Лугарда, который в 1914 году стал первым генерал-губернатором Нигерии.

Daily Mail, 14 января 1897 года.

Glasgow Herald, 5 января 1897 года.

«Секретный» циркуляр Голди «Повестка дня», 1 января 1897 года. Специальная коллекция Бодлианской библиотеки. MSS Afr s 88, f. 44.

Специальная коллекция Бодлианской библиотеки, доклады Ламли. Скарборо в министерство иностранных дел. MSS Afr s 101 f. 127. Vandeleur S. 1898. P. 97.

«Молниеносное возмездие ради королевы». Daily Mail, 16 января 1897 года.

Bacon R. 1897. P. 128–129.

Например, «сцена трагедии находится на значительном расстоянии от штаб-квартиры Нигерской компании в Локодже. Экспедиция компании уже отправилась в путь. Она не имеет отношения к операциям Протектората побережья Нигера». Scotsman, 13 января 1897 года. P. 7.

Standard, 16 января 1897 года.

Callwell C. E. 1896. P. 246.

Lugard F. D. 1922. P. 359.

«Британцы захватили Биду». Washington Post, 11 февраля 1897 года. P. 10.

Kirk-Greene A. H. M. 1968. P. 52. Vandeleur S. 1898. P. 202.

Orr C. W. J. 1911. P. 37.

Голди, депеша из Эгнона консулу, 6 февраля 1897 года. Специальная коллекция Бодлианской библиотеки. MSS Afr s 88, f. 45.

«Секретный» циркуляр Голди «Повестка дня», 1 января 1897 года. Специальная коллекция Бодлианской библиотеки. MSS Afr s 88, f. 44.

Vandeleur S. 1898. P. 205.

Там же. P. 206.

Vandeleur S. 1898. P. 209–211.

Там же. P. 212.

Там же. P. 202.

«Колонии». The Times, 30 января 1897 года. P. 13.

«Войны 1897 года». Glasgow Herald, 24 января 1898 года. No. 1.

Vandeleur S. 1897. P. 366.

«Секретный» циркуляр Голди «Повестка дня», 1 января 1897 года. Специальная коллекция Бодлианской библиотеки. MSS Afr s 88, f. 44.

The Times, 17 января 1897 года. P. 20.

«Нигерийская экспедиция: последующие успешные операции. Разрушена столица южных фула». Weekly Irish Times, 6 февраля 1897 года. P. 5.

«Колонии». The Times, 30 марта 1897 года. P. 13.

Newbury C. W. 1971. P. 148. Голди в письме Дентону, 18 февраля 1897 года. Национальные архивы министерства по делам колоний 879/45.

«Экспедиция в Нигер». Scotsman, 29 марта 1897 года. P. 7.

«Сражение в Биде». Spectator, 13 февраля 1897 года. P. 78–79.

Goldie G. T. 1898. xviii.

Vandeleur S. 1898. P. 58, 89, 93, 114, 218, 233.

Там же. P. 223.

Goldie G. T. 1897.

Uzoigwe G. N. 1968. P. 472.

Encyclopaedia Britannica. 1797. P. 172.

Оксфордский университет, архивы рукописей Музея Питт-Риверса, доклады Эджертона.

Корабли королевских ВМС «Сент-Джордж», «Тесей», «Феб», «Филомел», «Барроса», «Виджн», «Мэгпай», «Алекто» и яхта адмирала Роусона «Плющ».

Auchterlonie T. B., Pinnock J. 1898. P. 6.

Bacon R. 1897. P. 115.

Boisragon A. 1897. P. 171.

Там же. P. 173.

Bacon R. 1897. P. 115.

Там же. P. 42.

Ihekwaba. 2016.

Bacon R. 1897.

Оксфордский университет, архивы рукописей Музея Питт-Риверса, доклады Эджертона.

Kirk-Greene A. H. M. 1968. P. 51. Fn. 12.

Home R. 1982. P. 98.

Scott J. B. 1904. P. 9.

«Правила ведения войны». Pall Mall Gazette, 3 сентября 1874 года. «Брюссельская конференция». The Times, 26 октября 1874 года. P. 10.

По мнению некоторых, эти пули были уже запрещены Санкт-Петербургской декларацией по использованию в военное время взрывных патронов весом менее 400 граммов от 1868 года.

Цитата Lindquist S. 2001. P. 50.

Палаты парламента, 1897. P. 42–44.

Boisragon A. 1897. P. 175.

Callwell C. E. 1906. P. 370–371.

Heneker W. C. G. 1907. P. 5.

Roth H. L. 1897. P. 508.

Ibid. P. 26, 162.

Mockler-Ferryman A. F. 1898. P. 295–296.

Manchester Guardian, 25 марта 1897 года.

Ibid.

Ravenstein E. G. 1898. P. 603.

Палата общин, 20 апреля 1899 года. Официальный отчет о заседании, том 70, колонка 35.

Goldie G. T. 1901. P. 237.

The Times, 7 февраля 1890 года. P. 4.

Scott Keltie J. 1895. P. 519–521.

«Убийство на Нигере». Milwaukee Sentinel, 12 января 1897 года.

Standard, 30 января 1897 года. P. 5.

Палаты парламента, 1899а. P. 6.

Ibid. P. 9.

Galway H. L. 1937. P. 561.

Home R. 1982. P. 96.

Flint J. E. 1960. P. 247–248. Kirk-Greene A. H. M. 1968. P. 50.

Heneker W. C. G. 1907. P. 138.

Portsmouth Evening News, 20 марта 1897 года.

Wagner K. A. 2019. P. 282.

Я благодарен доктору Киму Вагнеру за его экспертное мнение по этому вопросу.

Spiers E. M. 1897. P. 4.

В июле 1899 года в официальном сообщении министерства обороны, направленном в министерство иностранных дел, объяснялась история этих судебных разбирательств, в которых немалую роль сыграли бенинские события 1897 года. «Когда правительство Ее Величества <…> ввело в обиход мелкокалиберную винтовку, одновременно с ней стали использоваться пули, полностью покрытые твердой оболочкой <…>. Опыт использования этих пуль в Читральской экспедиции 1895 года показал, что они не обладали достаточной убойной силой, пробивали кость, не раскалывая ее, и при выстреле с близкого расстояния рана оказывалась слишком незначительной, чтобы вызвать шок, а когда были задеты только мягкие ткани, нанесенный ущерб был сравнительно невелик. Мы выяснили, что враги презирали это оружие, и было выявлено немало случаев, когда солдаты, раненные этими пулями, продолжали сражаться. В этих обстоятельствах правительство Ее Величества распорядилось начать эксперименты с целью получения пуль, обладающих убойной силой винтовки, более крупного калибра. Комиссия, занимавшаяся изучением данного вопроса, порекомендовала два типа пуль, один из которых причинял более серьезные повреждения, однако правительство Ее Величества отвергло пули, причиняющие более серьезные повреждения, и выбрало менее опасные пули, теперь известные как пули образца Mark IV, которые обладали минимумом необходимой убойной силы». Палаты парламента, 1899b. P. 118.

«Убить буров»: письма и телеграммы, отправленные мистеру ван Дету, жителю Трансвааля, в настоящее время проживающему в Нью-Йорке. Daily Inter Ocean, 3 марта 1896 года.

Палата общин, 15 марта 1894 года. Официальный отчет о заседании, том 22, колонка 206.

Glasgow Herald, 8 апреля 1896 года.

Палата общин, 15 марта 1894 года. Официальный отчет о заседании, том 22, колонка 428.

Arendt H. 1958b. P. 192.

Архивы рукописей Музея Питт-Риверса в Оксфордском университете, дневник Герберта Уокера, запись от 8 марта 1897 года.

Manchester Guardian, 23 марта 1897 года.

Rawson G. 1904. P. 138.

Wagner K. A. 2018. P. 224. Chatterjee P. 1994.

Mbembe A. 2019. P. 171.

Kingsley M. H. 1899. P. 465.

Connah G. 1975.

Es’andah B. W. 1976. P. 12.

Connah G. 1967.

Goodwin A. J. H. 1975, 1963.

Connah G. 1975.

Darling P. J. 1975, 1984, 1998, 2016.

Darling P. J. 1984. P. 6.

McWhirter N., McWhirter R. 1976. P. 273.

См. Connah G. 2015. P. 203. Ср. Roese P. M. 1981. Roese P. M. et al. 2001. Maliphant G. K. et al. 1976. Kaplan. 2009.

См. Willet F. 1970. Cooper, Darling P. J. 1980. Agbaje-Williams B. 1983. Ogundiran A. 2003. Usman A. 2004.

Rowlands M. 1993.

Norman N., Kelly K. G. 2006. Monroe J. C. 2010.

Ben-Amos P. 1980. P. 78.

Архив рукописей Музея Питт-Риверса в Оксфордском университете, доклады Эджертона.

Moor R. 1897. P. 28.

Bacon R. 1897. P. 107–108.

Scotsman, 23 February 1897.

Bacon R. 1897. P. 102–105. Rawson G. 1914. P. 152.

Galway H. L. 1930. P. 242.

Гандикап получили Картер, лейтенант Р. Э. П. Габбет (Королевские уэльские фузилеры), капитан У. Хенекер (Коннахтские рейнджеры), доктор Хоус, капитан Л. К. Коу, капитан Э. П. С. Роупелл и сэр Ральф Мур из Протектората побережья Нигера. Корреспонденция, Golf, 5 November 1897. P. 149.

Osadolor O. B. 2001. P. 227–232. Home R. 1982. P. 109.

Ryder A. 1969. P. 291.

Galway H. L. 1930. P. 243.

Архив рукописей Музея Питт-Риверса в Оксфордском университете, дневник Герберта Уокера, запись от 26 февраля 1897 года.

Архив рукописей Музея Питт-Риверса в Оксфордском университете, дневник Герберта Уокера, запись от 19 февраля 1897 года.

Bray W. F. 1882. P. 367.

Galway H. L. 1893. P. 130.

Read C. H., Dalton O. M. 1899. P. 9.

Callwell C. E. 1896. P. 34–35.

Callwell C. E. 1906. P. 34.

Фон Лушан распределил количество предметов в главных бенинских коллекциях следующим образом: Берлин (580), Кёльн (73), Дрезден (182), Франкфурт-на-Майне (51), Гамбург (196), Лейден (98), Лондон (280), Музей Питт-Риверса (227), Штутгарт (80), Вена (167) и «остальные» (379). Общее количество составило 2400 предметов. Von Luschan F. 1919. P. 12–13. Так же как и руководство Британского музея и Музея Питт-Риверса в Фарнеме, в 1919 году фон Лушан заявил, что «в Галифаксе, Ливерпуле и Оксфорде хранится несколько прекрасных предметов». Von Luschan F. 1919. P. 10. Ср. von Luschan, 1898.

Dark P. J. C. 1982. xi.

Gunsch K. W. 2017.

Gunsch K. W. В частной беседе.

Von Luschan F. 1919. P. 1.

Burton R. 1863a, 1863b.

Визит Сирила Панча к королю Бенина в 1889 году. Рукописный дневник хранится в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета. GB 1062 MSS Afr s 1913.

В 1978 году статуэтку всадника приобрел Ливерпульский музей. См. Karpinski P. 1984. Фотография статуэтки, сделанная в Протекторате Нигера, сохранилась в коллекции фотографий Клода Макдональда из фотоархивов Элиота Элисофона в Национальном музее африканского искусства Смитсоновского института (EEPA. 1996-019).

Galway H. L. 1930. P. 236.

Portsmouth Evening News, 20 марта 1897 года.

См. Ben-Amos P. 1980. Plankensteiner B. 2007c.

Plankensteiner B. 2010.

Dalton O. M. 1898. P. 419.

Plankensteiner B. 2007b. P. 22. Ben-Amos Girschick P. 2003.

Plankensteiner B. 2007d. P. 78.

Визит Сирила Панча к королю Бенина в 1889 году. Рукописный дневник из Бодлианской библиотеки Оксфордского университета. GB 0162 MSS Afr s 1913, f. 31.

Визит Сирила Панча к королю Бенина в 1889 году. Рукописный дневник из Бодлианской библиотеки Оксфордского университета. GB 0162, MSS Afr s 1913, f. 40.

Архив рукописей Музея Питт-Риверса Оксфордского университета, дневник Герберта Уокера, запись от 20 февраля 1897 года.

Архив рукописей Музея Питт-Риверса Оксфордского университета, дневник Герберта Уокера, запись от 14 марта 1897 года.

Thomas N. 2016. P. 74. По состоянию на март 2020 года на официальной этикетке Британского музея указано, что «тысячи ценностей забрали в качестве трофеев, включая около тысячи медных барельефов из дворца. Министерство иностранных дел выставило официальные трофеи на аукцион для покрытия расходов на экспедицию».

Dark P. J. C. 1973. P. 13.

Fagg W. 1981. P. 21.

Lundén S. 2016. P. 409. Fn. 49.

Read C. H., Dalton O. M. 1898. v.

Auchterlonie T. B., Pinnock J. 1898. P. 9–10.

Galway H. L. 1893b. P. 8.

Пропущено у Newbery C. W. 1971. P. 148. См. также: Национальные архивы Нигерии (Энугу), Каталог писем и документов Протектората побережья Нигера 268/3/3/3, С. 240; Национальные архивы Нигерии (Ибадан); Центральное статистическое бюро 1/13, С. 6, письмо Филлипса в министерство иностранных дел, № 105, 16 ноября 1896 года.

Igbafe P. A. 1970. P. 398.

Мур в письме в министерство иностранных дел, 9 июня 1898 года. Национальные архивы министерства иностранных дел 83/1610.

Read C. H. 1899. Без указания страницы.

«Бенинские ценности в Британском музее». The Times, 25 сентября 1897 года. P. 12.

Британский музей, 1898. P. 63.

Британский музей, 1899. P. 66.

Ratté M. L. 1972.

Dennett R. E. 1906. P. 188.

Инвентарный номер в Британском музее Af1898.0115.2.

Eisenhofer S. 2007.

Gunsch K. W. 2018. 131n1. Annex 4.

Sweeney J. J. 1935. P. 12.

The Times, 1 July 1897. P. 10.

«Интересные трофеи из Бенина». Pall Mall Gazette, 9 августа 1897 года.

Goldie G. T. 1897. P. 373.

Coombes A. E. 1994. P. 150. Вероятно, Музей Хорнимана приобрел у мистера Райдера несколько предметов, незаконно вывезенных из Бенин-Сити перед его разрушением. Quick R. 1898. См. также «Трофеи из Бенина». Illustrated London News, 10 апреля 1897 года.

Forbes H. O. 1898. Tythacott L. 2008.

Daily Mail, 21 июня 1898 года. В пабе располагался неофициальный «бесплатный музей», экспонаты которого были проданы на аукционе фирмой Debenham, Store & Co в январе 1908 года.

«Из Бенина». Daily Mail, 10 февраля 1897 года. Принимая во внимание дату статьи, можно сделать вывод, что этот предмет, если его действительно вывезли из Бенина, забрали еще до разграбления.

Starkie Gardner J. 1898. P. 571.

Fagg W. 1953. P. 165.

Bodenstein F. 2018.

Von Luschan F. 1919. P. 9.

Например, Webster W. D. 1899. Ср. Waterfield H., King J. C. H. 2006.

Plankensteiner B. 2007b. P. 34.

Британский музей, 2010. P. 74. Инвентарные номера в Британском музее Af1954.23.394.i, Af1954.23.396–398, Af1954.23.780.

«Бенинская бойня». Standard, 16 марта 1897 года. P. 3.

Рид в письме Томпсону, 17 марта 1897 года. Национальные архивы министерства иностранных дел 800/148/11, ff. 47–48.

Министерство иностранных дел 800/30/1–2. Письмо Лэнгли Керзону, 7 мая 1897 года.

Министерство иностранных дел 800/30/1–2. Письмо Чарльза Геркулеса Рида Уолтеру Лэнгли, 7 мая 1897 года.

Dalton O. M. 1898. Ср. Carlsen F. 1897.

Von Luschan F. 1919. P. 8.

Plankensteiner B. 2007b. P. 34.

«Дружеская беседа». Yorkshire Telegraph and Star, 10 августа 1899 года. P. 3. Standard, 16 августа 1899 года. P. 8.

Brinckman J. 1899.

Например, Coombes A. E. 1994. P. 59–60. Ср. Coombes A. 1988. P. 57, 1997.

Bendix R. 1960. P. 306.

Mbembe A. 2019. P. 11.

Stafford-Clark D. 1971. P. 163–164.

Idiens D. 1986. Idiens D. 1991. P. 39.

Plankensteiner B. 2007b. P. 36.

Инвентарный номер в Музее Питт-Риверса 1980.19.1 – экспонат не включен в перечень предметов бенинской коллекции 1897 года, хранящейся в Музее Питт-Риверса, из-за скудных сведений об источниках происхождения.

Dark P. J. C. 2002. P. 15. См. Dark P. J. C. 1967. 1982.

Gunsch K. W. 2017, 2018.

Galway H. L. 1930. P. 236.

Аби Варбург (1866–1929) – немецкий историк искусства, первый, кто применил иконологический подход в анализе художественного произведения, создатель знаменитой библиотеки Варбурга.

Эдуард Бернетт Тайлор (1832–1917) – английский этнограф, один из основоположников эволюционистской школы в этнографии и антропологии.

Didi-Huberman G. 2002. P. 61.

Von Luschan F. 1919. P. 8.

Ibid. P. 10.

Инвентарный номер в Британском музее Af1944.04.12.

Fagg W. 1953. P. 169. Fn. 25.

Инвентарный номер в Британском музее Af1922.0313.1–6.

Британский музей, 1898. P. 70, 75.

Инвентарный номер в Британском музее Af1963.04.

Коллекции Британского музея Af1900.0720.4.

«Об искусстве и колдовстве». Daily Mail, 20 декабря 1947 года.

Коллекции Национального морского музея, флаг Западной Африки (ААА0557), флаг итсекири (ААА0555).

Stevens. 1928.

Королевская коллекция RCIN 69926.

Коллекции Британского музея Af1899.0610.1.

Home R. 1982.

Коллекции Британского музея Af1910.0513.1. Метрополитен-музей 1978.412.323.

Linné S. 1958. P. 172.

Read C. H. 1910. P. 49.

Zetterstrom-Sharp J., Wingfield C. 2019. См. также фотографию интерьера дома Невилла. http://brunoclaessens.com/2014/09/benin-treasures-on-a-pre-1930-interior-photo/#.XiXB3lP7R24

Foster. 1930. «Мрачные трофеи на продажу». Daily Mail, 29 апреля 1930 года.

Rawson G. 1914. P. 22.

Fagg W. 1953. P. 166.

Roth H. L. 1922. Ср. Roth H. L. 1897. McDougall R., Davidson I. 2008.

Roth H. L. 1903, 1911. Ср. Roth H. L. 1898, 1900.

Инвентарные номера в Британском музее Af1897.1217.2, Af1897.1217.3, Af1897.1217.6, Af1897.1217.5, Af1897.1217.4.

Plankensteiner B. 2007c. P. 487. Инвентарный номер в Британском музее Af1898.0630.2.

Инвентарные номера в Британском музее Af1898.0630.1–5. Резной молоточек для колокола из слоновой кости, согласно записям также приобретенный Роупеллом, попал в Британский музей через леди Кейтлин Эпстейн в 1964 году – Af1964.07.1.

Бирмингемский университет, Институт Барбера, инвентарный номер 48.1. http://barber.org.uk/unknown-west-african-artist/

«Осел принадлежит Сеппингс Райту, местному корреспонденту Illustrated London News, инвентарный номер в Британском музее (фотографии) Af. A79.17.

Read C. H., Dalton O. M. 1899. P. 41–43. Инвентарный номер в Британском музее Af1897.1011.1.

Foster. 1931. Fagg W. 1953. P. 169.

«Человек, который вернул предметы искусства, похищенные его дедом», BBC News. https://www.bbc.co.uk/news/magazine-31605284

«Внук солдата возвращает ценности, похищенные из Бенин-Сити». https://www.theguardian.com/uk-news/2019/dec/17/soldiers-grandson-to-return-items-looted-from-benin-city-nigeria/

Коллекции Британского музея Af1941.02.2.

Коллекции Британского музея Af1947.18.46.

Коллекции Британского музея Af1947.14.1.

Read C. H., Dalton O. M. 1899. P. 40.

Ibid. Британский музей, 1899. P. 70.

Коллекции Британского музея Af1952.07.123.

Wang S. 2019. P. 55.

Например, Fagg W. 1970. P. 9.

Feest C. et al. 2007. P. 17.

http://sothebys.com/en/auctions/ecatalogue/2013/so-stone-no9040/lot.68.html

Библиотеки Кембриджского университета, дополнение 9455. «Каталог археологических и антропологических коллекций Огастеса Питт-Риверса». Том 6, f. 1818.

Hicks D. 2013b.

Von Luschan F. 1919. P. 9–10.

Библиотеки Кембриджского университета, дополнение 9455. «Каталог археологических и антропологических коллекций Огастеса Питт-Риверса». Том 4, f1507/1 и /2.

См. Waterfield H. 2006. Приобретено у Стивенса на аукционе 4 апреля 1897 года, 25 мая 1897-го, 7 марта 1898-го, 4 апреля 1898-го, 6 июня 1898-го, 4 июля 1899-го и 7 ноября 1899 года.

Приобретено у Вебстера 8 сентября 1897 года, 30 сентября 1897-го, 15 октября 1897-го, 14 апреля 1898-го, 24 мая 1898-го, 6 июня 1898-го, 22 июня 1898-го, 25 июня 1898-го, 28 июня 1898-го, 13 августа 1898-го, 15 августа 1898-го, 15 октября 1898-го, 12 ноября 1898-го, 5 декабря 1898-го, 15 декабря 1898-го, 17 декабря 1898-го, 30 декабря 1898-го, 31 декабря 1898-го, 2 января 1898-го, 12 января 1899-го, 14 января 1898-го, 23 января 1899-го, 2 марта 1898-го, 17 марта 1899-го, 17 мая 1899-го и 8 июня 1899 года.

В Национальном музее армии хранятся 23 фотографии из альбома Берроуза (инвентарный номер 1966-12-45), а фотографию Нормана Берроуза с бенинскими изделиями из слоновой кости в Меллор-Холл, Дербишир, можно увидеть среди иллюстраций в книге Роберта Хоума «Возвращение в Город крови» (City of Blood Revisited, 1982).

Pitt-Rivers G. H. 1900a.

Библиотеки Кембриджского университета, дополнение 9455. «Каталог археологических и антропологических коллекций Огастеса Питт-Риверса» (шесть рукописных томов).

Инвентарные номера в Музее Питт-Риверса 1991.13.1–28, 32–44.

Инвентарные номера в Музее Питт-Риверса 1900.39.1–27.

Инвентарный номер в Музее Питт-Риверса 1907.66.1.

Ср. Thompson H. N. 1911. Инвентарные номера в Музее Питт-Риверса 1908.41.1–4, 1909.1.1–2.

Инвентарный номер в Музее Питт-Риверса 1909.11.1.

Инвентарный номер в Музее Питт-Риверса 1917.2.13.

Бэтти писала под псевдонимом «Беатрис Стеббинг». Инвентарный номер в Музее Питт-Риверса 1917.38.1–2.

Инвентарные номера в Музее Питт-Риверса 1922.67.1, 1923.2.1.

Инвентарный номер в Музее Питт-Риверса 1979.8.1.

Инвентарный номер в Музее Питт-Риверса 1970.16.1.

Инвентарные номера в Музее Питт-Риверса 1983.25.1–3.

Инвентарные номера в Музее Питт-Риверса 1941.2.1–19.

Библиотеки Кембриджского университета, дополнение 9455. «Каталог археологических и антропологических коллекций Огастеса Питт-Риверса», том 5, f.1741/1; инвентарный номер в Музее Питт-Риверса 1900.32.4.

Pitt-Rivers G. H. 1927. См. Hart B. 2015.

Инвентарные номера в Музее Питт-Риверса 1965.9.1В, 1966.13.1, 1975.7.1–2, 1988.11.1–2.

Pitt-Rivers G. H. 1929. P. 3.

Coote J. P. R. W. 2014, 2015. Saunders P. 2014. P. 219–220.

Dudley Buxton L. H. 1929. P. 61–63.

Kopytoff I. 1986. P. 65.

Tythacott L. 1998. P. 25.

Sebald W. G. 1999.

Вальтер Беньямин (1892–1940) – немецкий философ и теоретик культуры, автор работ о теории фотографии, модернизме и массовых медиа, представитель Франкфуртской школы.

Benjamin W. 1932. P. 400.

Mbembe A. 2019. P. 171.

Fanon F. 2002 [1961]. P. 53.

Césaire A. 1955. P. 12–13.

Fin-de-siècle («конец века» (фр.), финдесьекль, декаданс) – обозначение мироощущения рубежа XIX и XX веков, связанного с «упадком», которое выражалось в инидивидуализме, отказе от общественной жизни и общепринятных моральных норм и др. Часто связывает с ощущением предчувствия катастрофы и кризиса европейской культуры.

Hicks D., Mallet S. 2019. P. 62–64.

Evans A. 2014.

Tylor E. B. 1874. P. 129.

Ср. Hicks D. 2010, 2013b.

Lane Fox. 1875. P. 519.

Virilio P. 1977. P. 74.

Evans A. 1884. Hicks D. 2013a.

Tylor E. B. 1896. vi. См. Hicks D. 2010. P. 34.

Moor R. 1897. P. 29.

Hicks D. 2013a.

Morton C. 2015.

Франц Боас (1858–1942) – американский антрополог, один из основателей современной антропологии.

Френология – псевдонаука, утверждающая, что возможно определить умственные и личностные качества человека, изучая строение его черепа.

Im Thurn E. F. 1893. P. 184.

События на Кипре и в Северной Америке могут стать для Музея Питт-Риверса одними из первых примеров нетипологической трактовки, и эта тема достойна более детального исследования.

Coote J. P. R. W. 2015. P. 9.

Визит Сирила Панча к королю Бенина, 1889 год. Рукописный дневник из Бодлианской библиотеки Оксфордского университета. GB 0162, MSS Afr s 1913, ff. 35, 46.

«Королевская Нигерская компания». The Times, 27 июля 1889 года. P. 12.

Galway H. L. 1930. P. 241.

Fagg W. 1953. P. 165.

Anon. 1903.

Ezra. 1992. P. 118.

Scientific American. 1898.

Read C. H., Dalton O. M. 1898. P. 371.

Read C. H. 1898. P. 1020.

Kingsley M. H. 1899. P. 456.

Pitt-Rivers G. H. 1900b. iv.

Frobenius L. 1909. Ita J. M. 1972.

Roth H. L. 1903. xix.

Kingsley M. H. 1896. P. 500.

Joyce T. A. et al. 1910. P. 31–32. См. Lundén S. 2016. P. 363.

Kingsley M. H. 1896. P. 489.

Flint J. E. 1963. P. 96.

Ibid. P. 100.

Nworah K. D. 1971. P. 349.

Flint J. E. 1963. P. 99.

Bacon R. 1897. P. 132.

Ibid. P. 30.

Boisragon A. 1897. P. 142.

Agamben G. 1999. P. 106.

Achebe C. 1978. P. 2–3.

Plankensteiner B. 2007a. P. 201.

Coombes A. E. 1996. P. 31. Gunsch K. W. 2014.

Nevadomsky J. 2012. P. 14.

Arendt H. 1958b. P, 192.

Ср. Taussig M. T. 1992. P. 33.

Edwards B. H. 2017.

Graeber D. 2005. P. 413.

Lloyds Weekly Newspaper, 27 July 1897.

Daily Mail, 19 May 1898. P. 3. См. также «Военное состязание». Graphic, 28 мая 1898 года.

Nevadomsky J. 2006.

Каким-то непостижимым образом это изображение является предвестником мистификации 1910 года на «Дредноуте», когда участники группы Блумсбери во главе с Горацио де Виром Коулом (участником Второй бурской войны) и Вирджинией Стивен (впоследствии Вирджиния Вульф) затемнили лица, чтобы под видом абиссинской делегации попасть на корабль королевских ВМС «Дредноут» под командованием капитана Реджинальда Бэкона, бывшего офицера разведывательной службы в бенинской экспедиции.

Coombes A. E. 1994. P. 11–17, 28–29.

Arendt H. 1958b. P. 185.

https://web.archive.org/web/20031017051711/http://www.thebritishmuseum.ac.uk/newsroom/current2003/universalmuseums.html

Schuster P.-K. 2004.

На Западном побережье это были Музей искусств округа Лос-Анджелес, а также Музей Ж. Пола Гетти в Лос-Анджелесе. На Восточном побережье – Музей изящных искусств в Бостоне, Художественный музей Филадельфии и четыре музея Нью-Йорка: Музей Соломона Р. Гуггенхайма, Метрополитен-музей, Музей современного искусства и Музей американского искусства Уитни. Не последнюю роль сыграли Художественный музей в Кливленде, штат Огайо, и Чикагский институт искусств.

От Государственных музеев Берлина и Баварского государственного музея в Мюнхене до Музея Прадо и Музея Тиссена-Борнемисы в Мадриде, парижского Лувра, Музея изделий из полудрагоценных камней во Флоренции, Государственного музея в Амстердаме, Государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге и лондонского Британского музея.

Lugard F. 1922. P. 304.

Plankensteiner B. 2007c. P. 88, 501–502. Lundén S. 2016. P. 211.

Палата лордов, 9 марта 1977 года. Официальный отчет о заседании, том 380, колонка 1061.

«Призыв вернуть бенинские культурные ценности». Financial Times, 2 ноября 1981 года. P. 20.

«Следует ли нам вернуть эти сокровища?». The Times, 19 октября 1981 года. P. 10.

Архивы Комиссии по реституции Берни Гранта, созданные до 1997 года – столетней годовщины разграбления Бенин-Сити британцами, – хранятся в лондонском Институте Бишопсгейт под заголовком «Кампания по возвращению бенинских бронз», BG/ARM/4.1994–2000.

«Посол отозван из-за бронз». The Times, 26 января 2002 года. P. 1.

«Нигерия хочет вернуть свои бронзовые изделия». The Times, 25 января 2002 года. P. 17.

Ответ баронессы Блэкстон на письменный запрос лорда Фрейбери, Палата лордов, 10 апреля 2002 года. Официальный отчет о заседании, том 633, колонка 104.

«Музей продал бенинские бронзы по 75 фунтов стерлингов за штуку». The Times, 27 марта 2002 года. P. 13. Палата Лордов не привела никаких подробностей, отвечая на вопрос об итогах предполагаемого обмена бронзовой статуэтки всадника из Британского музея, купленной нью-йоркским банкиром и главным коллекционером бенинских сокровищ 1897 года Робертом Оуэном Леманом, на два бронзовых барельефа, подаренных в 1898 году министерством иностранных дел, сославшись на то, что они якобы являются «копиями».

Инвентарные номера в Музее изящных искусств в Бостоне L-G 7.21.2012 и L-G 7.27.2012.

Инвентарный номер в Королевской коллекции RCIN 72544.

Boardman J. 2016. P. 326.

Палата лордов, 27 октября 1983 года. Официальный отчет о заседании, том 444, колонки 405–406.

См. Wright P. 1985.

Палата общин, 29 октября 2003 года. Официальный отчет о заседании, том 412, колонка 412, выделено автором.

Parr A. E. 1962.

Sloan K. 2003.

Malinowski B. 1922. P. 300–301.

Radcliffe-Brown A. R. 1941. P. 1.

Cuno J. 2014.

Cuno J. 2011. P. 21.

Abungu G. O. 2008. P. 32.

Hicks D., Mallet S. 2019. P. 59.

«Целый мир в наших руках». www.theguardian.com/artanddesign/ 2004/jul/24/heritage.art

Например, Galway H. L. 1937. P. 565.

«Наше самое грозное оружие – не ружья, а убеждения». The Times, 18 июля 2003 года.

Mirzoeff N. 2005. P. 70.

Британский музей, 2002. P. 37.

MacGregor N. 2011. xvii.

Цитата у Price S. 2007. P. 35.

Hicks D., Mallet S. 2019. P. 71. Обратите внимание, что эта книга была написана в период между июлем 2019-го и январем 2020 года, когда никто еще не знал о последствиях эпидемии COVID-19.

Rhodes Must Fall Oxford. 2018 [2015]. P. 3–4.

Qwabe N. 2018. P. 10.

Rhodes Must Fall Oxford. 2018 [2015]. P. 4.

Andrews K. 2018. x.

Srinivasan A. 2016.

Ср. Upton D. 2015.

Mbembe A. 2015. P. 2.

“Neil MacGregor zur Kolonialdebatte Welterbe und Besitz”. Der Tagesspiegel, 16 октября 2017 года. www.tagesspiegel.de/kultur/neil-macgregor-zur-kolonial-debatte-welterbe-und-besitz/20457758.html

www.theguardian.com/culture/2018/apr/13/british-museum-director-hartwig-fischer-there-are-no-foreigners-here-the-museum-is-a-world-country

Инвентарный номер в Лувре в Абу-Даби 2015.036.

«Бостонский музей изящных искусств передает восемь экспонатов Нигерии». www.mfa.org/news/nigeria-transfer

https://twitter.com/artcrimeprof/status/1076586936691814401/photo/1

Tristram Hunt. 2019. «Следует ли музеям вернуть колониальные ценности?». Guardian, 29 July 2019. www.theguardian.com/culture/2019/jun/29/should-museums-return-their-colonial-artefacts

Layiwola A. 2007. P. 83.

Marett. 1936. P. 69.

Azoulay A. 2019. P. 33.

https://twitter/com/johngiblin/status/1145974975763013632

https://twitter/com/profdanhicks/status/1145683532209184768

«В 1897 году английская армия взяла штурмом дворец обы, положив конец величию Бенина. Царская династия пережила колониальные времена, но от былого блеска осталось немногое. Бронзовые изображения рассеялись по европейским и американским музеям, а новые делают из дерева или глины».

https://twitter.com/mlawbarrett/status/11460655127381237 76?s=20

https://twitter.com/johnmcternan/status/1160142618082316288

https://twitter.com/acediscovery/status/1185915391199055873

https://twitter.com/KimTodzi/status/1146021850532765697

Thomas N. 2016. P. 86.

Hicks D., Mallet S. 2019.

См. Ben-Amos Girschick P. 2003. P. 106.

«Наследие британского рабовладения, Джордж Питт-Риверс, четвертый барон Риверс (1810–1866)». www.ucl.ak.uk/lbs/person/view/23192

Stoler A. L. 2008, 2016.

Beckles H. M. 2018. Ср. Beckles H. M. 2013.

Beckles H.M. 2016. P. 72.

Flint J. E. 1960. P. 213.

Cook A. N. 1943. P. 75.

Например, Falola, Heaton. 2018. P. 101.

Burns A. 1929. P. 175.

Engels F. 2010 [1878]. P. 153.

Ср. Gilroy P. 2003. P. 264.

Nevadomsky J. 2012. P. 15.

Vimulassery et al. 2016. Ср. Byrd J. A. 2011.

Rowlands M. 1993. P. 296.

Nixon R. 2011.

Césaire A. 1955. P. 6–7.

Hunt T. 2019. «Следует ли музеям вернуть колониальные ценности?»

https://twitter.com/JohannaZS/status/1145985271118422016

Mbembe A. 1992.

Mbembe A. Dorlin E. 2007. P. 142. – Пер. автора.

Terkessidis M. 2019.

Министерство иностранных дел, 1920. P. 45–46.

Vansina J. 2010. P. 58.

Van Reybrouck D. 2014.

Okonta I., Douglas O. 2003. Wengraf L. 2018.

Achebe C. 1977. P. 789.

Tokarczuk O. 2018.

https://twitter.com/profdanhicks/status/121285443680702720

www.bbc.co.uk/ahistoryoftheworld/objects/ZR_ouZoBTTeJOibUSdejDA

Совет директоров национальных музеев. «Хищения произведений искусства в период Холокоста и во время Второй мировой войны». www.nationalmusems.org.uk/what-we-do/contributing-sector/spoliation/

Речь Эмманюэля Макрона в университете Уагадугу. www.elysee.fr/emmanuel-macron/2017/11/28/emmanuel-macrons-speech-at-the-university-of-ouagadougou.en

Read C. H., Dalton O.M. 1899. P. 2.

«Протестующие требуют от музея Род-Айлендской школы дизайна вернуть бронзовую скульптуру в Нигерию». https://hyperallergic.com/473864/protesters-request-risd-museum-return-bronze-sculpture-to-Nigeria/

Rhode Island School of Design, Род-Айлендская школа дизайна (англ.). – Прим. ред.

www.artnews.com/art-news/news/year-protest-met-chapel-hill-kochi-beyond-11583/

Kassim S. 2017.

В Евросоюзе существуют законы, работающие в отношении требований реституции на его территории: постановление Европейского парламента 2014/60/EU и совета от 15 мая 2014 года о возвращении культурных объектов, незаконно вывезенных с территории государства-участника, и Дополнительное предписание Евросоюза № 1024/2012 (исправленное). https://eur-lex.europa.eu/eli/dir/2014/60/oj

Нацеленный в основном на Великобританию, Закон о национальном наследии в прошлом был изменен, и не в последнюю очередь это касается Акта о холокосте (возврат культурных ценностей) от 2009 года, положение об истечении срока действия которого было отменено парламентом в 2019 году. С учетом сложившейся на данный момент ситуации может пройти некоторое время, прежде чем Совет директоров национальных музеев Великобритании поддержит похожие поправки в отношении колониальных трофеев. «Наднациональные» музеи Великобритании – местные и университетские музеи – получили уникальный шанс изменить ситуацию и найти иные способы осуществления культурной реституции». См.: www.museumassociation.org/museums-journal/news/28032018-nmdc-back-repeal-holocaust-claims-sunset-date

Sarr F., Savoy B. 2018.

Coote J. P. R. W., Morton C. 2000. P. 54. N. 5.

«Кембриджский колледж вернет бронзового петуха в Нигерию». www.theguardian.com/education/2019/nov/27/bronze-cockerel-to-be-returned-to-nigeria-by-cambridge-college

Plankensteiner B. 2016. P. 139. «Требование помешать подполковнику Генри Лайонелу Голуэю продать в Лондоне похищенную бенинскую маску за 5 миллионов фунтов стерлингов». http://saharareporters.com/2010/12/22/urgent-appeal-stop-lieutenant-colonel-henry-lionel-galway-selling-stolen-benin-mask-£5

«Бенинские бронзы помогают аукционному дому Wooley & Wallis сохранить ведущее положение в местной торговой лиге». www.antiquestradegazette.com/news/2017/benin-bronze-helps-wooley-and-wallis-retain-lead-in-regional-sales-league

Эти цифры основаны на беглой предварительной оценке онлайн-каталогов с перекрестными ссылками на каталог второй коллекции Музея Питт-Риверса. Завершение этой таблицы с целью уменьшения количества неизвестных источников станет основной задачей моей будущей работы.