Anthony Trollope

THE SMALL HOUSE AT ALLINGTON

СМОТРИТЕЛЬ

БАРЧЕСТЕРСКИЕ БАШНИ

ДОКТОР ТОРН

ФРАМЛЕЙСКИЙ ПРИХОД

ОЛЛИНГТОНСКИЙ МАЛЫЙ ДОМ

– Мистер Кросби – обыкновенный клерк.

Такое ехидное замечание отпустила мисс Лилиан Дейл в разговоре со своей сестрой Изабеллой, и касалось оно джентльмена, с которым на этих страницах мы будем встречаться часто. Я не говорю, что мистер Кросби будет нашим героем, учитывая, что эта роль в драме распределена между несколькими участниками. Какие ни на есть героические свойства будут в значительной степени разбавлены и в очень скромных количествах поделены между двумя-тремя или даже четырьмя молодыми людьми, ни одному из которых не достанется привилегия совершить особые подвиги.

– Не знаю, что для тебя «обыкновенный клерк», Лили. Мистер Фанфарон – обыкновенный барристер, а мистер Бойс – обыкновенный священник.

Мистер Бойс был оллингтонским викарием, а мистер Фанфарон, юрист, приезжал в Оллингтон во время последней судебной сессии.

– Ты с тем же успехом можешь сказать, что лорд Де Гест – обыкновенный граф, – продолжала Белл.

– Так и есть – он обыкновенный граф. Делай он что-нибудь, помимо откармливания бычков, я бы так о нем не говорила. Ты хочешь знать, что такое «обыкновенный клерк»? Это значит, что он мелкий государственный служащий, и тем не менее мистер Кросби задается.

– По-моему, мистер Кросби совсем не то же, что Джон Имс, – сказала Белл. Судя по тону, она не склонна была преуменьшать значение мистера Кросби.

Джон Имс, молодой человек из Гестуика, два года назад получил место в ведомстве подоходного налога с жалованьем восемьдесят фунтов в год.

– То есть Джонни Имс обыкновенный клерк, а мистер Кросби… в конце концов, Белл, кто такой мистер Кросби, если не обыкновенный клерк? Да, он старше Джона Имса, дольше служит и, наверное, получает больше восьмидесяти фунтов в год.

– Мистер Кросби не посвящал меня в такие тонкости. Я знаю, что он в генеральном комитете и, насколько я понимаю, чуть ли не всем там командует. Бернард говорил, у него шесть или семь молодых людей в подчинении… но, разумеется, я не знаю, что он делает на службе.

– Я тебе скажу, Белл, кто такой мистер Кросби. Он – светский лев.

И Лилиан Дейл не ошиблась. Мистер Кросби был светским львом.

Тут мне, наверное, следует объяснить, кто такой Бернард и кто такой мистер Кросби. Капитан Бернард Дейл, офицер Инженерного корпуса, приходился девушкам двоюродным братом, а сквайру – племянником и наследником. Его отец, полковник Дейл, и мать, леди Фанни Дейл, по-прежнему жили в Торки – праздная, болезненная чета, практически умершая для всего мира, за исключением карточных столов Торки. Полковник был тот самый, что сделал себе имя в Девятнадцатом драгунском полку. Этого он достиг, бежав с нищей дочерью обедневшего графа, лорда Де Геста. Других поводов отличиться ему не выпало, и он мало-помалу терял уважение света, завоеванное побегом с леди Фанни; теперь, в пору очков и домашних туфель, они с леди Фанни были известны лишь завсегдатаям торкийских карточных столов. Его старший брат был по-прежнему крепок, совершал променад в башмаках на толстой подошве и часто ездил в седле, однако полковник, которого не связывало с жизнью ничего, кроме титула жены, до срока впал в некое подобие летаргии. Бернард Дейл был единственным сыном полковника и леди Фанни. Из их дочерей некоторые умерли, некоторые вышли замуж, а одна по-прежнему жила с ними меж карточных столов. Бернард в последнее время виделся с родителями не чаще, чем требовали сыновний долг и пятая заповедь. Он тоже делал себя имя, получив офицерский чин в инженерных войсках, где все знали его как графского племянника и человека, которому завещано имение, дающее три тысячи годовых. Говоря, что Бернард Дейл этим пользовался, я вовсе его не осуждаю. Быть наследником хорошего имения – преимущество столь явное (далеко не только в финансовом смысле), что никто от него не отказывается и не ждет такого от других. Деньги в кармане или в будущем придают осанке и голосу уверенность, очень помогающую в жизни – если человек пользуется ими, но не злоупотребляет. И Бернард Дейл нечасто упоминал своего дядю-графа. Он сознавал это родство и знал, что другим оно известно. Без этого его не приняли бы в «Бофорт» или в самый аристократический из маленьких клубов, «Себрайтс». Когда речь заходила о благородной крови, он умел, не хвастаясь предками, говорить как тот, чье высокое рождение всем известно. Так он использовал свое преимущество, не злоупотребляя им. В избранной сфере жизни Бернард Дейл был столь же удачлив. Усердием, умом – не великим, но цепким – он с некоторой помощью покровителей успешно продвигался по службе и достиг того, что о нем заговорили как о даровитом малом. Среди научных экспериментаторов его считали человеком, который сам пушку или противопушечную броню не изобретет, но разбирается в пушках и честно испытает ту или иную броню, а если и не честно (ибо такого рода люди редко за что-нибудь берутся без предвзятого мнения), то по крайней мере так, что испытания будут выглядеть честными и всех удовлетворят. Таким образом, капитан Дейл служил по большей части на родине, в Лондоне; его не отправляли строить казармы в Новой Шотландии или прокладывать дороги в Пенджабе.

Он был щуплый, ростом пониже дяди, но очень похож на него лицом. У него были те же глаза, нос, подбородок, тот же рот. Зато лоб ему достался получше – не такой высокий и узкий, более выпуклый над бровями. И к тому же он носил усы, что немного прятало тонкость губ. В целом наружность его была скорее привлекательная, и держался он с той уверенностью, которая сама по себе украшает молодого человека.

Сейчас, в чудесные летние дни (еще не миновал июль), Бернард гостил у дяди. С ним приехал ближайший друг, Адольфус Кросби, которого мои читатели могут считать или не считать обыкновенным клерком. Я склонен думать, что Адольфус Кросби не был обыкновенным клерком, и вряд ли кто-нибудь его бы так назвал, даже Лили Дейл, если б не его замашки светского льва. Человек, который становится светским львом в такой мере, чтобы это заметила Лили Дейл, неизбежно перестает быть обыкновенным клерком. Более того, капитан Дейл не стал бы Дамоном Пифию, о котором легко сказать, что тот обыкновенный клерк. Да обыкновенного клерка и не приняли бы в «Бофорт» и «Себрайтс». Доводы против первой оценки Лили Дейл очень сильны, но так же сильны доводы в пользу второй ее оценки. Мистер Кросби, безусловно, был светским львом. Да, он действительно служил клерком в генеральном комитете. Однако генеральный комитет помещается в Уайтхолле, в то время как бедный Джон Имс каждый день вынужден был тащиться из квартиры на Бертон-Кресент далеко за Рассел-сквер, в Сомерсет-хауз, где располагалась его убогая канцелярия. И Адольфус Кросби в ранней молодости успел побывать личным секретарем, а затем быстро дорос до нынешней квазизначительной должности, которая давала ему семьсот фунтов в год и статус наравне со вторыми секретарями и другими подобными служащими, что даже с официальной точки зрения было немаловажно. Однако триумфы Адольфуса Кросби заключались в ином. Не потому, что он близок со вторыми секретарями и располагает в Уайтхолле собственным кабинетом с креслом, дозволялось ему стоять у камина в «Себрайтсе» и рассуждать в присутствии богатых людей – богатых и титулованных! Адольфус Кросби не просто тщательно составлял бумаги в генеральном комитете. Он приступил к вратам модного света и взял их штурмом, или, правильнее сказать, вскрыл замок и вошел. Он сумел стать в Лондоне заметным человеком. Обитатель Вест-Энда, не знающий, кто такой Адольфус Кросби, не знал вообще ничего. Не могу утверждать, что он был на дружеской ноге со многими великими людьми, но даже великие люди не чурались Адольфуса Кросби, и его видели в гостиных или по крайней мере на лестницах кабинетных министров.

Лилиан Дейл, милая Лили Дейл – ибо я надеюсь, что читатель очень ее полюбит, и предупреждаю, что без этого моя история нисколько его не тронет, – Лилиан Дейл распознала в мистере Кросби светского льва. Однако я должен сказать, что мистер Кросби не имел обыкновения держаться надменно и что светский успех не совсем уж его испортил. Нельзя ожидать, что человек, обласканный «Себрайтсом», будет вести себя в оллингтонской гостиной как Джонни Имс, никем, кроме родной матери, не обласканный. И у этого нашего отчасти-героя имелись собственные достоинства помимо светского лоска. Он был высокий, привлекательный, с красивыми глазами и выразительным ртом – из тех, кто обращает на себя внимание везде, где появляется. К тому же Адольфус Кросби умел говорить, и ему было что сказать. Он не был порхающим мотыльком, красивым лишь в лучах модного света. И Кросби имел собственное мнение о политике, о религии, о филантропических тенденциях эпохи, и, составляя это мнение, он кое-что почитывал. Возможно, он бы лучше преуспел в жизни, если бы его не определили так рано на службу в Уайтхолл. Быть может, его дарованиям лучше отвечала бы свободная профессия.

Однако к тому времени судьба Адольфуса Кросби в том, что касается добывания насущного хлеба, была решена, и он смирился с неизбежностью. Ему досталось очень небольшое наследство, что-то около ста фунтов годовых. Кроме этого и жалованья на службе, у него не было ничего, и на такой доход он жил в Лондоне холостяком, наслаждаясь всем, что Лондон может дать человеку с умеренно хорошими средствами, и не мечтал о дорогих удовольствиях – жене, собственном доме или конюшне с лошадьми. Знай Джон Имс, какими благами пользуется Адольфус Кросби, тот показался бы ему сказочным богачом. Его квартира на Маунт-стрит была обставлена со всем изяществом. На три месяца лондонского сезона он брал в аренду очень хорошую лошадь. Он всегда был прекрасно одет и никогда не выглядел разряженным. В своих клубах он держался на равных с людьми, получавшими вдесятеро больший доход. И мистер Кросби был холост. Он знал, что не может жениться на бесприданнице, и не хотел жениться ради денег, поэтому отказался от мысли о семейном счастье. Однако… впрочем, не будем сейчас излишне глубоко вдаваться в личную жизнь и обстоятельства нашего нового друга Адольфуса Кросби.

После того как Лилиан вынесла ему приговор, девушки некоторое время молчали. Белл, возможно, немного сердилась на сестру. Не так часто она позволяла себе похвалить какого-нибудь джентльмена, и тут, стоило ей сказать о мистере Кросби доброе слово, Лили упрекнула ее в чрезмерной восторженности. Лили что-то рисовала и на минуту-две совершенно позабыла о мистере Кросби, однако Белл чувствовала себя обиженной и вынудила ее вернуться к разговору.

– Мне не нравятся такие выражения, Лили.

– Какие?

– Как ты сейчас называла Бернардова друга.

– А, светский лев. Мне нравятся такие словечки. Если бы я не боялась за твои нервы, то назвала бы его сногсшибательным. Очень скучно пользоваться только словами из словаря.

– Я считаю, неделикатно говорить так про джентльмена.

– Правда? Что ж, я бы хотела быть деликатной – если бы знала как.

Если бы знала! Девушке это дается не знанием. Если природа и матушка не вложили в нее деликатности, надеяться ей не на что. Впрочем, на мой взгляд, тут и матушка, и природа потрудились над мисс Лилиан Дейл вполне успешно.

– Мистер Кросби по крайней мере джентльмен и умеет быть любезным. Вот все, что я хотела сказать. Маменька говорила про него гораздо больше меня.

– Мистер Кросби – Аполлон, а я всегда считала Аполлона самым… не буду говорить этого слова, поскольку Аполлон был джентльменом.

В тот самый миг, когда она произносила имя греческого бога, из сада вошел Бернард, а за ним – мистер Кросби.

– Кто говорит про Аполлона? – спросил капитан Дейл.

Обе девушки онемели. Что, если мистер Кросби тоже услышал последние слова бедной Лили? Вот итог безрассудства, в котором Белл вечно упрекала сестру! Однако на самом деле Бернард услышал только слово «Аполлон», а мистер Кросби, вошедший за ним, не слышал вообще ничего.

– «Мелодичней и сладостней, чем лютня Аполлона, чьи струны – волосы с его главы», – продекламировал мистер Кросби, ничего не имея в виду своей цитатой, но видя, что девушки отчего-то смутились и притихли.

– Какую же дурную музыку она производила, – заметила Лили, – если только его волосы разительно не отличались от наших.

– Это были солнечные лучи, – предположил Бернард.

Однако к тому времени Аполлон уже выполнил свою роль, и девушки приветствовали гостей как положено.

– Маменька в саду, – проговорила Белл с тем лицемерным притворством, которое так часто напускают на себя молоденькие девушки при визите молодых джентльменов – они всегда как будто убеждены, что гостям нужна именно маменька.

– В чепце от солнца, собирает зеленый горошек, – добавила Лили.

– Давайте ей поможем, – предложил мистер Кросби, и все высыпали в сад.

Сады Большого и Малого домов соединяются. Вернее, их разделяют живая лавровая изгородь, широкая канава и железная решетка с острыми наконечниками, но через канаву перекинут пешеходный мостик с незапирающейся калиткой, так что из одного сада всегда можно попасть в другой. И сад Малого дома очень красив. Сам Малый дом стоит совсем близко к дороге, так что между окнами столовой и оградой помещается лишь узкая полоска цветника и дорожка из круглых камешков, фута два шириной, по которой никто, кроме садовника, не ходит. От дороги до дома всего футов пять-шесть, и от ворот к парадной двери ведет крытая галерея. Однако сад с задней стороны дома, куда выходят окна гостиной, в любое время года остается таким уединенным, будто и нет ни деревушки Оллингтон, ни дороги в церковь за ста ярдами лужайки. Церковный шпиль, правда, с лужайки видно за тисами в углу кладбища, примыкающего к ограде миссис Дейл. Впрочем, никто из Дейлов никогда не возражал против вида церковного шпиля. Чем Малый дом по праву может гордиться, так это своими газонами, ровными, гладкими и настолько похожими на бархат, насколько это возможно для стриженой травы. Лили Дейл, гордясь своей лужайкой, часто заявляла, что перед Большим домом невозможно играть в крокет. Трава там, говорила она, растет пучками, и что бы Хопкинс, садовник, ни делал, там так и останутся кочки. Однако на лужайке Малого дома кочек нет. И поскольку сквайр никогда особенно крокет не любил, воротца и молотки перекочевали в Малый дом, где эта игра сделалась непременной забавой.

Раз уж я заговорил про сады, упомяну и оранжерею миссис Дейл. Белл твердо считала, что в Большом доме ничто с ней не сравнится – «в том, что касается цветов», поправлялась она, – ибо Большой дом славился своим тепличным виноградом. В этом вопросе сквайр был не так терпим, как в случае крокета, и говорил племяннице, что она ничего не понимает в цветах. «Быть может, и не понимаю, дядя Кристофер, – отвечала она, – и все равно наши герани нравятся мне больше». Ибо в мисс Дейл была толика упрямства – как, впрочем, и во всех Дейлах, независимо от пола и возраста.

Пожалуй, стоит также объяснить, что о газоне и оранжерее, да, собственно, и обо всем саде Малого дома заботился Хопкинс, главный садовник Большого дома, по той причине, что миссис Дейл держать садовника было не по средствам. Единственным слугой-мужчиной у трех дам был паренек, который за десять шиллингов в неделю копал землю, точил ножи и чистил обувь. Однако у Хопкинса, главного оллингтонского садовника, были помощники, и он пекся о лужайке и оранжерее более скромного жилища не меньше, чем о виноградной теплице, персиковых деревьях и террасах главной усадьбы. Малый дом вместе со всей обстановкой принадлежал его хозяину, с чьего разрешения миссис Дейл там жила, не платя за аренду. Хопкинс не жаловал миссис Дейл, считая, что обязан верностью лишь Дейлам по рождению. Обеих барышень садовник любил, хотя по временам нещадно третировал. С миссис Дейл он был холодно вежлив и все ее сколько-нибудь серьезные указания по поводу сада перепроверял у сквайра.

Все это поможет понять, на каких условиях миссис Дейл жила в Малом доме, что так или иначе требовалось разъяснить. Ее муж был младшим из трех братьев и во многих отношениях самым талантливым. Молодые годы его прошли в Лондоне, где он успешно подвизался в качестве землемера и так хорошо себя зарекомендовал, что его взяли на государственную службу. Года три-четыре он получал большое жалованье, но скоропостижно умер, так и не достигнув открывавшихся перед ним блестящих возможностей. Это случилось лет за пятнадцать до начала нашей истории, так что девушки отца почти не помнили. Первые пять лет вдовства миссис Дейл, которую сквайр всегда недолюбливал, жила с двумя маленькими дочерями на очень скромные средства. Малый дом тогда занимала старая миссис Дейл, мать сквайра. Когда же старая миссис Дейл умерла, сквайр предложил невестке бесплатно жить в Малом доме, упомянув, что жизнь в Оллингтоне даст ее дочерям значительные общественные преимущества. Она согласилась, и общественные преимущества, безусловно, воспоследовали. Миссис Дейл была бедна, весь ее годовой доход не превышал трехсот фунтов, и потому сама она вынужденно жила очень экономно, однако она видела, что ее девочек соседи приняли и полюбили и что они имеют почти такой же общественный статус, как если бы приходились сквайру дочерями. А раз так, ей было не важно, любит ли ее деверь и уважает ли Хопкинс. Собственные девочки любили ее и уважали, а больше она почти ничего от жизни не требовала.

И дядя Кристофер был в своей упрямой и несколько нелюбезной манере очень добр к девочкам. В конюшне Большого дома имелись две лошадки, на которых им разрешали кататься и на которых за редкими исключениями никто больше не ездил. Я думаю, он мог бы подарить племянницам лошадок, но он полагал иначе. И он участвовал в заботе об их нарядах, присылая время от времени то, что считал нужным. Денег он им не давал и никаких обещаний тоже. Однако они были члены семьи, и он их любил, а для Кристофера Дейла полюбить раз значило полюбить навсегда. Особенно он привязался к Белл – она и Бернард были всего ближе его сердцу. Насчет этих двоих у него имелся план – он хотел, чтобы Белл стала будущей хозяйкой Большого оллингтонского дома. Миссис Дейл, впрочем, об этом плане еще ничего не ведала и даже не догадывалась.

Теперь, думаю, мы можем вернуться к нашим друзьям, когда те вышли на лужайку. Они шли к миссис Дейл собирать горох, однако забава помешала делу и молодые люди, позабыв о трудах старшей дамы, позволили себе отвлечься на крокет. Воротца и колышки уже стояли, шары и молотки лежали рядом. Да и компания собралась так удачно.

– Я еще не играл в крокет, – заметил мистер Кросби. (Поскольку он приехал лишь накануне перед обедом, нельзя сказать, что ему долго пришлось скучать без крокета.)

И в следующую минуту все уже держали в руках молотки.

– Мы, разумеется, будем играть пара на пару, – сказала Лили. – Я играю с Бернардом.

Однако этого не допустили. Лили была признанной королевой крокетной лужайки, а Бернард играл лучше друга, так что Лили пришлось взять в партнеры мистера Кросби. «Аполлон не попадает в воротца, – сказала она позже сестре, – но как же изящно он промахивается!» Впрочем, сложилось так, что мистер Кросби еще до отъезда из Оллингтона смог взять реванш, и Лили, хоть и осталась королевой крокетной лужайки, вынуждена была признать мужское превосходство в этой области.

– Мы не так играли в… – начал Кросби в какой-то момент игры и тут же прикусил язык.

– Где? – спросил Бернард.

– Там, где я был прошлым летом… в Шропшире.

– Значит, там неправильно играют, где вы были прошлым летом… в Шропшире, – заметила Лили.

– Вы хотите сказать, у леди Хартлтоп, – сказал Бернард.

Маркиза Хартлтоп была очень большая дама, предводительница модного света.

– Ах! У леди Хартлтоп! – воскликнула Лили. – Коли так, мы сдаемся.

От мистера Кросби не ускользнул легкий сарказм, который он занес в скрижали своего ума как совершенно незаслуженный. Мистер Кросби намеревался избегать любых упоминаний леди Хартлтоп с ее крокетной лужайкой и не сказал бы о ней, если б его не вынудили. И все равно Лили Дейл ему нравилась. Правда, Белл нравилась больше, хотя и говорила мало. Ибо в семье красавицей была Белл.

Во время игры Бернард вспомнил, что они пришли звать трех дам на обед в усадьбу. Они обедали там накануне, и дядюшка распорядился, чтобы сегодня они пришли снова.

– Я пойду спрошу маменьку, – сказала Белл, которая первая вышла из игры.

Вскоре она вернулась со словами, что ей и сестре велено слушать дядюшку, но маменька предпочтет остаться дома одна.

– Кто-то же должен съесть горошек, – заметила Лили.

– Отправьте его в Большой дом, – предложил Бернард.

– Хопкинс не позволит, – возразила Лили. – Он говорит, это непорядок. Хопкинс любит порядок.

И когда игра закончилась, они неспешно двинулись из маленького сада в большой, мимо кустов, в поля, где заканчивался сенокос. И Лили взяла грабли и две минуты гребла сено, а мистеру Кросби, который попытался вилами закинуть его на телегу, пришлось заплатить полкроны за вступление в братство косцов, а Белл, чтобы уберечь лицо от загара, тихонько сидела под деревом. Мистер Кросби, обнаружив, что работать вилами ему не по душе, возлег под тем же деревом, совершенно на манер Аполлона, как вечером сказала Лили своей матушке. Потом Бернард, явив немыслимую для него игривость, завалил Лили сеном, а Лили, пытаясь отплатить ему тем же, завалила сеном мистера Кросби – нечаянно.

– О Лили! – воскликнула Белл.

– Прошу меня извинить, мистер Кросби. Это все Бернард виноват. Бернард, я никогда больше не пойду с тобой на луг, когда там косят.

Так они дурачились очень по-свойски, а Белл тихонько сидела под деревом и слушала мистера Кросби в те редкие мгновения, когда он открывал рот. Бывает время, когда в веселой компании слова почти не нужны. Белл держалась менее задорно, чем ее сестра Лили, и час спустя, переодеваясь к обеду, сказала себе, что все было очень хорошо, хотя мистер Кросби и говорил совсем мало.

Поскольку миссис Дейл из Малого дома не была урожденной Дейл, нет надобности упоминать, что фамильные особенности в ее характере отсутствовали. В ее дочерях, которые, возможно, взяли больше от матери, чем от отца, особенности эти были не слишком заметны, однако внимательный наблюдатель различил бы в них дейловские черты. Обе девушки были верны и неизменны, быть может, упрямы, иногда чуточку немилосердны в суждениях о людях и склонны гордиться принадлежностью к Дейлам, хотя и не склонны много об этом говорить. Однако была в них и другая гордость, более благородная, и ее они получили от матери.

Миссис Дейл, безусловно, была женщина гордая. Не то чтобы она гордилась чем-то, относящимся до нее самой. По рождению она стояла гораздо ниже мужа, учитывая, что дед ее был практически никто. Для своего общественного слоя состоянием она располагала довольно значительным и сейчас жила в основном на доходы с него, однако оно не давало оснований гордиться богатством. И миссис Дейл в молодости была красавицей. На мой взгляд, она и сейчас оставалась очень миловидной, но в этом фазисе жизни она, уже пятнадцать лет как вдова, с двумя ныне уже взрослыми дочерями, не гордилась своей красотой, как не гордилась сознательно тем, что она леди. Миссис Дейл была леди с головы до пят, по уму, по сердцу, по образу мыслей, по воспитанию и по натуре – и даже по рождению, – несмотря на деда, которого я упомянул – meo periculo[1]. И сквайр, хотя не питал к невестке особой любви, признавал это и во всех смыслах обходился с нею как с равной.

Однако нынешние жизненные обстоятельства требовали от нее быть либо очень гордой, либо раболепной. Миссис Дейл была бедна, и все же ее дочери заняли положение, на какое обычно могут претендовать лишь дочери богачей. Заняли они его как племянницы бездетного оллингтонского сквайра и, на взгляд матери, могли принимать дядюшкину доброту без ущерба для самоуважения – как ее, так и собственного. Она нарушила бы материнский долг, если бы из гордости лишила их тех преимуществ, которые мог дать им дядюшка. Ради них она согласилась жить в Малом доме и пользоваться многими благами, принадлежащими ее деверю, однако для себя она не приняла ничего. Сквайр не одобрил выбор своего младшего брата, Филипа Дейла, и при жизни Филипа явственно показывал, что не смягчится к невестке никогда. Он и не смягчился. Хотя деверь и невестка много лет прожили в тесном соседстве, можно сказать, почти что одной семьей, отношения их оставались прохладными. Между ними не прозвучало ни одного резкого слова. Они очень часто виделись. Сквайр мало-помалу проникся к вдове младшего брата самым глубоким уважением. Вдова мысленно признавала, что сквайр искренне любит ее дочерей. Однако они никогда не беседовали по-дружески. Миссис Дейл ни разу не обмолвилась сквайру о своих денежных делах, а сквайр не делился с нею планами касательно ее дочерей. Так они жили в Оллингтоне раньше и так жили сейчас.

Жизнь эта давалась миссис Дейл нелегко и требовала от нее мучительных усилий. Она считала, что ради счастья девочек должна похоронить себя заживо, поэтому никогда не жаловалась и не показывала в их присутствии, что чем-то недовольна. Они не были бы счастливы, если бы понимали, что мать чем-то для них жертвует. Дочери должны были думать, что она в чепце от солнца собирает зеленый горошек или подолгу читает у камина и проводит часы в одиноких раздумьях исключительно по складу характера. «Маменька не любит ходить в гости». «Думаю, маменьке хорошо только у себя в гостиной». Я не говорю, что девушек учили так говорить, но им внушали мысли, которые вели к таким словам. И поначалу они действительно так думали. Однако сперва одна, а затем и вторая поняли, что это не так и что мать страдает ради них.

На самом деле миссис Дейл могла бы оставаться так же молода душой, как и они. Она тоже могла бы играть в крокет, игриво сгребать сено, кататься верхом и внимать тому или иному Аполлону, если бы считала это уместным. Сорокалетние женщины, даже вдовы, не превращаются в нелюдимых старух или суровых моралисток, отвергающих любые удовольствия. Некоторые считают, что именно такими они должны быть в эту пору жизни. Признаюсь, я так не думаю. На мой взгляд, женщины, да и мужчины тоже, должны оставаться молодыми, сколько сумеют. Не то чтобы женщине следует хотя бы на год преуменьшать свой возраст в сравнении с тем, что записано в семейной Библии ее отца. Если ей сорок, пусть говорит, что ей сорок, но если она молода сердцем, пусть так себя и ведет.

Думаю, миссис Дейл поступила неправильно. Я бы посоветовал ей присоединиться к игрокам в крокет, а не оставаться среди грядок с горошком. Грядки эти отделялись от лужайки лишь невысокой стеной и редкими кустами, так что миссис Дейл слышала каждое слово четверки игроков. Она слушала не из подозрительности, а от любви. Звонкий, словно колокольчик, голосок Лили ласкал ее слух, как музыка богов. Миссис Дейл слышала про леди Хартлтоп и вздрогнула от ехидства Лили. А когда Лили сказала, что маменька останется дома есть горошек, с печалью подумала, что таков ее удел.

«Милая моя девочка! Все правильно!» – сказала она себе и, когда услышала, что они прошли по мостику в сад Большого дома, вернулась в дом с корзинкой горошка и села на порожек в гостиной, глядя на весенние цветы и ровную лужайку.

Разве ей не следует благодарить Бога за этот дом? Разве ее межи прошли не по прекрасным местам? Разве она не счастлива в своих девочках – в своих ласковых, добрых, любящих дочках? Коли уж так вышло, что муж, лучшая ее половина, так рано у нее отнят и всем беспечным радостям пришел конец, разве не утешительно, что ее горькое вдовство скрашено житейским благополучием? Так уговаривала себя миссис Дейл и все же понимала, что несчастлива. Она часто мысленно повторяла, что решила оставить младенческое, и теперь горевала о том, от чего отказалась. Со своего места она по-прежнему слышала голосок Лили – слышала даже тогда, когда ничье ухо, кроме материнского, его бы не различило. Сейчас, когда в Большом доме гостят молодые люди, ее дочкам естественно быть там же. Сквайр не пригласил бы молодых людей, не будь за его столом дамского общества. Она же… Миссис Дейл знала, что никому там не нужна. Изредка ей следует туда ходить, чтобы ее отсутствие не выглядело демонстративным. Однако других оснований присоединиться к обществу в Большом доме у нее нет; это не доставит удовольствия ни ей, ни кому-либо еще. Пусть дочери сидят за столом ее деверя и пьют из его чаши. Их зовут от чистого сердца. Она не будет желанной гостьей в Большом доме – как и ни в одном другом доме, ни за одним столом!

«Маменька останется дома есть горошек».

Миссис Дейл сидела, подперев голову рукой, и повторяла про себя слова Лили.

– Мэм, извините, кухарка спрашивает, можно нам забрать горошек и полущить?

Голос служанки вывел ее из задумчивости. Миссис Дейл встала и отдала девушке корзинку.

– Кухарка знает, что барышни обедают в Большом доме?

– Да, мэм.

– Для меня готовить не нужно. Я пораньше выпью чаю.

Так что миссис Дейл не выполнила назначенную ей обязанность.

Однако она вскоре взялась за другое дело. Если семья из трех человек живет на триста фунтов в год и тем не менее хоть как-то вращается в обществе, приходится очень тщательно думать о множестве мелочей, даже если вся эта семья состоит из дам. Миссис Дейл прекрасно об этом знала. Поскольку ей хотелось, чтобы ее дочери всегда были чистенькие и хорошо одетые, ей приходилось много часов посвящать заботам об их туалетах. Сквайр зимой присылал теплые шали, и подарил девочкам по амазонке, и заказал им в Лондоне коричневый шелк на платья – такой маленький отрез, что скроить из него два платья оказалось за пределами женского искусства, и коричневый шелк оставался затруднением до сего дня, ибо память у сквайра была хорошая и он желал видеть плоды своей щедрости. Разумеется, помощь его была не лишней, но если бы сквайр давал племянницам те деньги, которые на них тратил, пользы было бы куда больше. Так или иначе, девушки всегда были милы и опрятны; они и сами не бездельничали, но главной их камеристкой была матушка. Сейчас она поднялась в их комнату, достала муслиновые платья и… но, возможно, такого мне рассказывать нельзя! Миссис Дейл, впрочем, не стыдилась своей работы. Она велела принести горячий утюг и собственными руками разгладила все складочки, расправила рюши, пришила новые ленточки на место оторвавшихся – проследила, чтобы все было как следует. Мужчины и не думают, сколько такого труда уходит, чтобы порадовать их глаз, пусть даже на короткое время.

– Ах, маменька, какая ты добрая! – воскликнула Белл, когда девушки вошли в комнату – у них только-только оставалось время переодеться к обеду.

– Она всегда добрая, – сказала Лили. – Хотела бы я, маменька, чаще делать такое для тебя.

И она поцеловала мать. Однако сквайр всегда требовал от гостей пунктуальности, поэтому девушки торопливо переоделись и снова вышли в сад. Мать проводила их до мостика.

– Ваш дядя ведь не обиделся, что я не приду? – спросила миссис Дейл.

– Мы его не видели, – ответила Лили. – Мы зашли в поля и совершенно забыли, который час.

– Думаю, дядя Кристофер не выходил на прогулку, иначе бы мы его встретили, – очень мягко добавила Белл. Говоря, она держала мать за руку.

– Что ж, до свиданья, милые. Я буду ждать вас между десятью и одиннадцатью. Но если вы и засидитесь, ничего страшного.

Они ушли, а вдова снова осталась одна. Дорожка от моста вела прямиком к задней части Большого дома, так что минуту или две миссис Дейл видела, как девочки почти бегут к усадьбе. Потом их платья мелькнули на повороте к террасе. Миссис Дейл не могла пройти дальше лавровой изгороди – иначе кто-нибудь мог заметить, что она смотрит вслед девочкам, – но когда исчез последний промельк розового муслина, ей стало горько, что нельзя за ними пойти. Тем не менее миссис Дейл стояла, не двигаясь с места. У Хопкинса не будет повода говорить, что она следила за дочками, когда те шли в дом ее деверя. Хопкинсу не понять, отчего она за ними следила.

– Вы чуть не опоздали. Я думал, ваша матушка придет с вами, – сказал дядя Кристофер.

Это было в его характере. Знай сквайр собственные чувства, он бы признался себе, что предпочитает не видеть миссис Дейл за своим столом. Без нее он в большей мере чувствовал себя безраздельным хозяином. Однако, если она не приходила, он часто выражал огорчение и сам верил, что огорчается.

– Мне кажется, маменька устала, – сказала Белл.

– Хм. От одного дома до другого не так уж далеко. Если бы я сидел взаперти всякий раз, как устану… Впрочем, не важно. Идемте за стол. Мистер Кросби, вы поведете мою племянницу Лилиан.

И, подав руку Белл, сквайр пошел в столовую.

– Если он еще будет ругать маменьку, я уйду, – сказала Лили спутнику, из чего можно заключить, что за долгий день вместе они все и впрямь очень сблизились.

Миссис Дейл, немного постояв на мостике, пошла домой. Чем именно она заменила жареную утку с зеленым горошком, которые приготовили бы на обед, будь девочки дома, мы выяснять не станем, однако легко догадаемся, что съедено это было без особого аппетита. Она взяла за стол книгу – роман, скорее всего, ибо миссис Дейл не брезговала романами, – и, отпивая чай, прочитала страницу-две. Однако книга скоро была отложена, поднос, на котором остывала подогретая тарелка, – забыт, и миссис Дейл откинулась в привычном кресле, думая о себе, о своих девочках и воображая, как бы ей жилось, будь жив тот, кого она всем сердцем любила в их недолгие годы вместе.

Все Дейлы были неизменны в своих привязанностях и антипатиях. Муж любил ее беззаветно, любил так сильно, что поссорился с братом, не желавшим поддерживать родственные отношения с его женой; тем не менее братья были очень друг к другу привязаны. Много лет утекло с той поры, однако чувства остались прежними. Переехав в Оллингтон, миссис Дейл намеревалась завоевать расположение сквайра, но давно поняла, что он не смягчится, и даже больше этого не желала. Она не принадлежала к тем мягкосердечным женщинам, которые порой благодарят Бога за то, что могут любить всех. Когда-то миссис Дейл могла бы стать деверю заботливой сестрой – теперь не могла. Он сразу повел себя с ней холодно и упорно отвергал любые ее попытки завязать дружбу. С тех пор прошло семь лет, и все эти годы миссис Дейл держалась со сквайром так же холодно, как и он с ней.

Однако сносить это было очень тяжело. Девочкам любить дядюшку было не только естественно, но во всех смыслах желательно. С ними он холоден не был. Им он выказывал ласку и щедрость. Не будь ее, он взял бы обеих в дом и все бы смотрели на них как на его приемных дочерей. Разве ей не лучше было бы устраниться?

Лишь в минуты сильнейшего душевного упадка задавала она себе этот вопрос и тут же с негодованием корила себя за слабость. Не годится ей жить вдали от девочек; не годилось бы, даже будь их дядя вдвое добрее, даже если бы так они стали наследницами Оллингтона. Разве не главное для них – чтобы мать была рядом? И, задавая себе этот ужасный вопрос (нарочно себя им мучая, мысленно говорила миссис Дейл), разве она не знает, что дочерям их мать дороже всего на свете и они не променяли бы ее заботу и ласку на опеку дядюшки, как бы роскошен ни был его дом? Сейчас мать дороже им всего на свете. К другим любовям, если те случатся, она ревновать не будет. Если они полюбят, и полюбят счастливо, возможно, вечер ее жизни еще будет согрет теплом. Если они выйдут замуж и мужья их примут ее любовь, уважение и дружбу, она, возможно, еще сбежит от могильной холодности Большого дома и будет счастлива в каком-нибудь скромном сельском домишке, из которого сможет иногда выбираться к тем, кто ей действительно рад. Неподалеку от Оллингтона, в Гестуике, жил некий врач, про которого миссис Дейл когда-то думала, что он сможет стать ее дорогим зятем. Ее тихой красавице Белл он вроде бы нравился, а сам врач определенно проявлял к Белл более чем просто интерес. Однако уже некоторое время назад эта надежда, или, вернее сказать, эта мысль, сошла на нет. Миссис Дейл ни о чем у дочери не допытывалась; она была не склонна к таким расспросам. И тем не менее в последние месяц-два она с огорчением видела, что Белл почти холодно смотрит на человека, который пришелся по душе ее матери.

За этими раздумьями прошел долгий вечер. В одиннадцать миссис Дейл услышала приближающиеся шаги. Молодые люди, разумеется, проводили девушек, и мать, выйдя в по-прежнему открытую стеклянную дверь гостиной, увидела их всех на лужайке.

– Вот и маменька, – сказала Лили. – Маменька, мистер Кросби хочет играть в крокет при луне.

– Мне кажется, слишком темно, – заметила миссис Дейл.

– Ему света хватит, ибо он играет совершенно независимо от воротец, – возразила Лили. – Ведь правда же, мистер Кросби?

– Я бы сказал, что для крокета достаточно светло, – ответил мистер Кросби, глядя на яркую луну. – И потом, так глупо ложиться спать.

– Да, ложиться спать глупо, – сказала Лили, – но в сельской местности люди глупые. Бильярд, в который можно играть при газовом свете, куда лучше, не так ли?

– Здесь, мисс Дейл, ваша стрела пролетела мимо цели, ибо я никогда не беру в руки кий. Про бильярд вам следует говорить с вашим кузеном.

– Бернард – великий игрок в бильярд? – спросила Белл.

– Я поигрываю иногда, немногим лучше, чем Кросби в крокет. Идемте домой, Кросби, выкурим по сигаре.

– Да, и тогда мы, глупые, сможем лечь в постель. Маменька, тебе надо было тут завести для нас курительную. Не люблю считаться глупой, – сказала Лили.

И они разошлись: дамы – к себе, молодые люди – в сторону Большого дома.

– Лили, милая, – сказала миссис Дейл, когда дочери зашли с нею в ее спальню, – мне кажется, ты излишне сурова к мистеру Кросби.

– Она поддевала его весь вечер, – заметила Белл.

– Я уверена, мы очень добрые друзья, – сказала Лили.

– О да! – воскликнула Белл.

– Ты ревнуешь, Белл, и сама знаешь, что это так. – Тут Лили, увидев, что немного раздосадовала сестру, подошла и поцеловала ее. – Мне не следовало говорить, что она ревнует, правда, маменька?

– Мне кажется, Белл этого не заслужила, – ответила миссис Дейл.

– Вы же не хотите сказать, будто приняли мои слова всерьез. Как будто мне есть хоть какое-то дело до мистера Кросби.

– Или мне, Лили.

– Конечно, тебе до него дела нет. Однако я, маменька, от него без ума. Он такой очаровательный Аполлон. Я буду всегда называть его Аполлон, Аполлон Феб! А когда я нарисую его портрет, у него вместо лука будет в руке крокетный молоток. Право слово, я чрезвычайно обязана Бернарду, что тот привез мистера Кросби, и мне очень жаль, что послезавтра он уезжает.

– Послезавтра! – повторила миссис Дейл. – На два дня и приезжать-то не стоило.

– Да, не стоило нарушать нашу тихую жизнь, чтобы тут же умчаться прочь, – сказала Лили.

– Но он сказал, что, быть может, приедет еще, – сообщила Белл.

– Да, у нас еще есть надежда, – сказала Лили. – Дядя Кристофер просил его приехать в длинный отпуск. Сейчас у него всего лишь короткий отпуск. Ему лучше, чем бедному Джонни Имсу. Джонни Имса отпускают всего на месяц, а мистер Кросби может взять два месяца, когда пожелает, да и вообще круглый год почти что сам себе хозяин.

– А еще дядя Кристофер пригласил его поохотиться в сентябре, – добавила Белл.

– И хотя он не ответил, что приедет, я думаю, он собирается, – сказала Лили. – Для нас еще надежда, маменька.

– В таком случае Аполлона надо заманивать ружьем, а не крокетным молотком.

– В том-то и беда, маменька. Мы почти не будем его видеть, да и Бернарда тоже. Они же не возьмут нас в лес загонщиками?

– От тебя было бы чересчур много шума.

– Ты так считаешь? Я думала, загонщики должны криками поднимать птиц. Я бы очень устала кричать на птиц, так что, думаю, лучше я останусь дома заниматься моими платьями.

– Надеюсь, мистер Кросби приедет снова, потому что дяде Кристоферу он очень понравился, – сказала Белл.

– Интересно, понравится ли некоему джентльмену из Гестуика его приезд, – сказала Лили и тут же, взглянув на сестру, поняла, что той эти слова неприятны.

– Лили, у тебя слишком длинный язык, – одернула ее миссис Дейл.

– Я ничего не хотела сказать, Белл. Прости меня, пожалуйста.

– Пустяки, – ответила Белл. – Просто Лили говорит не думая.

На этом беседа окончилась, так что дальше они лишь обменивались редкими словами по ходу переодевания, да еще на прощанье пожелали друг другу спокойной ночи. Однако девушки спали в одной комнате, и, едва ее дверь за ними затворилась, Белл в сердцах произнесла:

– Лили, ты обещала больше не говорить со мной про доктора Крофтса.

– Да, я знаю и очень виновата. Прости меня, Белл, я постараюсь, чтобы больше такого не было.

– Постараешься!

– Но я честно не понимаю, отчего мне нельзя о нем говорить – если только я тебя не поддразниваю. Я не знаю ни одного мужчины приятнее. И только потому, что я люблю тебя больше, чем себя, я не завидую, что он…

– Лили, что ты мне минуту назад пообещала?

– Хорошо, с завтрашнего дня не буду. И я не понимаю, отчего ты против него.

– Я никогда не была ни за, ни против него.

– Только подумай! Он отдаст левую руку за то, чтобы ты ему улыбнулась. Даже и правую, и это то, что я хотела бы видеть. Теперь я сказала все.

– Ты сама знаешь, что мелешь вздор.

– Этого хотела бы я, и маменька, я уверена, тоже, хотя она ни разу слова о нем не сказала. По-моему, он лучший из всех, кого я знаю. Что мистер Аполлон Кросби в сравнении с ним? А теперь, если тебя это огорчает, я больше не буду о нем говорить.

Так как Белл пожелала сестре доброй ночи с более чем обычной нежностью, можно заключить, что пылкие слова Лили, несмотря на просьбу молчать о докторе Крофтсе, были ей приятны. И Лили прекрасно знала, что это так.

Аполлон Кросби приехал в Оллингтон тридцать первого августа с намерением пробыть там четыре недели. По его словам, он собирался восстановить силы двухмесячным отпуском и еще не решил, что будет делать во второй месяц. Его пригласили в десяток мест. Леди Хартлтоп готова была распахнуть перед ним двери своего шропширского дома. Графиня Де Курси звала его присоединиться к ее свите в замке Курси. Ближайший друг мистера Кросби, Монтгомери Доббс, очень хотел увидеть его в своем шотландском имении, а еще один приятель уговаривал покататься на яхте. Однако мистер Кросби ко времени отъезда из Лондона еще не принял ни одного из этих приглашений. Первого октября мы окажемся в Оллингтоне вместе с Джонни Имсом, и Аполлон Кросби по-прежнему будет там – к неудовольствию нашего друга из налогового ведомства.

Нельзя сказать, что Джонни Имсу не повезло с отпуском. Ему разрешили покинуть Лондон в октябре, когда мало кто по собственной воле остается в городе. Сам я считаю, что отдыхать лучше всего в мае, однако ни один лондонец не захочет уехать в мае из столицы. Молодой Имс, хотя жил на Бертон-Кресент и никоим образом не был связан с Вест-Эндом, уже усвоил этот урок.

– Меня хотят отправить в отпуск в мае, – пожаловался он своему другу Крэделлу. – Небось думают, я законченный простофиля.

– Плохо дело, – ответил Крэделл. – Человеку не должны предлагать отпуск в мае. Я никогда не брал отпуск в мае и, более того, никогда не возьму. Если мне такое предложат, я сразу пойду в правление.

Имс избежал беды, и даже в правление ходить не понадобилось. Ему удалось получить отпуск в октябре, самом желанном месяце.

– Я уеду завтра ночным почтовым, – сказал он Амелии Ропер вечером накануне отъезда.

Они сидели вдвоем в гостиной миссис Ропер. Крэделл в соседней комнате беседовал с миссис Лупекс, но поскольку с ними была мисс Спрус, надо полагать, у мистера Лупекса не было поводов ревновать.

– Да, – ответила Амелия. – Я знаю, как вы спешите в тот райский уголок. Я и не думала, что вы задержитесь на Бертон-Кресент хоть на один лишний час.

Амелия Ропер была девушка рослая, темноволосая – не красавица, потому что нос у нее был широкий, а подбородок – тяжелый, однако не лишенная женственной приятности. В ее карих глазах блестело недоброе озорство. Она была бойка на язык, но умела и разбранить, могла прикинуться голубкой, а могла и встопорщить перья, как хищная птица. Я готов признать, что Джону Имсу следовало держаться подальше от Амелии Ропер, однако молодые люди так часто делают то, чего делать не след!

– После года в Лондоне всегда хочется поскорее увидеться с друзьями, – сказал Джонни.

– С друзьями, мистер Имс! С какими друзьями? Думаете, я не знаю, кто это?

– Да, я думаю, вам неоткуда это знать.

– Л. Д.! – воскликнула Амелия, показывая, что о Лили говорят между собой люди, которым ее имя слышать не положено. Впрочем, возможно, на Бертон-Кресент знали лишь инициалы. И Амелия произнесла их таким тоном, будто само существование этих двух букв ее оскорбляет.

– Л. Д., легкие деньги, – сказал Джонни, прикидываясь остроумным мотом. – И я их люблю, только вот они меня не любят.

– Чепуха, сэр. Не говорите со мной так. Как будто я не знаю, кому принадлежит ваше сердце. Какое право вы имели так со мной говорить, если у вас есть Л. Д. в деревне?

В защиту бедного Джона Имса надо сказать, что он никогда еще не говорил с Амелией «так» в том смысле, какой подразумевали ее слова. Однако он написал ей роковую записку, о которой мы поговорим чуть позже, и это, возможно, было так же плохо – если не хуже.

– Ха-ха! – рассмеялся Джонни.

Однако смех его был притворный и натужный.

– Да уж, сэр, для вас всё хаханьки. Мужчине легко над таким смеяться – то есть ежели он совсем бессердечный, ежели у него в груди камень вместо плоти и крови. Я знаю, некоторые мужчины каменные и не испытывают чувств.

– Каких слов вы от меня хотите? Вы якобы все знаете, и я не смею вам перечить.

– Каких слов я хочу? Вы прекрасно знаете каких. Вернее, ничего я не хочу. Что мне до Л. Д.? Можете ехать в Оллингтон и делать, что вам вздумается. Только мне противно такое поведение.

– Какое поведение, Амелия?

– Какое?! Вот что, Джонни, я не позволю ни одному мужчине себя дурачить. Когда три месяца назад я приехала домой – лучше бы мне было не приезжать… – Тут Амелия сделала паузу, ожидая возражений, однако их не последовало, и она продолжила: – Но когда я приехала, я не думала, что в Лондоне сыщется мужчина, который заставит меня о себе думать. А теперь вы уезжаете, ничего мне толком не сказав. – И она достала носовой платок.

– Что я могу сказать, если вы все время меня браните?

– Браню! Я! Нет, Джонни, я вас не браню. Если между нами все кончено, просто скажите, и я до вашего возвращения отсюда уеду. У меня от вас тайн нету. Я могу вернуться в Манчестер, хотя по рождению мне ремеслом заниматься унизительно и не к такому я приучена. Если Л. Д. вам дороже меня, так и скажите. Я не буду стоять у вас на пути.

Л. Д. была ему дороже Амелии Ропер – в десять раз дороже. Л. Д. стала бы для него всем, Амелия Ропер – хуже, чем никем. Все это Джонни сейчас чувствовал и силился набраться храбрости, которая позволила бы ему вырваться на свободу.

– Скажите же, и между нами все будет кончено, – потребовала она, поднимаясь с места и вставая перед Джонни. – У меня есть ваше обещание, но я не хочу пользоваться своим преимуществом. Если Амелии не принадлежит ваше сердце, ей не нужна и ваша рука. Но я должна получить ответ.

Казалось, ему открывается легкий путь к избавлению, однако дама, вероятно, знала, что такому, как Джон Имс, предлагаемый путь вовсе не легок.

– Амелия, – выговорил он, не вставая с дивана.

– Что, сэр?

– Вы знаете, что я вас люблю.

– А как насчет Л. Д.?

– Если вам угодно верить любому вздору, какой вам наплел Крэделл, я ничего поделать не могу. Не моя вина, если вам угодно ревновать из-за двух букв.

– И вы меня любите? – спросила она.

– Конечно люблю.

При этих словах Амелия бросилась в его объятия.

Дверь между комнатами была открыта, и мисс Спрус, сидевшая в кресле напротив, вероятно, все видела. Однако мисс Спрус была тихонькая старушка, не склонная выражать удивление или радость, а поскольку она жила у миссис Ропер уже двенадцать лет, то, вероятно, была хорошо знакома с обыкновениями ее дочери.

– Вы будете мне верны? – спросила Амелия в миг объятия. – Верны мне навеки?

– О да, само собой, – ответил Джон Имс.

Тогда она его выпустила, и они вместе вошли в соседнюю комнату.

– Ах, мистер Имс, вы очень вовремя! – воскликнула миссис Лупекс. – Мистер Крэделл говорит такие странные вещи.

– Странные! – возмутился Крэделл. – Мисс Спрус, скажите, я говорил что-нибудь странное?

– Если и говорили, я не заметила, – сказала мисс Спрус.

– А я заметила, – настаивала миссис Лупекс. – Холостяк не должен спрашивать у замужней женщины, шиньон у нее или свои волосы, ведь правда, мистер Имс?

– Я никогда не обращал внимания, – сказал Джонни безо всякого намерения съехидничать.

– Еще бы, сэр, – ответила дама. – Мы все знаем, куда направлены ваши взоры. Вот если бы вы, дорогая, надели шиньон, кое-кто очень скоро обратил бы внимание, не так ли, мисс Спрус?

– Наверное, – согласилась старушка.

– Если бы шиньон шел мне так же, как вам, миссис Лупекс, я надела бы его завтра, – сказала Амелия, не желая сегодня ссориться с замужней дамой. Впрочем, миссис Лупекс и мисс Ропер далеко не всегда были друг с другом так любезны.

– А Лупексу нравятся шиньоны? – спросил Крэделл.

– Даже надень я шлем с перьями, он едва ли заметил бы разницу, да и если бы я вовсе лишилась головы, тоже. Вот что бывает, когда люди женаты. На вашем месте, мисс Ропер, я бы оставалась в девицах, пусть кое-кому это и разобьет сердце. А вы, мисс Спрус?

– Ну, я-то уже старуха, – ответила мисс Спрус, что, безусловно, было правдой.

– Я не понимаю, что женщина выигрывает от замужества, – продолжала миссис Лупекс. – Зато мужчина получает все. Он и жить-то не умеет без женщины-помощницы.

– Так, по-вашему, любовь ничего не значит? – вопросил Крэделл.

– Ах, любовь! Я в нее не верю. Когда-то я думала, что влюблена, и чем все закончилось? Вот мистер Имс – мы все знаем, что он влюблен.

– Для меня это естественно, миссис Лупекс, я такой от рождения, – ответил Джонни.

– И вот мисс Ропер. Про дам такое говорить не принято, но, возможно, она тоже влюблена.

– Говорите за себя, миссис Лупекс, – отрезала Амелия.

– Такое можно говорить без опаски, ведь правда? Даже если вы сами еще не догадались, я могу уверенно сказать, что у вас каменное сердце, ибо если кого любят беззаветно, так это вас. О Боже, я слышу шаги Лупекса на лестнице! Что принесло его в такой час? Если он пьян, то зол, как не знаю что.

Тут в комнату вошел мистер Лупекс и разрушил всю приятность общения.

Уж конечно, миссис Крэделл и миссис Имс не поселили бы сыновей на Бертон-Кресент, знай они, какие опасности здесь подстерегают. Оба молодых человека, надо признать, вели себя неосторожно, но каждый ясно видел неосторожность друга. Меньше чем за неделю до того Крэделл всерьез предостерегал Джонни:

– Клянусь Богом, влипнешь ты с этой девицей.

– Все через это проходят, – ответил Джонни.

– Но те, кто влипает слишком сильно, уже не выкарабкиваются. Где ты будешь, если она получит от тебя письменное обязательство жениться?

Бедный Джонни ответил не сразу, поскольку на самом деле Амелия Ропер уже владела таким документом.

– Где я буду? – повторил он. – Наверное, среди нарушителей брачного обещания.

– Либо так, либо среди жертв брака. Я считаю, если дал такое обязательство, его надо выполнять.

– Может, и да, – ответил Джонни, – хотя не знаю. Неизвестно, что человек должен делать в таком случае.

– Но ты еще ничего такого ей не обещал?

– Разумеется, нет!

– На твоем месте, Джонни, я бы держался от нее подальше. Поухлестывать за девушкой, конечно, приятно, но так опасно! Вообрази себя с такой женой!

Так Крэделл предостерегал друга, и теперь, перед самым отъездом в Оллингтон, Джонни вернул ему долг. Они вместе пошли на Паддингтонский вокзал, и, когда прохаживались по перрону, Джонни дал приятелю совет:

– Послушай, Кодль, старина, поосторожнее ты с миссис Лупекс, иначе угодишь в переплет.

– За меня не бойся, я знаю, что делаю. Нет ничего безопасней легкого флирта с замужней женщиной. Разумеется, между нами ничего нет.

– Знаю. Но она все время говорит, что Лупекс ревнив, и, если он разозлится, тебе несдобровать.

Крэделл, впрочем, считал, что оснований для тревоги нет: его романчик с миссис Лупекс исключительно платонический и безопасный. Ничего дурного, заверил он друга, его моральные принципы не допустят. Миссис Лупекс – женщина одаренная, непонятая и неоцененная, поэтому занятно исследовать ее характер. Это просто изучение характера, ничего больше. Затем друзья простились, и ночной почтовый увез Имса в Гестуик.

Как миссис Имс встретила сына в четыре утра, как ликовало материнское сердце при виде его уверенной походки и мужественности, которую придали его лицу бакенбарды, расписывать нет надобности. Джонни во многом перестал быть нескладным юнцом, и даже Лили Дейл, возможно, признала бы, что он больше не мальчишка. Все это можно было бы считать переменами к лучшему, если бы, оставив позади ребячество, он обратился к чему-нибудь получше.

В первый же день Джонни отправился в Оллингтон, но не пешком, как в прежние счастливые деньки. Ему подумалось, что негоже являться в гостиную миссис Дейл в поту и дорожной пыли, поэтому он нанял в гостинице лошадь и приехал верхом, гордясь купленными на Пикадилли шпорами и новенькими, первый раз надетыми лайковыми перчатками. Увы, увы! Боюсь, два года в Лондоне не улучшили Джона Имса, и все же я должен признать, что Джон Имс – один из героев моего повествования.

В гостиной он застал миссис Дейл со старшей дочерью. Лили с ними не было, и Джон, пожав дамам руки, естественно, спросил, где она.

– Лили в саду, – ответила Белл, – и скоро вернется.

– Она ходила в Большой дом с мистером Кросби, – добавила миссис Дейл, – но не собиралась там оставаться. Лили будет так рада вам, Джон! Мы все вас сегодня ждали.

– Правда? – спросил Джонни, у которого при упоминании мистера Кросби сердце будто окатили холодной водой.

Он думал о Лили Дейл с того мига, как сел в поезд, и я могу заверить читательниц, что его истинная любовь к Лили не полиняла ни перышком из-за скверной интрижки с мисс Ропер. Боюсь, мне не поверят, но это так. Его сердце всегда безраздельно принадлежало Лили, даже если такая особа, как Амелия Ропер, и умела вырвать у него признания. Он думал о встрече с Лили всю ночь и все утро, а теперь узнаёт, что она гуляет по саду с посторонним джентльменом. Что мистер Кросби человек в модном свете известный, Джонни слышал, но больше ничего о нем не знал. Отчего мистеру Кросби позволяют гулять с Лили Дейл? И отчего миссис Дейл упоминает об этом как о чем-то само собой разумеющемся? Загадка разрешилась очень быстро.

– Думаю, Лили не обидится, если я сообщу такому близкому другу, что произошло, – сказала миссис Дейл. – Она помолвлена с мистером Кросби.

Холодная вода, которой окатили его сердце, сомкнулась у Джонни над головой, лишив его дара речи. Лили помолвлена с мистером Кросби! Он знал, что надо ответить миссис Дейл и что молчанием он выдал свою тайну – тайну, которую теперь следовало хранить от всего мира. И все же он не мог открыть рот.

– Мы все очень за нее рады, – сказала миссис Дейл, желая ему помочь.

– Мистер Кросби чрезвычайно мил, – подхватила Белл. – Мы часто говорили о вас, и он будет счастлив с вами познакомиться.

– Что ему до меня, – выговорил Джонни, чтобы хоть что-то ответить, и даже на этих бессмысленных словах голос его сорвался. Он бы отдал все на свете за то, чтобы явить самообладание, однако ничего не мог с собой поделать.

– А вот и Лили идет через лужайку, – сказала миссис Дейл.

– Тогда я лучше уйду, – ответил Имс. – Не говорите ей ничего, пожалуйста.

И, не дожидаясь ответа, он торопливо вышел из гостиной.

Я отлично помню, что не описал Белл и Лилиан Дейл, и отчетливо сознаю, что чем дольше откладывать, тем труднее это будет сделать. Насколько было бы лучше, пойми читатель безо всякого описания, что обе – хорошенькие белокурые девушки, Белл – выше ростом и красивее, а Лили – почти такая же красавица, как сестра, и, возможно, милее.

Они были хорошенькие белокурые девушки, очень схожие между собой, чей портрет, отчетливо стоящий у меня перед глазами, я едва ли сумею изобразить так, чтобы читатель увидел разницу между сестрами. Обе были субтильные, чуть меньше среднего роста, Лили пониже, но так незначительно, что это помнилось, лишь когда они стояли рядом. И когда я назвал Белл более красивой, мне, наверное, следовало уточнить, что я просто имел в виду бо́льшую правильность черт. Кожа у обеих была очень светлая, того нежного розоватого оттенка, который мы не столько различаем, сколько угадываем по общему ощущению здоровья. Ни Белл, ни Лили не выглядели болезненно бледными, однако никто не назвал бы их розовощекими. Волосы их, темнее льняных, но гораздо светлее каштановых, с ярким золотым отливом, были настолько одинаковые и по мягкости, и по цвету, что никто, даже мать, не нашел бы отличий. У Белл, впрочем, они были гуще, так что Лили всегда говорила о своих жидких волосенках и восхищалась сестриными. Тем не менее головка у Лили была так же хороша, как у сестры, а для простых кос, какие носили обе девушки, особо пышной шевелюры и не требуется. Глаза у обеих были голубые, только у Белл – нежные и длинные, редко устремлявшиеся прямо на собеседника, а у Лили – круглее и ярче, и она всегда без смущения смотрела куда хочет. И личико у Лили было, быть может, менее овальное – менее безупречно овальное, – чем у сестры. Формой лба они не различались вовсе, а вот подбородок Белл достался более изящный, зато у Лили его украшала ямочка, что вполне восполняло неидеальность очертаний. Зубы у Белл были еще ровнее, чем у сестры, поэтому она чаще показывала их в улыбке, а вот ее более тонким губам, на мой взгляд, чуточку не хватало выразительности. Нос у нее был безупречный, а у Лили – чуточку широковат. Итак, неудивительно, что красавицей в семье считалась Белл.

Однако, быть может, самое сильное впечатление девушки производили не миловидностью черт и не изяществом фигуры, а спокойным достоинством без тени горделивой напыщенности и девичьей скромностью безо всякого намека на кривлянье. В них всегда ощущалась та уверенность, которую женщины неосознанно черпают в сознании своей чистоты и слабости. Сестры не боялись мужчин, да у них и не было оснований для такой боязни. Подобную девушку мужчина может обмануть, но не может оскорбить. Лили, как читатель, возможно, уже заметил, порой вела себя игриво, однако никогда не увлекалась настолько, чтобы собеседник забыл о должном уважении.

А теперь Лили была помолвлена, и дни ее игривости остались в прошлом. Грустный приговор, однако, боюсь, такова правда. И когда я думаю, что это правда – когда я вижу, что девушка, еще вчера резвившаяся, как котенок, должна оставить, и обычно оставляет, прежние забавы, как только становится невестой, мне грустно, что женская часть человеческого рода так торопится замуж. Впрочем, я не знаю, как исправить беду (если это беда), и сознаю, что не совсем верно ее назвал. Девушки спешат не замуж, они спешат любить, а как только рождается любовь, брак прибирает ее к рукам, и беда свершается.

Лили была помолвлена с Адольфусом Кросби – Аполлоном Кросби, как она по-прежнему его называла, поверив ему свою давнюю шутку. Для нее он впрямь был Аполлоном, как и должен быть для девушки ее милый. Он был красив, изящен, умен, уверен в себе, весел всегда, когда ей этого хотелось, однако умел говорить и о серьезных вещах. Он читал Лили вслух, объясняя ей то, что она по младости не понимала сама. У него был красивый голос, который мог звучать торжественно или печально, а мог звенеть от смеха, как у самой Лили. Разве такой мужчина не достоин быть Аполлоном для девушки, когда та призналась себе, что любит его?

Лили призналась себе и призналась ему. Читатель, возможно, упрекнет ее в скоропалительности. Однако Лили не видела причин откладывать свое согласие. Мистер Кросби ухаживал за ней со всеобщего одобрения. Когда он впервые приехал в Оллингтон на несколько дней, все поначалу думали, что ему больше нравится Белл. И Белл в своей тихой манере принимала восхищение гостя, ни с кем его не обсуждая и почти об этом не думая. Сердце Лили тогда было свободно. Тень Купидонова крыла еще не легла на tabula rasa в ее груди. С Белл было не так – не совсем так. О Белл тоже будет рассказано, но не на этой странице. Однако еще до знакомства с мистером Кросби она твердо положила, что должна преодолеть и уничтожить свое чувство. Мы можем сказать, что оно было преодолено и уничтожено, так что Белл ничуть бы не погрешила, выслушай она признания нового Аполлона. Почти печально думать, что такой человек мог завоевать любую из двух подобных девушек, но, боюсь, дело обстояло именно так. Аполлон в полном блеске могущества вскоре изменил свои предпочтения и еще до конца первого визита принялся оказывать младшей те мелкие знаки внимания, какие вначале оказывал старшей. Затем он приехал надолго, уже как гость сквайра, и не прошло месяца, как мистер Кросби сделался женихом Лили.

Можно было только восхищаться тем, как повела себя Белл, увидев, к чему все идет. Увидела она это очень скоро. Первые догадки забрезжили у нее в тот вечер, когда девушки обедали в Большом доме, оставив матушку есть (или не есть) зеленый горошек. Затем мистер Кросби уехал, и в следующие шесть или семь недель Белл говорила о нем гораздо чаще сестры. Она отметила, с каким жаром Кросби при прощании пообещал Лили скоро вернуться в Оллингтон. Лили приняла эти слова так, будто они вовсе к ней не относятся, однако Белл поняла их значение и, считая Кросби порядочным человеком, всякий раз отзывалась о нем по-доброму, подогревая чувство, которое, возможно, уже зародилось у сестры.

– Знаешь, он такой Аполлон, – заметила как-то Лили.

– Он джентльмен, это я знаю.

– О да. Мужчина не может быть Аполлоном, если он не джентльмен.

– И он очень умен.

– Наверное, да.

Лили уже не говорила, что он обыкновенный клерк. Вот Джон Имс – обыкновенный клерк, а Кросби если и клерк, то чрезвычайно высокого разряда. Одним и тем же словом называют такие разные должности! Секретарь местного совета и приходский писарь – оба клерки, но отличаются, как небо и земля! Что-то подобное внушила себе Лили, дабы не считать мистера Кросби презренным мелким служащим.

– Лучше бы он не приехал, – сказала миссис Дейл старшей дочери.

– Мне кажется, маменька, ты не права.

– Но если она к нему привяжется, а потом…

– Лили никогда по-настоящему не привяжется к мужчине, пока он не даст ей должных оснований. А если он ее любит, почему им не пожениться?

– Она еще так юна.

– Ей девятнадцать, и, если они заключат помолвку, до свадьбы может пройти еще год. Только незачем говорить таким тоном, маменька. Если ты скажешь Лили не подавать ему надежд, она не станет его слушать.

– У меня и в мыслях не было вмешиваться.

– Конечно, маменька, а значит, пусть все идет своим чередом. Мне самой мистер Кросби очень нравится.

– И мне, милая.

– И дядюшке тоже. Я бы не хотела, чтобы Лили вышла замуж по дядюшкиной указке.

– Уж надеюсь, такого не будет.

– И все-таки нужно считать благом, если она выберет человека, который ему по душе.

Так мать и старшая дочь обсуждали дело между собой. Затем приехал мистер Кросби, и еще до конца месяца предсказания Белл сбылись. И во время его короткого ухаживания все складывалось для влюбленных как нельзя лучше. Сквайр сразу объявил, что партия его устраивает, и в обычной своей холодной манере известил миссис Дейл, что мистер Кросби обладает доходом, позволяющим ему вступить в брак.

– Для жизни в Лондоне это довольно мало, – заметила миссис Дейл.

– Его доход выше, чем был у моего брата, когда тот женился, – возразил сквайр.

– Лишь бы она была счастлива с ним, как я была счастлива с вашим братом – в те недолгие годы! – ответила миссис Дейл и отвернулась, пряча навернувшуюся слезу.

И больше сквайр и его невестка об этом не говорили. Сквайр не сказал, что даст Лили приданое, – даже не пообещал, что поможет молодым на первых порах, как, безусловно, сделал бы в таком случае любой богатый дядюшка. Легко догадаться, что миссис Дейл сама эту тему не затрагивала. И она понимала, что сквайр не поделится с нею своими намерениями, какими бы они ни были. Это было неприятно, однако уж так сложились их отношения.

Бернард Дейл все это время жил в Оллингтоне безвыездно. Если миссис Дейл и решилась бы поговорить об этом предмете, то лишь с ним; с другой стороны, Бернард умел быть таким же скрытным, как его дядя. После возвращения мистера Кросби молодые люди, разумеется, много времени проводили вместе; как-то у них зашел разговор про девушек, и мистер Кросби упомянул о своем растущем чувстве к Лили.

– Полагаю, вам известно, что дядюшка хочет женить меня на старшей, – сказал Бернард.

– Я догадался.

– И думаю, так и будет. Она хорошенькая и вообще чистое золото.

– Да, да.

– Не буду притворяться, будто влюблен в нее без ума. Это, знаете ли, не в моей натуре. Однако когда-нибудь в ближайшее время я сделаю ей предложение, и, думаю, все будет благополучно. Дядя твердо пообещал мне восемьсот фунтов в год с поместья и приглашать нас на три месяца каждый год, если мы захотим. Я прямо ему сказал, что за меньшее не соглашусь, и он принял мои условия.

– Вы с ним отлично ладите.

– О да! Между нами никогда не было всей этой галиматьи про любовь, долг и все прочее. Думаю, мы отлично друг друга понимаем. Он знает, как хорошо быть в ладу с наследником, а я знаю, как хорошо быть в ладу с владельцем имения.

Думаю, следует признать, что Бернард Дейл в полной мере обладал практичностью и здравым смыслом.

– А что он даст младшей? – спросил Кросби. Когда он задавал этот чрезвычайно важный вопрос, внимательный наблюдатель различил бы в его голосе легкую дрожь.

– Вот чего не знаю, того не знаю. На вашем месте я бы спросил его самого. Дядюшка человек прямой и любит прямоту.

– Спросить у него вы, конечно, не можете?

– Да, это было бы неловко. Полагаю, с пустыми руками он ее не отпустит.

– Я бы тоже так думал.

– Но запомните, Кросби, – я не могу дать вам никаких заверений. Лили тоже чистое золото, и, раз она вам нравится, я бы на вашем месте спросил его без обиняков, что он намерен для нее сделать. Разумеется, это против моих интересов, поскольку каждый шиллинг, который он даст Лили, пойдет в конечном счете из моего кармана. Однако вы же знаете, я не такой человек, чтобы об этом думать.

Не будем задаваться вопросом, что знал по этому поводу Кросби; впрочем, можем сказать, что его не заботило, из чьего кармана возьмутся деньги, лишь бы они оказались в его собственном. Убедившись в чувствах Лили – получив от нее разрешение поговорить с дядей и обещание, что сама Лили поговорит с матерью, – он рассказал сквайру о своих намерениях. Сделал он это очень прямо и мужественно, как будто считал, что, прося о многом, и сам предлагает многое.

– У меня нет никаких возражений, – ответил сквайр.

– И вы позволяете мне считать, что я с ней помолвлен?

– Если она и ее мать согласны. Разумеется, вы знаете, что у меня нет над ней никакой власти.

– Она не выйдет замуж без вашего одобрения.

– Очень любезно с ее стороны так уважать дядюшку, – сказал мистер Дейл, и его слова резанули Кросби своей холодностью.

После этого он не отважился спросить о деньгах. «Что проку? – говорил он себе, пытаясь оправдать свое малодушие. – Даже если он не даст ей и шиллинга, мне уже поздно отступать». И он задумался о несправедливости, с которой сталкиваются мужчины. Прежде чем справляться о деньгах невесты, ты обязан сделать ей предложение, а после этого ответ уже ничего не меняет. Такие мысли несколько остудили его счастье. Лили была очень мила и очаровательна своей наивностью, своей чистотой и быстрым умом. Ни одно удовольствие не сравнилось бы с ухаживанием за Лили Дейл. Ее умение льстить жениху безо всякого намерения польстить дарило ему несказанную радость, какой он не знал прежде. «Можешь не сомневаться, – говорила она, – я буду любить тебя всем сердцем и всей душой». Прелестно; однако на что они будут жить? Неужто ему, Адольфусу Кросби, придется жить на северной стороне Нью-роуд женатым человеком с доходом восемьсот фунтов в год? Если только сквайр даст Лили столько же, сколько обещал Белл, все еще может устроиться.

Однако счастье Лили не смущали подобные мысли. О деньгах она имела понятие самое смутное, но честное. Она знала, что своих средств у нее нет, но считала обязанностью мужа подыскать все необходимое для семейной жизни. Знала Лили и то, что, не имея собственных средств, не вправе ждать роскоши от скромного жилища, которое ей приготовят. Ради жениха она надеялась, что дядя им чем-нибудь поможет, но вполне готова была доказать, что может быть хорошей женой бедняку. В прежних разговорах с сестрой Лили всегда утверждала, что без приличного дохода нечего и задумываться о любви. Однако восемьсот фунтов в год более чем выполняли это условие. У Белл взгляды были более романтичные. Она утверждала, что доход вообще не следует брать в рассмотрение. Если она полюбит мужчину, то согласится выйти за него, как бы он ни был беден. Таковы были их теории, и Лили осталась вполне довольна тем, как осуществила свою.

В те прекрасные дни ничто не мрачило ее счастья. Мать и сестра в один голос твердили, что избранник достоин ее любви. В первый же день, когда Лили сообщила матери о помолвке, то, как приняли это известие, довершило полноту ее блаженства.

– Ах, маменька, я должна кое-что тебе сказать! – воскликнула Лили, входя к матери в спальню после долгой прогулки с мистером Кросби по оллингтонским полям.

– Это насчет мистера Кросби?

– Да, маменька.

И все остальное было досказано не столько словами, сколько нежными объятиями и слезами счастья.

Покуда Лили сидела рядом с матерью, уткнувшись личиком ей в плечо, вошла Белл и встала на колени у ее ног.

– Дорогая Лили, – промолвила она, – я так за тебя рада.

И тут Лили, вспомнив, что, по сути, украла возлюбленного у сестры, обняла Белл за шею и поцеловала.

– Я с самого начала знала, что так будет, – сказала Белл. – Ведь правда, маменька?

– А я нет, – ответила Лили. – Даже не думала, что такое возможно.

– А мы думали – я и маменька.

– Правда? – спросила Лили.

– Белл мне сказала, что так будет, – признала миссис Дейл. – Однако я поначалу не могла себя убедить, что он достаточно хорош для моего ангела.

– Ах, маменька, не говори так! Ты должна думать, что он достаточно хорош для чего угодно.

– Я буду думать, что он очень хороший.

– Кто может быть лучше? И потом, вспомни, от чего он ради меня отказывается! И чем я могу ему отплатить? Что я могу ему дать?

Ни миссис Дейл, ни Белл не были согласны с таким взглядом; они считали, что Лили дает не меньше, чем получает. Впрочем, обе сказали, что мистер Кросби – само совершенство, зная, что лишь такими заверениями могут сделать Лили счастливой. И Лили была совершенно счастлива тем, как мать и сестра хвалят ее милого и радуются за нее.

Вскоре после этого пришел Джонни Имс. Когда бедняга стремительно ушел, даже не попрощавшись, миссис Дейл и Белл печально переглянулись, но не успели составить никакого плана, потому что Лили пробежала через лужайку и была уже под окнами.

– В конце кустов мы увидели дядю Кристофера и Бернарда, так что я сказала Адольфусу, чтобы дальше он шел один.

– А знаешь, кто сюда приходил? – спросила Белл.

Миссис Дейл промолчала. Будь у нее время поговорить со старшей дочерью, о визите Джонни сейчас бы не упомянули.

– Кто-то приходил, пока меня не было? Если так, недолго он тут пробыл.

– Бедный Джонни Имс, – сказала Белл.

Лили вспыхнула румянцем, вспомнив, что друг детства тоже ее любил и лелеял надежды. Сейчас он услышал известия, положившие надеждам конец. Все это она поняла в один миг, но поняла и то, что должна скрыть свое понимание.

– Милый Джонни! – проговорила она. – Почему он меня не дождался?

– Мы сказали ему, что ты вышла, – ответила миссис Дейл. – Без сомнения, он скоро снова заглянет.

– И он знает?..

– Да. Я подумала, ты не обидишься, если я ему сообщу.

– Конечно, маменька. И он вернулся в Гестуик?

Мать не ответила, и больше они про Джонни Имса не говорили. Каждая из них в точности знала, как обстоят дела, и каждая знала, что другие это понимают. Все три его любили, но не восхищались им, как мистером Кросби. Джонни Имс не годился бы в женихи их ненаглядной Лили. И миссис Дейл, и Белл обе так чувствовали и все равно любили его за чувства к ней и за то почтительное смирение, что вынуждало его молчать о своей любви. Бедный Джонни! Однако он молод – только-только вышел из мальчишеских лет – и оправится от удара, а романтические воспоминания останутся с ним и, возможно, даже пойдут ему на пользу. Так женщины думают о тех, кто полюбил рано и безответно.

Однако сам Джон Имс, когда он ехал обратно в Гестуик, позабыв о шпорах и сунув перчатки в карман, думал иначе. Он никогда не обещал себе успеха с Лили и даже всегда мысленно повторял, что надежды у него нет, но теперь, когда она и впрямь дала слово другому, когда уже почти что стала чужой женой, отчаяние его было таким же безутешным, как если бы он прежде надеялся по-настоящему. Бедняга так и не посмел сказать Лили о своей любви, но знал, что она обо всем догадывается, и теперь не смел предстать перед ней в роли незадачливого влюбленного. И еще по пути домой Джонни Имс думал о другой своей любви – думал без удовольствия, с которым, надо полагать, размышляют о своих победах Лотарио и Дон Жуаны. «Наверное, я женюсь на ней, и на этом со мной все будет кончено», – сказал он себе, вспоминая записку, которую написал ей в помрачении ума. У миссис Ропер был скромный праздничный ужин; Амелия и миссис Лупекс приготовили пунш. После ужина Джонни по некой случайности остался в гостиной наедине с Амелией и, разгоряченный возлияниями, принялся клясться ей в своей страсти. Амелия скорбно покачала головой и убежала наверх, так и не позволив себя обнять. Однако в тот же вечер, еще до того, как Джонни склонил голову на подушку, служанка передала ему записку – отчасти покаянную, отчасти нежную, отчасти суровую: «Если вы поклянетесь, что ваша любовь честна и достойна, я, так и быть, возможно, соглашусь увидеться с вами через дверную щелку и сказать, что вы прощены». Предательский карандаш лежал под рукой, и Джонни написал требуемые слова: «Единственная цель моей жизни – назвать вас моей навеки». Амелия сомневалась, будет ли иметь юридическую силу обязательство, написанное не чернилами, а карандашом. Сомнения были мучительны, тем не менее она сдержала слово – увиделась с Джонни через дверную щелку и простила ему порывистость в гостиной, возможно, щедрее, чем требовалось. «Господи, как же она хороша с распущенными волосами!» – думал Джонни, когда, все еще под действием винных паров, укладывался на подушку. Однако теперь, по пути из Оллингтона в Гестуик, он вспоминал рассыпанные пряди Амелии без прежнего восторга. И он думал о Лили Дейл и прощании с ней накануне своего отъезда в Лондон. «О встрече с вами я буду мечтать сильнее, чем о встрече с кем-либо еще», – сказал он тогда и с тех пор часто думал об этих словах, гадая, поняла ли она их как нечто большее, чем уверения в дружбе. И еще он в мелочах помнил ее платье в тот день. Оно было старое, коричневой шерсти, виденное им уже много раз, и, по правде сказать, особой красотой не отличалось. «Ненавижу это платье!» – еще прежде говорила о нем Лили. Однако для Джонни оно было свято, и он охотно носил бы его лоскуток у сердца как талисман. Как же удивительна эта страсть, о которой мужчины говорят, признаваясь себе, что влюблены. При одном условии она гаже всего на свете, и тогда мужчина уподобляется скоту, при другом – всего прекраснее, и тогда он подобен богу! На этом мы оставим бедного Джонни Имса на пути в Гестуик страдать и от низкой любви, и от благородной.

Лили, идя под руку с женихом по дорожке среди кустов и поминутно заглядывая ему в лицо, увидела дядю и Бернарда.

– Дальше я не пойду, – сказала она, останавливая его. – Дядюшка вечно мучает меня своим старомодным остроумием. И с вами, сэр, я уже на сегодня наговорилась. Не забудь заглянуть ко мне завтра до охоты.

И она повернула к дому.

Мы можем заодно узнать, о чем говорили дядюшка и племянник, прогуливаясь по широкой гравийной дорожке позади Большого дома.

– Бернард, – начал старик, – мне бы хотелось, чтобы ты уладил дело между тобой и Белл.

– Есть причина спешить, сэр?

– Да, есть. Вернее, поскольку я ненавижу любую спешку, я бы сказал, что есть причина не мешкать. Однако я не хочу тебя принуждать. Если кузина тебе не нравится, так и скажи.

– Она мне нравится, сэр, только мне думается, в таких делах лучше действовать постепенно. Я вполне разделяю вашу нелюбовь к спешке.

– Времени прошло уже много. Видишь ли, Бернард, я собираюсь пожертвовать в твою пользу значительную часть дохода.

– Я очень признателен.

– Детей у меня нет, так что я всегда смотрел на тебя как на сына. Однако нет причин, отчего дочь брата Филипа не должна быть мне так же дорога, как сын брата Орландо.

– Конечно, сэр. Вернее, дочери.

– Это мое дело, Бернард. Младшая выходит за твоего друга, и, поскольку его доход позволяет содержать жену, думаю, моя невестка должна быть довольна партией. От нее не ждут, что она будет делиться своим небольшим доходом, как было бы, выйди Лили за бедняка.

– Вряд ли она могла бы выделить им много.

– Люди должны следовать обстоятельствам. Я не склонен ставить себя на место родителя для обеих. Ничто этого от меня не требует, я не буду поддерживать ложных надежд. Если бы я знал, что между тобой и Белл все слажено, я был бы доволен тем, как распорядился своими деньгами.

Отсюда Бернард заключил, что ожидания бедного Кросби едва ли оправдаются. Однако он различил также – или думал, что различил, – своего рода предостережение в словах дядюшки. «Я обещал тебе восемьсот фунтов годовых для жизни с женой, – гласило оно. – Однако если ты не примешь мое предложение сейчас же или не дашь понять, что оно будет принято, я вполне могу передумать – тем более что другая моя племянница скоро выходит замуж. Если я дам большое приданое Белл, мне незачем заботиться о Лили. Но если ты откажешься от Белл и состояния, почему бы мне…» – и так далее. Так Бернард истолковал дядюшкины слова.

– Я не хочу дольше откладывать, – сказал Бернард, – и, если желаете, немедленно посватаюсь к Белл.

– Если ты готов, я не вижу причин медлить.

И, условившись обо всем, они приветствовали будущего родственника дружескими улыбками и ласковыми словами.

На следующее утро во время завтрака каждый из трех джентльменов в Большом доме получил записку на розовой бумаге, формально от миссис Дейл, с приглашением выпить чаю в Малом доме через неделю ровно. Под запиской, которую Лили написала Кросби, было добавлено: «Танцы на лужайке, если будет кому танцевать. Разумеется, ты должен прийти, хочется тебе или нет. И Бернард тоже. Приложи все старания, чтобы уговорить и дядюшку». Эта записка отчасти помогла им вернуть дружеское расположение. Ее показали сквайру и под конец вынудили его сказать, что он, возможно, придет на маленький банкет миссис Дейл.

Стоит объяснить, что праздник затевался вовсе не для развлечения мистера Кросби, а исключительно ради бедного Джонни Имса. Как было с ним поступить? Миссис Дейл со старшей дочерью долго обсуждали этот вопрос и пришли к заключению, что лучше всего пригласить Джонни на маленькую дружескую встречу, где он увидится с Лили среди посторонних. Так ему легче будет преодолеть неловкость. Не годится, сказала миссис Дейл, чтобы он оставался вдали от них незамеченным. «Как только лед будет сломан, ему станет полегче», – сказала Белл. Посему рано утром в Гестуик отправили гонца, который вернулся с запиской от миссис Имс. Она обещала быть в указанный вечер с сыном и дочерью. Они не станут отпускать гостиничный экипаж и вернутся в нем тем же вечером. Это она приписала, потому что ей и Мэри предложили переночевать в Малом доме.

Перед праздником в Оллингтоне произошло еще одно знаменательное событие, которое следует описать, дабы чувства разных людей в тот вечер были понятны. Сквайр выразил племяннику желание, чтобы тот уладил свое дело с Белл, а поскольку взгляды Бернарда вполне совпадали с дядюшкиными, он решил подчиниться. План не был для него новостью. Он любил кузину вполне довольно, чтобы на ней жениться, и считал, что завести семью – хорошее дело. Ему требовалась невеста с деньгами, однако этот брак обещал доход без возни со сложным брачным договором и без вмешательства юристов, враждебных его интересам. Возможно, он мог найти девицу побогаче, но мог и прогадать, и вдобавок кузина ему нравилась. Он очень спокойно мысленно все обсудил, принял несколько очень правильных решений касательно того, какая жизнь подобает ему как человеку семейному, выбрал улицу в Лондоне, на которой купит дом, и дней пять кряду был очень мил с Белл. Что он не ухаживал за ней в обычном смысле слова, думаю, объяснять не надо, учитывая, что сама Белл ничего такого не заметила. Ей кузен всегда был по душе, и она думала, что в последние дни он особенно мил.

Вечером накануне праздника девушки были в Большом доме. Пришли они якобы с целью обсудить уместность танцев на лужайке. Лили непременно хотела танцевать там, а Белл возражала, что на лужайке будет холодно и сыро и что в гостиной танцевать куда лучше.

– Понимаете, у нас только четыре молодых джентльмена и один недоросток, – сказала Лили, – и они очень глупо будут выглядеть в комнате, как будто у нас настоящий прием.

– Спасибо за комплимент, – сказал Кросби, снимая соломенную шляпу.

– Именно так вы и будете выглядеть, а мы, девушки, – еще глупее. Однако на лужайке никто не будет выглядеть глупым. Двое-трое смогут танцевать, и будет прелестно.

– Не понимаю, почему так, – сказал Бернард.

– А я, кажется, понимаю, – заметил Кросби. – Непригодность лужайки в качестве бальной залы…

– Никто не думает о бале, – с притворным упрямством возразила Лили.

– Я тебя защищаю, а ты не даешь мне говорить. Непригодность лужайки в качестве бальной залы скроет недостаток кавалеров. А кто чрезмерно юный джентльмен, Лили? Ваш старый друг Джонни Имс?

Лили ответила без прежней шутливости:

– О нет, я не имела в виду мистера Имса. Он придет, но я говорила не про него. Дику Бойсу, сыну мистера Бойса, всего шестнадцать. Он еще не взрослый джентльмен.

– А кто четвертый взрослый?

– Доктор Крофтс из Гестуика. Надеюсь, Адольфус, тебе он понравится. Я считаю его воплощением совершенства.

– Коли так, я, разумеется, его возненавижу и буду ужасно ревновать!

Затем они ушли, продолжая пикироваться на ходу, как бывает иногда между голубками, а Бернард и Белл остались у канавки, отделяющей сад за домом от поля.

– Белл, – сказал Бернард, – они выглядят очень счастливыми, правда?

– Они и должны быть сейчас очень счастливыми. Милая Лили! Надеюсь, он будет ей хорошим мужем. Знаешь, Бернард, хоть он и твой друг, я очень, очень тревожусь. Доверить столь многое человеку, которого мы почти не знаем!

– Да, но у них все сладится. Лили будет в целом счастлива.

– А он?

– Наверное, тоже. Поначалу он будет чувствовать себя немного стесненным в деньгах, потом успокоится.

– Если не успокоится, Лили будет очень несчастна.

– У них все будет хорошо. Лили должна быть готова учиться экономии, вот и все.

– Лили не будет страдать от безденежья. Дело в другом. Если он даст понять, что из-за нее сделался бедняком, она будет очень несчастна. Он расточителен, Бернард?

Однако Бернард хотел перевести разговор на совершенно иную тему, поэтому не изрек о помолвке Лили тех мудрых слов, которые непременно нашлись бы у него в другую минуту.

– Нет, я бы сказал нет, – ответил он. – Но, Белл…

– Мы вряд ли могли поступить иначе, и все же боюсь, что мы поторопились. Бернард, если он сделает ее несчастной, я никогда тебя не прощу.

Однако при этих словах она ласково, по-сестрински, положила руку ему на локоть и говорила тоном, лишающим угрозу всякой суровости.

– Что бы ни случилось, Белл, не ссорься со мной. Я не могу позволить себе с тобой ссориться.

– Разумеется, я этого не хочу.

– Мы с тобой никогда не должны ссориться, Белл. По крайней мере, я на это надеюсь.

Что-то в том, как прозвучали эти слова, стало для нее смутным, едва уловимым предупреждением. Не то чтобы она сказала себе, что кузен прямо сейчас, здесь попросит ее руки, однако он явно хотел выразить нечто большее, чем обычную родственную приязнь.

– Надеюсь, мы никогда не поссоримся, – ответила она, однако, еще говоря, мысленно приняла решение касательно той любви, какую Бернард мог от нее ожидать. И еще касательно той любви, какую он мог предложить взамен.

– Белл, – сказал он, – мы с тобой всегда были очень близкими друзьями.

– Да, всегда.

– Отчего бы нам не стать более чем друзьями?

Надо отдать капитану Дейлу должное – вопрос он задал самым естественным тоном, не дрогнув и единым мускулом. Он решил сегодня попросить ее руки и выполнил задуманное без тени видимого смущения. Он задал вопрос и теперь ждал ответа. Для Белл положение было довольно затруднительным, ибо вопрос, хоть и не допускал иных толкований, все же не содержал той определенности, на которую девушка в этих обстоятельствах имеет право рассчитывать.

Они сидели на траве рядом с канавкой и так близко, что Бернард протянул руку, чтобы взять ладонь кузины в свою. Однако Белл сцепила пальцы, так что он лишь ласково обхватил ее запястье.

– Я не совсем поняла, Бернард, – сказала она после короткого молчания.

– Станем ли мы больше, чем кузеном и кузиной? Станем ли мы мужем и женой?

Теперь Белл уже не могла сказать, будто не понимает его. Бернард Дейл задал свой вопрос прямее некуда. Станем ли мы мужем и женой? Полагаю, мало кто из мужчин сразу решался на такую прямоту, однако я не знаю в нашем языке лучших слов для этого вопроса.

– Ах, Бернард, ты меня удивил.

– Я надеюсь, Белл, что не обидел тебя. Я давно об этом думал, однако понимаю, что вел себя с тобой не как влюбленный. Я не умею улыбаться и говорить приятные пустяки, как Кросби. Однако любовь моя от этого не меньше. Я присматривал себе жену и решил, что буду счастливцем, если завоюю тебя.

Бернард не упомянул ни дядюшку, ни восемьсот фунтов годовых, однако намеревался сделать это при первом же удобном случае. На его взгляд, восемьсот фунтов годовых и расположение богатого дядюшки составляли отличный фундамент для брака – и даже для любви. И он был уверен, что кузина будет смотреть на вещи точно так же.

– Ты очень добр ко мне… более, чем добр. Но, Бернард! Я совершенно этого не ожидала.

– Но ты мне ответишь, Белл! Либо, если тебе нужно время подумать или, возможно, поговорить с моей тетушкой, ты дашь мне ответ завтра?

– Думаю, мне следует ответить сейчас.

– Нет, если это будет отказ. Лучше хорошенько прежде подумай. Я должен сказать тебе, что наш дядюшка желает этого брака и устранит любые денежные затруднения.

– Деньги меня не заботят.

– Как ты говорила про Лили, нужно проявлять благоразумие. В нашем браке все это будет устроено. Дядюшка обещал немедленно выделить нам…

– Бернард, прекрати. Ты не должен думать, что какие-либо дядюшкины обещания позволят тебе купить… Право же, нам совершенно не нужно говорить про деньги.

– Я просто хотел, чтобы ты в точности знала все факты, которые относятся к делу. А что касается нашего дядюшки, я уверен, что в таком вопросе ты рада будешь иметь его на своей стороне.

– Да, я была бы рада иметь его на своей стороне, то есть если бы я собиралась… Но желания дядюшки не могут повлиять на мое решение. Дело в том, Бернард…

– Да, милая?

– Я всегда смотрела на тебя скорее как на брата.

– Взгляд может измениться.

– Нет, вряд ли. Бернард, я пойду дальше и скажу сразу. Это не может измениться. Я знаю себя и могу говорить со всей уверенностью. Это не может измениться.

– Ты хочешь сказать, что не можешь меня полюбить?

– Так, как ты хотел бы, – не могу. Я очень тебя люблю, правда. Я пришла бы к тебе в любой беде, в точности как к брату.

– И ничего больше, Белл?

– Разве это не лучшая любовь? Однако ты не должен считать меня неблагодарной или гордячкой. Я прекрасно знаю, что ты… что ты предлагаешь мне куда больше, чем я заслуживаю. Любая девушка гордилась бы таким предложением. Но, милый Бернард…

– Белл, прежде чем давать мне окончательный ответ, дождись завтрашнего утра и переговори с матерью. Разумеется, ты была не готова, и я не могу рассчитывать, что ты пообещаешь мне столь многое, не задумываясь.

– Я была не готова и оттого не ответила тебе, как следовало. Однако, раз дело зашло так далеко, я не могу оставлять тебя в неопределенности. Мне незачем томить тебя ожиданием. Я точно знаю, что думаю. Милый Бернард, то, что ты предлагаешь, невозможно.

Она говорила тихо и почти с умоляющим смирением, и тем не менее кузен чувствовал в ней твердость, которую нелегко изменить. Разве она не Дейл? И когда Дейлы меняли свои решения? Какое-то время он молча сидел подле нее, и она тоже, объявив свое намерение, воздерживалась от дальнейших слов. Несколько минут они просто глядели прямо перед собой. Белл сидела в прежней позе, сцепив руки на коленях, Бернард же теперь лежал на боку, подперев голову рукой и повернувшись к Белл, хотя взгляд его был по-прежнему устремлен на траву. Разум его, впрочем, не бездействовал. Ответ кузины, хоть и огорчил Бернарда, не стал для него сокрушительным ударом и не лишил его способности мыслить. Он был огорчен, огорчен куда сильнее, чем ожидал. Того, чего ему хотелось лишь умеренно, он, получив отказ, желал теперь больше. Однако он был способен оценить свое положение и прикинуть, каковы шансы на успех, если проявить настойчивость, и каковы преимущества, если отступиться прямо сейчас.

– Я не хочу быть назойливым, Белл, но можно ли мне спросить, есть ли у тебя другие предпочтения…

– Других предпочтений нет, – ответила она.

И они снова замолчали.

– Дядюшка будет очень огорчен, – сказал наконец Бернард.

– Если дело лишь в нем, я не думаю, что нас должно это заботить, – проговорила Белл. – Он не вправе указывать твоему или моему сердцу.

– Я понял упрек, Белл.

– Милый Бернард, в моих словах не было упрека. Я ничуть не хотела тебя задеть.

– Мне нет надобности говорить о моей собственной печали. Ты должна понимать, насколько она глубока. Зачем бы я подверг себя такому унижению, не будь тут затронуто мое сердце? Однако я все снесу, должен снести, если иначе нельзя…

И он помолчал, глядя на нее.

– Это скоро пройдет, – молвила она.

– По крайней мере я все приму безропотно. Однако о чувствах дядюшки мне говорить дозволено, и, думаю, тебе они небезразличны. Он был добр к нам обоим и любит нас больше всех на свете. Немудрено, что он хотел нас поженить, и немудрено, что твой отказ станет для него тяжелым ударом.

– Мне жаль. Очень жаль.

– Мне тоже. Сейчас я говорю о нем. Он всей душой этого желал, а поскольку желаний у него мало, он более постоянен в тех, которые высказал. Когда он обо всем узнает, боюсь, он будет очень к нам суров.

– В таком случае он будет несправедлив.

– Нет, несправедливым он не будет. Он всегда был справедлив. Однако он будет страдать и, боюсь, заставит страдать других. Милая Белл, нельзя ли на время оставить вопрос открытым? Ты увидишь, что я не злоупотреблю твоей добротой. Я не стану вновь тебе докучать… скажем, две недели… или пока не уедет Кросби.

– Нет-нет-нет, – ответила Белл.

– Отчего ты так спешишь говорить «нет»? Такая отсрочка ничем не грозит. Я не стану тебя торопить, а дядюшке ты дашь понять, что хотя бы задумалась.

– Есть вещи, на которые надо отвечать сразу. Если бы я сомневалась, то позволила бы тебе меня убедить. Однако я не сомневаюсь и дурно поступила бы, держа тебя в неопределенности. Милый, милый Бернард, это невозможно, а раз это невозможно, тебе, как моему брату, я должна ответить прямо. Это невозможно.

Тут они заслышали шаги Лили и Кросби и поняли, что разговор лучше не продолжать. Оба не знали, как встать и уйти, и оба чувствовали, что сказать им больше нечего.

– Видано ли что-нибудь нежнее и романтичнее? – спросила Лили, останавливаясь рядом и глядя на них. – А мы все время были такие практичные и приземленные. Знаешь, Белл, Адольфус считает, что в Лондоне мы едва ли сможем держать свиней. Я так огорчена.

– И впрямь очень жаль, – сказал Кросби, – поскольку Лили столько о них знает.

– Конечно. Не зря же я с детства живу в деревне. Ах, Бернард, как бы мне хотелось, чтобы ты скатился в канаву. Просто оставайся на месте, и мы тебя столкнем.

Тут Бернард встал, Белл тоже, и все отправились пить чай.

Все это произошло накануне праздника. За весь вечер между Белл и ее кузеном не было сказано больше ни слова, по крайней мере такого, которое заслуживало бы внимания. Когда на следующее утро Кросби предложил другу пойти и посмотреть, как идут приготовления в Малом доме, Бернард отказался.

– Мой дорогой, ты забываешь, что я не влюблен, как ты, – сказал он.

– Мне казалось, влюблен, – ответил Кросби.

– Да, но совсем не как ты. Ты – жених, и тебе позволят что угодно – взбивать сливки, настраивать фортепьяно, если ты умеешь. Я влюблен постольку-поскольку: подумываю заключить брак по расчету в угоду дядюшке, и потому служба моя не налагает на меня обременительных обязанностей. У тебя же все наоборот.

Капитан Дейл, без сомнения, лукавил, однако если неискренность кому и простительна, то именно человеку в его положении. Итак, Кросби отправился в Малый дом один.

– Дейл не придет, – сообщил он трем дамам. – Полагаю, он бережет силы для танцев на лужайке.

– Надеюсь, вечером он будет, – сказала миссис Дейл.

Однако Белл не произнесла ни слова. Она решила, что благороднее будет сохранить в тайне и предложение кузена, и свой ответ. Она знала, отчего Бернард не пришел с другом, но ничего говорить не стала. Лили глянула на нее, но молча, а миссис Дейл просто ничего не заметила. Весь остаток дня они провели вместе, не упоминая больше Бернарда Дейла, и уж по крайней мере Лили и Кросби нисколько его отсутствие не ощущали.

Миссис Имс с дочерью и сыном приехала первой.

– Как хорошо, что вы приехали рано! – воскликнула Лили.

Она хотела сказать что-нибудь приятное и веселое, однако невольно употребила самое, на мой взгляд, неучтивое приветствие. «За десять минут до назначенного часа, и, разумеется, вы должны были понять, что, называя время, я имела в виду на тридцать минут позже!» – так обычно я понимаю хозяйку, благодарящую меня за ранний приход. Однако миссис Имс, женщина добрая и нетребовательная, поняла эти слова в том самом прямом смысле, в каком их употребила Лили.

– Да, мы приехали рано, – сказала миссис Имс, – поскольку Мэри хотела подняться к девушкам в комнату и поправить прическу.

– Так и сделаем, – ответила Лили, беря Мэри за руку.

– И мы знали, что не помешаем. Если что-нибудь еще осталось сделать, Джонни может уйти в сад.

– Мы не станем его выгонять, если он сам не захочет, – сказала миссис Дейл. – Если ему кажется, что нас, женщин, слишком много на него одного…

Джон Имс пробормотал, что ему здесь очень хорошо, и уселся в кресло. Он еще раньше успел пожать руку Лили и сделал попытку произнести заготовленную маленькую речь. «Должен вас поздравить, Лили, и всем сердцем надеюсь, что вы будете счастливы». Слова были простые и вполне уместные, однако бедняга так и не смог их выговорить. Лили расслышала только одно из них – «поздравить» и поняла все: и доброе намерение Джонни, и причину, по которой тот не сумел произнести задуманное.

– Спасибо, Джон, – ответила она. – Я надеюсь часто видеть вас в Лондоне. Так приятно будет иметь рядом старого гестуикского друга.

Она лучше него владела голосом и сдерживала волнение, но тоже ощущала неловкость. Этот молодой человек любил ее искреннее и честно – продолжал любить и сейчас, мучительно горюя, что утратил ее навсегда. Какая девушка не посочувствовала бы такой любви и такому горю, если несчастный обнаружил их против воли потому лишь, что не сумел скрыть?

Затем пришла старая миссис Хирн, чей домик стоял в двух минутах ходьбы от Малого дома. Она всегда называла миссис Дейл «дорогая», а девушек баловала, как собственных дочерей. При известии о замужестве Лили она изумленно всплеснула руками, поскольку в комоде у нее еще оставались купленные для той леденцы. «Лондонец, говорите? Ну-ну. Лучше бы он жил в деревне. Восемьсот фунтов в год? – сказала она тогда миссис Дейл. – Для здешних мест это очень порядочно, потому что мы так бедны. Однако, полагаю, для Лондона восемьсот фунтов в год не особо много?»

– Сквайр же придет? – спросила миссис Хирн, усаживаясь на диван подле миссис Дейл.

– Да, он должен заглянуть, если не передумает, конечно. Он со мною не церемонится.

– Передумает! Кто когда-либо слышал, чтобы Кристофер Дейл передумал?

– Да, миссис Хирн, он обычно не меняет своих решений.

– Если он обещал кому-нибудь пенни, то даст. Но если он обещал забрать фунт, то заберет его, хотя бы пришлось потратить на это год. Он говорит, что выставит меня из моего дома.

– Чепуха, миссис Хирн!

– Джоллиф пришел и сказал мне… – (я должен пояснить, что Джоллифом звали управляющего имением), – что, если мне не нравится дом, я могу съехать и что сквайр мог бы получать за него в два раз больше. А я всего-то и просила, что немного подкрасить в кухне, там стена черная, как его шляпа.

– Мне казалось, внутри вы должны красить сами.

– Да куда мне, дорогая, при ста сорока фунтах на все про все? Надо же мне как-то жить! А у него работники под рукой круглый год! И такое он велит передать мне, после того как я прожила в приходе пятьдесят лет? А вот и он.

И миссис Хирн величаво поднялась с дивана при виде вошедшего сквайра.

С ним вошли мистер Бойс, приходский священник, и миссис Бойс, и Дик Бойс, невзрослый джентльмен, и две девицы Бойс, четырнадцати и пятнадцати лет. Миссис Дейл с обычным в таких случаях радушием укоризненно спросила, отчего не пришли Джейн, Чарльз, Флоренс и Бесси – ибо у Бойса детей был полный колчан, – на что миссис Бойс, как всегда, ответила, что они и без того обрушились лавиной.

– Но где… э… молодые люди? – с притворным изумлением спросила Лили.

– Они доберутся часа через два-три, – ответил сквайр. – Они оба переоделись к обеду и, на мой взгляд, выглядели безупречно, однако для такого важного случая решили переодеться еще раз. Добрый день, миссис Хирн. Надеюсь, вы в добром здравии. Ревматизм не мучает, а?

Все это он сказал очень громко в самое ухо миссис Хирн. Она, быть может, была немножко туговата на ухо, но лишь самую малость, и злилась, когда ее считали глухой. Более того, она не хотела, чтобы ее считали склонной к ревматизму. Все это сквайр знал, так что обращение его было продиктовано отнюдь не доброжелательностью.

– Незачем так кричать, мистер Дейл, я чуть не подпрыгнула. Сейчас я вполне здорова, спасибо. Весной спина побаливала немного – дом так плохо построен, что там вечные сквозняки. «Удивляюсь, как ты здесь живешь», – сказала мне сестра, когда последний раз у меня гостила. Наверное, мне было бы лучше у нее в Хамершеме, только, знаете, не хочется переезжать, после того как прожила в одном приходе полвека.

– И не думайте нас покидать, – сказала миссис Бойс – негромко, но медленно и четко, надеясь польстить старухе.

Однако старуха все поняла. «Пронырливая особа эта миссис Бойс», – сказала миссис Хирн миссис Дейл еще до конца вечера. Некоторым старым людям очень трудно польстить, но и ужиться с ними без лести почти невозможно.

Наконец с лужайки в стеклянные двери гостиной вошли два героя. Лили присела перед ними в низком реверансе, так что муслиновое платье складками легло на пол, а сама она стала похожа на расцветший посреди ковра диковинный цветок. Соединив пальцы тыльной стороной у пряжки пояса, она проговорила:

– Мы почтительно приветствуем высоких гостей и сознаем, какую честь вы оказали нашему смиренному жилищу.

Затем она встала, нежно, ах, как нежно улыбаясь любимому, а муслиновое платье колыхнулось изящными складками

Думаю, нет ничего милее тех мелких знаков обожания, которые девушка выказывает любимому, когда решает ни от кого не таить, что вручила себя ему.

Я не уверен, что Кросби это в должной мере пришлось по душе. Те подтверждения любви, которые она давала ему наедине, жениху нравились. Да и кому не нравятся такие подтверждения в таких случаях? Однако он хотел бы от нее чуть большей сдержанности – чуть большей скрытности на людях. Не то чтобы Кросби находил ее поведение бестактным. Для этого он слишком хорошо читал ее характер – может быть, и не совсем верно, но все же настолько близко к истине, что просто не мог допустить подобных обвинений. Но ему не нравилось чувство, что его выставляют жертвенным тельцом, украшенным лентами и ведомым к алтарю, пусть даже перед оллингтонским обществом. А за этим притаилось смутное чувство, что, возможно, не стоит так выставлять их отношения напоказ. Разумеется, все знали, что он помолвлен с Лили Дейл, да и сам Кросби, как он, быть может, чересчур часто себе повторял, и мысли не имел разорвать помолвку. Однако свадьбу, возможно, придется отложить. Он еще не обсуждал этого с Лили, так как в первую пору счастливой любви создал себе небольшое затруднение, умоляя назначить свадьбу пораньше. «Я ни в чем тебе не откажу, – сказала она тогда, – только давай чуточку повременим».

«Надо будет мне с ней завтра поговорить», – сказал он себе, принимая ее приветствие с такой же шутливой торжественностью.

Насколько же бедняжка Лили не понимала, что творится в его мыслях! Знай она его желания, она бы тщательно завернула свою любовь в салфетку, чтобы никто ее не видел – никто, кроме любимого, когда тому захочется взглянуть на свое сокровище. И в своих чувствах она была так открыта исключительно ради него. Лили видела девушек, которые как будто стыдятся своей любви. Однако она не будет стыдится ни его любви, ни своей. Она вручила себя милому, и пусть весь свет об этом знает, если свету есть до этого дело. Зачем стыдиться того, что она считала для себя великой честью? Лили слышала про девушек, которые не говорят о своей любви, поскольку «мало ли что может случиться». Она не нуждалась в такой осторожности. Разумеется, ничего не случится! А если все же, по несчастью или по вероломству, ее постигнет такая участь, крушение будет столь ужасно, что никакая осторожность не поможет ей склеить обратно разбитую вдребезги жизнь. Не то чтобы она говорила себе это все, но так она чувствовала и смело шла вперед, ни от кого не пряча свою любовь.

После того как церемония с чайными чашками и пирожками осталась позади и все решили, что по крайней мере танец или два можно станцевать на лужайке, явился последний гость.

– Ах, Адольфус, я так рада, что он пришел, – шепнула Лили. – Постарайся, чтобы он тебе понравился.

О докторе Крофтсе, который сейчас пришел, она иногда жениху говорила, но ни разу не упоминала в связи с ним имя сестры. Тем не менее Кросби каким-то образом понял, что доктор Крофтс то ли любил, то ли любит, то ли должен полюбить Белл, и поскольку был в этом вопросе на стороне своего приятеля Дейла, вовсе не желал приветствовать доктора как ближайшего друга семьи. О предложении Бернарда и отказе Белл Кросби еще ничего не знал, но готов был сражаться за приятеля. К сквайру он сейчас особого расположения не питал, но раз уж ему судьба взять девушку из этой семьи, лучше иметь свояком владельца оллингтонского поместья и племянника лорда Де Геста, чем сельского лекаря – так Кросби про себя уничижительно называл доктора Крофтса.

– Весьма прискорбно, – сказал он, – но мне никогда не нравились люди, безупречные во всех отношениях.

– Но этого ты должен полюбить. И вовсе он не безупречен, поскольку курит, охотится и предается всяческим порокам. – И она пошла приветствовать друга.

Доктор Крофтс был худощав, ростом примерно пять футов девять дюймов, с яркими карими глазами, широким лбом и чуть волнистыми темными волосами, которые, впрочем, начинались выше, чем требовала красота, с тонким, хорошо очерченным носом и ртом, который был бы идеален, будь губы немного полнее. Нижняя часть лица производила бы впечатление суровости, если бы его не сглаживало сияние глаз. И все же любой художник объявил бы, что нижняя половина лица у него красивее.

Лили подошла, сердечно его приветствовала и выразила радость, что он пришел.

– И я должна познакомить вас с мистером Кросби, – решительно объявила она тоном, не вызывающим возражений.

Мужчины пожали друг другу руки – холодно, не обменявшись даже несколькими словами, как обычно поступают молодые люди, когда их друг другу представляют, – и тут же, к разочарованию Лили, разошлись в стороны. Кросби остался стоять один, возведя глаза к потолку и всем видом показывая, что намерен держаться высокомерно, а Крофтс быстро отошел к камину и обменялся несколькими вежливыми словами с миссис Дейл, миссис Бойс и миссис Хирн, прежде чем наконец повернуться к Белл.

– Я чрезвычайно рад поздравить вас с помолвкой сестры, – сказал он.

– Да, – ответила Белл. – Мы знали, что вы будете рады услышать о ее счастье.

– Я и впрямь очень рад и всем сердцем надеюсь, что она будет счастлива. Он вам всем нравится, не так ли?

– Он всем нам очень нравится.

– И мне говорили, что он хорошо обеспечен. Счастливец. Счастливец. Счастливец.

– Конечно, мы так считаем, – сказала Белл. – Но не потому, что он богат.

– Да, не потому, что богат. Но потому, что, будучи достоин такого счастья, он имеет средства, позволяющие ему жениться и жить безбедно.

– Да, все именно так, – сказала Белл и села, положив тем конец разговору.

«Да, все именно так», – сказала она, но, еще не договорив, решила, что вовсе не так и Крофтс не прав. «Мы любим его, – сказала себе Белл, – не за то, что богатство дает ему возможность жениться, не беспокоясь о деньгах, а за то, что он отваживается жениться, не будучи богатым». И она мысленно решила, что сердится на доктора.

После этого доктор Крофтс отошел к двери и остался стоять один, прислонившись к стене и заложив большие пальцы в проймы жилета. Про него говорили, что он стеснителен. Полагаю, что он и впрямь был стеснителен, хоть и не робкого десятка. Он мог смело говорить перед множеством людей, все равно, мужчин или женщин, твердо держался своих мнений и в достижении целей бывал решителен донельзя. Однако он не умел говорить незначащие слова, когда ему нечего сказать. Не умел стоять на своем, если не чувствовал прочной почвы под ногами. Не научился напускать на себя значимость, где бы ни оказался. Именно в этом искусстве преуспел Кросби. Так что Крофтс отошел и прислонился к стене, а Кросби выступил вперед и воссиял перед гостями, как Аполлон. «Как ему это удается?» – спрашивал себя Джон Имс, завидуя незамутненному счастью человека из модного лондонского света.

Наконец Лили вывела танцоров на лужайку, и они сумели станцевать одну кадриль. Однако сразу стало ясно, что это не решение. Единственный скрипач, которого Кросби нанял в Гестуике, оказался плохой заменой оркестру, а на траве, идеальной для крокета, танцевать было неудобно.

– Это очень мило, – сказал Бернард кузине. – Я в жизни не видел ничего милее, но, возможно…

– Я понимаю, о чем ты, – сказала Лили, – но все равно останусь здесь. В вас всех нет и капли романтики. Посмотри на луну за колокольней. Я не собираюсь уходить в дом до утра.

И она двинулась по дорожке, а ее жених пошел следом.

– Ведь правда же луна прекрасна? – спросила Лили, беря его под руку, что последнее время делала машинально.

– Луна? Право, мне больше по душе солнце. Я не вижу ничего особенно прекрасного в лунном свете. На мой взгляд, лучшее, на что он годится, – служить темой для романтических разговоров.

– Ах, этого-то я и боялась. Именно так я говорю Белл, убеждая, что ее романтические мечтания увянут, как розы. А дальше мне предстоит узнать, что проза надежнее поэзии, что разум лучше чувств и что… что деньги важнее любви. Знаю, так и будет, и все равно обожаю лунный свет.

– И поэзию… и любовь?

– Да. И поэзию, и особенно любовь. То, что ты меня любишь, для меня прекраснее любых моих мечтаний… прекраснее всей поэзии, какую я читала.

– Милая Лили! – И Кросби беспрепятственно обвил рукой ее талию.

– В этом суть лунного света и квинтэссенция поэзии, – продолжала пылкая девушка. – Я не знала, отчего их люблю, а теперь знаю. Оттого, что я мечтала быть любимой.

– И любить.

– О да. Без этого я была бы никем. Однако это твоя радость – или должно быть твоей радостью. А быть любимой – моя. И все же любить тебя для меня счастье. Любить и знать, что мне это дозволено.

– Ты хочешь сказать, это исполнение твоих романтических мечтаний?

– Да. Но это не должно стать их концом, Адольфус. Ты должен любить мягкие сумерки и долгие вечера, когда мы будем вдвоем, ты должен читать мне вслух мои любимые книги и не внушать, что мир суров и безжалостен. По крайней мере, пока. Я очень часто говорю это Белл, но ты мне этого не говори.

– Мир не будет суров и безжалостен, если я сумею это предотвратить.

– Ты понимаешь, о чем я говорю, милый. Я не буду считать его суровым и безжалостным, хоть бы нас и постигла печаль, если ты… думаю, ты знаешь, о чем я.

– Если я буду к тебе добр.

– За это я ничуть не опасаюсь. Ни в малой мере. Ты же не думаешь, что я могу хоть на миг в тебе усомниться? Но не стыдись любоваться лунным светом, и читать стихи, и…

– Болтать чепуху, ты хочешь сказать.

Однако при этих словах он крепче прижал ее к себе, и голос его ласкал ей слух.

– То есть сейчас я болтаю чепуху? – спросила Лили, надувая губки. – Тебе больше нравилось, когда я говорила про свиней?

– Нет, сейчас ты мне нравишься больше.

– А почему я тогда тебе не нравилась? Я сказала что-то для тебя неприятное?

– Сейчас ты нравишься мне больше, потому что…

Они стояли на узкой дорожке, ведущей от мостика в сад Большого дома. Вокруг лежала тень от густых лавров, однако саму дорожку озарял яркий лунный свет, и Лили, подняв к милому голову, видела очертания его лица и нежные любящие глаза.

– Потому что… – начал он, затем нагнулся и прижал ее очень крепко, а она, стоя на цыпочках, приникла губами к его губам.

– Люблю тебя! – прошептала она. – Люблю тебя! Люблю!

Позже, возвращаясь в Большом дом, Кросби твердо решил, что ни из каких соображений материального благополучия не разорвет помолвку с Лили Дейл. Он пошел дальше: сказал себе, что не станет откладывать свадьбу больше чем месяцев на шесть—восемь, самое долгое на десять, если сумеет за это время уладить свои дела. Да, конечно, придется отринуть всё – все надежды и честолюбивые устремления, но (так скорбно говорил себе Кросби) он к этому готов. Таковы были его намерения, и, размышляя о них в постели, он пришел к выводу, что не много найдется мужчин самоотверженнее.

– Однако что скажут о том, что нас долго нет? – проговорила Лили, приходя в себя. – И я должна следить, чтобы люди танцевали. Идем, и будь добреньким – пригласи Мэри Имс на вальс, очень тебя прошу. А иначе я до конца вечера не буду с тобой разговаривать!

Под такой угрозой Кросби, вернувшись, пригласил юную даму на танец, чем вознес ее на вершину блаженства. Есть в мире что-нибудь прекраснее вальса с Адольфусом Кросби? И бедняжка Мэри Имс прекрасно умела вальсировать, хотя почти не могла при этом говорить и потом еще некоторое время тяжело дышала. Она вкладывала в движения слишком много энергии, слишком старалась исполнить механическую часть своей работы. «О! Спасибо! Нет, ничуть не устала» – ее разговор с Кросби ушел не сильно дальше этого, и все же она чувствовала, что справилась с задачей как никогда хорошо.

Хотя танцевало не больше пяти пар, а тем, кто не танцевал – таким как сквайр, мистер Бойс и младший священник из соседнего прихода, – заняться было особо нечем, праздник продолжался довольно весело. Ровно в двенадцать подали скромный ужин, который, без сомнения, развеял скуку миссис Хирн и порадовал миссис Бойс. Что до различных миссис Бойс на подобных празднествах, сознаюсь, мне их не жаль. Они обычно счастливы счастьем детей, а если нет, то должны быть счастливы. Во всяком случае, они просто выполняют безусловный долг, который в свое время исполняли для них. Однако чего ради многочисленные миссис Хирн таскаются на подобные сборища? Для чего эти дряхлые дамы час за часом сидят, зевая, мечтая о постели, каждые десять минут поглядывая на часы, мучаясь от ломоты в старческих костях и шума, терзающего старческие уши? Не может же быть, что только ради ужина? Тем не менее сразу после ужина горничная увела ее домой, после чего и миссис Бойс ускользнула к себе, и сквайр тоже ушел, наказав молодым людям не шуметь, когда они будут возвращаться. Однако бедный младший священник остался обмениваться редкими скучными фразами с миссис Дейл и завистливым взглядом созерцать уготованные другим радости. Должен сказать, на мой взгляд, в этом вопросе общественное мнение и епископы чересчур суровы к младшим священникам.

Под конец, когда сила привычки развеяла смущение, Джон Имс наконец пригласил Лили. Она сделала все, что могла, только что сама не попросила его, чтобы добиться такой милости – ибо она чувствовала, что это будет милостью. Насколько он этого желает и насколько в то же время старается избежать, Лили, вероятно, в полной мере не понимала и все же отчасти догадывалась. Она знала, что он на нее не злится. Знала, что он страдает от уязвленной гордости почти так же сильно, как от неразделенной любви. Ей хотелось его утешить, однако она не знала всей искренности, всей прямоты чувств, с которыми он не мог совладать.

Наконец он все же подошел к Лили, и она, хотя уже обещала этот танец жениху, тут же согласилась.

– Адольфус, – сказала она, – мне придется нарушить обещание. Джон Имс меня пригласил, а я с ним еще на танцевала. Ты же будешь умницей и простишь меня?

Кросби, ничуть не ревнуя, сел с остальными за дверью.

Первые несколько минут Имс и Лили обменивались ничего не значащими словами. Она повторила свое желание видеть его в Лондоне, он сказал, что, конечно, ее навестит. Затем разговор прервался на время, пока они выполняли танцевальные фигуры.

– Я еще не знаю, когда мы поженимся, – сказала Лили, как только они снова оказались друг напротив друга.

– Да, конечно, – ответил Имс.

– Ну, думаю, не в этом году. То есть наверняка не в этом.

– Весной, наверное, – предположил Имс. Он бы предпочел, чтобы свадьбу отложили до греческих календ, однако не хотел желать Лили огорчений.

– Я заговорила об этом к тому, что мы были бы рады вас здесь видеть. Мы все очень вас любим, и мне бы хотелось, чтобы вы были здесь в такой день.

Отчего девушки вечно так поступают – вечно просят незадачливых обожателей быть на их свадьбе? И ведь движет ими исключительно доброта и приязнь. Они хотят смягчить, а вовсе не усугубить причиненную боль. «Вы сами не можете на мне жениться, – как будто говорит дама, – однако я могу предложить вам следующую по значимости радость – увидеть, как я выхожу за другого». Я полностью сознаю, что в этом случае девушкой движут лучшие чувства, однако, честно сказать, не считаю свадьбу соперника желанной забавой.

Джон Имс, видимо, думал так же, поскольку вежливо отклонил приглашение.

– Вы не сделаете этого для меня? – тихо спросила Лили.

– Я сделал бы для вас все, – хрипло ответил он, – почти все.

– Но не это?

– Да, не это. Этого я не могу.

Тут они вновь разошлись в танце, а когда вновь сошлись, то больше уже не разговаривали. Отчего же после того вечера Джон Имс вырос в глазах Лили как человек, наделенный собственной волей?

Эту кадриль Крофтс и Белл танцевали вместе, и они тоже говорили о свадьбе Лили.

– Себя мужчина может обречь на что угодно, – сказал доктор, – однако он не вправе обрекать на бедность женщину.

– Возможно, – ответила Белл.

– То, что по силам мужчине, – то, чего ни один мужчина не должен страшиться для себя, – для женщины превратит ее жизнь в ад.

– Наверное, – бесстрастно отвечала Белл.

Однако мысленно она отрицала каждое его слово со всей силой сердца и ума, со всем жаром души. «Как будто женщина не может снести больше мужчины!» – говорила она себе, когда, высвободив руку из руки доктора, одна двинулась через комнату.

В тот вечер, когда Крэделл вернулся за гостеприимный стол миссис Ропер, мистер и миссис Лупекс в полном супружеском согласии ели сладкое мясо. Они ели сладкое мясо с другими сезонными деликатесами неподалеку от театра, заливая взаимные обиды горьким пивом и разбавленным бренди. Однако Крэделл об их примирении не слышал и, когда через несколько минут после своего вопроса миссис Спрус увидел их вместе, очень удивился.

Лупекс был по натуре человек не злой и не буйный. Он любил сладкое мясо и вкусные обеды и питал чрезмерную привязанность к разбавленному бренди. Достанься ему хорошая жена, он мог бы сохранить если не респектабельность, то хотя бы некую тень приличий, но его благоверная была из тех женщин, которые не оставляют мужчине иного утешения, кроме бренди. Они поженились восемь лет назад, и порой – как ни печально такое говорить – он надеялся, что она совершит последний грех замужней женщины и уйдет от него. Любое избавление было бы ему желанно. Будь у него побольше энергии, он бы уехал писать декорации в Австралию – или в самый дальний известный уголок мировой сцены. Однако он был человек слабый и безвольный, и, как бы ни страдал в данную минуту, скромный обед, несколько ласковых слов и стакан разведенного бренди возвращали ему благодушие. После второго стакана он становился самым любящим мужем на земле, однако третий стакан пробуждал в нем память о всех обидах и храбрость против жены и всего мира – что частенько заканчивалось сломанной мебелью, если под рукой у него оказывалась кочерга. Крэделл, впрочем, об этих особенностях его характера не знал и, увидев, как Лупекс входит в гостиную под ручку с женой, изумился.

– Мистер Крэделл, вашу руку, – сказал Лупекс (ему позволили выпить два стакана разведенного бренди, но не дали продвинуться дальше). – Между нами случилось недоразумение. Забудем его.

– Мистер Крэделл, если я в нем не ошибаюсь, – проговорила дама, – не станет держать обиды на джентльмена, протянувшего ему руку.

– О да, конечно, – ответил Крэделл. – Я совершенно… я очень рад, что все в порядке.

И он пожал руку и мужу, и жене, а мисс Спрус встала, сделала глубокий реверанс и тоже пожала обоим руку.

– Вы, мистер Крэделл, холостяк, – продолжал Лупекс, – и вам не понять, что происходит в сердце мужа. Порой мои чувства к этой женщине бывают чересчур сильны.

– Не надо, Лупекс! – И жена игриво похлопала его старой парасолькой, которую по-прежнему держала в руке.

– И я прямо говорю, что в тот вечер, когда я вызвал вас в столовую, мои чувства к ней взяли надо мной верх.

– Хорошо, что теперь все уладилось, – сказал Крэделл.

– Очень, очень хорошо, – подхватила мисс Спрус.

– А значит, нам незачем больше об этом говорить, – закончила миссис Лупекс.

– Одно слово, – сказал Лупекс, взмахивая рукой. – Мистер Крэделл, я чрезвычайно рад, что тогда вы не пришли на мой зов. Если бы вы пришли – сейчас я в этом каюсь, но, приди вы тогда, пролилась бы кровь. Я был не прав. Я признаю свою ошибку. Но тогда пролилась бы кровь.

– Ах-ах-ах, – закудахтала мисс Спрус.

– Мисс Спрус, – продолжал Лупекс, – бывают минуты, когда мужчина не может совладать со своими чувствами.

– Да уж, – проговорила мисс Спрус.

– Все, Лупекс, хватит, – одернула его жена.

– Да, хватит. Но я считаю правильным сказать мистеру Крэделлу, что он правильно тогда не пришел. Ваш друг, мистер Крэделл, оказал мне честь, посетив меня вчера в театре в половине пятого, но я тогда был в люльке и не мог к нему спуститься. Я буду рад видеть вас обоих в любой день в пять часов и похоронить любые обиды за отбивной и парой стаканчиков в «Горшке и кочерге» на Боу-стрит.

– Вы очень любезны, – ответил Крэделл.

– И миссис Лупекс составит нам компанию. На втором этаже «Горшка и кочерги» есть преуютный уголок, и если мисс Спрус соблаговолит…

– Ах, сэр, я старая женщина.

– Нет-нет-нет, – возразил Лупекс. – Я это отрицаю. Итак, что скажете, мистер Крэделл? Просто скромный обед на четверых.

Без сомнения, приятно было видеть его в нынешнем расположении духа – куда приятнее, чем в том расположении, которое могло бы привести к кровопролитию. Однако, как ни благодушествовал мистер Лупекс, видно было, что он не совсем трезв. Посему Крэделл не стал назначать день, просто заметил, что будет очень рад когда-нибудь с ним пообедать.

– А теперь, Лупекс, шел бы ты спать, – сказала его жена. – У тебя был очень тяжелый день.

– А ты, утеночек?

– Я скоро приду. А теперь не дури, а иди в постель. – И она встала у открытой двери, дожидаясь, когда он уйдет.

– Я бы лучше посидел здесь, выпил стаканчик чего-нибудь горячего, – объявил он.

– Лупекс, ты снова хочешь меня огорчить? – вопросила дама, устремляя на него взгляд, который он отлично понял.

Сейчас он не чувствовал желания ссориться, как не рвался проливать кровь, так что решил уйти. Однако, укладываясь в постель, он готовил себя к новым битвам. «Когда-нибудь я выкину что-нибудь отчаянное, точно знаю», – говорил себе Лупекс, стаскивая башмаки.

– Ах, мистер Крэделл, – сказала миссис Лупекс, едва только дверь за ее мужем затворилась, – как я посмею смотреть вам в глаза после событий последних памятных дней?

И она, сев на диван, закрыла лицо батистовым платком.

– Все это сущие пустяки… между такими друзьями, как мы, – ответил Крэделл.

– Но я не переживу, если про это узнают у вас на службе… а там, безусловно, узнают от джентльмена, который ходил к нему в театр.

– Я считал, что должен кого-то прислать, миссис Лупекс.

– Я вас не упрекаю, мистер Крэделл. Я прекрасно понимаю, что в моем печальном положении не имею права никого упрекать, и не стану притворяться, будто понимаю чувства джентльменов друг к другу. Но то, что мое имя упоминают вместе с вашим в таких обстоятельствах… Ах, мистер Крэделл, я никогда больше не смогу смотреть вам в лицо!

И она снова зарылась в носовой платок.

– Хорошо то, что хорошо кончается, – заметила мисс Спрус многозначительным тоном, явно подразумевавшим второй смысл.

– Совершенно верно, мисс Спрус, – ответила миссис Лупекс, – и одно это меня сейчас утешает. Мистер Крэделл – джентльмен и, я уверена, не злоупотребит…

И она глянула на него поверх руки, сжимавшей платок.

– Конечно. То есть… – Крэделл умолк, не договорив.

Он не хотел попадать из-за миссис Лупекс в неприятности. Ему не улыбалось столкнуться с ее мужем в приступе ревности. Однако ему было приятно, что о нем говорят как о поклоннике замужней женщины. И ему нравился блеск ее глаз. Несчастный полуослепленный мотылек, опаливши крылышки, не усваивает урока, а снова и снова летит к свече, пока не погибнет. Таким мотыльком был бедный Крэделл. Пламя не сулило ему тепла. В свече не было красоты – даже ложного сияния преступной любви. Он мог обжечь крылышки так, что навсегда лишится способности летать, или даже погибнуть совсем, если будет упорствовать. Однако и часа счастья не получил бы он с миссис Лупекс. Он не любил ее, боялся, во многом она была ему неприятна. Но ему в его слабости, неведении и слепоте дозволение кружить у свечи представлялось чем-то славным. Ах, друзья мои, если вы об этом подумаете, многие из вас были мотыльками и теперь кое-как ковыляете с обгорелыми крылышками и покалеченным телом!

Однако не успел мистер Крэделл решить, не злоупотребить ли нынешним положением и не влететь ли снова в пламя – чему, впрочем, мешало присутствие мисс Спрус, – дверь отворилась и вошла Амелия Ропер.

– Надо же, миссис Лупекс, – сказала она. – И мистер Крэделл!

– И мисс Спрус, дорогая, – ответила миссис Лупекс, указывая на старушку.

– Я всего лишь старая женщина, – напомнила та.

– Да, я вижу мисс Спрус, – сказала Амелия. – Будьте покойны, я ни на что не намекаю.

– Разумеется, дорогая, – ответила миссис Лупекс.

– Только я не знала, что вы двое так… То есть, когда я впервые об этом услышала, мне подумалось… Однако если ссора улажена, то я очень рада.

– Ссора улажена, – подтвердил Крэделл.

– Если мистер Лупекс удовлетворен, то и я тоже, – сказала Амелия.

– Мистер Лупекс удовлетворен, – объявила миссис Лупекс, – и позвольте вам сказать, дорогая, коли вы сама собираетесь замуж…

– Миссис Лупекс, я не собираюсь замуж – во всяком случае, сию минуту.

– А мне казалось, собираетесь. И позвольте сказать, когда у вас будет муж, у вас тоже не все пойдет гладко. Это самое неприятное в наемном жилье – о любой мелочи сразу узнают все. Не так ли, мисс Спрус?

– Нанимать жилье куда удобнее, чем вести дом, – ответила мисс Спрус, жившая в вечном страхе перед обеими своими родственницами, матерью и дочерью Ропер.

– Сразу узнают все, говорите? Что ж, если джентльмен приходит в дом под мухой и угрожает убить другого джентльмена в том же доме и если дама… – Тут Амелия замолчала, зная, что боевой корабль, который она собралась атаковать, тоже основательно вооружен.

– Ну, мисс, – проговорила миссис Лупекс, вставая, – так что дама?

Теперь мы можем сказать, что бой начался. Общие законы морской войны и отваги требовали, чтобы корабли продолжали поединок, пока один не выйдет из строя полностью, если не взорвется или не будет потоплен. Сейчас сторонний наблюдатель затруднился бы определить, чьи шансы на победу выше. На стороне миссис Лупекс были более зрелый опыт, отточенная за годы привычка к сражениям, смелость, делающая ее в пылу битвы нечувствительной к любым ранам, и безрассудство, из-за которого она почти не боялась взлететь на воздух или пойти ко дну. Однако Амелия несла больше пушек и могла осыпать противницу более тяжелыми ядрами; кроме того, она сражалась в родных водах. Если бы они и впрямь свалились бортами, в абордажном бою Амелия, безусловно, взяла бы верх, однако миссис Лупекс рассчитывала не допустить этого искусными маневрами, хотя была готова к такому повороту событий и рвалась в схватку.

– Так что дама? – спросила она тоном, не допускавшим миролюбивого ответа.

– Дама, если она дама, умела бы себя вести, – объявила Амелия.

– Вы собираетесь меня учить, мисс Ропер? Я чрезвычайно признательна. Полагаю, вам больше по вкусу манчестерские манеры?

– Мне больше по вкусу честные манеры, миссис Лупекс, приличные манеры, манеры, которые не шокируют всех в доме, и мне все равно, манчестерские они или лондонские.

– Манеры модной лавки, полагаю?

– Мне все равно, модной лавки или театра, лишь бы они не были безобразными – как ваши, миссис Лупекс. Чего ради вы намерены флиртовать с этим молодым человеком, покуда ревность и пьянство не доведут вашего мужа до желтого дома?

– Мисс Ропер! Мисс Ропер! – вмешался Крэделл. – Право…

– Не обращайте на нее внимания, мистер Крэделл, – сказала миссис Лупекс. – Она не стоит того, чтобы вам с нею разговаривать. А что до бедного мистера Имса, если вы питаете к нему хоть каплю дружбы, то расскажете ему, что она за особа. Моя дорогая, как поживает мистер Джунипер из Грогрем-хауса в Солфорде? Я знаю про вас все, и мистер Джон Имс тоже узнает – несчастный дурачок! Вы будете мне рассказывать про ревность и пьянство!

– Да, буду! И раз уж вы упомянули мистера Джунипера, мне нечего скрывать от мистера Имса, да и от мистера Крэделла. Я решительно ничего не стыжусь касательно мистера Джунипера.

– Да уж вы вообще стыдиться не умеете, полагаю.

– Однако вот что я вам скажу, миссис Лупекс, своим поведением вы погубите репутацию этого дома.

– Я проклинаю день, когда Лупекс привел меня сюда.

– Тогда расплатитесь – и скатертью дорога. – Амелия махнула рукой на дверь. – Заранее предупреждать не обязательно. Просто заплатите мамаше, что должны, и можете съезжать хоть сегодня.

– Я съеду, когда захочу, и не часом раньше. Кто вы такая, чтобы так со мной разговаривать?

– Вы съедете, даже если нам придется вызывать полицию, чтобы выставить вас вон.

Амелия, которая во все время боя стояла напротив врагини, уперев руки в боки, временно брала вверх, однако миссис Лупекс еще не пустила в ход весь свой словесный арсенал. Полагаю, дойди бой до настоящего ожесточения, замужняя дама заткнула бы рот девице, но тут вошла миссис Ропер в сопровождении сына, и обе противницы на миг отступили.

– Амелия, что происходит? – спросила миссис Ропер, пытаясь изобразить неприятное удивление.

– Спросите миссис Лупекс, – сказала Амелия.

– И миссис Лупекс ответит, – вмешалась дама. – Ваша дочь вошла сюда и атаковала меня – грубыми словами, да еще в присутствии мистера Крэделла.

– Почему она не заплатит, что должна, и не съедет? – вопросила Амелия.

– Придержи язык, – одернул ее брат. – Что она должна, тебя не касается.

– Но меня касается, когда я слышу оскорбления от такой особы.

– Особы! – повторила миссис Лупекс. – Хотела бы я знать, кто здесь больше особа! Но я скажу вам, Амелия Ропер…

Тут, впрочем, поток ее красноречия прервался, потому что брат вытолкал Амелию из комнаты. Засим миссис Лупекс, найдя диван удобным для своих целей, впала в истерику. На этом диване мы ее оставим; надеюсь, бедной миссис Ропер удалось в тот вечер лечь вовремя.

«Угодит же в переплет Имс, если женится на этой девице!» – так размышлял Крэделл, идя в свою комнату. Впрочем, собственной ролью в сегодняшней перебранке он скорее гордился, чувствуя, что причиной стычки стали чувства замужней дамы к нему. Вот и Парису десятилетняя осада Трои была очень лестна.

А мы теперь вернемся в Оллингтон. В то же утро, когда Джону Имсу доставили два письма, приведенные в позапрошлой главе, в Большой дом среди прочей корреспонденции принесли следующую эпистолу для Адольфуса Кросби. Она была от графини, на розовой надушенной бумаге верже, украшена коронкой и затейливой монограммой. В целом письмо было очень изысканное, так что Адольфусу Кросби приятно было его получить.

С графиней Де Курси мистера Кросби связывала очень давняя дружба – вернее будет сказать, то, что в его кругах именовалось дружбой. Он был знаком с ней лет шесть-семь, посещал все ее лондонские балы, а с ее дочерями танцевал повсюду чрезвычайно обходительно. И он был накоротке с мистером Мортимером Гейзби, своим дальним родственником; этот Мортимер Гейзби, будучи всего лишь стряпчим, правда очень солидным, женился на старшей дочери графини и теперь заседал в парламенте от Барчестера, рядом с которым расположен замок Курси. И чтобы сразу рассказать всю правду, мистер Кросби состоял в самых приятельских отношениях с дочерями леди Де Курси, леди Маргареттой и леди Александриной, – быть может, особенно с последней, хотя читателю не следует отсюда заключать, будто между ними имелось что-либо, помимо дружбы.

Утром Кросби ничего о письме не сказал, но днем, или, возможно, обдумывая этот вопрос в постели, решил, что примет приглашение леди Де Курси. Дело было не только в том, что ему хотелось повидаться с Гейзби, пожить в одном доме с великой законодательницей мод леди Дубелло, возобновить дружбу с леди Маргареттой и леди Александриной. Считай Кросби, что обстоятельства его помолвки с Лили требуют пробыть в Оллингтоне до конца отпуска, он без труда отказался бы от поездки в замок Курси. Однако он сказал себе, что ему полезно будет на время расстаться с Лили, а может быть, что это будет полезно для Лили. Не надо приучать ее к тому, что все месяцы или даже годы до свадьбы она будет постоянно согрета светом любимых глаз. И Лили не должна думать, что он или она не могут развлекаться друг без друга. Так он очень разумно все обдумал и легко убедил себя, что поедет в замок Курси и неделю понежится в лучах собравшегося там фешенебельного света. Тихая скука семейного очага уже не за горами!

– Думаю, я уеду в среду, сэр, – сказал Кросби сквайру за воскресным завтраком.

– Уезжаете в среду? – повторил сквайр. Он держался старомодного взгляда, что люди, заключившие помолвку, должны оставаться вместе, сколько позволяют обстоятельства. – Ничего не случилось?

– О нет, нет! Но все когда-нибудь кончается, а поскольку мне нужно до возвращения в город сделать один или два коротких визита, я вполне могу уехать в среду. Собственно, я откладывал до последнего.

– И куда вы отсюда? – спросил Бернард.

– Так сложилось, что в соседнее графство – в замок Курси.

И больше об этом во время завтрака не разговаривали.

У них вошло в привычку по воскресеньям, прежде чем идти в церковь, встречаться на лужайке у Малого дома. В тот день три джентльмена вышли вместе. Лили и Белл уже ждали. Обычно им давали несколько минут до того, как миссис Дейл позовет их пройти через дом в сторону церкви. Так было и на сей раз. Сквайр обычно стоял на траве, обозревая свои владения: кусты, цветы и плодовые деревья вокруг. Он никогда не забывал, что они – его собственность, и пользовался случаем на них посмотреть, так как в другие дни редко сюда заходил. Миссис Дейл, надевая шляпку, видела сквайра в окно. Она чувствовала, что читает его мысли, и горевала, что обстоятельства вынудили ее прибегнуть к его помощи. Однако на самом деле она не знала, о чем он думает. «Все это мое, – говорил он себе, оглядывая прелестный сад. – Но хорошо, что они здесь живут. Она – вдова моего брата, и я рад, что могу ей все это дать, – очень рад». Думаю, если бы каждый из этих двоих лучше знал мысли и чувства другого, приязни между ними было бы куда больше.

Тогда-то Кросби и рассказал Лили о своем намерении.

– В среду! – воскликнула она, почти бледнея от известия, которое Кросби сообщил ей без подготовки, возможно не подумав, что оно так сильно на нее подействует.

– Да. Я написал леди Де Курси и назвал среду. Мне не стоит разрывать все связи и, возможно…

– Ах, нет! И, Адольфус, не думай, будто я на тебя обиделась. Просто все как-то очень внезапно.

– Я пробыл здесь больше шести недель.

– Да, ты очень добр. Какие это были шесть недель! Не знаю, так ли для тебя велика перемена, как для меня. Я перестала быть куколкой и начала становиться бабочкой.

– Но ты не должна быть бабочкой, когда мы поженимся, Лили.

– Нет, не в этом смысле. Я имею в виду, что мое настоящее место в мире – для которого, надеюсь, я рождена, – открылось мне, лишь когда я узнала тебя и узнала, что ты меня любишь. Однако маменька зовет. Надо идти в дом и в церковь. В среду! Значит, осталось всего три дня!

– Да, всего три дня, – сказал Кросби, затем взял ее под руку, и они вместе прошли через дом на дорогу.

– А когда мы снова тебя увидим? – спросила Лили уже в церковном дворе.

– Кто сейчас может сказать? Надо будет узнать у председателя комитета, когда он сможет вновь меня отпустить.

Больше обсуждать было нечего, и они вслед за сквайром прошли через низкий вход к большой семейной скамье. Здесь сквайр занял место в углу, где сидел со смерти отца; отсюда он возглашал ответы паствы священнику громко и четко – так громко и четко, что чтец, как ни старался, не мог его перекричать. «Сквайр желает быть и сквайром, и пастором, и чтецом, и всем на свете!» – жаловался бедняга.

Если огорчение мешало Лили молиться, думаю, ее можно простить. Разумеется, она знала, что Кросби скоро покинет Оллингтон. Она не хуже самого Кросби помнила, когда кончается его отпуск и в каком часу он должен войти в свой кабинет. Но она привыкла думать, что он останется с ними до конца отдыха, и сейчас чувствовала себе школьником, которому за два-три дня внезапно сообщили, что у него отнимут последнюю неделю вакаций. Будь так условлено заранее, она бы огорчалась куда меньше, но какой школьник легко перенесет известие, что разом лишился двух третей бесценного запаса? Лили не винила жениха. Она даже не подумала, что он должен был остаться. Не допустила и мысли, что он способен поступить жестоко. Однако она ощущала свою утрату и не раз, опускаясь на колени во время молитвы, украдкой смахивала слезу.

Кросби во время проповеди мистера Бойса думал о своем отъезде куда больше, чем следовало. «Его легко слушать, – говаривала миссис Хирн о преемнике своего мужа. – За всеми его доводами нетрудно уследить». Мистер Кросби, быть может, прилежнее вникал бы в проповеди мистера Бойса, будь его доводы глубже. Тяжело по обязанности слушать человека, который говорит ни о чем. Сейчас Кросби вовсе пренебрег этой обязанностью и погрузился в раздумья о том, что необходимо сказать Лили до отъезда. Он отчетливо помнил, как в первом пылу любви умолял назначить свадьбу на ближайший возможный срок. Помнил и то, как мило Лили ему уступила. «Только не спеши уж слишком», – сказала она тогда. Теперь он должен взять свои слова назад. Должен объяснить, что хочет не торопить свадьбу, а отложить ее – задача, полагаю, для любого жениха тягостная. «Лучше сказать все сразу», – объявил он себе, склоняя голову к рукам в благодарность за окончание проповеди мистера Бойса.

Поскольку оставалось всего три дня, разумнее всего было не тянуть с разговором. Поскольку у Лили нет денег, она не вправе сетовать на долгую помолвку. Так убеждал себя мистер Кросби. Однако он часто говорил себе, что она будет иметь все основания для обиды, если хотя бы на один лишний день оставить ее в неведении. Зачем он опрометчиво признался ей в любви, как школьник, как какой-нибудь Джонни Имс? Какой он болван, что не опомнился, не взял себя в руки, не вспомнил обо всем, на что может рассчитывать в жизни! И ему подумалось, что он свалял дурака. Подавая Лили руку на выходе из церкви, Кросби при этой мысли пожал плечами. «Теперь уже ничего не изменить», – сказал он себе, затем повернулся и зашептал ей какие-то нежности. Адольфус Кросби был человек умный и намеревался быть честным – если только соблазн не окажется слишком велик.

– Лили, – сказал он, – прогуляешься со мной в полях после ланча?

Прогуляться с ним в полях! Конечно, она согласна. Осталось всего три дня, и разве она не отдаст ему все свое время, если только он захочет быть с ней? За ланчем в Малом доме миссис Дейл пообещала присоединиться к обеденному столу у сквайра. Сам он ничего не ел, сославшись на то, что ланчи вообще вредны. «У себя дома он от ланча не отказывается, – заметила позже миссис Дейл старшей дочери. – И я частенько видела, как он выпивает стакан хересу». Думая об этом, миссис Дейл приготовила себе обед. Если деверь не хочет есть за ее столом, она не будет есть у него.

Через несколько минут Лили надела шляпку вместо благопристойного чепца, в котором посещала церковь и который Кросби, пользуясь привилегией жениха, всячески высмеивал, зная, что может как угодно ругать чепец, лишь бы хвалил шляпку.

– Всего три дня, – сказала она, быстрым шагом идя с ним через лужайку.

Однако в ее голосе не было упрека. Она просто как будто говорила: раз счастливое время так коротко, надо использовать его сполна. Что приятнее такого комплимента? Какая лесть трогает сильнее? Весь мой земной рай с тобой, а теперь на долгие месяцы мне осталось лишь три дня рая! Идем же, я не хочу упускать и минуты из подаренной мне радости! Кросби ощущал это так же, как и она, и чувствовал, насколько перед ней в долгу. «Я приеду к ним на Рождество, пусть только на один день», – сказал он себе и тут же подумал, что, коли так, можно начать разговор с этого обещания.

– Да, Лили, осталось всего три дня. Но я думаю, может быть… полагаю, на Рождество ты будешь дома?

– Дома на Рождество? Конечно, мы будем дома. Неужели ты хочешь сказать, что приедешь?

– Да, если вы меня примете.

– О! Это все меняет. Дай-ка сосчитать. Всего три месяца! И ты будешь у нас на Рождество! Я буду рада увидеть тебя в этот день больше, чем в любой другой.

– Всего на один день, Лили. Я приеду к обеду в сочельник и должен буду назавтра же уехать.

– Но ты приедешь прямиком к нам!

– Если у вас найдется для меня комната.

– Конечно найдется. Мы и сейчас могли бы тебя устроить. Только когда ты приехал… – Она глянула ему в лицо и улыбнулась.

– Когда я приехал, я был другом сквайра и твоего кузена, а не твоим. Теперь все переменилось.

– Да, теперь ты мой друг – самый-самый любимый. А я всегда буду твоим самым-самым любимым дружочком, правда, Адольфус?

И она вынудила его повторить обещание, которое он давал ей уже множество раз.

К тому времени они миновали сад Большого дома и вышли в поля.

– Лили, – внезапно заговорил Кросби, так что она поняла: сейчас будет сказано что-то важное, – у меня к тебе несколько слов о… делах.

И он хохотнул, отчего Лили поняла, что ему немного не по себе.

– Конечно, я тебя выслушаю. И, Адольфус, пожалуйста, не бойся за меня. Я хочу сказать, не думай, будто я не умею сносить огорчения. Покуда ты меня любишь, я снесу все. Я так говорю, потому что, боюсь, могло показаться, будто я жалуюсь на твой отъезд. Я ничего такого не имела в виду.

– Я никогда не думал, что ты жалуешься, милая. Ты всегда и во всем лучшая на свете. Человеку, которому ты не угодишь, вообще никто угодить не сумеет.

– Если я только могу угодить тебе…

– Лили, милая, когда я нашел тебя, я думал, что нашел ангела. А теперь к делу. Наверное, мне лучше сказать тебе все.

– О да, говори мне все.

– Только ты не должна понять меня превратно. И если я говорю о деньгах, не думай, будто это как-то влияет на мою к тебе любовь.

– Ради тебя мне бы хотелось, чтобы я не была такой нищей.

– Я хочу сказать, что, если я беспокоюсь о деньгах, не думай, будто мое беспокойство как-то сказывается на чувствах к тебе. Моя любовь и мечты о нашем семейном счастье никак не зависят от того, бедна ты или богата. Ты это понимаешь?

Лили не совсем его поняла, но просто подбадривающе сжала ему руку. Она думала, жених хочет что-то ей сказать про их будущий образ жизни – что-то, на его взгляд, ей неприятное, – и готова была развеять его опасения.

– Ты знаешь, как я не хотел откладывать свадьбу. Сам я, конечно, желаю как можно скорее назвать тебя моей.

В ответ на это маленькое признание она вновь сжала его руку, поскольку сказать ей было нечего.

– Конечно, я желаю, чтобы это произошло как можно скорее, но все оказалось труднее, чем я думал.

– Ты помнишь, что я сказала, Адольфус. Я сказала, нам лучше подождать. Уверена, маменька думает так же. И если мы будем хотя бы иногда видеться…

– Разумеется, будем. Но, как я говорил… О чем я? Да, для меня ожидание будет невыносимым. Мужчине, когда он принял решение жениться, мучительно не зажить новой жизнью сразу, особенно когда он берет за себя такого маленького ангела… – и, говоря эти нежные слова, Кросби вновь обвил рукою ее талию, – но…

И тут он умолк. Он желал, чтобы она в точности знала, как обстоят дела: ему дали понять, что дядюшка даст за ней скромное приданое, он жестоко обманулся в своих ожиданиях и свадьбу вынужден отложить именно по этой причине. И в то же время он хотел заверить Лили, что любит ее по-прежнему и ничуть не винит в дядюшкиной скупости. Все это Кросби хотел объяснить, но не знал, как не обидеть ее и не создать впечатления, что им движут низкие мотивы. Он начал с того, что пообещал сказать ей все, однако порой такое непросто. Некоторые вещи язык не повернется произнести.

– Милый, ты хочешь сказать, что тебе не по средствам жениться на мне прямо сейчас.

– Да, именно так. Я надеялся, что будет по средствам, но…

Какой влюбленный находил в себе силы объявить любимой, что жестоко разочарован, поскольку надеялся на ее приданое? Если так, смелости в нем было больше, чем любви. Кросби не мог этого сказать и чувствовал себя жертвой. Он считал, что в его решении отложить свадьбу виновен сквайр, и больше никто. Он готов был выполнить свой долг, если бы сквайр выполнил свой. Сквайр не пожелал сделать, что следовало, значит не может и он… во всяком случае, в ближайшее время. Справедливость требовала, чтобы Лили его поняла, однако, начав говорить, Кросби обнаружил, что история не идет с языка, как нужно. Придется стерпеть несправедливость, утешаясь мыслью, что сам он действовал благородно.

– Я не стану печалиться, Адольфус.

– Вот как? Что до меня, должен признаться, что не смогу терпеть отсрочку так равнодушно.

– Да, милый, но не пойми меня превратно, – сказала Лили, останавливаясь и глядя ему в лицо. – Наверное, по общим правилам я должна уверять, что предпочла бы повременить. Девушкам положено говорить так. Если бы ты настаивал на немедленной свадьбе, я бы, конечно, так и сказала. Однако теперь я по крайней мере могу быть честнее. У меня есть в мире лишь одно желание – быть твоей женой и делить с тобой все. Чем скорее мы будем вместе, тем лучше – во всяком случае, для меня. Ну вот, ты доволен?

– Моя, моя Лили!

– Да, твоя Лили. У тебя не будет оснований усомниться во мне, милый. Но я не жду, что все будет в точности по моему желанию. Я повторяю, что не буду горевать. Как я могу горевать, если я уверена в твоей любви? Я немного огорчилась, когда ты сказал, что скоро уезжаешь, и боюсь, не сумела этого скрыть. Но мелочи труднее снести, чем что-то важное.

– Да, истинная правда.

– Но у нас еще три дня, и я надеюсь порадоваться им сполна! А потом ты будешь мне писать и приедешь на Рождество. А на следующий год у тебя будет отпуск и ты снова нас навестишь, ведь правда?

– Можешь не сомневаться.

– И так пройдет время до тех пор, как ты сможешь на мне жениться. Я не буду горевать.

– Я, во всяком случае, буду сгорать от нетерпения.

– Ах, мужчины всегда нетерпеливы. Полагаю, это их привилегия. И вряд ли мужчина так же, как девушка, может быть полностью и безраздельно счастлив мыслью, что любим. Ты – птица, которую я добыла из собственного ружья, и для моего счастья довольно сознавать свой успех.

– Ты сбила меня с ног, как кеглю, и знаешь, что мне уже не встать.

– Не уверена. Если хочешь подняться – поднимайся, я не против.

Как легко догадается читатель, Кросби ответил ей уверениями, что не хочет и не может подняться. Затем он решил про себя, что можно оставить все денежные вопросы как есть. Его целью было сказать, что их общие обстоятельства не позволяют им пожениться немедленно. Может быть, в ближайшие три дня представится случай объяснить все в подробностях миссис Дейл. По крайней мере, он честно объявил свои намерения, и никто не может его укорить.

На следующий день они все – то есть обе девушки, Бернард и Кросби – поехали верхом в Гестуик, чтобы нанести два визита – высокородной и глубокоуважаемой леди Джулии Де Гест и скромной миссис Имс, приятельнице куда более близкой. Поскольку Гестуикская усадьба лежит по пути к городу, официальный визит они совершили первым. Нынешний граф Де Гест, брат леди Фанни, бежавшей с майором Дейлом, был холост и занимался главным образом разведением скота. Так как он разводил очень хороший скот, черпая в этом безграничное удовольствие и направляя на это занятие все силы, а также воздерживался от явного зла, его следует признать неплохим членом общества. Старый граф был закоренелый тори, и голос его представителя в палате лордов всегда принадлежал главе партии; сам он к столице приближался редко, разве что на скотоводческие ярмарки. Был он низенький, коренастый, круглолицый и краснощекий, до обеда обычно ходил в очень старой охотничьей куртке, бриджах, гетрах и башмаках на толстенной подошве, предпочитал находиться под открытым небом и о дичи пекся почти так же, как о бычках. Лорд Де Гест знал каждый акр своего поместья и каждое дерево, как дама знает безделушки в своей гостиной. Про каждую дыру в заборе он мог точно сказать, где она находится, про любую тропу мог объяснить, зачем она проложена и куда ведет. В молодости он жил бедно – для графа очень бедно, но, усвоив урок, не подражал отцу и деду в расточительности, а научился жить по средствам и отнюдь не нуждался. Поговаривали, что сейчас, на склоне лет, граф разбогател и денег у него куры не клюют – чего ни с одним лордом Де Гестом не случалось уже много поколений. Его отца и деда знали как мотов, нынешнего же графа называли скупцом.

Выглядел лорд Де Гест чрезвычайно просто, но тот, кто заключил бы, что он не гордится своим положением, попал бы пальцем в небо. Его титул восходил к временам Иоанна Безземельного, и в Англии насчитывалось всего три лорда, чьи патентные грамоты древнее. Он знал, какие привилегии положены ему по рождению, и не склонен был жертвовать ими ни на йоту, хотя не трубил о них на каждом шагу. Он не отряжал перед собой глашатаев возвещать, что идет граф Де Гест. Принимая друзей (что делал чрезвычайно редко), он потчевал их незатейливо, со скучной старомодной учтивостью. Можно сказать, что он в жизни не сделал малейшего зла тому, кто вел себя с ним подобающе, однако, когда его задевали, страшно негодовал и готов был дать бой хоть всему миру. Расхаживая в грязных гетрах среди бычков, он сознавал себя графом до кончиков ногтей точно так же, как если бы сверкал звездами среди прочих пэров на придворных церемониях – и даже больше тех, кто выставляет свою знатность напоказ. Горе тому, кто при виде старой куртки решил бы, что граф опустился в своей сельской глуши! Время от времени какой-нибудь бедолага совершал такую ошибку – и возмездие бывало ужасным.

С графом жила незамужняя сестра, леди Джулия. Отец Бернарда некогда бежал с другой сестрой, однако не нашлось счастливца, который склонил бы к бегству леди Джулию. Посему она по-прежнему жила в счастливом девичестве хозяйкой Гестуикской усадьбы и положением этим чрезвычайно гордилась. Эта скучная добродетельная старушка ставила себе в заслугу, что всю жизнь провела в доме своей юности, запамятовав, быть может, на склоне лет, что соблазны покинуть его были не сильны и не многочисленны. О сестре Фанни она обычно говорила чуть презрительно, как будто та унизила себя, выйдя за второго сына. Знатностью рода она кичилась не меньше брата, но в большей мере стремилась о ней напомнить, не довольствуясь одним лишь внутренним благородством. Ей было мало, что все знают о ее принадлежности к Де Гестам, поэтому она держалась чопорно и заносчиво, за что соседи не особо ее жаловали.

Общение между Гестуикской усадьбой и Оллингтоном не было частым или особо сердечным. Вскоре после бегства леди Фанни оба семейства договорились признать родство и показать свету, что они в дружбе. Другим выходом стала бы открытая вражда. Дружба была менее хлопотной, поэтому семейства изредка обменивались визитами и примерно по разу в год давали родственникам обеды. Граф смотрел на сквайра как на отступника, который предал Консервативную партию и тем лишился права на уважение, каким пользовался бы как крупный наследный землевладелец, а сквайр немного презирал графа как человека, не знающего ничего дальше собственного скотного двора. Бернарда в Гестуикской усадьбе привечали больше других. Он был настоящим родственником – в его жилах текла кровь Де Гестов. Ценили его и за то, что он наследник Оллингтона, и за то, что кровь Дейлов была древнее даже и крови благородного семейства его матери. Оставалась надежда, что, когда Бернард станет сквайром, Гестуикскую усадьбу и Оллингтон свяжет настоящая дружба, если, конечно, между наследником графа и наследником сквайра не возникнет новая причина для неприязни.

Дейлы застали леди Джулию в гостиной одну и должным образом представили ей мистера Кросби. О помолвке Лили в усадьбе, конечно, знали, и всем было понятно, что ее будущего мужа привезли на показ и одобрение. Леди Джулия сделала очень изысканный реверанс и выразила надежду, что юная приятельница будет счастлива в той жизненной сфере, к которой Богу угодно было ее призвать.

– Надеюсь, леди Джулия, так и будет, – с тихим смешком ответила Лили. – Во всяком случае, я буду стараться.

– Мы все стараемся, дорогая, но многие стараются недостаточно сильно. Мы смеем надеяться на счастье, только исполняя свой долг, живем ли мы в браке или одни.

– Мисс Дейл намерена быть драконом совершенства в исполнении долга, – заметил Кросби.

– Драконом! – повторила леди Джулия. – Нет, я надеюсь, мисс Дейл никогда не станет драконом.

И она повернулась к племяннику. Можно сразу сказать, что леди Джулия так никогда и не простила мистеру Кросби его легкомысленное выражение. Он пробыл в гостиной Гестуикской усадьбы всего две минуты, и ему не пристало говорить о драконах.

– Бернард, – сказала она, – вчера я получила письмо от твоей матери. Боюсь, она не совсем здорова.

И между тетушкой и племянником завязался не слишком интересный разговор о здоровье леди Фанни.

– Я не знала, что моя тетушка так сильно болеет, – заметила Белл.

– Она не болеет, – возразил Бернард. – Она никогда не болеет, но и здоровой никогда не бывает.

– Ваша тетушка, – повторила леди Джулия с некоторой толикой сарказма, – не бывала вполне здоровой с тех пор, как покинула этот дом. Однако это было давно.

– Очень давно, – заметил Кросби, который не привык сидеть молча. – По крайней мере вы, Дейл, едва ли можете это помнить.

– Но я могу, – произнесла леди Джулия, подбираясь. – Я помню, как моя сестра Фанни слыла первой красавицей графства. Красота – опасный дар.

– Очень опасный, – согласился Кросби.

Тут Лили снова рассмеялась, и леди Джулия рассердилась еще пуще. Какого ужасного человека ее сосед намерен принять в семью! Однако она слышала о мистере Кросби раньше, а мистер Кросби слышал о ней.

– Кстати, леди Джулия, – сказал он, – кажется, я знаком с очень близкими вашими друзьями.

– Я очень мало кого могу назвать очень близкими друзьями.

– Я имел в виду Гейзби. Я слышал, как Мортимер Гейзби и леди Амелия говорили о вас.

Леди Джулия призналась, что и впрямь знакома с Гейзби. Мистеру Гейзби, заметила одна, в юные годы недоставало многих преимуществ, но все равно человек он весьма достойный. Теперь он в парламенте и, насколько она поняла, хорошо себя показал. Сама она в свое время не совсем одобряла брак леди Амелии, о чем и сказала своей очень старой приятельнице леди Де Курси, но… И леди Джулия принялась нахваливать мистера Гейзби; суть ее речи сводилась к тому, что он превосходный человек, вполне понимающий, какую честь оказала ему графская дочь, выйдя за него замуж, и полностью сознающий, что брак не поставил его на одну доску с родственниками жены и даже с женой. И тут выяснилось, что леди Джулия на следующей неделе увидится с Гейзби в замке Курси.

– Я счастлив, что буду иметь удовольствие видеть вас там, – сказал Кросби.

– Неужели! – воскликнула леди Джулия.

– Я еду в Курси в среду. Боюсь, это слишком рано, чтобы услужить вашей милости.

Леди Джулия снова подобралась и отклонила услуги сопровождающего, которые мистер Кросби вроде бы ей предложил. Ей было неприятно узнать, что будущий муж Лили близко знаком с ее приятельницей и, хуже того, будет у этой приятельницы в гостях. Она огорчилась и явственно показала свое огорчение. Кросби тоже огорчился, что леди Джулия будет гостить у графини Де Курси одновременно с ним, но он этого не показал, только улыбался и вежливо выражал радость, что вновь увидит леди Джулию. Однако на самом деле он много бы отдал за то, чтобы изобрести маневр, посредством которого ее милость удалось бы задержать дома.

– Какая ужасная старуха, – заметила Лили, когда они ехали обратно к дороге. – Извини, Бернард, конечно, она твоя тетя.

– Да, она моя тетя, и, хотя я не слишком ее люблю, она вовсе не ужасная старуха. Она никого не убила, не ограбила, не увела у девушки жениха.

– Да уж, – заметила Лили.

– Не сомневаюсь, что она молится искренне, – продолжал Бернард, – дает деньги беднякам и пожертвует любым своим желанием ради желаний брата. Я признаю, что она уродливая, напыщенная и что женщине не следует иметь такие густые черные усы.

– Усы ее меня ничуть не смущают, – ответила Лили. – Но для чего она говорила мне про мой долг? Я приехала не проповедь выслушивать.

– И зачем она сказала, что красота опасна? – подхватила Белл. – Разумеется, мы все поняли, что она имела в виду.

– Я не поняла, что она имела в виду, – возразила Лили, – и не понимаю сейчас.

– Она очаровательная женщина, и у леди Де Курси я буду с ней особенно любезен, – объявил Кросби.

И так, немилосердно обсуждая бедную старую деву, они доехали до Гестуика и спешились у двери миссис Имс.

Джон Имс проводил взглядом всадников, отъезжавших от дома его матери, а как только затих стук подков, вышел на одинокую прогулку в настроении отнюдь не радостном и беззаботном. Его терзали самые мрачные мысли. Не лучше ли уехать в Австралию, на остров Ванкувер или… Я не стану перечислять места, которые бедолага предлагал себе в качестве конечных пунктов возможного долгого путешествия. В тот самый день, перед приездом Дейлов, он получил второе письмо от сердечного дружочка Амелии, написанное почти вслед за первым. Почему он ей не ответил? Заболел? Изменил? Нет, она в это не верит, поэтому думает, что он болен. Если это так, она примчится к нему. Ничто на свете не удержит ее вдали от жениха, когда тот сражен недугом. Если она не получит ответа от ненаглядного Джона с обратной почтой, то приедет к нему в Гестуик на скором поезде. Ну и положение для молодого человека! А про Амелию Ропер мы можем сказать, что она была не из тех девиц, которые бросят игру, пока есть хоть малейший шанс выиграть. «Мне надо куда-то уехать», – говорил себе Джон, когда в широкополой шляпе шагал по гестуикским задворкам. Что скажет его мать, узнав про Амелию Ропер? Что скажет, когда ее увидит?

Он шагал к усадьбе, чтобы в одиночестве побродить по Гестуикскому лесу. Там была тропа, отходящая от дороги примерно в полумиле за воротами, через которые Дейлы въехали по пути к Большому дому. На эту тропу Джон Имс свернул и шел, пока не оставил позади усадьбу и не оказался в середине Гестуикского леса. Он прекрасно знал эти места, поскольку бродил по ним с тех пор, как ему разрешили гулять одному. Здесь он часами напролет думал о Лили Дейл, блуждая среди дубов, однако в те дни мысли о ней приносили отраду. Теперь он мог думать о Лили только как об утрате и сразу же вспоминал, кого получил взамен.

Молодые люди, очень молодые – настолько молодые, что почти вопрос, можно ли считать их вполне взрослыми, – обычно серьезнее наедине с собой, чем в обществе других людей, даже если эти люди их старше. Полагаю, мы склонны забывать, как это было с нами, и, забывая, не верим, что так же обстоит дело с нашими детьми. Мы вечно говорим о юношеском легкомыслии. Возможно, правильно было бы говорить о юношеских раздумьях. Да, без сомнения, они не сразу приводят к мудрости. Не исключено, что та мудрость, которую многие из нас приобретают к зрелым летам, происходит оттого, что искушения слабеют, а не от наших усилий и работы ума. Людям, которые заняты трудами, думать почти некогда, но у юношей, на чьи плечи еще не легла вся тяжесть трудов, время на это есть.

И Джон Имс был склонен к задумчивости. Самые близкие знакомые считали его веселым, добродушным, немного опрометчивым малым, склонным поддаваться искушениям, но открытым и для благих влияний; одним из тех, кто едва ли достигнет большого успеха в жизни, но, скорее всего, не опозорит родных и не доставит им серьезных хлопот. Однако в первую очередь они назвали бы его легкомысленным, и в этом очень сильно ошибались. Джон Имс постоянно думал – о мире, как его видел, о себе в мире и о том, что вне сего мира. Какова его участь в этой жизни и в следующей? Лили Дейл потеряна навсегда, а ненавистная Амелия Ропер висит у него на шее мельничным жерновом! Какой в таких обстоятельствах будет его участь в этой жизни и в следующей?

Мы можем сказать, что его беды были покамест не так уж велики. Что до Лили, тут ему и впрямь надежд не осталось, однако его любовь к ней была больше сантиментом, чем страстью. Почти все молодые люди проходят через такое разочарование и переносят его без ущерба для будущности и счастья. И в последующей жизни память о такой любви позволяет мужчине чувствовать, что в юности у него было что-то, чего можно не стыдиться. В том, что касается Лили Дейл, мне Джона Имса не жаль. А что до Амелии Ропер – будь у него десятая доля ее жизненного опыта и четверть ее нахальства, уж точно он бы так не терзался! Что сделала бы ему Амелия, скажи он прямо, что не намерен на ней жениться? На самом деле он ей этого и не обещал. Ничто не принуждало его к этому браку, даже честь. Да и какая честь с такими, как она! Однако мужчины трусят перед женщинами, пока не становятся тиранами, и легко остаются в дураках, пока не осознают внезапно, что приятнее – и гораздо легче – быть мучителем, чем жертвой. Впрочем, некоторые мужчины так и не усваивают последний урок.

Однако, хотя причины для страха были самые пустяковые, бедный Джон Имс был перепуган не на шутку. Мелочи, которые рядом с его большой бедой смешно даже упоминать, усиливали его смятение и укрепляли в мысли, что спасения нет. Он не мог по приезде в Лондон избежать возвращения на Бертон-Кресент, поскольку там осталась его одежда и потому что он задолжал миссис Ропер небольшую сумму, которую не сможет вернуть сразу. Значит, он увидится с Амелией, а Джон знал: он не сможет сказать девице в лицо, что не любит ее, после того как однажды объяснялся ей в своих чувствах. Самые смелые его намерения не шли дальше того, чтобы написать ей о полном разрыве и переехать в другую часть Лондона. Но как быть с одеждой и долгом? И что, если Амелия заявится в Гестуик? Сможет ли он в присутствии матери объявить, что притязания девицы беспочвенны? Трудности на самом деле были невелики, но бедному молодому клерку из ведомства подоходного налога казались непреодолимыми.

Вы скажете, что Джонни – дурак и трус. Однако он мог читать и понимать Шекспира. Знал наизусть много – слишком много – из Байрона. Он был глубоким критиком и часто записывал свои разборы в длинном дневнике. Писал он быстро и толково; могу заверить, сослуживцы уже убедились, что он не дурак. Он понимал свое дело и толково его исполнял – чего не скажешь о многих людях, которые в глазах света выглядят куда меньшими дураками. А что до трусости – больше всего Джон мечтал, чтобы его заперли в одной комнате с Кросби и разрешили драться, пока кто-нибудь из двоих не откажется от притязаний на Лили Дейл. Имс не был трусом. Он не боялся ни одного мужчины на свете. Однако он смертельно боялся Амелии Ропер.

Он бродил по лесу старой усадьбы в полном смятении. Почта из Гестуика уходила в семь, и надо было прямо сейчас решить, писать ли Амелии и что именно. Джон чувствовал, что надо по крайней мере ответить на ее письмо. Пообещать, что он женится на ней… скажем, через десять или двенадцать лет? Или написать ее матери, что Бертон-Кресент его больше не устраивает, пообещать, что долг он выплатит из ближайшего жалованья, и попросить, чтобы она отправила его одежду на адрес налогового ведомства? Или пойти домой и смело рассказать все собственной матери?

Наконец он решил, что должен написать письмо, и, сев под большим деревом на скрещении нескольких лесных троп, принялся сочинять послание. То, что он составил в голове, было очень неплохо – если бы только ему хватило духу записать это и отправить. Каждое слово было тщательно подобрано, и Джон мысленно подчеркивал каждое выражение, точно передающее его мысли и оправдывающее его поведение. Он призна́ет, что был не прав, позволив ей составить ложное впечатление, будто она владеет его сердцем. Его сердце ей не принадлежит. Он проявил слабость, не написав ей раньше, поскольку боялся причинить ей боль, однако теперь честь обязывает его сказать правду. После этих слов он не вернется на Бертон-Кресент, если ей мучительно его видеть. Он всегда будет испытывать к ней самые теплые чувства… (Ах, Джонни, Джонни!..) и всемерно желает ей благополучно устроить свою жизнь. Такое письмо Джон записал под деревом на скрижалях своего ума, однако он знал, что перенести эти слова на бумагу будет куда труднее. Затем, повторяя их про себя, он уснул.

– Молодой человек, – раздалось в его ушах.

Сперва Джонни слышал голос как будто во сне и не просыпался, но когда обращение прозвучало во второй раз, он приподнял голову и увидел стоящего перед ним приземистого джентльмена. Мгновение Джонни не помнил, где он и как сюда попал, не мог сообразить, сколько пробыл в лесу. Однако приземистого джентльмена он знал, хотя и не видел больше двух лет.

– Молодой человек, – продолжал голос, – если вы желаете схватить ревматизм, то вернее способа нет. Ба! Это ж молодой Имс, не так ли?

– Да, милорд, – ответил Джонни, садясь и глядя в розовое лицо графа.

– Я знал вашего отца. Отличный был человек, только за фермерство ему браться не стоило. Люди думают, фермерству учиться не надо, но это очень большая ошибка. Я могу заниматься фермерством, потому что учился. Вы не думаете, что вам лучше встать?

Джон тут же поднялся на ноги.

– То есть вы можете лежать здесь сколько угодно, если желаете. Просто в октябре, знаете ли…

– Боюсь, я вторгся в ваши владения, милорд, – сказал Имс. – Я сошел с тропы и…

– И на здоровье, на здоровье. Если вы зайдете со мной в дом, я угощу вас легким полдником.

От этого гостеприимного предложения Джонни, впрочем, отказался, сославшись на то, что уже поздно и ему пора идти домой обедать.

– Идемте со мной, – ответил граф. – Вы никак короче не доберетесь, чем через усадьбу. Ах, ах, как же хорошо я помню вашего отца. Он был куда умнее меня, намного умнее, но отправить корову на рынок умел не лучше младенца. Кстати, вас же определили на службу, да?

– Да, милорд.

– И очень правильно, очень. Но отчего вы спали в лесу? Сегодня, знаете ли, не жарко. Я бы даже сказал, что холодно.

И граф, остановившись, всмотрелся в Джонни, словно желая непременно разрешить столь глубокую загадку.

– Я гулял и сел, чтобы подумать.

– Вы в отпуске, полагаю?

– Да, милорд.

– У вас неприятности? Лицо у вас озабоченное. У вашего бедного отца вечно были неприятности.

– Я не занялся фермерством, – ответил Джонни, пытаясь выдавить улыбку.

– Ха-ха! И совершенно правильно. Не беритесь за фермерство. Если не учиться, вы с тем же успехом можете взяться за сапожное дело – ровно с тем же успехом. Так у вас нет неприятностей?

– Особых нет, милорд.

– Особых! Я отлично знаю, как молодые люди попадают в неприятности, когда приезжают в Лондон. Если вам потребуются… советы или что-нибудь в таком роде, можете обратиться ко мне, поскольку я хорошо знал вашего отца. Охотитесь?

– В жизни не охотился.

– Что ж, возможно, так и лучше. Сказать по правде, я не слишком одобряю молодых людей, которые увлекаются охотой, не имея собственных угодий. Кстати, отправлю-ка я вашей матушке дичи.

Тут, возможно, справедливо будет упомянуть, что дичь из Гестуикской усадьбы миссис Имс получала довольно часто.

– И знаете что? Холодный фазан на завтрак – лучшее, что я знаю. Фазаны на обед – ересь, полнейшая ересь. Ну, вот мы и у дома. Заглянете выпить стаканчик вина?

Однако Джон Имс отказался и тем угодил графу больше, чем если бы согласился зайти. Не то чтобы лорд был негостеприимен или пригласил молодого человека неискренне, однако он предпочитал, чтобы такие, как Джон Имс, не принимали знаки его дружбы чересчур уверенно. Он чувствовал, что Имс робеет перед титулованным собеседником, и ему это было по душе. Молодой человек ему понравился, и граф имел обыкновение такое помнить.

– Если не будете заходить, то до свидания, – сказал он, протягивая Джонни руку.

– До свидания, милорд, – ответил Джонни.

– И помните: ревматизм – чертовски неприятная штука. Я на вашем месте не спал был под деревом… по крайней мере, в октябре. Но заходить в мой лес можете когда угодно.

– Спасибо, милорд.

– И если пристраститесь к охоте – хотя, думаю, не пристраститесь, – или угодите в неприятности и будете нуждаться в совете, или что-нибудь в таком роде, пишите мне. Я хорошо знал вашего отца.

На этом они расстались, и Джон Имс зашагал по дороге к Гестуику.

Он сам не понимал отчего, но после разговора с графом ему полегчало. Что-то в толстом, добродушном, разумном старике подняло ему настроение, несмотря на все беды. «Фазаны на обед – ересь, полнейшая ересь», – снова и снова повторял он, идя по дороге, и этими словами приветствовал мать, как только вошел в дом.

– Хотела бы я получить немного этой ереси, – заметила она.

– Завтра получишь. – И Джон пересказал ей свой разговор с графом.

– По крайней мере насчет лежания на земле граф совершенно прав. Удивляюсь, как тебя угораздило на такую глупость. И насчет твоего бедного отца он тоже прав. Но тебе надо сменить ботинки, и можно будет почти сразу садиться за стол.

Однако Джон Имс до того, как сесть обедать, все же написал Амелии и сам отнес письмо на почту – к большой досаде матери. Впрочем, у него не получилось написать в тех сильных и подобающих выражениях, которые придумались на прогулке в лесу. Письмо получилось дерзкое и в то же время трусливое.

Дорогая Амелия [гласило оно], я получил оба твои письма и не ответил на первое, поскольку затруднялся выразить то, что хотел сказать. И теперь будет лучше, если ты не станешь предпринимать никаких шагов до моего возвращения. Я вернусь через десять дней. Я был и остаюсь в добром здравии, но, разумеется, очень признателен тебе, что ты об этом осведомилась. Знаю, ты сочтешь письмо очень холодным, но, когда я расскажу тебе все, ты согласишься, что так лучше. Если бы мы поженились, знаю, мы были бы очень несчастливы, поскольку нам не на что было бы жить. Если я какими-нибудь словами ввел тебя в заблуждение, от всего сердца прошу меня простить – однако, возможно, этот разговор лучше отложить до нашей встречи в Лондоне.

Остаюсь

твой самый искренний друг

и, смею сказать, восторженный обожатель [Ах, Джонни!]

Джон Имс

Последние дни ужасны, а последние мгновения особенно. Не приближающаяся разлука отравляет эти дни и мгновения, а ожидание чего-то особенного, которое никогда не сбывается. Судорожные приступы удовольствий, нежности и даже ученья, если назначить их себе заранее, разочаровывают почти всегда. Надо позволить последним дням промелькнуть без особого внимания. А что до последних мгновений, их просто не должно быть. Пусть они кончаются раньше, чем их заметили.

Однако Лили Дейл никто этой житейской мудрости не научил, и она ждала, что сладкая чаша будет все слаще и слаще, покуда держишь ее у губ. Какой осадок примешался к последним каплям, мы уже видели, и в тот же день – вечером понедельника – ей пришлось хлебнуть еще горечи, ибо Кросби во время прогулки в саду нашел и другие поводы обронить намеки, которые, на ее взгляд, отдавали нотациями. Девушке, которая любит всей душой, как это, безусловно, было с Лили, приятно, когда избранник намекает на их будущую совместную жизнь, но думаю, она предпочтет, чтобы урок скорее подразумевался, чем излагался, – короче, чтобы это были намеки, а не нотации. Кросби, человек тактичный, знающий свет и женщин, безусловно, понимал это не хуже нас. Однако он вообразил себя несправедливо обиженным и считал, что дает много больше, чем получает, а значит, может позволить себе то, что было бы недопустимо для другого. Читатель назовет такое поведение недобрым. Кросби и был недобрым. Я нигде не говорил, что от него следовало ожидать особого великодушия. У него были понятия о правильном и неправильном, позволявшие надеяться, что он не совершит очень уж дурных поступков, однако жизнь воспитала в нем эгоизм. Он вел себя нехорошо, и Лили это чувствовала, хотя не сознавалась в этом даже себе. Она была очень с ним открыта – говорила, как сильно его любит, повторяла, что он для нее все и без его любви она не могла бы жить, и Кросби до определенной степени воспользовался ее признаниями – обходился с Лили так, словно она целиком в его власти, как оно на самом деле и было.

В тот вечер он больше не упоминал Джона Имса, но много говорил, как трудно жить в Лондоне с женой человеку, располагающему лишь собственным скромным доходом. Он не сказал прямо, что, если бы ее родные выделили ей две-три тысячи фунтов – и это куда меньше суммы, на которую он рассчитывал, делая ей предложение, – все трудности устранились бы, однако он сказал довольно, чтобы Лили поняла: все скажут, что он поступил опрометчиво, женившись на девушке без гроша за душой. Покуда Кросби говорил, она по большой части молчала, и ему подумалось, что можно свободно рассказать ей о своей прежней жизни – куда свободнее, чем если бы он страшился оттолкнуть ее такими откровениями. Он не боялся ее потерять. Увы! Возможно, он даже на это надеялся!

Он рассказал, что жил на широкую ногу и, хотя не залез в долги, проживал каждый полученный шиллинг и завел дорогостоящие привычки, от которых почти невозможно отказаться в одночасье. Затем он заговорил о связях с дамами, намереваясь подробнее объяснить их характер, но не посмел, увидев, что Лили совершенно не понимает, о чем речь. Да, Кросби был невеликодушен – очень невеликодушен. И все же он считал, что руководствуется принципами. «Лучше быть с нею честным», – говорил он себе. К тому же он все прошлые недели твердил себе, что, делая предложение, ждал, имел право ждать, что она не окажется нищей. Тогда он честно предложил ей свое сердце и готов был жениться в ближайший назначенный ею срок. Будь он осмотрительнее, он бы не совершил этой жестокой ошибки, но уж не Лили обижаться на его опрометчивость. И все равно он собирался сдержать слово и жениться на ней, хотя чем больше об этом думал, тем сильнее чувствовал, что погубит свою будущность и лишится всего того, на что мог рассчитывать. И сейчас, говоря, он хвалил себя за великодушие и чувствовал, что просто исполняет свой долг, указывая на трудности их брака.

Поначалу Лили пыталась отвечать, что будет самой бережливой женой на свете, но довольно скоро умолкла. Она с ее чуткостью поняла, что жених говорит о трудностях, которые должен преодолеть до свадьбы. «Дешевый и убогий быт мне противен, – сказал он. – Именно этого я хотел бы избежать – главным образом ради тебя». Тогда Лили пообещала, что будет терпеливо ждать – «пусть даже и семь лет», сказала она, глядя ему в глаза и пытаясь прочесть в них хоть какой-нибудь знак одобрения. «Вздор, – ответил Кросби. – Нынешние люди не библейские патриархи. Думаю, нам придется подождать два года. Дьявольски обидно, дьявольски». Что-то в его тоне покоробило Лили, и ей сделалось очень грустно.

Когда они прощались на ее стороне мостика, идущего из одного сада в другой, Кросби потянулся обнять и поцеловать Лили, как всегда. У них вошло в обычай прощаться здесь, и укромный уголок за кустами приобрел для Лили особую святость. Однако сегодня она попыталась уклониться от ласки – отвернулась от Кросби совсем чуть-чуть, но он это заметил.

– Ты на меня сердишься? – спросил он.

– О нет! Адольфус, как я могу на тебя сердиться!

И она подставила ему лицо для поцелуя почти раньше, чем он нагнулся к ней.

«По крайней мере, он не будет думать, что я к нему недобра, – и теперь это уже ничего не значит», – сказала она себе, медленно идя в темноте по газону к стеклянной двери в гостиную.

Мать сидела там одна.

– Ну, милая, весело тряслися брады сегодня в Большом доме? – спросила она.

Это была их шутка, поскольку и Кросби, и Бернард Дейл носили бороду.

– Не особо весело. И, думаю, это моя вина, потому что у меня разболелась голова. Маменька, думаю, я лягу прямо сейчас.

– Ничего не случилось, душа моя?

– Ничего, маменька. Но мы так долго катались верхом, и Адольфус уезжает, поэтому нам нужно столько друг другу сказать. Завтра последний день, потому что в среду я увижу его только утром. Хочу быть по возможности бодрой, так что пойду лягу.

И она, взявши свечу, поднялась в спальню.

Когда пришла Белл, Лили еще не спала, но попросила сестру с ней не разговаривать.

– Не говори со мной, Белл. Я пытаюсь лежать тихо и боюсь наговорить глупостей. Мне столько надо передумать, что в голове не укладывается.

Ей почти удалось сказать это весело, как будто ее одолевают исключительно приятные заботы. Тогда сестра поцеловала ее и оставила думать дальше.

Лили думала о важном – настолько важном, что часы на лестнице пробили еще много раз, прежде чем она уложила свои мысли так, что сочла это правильным, и лишь тогда уснула. Она пришла к своему решению, заливаясь слезами, от которых промокла подушка, сердце щемило и готово было разорваться, и много раз Лили в сомнениях спрашивала себя, так ли она должна поступить и в ее ли это силах. Однако наконец решение было принято, и она уснула.

Накануне договорились, что Кросби придет в Малый дом после завтрака и останется там, пока не наступит время для верховой прогулки. Однако Лили решила изменить эти планы. Позавтракав, она сразу надела шляпку и заняла позицию у моста, чтобы перехватить жениха там. Вскоре он появился вместе со своим другом Дейлом.

– Адольфус, я хотела бы прогуляться с тобой до того, как ты пойдешь к маменьке.

– Хорошо, – ответил он.

– А Бернард может докурить свою сигару на лужайке. Маменька и Белл к нему выйдут.

– Хорошо, – сказал Бернард.

И они разделились; Кросби ушел с Лили на луг, где они впервые близко познакомились в пору сенокоса.

Пока они не отошли от дома, она не заговаривала сама, только отвечала ему, почти не воспринимая, что он говорит. Наконец, сочтя, что они достигли подходящего места, Лили начала без предисловий:

– Адольфус, я кое-что должна тебе сказать – а ты должен выслушать меня очень внимательно.

Он глянул на нее и сразу понял, что речь о чем-то серьезном.

– Сегодня последний день, когда я могу это сказать, – продолжала Лили, – и очень рада, что успею сделать это сегодня. Я не знала бы, как изложить такое в письме.

– В чем дело, Лили?

– И я не уверена, что могу сказать это правильно, но надеюсь, ты не будешь ко мне суров. Адольфус, если ты хочешь разорвать помолвку, я согласна.

– Лили!

– Я говорю серьезно. Если ты этого хочешь, я согласна. И раз я предложила это сама, можешь быть уверен, я не стану тебя винить, если ты поймаешь меня на слове.

– Я прискучил тебе, Лили?

– Нет. Я никогда не устану тебя любить. Мне не хотелось говорить это сейчас, но я смело отвечаю на твой вопрос. Прискучил! Думаю, ни одной девушке не прискучит ее милый. Но я лучше умру, чем погублю тебя. Так будет лучше – во всех смыслах лучше.

– Я не говорил, что ты меня погубишь.

– Выслушай. Если ты меня оставишь, я не умру от разбитого сердца. Ничто на земле я не полюблю, как любила тебя. Однако у меня есть Бог и Спаситель, и этого мне будет довольно. К Нему я могу прибегнуть за утешением, если ты решишь меня оставить. Я обращалась к Нему…

Но тут голос у нее сорвался. Она не совладала с чувствами и, не желая, чтобы Кросби видел ее в таком состоянии, повернулась и зашагала прочь.

Разумеется, он пошел за ней, но не сразу, так что она успела вновь обрести голос.

– Да, – продолжала Лили. – Во мне есть сила, о которой я говорю. Пусть я вручила себя тебе, я готова с тобой расстаться… сейчас. И, любимый мой, я лучше расстанусь с тобой сейчас, чем повисну на тебе бревном, которое утянет тебя под воду и утопит в заботах. Да, правда. Если ты уйдешь, разумеется, со всем этим для меня будет кончено. Однако в мире есть и другое, много другого, и я сумею быть счастливой – да, милый, я буду счастлива. Тебе не надо за меня бояться.

– Но, Лили, зачем ты говоришь мне это все сегодня?

– Потому что мой долг это сказать. Сейчас я понимаю твое положение, хотя до вчерашнего дня ни о чем не догадывалась. Когда ты просил моей руки, ты думал, что у меня… что у меня есть приданое.

– Лили, теперь это не важно.

– Важно. Теперь я все поняла. Возможно, мне следовало сказать тебе, что у меня ничего нет. Произошла ошибка, пострадали мы оба. Однако не нужно излишне множить страдания. Мой милый, ты свободен – с этой минуты. И я даже мысленно не стану тебя винить, если ты примешь эту свободу.

– Ты боишься бедности? – спросил он.

– Я боюсь бедности для тебя. Мы с тобой жили по-разному. Неведомая мне роскошь для тебя – повседневные удобства. Я снесу расставание с тобой, но не снесу, если из-за меня ты будешь несчастен. Да, я все снесу, и никто не посмеет при мне дурно о тебе говорить. Я привела тебя сюда, чтобы ты сказал слово. Более того, я советую тебе его сказать.

Мгновение Кросби стоял, по-прежнему держа ее за руку. Она глядела ему в лицо, но он смотрел в облака, притворяясь, будто полностью владеет собой. Однако его разрывали сомнения. Что, если он поймает ее на слове? Некоторые будут говорить о нем очень дурно, однако так говорили о многих, и это ничуть им не повредило. Не лучше ли так будет для них обоих? Она утешится и полюбит снова, как другие девушки, а он избежит краха, о котором беспрерывно думал прошлую неделю. Ибо это был бы крах, полный крах. Он и впрямь ее любил – так Кросби говорил себе. Но готов ли он ради любви отринуть весь мир? Такие люди бывают – но принадлежит ли он к ним? Будет ли он счастлив в убогом доме где-нибудь возле Нью-роуд с пятью детьми и вечной тревогой, как расплатиться с булочником? Разве он не последний из всех живущих, кому следует попадать в такую западню? И, думая это все, он запрокинул голову с видом величественным и благородным.

– Говори же, Адольфус. Скажи, что это будет так.

Тут сердце его дрогнуло, и ему не хватило отваги разорвать свою цепь, или, как позже он говорил себе, великодушие ему этого не позволило.

– Я правильно понимаю, Лили, что причина твоих слов не в недостатке любви ко мне?

– Недостатке любви? Ты мог бы не задавать этот вопрос.

– Пока ты не скажешь, что разлюбила меня, я не соглашусь расстаться. – Он взял ее руку и положил себе на локоть. – Нет, Лили, какие бы невзгоды нас ни ждали, мы связаны неразрывно.

– Правда? – спросила Лили; голос ее дрожал, рука трепетала.

– Связаны слишком крепко, чтобы вот так расстаться. Нет, Лили, я оставляю за собой право говорить тебе о моих трудностях, но я тебя не отпущу.

– Но, Адольфус… – И она чуть-чуть сжала его локоть.

– Адольфусу нечего больше об этом сказать, – ответил Кросби. – Он воспользовался своим правом и решил сохранить завоеванную награду.

Теперь Лили сжала его локоть по-настоящему.

– Ах, милый! Я не знаю, как снова сказать эти слова! Я думала о тебе – только о тебе!

– Знаю. Но ты немного превратно меня поняла, вот и все.

– Правда? Тогда выслушай меня снова, мой ненаглядный, мой единственный, мой муж, мой господин! Раз я не могу сразу быть Руфью, не могу следовать за тобой повсюду, я буду думать, как Руфь: «Пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою».

Тут она упала ему на грудь и зарыдала.

Кросби все еще не осознавал истинную глубину ее характера – в нем самом просто не было такой глубины, чтобы ее понять. И тем не менее сила ее любви потрясла его настолько, что он преисполнился некоего торжественного чувства и на время возликовал, что не отказался от нее. Несколько часов он готов был отринуть ради Лили весь мир и гордиться ею, как следует гордиться такой женщиной – помощницей и утешительницей во всех делах, крепким щитом против любых невзгод.

– Лили! – воскликнул он. – Моя Лили!

– Да, твоя. Ты можешь взять меня, когда хочешь, и не брать, покуда не хочешь, и все равно я буду твоей. – Тут она вновь подняла глаза и рассмеялась. – Ты решишь, что я сумасшедшая, но я так счастлива. Я больше не боюсь твоего отъезда. Вот. Можешь уехать сейчас, сию минуту, если хочешь. – И она сняла руку с его локтя. – Мне так тяжело было в последние дни, а теперь так легко! И я так рада, что ты со мной обо всем этом поговорил. Конечно, я должна нести трудности вместе с тобой. Но я не могу из-за этого огорчаться. Интересно, если я засяду за работу и много чего сделаю, это поможет?

– Сошьешь мне дюжину рубашек, например?

– Это по крайней мере мне по силам.

– Может статься, со временем дойдет и до такого.

– Дай Бог, чтобы так было. – Тут она посерьезнела, и в ее глазах вновь выступили слезы. – Я молю Бога, чтобы так было. Служить тебе, трудиться для тебя, делать для тебя что-то, быть полезной в каких-то простых мелочах – этого я желаю больше всего на свете. Вот бы мы были с тобой одни, чтобы мне все для тебя делать. Мне порой думается, что из всех женщин жена бедняка самая счастливая, потому что делает для мужа все.

– Ты будешь делать все очень скоро, – ответил он.

И они продолжили приятную неспешную прогулку по утренним лугам, а когда вернулись, миссис Дейл и Белл были поражены веселостью Лили. Она как будто вернулась в прежние дни и ехидно поддевала Кросби, как в ту пору, когда впервые его очаровала.

– В доме у графини ты будешь таким светским львом, что совершенно забудешь про Оллингтон.

– Конечно, – ответил Кросби.

– И все твои письма ко мне будут на бумаге сплошь в графских коронах – если, конечно, ты вообще станешь мне писать. Может, черкнешь одно письмецо Бернарду, просто напомнить, что гостишь в замке.

– Ты, безусловно, не заслуживаешь, чтобы мистер Кросби тебе писал, – заметила миссис Дейл.

– Я и не жду писем – пока Адольфус не вернется в Лондон и не обнаружит, что ему нечем себя занять, кроме службы. Однако я хотела бы увидеть, как ты уживешься с леди Джулией. Она точно смотрит на тебя как на чудище, верно, Белл?

– Леди Джулия на стольких людей смотрит как на чудовищ, – ответила Белл.

– Я считаю леди Джулию очень хорошей женщиной и не позволю дурно о ней говорить, – сказала миссис Дейл.

– Особенно в присутствии Бернарда, ее любимого племянника, – добавила Лили. – Я уверена, Адольфус после недели в замке Курси тоже станет ее любимцем. Попытайся обскакать Бернарда, Адольфус.

Из всего этого миссис Дейл заключила, что забота, лежавшая на сердце Лили, если не развеялась совсем, то по крайней мере стала легче. Она ни о чем дочь не спрашивала, но в последние дни видела, что Лили опечалена, и понимала, что это связано с помолвкой. Дочь она не спрашивала, но, разумеется, ей сообщили доход мистера Кросби и дали понять, что для семейной жизни этого маловато. Ей не стоило большого труда угадать, что именно тревожит Лили, и так же легко она угадывала, что между ними произошел какой-то разговор, успокоивший ее дочь.

Потом они поехали кататься, и все были очень веселы. Лили решила, что не станет печалиться в этот последний день. Она сказала Кросби, что он может уехать и она не будет горевать, и, хотя знала, что завтра ей будет очень плохо, старалась выполнить обещание. И ей это удалось. Обедали все в Большом доме, даже миссис Дейл. Вечером в саду Кросби говорил с ней даже больше, чем с Лили, а Лили сидела чуть поодаль, обратившись в слух, и лишь изредка вставляла тихое слово. Она была невыразимо счастлива, что ее мать и жених беседуют в таком согласии. Необходимо понимать, что Кросби в то время был полон решимости преодолеть все затруднения, о которых столько думал, и назначить свадьбу на ближайшее возможное время. Впечатления утреннего разговора, еще свежие в памяти, придавали его чувствам обычно несвойственную им мужественность. Если бы только она сохранилась в нем надолго! Однако сейчас он говорил с миссис Дейл о ее дочери и об их будущем так, как не мог бы говорить, не будь его намерения искренни. Он никогда не беседовал с матерью Лили так откровенно, и никогда миссис Дейл не испытывала к нему столько материнской любви. Кросби извинился, что придется немного подождать, сославшись на то, что ради Лили не допускает и мысли о съемной квартире, но сейчас, как и всегда, опасается влезать в долги. Миссис Дейл (как и все матери) не одобряла долгие помолвки, однако на такие доводы возразить не могла.

– Лили так юна, что вполне может подождать год или около того, – сказала она.

Лили тут же вскочила и зашептала матери в ухо:

– Семь лет. Я буду еще не такая уж старая, всего двадцать шесть.

Так что вечер прошел очень приятно.

– Благослови вас Бог, Адольфус! – сказала миссис Дейл, проводив его до двери. Она впервые назвала Кросби по имени. – Надеюсь, вы понимаете, как многое мы вам доверили.

– Да, да, – ответил он, пожимая ей руку.

Идя к Большому дому, Кросби торжественно поклялся себе, что будет верен им обеим – матери и дочери, – ибо все еще был под впечатлением утреннего разговора.

На следующее утро ему предстояло тронуться еще до восьми часов, и Бернард взялся отвезти его на железнодорожную станцию в Гестуике. Завтрак подали почти сразу после семи, и, едва двое мужчин сели за стол, вошла Лили в шляпке и шали.

– Я обещала, что приду налить вам чай, – сказала она, опускаясь на стул рядом с чайником.

Завтрак прошел в молчании, потому что люди не знают, что говорить в минуты перед разлукой. Кроме того, здесь был Бернард, а не зря говорится, что третий – лишний. Думаю, Лили не следовало приходить. Кросби даже просил ее не утруждаться, но она и слышать об этом не захотела. Утруждаться! Разве она не просидела бы всю ночь, только чтобы в последний раз увидеть краешек его шляпы?

Затем Бернард, пробормотав что-то про лошадь, вышел.

– У меня одна минута на разговор с тобой, – проговорила Лили, вскакивая с места, – и я всю ночь думала, что сказать. Так легко это думать и так трудно сказать.

– Ангел мой, я все понимаю.

– Но ты должен понять, что я никогда в тебе не усомнюсь. Никогда больше не попрошу от меня отказаться, не скажу, что сумею быть счастлива без тебя. Я не смогу жить без тебя, то есть без сознания, что ты мой. Однако я буду очень, очень терпелива и никогда, никогда в тебе не усомнюсь.

– Бесценная Лили, я постараюсь не давать тебе поводов.

– Да, знаю, но все равно хотела тебе это сказать. И ты же мне напишешь – очень скоро?

– Сразу как приеду.

– И будешь писать так часто, как только сможешь. Я не стала бы обременять тебя этой просьбой, но просто твои письма будут для меня счастьем. Я буду так гордиться, что их получаю. Сама я побоюсь писать слишком много, чтобы тебе не прискучить.

– Ты никогда мне не прискучишь.

– Правда? Но ты должен написать мне первым. Если бы ты понимал, что я буду жить только твоими письмами! А теперь до свидания. Я слышу скрип колес. Да благословит тебя Бог, мой единственный!

И она вручила себя его объятиям, как вручила ему свое сердце.

Покуда Бернард и Кросби садились в коляску, Лили стояла в дверях, а когда они проехали в ворота, выбежала на террасу, откуда могла видеть их на подъездной аллее, затем добежала до ворот и дальше на кладбище, чтобы провожать их взглядом, пока коляска не свернула на большак. Здесь Лили стояла, вглядываясь в даль, пока не затих стук колес, и лишь тогда медленно повернула и пошла к кладбищенским воротам, выходившим на дорогу неподалеку от Малого дома.

«Хотел бы я двинуть его по башке, – сказал себе садовник Хопкинс, глядя, как Лили бежит за отъезжающей коляской. – И двинул бы за милую душу», – продолжил он свой мысленный монолог. Все в Оллингтоне знали, что мисс Лили – его любимица, хотя, как правило, Хопкинс выражал это тем, что делал ей замечания еще чаще, чем ее сестре.

Лили явно собиралась вернуться домой через главный вход, но, дойдя до него, передумала и медленно двинулась назад через кладбище, через ворота Большого дома и через сад за ним до мостика. Здесь она некоторое время стояла, опершись на перила, как они часто стояли вместе, и думала обо всем, что произошло с их первой встречи в июле. Нигде он так часто не говорил ей о любви, как на этом мостике, нигде она так пылко не клялась, что будет его женой.

«И, с Божьей помощью, буду», – сказала себе Лили и твердым шагом вошла в дом.

– Он уехал, маменька, – сказала, входя в утреннюю столовую. – А теперь вернемся к нашим скучным будням; для меня прошлые шесть недель состояли из одних воскресений.

Замок Курси был полон. Прежде всего, здесь собралось все семейство Де Курси. Был граф… и графиня, само собой. Это время года леди Де Курси всегда проводила дома, а вот граф в былые времена частенько отсутствовал. Он имел обыкновение посещать королевские приемы, гостить в Шотландии, продлевать – вынужденно, без сомнения, – лондонские сезоны, проводить время на водах в Германии, возможно, с целью изучить церемонии немецких дворов, к тому же ему приходилось отлучаться по различным надобностям своего жизненного призвания, ибо граф Де Курси был великий придворный. Однако в последнее время подагра, боли в пояснице и, может статься, уменьшившееся светское обаяние примирили его с семейными обязанностями, и теперь граф жил в замке почти безвыездно. Графиня в прежние дни порой сетовала, что его вечно нет дома. Впрочем, некоторым женщинам не угодишь – теперь она не всегда была довольна его присутствием.

Приехали все сыновья и дочери – кроме лорда Порлока, старшего, который никогда не виделся с отцом. Граф и лорд Порлок не общались и, более того, ненавидели друг друга так, как умеют ненавидеть лишь такие отцы и такие сыновья. Зато был Досточтимый Джордж Де Курси с молодой женой – он недавно исполнил свой прямой долг, женившись на богачке. Молодая не блистала молодостью – она разменяла свою тридцатую весну, ну так и Досточтимый Джордж давно вышел из юных лет. Денег у нее было не сказать что слишком много – что-то около тридцати тысяч фунтов. Однако у Досточтимого Джорджа денег не было вовсе. Теперь он имел доход, на который мог жить, посему родители простили ему все прегрешения и приняли его обратно в лоно семьи. Брак этот был тем важнее, что старший отпрыск Де Курси по-прежнему оставался холостяком и от этого союза семья могла ждать наследника. Сама дама не была красива, или умна, или величава, или высокородна. Однако не была она и уродиной или непроходимой дурой. Вела она себя по крайней мере пристойно, а что до происхождения – поскольку такое условие изначально не выдвигалось, оно могло оказаться и еще хуже. Ее отец торговал углем. Называли ее всегда миссис Джордж, и новые родственники старательно делали вид, будто она – большая, хорошо одетая деревянная фигура, которую семейство Де Курси отчего-то сочло нужным таскать за собой. О Досточтимом Джордже заметим еще, что он, измлада мотавший деньги, теперь сделался до крайности бережлив. К сорока годам он наконец обнаружил, что нищета малоприятна, и теперь употреблял все умственные и душевные силы на экономию шиллингов и пенсов. Поначалу эта перемена в нем очень порадовала отца и мать, но, хотя с тех пор прошел едва ли год, начали проявляться некоторые дурные последствия. Несмотря на то что у Досточтимого Джорджа теперь был доход, он не спешил обзавестись собственным домом, а жил у родителей, в Лондоне или за городом, пил родительские вина, ездил на родительских лошадях и даже заказал жене платья у материной модистки, что, впрочем, стало причиной легкого семейного разлада.

Третий сын, Досточтимый Джон, тоже приехал в Курси. Поскольку он еще не женился и решительно ни в чем полезном себя не проявил, семья начала смотреть на него как на обузу. Не имея собственного дохода, он не подражал брату в похвальной бережливости и, честно говоря, успел доставить отцу столько хлопот, что ему не раз угрожали отлучением от семейного крова. Однако выгнать сына не так-то просто. Оперившихся человеческих птенцов не выпихнешь из гнезда. Досточтимый Джон, выброшенный в абсолютную нищету, сумел бы показать всему свету, до чего его довели, – по крайней мере своим опустившимся видом. У совершенно никчемного аристократа в его борьбе с респектабельностью есть неотъемлемые преимущества. Его нельзя насильно спровадить в Австралию. Нельзя сдать в работный дом так, чтобы об этом не сделалось известно. Ему невозможно закрыть доступ в лавки торговцев и – без громкого скандала – невозможно захлопнуть перед ним двери родительского дома. Граф рычал, грозил, показывал зубы; он был гневлив и умел выглядеть разъяренным, глаза его наливались кровью, лоб разрезали вертикальные морщины. Смотреть на это было страшно. Однако он был непоследователен, а Досточтимый Джон отлично изучил своего отца.

Я упомянул сыновей первыми, поскольку во всех книгах пэров они шли раньше сестер, а значит, надо полагать, были старше. Однако имелись и четыре дочери – леди Амелия, Розина, Маргаретта и Александрина. Они, можно сказать, были красой семьи, поскольку их поведение никогда не вызывало распрей, столь частых между отцом и сыновьями. Они были сдержанные, благовоспитанные, склонные, быть может, чересчур много думать о своем положении и неверно оценивать как свои преимущества, так и недостатки. Леди Амелия уже вышла замуж, заключив прочный, пусть и не блестящий брак с мистером Мортимером Гейзби, процветающим стряпчим из фирмы, которая много лет занималась имущественными делами Де Курси. Мортимер Гейзби теперь заседал в парламенте от Барчестера отчасти благодаря влиянию тестя – к возмущению Досточтимого Джорджа, считавшего, что эта привилегия должна была достаться ему. Однако мистер Гейзби оплатил немалые расходы на выборы из собственного кармана, чего Джордж де Курси, безусловно, не мог бы сделать, так что его притязания сомнительны. Леди Амелия была теперь счастливой матерью множества детей, которых всегда привозила с собой в замок Курси, и верной помощницей мужа в его делах. Тот, возможно, предпочел бы, чтобы она не так часто напоминала ему о своем высоком положении графской дочери и не так часто жаловалась другим, что вышла замуж за простого стряпчего. Впрочем, в целом они отлично ладили, и мистер Гейзби получил от своего брака все, на что рассчитывал, делая предложение.

Леди Розина была чрезвычайно религиозна; не знаю, отличалась ли она чем-либо еще, если не считать сходства ее характера с отцовским. Именно леди Розину боялись слуги, особенно в связи с так называемым днем отдохновения, который под ее эгидой стал днем нескончаемых мучений. Леди Розина не всегда была так ревностна, но ей открыла глаза супруга видного церковного сановника из здешних краев, и она духовно возродилась. Сколько страданий может причинить ближним энергичная, здоровая незамужняя женщина в таком состоянии – женщина, которую не отвлекают от таких трудов муж, дети и обязанности, – дай Бог моим читателям никогда не узнать.

Леди Маргаретта была материной любимицей и походила на нее во всем – за тем исключением, что мать в свое время была красавицей. Ее называли заносчивой гордячкой, не догадываясь, что во всех поступках она руководствовалась принципом, требующим немалого самоотвержения. Леди Маргаретта считала своим долгом каждую минуту быть графской дочерью и Де Курси и ради этого долга пожертвовала восхищением и симпатией, которыми могла бы пользоваться как прекрасно одетая, высокая, светская и вовсе не глупая девица. Демонстрировать свое превосходство тем, кто ниже ее рангом, было постоянной ее заботой. Однако она была хорошая дочь: по мере сил помогала матери во всех семейных неурядицах и никогда не роптала на ту пресную, унылую жизнь, какая выпала на ее долю.

Александрина считалась в семье красавицей, но даже она, хоть и младшая, уже миновала первую пору молодости, и близкие начинали тревожиться, как бы она не упустила бесценную пору сенокоса, покуда ее летнее солнце еще светит в полную силу. Она, быть может, чересчур полагалась на свою красоту, которая угождала скорее правилам, нежели вкусу, и нацелилась, быть может, на чересчур богатую жатву. Что ее лоб, нос, щеки и подбородок прекрасно вылеплены, никто отрицать не мог. У нее были густые мягкие волосы, прекрасные зубы, длинные овальные глаза. Однако недостаток ее лица заключался в следующем: оно совершенно не запоминалось. После первого знакомства вы могли встретить ее снова и не узнать. После многих встреч у вас не оставалось в памяти ее портрета. Однако такой она была в двадцать, такой оставалась и сейчас в тридцать. Годы не отняли у ее черт правильности, не отняли гладкости у ее чересчур ровного лба. Молва гласила, что леди Александрина уже не раз и даже не два отвечала согласием на предложение руки и сердца, но все мы знаем, как недобра в таких случаях молва и как склонна преувеличивать. Леди Александрина была помолвлена один раз, помолвка длилась два года и была разорвана, поскольку отцы не сговорились о каких-то денежных вопросах. После этого она сделалась вечно недовольной и, по общему мнению, тревожилась за успешность сенокоса. Зеркало и горничная заверяли леди Александрину, что солнце светит все так же ярко, но ожидание утомило ее дух, и она боялась стать ужасом для всех, как сестра Розина, или никому не интересной, как Маргаретта. Приглашение нашему другу Кросби послали в первую очередь ради нее, ибо прошлой весной в Лондоне они с Кросби познакомились очень коротко. Да, любезные мои читатели, все так, как подсказывает вам сердце. В этих обстоятельствах мистеру Кросби не следовало ехать в замок Курси.

Таков был семейный круг Де Курси. Из гостей мне незачем называть многих. Первой и самой во всех смыслах важной была леди Дубелло, о чьем происхождении и положении в свете отчасти говорилось в прошлой главе. Она все еще была очень молода и замужем пробыла лишь чуть больше двух лет, однако за эти два года одержала много побед – так много, что высший свет уже ставил ее вровень со знаменитой свекровью, маркизой Хартлтоп, которая на протяжении двадцати лет безраздельно царила в фешенебельном обществе. Однако леди Дубелло не уступала ей ни в чем, и все, мужчины и женщины, говорили, что невестка скоро затмит свекровь.

– Провалиться мне, если я понимаю, как она это делает, – сказал Кросби один благородный пэр, когда они под конец сезона стояли в дверях «Себрайтса». – Она никому ничего не говорит. За весь вечер десяти слов не произнесла.

– Мне кажется, у нее в голове нет ни одной мысли, – ответил Кросби.

– Позвольте заверить вас, что она наверняка очень умна, – возразил благородный пэр. – Дура такого бы не провернула. Не забывайте, что она всего лишь дочь священника, а что до красоты…

– Я от нее не в восторге, – сказал Кросби.

– Я не мечтаю с ней убежать, если вы об этом, – ответил пэр, – но она, без сомнения, хороша собой. Интересно, по душе ли это все Дубелло.

Дубелло это все было по душе. Его честолюбие вполне удовлетворялось ролью главного лакея в жениной свите. Он считал себя великим человеком, поскольку свет боролся за внимание его супруги, и думал, что отличен даже между старшими сыновьями маркизов, ибо дочь священника, на которой он женился, озаряет его отблесками своего величия. Сейчас его привезли на неделю в замок Курси, и он гордился своим положением, так как графине Де Курси стоило больших трудов зазвать к себе леди Дубелло.

И здесь уже была леди Джулия Де Гест, сестра другого старого графа. Она приехала лишь днем раньше, но уже распространила новость о помолвке Кросби.

– Помолвлен с девицей Дейл? – повторила графиня с милой улыбочкой, ясно показывающей, что тема ей совершенно не интересна. – Деньги у нее есть?

– Ни шиллинга, насколько я знаю, – ответила леди Джулия.

– Хорошенькая, наверное? – предположила графиня.

– О да, очень хорошенькая – и милая. Не знаю, стоило ли ее матери и дяде одобрять этот брак. Я никогда не слышала о мистере Кросби чего-нибудь особенно рекомендующего – я имею в виду, касательно денег.

– Я уверена, все кончится ничем, – сказала графиня.

Она любила узнавать, что такая-то девушка была помолвлена, а потом жених ее бросил. Любила, сама не понимая отчего, и сейчас уже предвкушала удовольствие от будущего крушения надежд бедняжки Лили. И все равно она злилась на Кросби, чувствуя, что он проник в ее дом обманом.

И Александрина тоже рассердилась на леди Джулию, когда та в ее присутствии повторила новость.

– Право, леди Джулия, нас это нисколько не занимает, – сказала она, чуть встряхивая головой. – Нам уже третий раз сообщают об удаче мисс Дейл.

– Дейлы же ваши родственники? – спросила Маргаретта.

– Вовсе нет, – ответила леди Джулия, ощетиниваясь. – Девица, которой предложил руку мистер Кросби, никак с нами не связана. Ее кузен, наследник Оллингтонского имения, мой племянник по матери.

И больше они об этом не заговаривали.

Кросби, когда тот приехал, провели в его комнату, известили, во сколько обед, и оставили одного. Он и прежде бывал в замке и знал, что и как тут заведено, поэтому сел за стол и начал письмо к Лили. Однако далеко он не продвинулся, поскольку еще не решил, в каком тоне писать, и просто сидел с пером в руке, думая о Лили и о том, что недолго ему осталось гостить в подобных домах. Тут в дверь постучали, и в комнату, не дожидаясь разрешения, вошел Досточтимый Джон.

– Здравствуйте, старина, – сказал Досточтимый Джон.

Кросби был с Джоном Де Курси накоротке, однако не питал к нему ни дружбы, ни приязни. Он не любил таких, как Джон Де Курси; тем не менее они обращались друг к другу «старина», тыкали друг друга в бок и вообще состояли в самых фамильярных отношениях.

– Услышал, что вы приехали, и решил заглянуть, – продолжал Досточтимый Джон. – Скоро женитесь, да?

– Впервые от вас слышу, – ответил Кросби.

– Мы тут уже всё знаем. Женщины обсуждают вашу помолвку все последние три дня. Имя девушки я услышал вчера, но уже забыл. У нее же ни гроша за душой, да? – И Досточтимый Джон уселся на край стола.

– По всему, вам известно об этом много больше, чем мне.

– Ну, нам сказала та старуха из Гестуика. Женщины на вас сразу накинутся, вот увидите. Если все пустое, то чертовски жаль. И чего они так любят перемывать нам кости? Тут давеча меня чуть не женили.

– Правда?

– На Гарриет Твистлтон. Знаете Гарриет Твистлтон? Редкая красавица. Но меня так просто не поймать. Я очень люблю Гарриет – на мой манер, но стреляного воробья на мякине не проведешь.

– Соболезную мисс Твистлтон в ее утрате.

– Не знаю насчет соболезнований. Но, право слово, жениться – такая скука. Видели жену Джорджа?

Кросби ответил, что еще не имел такого удовольствия.

– Он сейчас здесь. Я б на ней не женился, будь у нее хоть десять раз по тридцать тысяч. Ну уж нет, клянусь Богом. А он вроде как даже доволен. И вообразите, он теперь думает исключительно о деньгах. Просто неслыханно. Но вот что я вам скажу – Джордж еще останется в дураках, потому что Порлок женится. Я слышал от Колпеппера, который с Порлоком не разлей вода. Как только Порлок услышал, что она в интересном положении, тут же решил натянуть брату нос.

– Какой великий знак братской любви, – заметил Кросби.

– Я знал, что так будет, – продолжал Джон, – и говорил так Джорджу, пока тот не полез в хомут. Ему всего-то и надо было подождать лет пять, и опасность миновала бы, потому что Порлок ведет чертовски нездоровую жизнь. Не удивлюсь, если теперь он подастся в святоши и начнет петь псалмы или что-нибудь в таком духе.

– Никогда не знаешь, чего от человека ждать.

– Да уж. Но вот уж я, будьте покойны, не брошу своих привычек. Если и женюсь, то не с тем, чтобы себя похоронить. Кстати, старина, у вас сигары есть?

– Что? Вы предлагаете курить здесь?

– А почему бы нет? Мы от женщин далеко.

– Пока я живу в этой комнате – нет. К тому же пора переодеваться к обеду.

– Неужели? А ведь правда, клянусь Богом. Но я прежде намереваюсь покурить. Так про вашу помолвку все врут?

– Да, насколько я знаю, – ответил Кросби.

И на этом Досточтимый Джон ушел.

Что было делать Кросби со своей помолвкой прямо сейчас? Он предполагал, что леди Джулия Де Гест о ней разболтает, но не решил, как себя вести. Ему не приходило в голову, что его немедля уличат в преступлении и потребуют ответа, виновен или нет. У Кросби и мысли не было отпираться, но сразу объявлять о помолвке с Лили Дейл ему тоже не хотелось. Он чувствовал, что таким образом он лишит себя всех удовольствий таких домов, как замок Курси, а почему бы напоследок не насладиться радостями холостяцкой жизни? То, что он минуту назад отрицал свою помолвку перед Джоном Де Курси, никакого значения не имело. Всякий поймет, что в разговоре с таким человеком не хочется разглашать обстоятельства личной жизни. Тому, что повторит Джон, никто не поверит – даже сестры. Однако теперь Кросби предстояло решить, что он ответит на тот же вопрос дамам Де Курси. Отпираться перед ними – дело очень серьезное. Да и как он может отпираться, если здесь леди Джулия?

Отпираться! Неужели он впрямь этого хотел – и впрямь мог помыслить о такой неверности, о таком малодушии? Еще сегодня утром Кросби прижимал Лили к сердцу, клялся ей и себе, что у нее не будет повода в нем усомниться. Неужели он, торжественно говоривший себе, что связан с Лили навеки, к добру или к худу, уже просчитывал, не выгоднее ли от нее отречься? Как только он мог думать о таком, не называя себя мерзавцем? Однако на самом деле Кросби ничего не просчитывал. Он хотел всего лишь избежать разговоров, придумать уклончивый ответ. Ему не приходило в голову смело сказать графине, что слухи лгут и мисс Дейл для него ничто. Однако не может ли он искусно отшутиться, даже в присутствии леди Джулии? Мужчины так поступают, отчего ему нельзя? Считается, что забота о чувствах дамы не позволяет жениху открыто говорить о помолвке. Тут Кросби вспомнил, как свободно обсуждали его положение во всех окрестностях Оллингтона, и впервые почувствовал, что семейство Дейл вело себя почти неделикатно. «Полагаю, это делалось нарочно, чтобы крепче меня привязать, – сказал он себе, затягивая галстук. – Как же глупо было после такого приезжать сюда, да и куда бы то ни было».

И отправился в гостиную.

Для него почти облегчением стало не услышать с порога обвинения в грехе. Все мысли Кросби были настолько поглощены одним, что он ждал атаки в первый же миг, однако его приветствовали без каких-либо намеков. Графиня в своей обычной тихой манере пожала ему руку, как будто они виделись только вчера. Граф, сидевший в кресле, громко спросил стоящего рядом джентльмена, кто этот незнакомец, а затем, протянув два пальца, буркнул какие-то извинения. Однако Кросби таким было не смутить. «Как ваше здоровье, милорд?» – спросил он, отворачиваясь к кому-то еще, и больше хозяина дома не замечал. «Не узнал! Так я и поверил!» – сказал себе Кросби. Он был убежден, что, несмотря на пятно, оставленное помолвкой, в общественной значимости ничуть не уступает графу. Вскоре после этого он оказался в другой части гостиной, подальше от старших, с леди Александриной, кузиной Де Курси мисс Грешем и еще несколькими младшими гостями.

– Так у вас леди Дубелло? – спросил Кросби.

– О да! Так любезно с ее стороны, – ответила леди Маргаретта.

– Она отказала герцогине Сент-Бенгей, – подхватила Александрина. – Надеюсь, вы цените, что вас пригласили с нею увидеться. Некоторые прямо напрашивались в гости.

– Я благодарен, но, правду сказать, более за случай вновь побывать в замке Курси и увидеть его всегдашних обитателей, чем за леди Дубелло. А он здесь?

– О да! Где-то в гостиной. А, вот он, стоит рядом с леди Кландидлем. Он всегда так стоит перед обедом. А вечером сидит примерно так же.

Кросби видел его, когда входил в комнату, как видел и всех остальных – не мог же он упустить светскую обязанность оглядеть всех присутствующих. Однако реноме требовало притвориться, будто он не заметил лорда Дубелло.

– А ее милость еще не спускалась? – спросил он.

– Она всегда последняя, – ответила леди Маргаретта.

– И это притом, что ее всегда наряжают три горничные, – добавила Александрина.

– Однако, когда ее туалет закончен, он бывает так великолепен! – сказал Кросби.

– О да! – с жаром проговорила Маргаретта.

Тут дверь отворилась, и вошла леди Дубелло.

Все засуетились. Даже подагрический старый граф заерзал в кресле и попытался изобразить любезную улыбку. Графиня вышла вперед и произнесла маленькую речь, полную комплиментов, на что виконтесса лишь благосклонно улыбнулась, не проронив ни слова. Леди Кландидлем, несмотря на тучность, тяжело поднялась и, оставив виконта, присоединилась к кружку. Барон Потснеф, прославленный немецкий дипломат, прижал руки к груди и низко поклонился. Досточтимый Джордж, который последние четверть часа простоял молча, заметил ее милости, что ей, верно, в гостиной немного прохладно, а леди Маргаретта и леди Александрина вспорхнули и прощебетали свои маленькие приветственные речи, надеясь на то-то и умоляя о том-то, как будто «Женщина в белом» перед ними – их любимейшая подруга детства.

Она и впрямь была женщиной в белом – в белом шелке, отделанном белым кружевом; из драгоценных камней ее украшали исключительно бриллианты. Наряд ее, воистину прекрасный, делал большую честь трем искусницам, потрудившимся над туалетом. Лицо ее тоже было прекрасно некой холодной, бесстрастной красотой. Она вошла очень неспешно, улыбаясь направо и налево, но лишь самыми уголками рта, и заняла указанное хозяйкой место. Графине она сказала одно слово, графу – два и больше не разжимала губ. Всю дань почтения леди Дубелло принимала как безусловно причитающуюся. Она ничуть не робела и нисколько не смущалась своего молчания. Дурой леди Дубелло не выглядела, да никто и не принимал ее за дуру, однако она не дарила обществу ничего, кроме своей холодной суровой красоты, плавной поступи и туалета. Впрочем, мы можем сказать, что она дарила довольно, ибо общество считало себя у нее в долгу.

Во всей комнате при появлении леди Дубелло не шевельнулся лишь ее муж, однако не по равнодушию. Искра подлинного удовольствия вспыхнула в его глазах при виде триумфального шествия жены. Он чувствовал, что сделал партию, какая пристала ему как великому аристократу, и что весь свет это признает. А ведь леди Дубелло была всего лишь дочерью сельского священника, не поднявшегося выше архидьякона.

– Как замечательно та женщина ее воспитала, – сказала графиня Маргаретте перед отходом ко сну. Упомянутой женщиной была миссис Грантли, жена священника и мать леди Дубелло.

Граф был очень недоволен, поскольку судьба и порядок знатности определили ему вести к столу леди Кландидлем. Он почти оскорбил ее, когда она любезно предложила помочь ему, вместо того чтобы опереться на его руку.

– Тьфу! – буркнул он. – Нелепость, чтобы двум старикашкам вроде меня и вас поручили поддерживать друг друга.

– Говорите за себя, – со смехом ответила ее милость. – Я уж во всяком случае могу идти без поддержки.

И это было в целом правдой.

– Ваше счастье! – проворчал граф, усаживаясь.

И он для облегчения подагрических мук пустился любезничать с леди Дубелло, сидевшей от него слева. На графские улыбки и графские зубы, когда он нашептывал сальные пустяки хорошеньким молодым женщинам, стоило подивиться. Какими бы ни были сальные пустяки в тот день, леди Дубелло выслушивала их безмятежно, благосклонно улыбалась и отвечала односложно.

Кросби выпало вести леди Александрину, за что тот был чрезвычайно благодарен. Пусть даже после женитьбы он вынужден будет отказаться от таких знакомств, как с семейством Де Курси, ему хотелось по возможности сохранить дружбу с леди Александриной. Какую пользу принесло бы Лили такое общение, будь оно возможно! Сколько извлекла бы из него милая девочка! Ибо, при всем очаровании милой девочки, Кросби вынужден был признать, что ей кое-чего недостает – умения держаться и говорить, которое некоторые называют стилем. Лили очень многому может научиться у леди Александрины – и, без сомнения, именно по этой причине он так старался ей сейчас угодить.

И леди Александрина, по всему, была не против. За весь обед она не сказала ему ни слова о Лили, хотя упомянула и Дейлов, и Оллингтон, показав, что знает, где он гостил, потом заговорила о последних лондонских приемах, на которых, как вспомнил теперь Кросби, они общались почти нежно. Очевидно было, что она не хочет с ним ссориться, и так же очевидно, что она избегает говорить о его помолвке. У Кросби не было ни малейших сомнений, что ей все известно. И так продолжалось, пока дамы не вышли из комнаты.

– Итак, вы тоже женитесь, – сказал Досточтимый Джордж, рядом с которым Кросби оказался после ухода дам.

Кросби расправлялся с грецким орехом, поэтому счел, что может не отвечать.

– Лучшее, что мужчина может сделать, – продолжал Джордж. – То есть, конечно, если он ухватил свой главный шанс, а не попал впросак. Не дело болтаться, пока не окажешься стариком.

– Уж вы-то по крайней мере не прогадали.

– Да. Я кое-что приобрел и намерен это сохранить. Что будет с Джоном, когда родитель сыграет в ящик? Порлок не даст ему куска хлеба с сыром и кружки пива, даже если он будет помирать с голоду. Во всяком случае, по своей воле.

– Мне говорили, ваш старший брат женится.

– Это вам Джон сказал. Он всем такое говорит, просто чтобы меня позлить. Я не верю ни единому слову. Порлок – закоренелый холостяк, и, судя по всему, что я слышу, вряд ли он долго протянет.

Так Кросби ловко свернул на другую тему и к тому времени, как все встали из-за стола, еще не сказал о себе ничего компрометирующего.

Однако вечер еще не закончился. В гостиной Кросби постарался избежать разговора с графиней, полагая, что атаку скорее предпримет она, чем кто-нибудь из дочерей. Так что он беседовал сперва с одной из них, затем с другой, пока наконец вновь не оказался наедине с Александриной.

– Мистер Кросби, – тихо проговорила она, когда они стояли у одного из дальних столов, спиной к остальному обществу, – расскажите мне что-нибудь про мисс Лилиан Дейл.

– Про мисс Лилиан Дейл! – повторил он.

– Она очень хорошенькая?

– Да, она, безусловно, хорошенькая.

– Мила, привлекательна, умна, и все это чарует? Она – совершенство?

– Она очень привлекательна, – ответил Кросби, – но я не считаю ее совершенством.

– А какие у нее недостатки?

– Честно ли задавать такой вопрос? Допустим, кто-нибудь спросил бы меня, какие недостатки у вас, думаете ли вы, что я бы ответил?

– Уверена, что ответили бы и перечислили очень длинный список. Однако мисс Дейл вы обязаны считать совершенством. Будь джентльмен помолвлен со мной, я ждала бы, что он перед всем светом объявит меня верхом совершенства.

– Но допустим, джентльмен с вами не помолвлен?

– Это другое дело.

– Я с вами не помолвлен, – сказал Кросби. – Такие счастье и честь для меня, боюсь, совершенно недосягаемы. И тем не менее я готов где угодно присягнуть, что вы – совершенство.

– А что на это сказала бы мисс Дейл?

– Позвольте заверить, что мнения о друзьях, которые я высказываю, всегда будут моими собственными, не зависящими от чьих-либо еще.

– Так, значит, вы еще не считаете себя порабощенным? Сколько месяцев такой свободы вам осталось?

Минуту Кросби молчал, затем заговорил очень серьезным тоном:

– Леди Александрина, я прошу вас о великом одолжении.

– Каком же, мистер Кросби?

– Можете ли вы по доброте, по дружбе ко мне не связывать мое имя с именем мисс Дейл, покуда я здесь?

– Вы поссорились?

– Нет. Сейчас я не могу объяснить вам свою просьбу, но до отъезда все вам объясню.

– Объясните мне!

– Я смотрел на вас больше, чем на знакомую. Я смотрел на вас как на друга. В прошлом я порою дерзал надеяться, что однажды смогу сказать даже больше. Признаю, что у меня не было основания для таких надежд, но мне ведь дозволено по-прежнему считать вас другом?

– О да, конечно, – ответила Александрина очень тихо и с некоторой долей нежности. – Я всегда считала вас другом.

– Оттого я и посмел обратиться к вам с этой просьбой. Тема не такова, чтобы сейчас я мог открыто говорить о ней без сожалений. Но обещаю, что хотя бы вам я все объясню до отъезда.

Ему удалось по крайней мере заинтриговать леди Александрину.

– Я решительно не верю, что он помолвлен, – сказала она перед сном леди Амелии Гейзби.

– Вздор, дорогая моя. Леди Джулия не стала бы говорить так определенно, если бы не знала. Разумеется, он не хочет, чтобы это обсуждали.

– Если что-то и было, он уже разорвал помолвку, – упорствовала леди Александрина.

– Я уверена, что разорвет, если ты его обнадежишь, – заметила сестра с истинно сестринской добротой.

В постель Кросби укладывался довольно-таки гордый собой. Он сумел отвести обвинение, не сказав ничего, за что совесть его бы осудила. По крайней мере так он говорил себе. Его слова должны были создать впечатление, что некий вопрос о помолвке между ним и Лилиан Дейл обсуждался, однако ничто еще не решено окончательно. Впрочем, поутру совесть начала его укорять. Что подумала бы Лили, если бы узнала обо всем? Посмел бы он сказать ей или кому бы то ни было, что́ на самом деле творится в его душе?

Лежа в постели и зная, что до необходимости подвергать себя ванне у него в запасе еще час, Кросби чувствовал, что ненавидит замок Курси и его обитателей. Кого меж ними можно сравнить с миссис Дейл и ее дочерями? Он презирал Джорджа и Джона, испытывал отвращение к графу. К самой графине Кросби был совершенно равнодушен, считая, что с ней полезно водить знакомство, но лишь как с владелицей замка Курси и лондонского особняка. Что касается дочерей, он порой всех их высмеивал – даже Александрину, которой только что изъяснялся в любви. Возможно, она немного ему нравилась, но это чувство никак не затрагивало его сердце. Он ясно понимал, как мало на самом деле стоят замок Курси с его привилегиями, леди Дубелло, леди Кландидлем и все прочее. Он был куда счастливее на оллингтонской лужайке, куда более доволен собой, чем даже под великолепным кровом леди Хартлтоп в Шропшире. Леди Дубелло даже в глубине души не стремилась к чему-то иному, однако Кросби не был леди Дубелло в мужском обличье. Он знал: есть кое-что получше и это кое-что достижимо.

И все равно атмосфера Курси была сильнее его. Обдумывая это все, Кросби чувствовал, что заражен неисцелимой проказой и должен подчинить болезни всю свою жизнь. Бесполезно было говорить себе, что оллингтонский Малый дом лучше замка Курси. Сатана знал, что небеса лучше ада, но понял, что ад больше ему подходит. Кросби высмеивал леди Дубелло, даже в кругу ее знакомых, самыми язвительными словами, какие умел найти, и все же ценил привилегию находиться с ней под одним кровом. То была колея, в которую он попал, и Кросби сознавался себе, что выбраться из нее свыше его сил. Все это грызло его еще в Оллингтоне, теперь же, в замке Курси, приводило почти в отчаяние.

Не лучше ли бежать отсюда, не медля ни минуты? Кросби почти признался себе, что раскаивается в помолвке с Лилиан Дейл, однако по-прежнему был намерен сдержать слово. Честь обязывала его жениться на «этой девочке», и, глядя на балдахин над кроватью, Кросби говорил себе, что он человек чести. Да, он пожертвует собой, но не нарушит обещания. Его благородство такого не допустит.

Но правильно ли он отказался от разумного предложения Лили накануне отъезда, когда она сказала, что им лучше расстаться? Кросби не говорил себе, что в ту минуту ему просто не хватило мужества согласиться. Нет. «Благородство не позволило мне поймать бедную девочку на слове» – таким виделось ему его поведение. Он был чересчур ей верен, а в итоге оба будут несчастны до конца дней! Кросби знал, что жизнь с семьей на малый доход не будет ему в радость. Никто не судил его за это строже, чем он сам. Однако исправлять издержки раннего воспитания было уже поздно.

Так он дебатировал сам с собой, лежа в постели, разбивая одни доводы другими снова и снова, однако все они убеждали, что его помолвка – несчастье. Бедная Лили! На прощанье она заверила жениха, что никогда в нем не усомнится. И в то первое утро их разлуки Лили тоже лежала в постели без сна, думая об их взаимных клятвах. Как свято она будет их блюсти! Как будет любить мужа всем сердцем и всей душой! И не просто любить, но и служить ему во всем ради его блага в этой жизни и, если возможно, в следующей.

– Белл, – сказала Лили, – вот бы ты тоже выходила замуж.

– Спасибо, дорогая, – ответила Белл. – Может статься, когда-нибудь выйду.

– Ах, но я не шучу. Дело очень серьезное. И будь ты в том же положении, что и я, нам легче было бы это обсуждать. Как ты думаешь, я сделаю его счастливым?

– Да, я уверена.

– Счастливее, чем он был бы с любой другой, кого может встретить? Я не смею так думать. Я бы завтра от него отказалась, если бы увидела, что с другой ему будет лучше.

Что бы сказала Лили, если бы познакомилась с неотразимой леди Александриной Де Курси?

Графиня была с Кросби чрезвычайно любезна, о помолвке его не спрашивала, но довольно много говорила о его визите в Оллингтон. Кросби был приятным для дам гостем в большом доме. Он охотился, но не столь самозабвенно, чтобы проводить с егерями все дни. Интересовался политикой, но не просиживал каждое утро за протоколами парламентских заседаний, готовя партийную тактику. Читал, но не посвящал себя книгам без остатка. Любил лошадей, но не пропадал в конюшне с утра до вечера. Умел поддерживать беседу, когда требуется, и удалиться, когда не нужен дамам. В день по приезде он между завтраком и ланчем много и очень мило говорил с графиней. Она по-прежнему легонько подтрунивала над его затянувшимся проживанием среди примитивного сельского племени Дейлов, а он принимал ее мелкое ехидство как нельзя более благодушно.

– Шесть недель в Оллингтоне безвыездно! Наверняка вы чувствовали, что пустили там корни.

– Да – как старое дерево. И такие глубокие, что еле-еле оттуда выбрался.

– В доме было все время много гостей?

– Нет, один лишь Бернард Дейл, племянник леди Джулии.

– Прямо Дамон и Пифий! Только вообразить, что вы удалились под сень оллингтонских дубрав, чтобы шесть недель кряду наслаждаться радостями дружбы.

– Дружбы и куропаток.

– Так там ничего больше не было?

– Было. Вдова с двумя премилыми дочками, живущая не в том же доме, но в двух шагах.

– Вот как? Что ж, это совершенно другое дело, не так ли? Вы не стали бы так долго жить в глуши ради куропаток или даже ради дружбы. Но когда вы упомянули хорошеньких девушек…

– Это все меняет, да?

– О да. Кажется, я слышала раньше про эту миссис Дейл. И дочки у нее милые?

– Очень милые.

– Играют в крокет и едят на лужайке взбитые сливки? Однако неужели вам это не прискучило до смерти?

– О, ничуть. Я был счастлив с утра до ночи.

– И ходили с пастушьей клюкой?

– Не совсем с настоящей клюкой, но отдал дань всем пасторальным забавам. Я многое узнал про свиней.

– Под руководством мисс Дейл?

– Да, под руководством мисс Дейл.

– Я чрезвычайно признательна, что вы оторвались от такого очарования и приехали к столь неромантичным людям. Впрочем, полагаю, все мужчины делают такое раз или два в жизни – и затем говорят о своих воспоминаниях. Полагаю, для вас это дальше воспоминаний не пойдет.

Даже такой прямой вопрос оставлял лазейку для уклончивого ответа.

– Во всяком случае, эти воспоминания останутся со мной до конца жизни! – сказал Кросби.

Графиня осталась вполне довольна. В словах леди Джулии она не усомнилась и на минуту и не видела ничего странного в том, что Кросби обручился в деревне с молодой дамой, хотя в Лондоне оказывал внимание ее дочери. Да и большого греха, на ее взгляд, тут не было. Мужчины поступают так каждый день, и девушки к такому готовы. Мужчина не перестает быть законной добычей оттого, что помолвлен. Это забота девицы, которая его окрутила. Ее собственных дочерей постигло не одно подобное разочарование. Не только Александрина была обманута. Леди Де Курси питала насчет дочерей большие надежды, затем скромные надежды, затем – горькую неудовлетворенность. Замуж вышла лишь одна, да и то за стряпчего. Графине не с чего было щепетильничать в том, что касается прав Лили.

Кросби, безусловно, не был блестящей партией для графской дочери. Такой брак назвали бы очень жалким триумфом. Когда во время минувшего сезона графиня заметила интерес между ним и Александриной, она предостерегла дочь и отчитала ту за неосмотрительность. Однако дочь провела в таких трудах четырнадцать лет и устала от них. Ее сестры трудились дольше и почти отчаялись. Александрина не сказала родительнице, что не властна более над своим сердцем и оно навеки отдано Кросби, только надула губки, объявила, что действует вполне осознанно, в свою очередь выразила матери недовольство и дала понять, что борьба становится изнурительной. Имелись и другие соображения. У мистера Кросби, безусловно, ничего нет, однако из такого человека с помощью семейной протекции можно что-нибудь сделать. Это не отпетый лентяй, которого не поднимут никакие дрожжи. Его положения в обществе можно не стыдиться. Леди Де Курси не выразила дочери явного одобрения, однако обе негласно сошлись на том, что план можно считать допустимым.

Затем пришли известия о девушке в Оллингтоне. Графиня не рассердилась на Кросби. Сердиться по такому поводу было бы глупо, бесполезно и почти неприлично. Для нее это была такая же естественная часть игры, как подача – для крикетиста. Невозможно выигрывать всегда. Станет Кросби в итоге ее зятем или нет, сейчас ее задача – сбить мячом столбики оллингтонской барышни. Если мисс Дейл знает игру и может защитить свою калитку, пусть защищает.

Она не сомневалась, что Кросби помолвлен с Лилиан Дейл, но ровно так же не сомневалась, что он стыдится помолвки. Если бы он действительно любил мисс Дейл, то не уехал бы от нее в замок Курси. Если бы он действительно хотел на ней жениться, то не парировал бы все вопросы двусмысленными ответами. Он позабавился с Лили Дейл, и надо надеяться, что барышня не отнеслась к этому чересчур серьезно. Такова была самая милосердная мысль графини по поводу Лили.

Кросби надлежало до обеда написать Лили Дейл. Он обещал сделать это сразу по приезде и чувствовал, что просрочил обещание уже на день. Лили сказала, что будет жить его письмами, так что совершенно необходимо было отправить ей первое. Поэтому задолго до обеда он ушел к себе в комнату и достал перо, бумагу и чернила.

Он достал перо, бумагу и чернила, но обнаружил, что не может начать письмо. Я прошу понять, что Кросби не был полным негодяем. Он не мог писать как будто от души, зная, что каждое слово лживо. Он был суетен, переменчив, склонен приписывать себе достоинства, которыми не обладал, но не мог сознательно лгать девушке, которой клялся в любви. Чтобы написать Лили нежное письмо, ему требовалось хотя бы на время ощутить к ней нежность. Посему он сидел с пером в руке и силился исправить мысли, которые леди Де Курси ловко обратила против Лили и Оллингтона. Такая борьба с собой редко бывает успешной. Иногда легче поднять двухсотфунтовый груз, чем вызвать у себя мысли, которые в другие минуты являются безо всякого зова.

Он только-только вывел дату, когда раздался легкий стук и дверь отворилась.

– Послушайте, Кросби, – начал Досточтимый Джон, – вы вроде что-то вчера говорили о сигаре перед обедом?

– Ни единого слова, – довольно сердито ответил Кросби.

– Значит, это я говорил, – сказал Джон. – Берите портсигар и пойдем в упряжную, если не хотите курить здесь. Я там устроил отличную берложку, можно сидеть и смотреть, как чистят лошадей.

Кросби мысленно пожелал Досточтимому Джону провалиться.

– Мне нужно написать письма, – сказал он. – К тому же я никогда не курю перед обедом.

– Вздор какой! Я выкурил с вами сотни сигар до обеда. Тоже решили заделаться старым брюзгой, как Джордж и остальные? Видимо, дело в том, что оллингтонская девочка не разрешает вам курить…

– Оллингтонская девочка… – начал было Кросби, потом сообразил, что с нынешним собеседником о ней говорить не стоит. – Я объясню, в чем дело. Мне правда надо написать письма, чтобы отправить с ближайшей почтой. Мой портсигар на туалетном столе.

– Надеюсь, я до такого не скоро дойду, – заметил Джон, беря сигары.

– Портсигар верните, – сказал Кросби.

– Подарок от девочки, небось? – спросил Джон. – Ладно, старина! Вы его получите.

«Хорошенькое дельце – заполучить этакого шурина», – сказал себе Кросби, когда дверь за отпрыском семейства Де Курси затворилась, и вновь взялся за перо. Письмо следовало написать, и Кросби взялся за дело, решив, что слова придут и бумага заполнится.

По мере того как перо скользило по бумаге, Кросби принуждал себя быть нежным и, как он льстился, искренним и честным. Тем не менее он отчасти сознавал, что упоминанием о светской суетности готовит себе путь к отступлению на случай, если отступление станет совершенно необходимым. «Я боролся с собой, – скажет он тогда, – и прилагал все усилия, но оказался недостаточно хорош». Я вовсе не утверждаю, что он писал эти слова с таким намерением, однако, выводя их, не удержался от мысли, что так ими можно воспользоваться.

Он перечел письмо, остался им доволен и сказал себе, что теперь сорок восемь часов может ни о чем не думать. Каковы бы ни были его прегрешения, долг перед Лили он выполнил! И с этой утешительной мыслью Кросби положил свое письмо в почтовый ящик замка Курси.

Если хоть в чем-то на свете Изабелла Дейл была совершенно уверена, так это что она не влюблена в доктора Крофтса. По поводу кузена Бернарда она никогда себе такого вопроса не задавала. Белл очень хорошо к нему относилась, но никогда не думала выйти за него замуж и не находила в себе желания думать об этом теперь, когда он сделал ей предложение. Однако про доктора Крофтса она такое думала и пришла к выводу, который изложен выше.

Могут сказать, что она не имела права задаваться таким вопросом даже наедине с собой, пока сам доктор Крофтс не даст ей для этого оснований. Давайте считать, что доктор Крофтс ей такие основания дал. Это делается более чем одним способом, и мисс Дейл не стала бы вопрошать свое сердце, не будь для этого поводов.

Место врача в провинциальном городке редко дает своему обладателю большие доходы в раннем возрасте. Быть может, нет поприща, на котором человек трудится за хлеб тяжелее или выполняет больше работы безо всякого вознаграждения. Мне порой представляется, что молодые и старые врачи разделили две стороны своего рода занятий – молодым достается вся работа, старым – все деньги. Коли так, этим, возможно, объясняется преждевременная серьезность многих медиков. В подобных обстоятельствах желание поскорее отринуть ребячество вполне извинительно.

Доктор Крофтс практиковал в Гестуике уже почти семь лет. Он обосновался здесь в двадцать три, и сейчас ему было около тридцати. За этот срок он так хорошо себя зарекомендовал, что ему поручили медицинское попечение о всех неимущих в работном доме с жалованьем сто фунтов в год. Вдобавок он был младшим хирургом в маленькой городской больнице и занимал еще два-три подобных общественных места, что очень хорошо говорило о его респектабельности и трудолюбии. Таким образом, доктор Крофтс был избавлен от любых искушений праздности, однако не мог считать себя успешным врачом. В то же время старый доктор Груффен, о котором мало кто отзывался хорошо, сделал в Гестуике состояние, и его доход от недугующих горожан практически не уменьшился. Все это было жестоко по отношению к доктору Крофтсу – если не считать утешением помянутую общеизвестную договоренность.

С Дейлами он был знаком задолго до того, как обосновался в Гестуике, и до нынешнего дня оставался с ними накоротке. Из всех мужчин, молодых и старых, которых миссис Дейл числила близкими друзьями, доктору Крофтсу она доверяла больше всего. И он действительно заслуживал доверия всех, кто хорошо его знал. Он не был искрометен, как Кросби, не обладал практическим здравым смыслом Бернарда Дейла, умственными способностями едва ли превосходил Джона Имса – я имею в виду Джона Имса, каким тот может стать, когда окончательно выйдет из юношеской поры. Однако в сравнении с этими тремя, какими они были сейчас, Крофтс был самым надежным. И более того, иногда у него проскальзывал юмор, без которого он вряд ли так понравился бы миссис Дейл. Однако то был тихий юмор, который проявлялся наедине с близкими знакомыми, а не в многолюдном обществе. Кросби, напротив, ярче блистал перед десятком людей, чем перед одним, Бернард Дейл не блистал никогда, а Джонни Имс… впрочем, Джонни Имс пока еще не явил миру своего блеска.

Двумя годами раньше Крофтса пригласили к его доброй приятельнице миссис Дейл в связи с ее нездоровьем. Она болела долго – месяца два-три, и доктор Крофтс часто посещал Оллингтон. За это время он очень сблизился с дочерями миссис Дейл, особенно со старшей. Быть может, молодых холостяков-врачей не следует допускать в дома, где есть барышни. По крайней мере многие благоразумные матроны держатся такого мнения, полагая, без сомнения, что врачам следует жениться до того, как они начнут практиковать. Миссис Дейл, вероятно, считала своих дочерей еще детьми; старшей, Белл, тогда только-только исполнилось восемнадцать; или она смотрела на этот вопрос нетрадиционно, или, возможно, предпочитала доктора Крофтса и опасность для своих девочек доктору Груффену и опасности для себя. Так или иначе, молодой врач однажды по пути из Оллингтона сказал себе, что все счастье его жизни зависит от того, сможет ли он жениться на старшей дочери миссис Дейл. В то время его общий доход составлял чуть больше двухсот фунтов, и он заключил, что гестуикское общественное мнение ставит доктора Груффена куда выше; даже если когда-нибудь того сочтут чересчур старым для личных визитов к больным, у его рыжего помощника будет больше шансов преуспеть в качестве преемника. Ни у доктора Крофтса, ни у мисс Дейл своих денег не было. Что в таких обстоятельствах ему оставалось делать?

Нам нет надобности подробно расписывать любовные эпизоды докторской жизни, случившиеся за три года до начала нашего повествования. Он не признался в своих чувствах Белл, но она даже в свои девятнадцать прекрасно видела, что останавливает его лишь недостаток смелости или, вернее, избыток осмотрительности. С миссис Дейл доктор поговорил – не открыл свою любовь прямо, но намекнул на нее и сразу перешел к несбывшимся профессиональным надеждам.

– Я не то что жалуюсь на бедность, – сказал он. – По крайней мере меня моя бедность не тяготит. Однако с нынешним доходом я едва ли могу жениться.

– Но он же со временем станет больше? – спросила миссис Дейл.

– Возможно, к старости и станет, – ответил он. – Но что мне будет от него проку?

Миссис Дейл не могла сказать, что, насколько ее голос вообще имеет значение, она совершенно не против, если он будет ухаживать за Белл и женится на ней при своей бедности и при том, что в таком союзе они будут бедны вдвойне. Доктор не упоминал имени Белл; а если бы упомянул, миссис Дейл лишь посоветовала бы ему ждать и надеяться. Больше они к этому разговору не возвращались. Белл он по-прежнему о своей любви не говорил, но как-то осенним днем, когда миссис Дейл уже шла на поправку и необходимость в его профессиональных визитах отпала, он повел Белл на долгую прогулку по тропинкам среди кустов и сказал ей то, чего, безусловно, не должен был говорить, если правда желал завоевать ее сердце. Он повторил рассказ о своем доходе и объяснил, что жалеет о своей бедности лишь потому, что она не позволяет ему думать о женитьбе. «Да, наверное», – ответила Белл. «Я считал бы неправильным просить даму разделить такой доход, как мой», – продолжал он. На это Белл заметила, что у некоторых дам есть собственный доход и это может разрешить его трудности. «Я побоялся бы жениться на богатой, – сказал он, – к тому же теперь это совершенно исключено». Разумеется, Белл не спросила, почему исключено, и некоторое время они шли в молчании. «Это трудно, – сказал он наконец, глядя не на Белл, а себе под ноги, – это трудно, но я постараюсь больше об этом не думать. Полагаю, мужчина может быть так же счастлив один, как и с женой… почти». – «Возможно, даже счастливее», – ответила Белл. Затем доктор ушел, а Белл, как я уже говорил, очень твердо решила, что не влюблена в него. Могу сказать, что ни в чем другом она не была уверена так же безусловно.

В последнее время доктор Крофтс редко посещал Оллингтон. Разумеется, он приезжал, если болел кто-нибудь в Малом доме. Сквайр обращался к деревенскому аптекарю, а если требовалась более серьезная медицинская помощь, вызывал доктора Груффена. На приеме у миссис Дейл Крофтс был, потому что его позвали, однако миссис Дейл редко отправляла друзьям приглашения, и доктор прекрасно знал, что сам должен найти повод для визита. Впрочем, поводы такие он находил крайне редко, быть может чувствуя себя более к месту в работном доме или в больнице.

Впрочем, как раз в это время доктор Крофтс сделал большой и неожиданный шаг к профессиональному успеху. Однажды утром он был чрезвычайно удивлен вызовом в усадьбу к лорду Де Гесту. Семейство в усадьбе последние тридцать лет обращалось к доктору Груффену, и Крофтс, выслушав графского посланца, сперва ему не поверил.

– Граф не сильно болен, – сказал слуга, – но был бы рад, если возможно, увидеть вас незадолго до обеда.

– Вы уверены, что он хочет видеть именно меня? – спросил Крофтс.

– О да, сэр, вполне уверен.

– Не доктора Груффена?

– Нет, сэр, не доктора Груффена. Его сиятельство сыт доктором Груффеном по горло. Доктор в прошлый визит позволил себе уколоть его сиятельство.

– Уколоть?! В смысле иголкой? – изумился доктор.

– Иголкой! – воскликнул слуга. – Бог с вами, сэр. Нет, поднял его на смех, будто это кто ни попадя. Сам я не слышал, но миссис Коннор говорит, милорд был вне себя.

Итак, доктор Крофтс сел на лошадь и поехал в Гестуикскую усадьбу.

Граф был один, поскольку леди Джулия уже гостила в замке Курси.

– Здравствуйте, здравствуйте, – сказал граф. – Я не то что болею, но мне нужен маленький совет. Совершенный пустяк, но я решил, что лучше обратиться к врачу.

На это доктор Крофтс, разумеется, ответил, что охотно проконсультирует его сиятельство.

– Я все про вас знаю, – продолжал граф. – Ваша бабка Стоддард была очень близкой приятельницей моей тетки. Вы не помните леди Джемайму?

– Не имел чести ее знать, – ответил Крофтс.

– Достойнейшая была старушка и хорошо знала вашу бабку Стоддард. Видите ли, Груффен пользовал нас не помню сколько лет, но, клянусь честью… – И граф не стал договаривать.

– Нет худа без добра, – со смешком заметил Крофтс.

– Быть может, из этого выйдет что-нибудь доброе, поскольку от Груффена я ничего путного не видел. Дело вот какое: я здоров как бык.

– Выглядите вы очень крепким.

– Лучше некуда, для моих-то лет. Мне, знаете ли, шестьдесят.

– По виду вы ничем не хвораете.

– Я постоянно на воздухе, а это, я считаю, для здоровья лучше всего.

– Конечно, моцион очень полезен.

– А я совершаю моцион каждый день, – ответил граф. – Никто здесь не трудится больше меня. И позвольте сказать, сэр, когда держишь шесть или семь сотен акров, надо за ними приглядывать, иначе от них будет один убыток.

– Я постоянно слышу, что ваше сиятельство – отличный фермер.

– Да, да. Я с утра до ночи в хлопотах. Уж поверьте, меня не часто застанешь в постели в шесть.

Тут доктор Крофтс позволил себе спросить, в связи с каким недомоганием потребовалась его помощь.

– Я как раз к этому подвожу, – сказал граф. – Мне говорят, что привычка спать после обеда крайне опасна.

– По крайней мере она не в редкость, – ответил доктор.

– Вот и я так думаю, но леди Джулия вечно меня за нее бранит. И, честно сказать, я, наверное, чересчур крепко засыпаю в кресле. Порой сестра не может меня добудиться – по крайней мере так она утверждает.

– А какой у вас аппетит за обедом?

– Отличный. Знаете ли, я никогда не ем ланч, чтобы уж пообедать, так пообедать. Я выпиваю от трех до четырех стаканов портвейна…

– И потом засыпаете?

– Именно так.

Нам, возможно, незачем вникать, какой именно совет дал ему доктор, но во всяком случае граф выразил желание увидеться с ним снова.

– И вот что, доктор Крофтс. Я сейчас один. Что, если вы заедете ко мне завтра на обед и, коли я засну, сможете сказать, преувеличивает ли леди Джулия. Строго между нами, мне не совсем верится в ее утверждение, будто я… храплю, знаете ли.

То ли граф при докторе ел меньше обычного, то ли присоветованная баранья отбивная в полдень оказала желаемое действие, то ли разговаривать с доктором оказалось интереснее, чем с леди Джулией, мы не знаем, но граф в тот вечер торжествовал. За все послеобеденное время его веки смежились от силы раз или два, а после большой чашки чаю, которую обычно выпивал в полудреме, он и вовсе взбодрился.

– Да-да! – воскликнул он, вскакивая и потирая глаза. – Мне куда лучше. Я люблю вздремнуть после обеда, не буду таить, но в постель надо красться тайком, будто делаешь что-то позорное. А моя сестра считает преступлением, буквально преступлением спать в кресле. Сама-то она никогда носом не клюет! Кстати, доктор Крофтс, вы знакомы с мистером Кросби, которого Бернард Дейл привез в Оллингтон? Леди Джулия сейчас гостит с ним в одном доме.

– Я раз видел его у миссис Дейл.

– Он ведь женится на одной из ее дочек?

На это доктор Крофтс объяснил, что мистер Кросби помолвлен с Лилиан Дейл.

– Ах да. Милая девушка, как мне говорили. Вы знаете, Дейлы с нами в родстве. Моя сестра Фанни вышла за их дядю Орландо. Мой зять не любитель путешествовать, поэтому я редко его вижу, однако, разумеется, мне небезразлична его семья.

– Они мои старинные друзья, – сказал Крофтс.

– Там же две девушки, если не ошибаюсь?

– Да.

– И мисс Лили – младшая. Старшая еще замуж не собралась?

– Насколько я слышал, нет.

– Тоже очень миловидная девушка. Помню, я виделся с нею у ее дядюшки. Не удивлюсь, если она выйдет за своего кузена Бернарда. Ему, как вы знаете, достанется именье. И он мой племянник.

– Я не совсем уверен, что браки между двоюродными – это хорошо.

– Такое, знаете ли, бывает часто, и для семьи так удобнее. Полагаю, Дейл должен дать им приданое, и так он сбудет одну с рук без лишних расходов.

Доктор Крофтс смотрел на дело несколько иначе, однако не хотел чересчур настойчиво спорить с графом.

– Младшая, – сказал он, – сама о себе позаботилась.

– В смысле мужа себя нашла? Но, полагаю, Дейлу придется что-нибудь за ней дать. Они еще не поженились, и, судя по тому, что говорят, этот малый может оказаться скользким типом. Он не женится на ней, если Дейл не выделит ей приданое. Вот увидите. Мне сказали, что в замке Курси у него еще одна на примете.

Вскоре после этого Крофтс сел на лошадь и уехал, пообещав графу снова отобедать у него в ближайшее время.

– Мне будет очень удобно, если вы заглянете примерно в такое же время, – сказал граф, – а поскольку вы холостяк, вам это наверняка не составит труда. Приезжайте в четверг в семь, хорошо? И осторожнее по дороге. Темно, хоть глаз коли. Джон, открой доктору Крофтсу первые ворота.

И граф удалился в постель.

Крофтс весь обратный путь думал об оллингтонских девушках. «Он не женится на ней, если Дейл не выделит ей приданое». Неужели мир докатился до того, что мужчину нужно подкупать, чтобы он сдержал слово? Неужели в людях не осталось романтики… рыцарственного благородства? «В замке Курси у него еще одна на примете», – сказал граф. Так нынче мужчины говорят о женщинах, однако сам Крофтс настолько преклонялся перед девушкой, которую любил, что не смел открыть ей свои чувства, дабы не повредить ее житейскому благополучию.

Лили нашла послание своего милого идеальным. Она не знала точно, сколько идет корреспонденция из Курси в Оллингтон, поэтому не очень горько разочаровалась, когда письмо не пришло в первый же день. Впрочем, утром она сходила на почту – убедиться, что письмо не осталось там.

– Да что вы, мисс, их все доставили, вы же знаете, – сказала почтмейстерша миссис Крамп.

– Но я подумала, одно могли забыть.

– Почтальон Джон был у вас сегодня, отнес газету вашей матушке. Я не могу доставлять людям письма, если им не пишут.

– Но иногда же они остаются на почте, миссис Крамп. Он не пошел бы с одним письмом, если бы ничего больше на нашу улицу не было.

– Пошел бы. Я бы ни за что не позволила ему оставить здесь даже газету, не то что письмо. Незачем вам ходить сюда за письмами, мисс Лили. Если он вам не пишет, я не могу его заставить.

И бедная Лили ушла домой огорченная.

Однако на следующий день письмо пришло, и все вновь стало хорошо. Оно не показалось Лили чересчур коротким или недостаточно нежным. Прочитав, что Кросби уехал раньше времени, чтобы избежать мучительного расставания, она улыбнулась, погладила бумагу и возликовала, что все-таки сделала по-своему. И она поцеловала строчку, в которой Кросби писал, что счастлив был провести с ней последние мгновения. Словам, что в Оллингтоне ему было лучше, чем в Курси, она поверила безусловно и очень им обрадовалась. Когда он обвинил себя в приверженности свету, она извинила его, сказав себе, что в этом отношении он почти так же безупречен, как в остальных. Разумеется, человек, живущий в Лондоне и вынужденный добывать себе хлеб в светской суете, не таков, как деревенская девушка, но разве то, что он полюбил такую девушку и выбрал ее себе в жены, не самое верное свидетельство, что свет его не поработил? «Мое сердце на оллингтонских лужайках», – написал Кросби, и Лили, прочитав эти слова, вновь поцеловала листок.

Для ее глаз, для ее слуха, для ее сердца письмо было прекрасно. Наверное, нет в мире счастья более того, что чувствует девушка, когда получает любовное письмо, зная, что ей нечего стыдиться, – письмо, которое можно распечатать при отце и матери лишь с легкой краской законного смущения. А из всех любовных писем первое – самое сладостное! Любой оборот изучается пристально и читается самым благоприятным образом. Каждая фраза, которая очень скоро станет не более чем привычным оборотом, сейчас наделяется глубочайшим смыслом. Кросби закончил словами: «Да благословит тебя Бог». «И тебя», – прошептала Лили, прижимая листок к груди.

– Он пишет что-нибудь особенное? – спросила миссис Дейл.

– Да, маменька, тут все особенное.

– Но ничего для всеобщего сведения.

– Он передает тебе и Белл свою любовь.

– Мы очень ему признательны.

– И правильно. Еще он пишет, что, проезжая через Барчестер, пошел в церковь и что там служил дедушка леди Дубелло. Когда он приехал в замок Курси, леди Дубелло была там.

– Какое удивительное совпадение! – воскликнула миссис Дейл.

– Больше я тебе ни слова из письма не скажу, – проговорила Лили, сложила листок и убрала в карман. Однако в спальне она тут же достала его снова и перечла раз пять.

Это заняло все ее утро – это и очень искусное рукоделие, предназначенное в подарок мистеру Кросби. И тем не менее работы у нее было очень много, – во всяком случае, она намеревалась трудиться не покладая рук. Лили хотела, выйдя замуж, привезти в новый дом все необходимое, созданное ее рачительным усердием. Она объявила, что желает делать что-нибудь для будущего мужа, и не собиралась это откладывать. И она не позволила своим добрым намерениям испариться. Очень скоро Лили окружила себя задачами куда более трудными, чем вышивание домашних туфель, к которому приступила сразу после отъезда жениха. Миссис Дейл и Белл – хотя и посмеивались над ней ласково – трудились вместе с Лили, подолгу просиживая за шитьем, чтобы дом Кросби, когда их ангел вступит туда в качестве жены, не был лишен нужных вещей.

Однако на письмо совершенно необходимо было ответить. Великим грехом в глазах Лили было бы допустить, чтобы сегодняшняя почта ушла без ее письма в замок Курси, – и она не испытывала ни малейшего искушения ему поддаться. Так восхитительно было сесть за столик перед аккуратным письменным прибором, сознавая, что она берется за письмо, в котором ей и впрямь есть что сказать. До сих пор переписка Лили была малоинтересна. С матерью и сестрой она почти не расставалась, а друзьям ей обычно нечего было сказать по почте. Что занимательного могла Лили сообщить в Гестуик Мэри Имс? Когда она писала Джону Имсу и, обращаясь к нему «Дорогой Джон», сообщала, что маменька будет рада увидеть его за чаем в такой-то час, то придавала этому очень мало значения, хотя для адресата каждая такая записка становилась драгоценным сокровищем.

Теперь все было иначе. Глядя на слова «Дражайший Адольфус», Лили поразилась их значимости. «А четыре месяца назад я даже не слышала о нем», – сказала она себе почти в благоговейном страхе. Теперь же он ближе ей, чем даже сестра и мать! Лили припоминала, как смеялась над ним за глаза и называла его светским львом в тот день, когда он впервые заглянул в Малый дом, и как все равно безо всякой задней мысли старалась прихорошиться, идя на прогулку с этим лондонским чужаком. А нынче он не чужак, а самый родной ей человек.

Лили отложила перо, чтобы обо всем этом подумать – далеко не в первый раз, – затем торопливо продолжила писать, как будто боялась, что не успеет закончить к приходу почтальона. «Дражайший Адольфус, незачем говорить, как счастлива я была, когда сегодня утром принесли твое письмо». Однако я не стану приводить ее послание целиком. В жизни Лили не было происшествий, хотя бы таких, как встреча мистера Кросби с мистером Хардингом. Она не видела леди Дубелло, не беседовала с леди Александриной, о которой могла бы отозваться с похвалой. Имени Джона Имса она не упоминала, зная, что мистер Кросби его не жалует, да ей нечего было бы написать о Джоне Имсе, кроме уже сказанного. Он и впрямь обещал заглянуть в Оллингтон, однако к тому времени, когда Лили села за первое письмо Кросби, его визит еще не состоялся. Это было милое, честное письмо, полное заверений в вечной любви и безграничном доверии, с легкими шуточками по поводу великосветских особ в замке Курси; заканчивалось оно обещанием, что Лили будет счастлива и довольна, если сможет регулярно получать от милого письма и жить надеждой увидеться с ним на Рождество.

– Миссис Крамп, я ведь успела? – спросила она, входя на почту.

– Конечно. С запасом в полчаса. Почтальон еще не вышел из трактира. Опустите письмо в ящик, хорошо?

– А его там не забудут?

– Забудут? Вы когда-нибудь про такое слыхали? Если боитесь опускать его в ящик, забирайте его с собой, вот и все, мисс Лили.

И почтмейстерша вернулась к корыту со стиркой. Нрав у нее был сварливый, но, возможно, ее можно извинить. К ней являлись с личным визитом чуть ли не из-за каждого отправляемого письма, и за все хлопоты, как сама миссис Крамп с обидой говорила приятельницам, она получала «два пенса и фартинг в день – больше обуви стопчешь». Поскольку миссис Крамп никогда не выходила из дому – только раз в месяц в церковь, – ее слова про стоптанную обувь едва ли могли быть правдой.

Лили успела получить еще письмо и ответить на него до того, как Имс нанес в Оллингтон обещанный визит. Имс, как следует помнить, тоже состоял в переписке. Он ответил мисс Ропер и с тех пор терзался двумя страхами: меньшим страхом перед негодующим письмом Амелии и большим – что его милая нагрянет в Гестуик. Если это и впрямь случится, если она перед матерью и сестрой объявит себя его невестой, куда ему будет деваться? Однако Амелия пока не нагрянула и даже не ответила на его жестокое послание.

«Какой я осел, что трушу перед ней!» – говорил он себе, идя по Оллингтонской дороге под вязами Гестуикской усадьбы. Первый раз после возвращения домой Имс отправился в Оллингтон верхом, сверкая шпорами и возлагая определенные надежды на парадное платье и перчатки. Тогда он еще не знал о помолвке Лили. На сей раз Джонни двинулся пешком и, беря в прихожей палку и широкополую шляпу, не думал о своей внешности. Он быстро шагал в тени гестуикских вязов, держась широкой дерновой полосы вдоль графского забора. «Какой я осел, что трушу перед ней!» Размахивая палкой и то ударяя по древесному стволу, то сбивая с дороги камень, Джон Имс всерьез задумался, и ему сделалось очень стыдно. «Ничто на свете не принудит меня на ней жениться, – сказал он, – хоть бы мне и вчинили десять исков. Она не хуже моего знает, что я никогда не собирался на ней жениться. Это плутня от начала до конца. Если она сюда заявится, я так и скажу ей при матушке». И все же, воображая внезапный приезд Амелии, Джон по-прежнему трепетал. Он говорил, что любит ее. Подтвердил это письменно. Если ему предъявят эти факты, он вынужден будет признать свой грех.

Затем мало-помалу мысли его обратились от Амелии Ропер к Лили Дейл, что точно так же не сулило ничего утешительного. Джонни обещал зайти в Оллингтон до возвращения в город и теперь исполнял обещание. Однако он не понимал, зачем туда идет. Он чувствовал, что будет сидеть в гостиной миссис Дейл молчаливый и подавленный, выдавая всем своим видом тайну, которую теперь надлежит от всех скрывать. Он не сможет легко говорить с Лили, нельзя ему и говорить с ней о том единственном, что занимает его мысли в ее присутствии. И это еще если ему посчастливится застать ее одну. Хотя, быть может, лучше бы застать ее в обществе сестры или матери.

Когда его провели в гостиную, там никого не было.

– Минуту назад все здесь были, – сказала служанка. – Вы наверняка найдете кого-нибудь из них в саду, мастер Джон.

Так что Джон Имс после некоторых колебаний вышел в сад.

Прежде всего он обошел дом, но никого не встретил. Затем пересек лужайку и вновь вернулся в дальний конец сада и здесь, на дорожке, ведущей от Большого дома, встретил Лили одну.

– Здравствуйте, Джон, – сказала она. – Боюсь, вы никого дома не застанете. Маменька и Белл с Хопкинсом в главном огороде.

– Я только заглянул ненадолго, потому что обещал, – ответил Имс. – Я сказал, что зайду до возвращения в Лондон.

– Они будут очень рады вас видеть, и я тоже. Сходим за ними туда? Хотя, возможно, вы шли сюда пешком и устали.

– Я шел пешком, – подтвердил Имс, – но ничуть не устал.

На самом деле он не хотел идти за миссис Дейл, хотя понятия не имел, о чем беседовать с Лили, пока они вдвоем. Ему думалось, что хорошо бы перемолвиться с ней наедине до отъезда – как-то особенно воспользоваться последним случаем поговорить с Лили, пока та не стала замужней дамой. Теперь этот случай представился, а Джон не смел им воспользоваться.

– Останьтесь и пообедайте с нами, – сказала Лили.

– О нет, я обещал матери вернуться к обеду.

– Очень любезно с вашей стороны прийти в такую даль, чтобы с нами повидаться. Если вы правда не устали, думаю, надо пойти к маменьке. Она очень огорчится, если вас не увидит.

Лили заговорила так, потому что в эту минуту вспомнила наставления Кросби касательно Джона Имса. Однако Джон решил, что скажет слова, ради которых пришел, и что, раз уж Лили сейчас с ним, надо воспользоваться случаем, который подарила судьба.

– Я предпочел бы не идти в сад сквайра.

– Дяди Кристофера там нет. Он где-то на ферме.

– Если вы не против, Лили, я предпочел бы остаться здесь. Думаю, они скоро вернутся. Конечно, я хотел бы их повидать до отъезда в Лондон. Но, Лили, я пришел, главным образом, чтобы увидеть вас. Это вы взяли с меня обещание прийти.

Лили смутилась. Неужто Кросби прав и она действительно поступила неосторожно в попытке быть ласковой со старым другом?

– Может быть, пойдем в гостиную? – спросила она, чувствуя, что это безопаснее, чем оставаться среди кустов и тропок в саду.

И, думаю, тут Лили была права. Мужчина может говорить о любви средь сирени и роз, даже если в четырех стенах гостиной от смущения проглотил бы язык. Джон Имс тоже чувствовал что-то подобное и намеревался по возможности оставаться в саду.

– Мне не хочется идти в дом, если вы того не желаете. Я бы лучше побыл здесь. Итак, Лили, вы скоро выходите замуж? – И так Джон сразу перешел к середине разговора.

– Да, – ответила Лили.

– Я еще не сказал, что поздравляю вас.

– Я прекрасно знала, что вы поздравляете меня мысленно. Я никогда не сомневалась, что вы желаете мне добра.

– Да, и если поздравить человека – значит выразить надежду, что он всегда будет счастлив, я вас поздравляю. Но, Лили… – И тут Джон замолчал, потрясенный целомудренной красотой и женственной грацией, за которые ее полюбил.

– Думаю, я понимаю все, что вы хотели сказать. Мне и без обычных слов ясно, что я могу числить вас среди моих ближайших друзей.

– Нет, Лили, вы не поняли, что я хотел сказать. Вы никогда не знали, как часто и как много я о вас думал, как сильно я вас любил.

– Джон, вы не должны теперь так со мной говорить.

– Я не мог уехать, не сказав вам. Когда я сюда пришел и миссис Дейл сказала, что вы выходите за этого человека…

– Вы не должны так говорить о мистере Кросби, – одернула его Лили, поворачиваясь к нему почти гневно.

– Я не хотел сказать о нем ничего неуважительного. Я бы сам себе такого не простил. Разумеется, он нравится вам больше всех остальных?

– Я люблю его сильнее, чем весь остальной мир.

– И я тоже люблю вас больше, чем весь остальной мир. – При этих словах Джон поднялся со скамейки и встал перед Лили. – Я знаю, как беден, как недостоин вас. И, думаю, мне не следовало бы этого говорить, не будь вы с ним помолвлены. Конечно, вы никогда не вышли бы за такого, как я. Однако я любил вас, сколько мы знакомы, и теперь, когда вы за него выходите, я не могу вам этого не сказать. Вы будете жить в Лондоне, но о том, чтобы я там у вас бывал, не может быть и речи. Я не войду в дом этого человека.

– Ах, Джон!

– Нет, никогда, если вы станете его женой. Я любил вас так же сильно, как он. Когда я услышал слова миссис Дейл, я думал, что рухну. Я ушел, не повидавшись с вами, потому что не мог с вами говорить. Я выставил себя дураком. Я и был дураком с самого начала. Я дурак сейчас, что вам это говорю, но ничего не могу с собой поделать.

– Вы все забудете, когда встретите девушку, которую сможете полюбить по-настоящему.

– А разве вас я любил не по-настоящему? Ладно, не важно. Я сказал то, за чем приходил, и теперь уйду. Если когда-нибудь случится, что мы снова вместе окажемся в этих краях, возможно, мы еще увидимся, но в Лондоне – никогда. Прощайте, Лили. – И он протянул ей руку.

– Вы не будете дожидаться маменьки? – спросила Лили.

– Нет. Передайте ей мою любовь, и Белл тоже. Они всё поймут. Они будут знать, почему я ушел. Если когда-нибудь вам потребуется, чтобы кто-нибудь что-то для вас сделал, помните: я сделаю для вас что угодно.

И Джон пошел прочь, думая, что больше всего хотел бы ради нее подвергнуть Кросби экзекуции. Если бы только Кросби ее обидел – совершил в ее отношении какую-нибудь предсвадебную гнусность – и если б его, Джона, призвали за нее отомстить! Весь обратный путь к Гестуику он строил воздушные замки – и Лили Дейл не поблагодарила бы его за роль, которая ей в них отводилась.

Лили, оставшись одна, расплакалась. Она, безусловно, никак не обнадежила своего несчастного обожателя и держалась с ним так, что даже Кросби едва ли ее упрекнул бы, но теперь, когда Имс ушел, ее сердце потеплело к нему. Она чувствовала, что тоже его любит – не так, как любит Кросби, но все равно нежно, ласково и преданно. Если бы Кросби знал ее мысли в это время, они вряд ли ему понравились бы. Она расплакалась, затем поспешила в укромный уголок сада, где мать и Белл не увидят ее, когда вернутся.

Имс очень медленно шагал по дороге, покачивая тростью и пиная пыль. Его сердце было полно недавней сценой. Он ругал себя, что плохо сыграл свою роль, что был груб с Лили, что проявил эгоизм, признавшись ей в любви, и злился на нее за слова, что она любит Кросби больше всего остального мира. Разумеется, он знал, что она должна так любить жениха – по крайней мере, что так положено. И все же, думал Имс, Лили могла бы ему такого не говорить. «Сейчас она меня презирает, но может прийти время, когда она пожалеет, что не отвергла его». Что Кросби самовлюбленный негодяй, Джон нимало не сомневался. Он был уверен, что этот человек будет дурно обходиться с Лили и сделает ее несчастной. У него были некоторые сомнения, что Кросби на ней женится, и в этих сомнениях он черпал пусть слабое, но утешение. Если Кросби ее бросит и если ему, Джону, выпадет привилегия до смерти отлупить мерзавца, то мир будет не таким уж беспросветным. Все это, без сомнения, было очень жестоко по отношению к Лили – но разве Лили не была жестока с ним?

С такими мыслями Джон вышел на гестуикские луга. Границы графской собственности были четко обозначены, ибо здесь вдоль дороги начинались тенистые вязы и широкая дерновая полоса, одинаково удобная для всадников и пешеходов. Имс шагал теперь по траве, но от полноты чувств не замечал, что дорога переменилась, пока его не вывели из забытья крики на соседнем лугу и громкий бычий рев. Здесь, как знал Джон, пасся лучший графский скот, в том числе один бык, которого лорд Де Гест очень ценил и числил своим любимцем. Все в округе говорили, что бык злобный, однако лорд Де Гест частенько бахвалился, что с ним этот бык смирнехонек. «Мальчишки его дразнят, а мужчины почти что хуже мальчишек, – говорил граф, – но он никогда не тронет того, кто его не трогает». Полагаясь на собственное учение, граф приучил себя смотреть на этого быка как на большого, рогатого, невинного ягненка.

Имс вроде бы различил голос графа, и голос этот звучал напуганно. Затем бычий рев раздался очень громко и почти близко. Джон бросился к перелазу и, не думая, что делает, перескочил на другую сторону и сделал несколько шагов на луг.

– Эй! Эй! – кричал граф. – Сюда!

Дальнейшие его крики едва ли складывались в членораздельную речь, однако Имс понял, что граф зовет на помощь в бедственных обстоятельствах. Бык набегал на хозяина, словно намеревался поднять его сиятельство на рога, и всякий раз граф быстро отступал на несколько шагов, держась, впрочем, к противнику лицом и тыча тому в морду длинной жердиной. Однако, пятясь, он не мог отступать напрямик к перелазу, и велика была опасность, что бык прижмет его к живой изгороди. «Сюда! – кричал граф, мужественно отбиваясь, но явно не стремясь заслужить победные лавры единолично. – Сюда!» Тут он остановился, заорал на быка, потрясая жердиной, и замахал руками, надеясь припугнуть животное воинственными жестами.

Джонни Имс отважно бросился на помощь графу, как бросился бы на помощь любому крестьянину. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что в ту пору жизни он был отчаянным храбрецом. Джон боялся многого из того, чего бояться не след, но не страшился опасности и не дрожал за свою шкуру и кости. Когда Крэделл улизнул из дома на Бертон-Кресент, им двигал страх, что Лупекс его прибьет. Джон Имс в подобных обстоятельствах тоже предпочел бы сбежать, но по другой причине: он не хотел бы такого конфуза перед обитателями дома и очень живо воображал бы, как полисмен тащит его прочь с подбитым глазом и в порванном сюртуке. Здесь не было ни зрителей, ни готового возмутиться полисмена. Поэтому он кинулся на выручку графу, размахивая палкой и ревя на манер быка.

Когда животное увидело, как нечестно с ним обошлись: число врагов удвоилось, а к нему на помощь никто не спешит, – оно на мгновение замерло, оскорбленное подлостью человеческого рода, и, вскинув морду, ревом выразило небесам свое возмущение.

– Не подходите близко! – выговорил запыхавшийся граф. – Держитесь чуть в стороне! Бу! Бу! Пшел, пшел! – И он мужественно принялся тыкать жердиной, то и дело утирая лоб тыльной стороной ладони.

Покуда бык стоял, размышляя, не предпочесть ли бегство утолению ярости, Имс ринулся вперед, пытаясь ударить его между рогов. Граф, видя это, тоже сделал шаг вперед и почти попал жердиной быку в глаз. Однако таких измывательств животное не вынесло. Оно наклонило голову и помчалось сперва на Имса, затем с постыдной в быке нерешительностью чуть повернуло и наставило рога на другого противника, а в итоге пронеслось между ними, так что и граф, и Джон Имс на время оказались позади него.

– Теперь к перелазу, – сказал граф.

– Медленно, медленно, не бегите! – крикнул Джонни, в пылу схватки переходя на командный тон, какого никогда не позволил бы себе в других обстоятельствах.

Граф ничуть не оскорбился.

– Ладно, – сказал он, пятясь в сторону ворот.

Бык снова развернулся к нему. Граф подпрыгнул, наставив жердину на врага. Имс, сохраняя позицию чуть в стороне от товарища, нагнулся и заколотил палкой по земле, словно бросая быку вызов. Бык вызов принял, замер, взревел и ринулся в атаку, но вновь, как и в прошлый раз, его подвела нерешительность.

– Держитесь, пока не доберемся до перелаза, – сказал Имс.

– Бу! Бу! Пшел! Пшел! – закричал граф.

И так они продолжили отступление.

– Теперь лезьте, – сказал Имс, когда они оба добрались до угла поля, где располагался перелаз.

– А вы? – спросил граф.

– Я через изгородь.

С этими словами Джонни замахал тростью, отвлекая на себя внимание быка. Граф припустил к перелазу и мигом взлетел на верхнюю перекладину. Бык, видя, что добыча ускользает, в последний раз бросился на графа и яростно боднул перекладину, сбив его сиятельство на другую сторону. Лорд Де Гест упал, однако благополучно приземлился на дерн за перелазом – правда, совершенно обессиленный. Имс, как и намеревался, боком прыгнул в густую изгородь, отделяющую луг от соседней рощи. Здесь была широкая канава и за ней колючая изгородь, которую в этом углу, близко к перелазу, довольно сильно повредили браконьеры. Имс был молод, силен и прыгнул так, что влетел в самую середину боярышника, а затем проломился на другую сторону с некоторым ущербом для лица и рук и со значительным ущербом для платья.

Бык, очухавшись после удара о перекладину, глянул на последнего отступающего врага, который все еще продирался через боярышник. Бык уставился на канаву и на проломленную изгородь, но так и не понял, насколько незначительна эта преграда. Он с размаху боднул прочный деревянный брус, устоявший перед его ударом, но спасовал перед колючими ветками, которые мог без усилий втоптать в землю. Как часто мы, подобно быку, отступаем перед самым пустяковым препятствием и разбиваем ноги, а то и сердце, об адамантовую скалу! Бык наконец решил, что колючая изгородь ему не по силам, взревел напоследок, повернулся и мирно побрел к стаду.

Джонни выбрался на дорогу по перелазу из рощицы и вскоре уже стоял над графом. По расцарапанному лицу текла кровь, одна штанина зацепилась за сук и порвалась от бедра и донизу, шляпа осталась на поле – единственный доставшийся быку трофей.

– Надеюсь, милорд, вы не пострадали, – сказал он.

– О, ничуть, только запыхался ужасно. Ох, да вы весь в крови. Это ж не бык вас так отделал?

– Нет, я просто поцарапался об изгородь, – сказал Джонни, проводя рукой по лицу. – Но я потерял шляпу.

– Невелика потеря, – заметил граф.

– Попытаюсь-ка я ее забрать, – сказал Джонни, которому разжиться новой шляпой было куда затруднительнее, чем графу. – Бык вроде присмирел.

И он двинулся к перелазу.

Однако лорд Де Гест вскочил и сгреб молодого человека за шиворот.

– Лезть за шляпой! – воскликнул он. – Что за дурь на вас напала? Если боитесь простудиться, наденьте мою.

– Я ничуть не боюсь простудиться, – ответил Джонни. – Часто он так, милорд? – И Джонни кивнул в сторону быка.

– Тишайшая скотинка на свете; он всегда был как ягненочек – чистый ягненочек. Может, увидел мой красный носовой платок. – И лорд Де Гест показал, что у него и впрямь такой платок. – Но что бы со мной было, если б не вы?

– Вы бы добрались до перелаза, милорд.

– Да, ногами вперед, и меня бы несли четверо. Адски пить хочется. У вас, часом, нет при себе фляжки?

– Нет, милорд.

– Тогда идемте в дом и выпьем по стакану вина.

И на сей раз эти слова не были пустой вежливостью.

Мистер Кросби прожил в замке Курси неделю, не особо страдая оттого, что все знают о его помолвке. И Джордж Де Курси, и Джон Де Курси, каждый по-своему, старались поддеть его намеками на этот факт, однако их злопыхательства его не трогали. Графиня после нескольких слов в первый день практически не упоминала Лили и вполне готова была считать его поведение в Оллингтоне естественным для светского молодого человека. Его заманили в скучный сельский дом, и, разумеется, он забавлялся, как мог: стрелял куропаток и ухлестывал за барышней, вознаграждая себя за скучные часы в обществе сквайра. Быть может, с барышней он зашел чересчур далеко, но никто лучше графини не знал, как трудно молодому человеку соблюсти меру. Не ее дело его осуждать. Уж конечно, сама мисс Дейл виновата ничуть не меньше. Графиня сочувствовала любой девушке, чьи ожидания не сбылись, но если молодая особа пытается заарканить мужчину, который настолько выше ее круга, пусть пеняет на себя. В таких выражениях леди Де Курси обсуждала дело с дочерями, и те вполне соглашались, что мистер Кросби, безусловно, не женится на Лили Дейл. Опасения, что Александрина всю неделю будет изводить его нападками, оказались напрасны. Он обещал до отъезда из замка Курси разъяснить обстоятельства своего знакомства с Лили, и она намеревалась это объяснение стребовать, но до тех пор никак не выказывала обиды или холодности. И я должен с сожалением признать, что их дружба за эту неделю ничуть не охладилась.

– И когда вы расскажете мне, что обещали? – негромко спросила она как-то вечером.

Они стояли у окна в бильярдной, коротая неизбежные полчаса до того, как наступит время переодеваться к обеду. Кросби вернулся с охоты, Александрина – с верховой прогулки и все еще была в амазонке. Она знала, что высокая шляпа и наряд для верховой езды ей очень идут, поэтому ходила в них по дому, искусно подбирая шлейф. Уже смеркалось, но еще не стемнело, и свет в бильярдной не зажигали. Некоторое время они для вида лениво катали шары, но только для вида, затем Александрина сказала: «Даже Диана не могла бы играть в бильярд в амазонке» – и отложила кий. С тех пор они тихонько беседовали в эркере.

– А что я обещал? – спросил Кросби.

– Вы отлично знаете. Не то чтобы меня это особо занимало, только, разумеется, вы своим обещанием возбудили мое любопытство.

– Раз вас это не особо занимает, вы не откажетесь освободить меня от обещания.

– Насколько же это в вашем духе! И как лукавы мужчины! Вы купили мое молчание на неприятную тему обещанием будущей откровенности, а теперь говорите, что ничего мне не откроете.

– Вы сами сказали секунду назад, что вас это нисколько не занимает.

– И вновь лукавство! Вы прекрасно знаете, что я имела в виду. Помните ваши слова в день приезда? Разве после этого я не должна говорить, что ваша женитьба на той или иной барышне нисколько меня не занимает? И все же, как ваш друг…

– Как мой друг!

– Я хотела бы знать… Однако я не стану вымаливать откровенность, только скажу честно, что не считаю мужчиной того, кто сражается под ложным флагом.

– А я сражаюсь под ложным флагом?

– Да.

Леди Александрина вспыхнула, и Кросби, несмотря на тусклый вечерний свет, различил ее румянец.

– Да. Джентльмен, который приезжает в дом, сопровождаемый слухами о своей помолвке, и ведет себя так, будто ничего не произошло, сражается под ложным флагом. Разумеется, для меня самой это ничто, но это сражение под ложным флагом. А теперь, сэр, вы можете исполнить обещание, которое дали мне в день приезда, либо остаться обманщиком.

Надо сказать, что дама вела свою кампанию очень смело и довольно ловко. Через три-четыре дня Кросби должен был уехать; на то, чтобы одержать победу, оставались всего эти три-четыре дня. А если победу одержать не удастся, то лишь справедливо наказать Кросби за его двуличие, и Александрина намеревалась отомстить настолько, насколько в ее власти. Не то чтобы она замышляла какую-нибудь ужасную месть или имела намерение очень уж сильно злиться. Кросби ей нравился, и она думала, что нравится ему. Сильные чувства были ей незнакомы, однако она полагала, что замужество приятнее одиночества. Она не сомневалась, что Кросби дал слово Лили Дейл, но до того он почти что обещал жениться на ней самой. Игра честная, и она постарается выиграть, если сможет, а если не выиграет, то выкажет досаду, но выкажет ее мягко – будет презрительно отзываться о Лили в присутствии Кросби и за глаза говорить о нем мелкие гадости. Сильно дальше ее обида не зашла бы.

– А теперь, сэр, вы можете исполнить обещание, которое дали мне в день приезда, либо остаться обманщиком, – так она сказала и отвернулась от него к темному окну.

– Александрина!

– Да, сэр? Однако у вас нет права так со мной говорить. Вы знаете, что не имеете права называть меня по имени!

– Вы настаиваете на титуле?

– Все дамы требуют официального обращения от джентльменов, если те не наделены привилегией особой близости, на которую вы претендовать не можете. Полагаю, вы не называли мисс Дейл по имени, покуда вам этого не разрешили?

– Раньше вы позволяли мне так себя называть.

– Никогда! Раз или два, когда вы себе такое позволили, я не одернула вас, как следовало бы. Что ж, сэр, если вам нечего мне сказать, я вас оставлю. Должна сознаться, я не думала, что вы такой трус.

И она, подобрав шлейф амазонки и взяв с подоконника оставленный там хлыстик, собралась уйти.

– Погодите минутку, Александрина, – сказал Кросби. – Я несчастен, и вам не следует говорить слов, которые усугубляют мою печаль.

– Отчего же вы несчастны?

– Оттого, что… я скажу прямо сейчас, если могу быть уверен, что я говорю это вам, а не всему дому.

– Разумеется, я ничего не скажу другим. По-вашему, я не умею хранить тайн?

– Оттого, что я обещал жениться на одной, а люблю другую. Теперь я сказал вам все, и если вы еще раз повторите, что я сражаюсь под ложным флагом, я немедленно покину замок.

– Мистер Кросби!

– Теперь вы знаете все и можете понять, счастлив ли я. Кажется, вы сказали, что пора переодеваться к обеду, – идем?

И они без дальнейших слов разошлись по своим комнатам.

Кросби, оставшись один, опустился в кресло и попытался заставить себя думать о том, как быть дальше. Не следует полагать, будто признание вырвалось у него под влиянием минуты, исключительно от затруднительности положения. Атмосфера замка Де Курси действовала на него всю последнюю неделю. И каждое услышанное слово, каждое слово, которое он сам произнес, разрушало в нем все искреннее и доброе, усиливало все эгоистичное и фальшивое. За эту неделю Кросби десятки раз мысленно говорил, что не будет счастлив с Лили Дейл и не сделает ее счастливой. А затем он прибег к старой софистике, убеждая себя, что желаемый путь и есть правильный. Что лучше для Лили – если он ее бросит или если женится на ней вопреки велению сердца? А если он не любит ее по-настоящему, разве жениться на ней – не худшее преступление? Кросби укорял себя, что любви такой чистой девушки ему для счастья недостаточно. Однако то был факт, с которым он не находил силы спорить. Если бы можно было полным самопожертвованием сделать счастливой Лили, он не колебался бы и секунды. Но правильно ли жертвовать и ею, и собой?

Кросби обдумывал это все, пока почти не убедил себя, что его долг – разорвать помолвку с Лили. И еще он почти убедил себя, что женитьба на дочери рода Де Курси удовлетворит его честолюбие и поможет ему пробиться в жизни. Что леди Александрина ответит ему согласием, Кросби не сомневался – надо лишь, чтобы она простила ему помолвку с мисс Дейл. Он еще не знал, как легко женщина извиняет подобный грех, если в итоге победа достанется ей самой.

И еще одно обстоятельство укрепляло Кросби в нынешнем намерении, хотя должно было бы склонять в другую сторону. Он побоялся сразу жениться на Лили Дейл из-за своего малого дохода. Теперь появилась надежда, что доход этот значительно вырастет. Один из уполномоченных его комитета ушел на должность с еще более высокими полномочиями, и все знали, что вакансию займет нынешний секретарь правления. Тут сомнений не было. Однако кто станет новым секретарем? Кросби получил два или три письма, намекавшие, что его шансы заполучить это место довольно велики. В таком случае его доход вырос бы с семисот до тысячи двухсот фунтов, а сам он вознесся бы на недосягаемую высоту. Друг Кросби, нынешний секретарь, заверил его, что соперников не будет. Разве такая удача не убирала все нынешние препятствия к браку с Лили Дейл? Увы, Кросби смотрел на дело совершенно иначе! Не поможет ли ему графиня получить желанное кресло? И если ему уготованы все блага мира – должности секретаря, уполномоченного, председателя и так далее, – не лучше ли пробиваться наверх с помощью связей?

Таковы были мысли Кросби перед обедом. С приезда в замок Курси он дважды писал Лили Дейл. Его первое письмо читатель уже видел. Второе было написано примерно в том же тоне, хотя Лили смутно ощутила, что оно не так прекрасно, как первое. В выражениях любви недостатка не было, однако им недоставало сердечности. Что-то в них сквозило лицемерное, хотя формально они были безупречны. Редкий лжец умеет лгать с полной гладкостью и самоуверенностью истины, и Кросби еще не достиг в своих пороках такого совершенства. Он ничего не сказал Лили о надежде на продвижение по службе, но вновь упомянул о своей светской суетности – признал, что получает недостойное удовольствие от мишурного блеска замка Курси. На самом деле он мостил дорогу к тому, что почти решился сделать. И теперь, после разговора с леди Александриной, Кросби не мог не признать, что жребий брошен.

И в этом сознании была даже некоторая приятность. Вскоре после объяснения в Оллингтоне Кросби начал чувствовать, что собственной рукой перерезал себе горло. Покуда Лили была рядом, он верил, что сможет жить с перерезанным горлом, но, оставшись один, тут же вновь обвинял себя в самоубийстве. Таковы были его настроения в Оллингтоне, а за время в замке Курси они значительно укрепились. Однако он не убил себя до конца и теперь начал думать, что еще может спастись. Едва ли надо говорить, что торжества Кросби не чувствовал. Даже не будь на его пути существенных затруднений – дяди, кузена и матери, чей гнев ему придется снести, даже если бы перед его глазами не стояло бледное личико, более красноречивое в своем молчании, чем дядя, кузен и мать с любыми яростными упреками, – Кросби не был вполне бессердечен. Как сообщить обо всем девушке, которая так его любит – любит настолько, что, как он сам чувствовал, эта любовь, на счастье или на беду, определит всю ее будущую жизнь? «Я недостоин Лили и прямо ей это скажу», – говорил себе он. Сколько негодяев пытались успокоить совесть подобным лицемерным смирением? Однако сейчас, вставая с кресла, чтобы приступить к туалету, Кросби сознавал, что жребий брошен и он может говорить леди Александрине, что пожелает. «Другие проходили прежде через тот же огонь, – убеждал он себя, спускаясь по лестнице, – и вышли без ущерба». И Кросби стал припоминать всеми уважаемых людей, за которыми, по слухам, числился тот же грешок молодости.

В вестибюле он нагнал леди Джулию Де Гест и вынужден был открыть ей дверь в гостиную. Тут ему вспомнилось, что она прошла через бильярдную, когда они с леди Александриной стояли в эркере. Тогда он не придал этому значения, и сейчас, придерживая дверь, произнес какие-то ничего не значащие слова.

Однако леди Джулия была женщина в некотором смысле строгая и не лишенная известного мужества. Она не признавала Лили родственницей и тем не менее сочувствовала ей почти с любовью. Каждый день она упрямо пересказывала графине какие-нибудь эпизоды ухаживания Кросби и его помолвки с Лили Дейл, говоря о будущей свадьбе как о деле совершенно решенном. Такие речи она вела наедине с графиней и в присутствии Александрины, а также перед всеми гостьями замка. Впрочем, ответом ей были только недоверчивые улыбки. «Ах, леди Джулия! – ответила графиня наконец. – Я начинаю думать, что вы сами влюблены в мистера Кросби – вы лишь о нем и твердите. Можно подумать, барышням в ваших краях очень трудно найти себе мужей, если об успехе одной из них столько трубят». Леди Джулия на время умолкла, но заткнуть ей рот надолго было не так-то легко.

Когда Кросби вслед за ней вошел в гостиную, там собрались почти все обитатели замка и гости. Увидев перед собой толпу, леди Джулия обернулась и сказала громче, чем обычно требуют разговоры в гостиной:

– Мистер Кросби, получали ли вы в последнее время известия от нашей дорогой Лили Дейл?

При этом она глянула ему в лицо даже многозначительнее, чем, возможно, намеревалась. Все в комнате разом умолкли и посмотрели на вошедших.

Кросби попытался смело отбить нападение, однако его бросило в пот, а щеки вспыхнули румянцем.

– Я получил письмо из Оллингтона вчера. Полагаю, вы слышали о встрече вашего брата с быком?

– С быком! – повторила леди Джулия и тут же поняла, что ее обошли с фланга.

– Ах, леди Джулия, какая же вы чудачка! – воскликнула графиня.

– Так что там с быком? – спросил Досточтимый Джордж.

– Насколько я понял, графа сбили с ног посреди его собственного луга.

Александрина и прочие дамы заахали.

– Однако он не пострадал, – продолжал Кросби. – Молодой человек по фамилии Имс упал с неба и умчал графа на своей спине.

– Ха-ха-ха! – загремел лорд Де Курси, веселясь, что с его собратом приключился такой конфуз.

Леди Джулия сегодня тоже получила письмо из Гестуика и знала, что все обошлось благополучно. Однако она видела свое поражение.

– Надеюсь, его сиятельство не сильно пострадал, – чрезвычайно участливо заметил мистер Гейзби.

– Спасибо, мой брат вчера чувствовал себя вполне хорошо, – ответила леди Джулия.

И гости вернулись к своим разговорам, оставив ее на диване одну.

– Вы же это все выдумали, сэр? – спросила Александрина у Кросби.

– Не совсем. Я действительно получил сегодня утром письмо от моего друга Бернарда Дейла – племянника старой ведьмы. На лорда Де Геста и впрямь напал один из его быков. Жаль, я не мог сказать ей, что глупый старикан сломал себе шею.

– Фи, мистер Кросби!

– Для чего она все время лезет в мои дела?

– Однако я собиралась задать вам тот же вопрос, что и она, и от меня вы сказочкой про бычка не отделаетесь.

Впрочем, пока Александрина собиралась задать вопрос, объявили обед.

– Так это правда, что лорда Де Геста забодал бык? – спросил граф, как только дамы вышли.

Почти весь обед он молчал, если не считать нескольких слов на ухо леди Дубелло. Обычно граф не блистал разговорами в собственном доме, однако даже ему хотелось посмаковать новость, что лорда Де Геста подняли на рога.

– Только сбил с ног, насколько я понимаю, – ответил Кросби.

– Ха-ха-ха! – загремел граф, затем наполнил свой стакан и позволил соседу передать бутылку. Бедолага! В мире для него осталось не так уж много веселого.

– Не вижу, что тут смешного, – заметил Плантагенет Паллисер, сидевший по правую руку от графа, напротив лорда Дубелло.

– Не видите? – переспросил граф. – Ха-ха-ха!

– Хоть убейте, не вижу. Насколько я слышал, Де Гест – исключительно толковый фермер. И мне не смешно, что фермера забодали, даже если этот фермер вдобавок еще и аристократ. А вам? – И он повернулся к мистеру Гейзби, сидящему от него по другую руку.

Положение мистера Гейзби было затруднительным. Граф – мало что граф, но еще и его тесть. Мистер Плантагенет Паллисер – наследник герцогского титула. Посему мистер Гейзби только широко улыбнулся и ничего не ответил. Мистер Паллисер не стал продолжать разговор, и шутка сошла на нет.

Мистер Плантагенет Паллисер был наследником герцога Омниума – наследником и титула, и огромнейшего состояния, – а значит, человеком значительным. Он заседал в палате общин и в свои двадцать пять еще оставался холостяком. Мистер Паллисер не охотился, не держал яхту и как-то обмолвился, что ни разу в жизни не бывал на скачках. Одевался он очень скромно, никогда не меняя цвет и покрой платья, в обществе держался тихо, сдержанно и по большей части молчал. Он был высок, худощав, недурен собой – и больше о его наружности нельзя было сказать решительно ничего, за тем исключением, что каждый с первого взгляда видел в нем джентльмена. С дядей-герцогом он поддерживал хорошие отношения – то есть они никогда не ссорились. Герцог платил ему очень щедрое содержание, однако дядя с племянником расходились во вкусах и виделись редко. Раз в год мистер Паллисер два или три дня гостил у герцога в его поместье и два-три раза обедал с ним во время лондонского сезона. Мистер Паллисер заседал в парламенте от герцогского карманного округа, однако с самого начала дал понять, что в политике будет совершенно независим. Таким образом, герцог и его наследник являли миру образец счастливой семьи. «Не то что граф и лорд Порлок!» – говаривали жители Западного Барсетшира. Ибо оба поместья, герцогское и графское, располагались в этих краях.

Мистера Паллисера знали главным образом как многообещающего политика. Мы можем сказать, что ему были доступны любые удовольствия жизни. Он обладал богатством, положением, властью и безусловной гарантией высочайшего титула среди самой, быть может, блистательной аристократии мира. Его обхаживали все, кому удавалось к нему подобраться. Не будет особым преувеличением сказать, что он мог выбрать себе невесту из лучших и самых красивых англичанок. Если бы он покупал скаковых лошадей и спускал на ипподроме тысячи фунтов, дядя бы только радовался. Он мог бы стать распорядителем охоты или настреливать в день гекатомбы птиц. Однако ничем этим мистер Паллисер не занимался. Он избрал политику и трудился на этом поприще с упорством, которое обогатило бы его в любой профессии. Он просиживал в комитетах до середины августа, редко пропускал важные дебаты и никогда – важные голосования. Хотя выступал мистер Паллисер редко, он всегда готов был выступить, если того требовала его задача. Никто не считал его гением, мало кто думал даже, что он может стать выдающимся оратором или великим государственным мужем. Говорили тем не менее, что он идет в гору, и старый Нестор кабинета министров смотрел на него как на человека, который может со временем стать их младшим собратом. До сих пор мистер Паллисер отклонял все предлагаемые ему незначительные должности, терпеливо выжидая время; он еще не впрягся в ярмо той или иной партии, хотя во всем, безусловно, держался либерального направления. Читал он много и не просто что подвернется под руку, а тщательно прорабатывая огромную массу книг по мировой истории – собирая копилку фактов, хотя, возможно, не приобретая способности использовать эти факты иначе, чем в качестве прецедентов. Еще он прилежно изучал языки, и не без успеха, если считать успехом сносное понимание. Это был узколобый, кропотливый, порядочный человек, готовый посвятить всю молодость трудам, чтобы в старости ему позволили заседать среди советников королевства.

До сих пор молва не связывала его имя ни с одной женщиной, однако в последнее время многие отмечали, что его часто видят в одном помещении с леди Дубелло. Больше никаких поводов для пересудов они не давали, но, если вспомнить, как мало оба были склонны к выражению чувств, даже это казалось достойным упоминания. Мистер Паллисер, безусловно, иногда разговаривал с ней почти заинтересованно, а леди Дубелло, заметив его, поднимала голову с некоторым оживлением и смотрела так, будто на нем и впрямь стоит задержать взгляд. Никто не умел воспользоваться подобными намеками лучше леди Де Курси. Многие, узнав, что мистер Паллисер будет в замке, дивились, как ей удалось его заманить. Другие так же удивлялись, что она сумела зазвать к себе леди Дубелло. Однако, как только стало известно, что эти двое будут в Курси вместе, все знакомые графини признали, что она чрезвычайно умна. Залучить мистера Паллисера или леди Дубелло само по себе было бы победой, но залучить обоих, дав каждому понять, что другой будет здесь, – вот истинный триумф! В случае леди Дубелло, впрочем, сделка оказалась не совсем честной, поскольку мистер Паллисер приехал в замок всего лишь на две ночи и день, причем весь этот день провел за изучением парламентских протоколов. Что до леди Де Курси, ей было все равно, чему он посвящает свое время – протоколам или леди Дубелло. Мистер Паллисер посетил замок Курси, и ни друзья, ни враги не смогут опровергнуть этот факт.

Сегодня был его второй вечер в замке, а поскольку он обещал на следующий день в час встретиться со своими сильвербриджскими избирателями, дабы разъяснить им свое поведение и мировую политику в целом, и оттуда в Курси возвращаться не собирался, времени у леди Дубелло было в запасе совсем немного. Никто, впрочем, не сказал бы, что она стремится единолично завладеть вниманием мистера Паллисера. Когда он вошел в гостиную, она сидела одна на большом низком стуле без подлокотников, позволявшем расправить ее платье на всю ширину, но с выгнутой спинкой, чтобы удобно опереться. С тех пор как дамы покинули столовую, она сказала от силы три слова, однако ничуть не тяготилась скукой. Леди Джулия вновь одолевала графиню рассказом про Лили Дейл и мистера Кросби, и Александрина почти в ярости отошла в противоположный конец комнаты, не скрывая, что ее это задевает.

– Хоть бы они скорее поженились и покончили с этим, – сказала графиня, – и мы больше о них не слышали.

Все это леди Дубелло слушала с некоторым интересом. Она запоминала подобные высказывания, усваивая отсюда, кто есть кто, и соответственно меняла свое поведение. По-своему эта молодая дама каждую минуту проделывала большую работу, даже если выглядела праздной. Так она сидела, не открывая рта, разве что отвечала коротко на какую-нибудь лесть окружающих. Когда отворилась дверь и вошел мистер Паллисер, леди Дубелло подняла голову, и лицо ее осветилось еле заметным удовольствием. Однако она не сделала попытки с ним заговорить, а когда он подошел к столу, взял книгу и простоял с ней четверть часа, дама не выказала и не ощутила нетерпения. После этого вошел лорд Дубелло и встал у стола безо всякой книги. И по-прежнему леди Дубелло не чувствовала нетерпения.

Плантагенет Паллисер пролистал книжечку и, вероятно, узнал что-то новое. Затем он положил ее, отпил чаю и заметил леди Де Курси, что, если он не ошибается, Сильвербридж всего в двенадцати милях отсюда.

– Я бы хотела, чтобы он был в ста двадцати милях, – сказала графиня.

– Тогда мне пришлось бы выехать сегодня вечером, – возразил мистер Паллисер.

– Коли так, лучше бы он был в тысяче двухстах милях, – сказала леди Де Курси.

– В таком случае я вообще не мог бы приехать, – ответил мистер Паллисер. Он не хотел обидеть хозяйку, просто констатировал факт.

– Нынешние молодые люди такие невежи, – пожаловалась графиня своей дочери Маргаретте.

Мистер Паллисер пробыл в комнате почти час, прежде чем оказался подле леди Дубелло; подле нее, причем больше никого очень близко к ним не было.

– Я не рассчитывал застать вас здесь, – сказал он.

– А я – вас, – ответила она.

– Хотя, если подумать, мы оба близко к нашим домам.

– Мой отсюда далеко.

– Я о Пламстеде, доме вашего отца.

– Ах да, когда-то это был мой дом.

– Мне бы хотелось показать вам дом моего дяди. Замок очень хорош, и там есть замечательные картины.

– Мне об этом говорили.

– Вы надолго здесь?

– О нет. Послезавтра я уеду в Чешир. Лорд Дубелло всегда едет туда в начале охотничьего сезона.

– Ах да, конечно. Какой же он счастливец! Все его время принадлежит ему. Избиратели, полагаю, никогда его не тревожат?

– Да, насколько я знаю, особо не тревожат.

После этого мистер Паллисер снова отошел, и леди Дубелло провела остаток вечера в молчании. Надо надеяться, десять минут задушевного разговора искупили для них все неудобства визита в замок Курси.

Однако то, что нам кажется невинным, строгие моралисты в доме расценили совершенно иначе.

– Клянусь Богом! – сказал Досточтимый Джордж своему кузену мистеру Грешему. – Интересно, как Дубелло это нравится.

– По-моему, Дубелло смотрит на это сквозь пальцы.

– Некоторые мужчины на все смотрят сквозь пальцы, – сказал Джордж, который со времени собственной женитьбы привык ужасаться подобным безобразиям.

– Она начинает немного показывать свою натуру, – сказала леди Кландидлем леди Де Курси, когда эти пожилые дамы оказались рядышком у камина в какой-то малой гостиной. – В тихом омуте известно что водится.

– Не удивлюсь, если она с ним сбежит, – сказала леди Де Курси.

– Он никогда не сделает такой глупости, – возразила леди Кландидлем.

– По-моему, мужчины способны на любую глупость, – заметила леди Де Курси. – Но разумеется, если так, все кончится ничем. Уж я точно знаю человека, который не огорчится. Если кому надоела жена, так это лорду Дубелло.

Однако в этом, как и почти во всем остальном, злобная старуха возводила на других напраслину. Лорд Дубелло по-прежнему гордился женой и любил ее настолько, насколько может любить мужчина, чья любовь целиком зависит от гордости.

Ничего опасного в разговоре мистера Паллисера и леди Дубелло не было, однако я не могу сказать того же о беседе, которая шла в эту минуту между Кросби и леди Александриной. Как я уже упоминал, когда леди Джулия начала свою очередную атаку в защиту бедной Лили, леди Александрина почти в бешенстве отошла на другой конец комнаты и за весь вечер так и не присоединилась к общему кружку. В замке Курси было две большие гостиные, соединенные комнаткой, которая могла бы называться коридором, не будь в ней двух больших окон от самого пола, ковра, как в гостиных, и отдельного камина. Сюда удалилась леди Александрина, и здесь к ней вскоре присоединилась замужняя сестра Амелия.

– Эта женщина выводит меня из себя, – сказала Александрина.

Они стояли рядом у камина.

– Однако, дорогая, ты не должна показывать, что такие разговоры тебя задевают.

– Легко тебе говорить, Амелия.

– Главный вопрос, дорогая: что намеревается делать мистер Кросби?

– Откуда я знаю?

– Если не знаешь, безопаснее считать, что он женится на той девушке, и в таком случае…

– Что в таком случае? Не строй из себя еще одну леди Джулию! Какое мне дело до той девушки?

– Полагаю, девушка тебя не заботит, и если ты настолько же равнодушна к мистеру Кросби, то и говорить не о чем. Только в таком случае, Александрина…

– Что в таком случае?

– Ты знаешь, я не хочу читать тебе моралей. Ты не можешь просто сказать мне, нравится ли он тебе по-настоящему? Мы с тобой всегда были добрыми подругами.

И замужняя сестра ласково обняла за талию сестру, желающую выйти замуж.

– Он мне вполне нравится.

– И он с тобой как-нибудь объяснялся?

– В некотором роде да. Тсс, вот и он!

И Кросби, выйдя из большой комнаты, присоединился к сестрам у камина.

– Мы сбежали от злого языка леди Джулии, – сказала старшая.

– В жизни не встречал такой женщины, – заметил Кросби.

– Вряд ли таких много, – согласилась Александрина.

Минуту или две они стояли в молчании. Леди Амелия Гейзби раздумывала, должна ли уйти и оставить их вдвоем. Если мистер Кросби намерен жениться на ее сестре, то, безусловно, надо предоставить ему случай выразить такое желание. Однако если Александрина лишь напрасно позорится, то разумней остаться. «Полагаю, она хочет, чтобы я ушла», – сказала себе леди Амелия и, следуя правилу, которым все мы должны руководствоваться в отношениях с ближними, присоединилась к гостям.

– Вы не пройдете со мной в другую комнату? – спросил Кросби.

– Мне кажется, нам и здесь хорошо, – ответила Александрина.

– Однако я хочу с вами поговорить… о важном.

– А здесь вы говорить не можете?

– Не могу. Люди будут ходить туда-сюда.

Леди Александрина ничего больше не сказала, но вышла впереди него в соседнюю большую комнату. Здесь тоже горел свет и сидели человека четыре. Леди Розина в уголке с отдельной свечой читала трактат о конце света. Ее брат Джон спал в кресле, а молодой человек и дама играли в шахматы. Впрочем, места было довольно, чтобы Кросби и Александрина могли разместиться подальше от остальных.

– Итак, мистер Кросби, что вы хотите мне сказать? Однако прежде я, как и обещала, намереваюсь повторить вопрос леди Джулии: когда вы последний раз получали известия от мисс Лили Дейл?

– Жестоко задавать такой вопрос после того, что я уже вам сказал. Вы знаете, что я обещал мисс Дейл жениться на ней.

– Прекрасно, сэр. Я не понимаю, зачем уводить меня сюда, чтобы сказать нечто настолько общеизвестное. С таким глашатаем, как леди Джулия, в этом нет ни малейшей надобности.

– Если вы можете ответить мне лишь в таком тоне, я немедленно умолкну. Говоря вам о моей помолвке, я сказал также, что мое сердце принадлежит другой. Ошибаюсь ли я, полагая, что вы знаете, о ком речь?

– Я не умею читать мысли, мистер Кросби, и не изучала вас так пристально, как ваша приятельница леди Джулия.

– Я люблю вас. Уверен, я мог бы этого не говорить.

– Разумеется, учитывая, что вы помолвлены с мисс Дейл.

– Да, помолвлен, и признаю, что повел себя глупо – хуже, чем глупо, если вы предпочтете сказать так. Вы не можете осуждать меня сильнее, чем я осуждаю себя сам. И все же одно решение я принял. Я не женюсь без любви.

Ах, если бы Лили слышала эти его слова!

– Мисс Дейл заслуживает любых возможных похвал, но я убежден, что не сделаю ее счастливой.

– Отчего вы не подумали об этом до того, как сделать ей предложение? – спросила Александрина, однако в ее тоне не было суровости.

– Должен был подумать, но не вам строго меня осуждать. Будь вы, во время наших последних лондонских встреч, будь вы менее…

– Менее какой?

– Менее непреклонной, – сказал Кросби. – Всего этого, возможно, удалось бы избежать.

Леди Александрина не помнила, чтобы она была непреклонной, однако спорить не стала.

– О да, конечно, это моя вина.

– Я приехал в Оллингтон несчастным и угодил в эту неприятность. Теперь я рассказал вам все. Для меня невозможно жениться на мисс Дейл. Это было бы бесчестно, поскольку мое сердце принадлежит другой. Я сказал вам, кто эта другая. Есть ли у меня надежда на ответ?

– Ответ на что?

– Александрина, станете ли вы моей женой?

Если ее целью было добиться от него прямого предложения руки и сердца, то эта цель, безусловно, была достигнута. И Александрина не боялась, что Кросби поступит с ней, как с Лили Дейл. Она знала свое положение и верила в себя и свою мать. Если сейчас она примет его предложение, то в должный срок станет его женой – что бы ни говорили мисс Дейл и все ее родственники. Тут у нее опасений не было. И все же она не сказала «да» в ту же минуту. Женская натура не давала ей сразу принять желанный трофей.

– Мистер Кросби, как давно вы задавали этот вопрос мисс Дейл?

– Александрина, я рассказал вам все – как обещал. Если вы хотите меня за это наказать…

– И я могу спросить еще об одном. Как скоро вы зададите тот же вопрос какой-нибудь другой девушке?

Кросби повернулся, как будто собрался уйти в гневе, но, пройдя полпути до двери, вернулся.

– Клянусь Богом! – воскликнул он довольно грубо. – Я получу ответ. Уж вам-то меня упрекнуть не в чем. Все, что я сделал дурного, я сделал из-за вас или ради вас. Вы слышали мое предложение. Намерены ли вы его принять?

– Вы меня напугали. Даже кошелек или жизнь нельзя было потребовать более властно.

– Во всяком случае, с большей решимостью получить искомое.

– А если я отклоню предложенную честь?

– Я назову вас самой ветреной из женщин.

– А если приму?

– Я поклянусь, что вы лучшая, самая дорогая, самая прекрасная из всех.

– Я, безусловно, предпочту ваше доброе мнение дурному, – сказала леди Александрина.

И на этом оба поняли, что дело решено. Впоследствии, если ей приходилось упомянуть Лили, Александрина всегда называла ее «бедная мисс Дейл», однако никогда больше не упрекала будущего мужа за его маленькое приключение.

– Сегодня вечером я скажу маменьке, – пообещала она жениху, прощаясь с ним в укромном уголке, где они некоторое время просидели вместе.

Когда они выходили оттуда, леди Джулия внимательно провожала их взглядом, но теперь Александрине было все равно, что скажет леди Джулия.

– Джордж, я не понимаю про мистера Паллисера. Он же станет герцогом. Разве он не должен быть сейчас лордом? – Такой вопрос задала мужу миссис Джордж Де Курси, когда они остались наедине в супружеской спальне.

– Да, он станет герцогом Омниумом, когда умрет старикан. Я в жизни не видел такого скучного малого. Впрочем, о собственности он будет печься чертовски хорошо.

– Но, Джордж, объясни мне. Так стыдно не понимать, и я боюсь открыть рот, чтобы не сказать глупость.

– Тогда держи рот на замке, дорогая. Со временем ты все это узнаешь, и никто не обратит внимания, что ты молчишь.

– Да, но, Джордж, мне не нравится молчать весь вечер. Если мне нельзя ни о чем говорить, я бы лучше полежала здесь с книгой.

– Посмотри на леди Дубелло. Она не рвется все время говорить.

– Мы с ней очень разные. Но объясни мне, кто такой мистер Паллисер?

– Герцогский племянник. Будь он герцогским сыном, он был бы маркизом Сильвербриджским.

– А пока дядя не умрет, он будет простым мистером?

– Да, самым простым мистером.

– Бедняга. Но, Джордж, если у меня родится ребенок, и это будет мальчик, и если…

– Чепуха это все; вот родится, тогда и поговорим. Я собираюсь спать.

На следующее утро мистер Плантагенет Паллисер отбыл со своей политической миссией еще до завтрака – вернее, после того, как в одиночестве выпил принесенный ему кофе с булочками. Общий завтрак в замке Курси подавали в одиннадцать, и к этому часу мистер Паллисер уже беседовал с мэром Сильвербриджа.

– Мне надо уехать поездом в три сорок пять, – сказал мистер Паллисер. – Кто выступает после меня?

– Ну, я скажу несколько слов, а потом Гроуди. Он рассчитывает, что его выслушают. Гроуди всегда очень крепко стоит за его светлость, мистер Паллисер.

– Учтите, что мы должны быть на месте ровно в час. И распорядитесь, чтобы во дворе меня ждала двуколка – ехать на вокзал. Я не хочу уезжать и минутой раньше необходимого. Сам я буду говорить всего полтора часа. Нет, спасибо, я никогда не пью по утрам.

И здесь я могу сообщить, что мистер Паллисер действительно уехал поездом в 3:45, когда мистер Гроуди еще говорил свою речь. С избирателями надо вести себя уважительно, но время в наши дни настолько дефицитный товар, что уважение приходится скупо отмерять по четверти часа.

Тем временем в замке Курси дела шли безо всякой спешки. Ни графиня, ни леди Александрина к завтраку не вышли, однако никто не выказал удивления. К утренней трапезе в замке выходил кто хотел. Леди Джулия была мрачнее тучи, а Кросби сидел подле будущей свояченицы Маргаретты, которая уже держалась с ним по-родственному ласково. Когда он допил чай, она шепнула ему на ухо: «Мистер Кросби, если у вас найдется полчаса, маменька хотела бы видеть вас у себя в комнате». Кросби ответил, что будет счастлив зайти к графине; ему и впрямь было лестно, что его принимают как зятя. И все же он чувствовал, что попался и визит в личные покои графини окончательно скрепит его плен.

Тем не менее он отправился с улыбкой, легким шагом. Леди Маргаретта ввела его в комнату.

– Маменька, – сказала она, – я привела мистера Кросби. Александрина, я не знала, что ты здесь, иначе предупредила бы мистера Кросби.

Мать и дочь позавтракали вместе в графинином будуаре и теперь сидели в изысканном, тщательно продуманном дезабилье. Их чайные чашки были из тончайшего фарфора, чайник и сливочник, тоже чрезвычайно изящные, – из гравированного серебра. Остатки завтрака состояли из кусочков французской булочки, которым не позволили раскрошиться как попало, и бесконечно малых кружочков масла. Если дамы и впрямь ограничились столь легкой трапезой, как вроде бы указывали ее остатки, они, вероятно, собирались рано сесть за ланч. На самой графине был утренний капот узорчатого шелка, однако скромная Александрина сидела в простом пеньюаре белого муслина, завязанном розовой лентой. Волосы, которые она обычно носила уложенными, сейчас были рассыпаны по плечам, что, безусловно, добавляло ей женских чар. Когда Кросби вошел, графиня встала и протянула ему руку, Александрина лишь кивнула, не поднимаясь с места.

– Мне надо вас покинуть, – сказала Маргаретта, – иначе все заботы по дому лягут на Амелию.

– Александрина мне все рассказала, – проговорила графиня с самой обворожительной улыбкой, – и я дала ей мое согласие. Я и впрямь считаю, что вы прекрасно друг другу подходите.

– Я очень вам признателен, – ответил Кросби. – В одном я по крайней мере уверен – что мне Александрина подойдет как нельзя лучше.

– Да, я уверена, так и будет. Она добрая и разумная девушка.

– Пфа, маменька, мы можем обойтись без душеспасительных сентенций.

– Я сказала чистую правду, душенька. Не будь ты разумной и доброй, тебе не следовало бы так поступать. Будь ты ветреная и легкомысленная, думающая только о богатстве, ранге и всем подобном, тебе не следовало бы выходить замуж за человека без титула и состояния. Я уверена, мистер Кросби извинит меня за такие слова.

– Разумеется, я знаю, что не имел права о таком и мечтать.

– Что ж, не будем больше об этом, – сказала графиня.

– Да уж, – добавила Александрина. – Это чересчур смахивает на проповедь.

– Сядьте, мистер Кросби, – продолжала графиня, – и давайте немного побеседуем. Если хотите, Александрина сядет рядом с вами. Чепуха, Александрина! Если он попросит!

– Нет уж, маменька, я намерена оставаться на своем месте.

– Что ж, душенька, хорошо, оставайся. Она девушка своенравная, мистер Кросби. Вы это признаете, когда услышите, что она пересказала мне весь ваш вчерашний разговор.

Мистер Кросби немного покраснел, но промолчал.

– Александрина сообщила мне про молодую особу в Оллингтоне. Право, мистер Кросби, боюсь, вы поступили очень нехорошо.

– Я сделал глупость, леди Де Курси.

– Да, разумеется, я ничего худшего не имела в виду. Да, вы поступили глупо – бездумно забавлялись и, возможно, были слегка уязвлены тем, что некая дама не сдалась так быстро, как хотело ваше высочество. Что ж, вы понимаете, что это следует уладить как можно скорее. Я не хочу задавать неделикатных вопросов, но если у молодой особы и впрямь остались какие-то иллюзии, что это было всерьез, не считаете ли вы необходимым немедленно их развеять?

– Разумеется, маменька, он это сделает.

– Разумеется, вы это сделаете, и для Александрины будет большим утешением узнать, что вопрос улажен. Вы слышали, что́ леди Джулия говорит почти без передышки. Конечно, Александрину не заботит, что говорит старая дева вроде леди Джулии, однако для всех лучше, чтобы слухам положили конец. Если граф услышит, он может, знаете ли… – И графиня покачала головой, полагая это самым доходчивом способом намекнуть на возможные действия графа.

Кросби не находил в себе сил откровенно говорить с графиней о Лили, но пробормотал, что, конечно, сообщит мисс Дейл обо всем как можно скорее. Он не мог сказать, когда точно напишет и напишет ли ей или ее матери, но, безусловно, займется этим сразу по возвращении в город.

– Если так будет проще, я могу написать миссис Дейл, – сказала графиня.

Однако на такое мистер Кросби категорически не согласился.

Затем было сказано несколько слов про графа.

– Я все сообщу ему сегодня, – пообещала графиня, – и вы сможете зайти к нему завтра утром. Вряд ли он будет говорить очень много, и, возможно, он сочтет – вы не обидитесь на меня за такие слова, – что Александрина могла сделать партию получше. Однако не думаю, что он будет сильно возражать. Разумеется, предстоит обсудить брачный договор и так далее.

Затем графиня ушла, и Александрина на полчаса осталась с женихом. К концу этого получаса он отдал бы все на свете, чтобы вычеркнуть из жизни последние сутки. Однако надеяться было не на что. Кросби, без сомнения, мог бросить Лили Дейл, но он знал, что не может бросить леди Александрину Де Курси.

На следующее утро в двенадцать он имел разговор с ее отцом, и разговор этот был весьма неприятным. Кросби провели к графу. Великий пэр стоял на коврике у камина спиной к огню, засунув руки в карманы брюк.

– Так вы намерены жениться на моей дочери? – спросил он. – Я, как видите, не вполне здоров; я редко бываю вполне здоров.

Последние слова были ответом на вежливый вопрос о самочувствии. Кросби протянул графу руку с такой решительной настойчивостью, что будущий тесть в конце концов соблаговолил ее пожать.

– Если ваше сиятельство не возражает. По крайней мере, она разрешила мне обратиться к вам.

– У вас ведь, насколько я понимаю, нет состояния? У нее нет никакого; вам, конечно, это известно?

– У меня есть несколько тысяч фунтов, и, я полагаю, у нее столько же.

– Примерно столько, чтобы вам двоим не умереть с голоду. Меня это не заботит. Можете жениться на ней, если хотите, только имейте в виду, я глупостей не потерплю. Вчера утром ко мне приходила старуха из тех, что гостят в доме, и рассказывала про какую-то другую девицу, которую вы одурачили. Мне плевать, сколько раз вы проделывали такое раньше, но если вздумаете шутить такие шутки со мной, то сильно пожалеете.

На это Кросби ничего ответить не мог, но постарался убраться из комнаты как можно скорее.

– О тех крохах, что у вас есть, лучше поговорить с Гейзби, – сказал напоследок граф, после чего выбросил эту тему из головы, без сомнения воображая, что совершенно выполнил долг перед дочерью.

На следующий день Кросби предстояло уехать. В последний вечер, незадолго до обеда, его подстерегла леди Джулия, весь день расставлявшая ему ловушки.

– Мистер Кросби, – сказала она, – позвольте вас на одно слово. Это правда?

– Леди Джулия, – ответил он, – я решительно не понимаю, отчего вы допрашиваете меня о моих личных делах.

– Очень хорошо понимаете, сэр. Бедная молодая леди, у которой нет ни отца, ни брата, моя соседка, и ее друзья – мои друзья. Как старая женщина, я имею право за нее вступиться. Если это правда, мистер Кросби, то вы поступили как негодяй.

– Леди Джулия, я категорически отказываюсь обсуждать с вами этот вопрос.

– Я расскажу всем, какой вы негодяй, непременно расскажу. Негодяй и жалкий слабый глупец. Она была для вас слишком хороша.

Кросби поспешил вверх по лестнице, но леди Джулия, стоя на площадке, продолжала громко, чтобы отступающий враг не пропустил ни слова.

– Нам положительно надо избавиться от этой старухи, – сказала Маргаретте графиня, слышавшая весь разговор. – Она позорит себя и не дает житья никому в доме.

– Она сегодня утром ходила к папе.

– И ничего этим не добилась, – заявила графиня.

Назавтра Кросби вернулся в город, но еще до отъезда из замка он получил третье письмо от Лили Дейл. «Я надеялась, что сегодня утром почтальон принесет мне письмо, и огорчилась, когда ничего не пришло, – писала Лили. – Однако я знаю, что в Лондоне ты вновь станешь пай-мальчиком, поэтому не буду тебя бранить. Бранить тебя! Нет, я никогда не стану тебя бранить, хоть бы ты не писал месяц».

Он трижды отдал бы все, чем владел, чтобы стереть поездку в замок Курси из фактов своей прошлой жизни.

Леди Джулия Де Гест за свою жизнь написала не много писем мистеру Дейлу из Оллингтона, да и никогда особенно его не любила. Однако, убедившись точно, что́ происходит или, вернее, уже произошло в Курси, почтенная старушка взяла перо и принялась за дело, к которому, она считала, обязывает ее соседский долг.

Сквайр всегда недолюбливал Де Гестов, а леди Джулию – особенно. Он называл ее несносной старухой, памятуя, как высокомерно она гневалась в то давнее время, когда бравый полковник увез леди Фанни. Так что поначалу сквайр не поверил ни единому ее слову.

– Злобная старая карга, – вслух сказал он племяннику. – Посмотри, что твоя тетка мне написала.

Бернард дважды прочел письмо, и лицо его потемнело.

– Ты же не хочешь сказать, что поверил ей? – вопросил сквайр.

– Я не думаю, что благоразумно оставить это письмо без внимания.

– Что? По-твоему, возможно, чтобы твой друг так поступил?

– Безусловно, возможно. Он разозлился, когда узнал, что у Лили нет денег.

– Господи, Бернард! И ты можешь так об этом говорить?

– Я не говорю, что это правда, но думаю, проверить надо. Я бы поехал в замок Курси и узнал правду.

Сквайр наконец решил поехать. В замке Курси ему сказали, что Кросби выехал за два часа до его прибытия. Сквайр спросил леди Джулию и от нее узнал, что Кросби и впрямь покинул дом женихом леди Александрины.

– Я уверена, графиня, если вы с ней увидитесь, не станет этого опровергать, – сказала леди Джулия.

Однако к графине сквайр идти не хотел. Он не желал громче необходимого провозглашать, что его племянницу жестоко обманули, поэтому отправился вслед за Кросби. О его успехах в тот вечер мы уже узнали.

И леди Александрина, и ее мать слышали о приезде мистера Дейла, но между собой его не обсуждали. Леди Амелия Гейзби тоже слышала, и она сочла нужным поговорить с сестрой.

– Ты ведь не знаешь, насколько далеко там все зашло?

– Нет, в точности не знаю, – ответила Александрина.

– Полагаю, он что-то говорил той девушке о женитьбе?

– Да, боюсь, что так.

– Ах-ах, как нехорошо! Что за люди эти Дейлы? Он наверняка тебе о них рассказывал.

– Нет, не особенно. Она явно хитрая, расчетливая особа. Какая жалость, что мужчины так себя ведут.

– Да, – согласилась леди Амелия. – И я полагаю, что в данном случае он виновен больше нее. Только справедливо, чтобы я тебе это сказала.

– Но что я могу сделать?

– Сделать ты ничего не можешь, но лучше тебе знать.

– Но я не знаю, и ты тоже, и я не понимаю, что толку сейчас это обсуждать. Я знакома с ним куда дольше нее, и не моя вина, если она выставила себя дурочкой.

– Никто тебя не обвиняет, дорогая.

– Но мне кажется, что ты мне за это выговариваешь. Что я могу сделать для той девушки? Он ее нисколько не любит и никогда не любил.

– Тогда он не должен был ей говорить, что любит.

– Знаешь, Амелия, люди не всегда поступают как должно. Полагаю, мистер Кросби не первый сделал предложение двум дамам. Я согласна, что это нехорошо, но ничего изменить не могу. А что мистер Дейл явился сюда рассказывать, как обидели его племянницу, я считаю очень глупым. Выглядит так, будто они хотели окрутить мистера Кросби, и я уверена, именно так все и было.

– Я лишь надеюсь, что не выйдет ссоры.

– Амелия, в наши дни никто не дерется на дуэлях.

– Ты помнишь, что сделал Фрэнк Грешем, когда мистер Моффат очень дурно обошелся с бедной Августой?

– Мистер Кросби такого не боится. И я всегда считала, что Фрэнк был не прав. Что хорошего, если двое мужчин подрались на улице?

– Я в любом случае надеюсь, что ссоры не будет. Но я должна признать, что мне это все не нравится. Дядя определенно все знал и дал согласие на брак, иначе бы он сюда не приехал.

– Амелия, я не понимаю, что для меня это меняет.

– Ничего не меняет, дорогая. Мы скоро будем в городе, и я постараюсь видеться с мистером Кросби как можно чаще. Надеюсь, свадьба скоро.

– Он говорил про октябрь.

– Не откладывай ее, Алли, что бы ни случилось. Сама знаешь, как бывает.

– Я ничуть этого не боюсь, – ответила Александрина, вскидывая голову.

– Да, разумеется, и ты можешь не сомневаться, что мы за ним приглядим. Мортимер будет как можно чаще приглашать его к нам на обед, а из города он уехать не сможет, поскольку отпуск у него закончился. Он ведь обещал быть здесь на Рождество?

– Конечно.

– Проследи, чтобы он сдержал обещание. А что касается Дейлов, я на твоем месте постаралась бы ни перед кем не отзываться о них дурно. В твоем случае это будет выглядеть некрасиво.

И с этим последним советом леди Амелия Гейзби наконец оставила сестру в покое.

В тот день леди Джулия возвращалась домой. Ее прощание со всем семейством Де Курси было очень прохладным, но о мистере Кросби и его оллингтонской возлюбленной она больше им не напоминала. Александрина прощаться не вышла и вообще не разговаривала с врагиней после того вечера, когда сочла себя вынужденной уйти из гостиной.

– До свидания, – сказала графиня. – Так любезно с вашей стороны было приехать, и нам было чрезвычайно приятно вас повидать.

– Я очень вам признательна. До свидания, – учтиво ответила леди Джулия.

– Пожалуйста, кланяйтесь от меня брату. Жаль, что он нас не навестил. Надеюсь, он не пострадал от… быка.

И леди Джулия ушла.

– Какая я дура, что пригласила ее в дом, – сказала графиня до того, как дверь за гостьей затворилась.

– Истинная правда! – крикнула леди Джулия из коридора.

Наступила долгая тишина, затем раздались сдавленные смешки, потом хохот.

– Ах, маменька, что нам делать? – спросила леди Амелия.

– Делать! – повторила Маргаретта. – Зачем нам что-нибудь делать? Она в кои-то веки услышала о себе правду.

– Дорогая леди Дубелло, что вы будете о нас думать? – спросила графиня, поворачиваясь к другой гостье, которая тоже собиралась уезжать. – Видывал ли кто-нибудь прежде такую женщину?

– По-моему, она очень мила, – с улыбкой проговорила леди Дубелло.

– Тут я не совсем с вами согласна, – заметила леди Кландидлем. – Однако я думаю, она хотела как лучше. Она очень добра к ближним и все такое.

– Не уверена, – возразила Розина. – Я попросила ее пожертвовать на миссию по искоренению папизма на западе Ирландии, и она мне наотрез отказала.

– Если ты готова, дорогая, то идем, – сказал лорд Дубелло, входя в комнату.

На сей раз графиня дождалась, когда закроется дверь и стихнут шаги на лестнице, и лишь затем обратилась к леди Кландидлем:

– Вы заметили, что она с отъезда мистера Паллисера ни разу не подняла голову?

– Еще бы! – ответила леди Кландидлем. – А бедный Дубелло слеп как крот.

– Мы что-нибудь об этом услышим еще до следующего мая, – предрекла леди Де Курси, качая головой, – однако герцогиней Омниум ей не стать.

– Интересно, что ваша матушка скажет обо мне завтра, после моего отъезда, – заметила леди Кландидлем Маргаретте, когда они вместе шли по коридору.

– Она не скажет, что вы убежите с каким-нибудь джентльменом, – ответила Маргаретта.

– Во всяком случае с графом я точно не убегу, – сказала леди Кландидлем. – Ха-ха-ха! Мы не слишком милосердны, верно? А самое прекрасное, что это решительно ничего не значит.

Итак, гости мало-помалу разъехались, и семейство Де Курси осталось в тесном домашнем кругу. Это, надо полагать, было не лишено своих прелестей, учитывая сходность чувств между матерью и детьми, но и определенных изъянов, проистекающих, без сомнения, из графских телесных недугов.

– Твой отец, когда со мной говорит, наводит на меня такой страх, что я рта в ответ раскрыть не смею, – жаловалась супругу миссис Джордж.

– Будь с ним смелее. Ничего он тебе не сделает. Твои деньги принадлежат тебе, а если я когда-нибудь стану наследником, то не его заботами.

– Но он скрежещет на меня зубами!

– Что тебе с того, если он не кусается? На меня он тоже скрежещет, и пока я вынужден был просить у него денег, мне это не нравилось, а теперь я не обращаю внимания. Он как-то швырнул в меня книгой пэров, но промахнулся больше чем на ярд.

– Джордж, если он чем-нибудь в меня швырнет, я умру на месте.

Однако графине приходилось куда хуже, чем ее детям. Она вынуждена была видеться с мужем ежедневно и говорить много такого, чего он слышать не желал, а также обращаться к нему с множеством просьб, от которых он скрежетал зубами. Граф был из тех, кто желает непременно жить расточительно и тем не менее страдает из-за любой необходимости расстаться с деньгами. В свои лета он мог бы уже усвоить, что мясники, пекари, угольные и мучные торговцы не поставляют свой товар бесплатно, однако всегда как будто ждал, что именно сейчас они сделают исключение. Разумеется, он был в долгах и сильно погорел на операциях в Ньюмаркете и Бад-Хомбурге, однако у него по-прежнему были средства жить, не терзаясь каждую минуту, так что из-за денег он страдал более по складу характера, чем по необходимости. Жена так и не понимала, действительно он разорился или только так говорит. Она настолько привыкла к такому положению дел, что не позволяла финансовым заботам омрачать свое счастье. У нее всегда были еда, повар, новые бархатные платья и новые побрякушки, и она полагала, что будет получать это все и дальше, вот только ежедневные встречи с мужем ее доканывали. Она всячески старалась их избежать и предоставила бы домашним делам устраиваться самим, если бы только муж ей позволил. Однако он настаивал, чтобы жена ежедневно являлась в его гостиную, и графиня жаловалась любимой дочери Маргаретте, что эти полчаса скоро вгонят ее в гроб. «Порой я чувствую, – говорила она, – что сойду с ума, прежде чем он меня отпустит». И она корила себя, возможно безосновательно, что сама виновата. Прежде граф вечно был в отъезде, и она сетовала. Как многие женщины, она не понимала, что для нее лучше. Она сетовала, убеждая супруга посвящать больше времени домашнему очагу. Вероятно, граф заделался домоседом не столько из-за упреков жены, сколько из-за расстроенного здоровья, и все равно графиня с горьким сожалением оглядывалась на дни, когда страдала от одиночества, ревновала и постоянно жаловалась. «Ах, вот бы сэр Омикрон отправил его на немецкие воды!» – говорила она Маргаретте. Сэр Омикрон был знаменитый лондонский врач и, разумеется, мог бы прописать графу лечение за границей.

Впрочем, пока такого врачебного предписания не последовало, и, по всему, отец семейства намеревался провести зиму со своими домашними. Гости, как я уже сказал, разъехались, и когда однажды утром в двенадцать часов, через несколько дней после визита мистера Дейла в замок, графиня явилась к мужу, в доме оставались только члены семьи. Граф всегда завтракал один, а после завтрака обретал в сигаре и французском романе то утешение, какое еще мог почерпнуть из этих невинных удовольствий. Прискучив романом и пресытившись дымом, он посылал за женой. После ее ухода камердинер его одевал. «Ей приходится хуже, чем мне, – говорил камердинер другим слугам, – и мучается она куда больше. Я могу уволиться, а она нет».

– Лучше? Нет, мне не лучше, – ответил муж на вопрос жены. – Мне не станет лучше, пока у тебя этот повар.

– Но если мы от него откажемся, то где взять другого?

– Не мое дело искать поваров. Я не знаю, откуда их берут. Я думаю, скоро тебе придется вовсе отказаться от повара. Ты взяла еще двух слуг, а мне не сказала.

– У нас были гости. Не годится приглашать леди Дубелло, если некому будет ей прислуживать.

– Кто пригласил леди Дубелло? Не я.

– Дорогой, я уверена, что ее общество было тебе приятно.

– Леди Дубелло может катиться ко всем чертям!

Наступила пауза. Графине было ничуть не жаль леди Дубелло, и она мысленно ликовала, что благодаря ее милости о слугах на время забыли.

– Только посмотри на это письмо от Порлока, – сказал граф и сунул несчастной матери письмо от старшего сына, которого та любила больше всех своих детей, однако ей не разрешали видеться с ним у себя дома. – Порой мне думается, что худшего мерзавца я в жизни не видывал.

Графиня взяла письмо и прочла. Безусловно, не такое послание хочется отцу получить от сына, однако в неприятном содержимом был виноват по большей части родитель. Лорд Порлок извещал, что некоторые причитающиеся ему деньги не выплачены с необходимой пунктуальностью и что если он их не получит, то велит своему адвокату предпринять некоторые юридические шаги. Лорд Де Курси продал некие фамильные земли, которые не мог бы продать без согласия наследника, и обещал за это согласие выплачивать старшему сыну некий постоянный доход. Деньги эти он считал содержанием, которое платит от своих щедрот, однако лорд Порлок смотрел на них как на свои по закону. Письмо было написано совсем не в ласковых выражениях и начиналось так: «Лорд Порлок уведомляет лорда Де Курси…»

– Полагаю, деньги надо отправить, а иначе на что ему жить? – трепеща, проговорила графиня.

– Жить! – взревел граф. – И по-твоему, ему прилично писать отцу такое письмо!

– Все это очень печально, – ответила она.

– Я не знаю, откуда возьмутся деньги. А что до него, если он голодает, то поделом. Он позорит свое имя и семью. Судя по тому, что я о нем слышу, он долго не проживет.

– Ах, Де Курси, не говори так!

– А как мне говорить? Если я скажу, что он мое главное утешение, живет, как пристало дворянину, исключительно здоров для своих лет, что у него достойная жена и куча законных детей, ты поверишь? Женщины такие дуры. Никакие мои слова не сделают его хуже, чем он есть.

– Он может исправиться!

– Исправиться! Ему за сорок, и когда я его последний раз видел, он выглядел на шестьдесят. Вот. Можешь ответить на его письмо. Я не стану.

– А что насчет денег?

– Почему он не напишет про свои паршивые деньги Гейзби? Зачем беспокоит меня? У меня его денег нет. Спроси про них Гейзби. Я не стану себя этим утруждать.

Вновь наступило молчание, за время которого графиня сложила письмо и убрала в карман.

– Сколько Джордж намерен пробыть здесь с этой женщиной? – спросил граф.

– От нее никому никакого вреда, – взмолилась графиня.

– Когда я ее вижу, то всегда думаю, что сажусь за стол с собственной горничной. В жизни такой особы не видел! Как он ее терпит? Но ему ни до чего дела нет.

– В браке он очень остепенился.

– Остепенился!

– А в связи с ожидаемым событием ей лучше оставаться здесь. Если Порлок не женится…

– Так он решил навсегда здесь поселиться? Вот что я тебе скажу – я этого не потерплю. У него больше средств содержать дом для себя и жены, чем у меня. Так им и скажи. Я этого не потерплю!

Наступила еще одна короткая пауза.

– Ты слышала? – заорал граф.

– Да, конечно слышала. Я просто думала, ты не захочешь их выставлять, как раз когда ей близится время разрешиться.

– Я знаю, что это значит. Они никогда не съедут. Я такого не потерплю, и, если ты им этого не скажешь, скажу я.

Леди Де Курси пообещала сказать, думая, возможно, что графская манера речи будет неблагоприятна для той эпохи, в которую сейчас входила жизнь миссис Джордж.

– Известно ли тебе, – сказал он, переходя к новой теме, – что сюда к кому-то приезжал человек по фамилии Дейл?

Графиня признала, что ей это известно.

– Тогда почему ты скрыла это от меня?

И он заскрежетал зубами, что так не нравилось миссис Джордж.

– Это было совершенно не важно. Он приезжал к леди Джулии Де Гест.

– Да, но он приезжал насчет этого вашего Кросби.

– Полагаю, да.

– Зачем ты позволила девчонке так сглупить? Вот увидишь, он оставит ее на бобах.

– Нет, нет.

– Для чего ей вообще выходить за такого субъекта?

– Он джентльмен, и в свете о нем очень высокого мнения. Для нее, бедняжки, это совсем не плохо. В наши дни девушке трудно выйти замуж без денег.

– И потому они должны выходить за кого ни попадя. Насколько я вижу, этот даже хуже, чем у Амелии.

– Амелия сделала замечательную партию, дорогой.

– Если ты считаешь это хорошими партиями для своих дочерей, то я не считаю. На мой взгляд, это из рук вон плохие партии. Но дело твое. Я никогда в их дела не лез и сейчас не собираюсь.

– Я уверена, она будет счастлива. И она сердечно привязана к этому молодому человеку.

– Сердечно привязана! – Слова эти были произнесены в манере, наводящей на мысль, что его сиятельство мог бы блистать на сцене, избери он актерскую стезю. – Мне тошно, когда так говорят. Она хочет замуж и потому сваляла дурочку – тут я ничего поделать не могу, только запомни накрепко, я не потерплю никакой ерунды из-за другой девушки. Если он доставит мне неприятности, я его в порошок сотру! Когда свадьба?

– Речь шла о феврале.

– Я не потерплю никаких фанаберий и расходов. Решила выйти за клерка, вот пусть и женятся как клерки.

– Де Курси, его еще прежде назначат секретарем.

– Что это меняет? Секретарем? Кто такие, по-твоему, секретари? Голодранцы невесть откуда! Я не потерплю никаких фанаберий, слышишь?

Графиня ответила, что слышала, и вскоре сумела ускользнуть. На ее место заступил камердинер и час спустя очередной раз заметил другим слугам, что «старый черт» вконец осатанел.

Тем временем леди Александрина задавалась вопросом, что приобретает и что теряет. При всей мелочности своей натуры она была не дура и не лишена принципов. Она часто спрашивала себя, так ли довольна нынешней жизнью, чтобы не желать ничего иного, и всякий раз приходила к выводу, что хорошо бы сменить эту жизнь на какую-нибудь другую. Рангом своим она гордилась и всегда считала, что более низкая общественная ступень будет для нее мучительна. Однако мало-помалу ей удалось себя убедить, что лучше быть женой человека вроде Кросби, чем незамужней дочерью в отцовском доме. Многому в положении сестры Амелии она не завидовала, однако положение сестры Розины было еще незавиднее. Дом Гейзби на Сент-Джонс-Вуд-роуд уступал великолепием замку Курси, зато там было меньше скуки, меньше озлобленности и тиранства, а главное – сестра была там хозяйкой.

– Очень многие выходят за незнатных, – сказала она Маргаретте.

– Да, конечно. Когда у мужчины есть состояние, это другое дело.

У Кросби состояния не было, даже такого, как у Гейзби. Он не мог держать карету, не мог завести загородный дом. Зато он принадлежал к бомонду, ценился в высшем обществе куда больше мистера Гейзби, мог сделать карьеру и был по крайней мере вполне респектабелен. Она бы предпочла джентльмена с пятью тысячами годового дохода, но, поскольку ни один джентльмен с пятью тысячами годового дохода ей не подвернулся, разве не лучше ей будет с мистером Кросби, чем вообще без мужа? Она не была особенно влюблена в мистера Кросби, но думала, что с ним можно жить вполне благополучно и вообще в целом хорошо быть замужней дамой.

И она приняла определенные решения касательно своих будущих обязанностей. Сестра Амелия безраздельно господствовала в доме; ее владычество, вовсе не деспотичное, вполне устраивало мужа, тем более что было к его пользе. Александрина сомневалась, что Кросби позволит ей забрать такую власть, но решила хотя бы попытаться. Она будет всячески заботиться о его удобствах и особенно постарается не раздражать его напоминаниями о своей знатности. Тут она будет очень смиренна и, если пойдут дети, станет заниматься ими так, будто ее отец – обычный священник или юрист. Еще она много думала о бедной Лилиан Дейл и задавала себе разные вопросы, полагая, что долг совести того требует. Дурно ли она поступила, отбив мистера Кросби у Лилиан Дейл? В ответ на это Александрина легко себя убедила, что ничего дурного не сделала. Кросби сам не раз говорил ей, что ни при каких обстоятельствах не женился бы на Лилиан Дейл. А значит, она ничем Лилиан Дейл не повредила. Если у нее и было потаенное чувство, что поступок Кросби извинительней, поскольку она графская дочь – что ее знатность в какой-то мере оправдывает его вероломство, – она не выразила это чувство словами даже наедине с собой.

В семье она особой поддержки не находила. «Боюсь, он мало думает о своих религиозных обязанностях. Мне говорили, что подобного сорта молодые люди легкомысленны в этом отношении», – сказала Розина. «Я нисколько тебя не осуждаю, – сказала Маргаретта. – Собственно, я думаю об этом куда меньше, чем когда так же поступила Амелия. Сама бы я так не сделала, вот и все». Отец заметил, что она, надо полагать, знает, чего хочет. Мать пыталась отчасти ее поздравлять и тем не менее постоянно твердила, что Александрина выходит за человека без титула и состояния. Ее поздравления больше походили на утешения. «Конечно, дорогая, ты не будешь богата, но я все равно считаю, что ты делаешь хорошую партию. Мистер Кросби принят везде, и его ты можешь не стыдиться». Графиня имела в виду, что ее старшая замужняя дочь иногда вынуждена стыдиться мужа. «Жаль, что он не сможет держать для тебя выезд, но, возможно, со временем все будет». В целом Александрина не раскаивалась и упрямо отвечала отцу, что знает, чего хочет.

Все это время счастье Лили Дейл оставалось безоблачным. То, что письмо от милого задерживается на день-два, ее не встревожило. Она обещала не сомневаться в женихе и намеревалась сдержать обещание. Собственно, у нее и мысли не было в нем усомниться. Она огорчалась, когда почтальон приходил без письма, но так, как огорчается земледелец, что долгожданный дождь не пошел и не оросил иссохшую землю, а вовсе не сердилась. «Он все объяснит», – говорила она себе, а сестру Белл заверяла, что мужчинам не понять, как женщины алчут и жаждут писем от любимых.

В Малом доме слышали про отъезд сквайра. В последние дни Бернард редко навещал дам, так что новость они узнали не от него, а от Хопкинса.

– Я правда не могу сказать, мисс Белл, куда хозяин уехал. Он мне не говорит, если только не едет за семенами или за чем таким.

– Он уехал очень внезапно, – заметила Белл.

– Ну, мисс, тут мое дело маленькое. И отчего ему не уехать внезапно? Вольному воля. Я знаю только, что он взял коляску и уехал на станцию. Больше ничего сказать не могу, хоть закопайте меня заживо.

– Хотела бы я попробовать, – сказала Лили, когда они шли прочь. – Вечно он на все ворчит. Интересно, уехал ли Бернард вместе с дядюшкой.

И больше они об этом не думали.

На следующий день Бернард зашел в Малый дом, однако никак дядин отъезд не объяснил.

– Я знаю, что он в Лондоне, – только и сообщил Бернард.

– Надеюсь, он зайдет к мистеру Кросби, – сказала Лили.

На это Бернард только промолчал, но спросил, есть ли вести от Адольфуса. Лили, насколько могла равнодушно, ответила, что сегодня утром письма от него не было.

– Если он не будет писать исправно, я на него рассержусь, – сказала миссис Дейл, когда они с младшей дочерью остались вдвоем.

– Нет, маменька, ты не должна на него сердиться. Я тебе не разрешаю. Пожалуйста, не забывай, что он мой милый, а не твой.

– Но я же вижу, как ты ждешь почтальона.

– Если из-за этого у тебя о нем дурные мысли, я не буду больше ждать почтальона. Да, это дурные мысли. Я не разрешаю тебе думать, будто он что-нибудь делает неправильно.

На следующее утро почтальон принес письмо, вернее, записку, и Лили сразу поняла, что это от Кросби. Она сумела перехватить послание у черной двери, чтобы мать не смотрела, как она ждет, и не увидела ее разочарования, если письма не будет. «Спасибо, Джейн», – очень спокойно поблагодарила Лили добросердечную девушку, подбежавшую к ней с запиской, и, пряча нетерпение, ушла подальше от чужих глаз. Размер записки поразил ее, но содержание поразило еще больше. Там не было ни начала, ни конца. Ни ласкового обращения, ни подписи. Только две строчки: «Завтра напишу подробно. Сегодня мой первый день в Лондоне, и я так вымотан, что не могу писать». И все. Это было нацарапано на четвертушке листа писчей бумаги. Отчего он хотя бы не назвал ее своей дражайшей Лили? Отчего не заверил, что принадлежит ей навеки? Подобные выражения, которые значат так много, выводятся одним росчерком пера.

– Ах, – сказала Лили, – если бы он знал, как я алчу и жажду его любви!

У нее оставалась минута до встречи с матерью и сестрой, и она употребила эту минуту на то, чтобы вспомнить свое обещание. «Я знаю, что все хорошо, – сказала она себе. – Он думает об этом иначе, чем я. Ему пришлось писать в последнее мгновение – когда он уходил со службы».

И она с тихой улыбкой вошла в утреннюю столовую.

– Что он пишет, Лили? – спросила Белл.

– А что ты дашь за то, чтобы узнать?

– Я не дала бы за все и двух пенсов, – ответила Белл.

– Интересно, когда кто-нибудь будет писать тебе письма, ты станешь их всем показывать?

– Но если там есть какие-нибудь особенные лондонские новости, полагаю, ты их нам расскажешь, – заметила миссис Дейл.

– Маменька, а если в Лондоне ничего особенного не происходит? Он, бедненький, в городе всего день, и в это время года новостей не бывает.

– Он виделся с дядей Кристофером?

– Вряд ли. Но он об этом не пишет. Мы узнаем всё, когда вернется дядя. Его лондонские новости заботят больше, чем Адольфуса.

И больше они про письмо не разговаривали.

Однако предыдущие два Лили перечитывала за завтраком снова и снова и, хотя не читала их вслух, пересказывала многие слова и так подробно их комментировала, что мать почти могла бы записать послания целиком. Теперь Лили даже не показала листок, да и отсутствовала, читая письмо, не больше минуты-двух. Все это миссис Дейл отметила и видела, что дочь снова огорчена.

Лили и впрямь была в тот день очень серьезна, однако несчастной не выглядела. Вскоре после завтрака Белл ушла в дом священника, а миссис Дейл с младшей дочерью сели за рукоделие.

– Маменька, – сказала Лили, – надеюсь, когда я буду жить в Лондоне, мы не разлучимся.

– Мы никогда не разлучимся сердцем, милая.

– Ах, но этого будет недостаточно для счастья, хотя, возможно, спасет от полнейшего несчастья. Мне будет хотеться видеть тебя, касаться, ласкать, как сейчас.

И она, подойдя, встала на колени на подушку у ног матери.

– Ты будешь ласкать и голубить мужа и, возможно, деток.

– Маменька, ты хочешь сказать, что бросишь меня?

– Упаси Бог, ангел мой. Не матери бросают своих детей. Что мне останется, когда вы с Белл меня покинете?

– Мы тебя не покинем. Именно об этом я и говорила. Мы будем для тебя такими же, только замужними. У меня должно быть право бывать здесь столько же, сколько сейчас, а за это у тебя будет право бывать там. Его дом должен быть твоим – не холодным чужим домом, куда ты можешь изредка наносить визиты в лучших твоих туалетах. Ты знаешь, что я имела в виду, когда говорила, что мы не должны разлучаться.

– Но, Лили…

– Да, маменька?

– Я не сомневаюсь, что мы будем счастливы вместе – ты и я.

– Ты что-то недоговорила.

– Только одно. Твой дом будет его домом, полным и без меня. Брак дочери – всегда горькое расставание.

– Правда, маменька?

– Не то чтобы я хотела иного. Не думай, будто я мечтаю держать вас дома при себе. Разумеется, вы обе выйдете замуж и оставите меня. Надеюсь, тот, кому ты себя вручаешь, проживет долго, чтобы любить тебя и защищать.

Тут от избытка чувств глаза ее увлажнились, и она вынуждена была отвернуться, чтобы дочь не видела ее лица.

– Маменька, маменька, я не хочу с тобой расставаться.

– Нет, Лили, не говори так. Я не буду довольна жизнью, если не увижу обеих моих девочек замужем. Я уверена, что лишь в браке женщина может обрести полное счастье. Я хочу, чтобы вы обе вышли замуж. Желать иного было бы худшим эгоизмом на свете.

– Белл после замужества останется жить рядом с тобой, ты будешь чаще ее видеть и любить больше, чем меня.

– Я не стану любить ее больше.

– Вот бы она вышла за какого-нибудь лондонца, тогда ты переехала бы в город, чтобы жить ближе к нам. Знаешь, маменька, мне иногда кажется, что тебе это место не по душе.

– Ваш дядюшка очень добр, что позволил нам жить здесь.

– Да, знаю, и мы тут очень счастливы. Но если Белл от тебя переедет…

– То я тоже перееду. Твой дядюшка очень добр, но я порой ощущаю его доброту как бремя, которое не смогу нести в одиночку. Да и что меня будет здесь держать?

Произнося эти слова, миссис Дейл чувствовала, что «здесь» означает не только дом, в котором деверь поселил ее из милости. Не о всем ли мире она говорила? Как ей жить, если у нее заберут обеих дочерей? Она давно поняла, что дом Кросби никогда не станет ей домом, даже временным. Ее визиты будут именно такими официальными, как сказала Лили. У миссис Дейл язык не повернулся бы объяснить дочери, что ее кумир будет негостеприимен к ее матери, однако именно так она читала его характер. Увы, увы, его гостеприимство или негостеприимство для них уже значения не имело.

Во второй половине дня сестры вновь сидели вдвоем, и Лили по-прежнему была серьезнее обычного. Она вела себя так, будто выходит замуж на днях и готовится покинуть дом.

– Белл, – сказала она, – я удивляюсь, отчего доктор Крофтс к нам не заглядывает?

– Он был у нас в прошлом месяце, на матушкином приеме.

– В прошлом месяце! Раньше он находил повод бывать здесь через день.

– Да, когда маменька болела.

– И когда маменька выздоровела тоже. Но я, наверное, не должна нарушать обещание, которое тебе дала. О нем все еще нельзя говорить?

– Я не сказала, что о нем нельзя говорить. Лили, ты знаешь, что я имела в виду, и это с тех пор не изменилось.

– А сколько времени пройдет, прежде чем это изменится? Я надеюсь, когда-нибудь так будет. Очень надеюсь.

– Нет, Лили, этого не будет никогда. Когда-то я воображала, будто доктор Крофтс мне нравится, но то были фантазии. Я точно знаю, потому что…

Она чуть не сказала, что убеждена в этом, поскольку с тех пор чуть не полюбила другого, однако вовремя вспомнила, что другим был мистер Кросби, и прикусила язык.

– Хорошо бы он пришел и сам тебя спросил.

– Нет, он не спросит. Он не задаст такой вопрос, если его не обнадежить, а я его обнадеживать не стану. Да он и не станет думать о женитьбе, пока это, как он считает, опрометчиво в денежном смысле. Ему хватает мужества не страдать от бедности, но ему недостает отваги бедствовать с женой. Я прекрасно знаю, как он на это смотрит.

– Что ж, увидим, – сказала Лили. – Я не удивлюсь, Белл, если ты выйдешь замуж раньше меня. Сама-то я готова ждать три года.

Вечером того же дня вернулся сквайр. Бернард ездил за ним на станцию. Сквайр телеграфировал племяннику, что приедет вечерним поездом, и больше ничего за время поездки не сообщал. В тот день Бернард с дамами из Малого дома не виделся. Он не мог запросто общаться с Белл, не мог, оставшись с ней наедине, обойти молчанием важную для обоих тему, которую не хотел затрагивать, пока все хорошенько не обдумает. Он не знал себя, когда так беспечно приступил к сватовству, не особо заботясь, ответит Белл «да» или «нет». Теперь это не было для него пустяком. Не думаю, что им двигала любовь – подлинная любовь. Однако он с дейловским упрямством желал заполучить то, чего однажды захотел. У него и в мыслях не было отказаться от кузины, однако он по крайней мере убедил себя, что добиться ее – труд, и, возможно, долгий.

Не было у него и охоты говорить с миссис Дейл и Лили. Он боялся, что леди Джулия написала правду – что в ее предостережениях есть по крайней мере доля истины, – и не мог идти в Малый дом, пока все не выяснится. Так что Бернард одиноко слонялся по дому с сигарой во рту, страшась чего-нибудь ужасного, и в коляску, чтобы ехать на станцию, сел почти с трепетом. Как ему надлежит поступить, если Кросби и впрямь совершил то, в чем обвиняет его леди Джулия? Тридцать лет назад он вызвал бы мерзавца на дуэль и они стрелялись бы до первой крови. Сегодня такое едва ли возможно, однако что о нем скажут, если он оставит такую обиду неотмщенной?

Дядя вышел с саквояжем в руке, мрачный, суровый и неразговорчивый. Он сел в коляску почти без единого слова. Рядом были люди, так что племянник поначалу не мог ничего спросить, однако, как только коляска свернула за угол вокзального здания, он потребовал новостей:

– Что вы узнали?

Однако даже на это сквайр ответил не сразу. Он затряс головой и отвернулся, как будто хотел избежать расспросов.

– Вы с ним виделись, сэр? – настаивал Бернард.

– Нет, он не отважился показаться мне на глаза.

– Так это правда?

– Правда? Да, все правда. Зачем ты привез мерзавца сюда? Это ты виноват.

– Нет, сэр, я должен возразить. Я не знал, что он мерзавец.

– Ты должен был узнать его как следует, прежде чем везти к ним. Бедная девочка! Как ей сказать?

– Так она еще не знает?

– Боюсь, что да. Вы с ними виделись?

– Я был у них вчера, и она вроде бы не знала. Может быть, узнала сегодня.

– Вряд ли. Он такой трус, что наверняка побоялся ей написать. Да и кто нашел бы смелость написать такое письмо?

Мало-помалу сквайр рассказал все. Как он побывал у леди Джулии, приехал в Лондон, выследил Кросби в клубе и там узнал всю правду от его друга Фаулера Пратта, мы уже знаем.

– Трус улизнул, покуда я разговаривал с другом, которого он прислал. Это было подстроено, и его счастье, что он скрылся. Я бы размозжил ему голову в прихожей клуба.

На следующий день Пратт явился к нему в гостиницу с извинениями Кросби.

– Извинениями! – негодовал сквайр, пересказывая события Бернарду. – Они у меня в кармане. Низкий подлец, жалкий извивающийся червяк! Я этого не понимаю. Честное слово, не понимаю. Видимо, люди изменились с тех пор, как я близко их знал. Я бы такое письмо написать не смог.

Дальше он рассказал, как Пратт принес ему письмо и сообщил, что Кросби отказывается от личной встречи.

– Джентльмен любезно заверил меня, что ничего хорошего из этого бы не вышло. «Вы хотите сказать, – ответил я, – что нельзя коснуться смолы и не замараться». Он признал, что тот человек – смола. Он вообще не нашел и слова в защиту друга.

– Я знаю Пратта. Он джентльмен. Я уверен, он не стал бы его оправдывать.

– Оправдывать! Какие тут могут быть оправдания? Нет таких слов, чтобы его извинить. – И сквайр на время умолк. – Честное слово, Бернард, я все еще не могу поверить до конца. Для меня это нечто новое. Я чувствую, что мир изменился и больше не заслуживает того, чтобы в нем жить.

– И он помолвлен с другой девицей?

– Да, с полного согласия ее семейства. Все слажено, и юристы, без сомнения, уже составляют брачный договор. Наверняка, уезжая отсюда, он уже собирался ее бросить. Да я и не верю, что он вообще думал на ней жениться. Он просто коротал время в деревне.

– Отсюда он уезжал с намерением жениться.

– Вряд ли. Если бы оказалось, что я могу и хочу дать ей приданое, он, возможно, женился бы на ней. Однако я уверен, он передумал сразу, как я сказал, что не дам за ней ничего. Ну вот, приехали. Право слово, никогда я не возвращался домой с таким тяжелым сердцем.

Ужинали молча, сквайр горевал гораздо сильнее и гораздо более открыто, чем от него можно было ожидать.

– Что я скажу им утром? – снова и снова повторял он. – Как это сделать? И если я скажу матери, то как ей сказать дочери?

– Вы думаете, он ничего ей не сообщил?

– Насколько я знаю, ничего. Вчера ко второй половине дня он ей еще не написал – так сказал мне Пратт. Я спросил, каковы намерения его бесчестного друга, он ответил, что не знает и что Кросби, вероятно, предпочтет написать мне. Затем он передал мне вот это. – И сквайр бросил письмо через стол. – Прочти его и верни. Теперь он, надо полагать, думает, что для него все затруднения разрешились.

Ужасная задача написать столь гнусное письмо – гнусное не дурными словами, не грубым тоном, не лживым изложением фактов, а низостью того, о чем необходимо сообщить. Есть поступки, которые никак не представить благовидно, грехи, о которых виновник неизбежно говорит как подлец, обстоятельства, которые превращают человека в слизняка. Кросби мучительно заставлял себя приняться за письмо; сразу после второго разговора с Праттом он вернулся домой именно с этой целью, но так и просидел в кресле до поздней ночи, не в силах взять перо. Пратт должен был наутро зайти к нему на службу, и Кросби, ложась спать, дал себе слово написать завтра за рабочим столом. На следующий день к приходу Пратта он так и сидел над чистым листом.

– Вы испытываете мое терпение, – сказал Пратт. – Если хотите, чтобы я передал письмо, напишите его сию минуту.

Тогда, с внутренним стоном, Кросби сел за стол, и слова наконец сыскались – какие уж могли сыскаться! «Я знаю, что мне нечем себя оправдать перед вами… или перед ней. Однако в моих нынешних обстоятельствах правильнее всего будет сказать правду. Я чувствую, что не сделал бы мисс Дейл счастливой, и посему, как порядочный человек, считаю, что долг вынуждает меня отказаться от предложенной чести».

– «Как порядочный человек»! – повторил сквайр. – Клянусь, Бернард, как джентльмен я этого не понимаю. Не могу поверить, что человек, недавно сидевший за моим столом, способен написать такое.

– Как нам с ним поступить? – спросил через некоторое время Бернард.

– Обходиться как с крысой. Попадется под ноги – брось в него палкой, но, главное, берегись, чтобы он не проник в твой дом. Увы, для нас это предостережение запоздало.

– Дядюшка, мы должны сделать что-то еще.

– Не знаю, что тут может быть еще. Есть поступки вдвойне подлые, ибо виновника защищает от наказания сама природа его подлости. Мы должны беречь имя Лили и делать все, чтобы ее утешить. Бедная девочка! Бедная девочка!

Они сидели молча, пока сквайр не взял свечу, чтобы идти в спальню.

– Бернард, – сказал он, – завтра с утра пораньше передай моей невестке, что я прошу ее зайти ко мне после завтрака. Больше ничего в Малом доме не говори. Не исключено, что он написал сегодня.

Сквайр ушел, а Бернард остался у камина в столовой, думая обо всем случившемся. Каких действий по отношению к Кросби ждет от него свет? И как себя вести, если они с Кросби встретятся в клубе?

Джон Имс и Кросби добрались до Лондона в один день. Читатель, вероятно, помнит, как Имс помог лорду Де Гесту в истории с быком и как велика была графская благодарность. Мысли об этом, а также радость матери и сестры, что он отвагой добыл себе такого покровителя, немного скрасили его последние часы в родном доме. Однако две горести не давали ему быть счастливым по-настоящему. Он оставлял позади Лили невестой человека, которого ненавидел, и возвращался на Бертон-Кресент, где ему предстояла встреча с Амелией Ропер – разгневанной или любящей. Перспектива увидеть Амелию в гневе очень его пугала, но сильнее всего Имс боялся ее любви. В письме он отказался от брака, но что, если она отмахнется от всех возражений и против воли потащит его в церковь?

В Лондоне Джонни вместе с саквояжем забрался в кэб и не сразу нашел в себе мужество назвать адрес на Бертон-Кресент. «Вполне можно провести первую ночь в гостинице, – говорил он себе, – а на службе узнать через Крэделла, как обстоят дела». Тем не менее он велел ехать на Бертон-Кресент, а потом уже стыдился объявить, что передумал. Впрочем, когда кэб остановился у мучительно знакомой двери, душа у Джонни была так глубоко в пятках, что совершенно там затерялась. На вопрос кэбмена, надо ли постучать, он ответить не смог, а когда служанка в дверях приветствовала его, едва не убежал.

– Кто дома? – еле слышно спросил он.

– Хозяйка, – ответила девушка, – и мисс Спрус, и миссис Лупекс. Он куда-то ушел, опять буянит, а еще мистер…

– Мисс Ропер здесь? – так же шепотом спросил Джонни.

– О да. Мисс Мели дома, – немилосердно громко ответила девушка. – Она сейчас в столовой, накрывает на стол. Мисс Мели!

И с этим возгласом девушка распахнула дверь столовой. У Джона Имса подогнулись ноги.

Однако мисс Мели в столовой не оказалось. Она увидела в окно подъезжающий кэб своего нареченного и сочла за лучшее оставить домашние обязанности, дабы укрепить силы среди щеток и лент. Знай Амелия, как слаб и малодушен враг, она, возможно, повела бы сражение иначе и энергичным выстрелом-двумя одержала бы скорую победу. Однако Амелия этого не знала. Она думала, что, возможно, сумеет вновь прибрать Джонни к рукам, но не догадывалась, что может почти свалить его одним дуновением. Лишь худшие и самые бессердечные женщины знают всю меру своей власти над мужчинами, и лишь худшие и самые бессердечные мужчины знают всю меру своей власти над женщинами. Амелия Ропер не была хорошим образчиком своего пола, однако бывают женщины хуже.

– Мистер Имс, ее здесь нет, но вы увидите ее в гостиной, – сказала служанка. – А уж как она вам обрадуется, мистер Имс!

Однако он крадучись прошел мимо двери в гостиную на втором этаже, даже не заглянув внутрь, и сумел добраться до своей комнаты, никого по пути не встретив.

– Вот вам вода, мистер Имс, – сказала девушка, входя к нему через полчаса. – Обед будет на столе через десять минут. Мистер Крэделл пришел, и хозяйкин сын тоже.

У Джонни по-прежнему оставалась возможность пообедать в каком-нибудь трактире на Стрэнде. Он мог передать через служанку, что вынужден уйти по делу, и тем отдалить роковой час. Джонни почти решил так поступить, и поступил бы, не откройся дверь гостиной в тот самый миг, когда он вышел на лестничную площадку. Дверь открылась, и Джонни оказался перед всей честной компанией. Первым вышел Крэделл, и, должен с прискорбием сообщить, на его руку опиралась миссис Лупекс – Egyptia conjux![3] Следом шли мисс Спрус и молодой Ропер; замыкали шествие Амелия и ее матушка. Бежать было поздно, и бедный Имс не успел опомниться, как его увлекли в столовую. Все очень ему обрадовались и тепло его приветствовали, но он был в таком смятении чувств, что не мог различить, есть ли в общем хоре голос Амелии. Лишь уже за столом, перед тарелкой с супом, он осознал, что сидит между миссис Ропер и миссис Лупекс, которая отделилась от Крэделла сразу при входе в столовую.

– В данных обстоятельствах нам, наверное, лучше держаться порознь, – сказала она. – Для дамы осторожность никогда не бывает излишней, верно, миссис Ропер? В нашем с вами соседстве, мистер Имс, никакой опасности нету, особенно когда мисс Амелия сидит напротив?

Последние слова, впрочем, были произнесены шепотом.

Однако Джонни ей не ответил. Он утирал со лба пот. Напротив сидела Амелия и смотрела на него – та самая Амелия, которой он написал, что отказывается от чести на ней жениться. Что она сейчас о нем думает, Джонни в ее взгляде прочесть не мог. Лицо Амелии было бесстрастным и строгим; судя по всему, она намеревалась съесть свой обед в молчании. Когда до нее долетел громкий шепот миссис Лупекс, Амелия презрительно скривила губы и самую чуточку вздернула нос, однако не произнесла ни слова.

– Надеюсь, мистер Имс, вам понравилась жизнь меж сельских красот? – сказала миссис Лупекс.

– Очень, спасибо, – ответил он.

– В это осеннее время года нет ничего лучше загорода. Сама я не привыкла жить в Лондоне после того, как разъедется бомонд. Мы обычно ездили в Бродстейрс, очаровательное местечко, где собирается самое изысканное общество, но теперь… – И миссис Лупекс покачала головой, так что все поняли – она имеет в виду грехи мистера Лупекса.

– А мне вот никогда не хотелось провести ночь вне Лондона, – сказала миссис Ропер. – Когда у женщины свой дом, ей всегда неспокойно его оставлять.

Она не хотела намекнуть, что у миссис Лупекс своего дома нет, но та сразу ощетинилась.

– Именно так говорят улитки, миссис Ропер. А что до собственного дома, это, без сомнения, иногда хорошо, однако смотря в каких обстоятельствах. Последнее время мне удобнее было жить в пансионе, но кто знает, возможно, я паду еще ниже и вынуждена буду… – Она оборвала фразу, глянула на мистера Крэделла и кивнула.

– …сдавать комнаты, – закончила за нее миссис Ропер. – Надеюсь, вам больше повезет с жильцами, чем мне. Джемайма, подай мисс Спрус картошку. Мисс Спрус, передать вам мясной подливки? Ее правда много. – Миссис Ропер, вероятно, вспомнила миссис Тоджерс.

– Надеюсь, – ответила миссис Лупекс. – Но, как я говорила, Бродстейрс прекрасен. Вы когда-нибудь бывали в Бродстейрсе, мистер Крэделл?

– Никогда, миссис Лупекс. Я обычно езжу в отпуск за границу. Больше видишь мир, знаете ли. В прошлом июне я посетил Дьепп, там было чудесно… хотя несколько одиноко. В этом году собираюсь в Остенде, только декабрь для Остенде уже поздновато. Чертовски обидно, что мне достался декабрь, а, Джонни?

– Да, – согласился Имс. – Я устроился получше.

– И чем вы занимались, мистер Имс? – осведомилась миссис Лупекс, одаривая его самой чарующей улыбкой. – Уверена, что бы это ни было, вы не изменили делу красоты.

И она многозначительно улыбнулась Амелии, однако та продолжала есть и до конца обеда ни разу не взглянула ни на миссис Лупекс, ни на Джона Имса.

– Я ничем особо не занимался, – ответил Имс. – Гостил у матери.

– Мы тут замечательно проводили время, не так ли, Амелия? – продолжала миссис Лупекс. – Только теперь небо омрачили тучи, и пиршественные огни погасли.

Тут она поднесла к глазам носовой платок и зарыдала, так что все поняли – она вновь намекает на грехи мужа.

Как только закончился обед, дамы и молодой мистер Ропер ушли, оставив Имса и Крэделла у камина с вином – или, в данном случае, с разбавленным джином.

– Ну, Кодль, старина, – сказал один.

– Ну, Джонни, дружище, – ответил другой.

– Какие новости на службе? – спросил Имс.

– Маггеридж совсем распоясался, – ответил Крэделл. (Маггеридж был вторым клерком в комнате, где работал Крэделл.) – Мы собираемся объявить ему бойкот и не разговаривать с ним, кроме как по делу. Но, правду сказать, у меня столько забот здесь, что про службу я особо не думаю. Что мне делать с этой женщиной?

– Делать?

– Да, что мне с ней делать? Как себя вести? У Лупекса очередной приступ ревности.

– Но ты же ни в чем не виноват, я полагаю?

– Ну… не могу сказать. Я к ней привязан, вот и вся недолга, чертовски привязан…

– Кодль, дорогой мой, ты же знаешь, что она его жена.

– О да, знаю. Я не собираюсь оправдываться. Да, это дурно – приятно, но дурно. Да только что мне делать? Полагаю, строгая мораль требует, чтобы я отсюда съехал. Но, клянусь Богом, я не понимаю, отчего человек должен вот так оказываться на улице. И я не могу окончательно рассчитаться с мамашей Ропер. Кстати, старина, кто подарил тебе золотую цепочку?

– Старый семейный друг в Гестуике. Правильнее сказать, человек, который говорит, что знал моего отца.

– И он подарил тебе цепочку, потому что был знаком с твоим родителем! А часы на ней есть?

– Да, вот часы. Дело было не совсем так. У него вышла некая неприятность с быком. По правде сказать, это был лорд Де Гест. Оригинал преизряднейший, Кодль, но до чего же капитальный малый. Мне предстоит отобедать с ним на Рождество.

И Джонни рассказал старую историю с быком.

– Эх, вот бы мне встретить лорда на поле с быком, – сказал Крэделл.

Мы, правда, можем усомниться, что мистер Крэделл, исполнись его желание, заслужил бы часы.

– Видишь ли, – продолжал Крэделл, возвращаясь к теме, на которую ему приятнее всего было говорить, – я не виноват в дурном поведении Лупекса.

– А кто-нибудь говорит, что виноват?

– Нет, никто не говорит. Но они так думают. Когда он рядом, я почти не смею с ней говорить. Она взбалмошна и неосмотрительна, как все женщины, и берет меня под руку и все такое, ты понимаешь. Его это бесит, но, честное слово, я не думаю, что у нее на уме что-нибудь нехорошее.

– Я думаю, ничего такого у нее на уме нет.

– Ну, может, нет, а может, есть. Всем сердцем надеюсь, что нет.

– И где он сейчас?

– Строго между нами, днем она ходила его искать. Если он не даст ей денег, она не сможет оставаться здесь, но и съехать тоже не сможет. Если я кое-что тебе открою, ты никому не скажешь?

– Конечно.

– Я ни за что не хотел бы, чтобы об этом узнали. Я одолжил ей семь фунтов десять шиллингов. Потому-то и задолжал мамаше Ропер.

– В таком случае ты свалял дурака.

– Я так и знал, что ты это скажешь. В тебе нет ни капли настоящей романтики. Если бы я любил женщину, то отдал бы ей последний пиджак со своего плеча.

– Я бы поступил лучше, – ответил Джонни. – Я бы отдал ей сердце. Я дал бы изрубить себя в куски за девушку, которую люблю, но не за чужую жену.

– Это дело вкуса. Однако сегодня она ходила к Лупексу на Друри-лейн. Там произошла ужасная сцена. Он собирался покончить с собой посреди улицы, и она говорит, это все от ревности. Вообрази, каково мне. Я все время как на вулкане. Он может заявиться в любой момент, ты же понимаешь. Но, честное слово, даже ради спасения моей жизни я не могу ее покинуть. Если я от нее отвернусь, она останется без единого друга. А как поживает Л. Д.? Вот что я тебе скажу – у тебя будут неприятности с божественной Амелией.

– Ты так считаешь?

– Да, клянусь Богом! Но как поживает Л. Д.?

– Л. Д. обручена с неким Адольфусом Кросби, – медленно проговорил бедный Джонни. – Сделай милость, никогда больше мне о ней не говори.

Крэделл присвистнул.

– Так вот отчего ты как в воду опущенный! Л. Д. выходит за Кросби! Погоди, это ж тот самый, который будет новым секретарем генерального комитета. Старый Фуффел-Тьфуффел, их бывший председатель, перешел к нам. В Г. К. перетряска, и этот Кросби получил место секретаря. Везунчик, а?

– Я ничего не знаю про его везение. Он из тех, кто внушает мне ненависть с первого взгляда. У меня такое чувство, что я еще доживу до того, чтобы накостылять ему по шее.

– Значит, так дела повернулись? Полагаю, Амелия теперь добьется своего.

– Вот что я тебе скажу, Кодль. Я скорее вылезу через чердак и брошусь с крыши, чем женюсь на Амелии Ропер.

– Ты с нею после возвращения разговаривал?

– Мы не обменялись ни словом.

– Тогда поверь, у тебя впереди неприятности. Амелия и Мария… миссис Лупекс, я имею в виду… сейчас не разлей вода, и они о тебе говорили. Мария… то есть миссис Лупекс… все мне передала. Тебе надо ходить опасно, старина.

Имс не имел желания дальше обсуждать этот вопрос, поэтому молча прикончил свой стакан разбавленного джина. Однако Крэделл, находивший в своих обстоятельствах некоторый повод для гордости, скоро вернулся к разговору о себе.

– Клянусь Богом, я не знаю случая, чтобы кто-нибудь попадал в такой переплет, – сказал он. – Она ждет от меня защиты, но что я могу сделать?

Наконец Крэделл поднялся и объявил, что должен пойти к дамам.

– У нее нервы расшатаны, и она плохо себя чувствует, если ее некому поддержать.

Имс сказал, что пойдет в театр, или в курительный диван, или прогуляется по улицам. Улыбки красоты на Бертон-Кресент его больше не манили.

– Дамы рассчитывают, что в первый вечер ты выпьешь с ними чаю, – сказал Крэделл, но Имс ответил, что пусть рассчитывают.

– Я не в настроении пить с ними чай. И вот что я тебе скажу, Кодль: я съеду отсюда и найму себе меблированные комнаты. В пансионы я больше ни ногой.

Эти слова Джонни произнес в двери гостиной, однако сбежать ему не удалось. В коридоре его поджидала Джемайма со сложенной треугольником запиской.

– От мисс Мели, – сказала она. – Мисс Мели сейчас одна в гостиной.

Бедный Джонни взял записку и при свете лампы у входной двери прочел:

«Неужели Вы не поговорите со мной в день возвращения? Не может быть, чтобы Вы покинули дом, не сказав мне ни единого слова. Я в гостиной».

Он замер со шляпой на голове. Джемайма, не понимавшая, отчего хоть какому-нибудь молодому человеку мешкать, если милая ждет его одна в гостиной, громко зашептала:

– Мисс Мели здесь, сэр, а все остальные наверху!

Под таким натиском Имс положил шляпу и медленным шагом направился в гостиную.

Как быть с противницей? Встретит его Амелия разгневанная или Амелия влюбленная? Когда он осмеливался поднять на нее глаза за обеденным столом, она выглядела суровой, и теперь он ждал, что она набросится на него с громкими угрозами и попреками. Однако он ошибся. Амелия стояла спиной к входу, опершись о каминную полку, и в первые мгновения ничего не сказала. Джонни вышел на середину комнаты и остановился здесь, дожидаясь, чтобы Амелия заговорила первой.

– Закройте дверь! – бросила она через плечо. – Полагаю, вы не хотите, чтобы девушка услышала все ваши слова мне!

Он закрыл дверь, но Амелия по-прежнему стояла спиной к нему, облокотившись на каминную полку.

Джонни нечего было сказать, поэтому он хранил молчание.

– Итак! – сказала наконец Амелия и вновь глянула через плечо. – Итак, мистер Имс!

– Джемайма дала мне вашу записку, и я пришел, – ответил он.

– И так-то мы встретились! – воскликнула она, внезапно поворачиваясь к нему и забрасывая за плечо длинные черные волосы.

В ней, безусловно, была некоторая красота: большие яркие глаза, хорошая форма плеч. Она вполне могла бы позировать художнику для Юдифи, однако едва ли кто-нибудь, глянув ей в лицо, подумал бы, что она будет хорошей женой.

– Ах, Джон, нежели такая любовь, как наша, кончится вот так?

И она, стиснув руки, встала перед ним.

– Я не понимаю, о чем вы, – ответил Имс.

– Если вы помолвлены с Л. Д., так мне и скажите. Будьте мужчиной и признайтесь, сэр.

– Нет, – ответил Имс, – я не помолвлен с упомянутой вами дамой.

– Честное слово?

– Я не буду о ней говорить. Я на ней не женюсь, и этого довольно.

– Вы думаете, я хочу о ней говорить? Что мне Л. Д., если вам она ничто? Ах, Джонни, зачем вы написали мне то жестокое письмо?

И она припала к его плечу – или попыталась припасть.

Не могу сказать, что Джонни ее оттолкнул – на такое ему смелости не хватило, – однако он отодвинул плечо так, чтобы ей неудобно было опираться, и Амелия вынуждена была выпрямиться.

– Зачем вы написали мне то жестокое письмо? – повторила она.

– Потому что я счел, так будет лучше, Амелия. Как можно прожить на девяносто фунтов в год?

– Ваша мать дает вам еще двадцать.

– И как прожить на сто десять фунтов?

– Получая каждый год прибавку в пять фунтов, – ответила хорошо осведомленная Амелия. – Разумеется, нам придется жить здесь, с мамашей, и вы будете платить ей так же, как сейчас. Будь у вас настоящее чувство, Джонни, вы не думали бы столько о деньгах. Если вы любите меня… как уверяли…

Она не договорила, но вновь приникла головой к его плечу. Что ему было делать? По правде сказать, он мечтал об одном – ускользнуть, и все же его рука, вопреки его воле, обвила талию противницы. У женщины в подобном состязании столько преимуществ!

– Ах, Джонни, – выговорила Амелия, как только ощутила его объятие. – Господи, какая красивая цепочка! – И она вытащила часы у него из кармана. – Ты их купил?

– Нет, мне их подарили.

– Джон Имс, вы получили их в подарок от Л. Д.?

– Нет, нет, нет! – выкрикнул он, топая ногой.

– Прошу прощения, – торопливо сказала Амелия, на миг испуганная его жаром. – Может быть, их подарила вам мать.

– Нет. Их подарил мне мужчина. Часы сейчас не имеют значения.

– Джонни, для меня ничего не будет иметь значения, если ты вновь скажешь, что любишь меня. Может быть, мне, как даме, не следует об этом просить, но я ничего не могу с собою поделать, ведь ты знаешь, что мое сердце отдано тебе. Пойдем наверх, выпьешь с нами чаю?

Что ему оставалось делать? Он сказал, что выпьет чаю, и, ведя Амелию к двери, наклонился и поцеловал ее. Ах, Джонни Имс! Но у женщины в подобном состязании столько преимуществ!

Я уже сообщил, что Кросби написал и отправил роковое письмо, за которым мы теперь и последуем. Наутро после возвращения сквайра в собственный дом оллингтонская почтмейстерша миссис Крамп получила с почтой пакет на свое имя. Она вскрыла его и обнаружила внутри письмо, адресованное миссис Дейл, и записку, в которой Кросби просил ее немедленно отнести вложение указанной даме.

«Это от джентльмена мисс Лили, – сказала миссис Крамп, глядя на почерк. – Что-то стряслось, иначе он не стал бы так писать ее маменьке».

Впрочем, она без промедления надела чепец и засеменила в Малый дом.

– Мне надо увидеть хозяйку лично, – сказала миссис Крамп.

Миссис Дейл вызвали в прихожую, и она приняла пакет. Лили была в утренней гостиной. Она видела, что пришла почтмейстерша и что у той в руке письмо. Мгновение она думала, что письмо ей, а старуха принесла его сама просто по доброте душевной. Однако, услышав, что спрашивают ее мать, Лили тут же отступила обратно в гостиную и закрыла за собой дверь. Сердце подсказывало, что случилась какая-то беда, однако девушка почти не смела думать, что именно могло произойти. В конце концов письмо, которое она ждет, еще может принести почтальон. Белл покуда не спустилась, и Лили стояла одна перед чайными чашками на столе для завтрака, чувствуя, что ей следует чего-то бояться. Мать не зашла в комнату, а, постояв секунду-другую, вновь поднялась к себе. Так что Лили прождала минут десять, то стоя у стола, то подходя к окну, то садясь в одно из двух кресел, прежде чем наконец вошла Белл.

– Маменька еще не спускалась? – спросила она.

– Белл, – проговорила Лили, – что-то произошло. Маменьке принесли письмо.

– Произошло? Что произошло? Кто-нибудь заболел? От кого письмо?

Белл уже собралась бежать к матери, но Лили ее остановила.

– Не надо, Белл, – сказала Лили. – Не иди к ней пока. Я думаю, оно от… Адольфуса.

– О, Лили, что ты имеешь в виду?

– Не знаю, милая. Мы подождем еще чуть-чуть. Не смотри так, Белл.

Лили постаралась сделать спокойное лицо, и ей это почти удалось.

– Ты так меня напугала, – сказала Белл.

– Я сама напугана. Вчера он прислал мне всего одну строчку, а сегодня – ни одной. Вдруг с ним случилось какое-нибудь несчастье! Миссис Крамп сама принесла маменьке письмо, а это так необычно.

– Ты уверена, что письмо от него?

– Нет, я с ней не говорила. Теперь я пойду к ней. Не ходи со мной. О, Белл, не смотри так несчастно.

И Лили поцеловала сестру, а потом очень мягкими шагами поднялась к матери.

– Маменька, можно войти? – спросила она.

– О! Мое дитя!

– Я знаю, маменька, что письмо от него. Скажи мне все сразу.

Миссис Дейл прочла письмо. Беглым взглядом она ознакомилась с его содержанием и сразу поняла, какая беда их постигла. Эта беда не оставляла надежды. Человек, написавший такое письмо, не может вернуться, а если и вернется, его невозможно будет принять. Беда свалилась на них, и ее придется нести. В письме обнаружилась короткая записка для Лили. «Отдайте ей вложение, – написал Кросби в письме, – если не сочтете это недолжным. Я оставил записку незапечатанной, чтобы Вы могли ее прочесть». Миссис Дейл, впрочем, еще не прочла записки и сейчас накрыла ее носовым платком.

Я не стану целиком пересказывать письмо Кросби. Оно состояло из двух листов почтовой бумаги, исписанных с обеих сторон, и было таким, что всякий, писавший что-либо подобное, неизбежно чувствовал себя подлецом. Мы видели, как трудно было Кросби за него взяться, но чудо, что кто-то вообще справился с такой задачей. «Знаю, Вы меня проклянете, – гласило оно, – и я заслуживаю проклятия. Я знаю, что буду наказан, и должен нести свое наказание. Худшая моя кара такова: я никогда больше не осмелюсь поднять голову». Дальше он писал: «Извиняет меня лишь мое убеждение, что со мной она была бы несчастна. Она воспитана как ангел, с чистыми мыслями, со святыми надеждами, с верой во все доброе, высокое и благородное. Меня всю жизнь окружало злое, низкое и подлое. Как мог бы я жить с нею или она со мною? Знаю, что это так, но моя вина, что я не знал этого, когда был с ней. Я решил рассказать Вам все, – продолжал он ближе к концу письма, – посему сообщаю, что уже обручен с другой. Ах! Я предвижу Вашу горечь, когда Вы прочтете эти слова, но она не будет горше того чувства, с которым я это пишу. Да, я уже обручен с девицей, которая подойдет мне и которой подойду я. Вы не ждете, что я стану отзываться дурно о будущей спутнице моей жизни. Однако она такова, что с ней я могу сочетаться без внутреннего убеждения, что тем навсегда загублю ее счастие. Лилиан, – писал он, – я буду до конца дней поминать в молитвах и надеюсь, что она скоро все забудет и полюбит честного человека, что ей никогда больше не встретится никто столь же вероломный, как… Адольфус Кросби».

Каким было выражение его лица, когда он выводил эти слова под мертвенным светом маленькой одинокой лампы? Если бы Кросби сел за письмо на службе, днем, в кабинете, где люди входили и выходили, он едва ли написал бы о себе так откровенно. Он бы подумал, что написанные слова останутся и могут быть в будущем прочитаны теми, кому не предназначались. Но в одиночестве, под утро, почти искренне раскаиваясь в своем грехе, он подумал, что ему все равно, кто прочтет эти слова. По крайней мере они правдивы. Теперь их читала та, кому они были адресованы, а дочь стояла перед матерью и ждала приговора.

– Скажи мне все сразу, – потребовала Лили; но мать не находила слов для рокового известия.

– Лили, – проговорила она, вставая и оставляя на диване два письма; адресованное ее дочери лежало под носовым платком, но другое, которое миссис Дейл только что прочла, было распечатанным и на виду. Она взяла руки дочери в свои, посмотрела ей в лицо и выдавила: «Лили, дитя мое!» Потом зарыдала и не смогла продолжить.

– Это от него, маменька? Можно мне прочесть? Он не…

– Это от мистера Кросби.

– Он заболел, маменька? Скажи мне сразу. Если он заболел, я поеду к нему.

– Нет, ангел мой, он не заболел. Подожди минутку… не читай еще. О, Лили! В письме плохие новости… очень плохие.

– Маменька, если он не в опасности, я могу прочесть. Там плохое для него или только для меня?

Тут служанка постучала и, не дождавшись ответа, приоткрыла дверь.

– Извините, мэм, мистер Бернард внизу, хочет с вами поговорить.

– Мистер Бернард! Попроси Белл к нему выйти.

– Мисс Белл с ним, но он говорит, ему нужно видеть именно вас.

Мисс Дейл чувствовала, что нельзя оставить Лили одну. Она не могла ни забрать письмо с собой, ни оставить дочь рядом со вскрытым конвертом.

– Я не могу с ним увидеться, – сказала миссис Дейл. – Спроси, что ему нужно. Скажи, что сейчас я не могу спуститься.

Служанка ушла, и Бернард пересказал Белл то, с чем пришел.

– Бернард, ты что-нибудь знаешь? – спросила она. – С мистером Кросби ничего не случилось?

Тогда он в нескольких словах все ей открыл и, поняв, отчего тетушка не может к нему спуститься, вернулся в Большой дом. Белл, оглушенная известием, не понимая, что делает, села за стол и оперлась на локти.

– Это ее убьет, – сказала она себе. – Лили, милая моя Лили! Это ее точно убьет!

Однако мать по-прежнему была с дочерью и так ей еще ничего и не сообщила.

– Маменька, – сказала Лили, – что бы это ни было, я, разумеется, должна знать. Я начинаю угадывать правду. Тебе больно будет ее сказать. Можно я прочту письмо?

Миссис Дейл изумлялась спокойствию дочери. Не может быть, чтобы Лили угадала правду, иначе она не стояла бы так, с сухими глазами и несломленным мужеством.

– Ты прочтешь его, но я должна прежде тебе сказать. Ах, дитя мое, родная моя доченька!

Лили к этому времени опустилась на кровать, а мать стояла над ней и гладила ей голову.

– Тогда скажи мне, – ответила Лили. – Но я знаю, что там. Он все обдумал вдали от меня и понял, что того, чего мы хотели, быть не может. Перед отъездом я предлагала освободить его от слова, и теперь он видит, что надо было принять мое предложение. Это так, маменька?

Миссис Дейл не могла говорить, но по ее лицу Лили поняла, что угадала верно.

– Он мог бы написать мне самой, – очень гордо промолвила Лили. – Маменька, мы пойдем завтракать. Так мне он ничего не передал?

– В письмо вложена записка. Он велел мне прочесть, но я ее не открывала. Она здесь.

– Дай мне ее, – почти сурово потребовала Лили. – Я должна увидеть его последние слова ко мне.

И она взяла записку из рук матери.

«Лили, – гласила записка, – Ваша мать расскажет Вам все. К тому времени, как Вы будете читать эти слова, Вы уже узнаете, что доверились человеку бесчестному. Знаю, Вы меня возненавидите. Я не могу даже просить Вас о прощении. Дозвольте мне молиться за то, чтобы Вы еще были счастливы. А. К.».

Она прочла эти слова, по-прежнему сидя на кровати, затем встала и пересела на стул спиной к матери. Миссис Дейл тихонько подошла и встала за спинкой стула, не смея заговорить с дочерью. Так Лили просидела минут пять, глядя в открытое окно и по-прежнему держа записку от Кросби.

– Я не стану его ненавидеть, и я его прощаю, – промолвила она наконец, стараясь говорить ровным голосом, в котором почти не прорывались следы того, что ей это не вполне удалось. – Я не могу снова ему написать, но ты напиши и скажи. А теперь мы пойдем завтракать.

И она поднялась со стула.

Миссис Дейл почти боялась с нею заговорить, настолько она была собранна и строга. Мать не знала, как предложить жалость и сочувствие; Лили как будто не нуждалась в жалости и даже сочувствия не просила. И миссис Дейл не вполне поняла то, что сказала Лили. Что значит «предлагала освободить его от данного слова»? Может быть, перед отъездом Кросби между ними произошла ссора? Ни о чем таком он в письме не упомянул. Однако миссис Дейл не смела выспрашивать.

– Ты пугаешь меня, Лили, – сказала она. – Само твое спокойствие меня пугает.

– Милая маменька! – И бедная девушка положительно улыбнулась, обнимая мать. – Не пугайся моему спокойствию. Я хорошо знаю правду. Я очень несчастлива… очень. Лучшие надежды моей жизни погибли – я никогда больше не увижу того, кого люблю больше всего мира!

Тут она все же не выдержала и зарыдала в объятиях матери.

– Дай мне письмо, маменька, – сказала она наконец. – Все равно мне рано или поздно надо его прочесть.

– Не сейчас, Лили. Я сказала тебе все… все, что тебе пока надо знать.

– Нет, маменька, сейчас. – И вновь ее нежный голосок сделался суровым. – Я прочту его сейчас, и покончим с этим.

Миссис Дейл отдала дочери письмо, и та прочла его в молчании. Мать, хоть и стояла сзади, внимательно за ней наблюдала. Теперь Лили лежала на кровати, подпершись локтем, письмо было перед нею на подушке. Слезы катились из ее глаз, и она вновь и вновь прерывала чтение, чтобы их утереть. Ее рыдания тоже были отчетливо слышны, однако она продолжала читать, пока не дошла до строчки, где Кросби сообщал о своей помолвке с другой. Тут она внезапно замерла, и все ее тело пробила дрожь.

– Быстро же он, – проговорила Лили почти шепотом, затем дочитала письмо. – Скажи ему, что я его прощаю и не буду ненавидеть. Ты же скажешь ему это… от меня, да?

И она поднялась с постели.

Миссис Дейл не могла такого обещать. В нынешнем состоянии ее чувства к Кросби были таковы, что она едва ли могла в них разобраться. Она чувствовала, что, будь он здесь, она почти что накинулась бы на него, как тигрица. Ей еще никого не случалось ненавидеть так, как она ненавидела этого человека. Он был для нее убийцей, и хуже, чем убийцей. Он, как волк, проник в ее маленькую овчарню, растерзал ее овечку и оставил ту искалеченной на всю жизнь. Как может мать простить такого человека или хотя бы передать ему прощение?

– Ты должна, маменька, а если не напишешь ты, то я напишу сама. Не забывай, я его люблю. Ты знаешь, что такое любить одного-единственного мужчину. Он сделал меня очень несчастной; я еще не вполне понимаю, до какой степени. Но я любила его и люблю. В глубине души я верю, что он по-прежнему меня любит. Где было такое, не должно быть ненависти и непрощения.

– Я буду молиться, чтобы мне найти силы его простить, – сказала миссис Дейл.

– Но ты должна написать ему эти слова. Обязательно должна, маменька! «Она просит сказать Вам, что простила Вас и не будет питать к Вам ненависти». Обещай мне!

– Я не могу сейчас такого обещать. Я подумаю и постараюсь исполнить мой долг.

Теперь Лили сидела и держала мать за юбку.

– Маменька, – сказала она, глядя той в лицо, – ты должна быть очень ко мне доброй, а я буду очень добра к тебе. Мы теперь всегда будем вместе. Я должна стать твоей подругой и советчицей и быть для тебя всем более, чем раньше. Я должна в тебя влюбиться.

И она снова улыбнулась, а слезы уже почти высохли на ее щеках.

Наконец они спустились в утреннюю гостиную, где Белл так и просидела все это время. Миссис Дейл вошла первой, а Лили следом, на миг спрятавшись за ее спиной. Затем она смело выступила вперед и, заключив Белл в объятия, крепко прижала ее к себе.

– Белл, – сказала она, – он ушел.

– Лили! Лили! Лили! – рыдая, проговорила Белл.

– Он ушел! Мы обсудим все через несколько дней и поймем, как жить дальше, не впадая в тоску. Сегодня же больше об этом говорить не будем. Белл, я умираю от жажды. Налей мне, пожалуйста, чаю.

И она села за стол.

Лили налили чаю, и она его выпила. В остальном я не могу сказать, что кто-нибудь из трех женщин завтракал с аппетитом. Они сидели за столом, как сидели бы, не постигни их страшный удар, и ни слова больше не сказали о Кросби и его измене. Сразу после завтрака перешли в другую комнату, и Лили по обыкновению села за рисование. Мать смотрела на нее горестно, желая и не смея сказать, чтобы она себя пожалела. Четверть часа Лили провела с кисточкой или карандашом в руке, потом встала и отложила их в сторону.

– Бесполезно притворяться, – сказала она. – Я только все порчу, но завтра будет лучше. Маменька, я пойду полежу одна.

И она вышла.

Вскоре после этого миссис Дейл надела шляпку и пошла в Большой дом; Белл передала ей, что свекор хотел ее видеть.

– Я знаю, что он мне скажет, – заметила миссис Дейл, – но лучше все равно сходить. Нужно, чтобы мы об этом поговорили.

Она пересекла лужайку и поднялась по ступеням Большого дома.

– Мой деверь в библиотеке? – спросила она у одной из горничных, затем, постучав, вошла без объявления.

Сквайр поднялся с кресла и шагнул ей навстречу.

– Мэри, – сказал он, – полагаю, вы всё знаете.

– Да. Можете прочесть. – И она протянула ему письмо от Кросби. – Откуда можно было знать, что кто-то способен на такую подлость?

– А она слышала? – спросил сквайр. – Она сумела это перенести?

– С удивительной стойкостью! Она изумила меня своей силой. И напугала, ибо я понимаю, что дальше наступит срыв. Она и на миг не потеряла самообладания. У меня такое чувство, что именно ее сила позволяет мне нести мою долю бремени.

И миссис Дейл пересказала сквайру все, что произошло утром.

– Бедное дитя! – проговорил сквайр. – Бедное дитя! Что мы можем для нее сделать? Будет ли ей легче, если ее на время куда-нибудь увезти? Она милая, добрая, ласковая и заслуживает куда лучшего. Горести и разочарования постигают нас всех, но они вдвойне тяжелы, если случаются в столь нежном возрасте.

Миссис Дейл почти удивилась глубине выказанного им сочувствия.

– И каким будет возмездие? – спросила она.

– Общее презрение к нему, во всяком случае, презрение всех, чьим мнением стоит дорожить. Другого наказания я не знаю. Вы же не хотите, чтобы имя Лили трепали в суде?

– Безусловно, не хочу.

– И я не хочу, чтобы Бернард его вызвал. Да из этого ничего и не вышло бы. В наши дни не принято драться на дуэлях.

– Вы же не думаете, чтобы я этого желала.

– Так какое может быть возмездие? Я не знаю ни одного. Бывает зло, которое человек совершает, а наказать его невозможно. Я не знаю ни единого способа. Я ездил в Лондон, но он трусливо от меня сбежал. Что делать с крысой, кроме как держаться от нее подальше?

В глубине души миссис Дейл мечтала, чтобы Кросби избили до полусмерти. Не знаю, пристало ли женщине так думать, но она так думала. Ей не хотелось, чтобы его вынудили стреляться. Она видела в дуэли много дурного и ничего справедливого, однако чувствовала: если Бернард отколотил бы труса за трусость, то стал бы ей еще дороже. Ее племянника тоже тревожили подобные мысли. Вероятно, думал Бернард, от него ждут, что он отстегает обидчика кнутом. Опасения, что ему самому может достаться в драке, не стали бы для Бернарда неодолимым препятствием, однако его останавливало много других причин. Ему претила ссора в клубе. Он хотел, чтобы история Лили получила как можно меньшую огласку. Он предпочитал избегать любых неблагоразумных поступков. Несчастье случилось, и Бернард был вполне готов ненавидеть Кросби по заслугам, но в том, что касается себя, страдал от мысли, что от него ждут каких-то действий в отношении бывшего друга. К тому же он не знал бы, где подстеречь Кросби и как побить его, когда подстережет. Бернард очень сочувствовал кузине и очень не хотел, чтобы Кросби остался безнаказанным. Но что он мог сделать?

– Захочет ли она куда-нибудь уехать? – вновь озабоченно спросил сквайр, как будто мог утешить Лили каким-то проявлением щедрости. Сейчас он охотно записал бы на племянницу сто фунтов годового дохода, если бы это хоть отчасти ей помогло.

– Ей будет лучше дома, – ответила миссис Дейл. – Бедняжка. Некоторое время она предпочтет никуда не выходить.

– Да, наверное. – Он немного помолчал. – Вот что я скажу, Мэри: я этого не понимаю. Честное слово, не понимаю. Я так же изумлен, как если бы поймал его на краже пенса у меня из кармана. Не думаю, что в моей молодости человек, называемый джентльменом, мог бы так поступить. Не думаю, что кто-нибудь бы отважился. Однако теперь, по всему, люди могут так поступать безо всяких для себя последствий. У него есть в Лондоне друг, который пришел ко мне и говорил так, будто это самое заурядное житейское дело. Да, можешь войти, Бернард. Бедное дитя уже знает все.

Бернард, как мог, выразил тетушке сочувствие и в несколько уклончивой форме извинился за то, что впустил волка в ее овчарню.

– Мы в клубе всегда были о нем очень высокого мнения, – сказал Бернард.

– Я ничего не знаю про нынешние лондонские клубы, – ответил дядя, – и не желаю знать, если после того, что он сделал, там станут терпеть его общество.

– Вряд ли больше пяти человек вообще что-нибудь об этом узнают, – сказал Бернард.

Сквайр сердито фыркнул. Он не мог выразить желание, чтобы подлость Кросби обсуждали все, поскольку это было тесно связано с именем Лили. Однако не мог он и смириться с мыслью, что Кросби избегнет осуждения общества в целом. Ему казалось, что отныне всякий, кто заговорит с Кросби, будет считаться опозоренным.

– Передайте ей мою любовь, – произнес он, когда миссис Дейл собралась уходить. – Мою самую нежную любовь. Если старый дядюшка может что-нибудь для нее сделать, пусть только скажет. Она познакомилась с ним в моем доме, поэтому я считаю, что должен сделать для нее, что могу. Попросите ее ко мне зайти. Все лучше, чем горевать дома. И, Мэри, – тут он перешел на шепот, – подумайте о том, что я сказал вам про Белл.

Миссис Дейл, идя к себе, мысленно признала, что обращение деверя с ней совершенно изменилось.

За весь тот день в Малом доме ни разу не упомянули Кросби. Девушки никуда не выходили, и Белл весь вечер просидела с сестрой на диване, обнимая ее за талию. Они почти не разговаривали и, хотя каждая держала в руках книгу, почти не читали. Кто может описать мысли, которые проносились в голове у Лили, когда та вспоминала часы, проведенные с Кросби, его жаркие уверения в любви, его ласки, на которые она отвечала, свою нескрываемую и несдерживаемую радость оттого, что он ее любит? Все это было для нее свято, и теперь все самое святое почти осквернилось по его вине. И тем не менее она вновь и вновь твердила себе, что простит его… нет, уже простила.

– И он должен об этом узнать, – проговорила она почти в голос.

– Лили, милая Лили, – сказала Белл, – попробуй отвлечься на что-нибудь другое, если можешь.

– Не могу, – ответила Лили. И больше они об этом не говорили.

Все узнают! Быть может, горшая капля в чаше, которую обречена пить брошенная девушка. Лили еще утром заметила, что горничной все известно. Девушка пыталась своим поведением выразить сочувствие, но в нем сквозила жалость, и Лили на мгновение разозлилась. Потом она вспомнила, что иначе и быть не может, поэтому улыбнулась девушке и сказала ей несколько добрых слов. Да и какая разница? Через день-другой знать будут все.

На следующий день она по совету матери зашла к дяде.

– Дитя мое, – сказал он, – я сочувствую тебе. У меня сердце обливается кровью.

– Не огорчайтесь, дядюшка, – ответила Лили. – А ради меня прошу об одном: не говорите больше про это. Я имею в виду со мной.

– Хорошо, хорошо, не буду. Только подумать, что я принимал в своем доме такого мерзавца…

– Дядюшка! Дядюшка! Я не потерплю, чтобы хоть кто-нибудь дурно о нем говорил! Запомните. – И ее глаза сверкнули.

Сквайр не ответил, только сжал ее руку, а затем Лили ушла.

– Дейлы всегда были постоянны, – сказал он себе, прохаживаясь туда-сюда перед домом. – Всегда постоянны!

Лондонская выставка упитанного скота проходила в этом году двадцатого декабря, и некоего быка, выставленного лордом Де Гестом, столичные мясники признали обладателем всех возможных совершенств породы, откорма и статей. Без сомнения, через полвека стандарты у мясников будут куда выше, и гестуикский бык, если его забальзамировать и показать на выставке через пятьдесят лет, вызовет лишь насмешки над сельскохозяйственной отсталостью нашего века. Однако лорд Де Гест был от полученных похвал на седьмом небе. Никогда он не бывал так счастлив, как в окружении мясников, скотоводов и закупщиков, способных оценить труд его жизни и смотрящих на него как на образцового аристократа.

– Только гляньте на него, – сказал он Имсу, указывая на быка-чемпиона.

Имс присоединился к своему покровителю после службы и теперь разглядывал живую говядину при газовом свете.

– Не правда ли, вылитый отец? Он ведь сын Малыша.

– Малыша, – повторил Джонни, не имевший еще случая много узнать про гестуикский скот.

– Да, Малыша. Того быка, с которым у нас вышла неурядица. Совершенно отцовские круп и лопатки, согласны?

– Да, наверное, – ответил Джонни, который вглядывался изо всех сил, но ничего такого не видел.

– Странное дело! – воскликнул граф. – Знаете, Малыш ведь смирнехонек с того самого дня… смирнехонек, как не знаю кто. Думаю, его разозлил мой носовой платок.

– Наверное, – согласился Джонни. – Или, быть может, мухи.

– Мухи! – сердито воскликнул граф. – Думаете, он мух не видал? Идемте. Я заказал обед на семь, а сейчас уже начало седьмого. Муж моей сестры, полковник Дейл, в Лондоне и обедает с нами.

Так что он взял Джонни под руку и повел через ярмарку в город, по пути указывая на несовершенство быков, уступающих статями отпрыску Малыша.

Они прошли через Портман-сквер и Гровенор-сквер, затем пересекли Пикадилли и оказались на Джермин-стрит. Джонни думал, как странно, что он идет под руку с графом. Дома, в собственной жизни, его каждодневное общество составляли Крэделл и Амелия Ропер, миссис Лупекс и миссис Ропер. Разница была огромна, и тем не менее он обнаружил, что болтает с графом так же запросто, как с миссис Лупекс.

– Вы, конечно, знаете оллингтонских Дейлов, – сказал граф.

– О да.

– Но возможно, вы не знакомы с полковником.

– Кажется, я никогда его не видел.

– Он странный малый, по-своему неплохой, но никогда ничего не делает. Они с моей сестрой живут в Торки, и, насколько я смог выяснить, ни у нее, ни у него нет вообще никаких занятий. Сейчас он приехал, потому что нам надо обоим подписать у семейных адвокатов некоторые бумаги, однако считает это путешествие большим неудобством. А я, хоть и старше него, готов ездить в Лондон хоть каждый день.

– Это потому, что вы заботитесь о бычках, – сказал Имс.

– Клянусь Богом, вы правы, мастер Джонни. Моя сестра и Крофтс могут говорить что угодно, но когда человек каждый день проводит на воздухе восемь-девять часов, невелика важность, где он после этого спит. А вот и гостиница Покинза – преотличная, хоть уже не такая, конечно, как при покойном старом Покинзе. Проводите мистера Имса в спальню, чтобы ему помыть руки.

Полковник Дейл лицом очень походил на брата, но был выше, еще сухощавей и по внешности старше. Когда Имс вошел в гостиную, полковник сидел там один, так что молодой человек вынужден был представиться сам. Полковник не встал с кресла, но вежливо кивнул.

– Мистер Имс, я полагаю? Я знавал вашего отца в Гестуике, очень много лет назад.

И он, вздохнув, обратился лицом к камину.

– Сегодня очень холодный день, – проговорил Джон, пытаясь завести разговор.

– В Лондоне всегда холодно, – ответил полковник.

– Вы бы так не говорили, если бы приехали в августе.

– Упаси Бог, – сказал полковник и снова вздохнул, все так же глядя на огонь.

Имс слышал, как дерзко Орландо Дейл бежал с сестрой лорда Де Геста, несмотря на все ужасающие преграды, и теперь, глядя на бестрепетного влюбленного, думал, что тот, вероятно, очень сильно изменился. До самого прихода графа оба молчали.

Гостиница Покинза была старомодной во всем. В начале обеда сам нынешний Покинз стоял подле графа; он же собственноручно снял крышку с супницы. Лорду Де Гесту не требовалась особая помощь за обедом, но он бы досадовал, не приди Покинз лично его обслужить. А раз Покинз был здесь, граф вежливо поговорил с ним о выставке скота, показывая, что не принял его за официанта. Затем Покинз спросил, какое его сиятельству подать вино, и удалился.

– Он неплохо поддерживает старое заведение, – сказал граф зятю. – Оно не то, что тридцать лет назад, но остальные испортились куда сильнее.

– Да, наверное, – согласился полковник.

– Помню времена, когда у старого Покинза портвейн был так же хорош, как у меня дома… или почти так же хорош. Теперь им, конечно, такого не достать.

– Я никогда не пью портвейна, – сказал полковник. – И вообще обычно не пью после обеда, разве что немного негуса.

Его шурин промолчал, но скорчил выразительную мину и уткнулся в свой суп. Имс это видел и еле удержался от смеха. Когда в половине девятого полковник ушел в номер, граф, едва затворилась дверь, вскинул руки и выговорил одно слово: «Негус!» Тогда Имс осмелел и рассмеялся давно сдерживаемым смехом.

Обед был очень скучный, и до того, как полковник ушел спать, Джонни жалел, что согласился пообедать у Покинза. Очень лестно, когда тебя приглашает граф, и Джон Имс не без удовольствия сознавал, что этот факт возвысил его в глазах коллег, однако, глядя на графа, который силился разлепить глаза, и на полковника, которому явно было безразлично, спит его сотрапезник или нет, молодой человек говорил себе, что цена слишком велика. Чай у миссис Ропер его не радовал, но даже это было лучше темного стола красного дерева, на котором лежали несколько яблок и стояла тарелка с орехами, и общества двух усталых стариков, у которых не было общих тем для разговора. Раз или два он пытался обратиться к полковнику, ибо тот сидел с открытыми глазами, глядя на огонь, но полковник отвечал односложно и явно не желал беседовать. Просто сидеть неподвижно, сложив руки на коленях, уже само по себе было для полковника Дейла обременительно.

Однако граф сознавал, что происходит. Во все время ужасающей схватки со сном, когда дремотное божество почти одолело его на двадцать минут, совесть укоряла его за недолжное обхождение с гостями. Он очень злился на себя, пытался стряхнуть сонливость и заговорить. Однако зять ему в этом не помогал, и даже Имсу не хватило сообразительности прийти ему на выручку. Двадцать минут граф крепко спал, затем проснулся от собственного храпа.

– Клянусь Богом! – воскликнул он, вскакивая и подходя к камину. – Мы выпьем кофе.

И после этого уже не засыпал.

– Дейл, не выпьете еще немного вина? – спросил он.

– Больше ни капли. – И полковник, по-прежнему глядя в огонь, очень медленно помотал головой.

– Давайте, Джонни, налейте себе.

У графа вошло в привычку называть молодого друга Джонни после того, как он узнал, что миссис Имс обычно называет сына именно так.

– Я себе все время подливал, – сказал Имс, вновь берясь за графин.

– Я рад, что вы нашли хоть какое-то развлечение, поскольку, сдается, вам с Дейлом не о чем было особо говорить. Я все время слушал.

– Вы спали, – сказал полковник.

– Тогда мое молчание хотя бы отчасти извинительно, – заметил граф. – Кстати, Дейл, что вы думаете о Кросби?

Имс сразу насторожил уши; вся его скука мигом улетучилась.

– Думаю о нем? – переспросил полковник.

– Ему следовало бы переломать все кости, – сказал граф.

– Вот именно, – с жаром подхватил Имс. От волнения он тоже встал и говорил сейчас громче, чем уместно в присутствии старших. – Вот именно, милорд. Он самый гнусный негодяй, какого я встречал в жизни. Жаль, я не брат Лили Дейл.

Тут он вновь сел, вспомнив, что рядом с ним сидят отец и дядя Бернарда Дейла, который может в данном случае считаться братом Лили.

Полковник повернул голову и удивленно воззрился на молодого человека.

– Прошу прощения, сэр, – сказал Имс, – но я с миссис Дейл и вашими племянницами знаком всю жизнь.

– Вот как? – проговорил полковник. – И все же, возможно, не следует чересчур вольно обращаться с именем молодой дамы. Не то чтобы я хоть сколько-нибудь вас упрекнул, мистер Имс.

– Да уж, упрекать тут не за что. Я нахожу чувства Имса весьма похвальными, – сказал граф. – Джонни, мой мальчик, если я когда-нибудь буду иметь несчастье встретить этого негодяя, я скажу ему в лицо все, что думаю, и, полагаю, вы поступите так же.

Джон Имс при этих словах подмигнул графу и указал подбородком на полковника, сидящего к ним спиной. И тогда граф подмигнул Имсу.

– Де Гест, – сказал полковник, – я, наверное, пойду в номер; я всегда принимаю немного арроурута у себя в комнате.

– Я позвоню, чтобы принесли свечу, – ответил граф.

Полковник ушел, и, как только дверь за ним затворилась, граф вскинул руки и выговорил единственное слово: «Негус!» Джонни расхохотался и, подойдя к камину, сел в кресло, с которого встал полковник.

– Не сомневаюсь, что можно и так, – сказал граф, – но сам бы я не стал пить негус или принимать арроурут у себя в спальне.

– Полагаю, ничего дурного в таком нет.

– О, конечно. Интересно, что об этом думает Покинз. Впрочем, полагаю, в гостинице всякой публики навидались.

– Официант, который нес ему чашку, явно смотрел на нее неодобрительно.

– О да, да. Если бы он попросил сенну и эпсомскую соль, официант бы не выказал ни малейшего удивления. Кстати, с девушкой вы его задели за живое.

– Правда, милорд? Я не хотел.

– Понимаете, он отец Бернарда Дейла, и большой вопрос, не должен ли Бернард проучить мистера Кросби. Не дело, чтобы тому все сошло с рук. Кто-то должен показать ему, какую подлость он совершил.

– Я бы завтра это сделал, только боюсь…

– Нет, нет, нет, – сказал граф, – вы не годитесь. Кто вы им? Просто старый друг семьи, но этого мало.

– Да, наверное, – грустно признал Имс.

– Может, так и лучше. Вряд ли от того, что его побьют, будет какая-нибудь польза. И если мы должны быть христианами, полагаю, мы должны быть христианами.

– Каким христианином он себя показал?

– Тоже верно, и на месте Бернарда я бы охотно позабыл все, чему меня учили в воскресной школе насчет кротости.

– Знаете, милорд, я бы сказал, что всыпать мерзавцу хорошенько – самое христианское дело в мире. Есть поступки, за которые надо бить смертным боем.

– Чтобы впредь было неповадно?

– Вот именно. Вы можете сказать, что вешать людей – не по-христиански.

– Я всегда за то, чтобы вешать убийц. Дурно было вешать за кражу овцы.

– Куда лучше повесить такого, как Кросби, – сказал Имс.

– Да уж, точно. Если кто-нибудь хочет подольститься к мисс Дейл, какая у него есть отличная возможность.

Джонни минуту или две молчал.

– Не уверен, – скорбно проговорил он, словно горюя, что к Лили едва ли можно подольститься, отдубасив ее бывшего возлюбленного.

– Не стану притворяться, будто много знаю о девушках, – сказал лорд Де Гест, – но, думаю, ничто ее так не порадовало бы, как известие, что он получил по заслугам и все об этом знают.

Граф, без сомненья, не ошибся, говоря, что мало знает о девушках.

– Если бы я так думал, – ответил Имс, – я бы завтра его отделал.

– Зачем? Вам-то какая печаль?

Вновь наступила пауза, во время которой Джонни выглядел очень смущенным.

– Вы не хотите сказать, что влюблены в мисс Лили Дейл?

– Ничего подобного, – ответил Джонни, краснея до ушей.

И внезапно на него как будто что-то нашло: он решил выложить старшему другу всю правду. Подозреваю, тут отчасти сказался Покинзов портвейн.

– Но я пойду за нее в огонь и в воду, милорд. Я знал ее за много лет до того, как он впервые ее увидел, и всегда любил сильнее, чем он в жизни сумеет кого-нибудь полюбить. Когда я узнал, что она дала ему согласие, я почти готов был перерезать себе горло… себе или ему.

– Фу-ты ну-ты, – сказал граф.

– Знаю, это очень глупо, и, конечно, она никогда не согласилась бы за меня выйти.

– Не понимаю отчего.

– У меня нет ни гроша.

– Девушки не особо на это смотрят.

– И я всего лишь клерк в ведомстве подоходного налога! Убожество!

– А тот был всего лишь клерком в другом ведомстве.

Граф, живя в Гестуике, не понимал, что ведомство подоходного налога в Сомерсет-хаузе и генеральный комитет в Уайтхолле далеки друг от друга, как богач и Лазарь, и между ними лежит непроходимая пропасть.

– О да, – ответил Джонни, – но его ведомство совершенно иного рода, да и сам он светский лев.

– Клянусь Богом, я ничего подобного не заметил.

– Я ничуть не удивился, когда она дала ему согласие. Я возненавидел его с первого взгляда, но это не повод, чтобы ей его не полюбить. У него этакие манеры, знаете ли. Он светский лев, а девушкам такое нравится. На нее я ни минуты не злился, но его готов был загрызть.

Лицо у Джонни было такое, словно, будь здесь Кросби, он и впрямь попытался бы осуществить свою угрозу.

– Вы делали ей предложение? – спросил граф.

– Нет. Как я мог сделать ей предложение, когда мне не на что ее кормить?

– И никогда не говорили ей… что влюблены в нее и все такое?

– Теперь она это знает, – сказал Джонни. – Я зашел попрощаться с нею… когда думал, что она выходит замуж. И не сдержался.

– В таком случае, дорогой мой, мне думается, что вы должны быть благодарны Кросби, то есть, если у вас есть намерение…

– Я понимаю, о чем вы, милорд. Я ничуть ему не благодарен. Думаю, ее это убьет. Что до меня, если бы я думал, что когда-нибудь она согласится стать моей женой…

Он снова умолк, и граф увидел слезы в его глазах.

– Кажется, я начинаю понимать, – сказал граф, – и я дам вам совет. Приезжайте к нам в Гестуик на Рождество.

– О, милорд!

– Нечего повторять «милорд, милорд», просто сделайте, что я говорю. Леди Джулия шлет вам приглашение, хотя я до сей минуты начисто о нем забыл. Она хочет сама поблагодарить вас за то, что вы совершили на выгоне.

– Это был сущий пустяк, милорд.

– Отлично. Вот сами так ей и скажете. Поверьте мне на слово – моя сестра ненавидит Кросби не меньше вашего. Думаю, она бы сама, пользуясь вашим выражением, ему «всыпала», если бы умела. Вы приедете на Рождество, оттуда пойдете в Оллингтон и прямиком объявите всем о своих намерениях.

– Сейчас я не смогу сказать ей и слова.

– Значит, скажете сквайру. Пойдете к нему и объявите о своих намерениях – держа голову высоко, по-мужски. Не рассказывайте мне про светских львов. По мне, так человек с честными намерениями лучше любого светского льва. Никаких других львов я не признаю. Подите к старому Дейлу, скажите, что пришли от меня – из Гестуикской усадьбы. Скажите, что, если он подложит под котелок полешко, я добавлю от себя другое, побольше. Он поймет, что я имею в виду.

– О нет, милорд.

– А я говорю: «О да». – И граф, стоя теперь на коврике у камина, запустил руки глубоко в карманы брюк. – Я очень привязан к этой девушке и готов для нее на многое. Спросите леди Джулию, не говорил ли я так раньше, еще до того, как узнал, о ком вы вздыхаете. И к вам я тоже питаю слабость, мастер Джонни. Дай вам Бог здоровья, я очень близко знал вашего отца и, сказать по правде, думаю, что помог ему разориться. Он арендовал у меня землю, и нет сомнений, что он себя разорил. Ко дню своей смерти он знал про разведение скота не больше, чем… чем… чем вот этот официант. А если бы дожил до сего дня, то так бы ничему и не научился.

Джонни сидел молча, с мокрыми от слез глазами. Что он мог сказать старшему другу?

– Вы поедете со мной, – продолжал граф, – и увидите, мы все устроим. Наверное, вы правы, что с девушкой сейчас говорить не стоит. Но скажите все ее дяде, а потом матери. А главное, не думайте, будто вы сами недостаточно хороши. Мужчине так думать не след. Человека оценивают главным образом по тому, что он сам о себе думает. Если нутро у вас гнилое, как у этого Кросби, рано или поздно вас, без сомнения, раскусят. Но я не думаю, что у вас гнилое нутро.

– Надеюсь, что нет.

– И я надеюсь. Полагаю, вы не сможете уехать со мной послезавтра?

– Боюсь, что нет. Мне надо получить отпуск.

– Написать старому Баффлу и попросить его сделать мне одолжение?

– Нет, не надо, – сказал Джонни. – Но я пойду к нему завтра, спрошу и сообщу вам. В любом случае я могу поехать почтовым в субботу.

– Он неудобный. Узнайте и поезжайте со мной, если получится. А теперь доброй ночи, дорогой, и помните – я слов на ветер не бросаю. Могу похвалиться, что ни разу не нарушил обещания.

При этих словах граф протянул Джонни левую руку и, довольно величаво глядя поверх его головы, правой трижды хлопнул себя по груди. Во время всей этой маленькой сцены Джонни чувствовал, что перед ним граф до мозга костей.

– Не знаю, что и сказать, милорд.

– Вот и не говорите ничего мне. А себе скажите, что робкое сердце не завоюет прекрасную даму. Доброй ночи, дорогой мой мальчик, доброй ночи. Завтра я обедаю в гостях, но можете заглянуть ко мне часов в шесть.

Имс молча вышел из комнаты и через минуту уже окунулся в холодный воздух Джермин-стрит. Ярко светила луна, в ее отблесках мостовая казалась чистой, как дамская ручка. Весь мир переменился за те часы, что он провел в гостинице Покинза. Неужели возможно, что Лили Дейл еще станет его женой? Неужели правда, что он даже и в нынешнем своем положении может смело войти к оллингтонскому сквайру и объявить о своих чувствах к Лили? И вправе ли он поймать графа на слове? Чтобы жениться на Лили, нужны огромные деньги. Не меньше двух-трех сотен в год! Граф, обещая ему помочь, уж точно не имел в виду такую сумму! И тем не менее по пути к Бертон-Кресент Джонни решил, что поедет в Гестуик и поступит, как велит граф. Что до самой Лили, он чувствовал, что с ней об этом можно будет заговорить еще очень не скоро.

– Ах, Джон, как вы поздно, – сказала Амелия, выскальзывая из гостиной при звуке отпираемой двери.

– Да, очень поздно, – ответил Джон, взял свечу и без дальнейших слов прошел мимо Амелии к лестнице.

– Вы знаете, что молодой Имс гостит в Гестуикской усадьбе?

Такими были первые слова сквайра к миссис Дейл, когда в Рождество они после церкви шли в Большой дом. Отсюда можно заключить, что известие о визите Джонни немало его удивило.

– В Гестуикской усадьбе! – повторила миссис Дейл. – Надо же! Ты слышала, Белл? Мастер Джонни делает успехи в жизни!

– Разве ты не помнишь, маменька, что он помог его сиятельству в истории с быком? – сказала Белл.

Лили, очень хорошо помнившая свой последний разговор с Джоном Имсом, промолчала, однако ей отчего-то стало больно при мысли, что в такое время он будет неподалеку. Ей бессознательно понравилось, что он пришел и сказал то, что сказал. После этой сцены она стала больше его уважать. Но теперь она знала, что в его присутствии будет чувствовать себя еще более несчастной.

– Я не думал, что лорд Де Гест склонен выказывать такую благодарность за подобную мелочь, – сказал граф. – Так или иначе, я завтра иду туда обедать.

– Чтобы встретиться с молодым Имсом? – спросила миссис Дейл.

– Да, именно для встречи с молодым Имсом. По крайней мере меня очень настоятельно приглашали и упомянули, что он будет.

– А Бернард идет?

– О нет, – ответил Бернард. – Я приду пообедать с вами.

У Лили промелькнула полуоформленная мысль, что это, возможно, имеет какое-то отношение к ней. Однако мысль исчезла так же быстро, как и пришла, оставив по себе лишь ощущение боли. Есть недуги, при которых болит все тело. Больной, где бы его ни коснулись – даже если не коснулись, а только приблизили руку, – кричит, будто он весь в синяках. Есть такие же недуги души. Горе вроде того, что постигло Лили, оставляет израненным все сердце и вынуждает страшиться новых ран. Лили мужественно несла свой крест и, хотя шла по жизни так, будто на нее ничего не давит, ощущала его тяжесть на каждом шагу. Все, что происходило с ней или подле нее, так или иначе связывалось с ее горем. Дядюшка пойдет к лорду Де Гесту встречаться с Джоном Имсом. Конечно, мужчины там станут говорить о ней, и мысль о таких разговорах растравляла ее страдания.

Остаток дня прошел невесело. Покуда в столовой были слуги, обед шел обычным в таких случаях чередом. В подобные времена в домашнем кругу практикуется некая доля лицемерия. На обеденных приемах люди могут говорить в присутствии Уильяма или Ричарда то же, что говорили бы без них, поскольку никто так и так не стал бы делиться сокровенным. Однако в тесном дружеском кругу принято хранить определенную сдержанность, покуда не закроется дверь. В данном случае эта сдержанность была уместна и благотворна. Когда дверь закрылась и слуги ушли, как им было веселиться вместе? От какого веселья тряслись бы брады в то Рождество?

– Мой отец был в Лондоне, – сказал Бернард. – Встречался с лордом Де Гестом у Покинза.

– Отчего вы к нему не съездили? – спросила миссис Дейл.

– Не знаю. Он вроде не выразил такого желания. Я в феврале буду у них в Торки. Вы же знаете, через две недели мне надо будет вернуться в Лондон насовсем.

Воцарилось недолгое молчание. На самом деле Бернард не поехал в Лондон, поскольку не знал, как вести себя с Кросби при встрече. Его мысли тенью легли на сознание Лили, и раны ее вновь открылись.

– Я советую Бернарду оставить службу, – медленно и твердо произнес сквайр. – Думаю, так будет лучше для нас обоих.

– Разумно ли бросать службу в его лета, когда он столь успешно делает карьеру? – спросила миссис Дейл.

– Думаю, разумно. Будь он моим сыном, ему следовало бы жить в поместье, среди будущих своих арендаторов, а не в Лондоне и не в Индии, куда его могут отправить. У него есть одно дело – быть наследником имения, и этого, на мой взгляд, должно быть довольно.

– Здесь я жил бы в праздности, – возразил Бернард.

– Если так, то лишь по твоей собственной вине. Но если ты поступишь, как хочу я, твоя жизнь не будет праздной.

Он имел в виду женитьбу Бернарда, однако ничего больше в присутствии Белл не сказал. Белл все поняла и не проронила ни слова, только сидела, смиренно (и, может быть, немного упрямо) потупя взор.

– Однако дело в том, – тихо проговорила миссис Дейл, предварительно хорошенько обдумав то, что собиралась сказать, – что Бернард не совсем в таком положении, как если бы он был вашим сыном.

– Отчего? – спросил сквайр. – Я даже предложил записать на него собственность, если он уйдет в отставку.

– Вы должны ему меньше, чем были бы должны сыну, а потому и у него перед вами обязательства меньше, чем перед отцом.

– Если вы о том, что я не могу его принудить, так я это и сам прекрасно знаю. Что касается денег, я предложил ему столько же, сколько отец должен был бы дать единственному сыну.

– Надеюсь, вы не считаете меня неблагодарным, – сказал Бернард.

– Нет, но я считаю тебя неразумным. Впрочем, мне нечего больше сказать… об этом. Если ты женишься…

Тут сквайр прикусил язык, чувствуя, что не может продолжать в присутствии Белл.

– Если Бернард женится, – сказала миссис Дейл, – его жена, вполне возможно, захочет жить собственным домом.

– Разве она не получит этот дом? – сердито вопросил сквайр. – Или он недостаточно велик? Мне нужна всего одна комната, а при необходимости я уступлю и ее.

– Это абсурд, – сказала миссис Дейл.

– Вовсе не абсурд, – ответил сквайр.

– Вы будете сквайром Оллингтона следующие двадцать лет, – сказала миссис Дейл. – А покуда вы будете сквайром, вы будете и хозяином дома, по крайней мере я на это надеюсь. Я не одобряю, когда монархи отрекаются в пользу молодежи.

– Не думаю, что дядюшка Кристофер будет хорош в роли Карла Пятого, – сказала Лили.

– Если так будет, голубушка, у меня всегда найдется келейка для тебя, – ответил сквайр, глядя на нее с той самой особенной, мучительной лаской.

Лили, сидевшая рядом с миссис Дейл, незаметно взяла мать за руку, показывая, что не намерена поселяться в предложенной дядюшкой келье или искать себе такого товарища в монастырском уединении.

После этого о будущем Бернарда уже не говорили.

– Полагаю, миссис Хирн обедает в викариате? – спросил сквайр.

– Да, она пошла туда после церкви, – сказала Белл. – Я видела, как она шла с миссис Бойс.

– Она говорила мне, что никогда больше не станет обедать там зимой после наступления темноты, – заметила миссис Дейл. – В прошлый ее визит слуга не уследил за фонарем, огонь задуло, и она по пути домой сбилась с пути. На самом деле она злилась, что мистер Бойс ее не проводил.

– Она всегда злится, – сказал сквайр. – Со мной последнее время почти не разговаривает. Когда на днях отдавала Джоллифу арендную плату, выразила надежду, что мне эти деньги очень пригодятся, как будто считает меня зверем за то, что их беру.

– Так она и считает, – ответил Бернард.

– Она очень старенькая, – напомнила Белл.

– На вашем месте, дядюшка, я бы позволила ей жить в доме бесплатно, – сказала Лили.

– Нет, голубушка, на моем месте не позволила бы. И если бы я так сделал, то поступил бы очень неправильно. Почему миссис Хирн не должна платить за дом, как за еду и одежду? Разумнее мне каждый год давать ей такую же сумму из собственного кармана, что было бы неправильно, поскольку она не объект благотворительности. И с ее стороны неправильно было бы эти деньги брать.

– Она бы не взяла, – сказала миссис Дейл.

– Я тоже так думаю. Но если бы взяла, наверняка бы ворчала, что я не даю вдвое больше. И если бы мистер Бойс проводил ее до дома, она бы ворчала, что он шел слишком быстро.

– Она очень старенькая, – повторила Белл.

– И все равно ей не следует уничижительно говорить обо мне моим слугам. Она могла бы больше себя уважать.

По тону сквайра можно было заключить, что он очень много об этом думал.

Рождественский вечер получился чрезвычайно долгим и скучным. Бернард остро чувствовал, как глупо ему оставлять карьеру и обрекать себя на жизнь в Оллингтоне. Дамы больше мужчин привычны к долгим скучным часам безделья. Если Бернард зевал, потягивался и выходил из комнаты, они покорно сидели, слушали, как сквайр излагает свое веское мнение по мелочам, изредка возражали, когда совсем уже не могли сдержаться. «Конечно, вы лучше знаете», – говорил он. «Вовсе нет, – отвечала миссис Дейл. – Я совершенно ничего об этом не знаю. Но…» Так прошел вечер, и в половине десятого, оставшись один, сквайр не думал, что плохо провел день. Таков был его образ жизни, и ни на что большее он не рассчитывал. Он не ждал от жизни особых приятностей и был если не счастлив, то по крайней мере доволен.

– Только подумать, Джонни Имс гостит в Гестуикской усадьбе! – воскликнула Белл по пути домой.

– Не вижу причин ему там не гостить, – заметила Лили. – И уж лучше он, чем я, потому что леди Джулия такая сварливая.

– Но твоего дядю Кристофера пригласили нарочно, чтобы с ним увидеться! – сказала миссис Дейл. – Тут должна быть какая-то причина.

При этих словах раны Лили снова заболели, и больше она про Джона Имса не говорила.

Нам всем известно, какова была причина, и мы знаем, что сердечко Лили болело загадочным предчувствием не напрасно. На следующий день после ужина у Покинза Джонни зашел к графу и сообщил, что не сможет уехать из Лондона до вечера субботы, зато сможет остаться до вторника. На службе ему надо быть в среду к двенадцати, и он успеет, если сядет на ранний утренний поезд из Гестуика.

– Отлично, Джонни, – сказал граф молодому другу, держа в руке свечу – он шел переодеваться. – В таком случае вот что: я об этом думал. Я приглашу Дейла на обед во вторник и, если он придет, сам ему все объясню. Он человек деловой и поймет. Если он откажет, то вы отправитесь в Оллингтон и поговорите с ним, если сможете, во вторник утром. Либо я сам к нему пойду, что будет лучше. А теперь не задерживайте меня, я и так опаздываю.

Имс не стал его задерживать и ушел с чувством, что для него все устроили как нельзя лучше, а когда добрался до Оллингтона, то узнал, что сквайр принял приглашение графа. Тогда Джонни сказал себе, что пути к отступлению отрезаны. Конечно, он не хотел отступать; больше всего на свете ему хотелось назвать Лили своей. Однако он боялся сквайра, боялся, что тот обольет его презрением, а граф, увидев, как осадили его протеже, осознает свою ошибку. Условились, что граф перед обедом на несколько минут уведет сквайра в свою комнату, и Джонни не знал, как от робости не провалиться сквозь землю, когда они разом войдут в гостиную.

Он отлично поладил с леди Джулией, которая ничуть перед ним не чванилась, а напротив, была очень любезна. Брат все ей рассказал, и она не меньше его стремилась раздобыть Лили другого мужа вместо ужасного Кросби. «Она счастливо отделалась», – сказала леди Джулия брату. Граф согласился и добавил, что его протеже будет куда лучшим мужем. Однако леди Джулия сомневалась, что Лили согласится.

– Теодор, с самой мисс Лилиан Дейл ему пока говорить нельзя.

– Да, еще с месяц, – ответил граф.

– Благоразумней ему будет молчать ближайшие полгода.

– Помилуй! Да за это время ее кто-нибудь уведет!

На это леди Джулия только покачала головой.

На Рождество после церкви Джонни зашел к матери. И она, и сестра приняли его с великим почетом. Мать дала ему множество советов, как вести себя за графским столом, входя даже в такие мелочи, как белье и обувь. Однако Джонни уже чувствовал, что люди в усадьбе не так уж сильно отличаются от всех остальных. Манеры у леди Джулии, безусловно, были не такие, как у миссис Ропер, однако чай она наливала примерно так же, как это делалось на Бертон-Кресент, и, хотя вареное яйцо подавали в серебряной рюмочке с графской короной, Джонни уже на второе утро сумел съесть его без дрожи в руках. В воскресенье он чувствовал себя на графской скамье в церкви немного не в своей тарелке – ему казалось, что все на него глядят, – однако к Рождеству уже вполне освоился и едва не уснул в мягком уголке. А когда они с графом шли мимо перелаза, через который благородный пэр спасся от быка, Джонни легко шутил с августейшем спутником на тему проделанного им кульбита. Впрочем, не следует забывать, что для молодого человека есть два способа держаться со старшим непринужденно и по-свойски – приятный и оскорбительный. Будь Джонни по характеру склонен ко второму, граф тут же бы ощетинился и всякой дружбе пришел конец. Однако Джонни не имел такой склонности и потому нравился графу.

Наконец пришел час вторничного обеда, вернее, час, когда ждали сквайра. Имс по указанию покровителя остался в своей комнате, чтобы не показываться до завершения их разговора. Леди Джулия, которая участвовала в обсуждении, согласилась принять сквайра – затем слуга попросит его к графу. Умилительно, с каким детским азартом эти трое выстраивали свою интригу.

– Он умеет быть вздорным, как не знаю кто, – сказал граф о сквайре, – и мы должны следить, чтобы не гладить его против шерсти.

– Я не знаю, что сказать ему, когда спущусь, – признался Джонни.

– Просто пожмите ему руку и ничего не говорите, – посоветовала леди Джулия.

– Я угощу его портвейном, от которого он подобреет, – сказал граф, – и посмотрим, каким он будет вечером.

Имс услышал, как подъехал маленький открытый экипаж сквайра, и затрепетал. Сквайр, не ведая ни о каких интригах, оказался в гостиной с леди Джулией, а меньше чем через две минуты его пригласили к графу. «Конечно, конечно», – ответил сквайр и пошел за слугой. Граф стоял посреди комнаты, и его круглое розовое лицо выражало полнейшее благодушие.

– Дейл, я очень рад, что вы пришли, – начал он. – Я кое-что хочу вам сказать.

Мистер Дейл, куда более сдержанный и в обращении, и по складу души, молча пожал хозяину руку и склонил голову в чуть заметном поклоне, показывая свою готовность выслушать что угодно.

– Кажется, я вам говорил, – продолжал граф, – что у нас гостит молодой Джон Имс, но он завтра уезжает, потому что на службе без него обойтись не могут. Он очень славный малый – насколько я могу судить, замечательный молодой человек. Я сам искренне к нему привязался.

Мистер Дейл ответил не слишком многословно. Он сел и высказался в том смысле, что хорошо относится к семейству Имсов.

– Как вы знаете, Дейл, я не особо речист, поэтому не стану ходить вокруг да около, а сразу перейду к делу. Конечно, мы слышали об этом мерзавце Кросби и о том, как он поступил с вашей племянницей Лилиан.

– Он мерзавец, полный мерзавец. Однако чем меньше об этом говорить, тем лучше. Не следует лишний раз упоминать имя девушки по такому поводу.

– Но, дорогой мой Дейл, сейчас я должен его упомянуть. Милая девочка, я готов на что угодно, чтобы ее утешить! И я надеюсь, утешение для нее найдется. Вы знаете, что этот молодой человек был влюблен в нее еще до того, как она познакомилась с Кросби?

– Что… Джон Имс?!

– Да, Джон Имс. И мне искренне жаль, что он не завоевал ее сердце прежде того негодяя, которого вы пригласили в свой дом.

– Де Гест, от такого не убережешься, – ответил сквайр.

– Да, да, да! Такие люди есть, и невозможно распознать их с первого взгляда. Он был другом моего племянника, и я не собираюсь говорить, что мой племянник виноват. Однако мне жаль – я просто говорю, мне жаль, что она не узнала прежде о чувствах этого молодого человека.

– Возможно, он не нравился ей так, как вам.

– У него исключительно приятная наружность, он стройный, широкоплечий, с добрыми честными глазами и наделен достаточной храбростью. Его не научили важничать, будто дрессированная обезьяна, но, думаю, оно только к лучшему.

– Но теперь уже поздно, Де Гест.

– Нет, нет. Я как раз к тому и веду. Не должно быть поздно! Бедная девочка не должна быть несчастна всю жизнь из-за того, что подлец ее обманул. Разумеется, она будет страдать. Сейчас, полагаю, не стоит говорить ей о новом женихе. Но, Дейл, придет время. Время придет, оно всегда приходит.

– Оно не пришло для меня и вас, – проговорил сквайр с еле заметной улыбкой на сухощавом лице.

История у них была одинаковая. Оба любили и, не добившись взаимности, остались холостяками.

– Нет, пришло, – возразил граф с чувством и даже немного романтично. – Мы воспряли, и жизнь наша не пуста. Но что до нее… вы и ее матушка надеетесь, что когда-нибудь она выйдет замуж.

– Я про это не думал.

– А я призываю вас подумать. Я хочу склонить вас на сторону этого молодого человека и потому намереваюсь быть с вами очень откровенным. Полагаю, вы что-нибудь за ней дадите?

– Не думаю, – ответил сквайр, почти оскорбившись, что его о таком спросили.

– Что ж, независимо от того, дадите вы за ней что-нибудь или нет, я что-нибудь дам ему. Я не стал бы вмешиваться в это дело, если бы не поставил себя в положение, которое позволяет мне задавать такие вопросы. – И пэр, говоря, выпрямился в полный рост. – Если такой брак будет заключен, для вашей племянницы он не станет плохой партией в денежном смысле. Я буду рад дать ему деньги, но вдвойне рад, если он разделит их с ней.

– Ей следует быть очень вам благодарной, – сказал сквайр.

– Думаю, она и была бы благодарна, если бы как следует знала молодого Имса. И надеюсь, когда-нибудь так и будет. Надеюсь, мы с вами еще их поженим, и, быть может, вы тоже меня за это поблагодарите. А теперь пойдем к леди Джулии?

Граф чувствовал, что не вполне преуспел и что его предложение восприняли довольно холодно. Он не особо рассчитывал добиться сегодня чего-нибудь еще, даже с помощью своего лучшего портвейна.

– Минуточку, – сказал сквайр. – Есть предметы, о которых я не умею говорить быстро, и это, безусловно, один из них. Если вы позволите, я обдумаю ваши слова и снова к вам зайду.

– Конечно, конечно.

– За ваше же участие в деле, вашу великую щедрость и доброе сердце я выражаю вам самую теплую признательность.

Сквайр низко поклонился и впереди графа вышел из комнаты.

Лорд Де Гест по-прежнему думал, что не преуспел. Мы, зная сквайра и странности его характера, можем предположить, что первый разговор на такую тему и не мог иметь заметного успеха. Он сказал, что не умеет быстро говорить о таких предметах, но правильнее описал бы себя, признав, что не умеет быстро о них думать. Умей граф прочитать мысли сквайра, его разочарование было бы не таким сильным. Мистер Дейл прекрасно видел, что с ним обходятся любезно и хотят сделать доброе его родственнице, однако не в его натуре было сразу бурно выражать благодарность. Так что в гостиную он вошел с холодным, бесстрастным лицом, отчего Имс и леди Джулия сочли, что ничего хорошего из разговора не вышло.

– Здравствуйте, сэр, – выдавил Джон, нетвердым шагом подходя к сквайру – исполняя выученный урок, но ничего не соображая от страха.

– Здравствуйте, Имс, – ледяным тоном ответил сквайр.

И больше им до того, как объявили обед, говорить было не о чем.

– Дейл, я знаю, вы пьете портвейн, – произнес граф, когда леди Джулия вышла. – Если вы скажете, что вам он не по вкусу, я скажу, что вы ничего в этом не смыслите.

– Ах! Это же двадцатый год, – сказал сквайр, пробуя вино.

– Он самый, – ответил граф. – Мне повезло купить его рано, и тридцать лет он стоял у меня в погребе. Я люблю угощать им тех, кто, как вы, узнаёт его с первого взгляда. А вот в случае моего друга Джонни это только добро переводить.

– Нет, милорд, неправда. По-моему, он очень приятный.

– Очень приятный! Как шампанское, как имбирное пиво, как леденцы – для тех, кто такое любит. Вы хотите сказать, что можете распробовать вино, когда у вас во рту половинка маринованного апельсина?

– К нему это скоро придет, – сказал сквайр.

– Когда он будет в наших летах, портвейн двадцатого года к нему не придет, – возразил сквайр, забыв, что для тогдашних стариков портвейн шестидесятого года будет таким же выдержанным.

Хорошее вино и впрямь отчасти смягчило сквайра, но, разумеется, о новой матримониальной затее больше не говорили. Граф, впрочем, отметил, что мистер Дейл был учтив, даже ласков с его молодым другом и время от времени задавал ему вопросы про жизнь в Лондоне и службу в ведомстве подоходного налога.

– Работа трудная, – сказал Имс. – Если хоть чуточку опоздаешь, сразу поднимают шум, требуют тебя к себе и смотрят так, будто ты ограбил банк, а сами считают ни за что задержать тебя до пяти.

– А сколько у вас времени на ланч и чтение газет? – спросил граф.

– Меньше десяти минут. Мы берем газету на двадцать человек на полдня. Это ровно девять минут на каждого, а что до ланча, мы съедаем сухарик, обмакнув его в чернила.

– В чернила! – повторил сквайр.

– Так получается, когда жуешь его и одновременно пишешь.

– Я буду все о вас знать, – сказал граф. – Сэр Раффл Баффл – мой старинный приятель.

– Вряд ли он уже слышал мое имя, – ответил Джонни. – А вы правда хорошо его знаете, лорд Де Гест?

– Тридцать лет его не видел, но когда-то был знаком.

– Мы зовем его старый Фуффел-Тьфуффел.

– Фуффел-Тьфуффел! Ха-ха-ха! Он всегда был Фуффелом-Тьфуффелом – громогласным, хвастливым и пустоголовым. Однако мне не следовало говорить это при вас, молодой человек. А теперь идемте в гостиную.

– Что он сказал? – спросила леди Джулия, как только сквайр ушел.

Они ничуть не таились от Джонни, так что вопрос был задан в его присутствии.

– Ну, он ничего особенного не сказал. Учитывая его характер, это обнадеживающий знак. Он все обдумает и снова со мной увидится. Выше голову, мастер Джонни, и не забывайте, вас есть кому поддержать. Робкое сердце не завоюет красавицу.

На следующее утро в семь Имс двинулся в обратный путь и был за рабочим столом в двенадцать, как и уговорился с начальством.

Кросби в тот день ждали в двух местах – на службе, естественно, и на обеде у леди Амелии Гейзби в Сент-Джонс-Вуде, где он в последнее время бывал чуть ли не так же привычно. С первого же взгляда в зеркало стало ясно, что пойти он не сможет ни туда, ни туда.

– Ох, батюшки, мистер Кросби! – воскликнула при виде его квартирная хозяйка.

– Да, знаю, – ответил он. – Я ударился, и у меня синяк. Что в таких случаях помогает?

– Ах! Ударились! – повторила женщина, отлично знавшая, отчего бывают синяки под глазом. – Говорят, лучше всего приложить кусок сырого мяса. Но держать его нужно все утро.

Что угодно было лучше пиявок, надолго оставляющих след, и Кросби почти все утро просидел, прижимая к глазу кусок сырой говядины. Впрочем, ему пришлось написать две записки, одну мистеру Баттеруэллу на службу, другую будущей свояченице. От мысли сочинить благовидный предлог он отказался сразу, понимая, что часть обстоятельств непременно выйдет наружу. Если написать, будто он упал на совок для угля или каминную решетку и рассек лицо, люди со временем узнают, что он соврал. Посему Кросби составил обе записки так, чтобы не входить в подробности. Баттеруэллу он написал, что угодил в переделку, из которой вышел со значительным ущербом для фасада, и намерен завтра в любом случае быть на службе, но ради приличия денек переждет. Леди Амелии он сообщил, что немного пострадал в происшествии. «Решительно ничего серьезного, кроме как для моего внешнего вида, так что мне лучше денек пробыть дома. Я непременно буду у вас в воскресенье. Пусть Гейзби не утруждает себя визитом, поскольку завтра меня не будет». Гейзби часто утруждал себя визитами на Маунт-стрит, а Саут-Одли-стрит, где Гейзби держал контору, располагалась до неприятного близко к Маунт-стрит, потому Кросби и попытался оградить себя припиской. Затем он велел отвечать всем, что его нет дома, из опасений, что Гейзби для верности заглянет после работы самолично доставить его в Сент-Джонс-Вуд.

Говядина, микстура и холодная примочка, которую он держал на глазу всю ночь, к десяти часам следующего утра так и не убрали отвратительное иссиня-черное пятно.

– Отек спал, мистер Кросби, точно говорю, – сказала хозяйка, трогая пальцем больное место. – Но чернота в минуту не сойдет. Вы не можете остаться еще на день?

– А за день она сойдет, миссис Филиппс?

Миссис Филиппс не бралась такое обещать.

– Обычно перед тем, как они сходят, на них появляются тоненькие красные прожилки, – сообщила она, обнаруживая прекрасное знакомство с синяками – не иначе как ее покойный муж был кулачным бойцом.

– И завтра этого не случится, – заметил Кросби, натужно пытаясь шутить.

– Только на третий день, а потом мало-помалу начнет бледнеть. Я не слышала, чтобы пиявки хоть сколько-нибудь помогали.

Кросби остался дома на второй день, но потом решил, что завтра точно пойдет на службу, пусть даже с подбитым глазом. В утренней газете он прочел отчет обо всем происшествии – как м-р К. из генерального комитета, который скоро поведет к алтарю Гименея прекрасную дочь графа Де К., подвергся нападению на перроне Большой Западной железной дороги и вынужден оставаться дома из-за полученных увечий. Далее в заметке сообщалось, что нападавший, как полагают, домогался той же молодой дамы, и все благородное семейство ответило на его наглость величайшим презрением. «Впрочем, приятно знать, – продолжала газета, – что м-р К. сполна за себя отомстил и так отделал молодого человека, что тот до сих пор не встает с постели».

Прочтя это, Кросби решил, что нужно немедленно показаться на людях и рассказать по крайней мере столько правды, сколько все узнают и без него. Итак, на третье утро он, надев перчатки и шляпу, отправился на службу, хотя злополучное украшение под глазом до сих пор не обзавелось красными прожилками. Пройти по коридору и через комнату курьеров было тяжелейшим испытанием. Разумеется, все на него смотрели, и, разумеется, он никого не обманул своей деланой невозмутимостью. «Боггс, – сказал Кросби одному из курьеров, – узнайте, у себя ли мистер Баттеруэлл», – и, как он и ожидал, через несколько минут мистер Баттеруэлл сам к нему заглянул.

– Н-да, дело серьезное, – проговорил мистер Баттеруэлл, изучив лицо секретаря. – Я на вашем месте, наверное, остался бы дома.

– Разумеется, приятного мало, – ответил Кросби, – но лучше уж потерпеть. Когда человека не видят день или два, про него начинают распускать дичайшие сплетни. Я счел, что разумнее сделать хорошую мину.

– Сейчас вашу мину особо хорошей не назовешь, а, Кросби? – И мистер Баттеруэлл прищелкнул языком. – Но как это случилось? Газета пишет, вы чуть не убили обидчика.

– Газета врет, как они все. Я его пальцем не тронул.

– Вот как? Я после такого с удовольствием дал бы сдачи.

– Прибежала полиция и все такое. Никто не позволит драться на перроне, как на лугу за городом. Я вовсе не хочу сказать, что сумел бы его отлупить. Откуда человеку знать, может он это или нет?

– Неоткуда, если его кто-нибудь не отлупит… или он сам кого-нибудь не отлупит. Но кто он такой и что там насчет презрения знатного семейства?

– Чушь и враки, разумеется. Он никого из Де Курси в жизни не видел.

– В таком случае, полагаю, это из-за другой, а, Кросби? Я знал, что та история вам аукнется.

– Не знаю, из-за чего или с какой стати он на меня набросился. Вы слышали про тех людей в Оллингтоне?

– О да.

– Бог свидетель, против них я и слова не говорю. Они ничего не знали.

– Но молодой человек с ними знаком? Тогда все понятно. Он хочет занять ваше место. Что ж, не скажу, что он избрал плохое начало. А что вы намерены в связи с этим предпринять?

– Ничего.

– Ничего! Не покажется ли это странным? Я бы притянул его к суду.

– Поймите, Баттеруэлл, нельзя трепать имя девушки. Я знаю, что поступил дурно.

– О да, боюсь, что так.

Мистер Баттеруэлл произнес последние слова довольно решительно, как будто не намеревался скрывать свое мнение или оправдывать собеседника. Кросби завел привычку говорить о своем поступке осуждающе, но как же ему хотелось услышать в ответ, что незачем себя корить! Разве трудно другу сказать, что такие грешки – дело заурядное и, бывает, люди не сразу могут разобраться в своих чувствах? Он ждал такой доброты от Фаулера Пратта – как оказалось, зря. Баттеруэлл очень старался со всеми ладить и никогда не строил из себя моралиста, однако и Баттеруэлл не нашел для него ободряющих слов. Никто не хотел признать вероломство Кросби извинительной ошибкой; никто, за исключением Де Курси, которые, не поморщившись, заглотили его живьем.

– Теперь ничего не попишешь, – сказал Кросби. – Однако малый, что третьего дня на меня накинулся, знал, что надежно спрятан за женскими юбками. Любые мои ответные меры потребуют упомянуть имя девушки.

– Ну да, понятно, – произнес Баттеруэлл. – Что ж, весьма неприятная история, и я ничем вам помочь не могу. Вы зайдете сегодня в правление?

– Да, конечно, – ответил Кросби, уязвленный до глубины души.

Его чуткое ухо уловило холодность собеседника, и он понял, что утратил расположение Баттеруэлла – по крайней мере на какое-то время. Баттеруэлл, хоть и занимал более высокий пост, имел привычку обходиться с ним уважительно и почти заискивающе. И на службе, и вне службы Кросби котировался значительно выше того, на что давала ему право скромная должность; теперь он этого ранга лишился, и не было здесь пробного камня вернее Баттеруэлла. Тот шел, куда все, но каким-то инстинктом чувствовал, куда все собираются повернуть. «Такт, такт, такт», – говорил себе Баттеруэлл, прогуливаясь по дорожкам патнейской виллы. Инстинкт подсказывал ему, что Кросби, несмотря на повышение по службе, упал в глазах общества. Посему он не выразил даже тени сочувствия и покинул кабинет секретаря с убеждением, что едва ли скоро снова туда заглянет.

Уязвленный Кросби решил держаться с вызовом. Он пойдет в правление, делая вид, будто не смущается подбитого глаза, и найдет, что ответить любому, кто позволит себе отпустить хоть какое-нибудь замечание. Он пойдет в клуб, и те, кто намерен выказать ему презрение, узнают, каков Кросби во гневе. Он не станет мстить Джону Имсу, но другим, если будет нужно, укажет их место. Не для того он завоевал себе общественное положение, чтобы из-за единственной ошибки утратить все. Если свет объявит ему войну, он готов сражаться. А что до Баттеруэлла, вялого никчемного Баттеруэлла, который много лет при малейшем затруднении в работе обращался за помощью к нему, – о, тот еще пожалеет, что отвернулся от человека, удостоившего его дружбы. Он, Кросби, покажет всем в правлении, что презирает их и может вертеть ими, как пожелает. И Де Курси он тоже даст понять, что не будет их покорным слугой. Он выскажется со всей прямотой, и если они решат расторгнуть «союз», его сердце не разобьется. Думая об этом, Кросби откинулся на спинку кресла, и в голове у него возникла мысль – скорее воздушный замок, чем образ чего-то возможного, – и в этом воздушном замке он стоял перед Лили на коленях, моля ее о прощении, о том, чтобы она вернула ему свою любовь.

– Мистер Кросби сегодня пришел, – сказал мистер Баттеруэлл мистеру Оптимисту.

– Вот как, – очень мрачно проговорил мистер Оптимист, уже слышавший о драке на вокзале.

– Отделали его чудовищно.

– Очень печально слышать. Это так… так… так… Случись такое с кем-нибудь из младших клерков, мы бы сказали ему, что он позорит ведомство.

– Человек не виноват, если ему подбили глаз. Не сам же Кросби себя так, я думаю, – заметил майор Фиаско.

– Я прекрасно знаю, что не сам, – продолжал мистер Оптимист, – но считаю, что человеку в его должности следует избегать подобных столкновений.

– Он избегал бы их с превеликой охотой, – заметил майор. – Вряд ли ему по душе, когда его колотят.

– Мне никто синяков под глазом не ставит, – сказал мистер Оптимист.

– Пока не ставил, – уточнил майор.

– И надеюсь, никогда не поставит, – добавил Баттеруэлл.

Тут в комнату вошел мистер Кросби.

– Мы все весьма сожалеем о случившейся с вами неприятности, – очень мрачно проговорил мистер Оптимист.

– А я-то как сожалею! – со смехом отвечал Кросби. – Крайне неприятно ходить с подбитым глазом, будто кулачный боец.

– И вдобавок как кулачный боец, проигравший бой, – заметил Фиаско.

– Не вижу особой разницы, – сказал Кросби. – Но поскольку все происшествие чрезвычайно досадно, давайте, с вашего позволения, оставим эту тему.

Мистеру Оптимисту почти думалось, что его долг – не оставлять эту тему. Разве он не главный уполномоченный, а мистер Кросби не секретарь правления? Может ли он обойти молчанием такое вопиющее нарушение приличий со стороны подчиненного? Уж наверное сэр Раффл Баффл что-нибудь сказал бы мистеру Баттеруэллу, тогдашнему секретарю, явись тот на службу с подбитым глазом. Мистер Оптимист хотел употребить всю власть председателя, однако, глядя на секретаря, смутился и не нашел нужных слов.

– Гм… ладно, тогда перейдем пока к текущим вопросам, – сказал он, словно оставляя за собой право вернуться к злополучному синяку под глазом у мистера Кросби после того, как будет покончено с более обычными делами.

Однако, когда с более обычными делами покончили, мистер Кросби вышел из комнаты, так ничего больше и не услышав про свой синяк.

Вернувшись в квартиру, он застал там Мортимера Гейзби, который уже его дожидался.

– Дорогой мой, – начал Гейзби, – это очень скверная история.

– Исключительно скверная, – ответил Кросби. – Такая скверная, что я не хочу ни с кем о ней говорить.

– Леди Амелия очень огорчена. – Гейзби называл супругу леди Амелией даже в разговоре с ее или с собственными братьями и сестрами. Воспитание не позволяло ему фамильярно называть графскую дочь по имени, даже если это его жена. – Она опасается, что вы сильно пострадали.

– Ничуть, только, как видите, выгляжу очень неприглядно.

– Так вы побили того, кто это сделал?

– Нет, – очень сердито ответил Кросби. – Я его даже не тронул. Вы же не верите всему, что пишут газеты?

– Всему не верю. Разумеется, я не поверил тому, что он стремился к браку с леди Александриной. Это неправда, разумеется. – Мистер Гейзби ясно показал тоном, что такая беспрецедентная дерзость совершенно невероятна.

– Ничему не следовало верить, кроме одного – что у меня под глазом синяк.

– Синяк у вас точно есть. Леди Амелия считает, вам лучше сегодняшний вечер провести у нас. Вы, разумеется, не можете выходить в свет, но леди Амелия очень любезно просила передать, что ее вы не смутите.

– Спасибо, но нет. Я приеду в воскресенье.

– Леди Александрина, разумеется, будет очень ждать известий от сестры, и леди Амелия очень просила меня настоятельно вас пригласить.

– Спасибо, но сегодня – нет.

– Почему?

– О, просто потому, что мне будет лучше дома.

– Как вам может быть лучше дома? Вы получите все, что пожелаете. Леди Амелию это нисколько не обременит.

Очередной бифштекс на глаз у нее в гостиной, холодная примочка и другие мелкие врачебные средства – вот что леди Амелия в своем радушии готова была считать необременительным!

– Я не буду ее сегодня беспокоить, – отрезал Кросби.

– Честное слово, я считаю, что вы не правы. До замка Курси и до ушей графини будут доходить самые нелепые слухи, и Бог весть, сколько вреда они наделают. Леди Амелия считает, что она должна все изложить в письме, но не может за него взяться, покуда не услышит чего-нибудь от вас.

– Послушайте, Гейзби, мне совершенно плевать, какие слухи достигнут замка Курси.

– Но что, если граф услышит что-нибудь неприятное и оскорбится?

– Что ж, придется ему это пережить.

– Дорогой мой, вы же сами понимаете, что говорите несуразицу.

– Что, по-вашему, граф может мне сделать? Вы думаете, я буду всю жизнь трепетать перед лордом Де Курси оттого, что женюсь на его дочери? Я сегодня сам напишу Александрине; можете передать это ее сестре. Я приеду обедать в воскресенье, если только мой вид не исключит этого полностью.

– Вы не приедете пораньше, чтобы пойти с нами в церковь?

– Вы хотите, чтобы я пошел в церковь с таким лицом?

Мистер Мортимер Гейзби ушел и дома сказал жене, что Кросби фордыбачит.

– На самом деле, дорогая, он стыдится себя и оттого дерзит.

– Очень глупо с его стороны было попадаться на пути того молодого человека, очень глупо, я так ему в воскресенье и скажу. Если он вздумает выкаблучиваться передо мной, я дам ему понять, что так не пойдет. Ему следовало бы уже усвоить, что его поведение затрагивает всю семью.

– Разумеется, – ответил мистер Гейзби.

К воскресенью синяк вступил в стадию красных прожилок, но по-прежнему оставался очень заметным. Коллеги по службе почти к нему привыкли, однако Кросби, несмотря на решимость поехать в клуб, так еще нигде и не показался. В церковь он, конечно, не пошел, но обещание приехать к пяти в Сент-Джонс-Вуд все же сдержал. Гейзби по воскресеньям всегда обедали в пять, полагая, что так лучше чтут день Господень, чем ежели бы обедали в семь. Если почитание дня Господня заключается в том, чтобы лечь спать пораньше, они безусловно исполняли эту заповедь. Кухарку чуть более ранний обед, вероятно, устраивал, поскольку давал ей предлог не пойти в церковь днем, как обед для детей и слуг давал повод не ходить туда утром. Такие попытки сделать полшажочка или в данном случае, возможно, четверть шажочка на тягостном пути к добродетели весьма часты у респектабельных людей, таких как леди Амелия. Если бы она обедала в час и обходилась холодным мясом, ее поведение, возможно, заслуживало бы некоторой похвалы.

– Ах-ах-ах, какая неприятность, Адольфус, – такими словами встретила она будущего зятя.

– Да, Амелия, – ответил Кросби.

Он всегда называл ее Амелией, поскольку она обращалась к нему «Адольфус», однако Гейзби всякий раз морщился от такой фамильярности. Леди Амелия старше Кросби и может обращаться к нему, как ей угодно, считал Гейзби, а вот ему следовало бы помнить о разделяющей их дистанции.

– Да, Амелия, – сказал он. – Однако можно попросить вас об одолжении?

– О каком, Адольфус?

– Не говорить больше об этом ни слова. В синяке под глазом приятного мало, однако сочувствие друзей мучит меня куда больше. Все соболезнования родных я уже выслушал от Гейзби в пятницу, и если их начнут повторять, я лягу и умру.

– Дядя Дольфус, ты умлешь из-за больного глазика? – спросил, глядя ему в лицо, Де Курси Гейзби, старшая надежда семьи.

– Нет, мой герой, – ответил Кросби, беря мальчика на руки. – От синяков не умирают, и у тебя их в школе будет еще много. А умру я из-за того, что люди о нем все время говорят.

– Но тетя Дина не будет тебя любить с таким глазиком.

– Адольфус, – сказала леди Амелия, намереваясь не отступать, – все это замечательно, и мне действительно очень не хочется вам докучать, но такое происшествие невозможно совсем обойти молчанием. Мне написала маменька.

– Надеюсь, леди Де Курси здорова.

– Да, вполне здорова, спасибо. Однако она, разумеется, взволнована случившимся. Она прочла все, что писали в газетах, и, возможно, Мортимеру как семейному поверенному надо за это взяться.

– Абсолютно исключено, – сказал Адольфус.

– Я бы не рекомендовал таких шагов, – добавил Гейзби.

– Возможно и даже весьма вероятно, что их не следует предпринимать. Но тебя, Мортимер, не должно удивлять, что маменька в данных обстоятельствах желает знать все факты.

– Нисколько не удивляет, – ответил Гейзби.

– Тогда я первый и последний раз изложу факты. На выходе из поезда на меня напал молодой человек, которого я до того видел раз в жизни, и ударил меня в лицо, затем прибежала полиция, и его оттащили. Теперь вы знаете всё.

Тут объявили обед.

– Вы поведете леди Амелию к столу? – спросил ее муж.

– Крайне досадное происшествие, – сказала леди Амелия, легонько качая головой, – и я боюсь, оно доставит моей сестре очень большие огорчения.

– Вы согласны с Де Курси, что тетя Дина разлюбит меня из-за синяка?

– Я не считаю это поводом для шуток, – вспыхнула леди Амелия, и больше они во время обеда о происшествии не разговаривали.

Тем не менее по лицу леди Амелии было видно, что она не особо довольна поведением будущего зятя. Она была чрезвычайно к нему радушна и всячески его потчевала, но при этом каждый раз отпускала намек на его нынешнее прискорбное состояние. Она заметила, что, по ее мнению, жареный пудинг ему не повредит, а вот портвейн после обеда пить лучше не стоит.

– Кстати, Мортимер, тебе лучше поставить на стол кларет, – добавила она. – Адольфусу нельзя ничего горячительного.

– Благодарю, – ответил Кросби. – Я выпью разбавленного бренди, если Мортимер велит принести.

– Разбавленного бренди! – ужаснулась леди Амелия.

На самом деле Кросби не имел привычки пить разбавленный бренди, но готов был потребовать неразведенного джина, если леди Амелия будет и дальше допекать его своим участием.

На воскресных обедах в Сент-Джонс-Вуде хозяйка никогда не удалялась в гостиную, и чай ставили на тот же стол, за которым обедали, – то был еще один шажок к тому, чтобы блюсти святость дня Господнего. Когда здесь гостила леди Розина, ее взгляд услаждал вид шести или семи толстых душеспасительных книг, которые клали на стол, как только убирали бутылки. В свой первый долгий визит она выговорила себе привилегию сказать проповедь, но и леди Амелия, и мистер Гейзби заснули под ее речь, и поскольку даже лакей начал задремывать, больше она проповедей не читала. Однако хозяин дома в те дни, когда у него гостила свояченица, обречен был проводить вечера в безделье или утешаться какой-нибудь из толстых душеспасительных книг. Сейчас леди Розина была в Курси, так что стол не украсили ни единым томиком.

– Что мне написать матери? – спросила леди Амелия, когда слуги вышли.

– Кланяйтесь ей от меня, – сказал Кросби.

И мужу и жене стало ясно, что он готов взбунтоваться против властей предержащих.

Минут десять все молчали. Кросби забавлялся тем, что играл с мальчиком, чье имя – Де Курси – переиначил в Кукси.

– Маменька, он зовет меня Кукси. Я Кукси? Я буду звать тебя Крысби, и тетя Дина не станет тебя любить.

– Пожалуйста, не называйте ребенка прозвищами, Адольфус. Может показаться, будто вы хотите принизить его имя.

– Я не думаю, чтобы он имел в виду что-нибудь подобное, – сказал мистер Гейзби.

– Разумеется, не имел, – подхватил Кросби.

– В анналах нашей страны это имя еще никогда не коверкали, превращая в кличку, – произнесла гордая дщерь Де Курси. Она, верно, не знала, что многие знакомцы ее отца называли его Гав-Куси за привычку огрызаться по-собачьи. – Мне больно слышать, когда такое говорят. Я высоко ценю свой род, Адольфус, и мой муж тоже.

– Очень высоко, – поддакнул Гейзби.

– А я свой, – ответил Кросби. – Это естественно для каждого. Один из моих предков прибыл с Вильгельмом Завоевателем. Если не ошибаюсь, он был младшим кашеваром в королевском шатре.

– Кашеваром! – воскликнул молодой Де Курси.

– Да, малыш, кашеваром. Так большинство наших древних родов получило знатность. Они были поварами либо дворецкими королей, а некоторые и кое-кем похуже.

– Однако ж ваша семья не знатная?

– Не знатная, и я расскажу, как так вышло. Король велел моему предку отравить пяток излишне независимых приближенных, но тот сказал: «Нет, государь мой, я кашевар, а не палач». Так что его отправили на судомойню, и когда всем слугам раздавали титулы, ему дали фамилию Кашевар. Мало-помалу мои предки сменили ее на Кросби.

Мистер Гейзби пришел в ужас, лицо леди Амелии потемнело. Им было ясно, что змея, которую они пригрели на груди, оказалась ядовитой и готова ужалить. После рассказа о кашеваре разговор почти угас, и Кросби довольно скоро откланялся.

Джон Имс явился на службу ровно в двенадцать, однако толком не понимал, на каком он свете. Все утро было наполнено сильнейшими переживаниями, а позже и некоторым триумфом. Однако он совершенно не знал, что за этим воспоследует. Потащат ли его в суд? Посадят ли в тюрьму? Будет ли скандал на службе? Вызовет ли его Кросби на дуэль, и если да, должен ли он стреляться на пистолетах? Что скажет лорд Де Гест – лорд Де Гест, настоятельно предостерегавший его от любых действий в защиту Лили? Что скажет о его поведении все семейство Дейл? А главное, что скажет и что подумает Лили? Однако сильнее всех прочих чувств было ликование, и теперь, некоторое время спустя, Джонни начал с удовольствием вспоминать, как его кулак впечатался Кросби в глаз.

За первый день на службе он ничего о происшествии не слышал и никому о нем не обмолвился. Другие клерки знали, что Имс на Рождество гостил у лорда Де Геста, и обходились с ним чуть более уважительно. И более того, чтобы отдать Джону Имсу должное, я должен сказать, он мало-помалу завоевывал себе репутацию. Работу свою он знал и выполнял ее с достойной уверенностью в своих силах и достойным равнодушием к начальственному ворчанью. Более того, он пользовался любовью товарищей, так как был в некотором смысле бунтарем – смело отстаивал свои права, даже если начальство иногда хмурилось. На самом деле он превращался из зеленого юнца в молодого мужчину, и хотя ему, вероятно, еще предстояло наделать на этом жизненном этапе изрядно глупостей, всякий, способный прочесть его характер, увидел бы самые благоприятные предзнаменования.

В тот день Джонни много расспрашивали о Рождестве в доме графа, но он отвечал очень коротко. И впрямь, его рождественский визит был бы донельзя зауряден, если бы не цель поездки и не то, чем она завершилась. Ни о том, ни о другом Джонни не хотел говорить открыто, но, идя с Крэделлом к Бертон-Кресент, все же рассказал ему о встрече с Кросби.

– И ты побил его на вокзале? – с восхищенным недоверием переспросил Крэделл.

– Да. Не побей я его там, где его было бы потом искать? Я сказал, что побью, и побил, как только увидел.

И он рассказал все: про подбитый глаз Кросби, про полицию и начальника вокзала.

– И что теперь будет? – закончил наш герой.

– Он, разумеется, обратится к другу, как я к Фишеру в случае с Лупексом. И честное слово, Джонни, Лупекс опять меня к этому вынудит. Вчера вечером он вел себя возмутительно, ты не поверишь…

– Он дурак.

– Он дурак, с которым лучше не встречаться, когда он не в себе, я тебе доложу. Мне пришлось весь прошлый вечер сидеть в своей комнате. Мамаша Ропер сказала, если я останусь в гостиной, ей придется вызвать в дом полицейского. Что мне оставалось делать? Разумеется, я велел ей затопить у меня камин.

– А потом лег спать.

– Я долго ждал, думал, Мария захочет со мной увидеться. Наконец она прислала мне записку. Мария такая неосторожная! Если бы он узнал, что она мне пишет, дело бы кончилось плохо – очень плохо. И кто знает, не проболтается ли Джемайма?

– И что она написала?

– Брось, мастер Джонни, такого не пересказывают. Я унес записку с собой на службу, чтобы чего не вышло.

Однако у Имса были свои приключения, оттого приключения друга занимали его меньше обычного.

– Я не столько опасаюсь, что Кросби пойдет к другу, сколько боюсь, что он пойдет к полицейскому магистрату.

– Он обратится к другу, – заявил Крэделл тоном человека бывалого. – И, полагаю, ты естественно обратишься ко мне. Разумеется, для служащего очень нехорошо оказаться замешанным в такую историю, но я не из тех, кто бросает друга в беде. Я буду с тобой, Джонни, старина.

– Спасибо, – ответил Имс, – не думаю, что мне такое понадобится.

– Тебе надобно иметь наготове секунданта.

– Я напишу знакомому в деревню и спрошу его совета, – сказал Имс. – Человеку постарше.

– Ради всего святого, старина, не давай им повода говорить, будто ты струсил. Я считаю, пусть про меня говорят что угодно, лишь бы не это. Честное слово!

– Меня это не страшит, – с легким презрением отвечал Имс. – Нынче никто не считает храбростью драться на дуэли.

Вскоре Крэделл вновь перевел разговор на миссис Лупекс и собственное положение; Имс, не желая больше спрашивать у друга совета в своих делах, почти молча слушал его до самого дома.

– Надеюсь, вы застали благородного графа в добром здравии, – сказала миссис Ропер, как только все сели обедать.

– Я застал благородного графа вполне здоровым, спасибо, – ответил Джонни.

Все в доме миссис Ропер единодушно считали, что с тех пор, как Имса почтил своей дружбой лорд Де Гест, положение его совершенно изменилось. Миссис Лупекс, подле которой он сидел за обедом, оберегая ее от опасного соседства с Крэделлом, обращалась к нему преувеличенно вежливо. Мисс Спрус каждый раз называла его «сэр». Миссис Ропер накладывала ему в тарелку прежде других джентльменов, стараясь зачерпнуть побольше жира и подливки, Амелия же чувствовала, что не сумеет с прежним напором заявлять права на его сердце. Не то чтобы она намеревалась сложить оружие и дать противнику ретироваться без потерь, но для истинного союза сердец необходим дух полного равенства, а она считала, что с Джоном теперь надо держаться уважительно.

– Какая честь – состоять в дружбе со знатью, – заметила миссис Лупекс. – Девочкой я была очень близко знакома с…

– Ты уже не девочка, вот и нечего об этом и болтать, – оборвал ее Лупекс; после работы над декорациями он успел заглянуть в кабачок на Друри-лейн.

– Дорогой, незачем грубить мне при всех постояльцах миссис Ропер. Если я, ведомая чувствами, о которых не стану сейчас говорить, ради брака с тобой оставила свой прирожденный круг, незачем лишний раз прилюдно травить мне душу напоминаниями. – И миссис Лупекс, отложив нож и вилку, поднесла к глазам носовой платок.

– Приятно мужчине слышать такое за едой, а? – вопросил мистер Лупекс, обращаясь к мисс Спрус. – Я часто слышу подобное, и можете вообразить, как мне это нравится.

– Что Бог соединил, человек да не разлучает, – пробормотала мисс Спрус. – А что до меня, я всего лишь старая женщина.

Перепалка испортила всем застольное настроение, и больше о жизненных успехах Имса за обедом не говорили. Однако вечером Амелия узнала о происшествии на вокзале и тут же сообразила, как обратить услышанное в свою пользу.

– Джон, – шепнула она жертве, улучив время, когда они были почти наедине, – что я слышу? Я требую ясности. Вы будете драться на дуэли?

– Чепуха, – отрезал Джонни.

– Вовсе не чепуха. Вы не представляете, как я буду тревожиться, если узнаю, что это правда. Но вы так жестоки!

– Я ничуть не жесток, и я не буду драться на дуэли.

– Но это правда, что вы побили мистера Кросби на вокзале?

– Правда.

– Ах, Джон! Я вовсе не хочу сказать, что вы поступили дурно. Я уважаю ваши чувства. Ужасно, когда молодой человек бросает девушку, чье сердце завоевал, – особенно если он твердо обещал на ней жениться, быть может даже письменно.

Тут Джон вспомнил свою злополучную записку.

– И если бедная девушка не может добиться справедливости через суд, то непонятно, что ей и делать. Ведь правда, Джон?

– Девушка, которая готова добиваться справедливости через суд, не стоит того, чтобы на ней жениться.

– Я так не считаю. Девушка в таком бедственном положении вынуждена прибегнуть к помощи близких. Так, значит, мисс Лили Дейл не станет подавать иск о нарушении брачного обещания.

Упоминание Лили в таком месте прозвучало для бедного Имса кощунством.

– Я не могу сказать, каковые намерения упомянутой вами дамы, – ответил он, – но, насколько я знаю ее близких, не думаю, что они опозорят ее таким иском.

– Что ж, мисс Лили Дейл может себе такое позволить… – начала Амелия и не договорила. Ей думалось, что не стоит впрямую угрожать Имсу, покуда есть надежда заполучить его без угроз. – Разумеется, мне известно, кто была ваша Л. Д. Не то чтобы я к ней хоть когда-нибудь ревновала. Для меня она всего лишь ваша детская приятельница. Ведь это так, Джонни?

Он топнул ногой, затем вскочил.

– Мне отвратительны такие разговоры про детских приятельниц, и вам это известно. Вы заставите меня поклясться, что я не войду больше в эту комнату.

– Джонни!

– Так и будет. Мне тошно от этого всего. А что до миссис Лупекс…

– Если такому вы научились, гостя у лорда, лучше бы вы оставались дома с друзьями.

– Конечно, мне куда лучше оставаться дома с моими друзьями. Здесь миссис Лупекс, и с ней рядом я находиться не могу.

Так что он вышел, обогнул Бертон-Кресент и прошагал по Нью-роуд почти до Риджент-парка, думая о Лили Дейл и о своем трусливом поведении с Амелией Ропер.

На следующий день около часу курьер известил Имса, что его требуют в правление.

– Требуют меня, Таппер? Зачем? – почти в отчаянии спросил у курьера Джонни.

– Не знаю, мистер Имс, но сэр Раффл Баффл желает вас видеть.

Такие слова обычно пугают молодых людей до полусмерти, хотя, как правило, вызовы на ковер не причиняют им серьезного урона, и молодой человек говорит о начальнике, задавшем ему, как тогда говорили, головомойку, с изрядной долей добродушной иронии. И здесь тоже все дело в «святыне, которой окружен король». Индюк на своем птичьем дворе – царь и бог, мысль о нем повергает в страх. Епископ в облачении, судья в судейском кресле, начальник в большом кабинете во главе длинного стола, полицейский с фонарем, совершающий обход, внушают ужас внешними знаками величия. Однако как ничтожен полицейский у себя дома, как мало трепета внушает сэр Раффл Баффл, когда в старых домашних туфлях дремлет после обеда у камина! Как хорошо я помню, какой ужас наводил на меня некий уважаемый старый джентльмен, ныне давно покойный, когда медленно потирал руки и возводил очи к потолку, чуть покачивая головой, как будто размышлял о чудовищности моего промаха! У меня все внутри переворачивалось, ноги делались ватными, а язык прилипал к гортани, так что я не мог и слова вымолвить в свою защиту. Думаю, почтенный старец едва ли осознавал всю меру своего на меня воздействия.

Как-то небрежный молодой клерк отправил пакет с письмами его величеству – петициями и другими посланиями подобного рода, которые обычно не уходят дальше помощника камергерского заместителя, – не по тому адресу: в Виндзор, быть может, когда двор был в Лондоне, или в Сент-Джеймский дворец, когда двор был в Виндзоре. Его вызвали; тогдашний глава ведомства встал с кресла, воздел руки к небесам и дважды повторил: «Отправил не туда монарший пакет! Отправил не туда монарший пакет!» Молодой человек не помнил, как вышел из комнаты правления, но силы совершенно его оставили, он вынужден был взять длительный отпуск и к работе сумел вернуться лишь после того, как полгода поправлял здоровье ромом и ослиным молоком. Начальник, произнося слово «монарший», едва ли ждал, что оно произведет столь сильное действие. История вошла в легенду; полагаю, случилась она не раньше времен Георга III.

Джон Имс мог смеяться над нынешним главой налогового ведомства и называть того старым Фуффелом-Тьфуффелом и другими подобными прозвищами, но сейчас, несмотря на все бунтарство, почувствовал, что ноги у него ослабели. Он сразу понял, что его требуют к начальству из-за происшествия на вокзале. Быть может, есть правило, что за драку в общественном месте клерка сразу увольняют. Существует много правил увольнения за провинности, и Джонни вроде бы припомнил, что драка упомянута в их числе. Тем не менее он встал, оглядел друзей и вслед за Таппером пошел в кабинет правления.

– Джонни вызвали к старому Тьфуффелу, – заметил один клерк.

– Это из-за стычки с Кросби, – сказал второй. – Правление ничего ему за это сделать не сможет.

– А точно не может? – спросил первый. – Помнишь, молодой Пошелвон вынужден был уволиться из-за драки в кабаке, хотя его кузен, сэр Констант Пошелвон, где только за него не просил?

– Но у него были вечные скандалы из-за дутых векселей.

– И все равно не хотел бы я сейчас поменяться местами с Имсом. Кросби – секретарь генерального комитета, а Тьфуффел до нас председательствовал там. Уж конечно, он будет за старого знакомца горой. Не удивлюсь, если Имса заставят извиниться.

– Джонни не станет извиняться.

Тем временем Джон Имс стоял перед августейшим лицом. Сэр Раффл Баффл восседал на огромном дубовом кресле во главе длинного стола в очень большом кабинете, а рядом с ним, на углу стола, сидел один из младших секретарей. Другой член правления работал за тем же столом, но он читал и подписывал бумаги на некотором расстоянии от сэра Раффла и внимания ни на что не обращал. Секретарь, подняв глаза, увидел, что сэр Раффл недоволен таким поведением коллеги, однако Имсу это было невдомек.

– Мистер Имс? – резким тоном вопросил сэр Раффл и глянул на провинившегося через пенсне в золотой оправе, которое для такого случая нацепил на нос. – Это же Имс?

– Да, – ответил младший секретарь, – это Имс.

– А! – И сэр Раффл выдержал паузу. – Подойдите чуть ближе, мистер Имс.

Джонни подошел ближе, неслышно ступая по турецкому ковру.

– Дайте-ка глянуть… клерк второго разряда, верно? Знаете ли вы, мистер Имс, что я получил письмо от секретаря совета директоров Большой Западной железной дороги, и, если изложенное в письме верно, оно бросает на вас очень большую тень?

– У меня действительно произошла вчера стычка, сэр.

– Стычка! Я вынужден буду уведомить совет директоров Большой Западной железной дороги, что они могут предпринять все законные шаги.

– Я ничуть не против, сэр, – отвечал Имс, немного приободряясь от такого поворота событий.

– Не против, сэр! – сказал, точнее, заорал сэр Раффл.

Я склонен полагать, что тихий голос в подобных случаях куда действеннее. Быть может, сэру Раффлу недоставало величия и драматических интонаций, которые так напугали бедного клерка в истории с королевскими письмами. Джон, правда, слегка подпрыгнул, но затем почувствовал себя куда лучше, чем в начале разговора.

– Ничуть не против, сэр, что вас притащат в уголовный суд и накажут как преступника – или, вернее, как правонарушителя – за дебош на общественном перроне! Не против! Что вы хотели этим сказать?

– Я всего лишь хотел сказать, сэр, что едва ли магистрат найдет меня виновным. И я не думаю, что мистер Кросби обратится в суд.

– Но мистер Кросби должен обратиться в суд, молодой человек. Вы думаете, будто такое возмутительное нарушение общественного спокойствия пройдет безнаказанным оттого, что он не пожелает обращаться в суд? Боюсь, вы очень невежественны, молодой человек.

– Возможно, – ответил Джонни.

– Очень невежественны. Известно ли вам, сэр, что, если вас публично накажут за подобное безобразие, правление вынуждено будет решать вопрос о возможности вашего дальнейшего пребывания на службе?

Джонни глянул на другого члена правления, но тот не поднял головы от бумаг.

– Мистер Имс – очень хороший клерк, – сообщил младший секретарь шепотом, который Имс тем не менее отлично расслышал. – Один из лучших наших молодых людей, – добавил он уже тише.

– О… а… очень хорошо. Итак, мистер Имс, надеюсь, вам это станет уроком. Очень серьезным уроком.

Младший секретарь, откинувшись на стуле так, чтобы оказаться чуть позади сэра Раффла, поймал взгляд другого члена правления. Тот, почти не поворачивая головы, слегка раздвинул губы в улыбке, и тогда младший секретарь тоже улыбнулся. Видя это, улыбнулся и Джон Имс.

– Будет ли ваша выходка иметь далекоидущие последствия, я пока сказать не готов, – продолжал сэр Раффл. – А теперь можете идти.

И Джонни вернулся на свое место.

На следующее утро один из коллег с превеликим весельем показал ему газетную колонку, где сообщалось, что он от полученных побоев до сих пор не встает с постели. Тогда Джонни пришел в ярость и забегал по всей канцелярии, без оглядки на младших секретарей, старших письмоводителей и прочих больших шишек, обличая лживость прессы и утверждая, что лучше жить в России, чем в стране, где дозволяется распространять такие возмутительные враки.

– Фишер, он пальцем меня не тронул. Даже и не пытался, думаю. Честью клянусь, он ни разу ко мне не прикоснулся.

– Однако, Джонни, очень дерзко с твоей стороны было домогаться дочери лорда Де Курси, – заметил Фишер.

– Я в жизни ни одной из них не видел.

– Джонни теперь вращается исключительно среди аристократии, – изрек другой клерк. – Полагаю, на любого ниже виконта вы и не взглянете?

– Я не виноват в том, что пишут эти щелкоперы! Отделал! Фуффел-Тьфуффел назвал меня преступником, но это было и вполовину не так обидно. – И Джонни пнул газету так, что она отлетела через полканцелярии.

– Вчините ему иск за клевету, – предложил Фишер.

– Особенно за слова, будто вы хотели жениться на графской дочери, – добавил другой клерк.

– В жизни не читал такой возмутительной утки, – объявил третий. – И еще написать, что девушка вас отвергла!

Тем не менее все в канцелярии чувствовали, что Джон Имс возвысился среди них и его дружбы стоит искать. И даже в глазах начальства история на вокзале ему не повредила. Все знали, что Кросби следовало поколотить и что Имс это сделал. Сэр Раффл Баффл мог сколько угодно говорить о полицейских магистратах и безобразном поведении, однако всему ведомству подоходного налога было известно, что Имс вышел из схватки победителем.

– Выкиньте эту заметку из головы, – сказал ему мудрый старый клерк. – Раз он получил трепку, а вы – нет, вы можете смеяться над газетой.

– А вы не стали бы писать редактору?

– Нет, безусловно, нет. Только дурак станет защищаться перед газетой. Или кто-нибудь, кто хочет, чтобы о нем узнала каждая собака. Вы можете написать святую правду, а газетчики все равно сумеют ее высмеять.

Итак, Джонни отказался от мысли отправить возмущенное письмо редактору, но чувствовал, что должен как-то объяснить все лорду Де Гесту. Стычка случилась, когда он ехал от графа, а добрый старший друг принимал все его заботы так близко к сердцу, что предоставить ему получать факты или ложь из газет было бы невежливо. Посему до ухода со службы Джонни написал следующее письмо:

Ведомство подоходного налога

29 декабря 186***

Милорд!

Джонни впервые писал пэру и потому долго думал над обращением, даже начал было: «Мой дорогой лорд!», но решил, что вышло чересчур фамильярно, и взял новый лист.

Милорд!

Поскольку Вы были очень ко мне добры, считаю своим долгом рассказать, что произошло третьего дня на железнодорожном вокзале, когда я возвращался из Гестуика. На Барчестерском узле в мое купе вошел негодяй Кросби и сидел напротив меня всю дорогу до Лондона. Я с ним не говорил, он со мной тоже, но когда он сошел на Паддингтонском вокзале, я подумал, что неправильно будет дать ему уйти, и… не могу сказать, что отлупил его, как желал, но сделал такую попытку и правда подбил ему глаз. Тут же сбежались полицейские, так что мне не дали времени. Знаю, Вы сочтете мой поступок дурным и, возможно, будете правы, но что мне оставалось делать, если он сидел напротив меня два часа с таким видом, будто никого лучше его нет?

В одной газетенке напечатали мерзкую заметку, будто он так меня «отделал», что я не могу встать с постели. Это гнусная ложь, как и все остальное в газетном отчете. Я ничуть не пострадал. Ему оказалось далеко до быка, и он снес все довольно безропотно. Впрочем, должен признать, он не получил такой трепки, какой заслуживал.

Ваш знакомец сэр Р. Б. сегодня утром вызвал меня к себе и назвал преступником. Я не особо огорчился, ибо с тем же успехом он мог назвать меня убийцей или взломщиком, но очень огорчусь, если Вы на меня рассердитесь. А сильнее всего я боюсь, что на меня рассердится кое-кто еще – в Оллингтоне.

Искренне Ваш

Джон Имс

– Я знал, что он сделает это при первом же случае, – сказал граф, дочитав письмо, затем прошелся по комнате, хлопая в ладоши, и наконец заложил большие пальцы в карманы жилета. – Я знал, что он слеплен из правильного теста. – И граф очень возрадовался удали своего протеже. – Я и сам бы это сделал, если б увидел того мерзавца. Точно бы сделал.

Затем он прошел в комнату для завтрака и сообщил новости леди Джулии.

– Можешь вообразить? Джонни Имс отлупил Кросби, как собаку.

– Нет! – воскликнула леди Джулия, откладывая очки и газету, а глаза ее сверкнули чувством, очень далеким от христианского возмущения столь ужасным поступком.

– Да! Я знал, что он это сделает, как только увидит мерзавца.

– Побил! На самом деле побил!

– Отправил к леди Александрине с фонарями под обоими глазами.

– С фонарями под обоими глазами! Вот ведь экий забияка! А сам он пострадал?

– Пишет, что ничуть.

– И что с ним сделают?

– Ничего. Кросби не такой дурак, чтобы подавать в суд. Человек, поступивший как он, вне закона. Любой может безнаказанно поднять на него руку, а сам он не смеет показаться на людях. Не может публично говорить о содеянном. Есть проступки, не наказуемые юридически, но вызывающие такое негодование, что любой может за них покарать. Его вздули, и это будут помнить, сколько он будет жить.

– Передай от меня Джонни, что я надеюсь, он не пострадал, – сказала леди Джулия.

Старая дама не могла прямо поздравить героя с победой, однако выразила свое одобрение хотя бы так.

Зато граф поздравил его, ничуть не скрывая своих чувств.

«Надеюсь, – написал он, – я в Ваши лета в подобных обстоятельствах поступил бы так же, и очень рад, что с ним совладать оказалось легче, чем с быком. Я совершенно уверен, что Вы не нуждались ни в чьей помощи против мистера Кросби. Что до кое-кого в Оллингтоне, думаю, она вас простит».

Впрочем, есть сомнения, что граф хорошо разбирался в таких вопросах. И затем, в постскриптуме, он добавил: «Когда будете снова мне писать (и не откладывайте надолго), начинайте „Мой дорогой лорд Де Гест“ – так будет правильно».

Миссис Дейл не просидела в кресле и десяти минут, как ей принесли известия, на время отвлекшие ее от мыслей о переезде.

– Маменька, – сказала Белл, входя в комнату, – мне кажется, у Джейн скарлатина.

Горничная Джейн болела уже два дня, однако ничего серьезного до сих пор не подозревали.

Миссис Дейл тут же подскочила.

– Кто с ней? – спросила она.

Из ответа Белл следовало, что с девушкой были и она, и Лили и что Лили по-прежнему с больной. Миссис Дейл побежала наверх, и в доме началась суета. Через час пришел деревенский врач и сказал, что у девушки точно скарлатина. Миссис Дейл, издавна не доверявшая аптекарю, этим не удовлетворилась и отправила слугу в Гестуик за доктором Крофтсом, тем не менее она настрого запретила дочерям заходить к бедняжке Джейн. Сама миссис Дейл скарлатиной болела и могла ухаживать за девушкой, а к тому же скоро наняли сиделку.

Несколько часов мысли миссис Дейл были заняты другим, однако вечером она вспомнила про утренний разговор, и до того, как отправиться спать, все трое провели военный совет. Доктор Крофтс, как выяснилось, был в отъезде, и от его имени ей передали, что он будет в Оллингтоне на следующее утро. Миссис Дейл почти убедила себя, что ее любимая горничная больна вовсе не скарлатиной, однако запрет девочкам к ней заходить не сняла и не ослабила.

– Давайте переедем немедленно, – сказала Белл, которая всегда больше матери противилась дядюшкиной власти.

В предшествующем разговоре выплыла тема Бернарда и его предложения. Белл молчала о нем, сколько могла, но поскольку дядя настойчиво говорил об этом с ее матерью, таиться больше не имело смысла. «Маменька, ты же не хочешь, чтобы я за него вышла?» – спросила она, когда мать тепло отозвалась о Бернарде. Миссис Дейл с жаром возразила, что ничуть этого не хочет, а Лили, по-прежнему верящая в доктора Крофтса, оживилась почти так же сильно. Самая мысль, что дядюшка может навязывать им какие-то взгляды потому лишь, что помогает им материально, возмущала обеих, но особенно – что дядюшка вообще позволяет себе иметь мнение об их замужестве. Они объявили друг другу, что какого бы жениха любая из них ни выбрала, дядюшка не вправе против него возражать – важно лишь маменькино одобрение. Бедный старый сквайр не зря говорил, что на него смотрят с подозрением – именно так на него и смотрели. Конечно, он сам виноват, что пытался завоевать дочерей, не признавая мать. Девушки безотчетно угадывали эти попытки и бунтовали против них. Да, так получилось, что они живут в дядюшкином доме, катаются на его лошадях и едят отчасти его хлеб – но их ли это вина? Они пользовались его благами и говорили, что признательны. Сквайр был по-своему добр, и они не отрицали его доброту, но не собирались за это уступать ему и йоту своей верности родной матери. Когда она пересказала им утренний разговор, обе девушки дядюшку пожалели, но заверили, что она права, а дядюшка – глубоко не прав.

– Давайте переедем немедленно, – сказала Белл.

– Это куда легче сказать, чем сделать, душа моя.

– Конечно, маменька, а иначе бы нас здесь уже не было. Я имела в виду, давайте немедленно сделаем какой-нибудь необходимый первый шаг. Дядя считает, что может нам указывать, раз мы у него живем. Я не говорю, что он не прав. Быть может, это естественно. Быть может, принимая его доброту, мы обязаны ему подчиняться. Коли так, тем более нужно съехать.

– А не могли бы мы платить ему ренту, как миссис Хирн? – спросила Лили. – Маменька, ты ведь хотела бы остаться, если бы могла?

– Но для нас это невозможно, Лили. Мы должны найти себе дом поменьше и не обремененный расходами на сад. Даже если бы мы платили за дом очень скромную ренту, нам не хватило бы средств в нем жить.

– Даже если обходиться чаем и поджаренным хлебом? – спросила Лили со смехом.

– Но я не хочу, чтобы вы питались только чаем и хлебом, да и мне, думаю, такая диета скоро бы наскучила.

– Никогда, маменька, – возразила Лили. – Что до меня, я сознаюсь в слабости к бараньим отбивным, но не думаю, что ты когда-либо хотела чего-нибудь столь вульгарного.

– В любом случае нам невозможно здесь оставаться, – сказала Белл. – Дядя Кристофер не возьмет у маменьки арендную плату, а если бы он взял, мы бы не знали, как после такого себя вести. Нет, придется нам отказаться от доброго старого дома.

– Он действительно старый добрый, – проговорила Лили, думая больше о последних сценах в саду, когда Кросби был здесь, чем о прежних детских радостях.

– В конце концов, я не уверена, что переехать будет правильно, – с сомнением заметила миссис Дейл.

– Конечно правильно, маменька, – хором ответили девочки. – Тут нет никаких сомнений, маменька. Любой сельский домик или даже квартира лучше, чем жить здесь, когда мы знаем, что дядя Кристофер об этом думает.

– Он очень огорчится, – сказала миссис Дейл.

Однако этот довод ничуть девочек не тронул. Им очень жаль, что дядюшка огорчится. Они будут с ним еще ласковее, чтобы показать, что не питают к нему дурных чувств. Если он заговорит на эту тему, они объяснят, что он очень им дорог. Однако они не могут оставаться в Малом доме, увеличивая бремя своей благодарности, учитывая, что от них ждут платы, которую они не готовы дать.

– Мы обкрадывали бы его, если б остались здесь, – объявила Белл, – сознательно лишая его того, что он считает своей долей в сделке.

Итак, они решили известить дядю о своем решении съехать из Малого дома.

Затем встал вопрос, куда переезжать. Миссис Дейл знала, что доход у нее побольше, чем у миссис Имс, а значит, есть все основания полагать, что житье в Гестуике ей по карману.

– Если переезжать, то туда, – сказала она.

– И нам придется ходить на прогулки с Мэри Имс, а не со Сьюзен Бойс, – заметила Лили. – Невелика разница.

– В этом смысле мы приобретем столько же, сколько потеряем, – добавила Белл.

– И всегда хорошо иметь лавки под боком, – иронично объявила Лили.

– Только у нас не будет денег что-нибудь покупать, – сказала Белл.

– Зато мы будем видеть больше интересного, – возразила Лили. – Карета леди Джулии приезжает в Гестуик дважды в неделю, а барышни Груффен раскатывают в шикарном экипаже. В целом мы много приобретем, вот только очень жаль нашего старого садика. Маменька, я уверена, разлука с Хопкинсом разобьет мне сердце, а что до него, я утрачу веру в человечество, если он не будет оплакивать мой отъезд до конца дней.

Однако на самом деле обе девушки очень печалились, и миссис Дейл чувствовала, что неправильно поступает, обрекая дочерей на бедность и невзгоды. Она знала, какое горе прячет Лили за попытками шутить. Когда та сказала, что утратит веру в человечество, миссис Дейл с трудом сдержала рыдания. И теперь она согласилась забрать их из уютного дома с лужайками и садом в какой-нибудь жалкий уголок провинциального городишки – потому что не ужилась с деверем. Вправе ли она лишить их всех преимуществ, какими они пользовались в Оллингтоне, – преимуществ, доставшихся им от родного дяди, – оттого что тот ранил ее чувства? В убожестве их нового жилья не будет ли она постоянно корить себя за ложную гордость? И все же ей представлялось, что выбора нет. Она не могла сказать дочерям, чтобы те во всем угождали сквайру. Не могла сказать Белл, что та должна выйти за Бернарда, потому что сквайр желает этого брака. Она зашла так далеко, что не могла повернуть назад.

– Полагаю, мы должны съехать к Благовещенью? – спросила Белл, желавшая действовать немедленно. – Коли так, не лучше ли немедленно известить дядю Кристофера?

– Я не уверена, что мы успеем так быстро найти дом.

– Мы можем устроиться где-нибудь, – настаивала Белл. – В Гестуике много меблированных комнат.

Однако миссис Дейл мысль о меблированных комнатах очень не нравилась.

– Если мы съезжаем, давайте съедем немедленно, – сказала Лили. – Не нужно очень долго выбирать жилье.

– Для вашего дядюшки это будет тяжелое потрясение, – заметила миссис Дейл.

– Он сам виноват, – возразила Белл.

Итак, они согласились немедленно известить сквайра и навсегда оставить старый любимый дом. Переехать из оллингтонского Малого дома на гестуикскую улочку значило перейти на куда более низкую общественную ступень. В Оллингтоне они были ровней своему сквайру и соседским, поскольку жили в помещичьем доме, однако в Гестуике станут незначительными людьми даже между тамошними обитателями. Они сделаются ровнею Имсам, и даже Груффены будут смотреть на них свысока. Они не решатся больше наносить визиты в Гестуикскую усадьбу, поскольку вряд ли леди Джулия станет посещать их в Гестуике. Миссис Бойс, без сомнения, будет держаться с ними покровительственно, и они уже предвидели сочувственные речи миссис Хирн. Переехать значило объявить всему их крохотному мирку о своей неудаче.

Пусть читатель не думает, будто хоть кому-нибудь из трех оллингтонских дам эти соображения были чужды. Некоторые женщины, философски настроенные либо очень сильные духом, могут быть выше подобных материй, однако миссис Дейл и ее дочери такими не были. Они ценили житейские блага, дорожили своим местом в кругу знакомцев и совершенно не умели мудро презирать те привилегии, коими до сих пор обладали. Их совершенно не радовала грядущая бедность. Однако не могли они и сохранять прежнюю роскошь за цену, которую от них требовали.

– Не лучше ли тебе написать нашему дядюшке? – спросила одна из девушек.

Миссис Дейл возразила, что не сумеет внятно изложить все в письме, поэтому завтра утром пойдет и поговорит со сквайром.

– Это будет ужасно тягостно, – сказала она, – но быстро закончится. Я боюсь не столько его слов, сколько горькой укоризны на его лице при дальнейших встречах.

Итак, на следующий день миссис Дейл без приглашения вошла в кабинет сквайра.

– Мистер Дейл, – начала она немного смущенно и торопливо, – я обдумала наш вчерашний разговор и пришла к решению, которое должна сообщить вам незамедлительно.

Сквайр тоже много думал о том, что между ними произошло, и очень страдал, однако ничуть не сердился. Мысли его всегда были мягче слов, а сердце – добрее, чем казалось со стороны. Он хотел любить детей брата и чтобы те любили его в ответ, но, даже не получив их любви, все равно желал делать им добро. Ему не пришло в голову после вчерашнего разговора злиться на миссис Дейл. Разговор не был ему приятен, но он и не ждал от жизни ничего приятного. У него и мысли не было, что из сказанных им слов выйдет хоть что-нибудь худое для родственниц. То, что они живут и будут жить в Малом доме, казалось ему столь же непреложным, как то, что он живет и будет жить в Большом. Надо отдать сквайру должное – он вовсе не думал попрекать их своими благодеяниями. Миссис Хирн снимала у него дом за половину стоимости и возмущалась чуть ли не каждый день, однако ему не приходило на ум в отместку повысить ей арендную плату или считать, что он делает старухе какую-то особую милость. Мир всегда был для него суровым, неласковым, вечно недовольным, и он не ждал иного ни от миссис Хирн, ни от своей невестки.

– Я буду очень рад, если это как-то относится к браку Белл с ее кузеном, – сказал он.

– Мистер Дейл, это совершенно исключено. Я не стала бы огорчать вас такими словами, не будь я совершенно уверена, однако я так хорошо знаю мое дитя!

– Значит, Мэри, мы должны предоставить все времени.

– Да, конечно, но никакое время не заставит Белл передумать. Впрочем, не будем об этом. А теперь, мистер Дейл, я должна сказать вам кое-что еще… Мы решили съехать из Малого дома.

– Что решили? – переспросил сквайр, вытаращивая на нее глаза.

– Мы решили съехать из Малого дома.

– Съехать из Малого дома! – повторил он. – И куда же, скажите на милость?

– Мы думаем перебраться в Гестуик.

– Зачем?

– Ах, объяснить так трудно! Если бы вы только приняли мои слова как факт и не спрашивали о причинах!

– Исключено, Мэри. В таком вопросе я должен узнать причины и должен также сказать, что, по моему мнению, вы будете несправедливы к своим детям, если так поступите, разве что ваши причины и впрямь очень веские.

– Они очень веские, – сказала миссис Дейл и умолкла.

– Не понимаю. Не могу поверить, что вы говорите всерьез. Разве вам плохо здесь живется?

– Гораздо лучше, чем мы вправе жить при наших средствах.

– Мне казалось, с деньгами у вас всегда все было благополучно. Вы никогда не входили в долги.

– Да. Дело в другом. Дело в том, мистер Дейл, что мы не вправе здесь жить, не внося арендную плату, но с арендной платой нам тут жить не по средствам.

– Кто говорит про плату? – вопросил он, вскакивая с кресла. – Кто-то наговаривает на меня за моей спиной.

Ни проблеска истины еще не забрезжило перед сквайром. И мысли не проникло в его сознание, что родственницы сочли нужным покинуть его кров из-за каких-то сказанных им слов. Он никогда не считал, что как-то особенно к ним щедр, и даже если бы сильно на них гневался, не видел бы в этом убедительной причины для их переезда.

– Мэри, – сказал он, – я должен докопаться до того, откуда это идет. Что до вашего переезда, о нем не может быть и речи. Где вам будет лучше, покойнее? Подумайте, какая жизнь будет у девочек в Гестуике? Я начисто отметаю такую возможность, но я должен знать, что побудило вас к такому решению. Скажите честно – вам на меня наговорили?

Миссис Дейл была готова к возражениям и упрекам, однако сквайр держался твердо и властно, и бедная женщина осознала всю затруднительность своего положения. Она почти начала бояться, что ей не хватит упорства исполнить задуманное.

– Нет, мистер Дейл, ничего такого не было.

– Так в чем же дело?

– Если я попытаюсь объяснить, вы огорчитесь и станете мне возражать.

– Огорчусь, вероятно.

– И все же у меня нет иного выхода. Я стараюсь сделать то, что будет правильно по отношению к вам и моим детям.

– Обо мне не думайте. Ваш долг – думать о них.

– Разумеется, и в этом вопросе они целиком со мной согласны.

Этим доводом миссис Дейл обнаружила свою слабость, и сквайр не замедлил ею воспользоваться.

– Ваш долг – о них заботиться, – сказал он, – но это не значит, что вы должны потакать любой их сиюминутной прихоти. Я могу понять, что им взбрела в голову какая-то романтическая блажь, но не могу понять этого в вас.

– Суть такова, мистер Дейл. Вы считаете, что мои дети должны слушаться вас, как родителя, и пока они остаются здесь, живя в немалой степени за ваш счет, вам, возможно, естественно так думать. В злополучном деле с Белл…

– Я в жизни ничего подобного не говорил, – произнес сквайр, перебивая ее.

– Да, не говорили. Я не хочу, чтобы вы расценили мои слова как упрек. Однако так я чувствую, и так чувствуют они. И поэтому мы решили уехать.

Миссис Дейл понимала, что говорит плохо, но сказать всего она не могла. Ее целью было сообщить деверю, что она точно от него съедет, и притом как можно меньше ранить его чувства. Пусть он считает ее глупой, лишь бы она могла потом сказать дочерям, что все улажено. Однако сквайр определенно не собирался ей уступать.

– Я в жизни не слышал ничего более вздорного, – сказал он. – Все сводится к тому, что гордость не позволяет вам жить бесплатно в доме, принадлежащем брату вашего мужа, и оттого вы намерены обречь себя и детей всем тяготам жизни в очень стесненных средствах. Если бы дело касалось только вас, я не имел бы права возражать, но, думаю, обязан сказать вам, что в отношении девочек все сочтут ваш поступок очень неправильным. Им естественно жить в этом доме. Он никогда не сдавался внаем. Насколько мне известно, никакую арендную плату за него не взимали с того дня, как он был построен. Туда всегда определяли какого-нибудь члена семьи, у которого было больше на это прав. Я считал, что вы поселились там так же прочно, как я здесь. Ссора между мной и вашими детьми стала бы для меня огромным несчастьем, хотя, возможно, они бы и не огорчились. Однако даже такая ссора не стала бы для вас причиной оставлять дом. Прошу вас еще раз подумать хорошенько.

Сквайр умел в определенных обстоятельствах говорить непререкаемо; именно так он говорил сейчас. Миссис Дейл не знала, как возразить, и в итоге ушла от ответа.

– Вы очень добры к моим девочкам, – сказала она.

– Об этом я сейчас говорить не буду, – ответил он, думая в ту минуту не о Малом доме, а о том, что хотел сделать старшую полноправной хозяйкой Оллингтона, и о том, как надеется восстановить разбитую жизнь Лили.

Больше ничего существенного между ними сказано не было, и миссис Дейл ушла, чувствуя, что не справилась со своей задачей. Сквайр, оставшись один, тут же встал, надел пальто и шляпу, взял трость и вышел из дому, чтобы более свободно предаться тому утешению, которое обиженный черпает в мысленном перечислении своих обид. Он находил, что с ним обошлись несправедливо – настолько несправедливо, что он почти сомневался в себе и собственных мотивах. Отчего окружающие так его не любят – сторонятся его, отвергают все, что он хочет для них сделать? Он предложил племяннику все привилегии сына – и даже много больше, – а в ответ просил того всего лишь насовсем переселиться в дом, который со временем будет ему принадлежать. Однако Бернард отказался. «Ему противно со мной жить», – горестно думал старик. Он собирался быть к племянницам щедрее, чем прежние владельцы Оллингтона – к собственным дочерям, а они гнушаются его дарами, бегут от него и прямо говорят, что не хотят быть ему обязанными. Старый сквайр медленно расхаживал взад-вперед по террасе, мысленно перебирая свои обиды, однако занятие это не приносило ему обычного в таких случаях утешения, ибо винил он главным образом себя. Он думал, что создан внушать ненависть и лучше бы ему поскорее умереть, чтобы оставшиеся Дейлы могли жить счастливо, однако в своих размышлениях был очень нежен к тем самым близким, что так больно его ранили. Однако он был начисто лишен способности проявлять эти чувства и мысли внешне.

Хотя год близился к концу, погода стояла мягкая. Воздух был скорее сырым, чем морозным, луга и газоны еще сохраняли зеленые оттенки свежей травы. Покуда сквайр расхаживал взад-вперед по террасе, к нему подошел Хопкинс и, приложив руку к шляпе, заметил, что через день-два будут заморозки.

– Наверное, – ответил сквайр.

– Нужно позвать каменщика, чтобы поправил дымоходы в маленькой виноградной оранжерее, сэр, иначе я не смогу ее топить.

– В какой оранжерее? – раздраженно спросил сквайр.

– В другом саду, сэр. Их надо было починить еще год назад. – Последнюю фразу Хопкинс добавил, чтобы наказать хозяина за резкий тон. В прошлом году он по долгом размышлении не стал донимать сквайра дымоходами в оранжерее миссис Дейл и считал, что сейчас самое время это припомнить. – Я не могу ее топить, покуда их не поправят.

– Значит, не топите, – ответил сквайр.

Виноград, о котором шла речь, считался особой гордостью оранжереи Малого дома. Созревание его всегда ускоряли, хотя и не так, как в оранжерее Большого дома – тамошний виноград у Хопкинса всегда зрел раньше.

– Так он и до конца года не поспеет, сэр.

– Значит, пусть не спеет, – буркнул сквайр, продолжая расхаживать взад-вперед.

Хопкинс опешил. Обычно сквайр был крайне дотошен в вопросах такого рода, и особенно – если они касались Малого дома. Так что Хопкинс остановился на террасе, снял шляпу и почесал затылок.

«Что-то между ними не слава богу», – удрученно сказал он себе.

Впрочем, дойдя до конца террасы и свернув на дорожку, ведущую в обход дома, сквайр повернулся и окликнул Хопкинса.

– Распорядитесь, чтобы дымоходы починили.

– Да, сэр, очень хорошо, сэр. Там только кирпичи переложить, ничего больше нынешней зимой делать не надо.

– Заодно проследите, чтобы там был полный порядок, – сказал сквайр и зашагал прочь.

– Дорогой, ты слышал новости из Малого дома? – спросила миссис Бойс у мужа дня через два-три после визита миссис Дейл к сквайру.

Только что пробило час, и пастор вернулся от своих трудов пообедать с женой и детьми.

– Какие новости? – спросил мистер Бойс, ничего еще не слышавший.

– Миссис Дейл и ее девочки съезжают из Малого дома и перебираются в Гестуик.

– Миссис Дейл съезжает! Что за вздор! – возмутился пастор. – С какой стати ей перебираться в Гестуик? Она на нынешнем месте не платит за аренду и шиллинга.

– Уверяю тебя, это чистая правда. Мне только что сказала миссис Хирн, а она слышала от самой миссис Дейл. Миссис Хирн говорит, она в жизни так не изумлялась. Точно говорю, между ними произошла ссора.

Мистер Бойс некоторое время молчал, стаскивая грязные башмаки. Не каждый день он слышал столь важные известия, так близко затрагивающие общественную жизнь его прихода, и не готов был сразу в них поверить.

– По словам миссис Хирн, миссис Дейл говорила очень твердо, как будто ничто не изменит ее решения.

– А она объяснила почему?

– Ну, не совсем. Но миссис Хирн поняла, что у них со сквайром вышла какая-то размолвка. Ты же понимаешь, других причин быть не может. Не иначе как дело в этом Кросби.

– У них будет очень туго с деньгами, – заметил мистер Бойс, вставляя ноги в домашние туфли.

– Именно так я и сказала миссис Хирн. А девушки не привыкли по-настоящему экономить. Что с ними будет, ума не приложу.

И, жалея дражайших приятельниц, она с большим удовольствием думала об их грядущей бедности. Это всегда так, и миссис Бойс ничуть не хуже своих соседок.

– Уверяю тебя, они скоро помирятся, – сказал мистер Бойс, почти не смея верить в такие увлекательные события.

– Боюсь, что нет, – ответила миссис Бойс. – Боюсь, что нет. Они оба такие упрямые. Я всегда думала, что дарить девушкам амазонки и разрешать им кататься верхом – значит их только портить. С ними обходились, будто они дочери сквайра, а они не дочери сквайра.

– Почти что дочери.

– Но мы же знаем разницу, – настаивала миссис Бойс. – Я часто говорила, что дорогая миссис Дейл делает ошибку, и я оказалась права. Разумеется, для меня это ничего не изменит в смысле визитов и тому подобного.

– Разумеется.

– И все равно их положение изменится, изменится очень сильно. Какой удар для бедняжки Лили после того, как она лишилась такого замечательного жениха!

После обеда, когда мистер Бойс вновь ушел по церковным делам, миссис Бойс обсудила ту же новость с дочерями. Она несколько раз повторила, что миссис Дейл не станет хуже оттого, что будет жить в убогом гестуикском домишке, из чего девочки Бойс поняли, что миссис Дейл, Белл и Лили перейдут на низшую общественную ступень и обходиться с ними надо будет соответственно.

Отсюда можно сделать вывод, что миссис Дейл не уступила доводам сквайра, хоть и не сумела на них возразить. Домой она вернулась, чувствуя себя почти побежденной, и с девочками говорила неуверенно. Однако они не видели лица сквайра во время разговора, не слышали его тона и не соглашались, что должны отказаться от своего намерения оттого, что дядюшке оно не нравится. Они воскресили ее решимость, и на следующее утро миссис Дейл написала деверю, что много думала о его словах, но по-прежнему считает своим долгом съехать из Малого дома. Ответа на записку не последовало, и миссис Дейл сообщила о будущем переезде миссис Хирн, считая, что не следует делать из этого тайны.

– Мне печально было услышать, что ваша невестка нас покидает, – сказал пастор мистеру Дейлу в тот же день.

– Кто вам сказал? – вопросил сквайр, явственно показывая, что разговор ему неприятен.

– Я слышал от миссис Бойс, а она вроде бы от миссис Хирн.

– Лучше бы миссис Хирн занималась своими делами, а не разносила досужие сплетни.

Больше сквайр ничего не сказал, и у мистера Бойса осталось чувство, что его несправедливо осадили.

Приехал доктор Крофтс и объявил, что у Джейн точно скарлатина. Люди зря не доверяют сельским аптекарям – вызванные городские врачи всегда подтверждают их диагноз.

– Это, без сомнения, скарлатина, – объявил доктор, – но все симптомы обнадеживают.

Однако впереди ждало худшее. Через два дня Лили занемогла, однако молчала, не желая показываться врачу; впрочем, долго таиться ей не удалось, и на третье утро все поняли, что она заразилась. Доктор Крофтс объявил, что для нее все складывается благоприятно. Погода стояла холодная. Из-за присутствия в доме больной они соблюдали осторожность, и, более того, врачебная помощь подоспела сразу. Доктор убеждал миссис Дейл не тревожиться, но с большим жаром настаивал, чтобы сестрам не разрешали видеться.

– Нельзя ли отослать Белл в Гестуик… к миссис Имс? – спросил он.

Впрочем, Белл не согласилась уехать к миссис Имс, и матери стоило больших усилий не пускать ее в свою комнату, куда уложили больную Лили.

– Если позволите мне сказать, – обратился доктор Крофтс к Белл на второй день после того, как о болезни Лили стало известно, – вы напрасно остались в доме.

– Я совершенно точно не брошу маменьку, когда у нее столько хлопот, – ответила Белл.

– Если вы заболеете, хлопот у нее прибавится.

– Я просто не могу уехать. Если бы меня отослали в Гестуик, я бы все время изводилась и при первой возможности сбежала в Оллингтон.

– Думаю, вашей матушке было бы спокойнее без вас.

– А я думаю, ей спокойнее со мной. Я в жизни не слышала, чтобы женщина убегала от болезни, а для сестры и дочери это тем более немыслимо.

Итак, с сестрой Белл видеться запретили, но она могла помогать матери во всех остальных бесконечных домашних хлопотах.

Так на обитательниц Малого дома сыпались беда за бедой. Не прошло и двух месяцев с рокового известия о Кросби, известия, которое само по себе могло бы их сломить, а теперь к нему добавлялись одно несчастье за другим. Вопреки оптимистичным прогнозам врача, Лили разболелась очень сильно и на третий день начала бредить. Она говорила с матерью о Кросби так, будто между ними все по-прежнему хорошо, но даже в бреду помнила, что они покидают свой нынешний дом, и дважды спрашивала врача, готова ли их гестуикская квартира.

Тогда-то Крофтс и узнал впервые об их намерении съехать. В те дни, когда Лили было очень плохо, он бывал в Оллингтоне ежедневно и раз провел там всю ночь. Тем не менее деньги он брать отказывался – доктор Крофтс никогда не брал плату с миссис Дейл.

– Меня огорчает, что вы приезжаете так часто, – сказала ему Белл как-то вечером, когда он вышел от больной и стоял у камина в гостиной. – Мы и без того у вас в неоплатном долгу.

В тот день жар у Лили начал спадать, и доктор сказал миссис Дейл, что, по его мнению, опасность миновала.

– Мне уже недолго осталось приезжать, – ответил он. – Худшее позади.

– Какое счастье слышать это от вас. Думаю, мы обязаны вам ее жизнью. И все же…

– О нет, скарлатина уже не так опасна, как прежде.

– Тогда зачем вы уделяли Лили столько времени? Мне страшно думать, какой ущерб мы вам нанесли.

– Моя лошадь страдает от поездок больше меня, – со смехом отвечал доктор. – В Гестуике у меня не так уж много больных. – И вместо того, чтобы уйти, он сел. – Правда ли, что вы уедете из этого дома?

– Чистая правда. Мы должны съехать в конце марта, если Лили будет в силах.

– Надеюсь, Лили будет окончательно здорова гораздо раньше, хотя, конечно, в ближайшие недели ей нельзя будет выходить из комнаты.

– Если она нас не задержит, мы, безусловно, переедем в конце марта. – Белл тоже села, и некоторое время они молча смотрели в огонь.

– А почему, Белл? – спросил наконец доктор. – Впрочем, я не знаю, есть ли у меня право задавать такой вопрос.

– Вы вправе задать любой вопрос касательно нас. Дядюшка очень добр. И более чем добр – он очень щедр. Однако он считает, что, раз мы здесь живем, ему можно указывать маменьке, как она должна поступать. Нам это неприятно, и поэтому мы уезжаем.

Доктор сидел по одну сторону камина, Белл по другую, но разговор между ними не клеился.

– Плохая новость, – сказал он наконец.

– Зато, когда мы заболеем, вам не придется ехать к нам далеко.

– Да, понимаю. Я неблагодарный, раз не поздравляю себя с тем, что вы будете жить гораздо ближе ко мне. Однако я ничуть не радуюсь. Мне невыносимо думать, что вы будете жить где-нибудь, кроме Оллингтона. На гестуикской улице Дейлы будут не на своем месте.

– Дейлам это тоже нелегко.

– Нелегко. Это некое порождение весьма тиранического закона noblesse oblige[5]. Мне думается, вам не следует покидать Оллингтон, если только обстоятельства не диктуют этого категорически.

– Они диктуют очень категорически.

– Тогда, конечно, ничего другого не остается! – И он снова умолк.

– Вы не видели разве, что маменьке здесь плохо? – спросила Белл некоторое время спустя. – Сама я до недавних пор это не вполне понимала, но вижу теперь.

– Да, видел… по крайней мере догадываюсь, о чем вы. Ее жизнь здесь не была свободной – однако люди часто вынуждены мириться с несвободой. Не думаю, что ваша матушка уехала бы отсюда по этой причине.

– Безусловно, не уехала бы. Однако то, что вы назвали ее несвободой, огорчает нас, и она руководствовалась именно этим. Дядюшка щедр к ней в том, что касается денег, однако в остальном – в том, что касается чувств, – он был, я считаю, очень суров.

– Белл, – начал доктор и умолк.

Она подняла на него взгляд, но ничего не сказала. Доктор Крофтс всегда называл ее по имени на правах старого друга. Сейчас Белл совершенно забыла все остальное, однако ей бесконечно приятно было сидеть с ним и разговаривать.

– Я собираюсь задать вопрос, который, возможно, был бы непозволительным, не знай я вас так давно, что мне почти кажется, будто я говорю с сестрой.

– Можете спрашивать о чем угодно, – ответила она.

– Это насчет вашего кузена Бернарда.

– Насчет Бернарда! – воскликнула Белл.

Уже наступили сумерки, а в комнате не было другого света, кроме огня в камине, и Белл знала, что доктор Крофтс не мог различить, как она покраснела. Впрочем, думаю, даже если бы лицо Белл заливал яркий солнечный свет, доктор Крофтс все равно не увидел бы ее румянца, поскольку неотрывно смотрел на огонь в камине.

– В Гестуике поговаривали, что вы и он…

– Выдумка, – ответила Белл. – Пустая выдумка. Так и скажите тем, кто станет ее повторять. Не понимаю, для чего люди сочиняют подобные глупости.

– Это была бы прекрасная партия, и ее одобрили бы все ваши близкие.

– Что вы хотите сказать, доктор Крофтс? Как же я ненавижу слова «прекрасная партия»! В них больше гадкой расчетливости, чем во всех остальных человеческих словах. Вы хотите, чтобы я вышла за кузена, потому что тогда у меня будут большой дом и карета. Знаю, вы мне друг, но такая дружба мне отвратительна.

– Вы превратно меня поняли, Белл. Я имел в виду, это была бы прекрасная партия, если бы вы друг друга любили.

– Нет, я вас поняла. Разумеется, это была бы прекрасная партия, если бы мы друг друга любили. Вы могли бы сказать то же самое, полюби я булочника или мясника. Вы же подразумевали, что это причина его полюбить.

– Я не думаю, что вкладывал в свои слова такой смысл.

– В таком случае вы не вкладывали в них никакого смысла.

В наступившем молчании доктор Крофтс поднялся, чтобы уйти.

– Вы дали мне суровую отповедь, – с легкой улыбкой проговорил он, – и, думаю, я заслужил ее тем, что полез не в свое дело.

– Нет, вовсе не тем.

– Но по крайней мере вы должны до моего ухода меня простить.

– Я никогда вас не прощу, если вы не раскаетесь в своих грехах и не перемените свой гадкий образ мыслей. Вы скоро станете не лучше доктора Груффена.

– Правда?

– О, но я вас прощу. В конце концов, вы самый щедрый человек в мире.

– Да, конечно, я такой. Что ж… до свидания.

– Но, доктор Крофтс, вы не должны считать, будто другие корыстнее вас. Вы не особо думаете о деньгах…

– Я думаю о них очень много.

– Если бы думали, вы бы не приезжали сюда бесплатно день за днем.

– Я правда очень много думаю о деньгах. Порой мое сердце почти разбивается оттого, что я не могу их заработать. Деньги – лучший друг…

– О, доктор Крофтс!

– …лучший друг, если их можно добыть честно. Женщине едва ли понять страдания мужчины, у которого этого друга нет.

– Конечно, мужчине приятно достойно обеспечивать себя своими трудами, и вы это делаете.

– Разные люди по-разному понимают слово «достойно».

– О, мои мерки никогда не были высокими. Я всегда имела некоторую склонность к жизни в хлеву – в чистом хлеву, конечно, со свежей соломкой для постели. Я считаю, из меня напрасно сделали даму. Правда.

– Я так не считаю, – ответил доктор Крофтс.

– Потому что вы еще плохо меня знаете. Мне не доставляет ни малейшего удовольствия менять платье три раза на дню. Мне приходится делать это часто, потому что того требует образ жизни, в котором меня воспитали. Но в Гестуике я не буду переодеваться вовсе, и вы, заглянув на чай, застанете меня в том же коричневом платье, что и утром, – если, конечно, я не замарала коричневое платье утренней домашней работой. Ах, доктор Крофтс! Вы поедете под гестуикскими вязами в кромешной тьме.

– Я не боюсь темноты, – ответил он, как будто еще не намереваясь уходить.

– А вот я ее не люблю, – сказала Белл, – и позвоню, чтобы принесли свечи.

И она потянулась к колокольчику, но доктор поймал ее руку.

– Подождите минуточку, Белл. Свечи едва ли понадобятся до моего ухода, и, надеюсь, вы не пожалеете для меня еще чуточку времени, учитывая, что дома я буду совершенно один.

– Пожалеть для вас времени!

– Так или иначе, либо вы меня прогоните, либо я почувствую себя очень желанным.

Он так и держал Белл за руку.

– Что вы хотите сказать? Вы всегда у нас желанный гость и сами это знаете. Мы рады вам в любой день, но особенно когда вы приезжаете в трудную минуту. Во всяком случае вы никогда не скажете, что я вас гоню.

– Никогда?

Доктор Крофтс все так же держал ее запястье, хотя и оставался сидеть, а Белл стояла между ним и камином. Однако даже и сейчас она не вдумывалась в его слова и поведение. Они знали друг друга очень близко, и хотя Лили по-прежнему смеялась над сестрой, говоря, что доктор Крофтс в нее влюблен, Белл давным-давно себя убедила, что такие чувства между ними невозможны.

– Никогда, Белл? Что, если бедняк вроде меня попросит руки, которую не отдали богатому кузену Бернарду?

Она тут же выдернула руку и быстро отступила на шаг или два. Движение это было почти таким, как если бы он ее оскорбил или произнес слова, которых ему ни при каких обстоятельствах произносить не следовало.

– Ах да! Я так и думал, – сказал он. – Теперь я могу идти, зная, что меня прогнали.

– О чем вы, доктор Крофтс? Отчего вы говорите вздор, пытаясь меня рассердить?

– Да, это вздор. Я не имею права говорить с вами так и, безусловно, не должен был этого делать, находясь у вас дома с врачебным визитом. Прощу прощения. – Теперь он тоже стоял, но с места не двигался. – Вы простите меня до моего ухода?

– За что? – спросила Белл.

– За то, что посмел вас полюбить, любил почти сколько себя помню, люблю больше всего на свете. Это само по себе вы простите, но простите ли вы, что я вам это сказал?

Он не сделал предложения, и Белл не ждала, что сделает сейчас. Сама она еще не вполне осознала смысл его слов и точно не спросила себя, какой ответ ему дать. Иногда мужчина объясняется в любви так, что девушка понимает все в первый же миг, а само признание не застает ее врасплох. Обычно такое бывает, когда они познакомились недавно, а не дружили много лет. Именно так было между Кросби и Лили. Он попросил Лили стать его женой уверенно, ничуть не робея, ибо почти знал, что она этого ждет. И у Лили, хотя она и затрепетала, ответ был наготове. Она уже любила Кросби всем сердцем, купалась в лучах его мужественности, восхищалась его умом, настроила ухо на тон его голоса. Все вокруг знали, что он должен объясниться. Если бы этого не случилось, все сказали бы, что он обманул ее чувства, хотя, увы, увы, впоследствии он обманул их гораздо более жестоко! Однако порой мужчине очень трудно сказать о своей любви, и, даже сказав, он не может ждать немедленного ответа. Увы, именно старые друзья чаще всего попадают в это затруднительное положение. Крофтс был так близок к семейству Дейл, что очень многие предрекали ему брак с какой-нибудь из сестер. Миссис Дейл сама так думала, и думала почти с надеждой. Лили, безусловно, на это надеялась. Надежды со временем угасли, но то, что они некогда существовали, должно было доктору помочь. И все же сейчас, когда он в каком-то смысле открылся, Белл отпрянула от него и не поверила, что он говорит всерьез. Доктор Крофтс был ей, наверное, дороже всех мужчин в мире, и тем не менее, когда он сказал ей о своей любви, она не нашла в себе силы его услышать.

– Я не понимаю, о чем вы, доктор Крофтс.

– Я собирался просить вашей руки, вот и все. Что ж, вам не придется затруднять себя формальным отказом. Я думал об этом сегодня, когда ехал сюда. Собственно, в последнее время я ни о чем другом не думал. Но я сказал себе, что не имею на это права. У меня нет даже дома, в котором вам прилично было бы жить.

– Доктор Крофтс, если бы я вас любила… если бы хотела выйти за вас замуж… – И она осеклась.

– Но вы меня не любите?

– Нет. Думаю, что нет. Однако денежные соображения здесь решительно ни при чем.

– Но я не тот мясник или булочник, которого вы можете полюбить?

– Нет, – сказала Белл и ничего больше не добавила. Ей не хотелось сводить свой ответ к одному этому слову, но она не знала, как подобрать другие слова.

– Я знал, что так будет, – сказал доктор.

Боюсь, что читатели будут очень суровы к доктору Крофтсу. Дамы назовут его поведение малодушным, мужчины – неумным. Я, впрочем, считаю, что он вел себя не хуже большинства в подобных случаях и его признание на общем фоне заслуживает удовлетворительной оценки. Смелый влюбленный поражает избранницу влет, как птицу; в случае промаха он будет ругать себя последними словами, клясть негодное ружье и озираться с таким видом, будто наступил конец света. Робкий влюбленный моргает, спуская курок, и, еще застегивая охотничьи штаны, убежден, что вернется с пустым ягдташем, а слыша громкие поздравления друзей, не верит, что и впрямь добыл эту дивную птицу своей меткостью. Прекрасное крылатое существо, которое робкий охотник отказался бросить в общую телегу с дичью и несет, прижимая к груди, для него драгоценнее, нежели гекатомбы птиц для тех, кто стреляет их сотнями.

Доктор Крофтс моргнул во время выстрела и не знал, поразил свою цель или нет. Вернее, так как поздравить его было некому, он твердо считал, что незадетая птичка упорхнула на соседнее поле. На весь его длинный вопрос Белл ответила коротким «нет», а это не то слово, какое хочется услышать влюбленному. Однако, сохрани он хоть толику способности мыслить ясно, что-то в ее «нет» подсказало бы ему, что птица по меньшей мере ранена.

– Я ухожу, – сказал он. Затем помолчал, дожидаясь ответа, но, поскольку Белл тоже молчала, продолжил: – Теперь вы понимаете, что значили слова «вы меня прогоните».

– Никто… вас не гонит, – почти с рыданием выговорила Белл.

– Во всяком случае сейчас мне следует уйти, не так ли? И не думайте, Белл, будто наш маленький разговор помешает мне приезжать к вашей больной сестре. Я буду здесь завтра и обещаю, вы меня не узнаете.

И он в темноте протянул ей руку.

– До свидания, – ответила она, подавая ему ладонь.

Он очень крепко стиснул ее пальцы, но Белл, как ни хотела, не нашла в себе сил ответить на его пожатие. Ее рука лежала в его ладони безвольно – не вырываясь, но словно неживая.

– До свидания, дражайший друг, – сказал Крофтс.

– До свидания, – ответила Белл.

И он ушел.

Она дождалась, когда хлопнет входная дверь, затем на цыпочках прошла в спальню и села в кресло-качалку перед камином. У них уже вошло в привычку, что мать остается с Лили до чая; обед готовили самый простой и подавали рано. Итак, Белл знала, что у нее есть еще полчаса на то, чтобы посидеть и подумать в одиночестве.

И какой, естественно, должна была быть ее первая мысль? Что она безжалостно отказала тому, кто, как она теперь знала, любит ее всем сердцем, человеку, к которому она всегда питала по крайней мере сильнейшую дружескую привязанность? Но нет, ничего подобного Белл не думала. Ее мысли вернулись на годы назад – на долгие годы, если сравнивать с числом ее лет, – и остановились на неких счастливых днях. Тогда она надеялась, что доктор Крофтс ее любит, и воображала, что отвечает ему взаимностью. Как позже она корила себя за такие мысли! Как называла их дерзким самомнением и совершенно изгнала из головы! Теперь все возвратилось. Единственный мужчина, который ей когда-либо нравился, ее любит. Тут Белл вспомнила день, когда почти с гордостью примечала восхищение Кросби, почти надеялась, что он и впрямь к ней неравнодушен. Сейчас она покраснела и от досады дважды топнула ногой. «Бедная Лили! – сказала она про себя. – Бедная милая Лили!» Однако чувство, заставившее ее подумать о сестре, было никак не связано с тем, что напомнило ей о Кросби.

А Крофтс – бесценный, несравненный! – все это время ее любил. Он такой же образец верности, как Кросби – образец вероломства, настолько же настоящий, насколько Кросби – фальшивый. Пока Белл, думая об этом, смотрела в огонь, ее губы тронула улыбка. Ее любит человек, чья любовь воистину ценна. Она едва ли помнила, ответила ему отказом или согласием. Об этом ей следовало основательно подумать, но покуда спешить было некуда. Сейчас по крайней мере Белл могла сидеть и ликовать – и так она сидела, ликуя, пока старая нянюшка не пришла сказать, что маменька ждет ее внизу.

Когда Кросби спрашивал у Ламберта про браслет леди Де Курси, давно отправленный в поместье, Джон Имс входил в парадную дверь миссис Ропер на Бертон-Кресент.

– Ах, Джон, где мистер Крэделл? – было первым приветствием божественной Амелии. Обыкновенно местопребывание мистера Крэделла ничуть ее не занимало.

– Где Крэделл? – переспросил Джонни. – Честное слово, не знаю. На службу я шел с ним, но с тех пор его не видел. Мы сидим в разных комнатах.

– Джон! – И тут она осеклась.

– Что такое? – спросил Джон.

– Эта женщина ушла и бросила мужа. Так же точно, как вас зовут Джон Имс, этот дурачок с ней убежал.

– Кто, Крэделл? Не верю.

– Она вышла из дому в два часа дня и с тех пор не возвращалась.

Сейчас было всего четыре, и такая отлучка в середине дня – не причина обвинять замужнюю даму в страшном грехе. Сознавая это, Амелия продолжила объяснение:

– Он здесь, в гостиной, совершенно безутешный.

– Кто, Крэделл?

– Лупекс. Боюсь, он немного выпил. Он очень, очень несчастен. Они с женой условились, что он придет в четыре, и вот он пришел, а ее нет. Он бросился в их комнату и теперь говорит, что она взломала его шкатулку и забрала все его деньги.

– У него в жизни не было никаких денег.

– Он третьего дня немного заплатил мамаше.

– Значит, сегодня у него их быть не могло.

– Она, безусловно, взяла вещи, которые не взяла бы, идя за покупками. Я была в их комнате и все осмотрела. У нее было три кулона, не особо дорогих. Но она либо надела все три разом, либо унесла их в кармане.

– Крэделл никогда бы не сбежал с нею таким образом. Он, может, и дурак…

– Дурак, конечно. Я в жизни не видела, чтобы человек выставлял себя таким дураком, как он с той женщиной.

– Но он не стал бы участвовать в краже фальшивых побрякушек и не взял бы деньги ее мужа. Я уверен, он тут совершенно ни при чем.

Тем не менее Имс задумался и вспомнил, что действительно с утра Крэделла не видел. Тот имел обыкновение заглядывать к Имсу в середине дня и подкреплять силы хлебом, сыром и пивом – вопреки словам Джонни о сухаре, смоченном в чернилах. Однако сегодня он не заходил.

– Не могу поверить, что он настолько дурак.

– Именно что такой, – возразила Амелия. – Уже время обеда, а где он? У него остались какие-нибудь деньги, Джонни?

Под таким напором Имс выдал доверенную ему другом тайну, которую при других обстоятельствах не вытянули бы из него клещами.

– Недели две назад, сразу после квартального дня, она одолжила у него двенадцать фунтов. И это вдобавок к тому, что занимала у него раньше.

– Вот же простофиля! – воскликнула Амелия. – А сам два месяца не платит мамаше и шиллинга!

– Быть может, именно его деньги Лупекс отдал позавчера миссис Ропер. Для нее это ничего не меняет.

– И что нам теперь делать? – спросила Амелия, поднимаясь по лестнице впереди своего ненаглядного. – Ах, Джон, что со мной будет, если вы поступите так же? Что мне делать, если вы сбежите с другой женщиной?

– Лупекс не сбежал, – заметил Джон, не зная, как ответить на столь личные вопросы.

– Но это все одно, – сказала Амелия. – Сердца разлучились. Сердца, раз соединенные, не должны разлучаться, ведь правда?

И она, входя в гостиную, повисла у него на локте.

– Сердца и амуры мне равно безразличны, – ответил Джонни. – Я считаю, лучше вообще не жениться. Здравствуйте, мистер Лупекс. Что-нибудь случилось?

Мистер Лупекс сидел посреди комнаты, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову. Вся его поза выражала такое отчаяние, что, если бы его голова отвалилась и покатилась по полу, он, по всему, был бы только рад. Руки свисали вдоль задних ножек стула, так что пальцы едва не касались пола, и весь вид у него был поникший и убитый. Мисс Спрус сидела в уголку, сложив руки на коленях, а миссис Ропер стояла у камина с выражением суровой добродетели на челе. Суровость эта относилась не только к миссис Лупекс. От мистера Лупекса миссис Ропер устала не меньше и не огорчилась бы, если бы и он сбежал – оставив столько вещей, чтобы хватило погасить его долг.

Мистер Лупекс не ответил на вопрос Джона Имса, но голова его судорожно дернулась, из чего можно заключить, что появление в гостиной нового человека вызвало у брошенного мужа свежий пароксизм страданий. Стул под ним задрожал, а его пальцы потянулись ближе к полу и затряслись.

– Мистер Лупекс, мы прямо сейчас идем к столу, – сказала миссис Ропер. – Мистер Имс, где ваш друг мистер Крэделл?

– Честное слово, не знаю, – ответил Имс.

– А я знаю, – сказал Лупекс, вскакивая так, что стул отлетел в сторону, и выпрямляясь во весь рост. – Губитель семейного счастья! Я знаю. И где бы он ни был, эта изменщица сейчас в его объятиях. Окажись он только здесь!

И Лупекс энергичным движением рук показал, как поступил бы с несчастным молодым человеком, будь тот рядом: разорвал бы его на части, сложил пополам, скомкал хорошенько и забросил через бесконечный космос в обиталище князя тьмы.

– Предатель! – воскликнул он, покончив с экзекуцией. – Подлый предатель! Лживый предатель! И она тоже!

Тут, вспомнив о неверной, он приготовился вновь рухнуть на стул, но, обнаружив, что стул упал, вынужден был его поднять, после чего вновь запрокинул голову на спинку и свесил руки так, что почти касался ногтями ковра.

– Джеймс, – сказала миссис Ропер сыну, который тоже находился в комнате, – думаю, тебе лучше побыть с мистером Лупексом, пока мы обедаем. Идемте, мисс Спрус. Я очень сожалею, что вам приходится такое сносить.

– Мне ничего не станется, – ответила мисс Спрус, поднимаясь. – Я всего лишь старая женщина.

– Сносить! – воскликнул Лупекс, вновь вскакивая со стула; возможно, ему не очень-то хотелось оставаться в гостиной, покуда внизу едят обед, за который ему полагалось когда-нибудь заплатить. – Сносить! Меня глубоко печалит, что хоть какая-нибудь дама вынуждена сносить мои несчастья. Что касается мисс Спрус, я глубоко ее чту.

– Обо мне можно не думать, я всего лишь старая женщина, – ответила мисс Спрус.

– Но я о вас думаю, клянусь небом! – И Лупекс, подбежав к мисс Спрус, ухватил ее за руку. – Я считаю, что старость заслуживает…

Однако каких именно привилегий, по мнению мистера Лупекса, заслуживает старость, обитатели пансиона миссис Ропер так и не узнали, поскольку дверь снова отворилась и вошел мистер Крэделл.

– А вот и вы, старина, сами и объяснитесь, – сказал Имс.

Крэделл, слышавший кое-что, когда вошел в дом, но не знавший, что Лупекс в гостиной, увидев его лицо, немного попятился.

– Честью клянусь, – начал он, но продолжить не успел.

Лупекс, выронив руку чтимой им престарелой дамы, бросился на него, и Крэделл затрясся в хватке разгневанного мужа как осиновый лист – вернее, не как осиновый лист, разве что упомянутый лист трясется, зажмурив глаза, открыв рот и вывесив язык.

– Эй! – крикнул Имс, бросаясь другу на выручку. – Так не пойдет, мистер Лупекс. Вы пьяны. Поговорите лучше с Крэделлом завтра утром, когда проспитесь.

– Завтра утром, аспид! – заорал Лупекс, по-прежнему держа свою жертву, но оглядываясь на Имса через плечо. Кого он разумел под аспидом, осталось непонятным. – Когда он вернет мне мою жену? Когда он вернет мне мою честь?

– Ручаюсь че…

Однако бедному мистеру Крэделлу не дали поклясться в своей невиновности. Лупекс по-прежнему держал врага за галстук, хотя Имс ухватил ревнивца за плечо и не давал ему перейти к более решительным действиям.

– Джемайма, Джемайма, Джемайма! – закричала миссис Ропер. – Зови полицию, зови полицию!

Однако Амелия, у которой присутствия духа было больше, чем у ее матери, остановила Джемайму, когда та бежала к окну.

– Стой где стоишь, – сказала Амелия, – они через минуту угомонятся.

И Амелия, без сомнений, была права. Вызывать полицию из-за потасовки в доме – все равно что вызывать пожарных с помпой оттого, что в кухонном дымоходе загорелась сажа. Разумнее подождать, пока сажа не сгорит сама, безо всякой помощи пожарных. В данном случае полицию не вызвали, и я склонен думать, что ее присутствие не пошло бы на пользу ни одному из участников.

– Ручаюсь честью… я не знаю, где она, – вот первые слова, которые выговорил Крэделл, когда Лупекс, понуждаемый Имсом, наконец выпустил его галстук.

Ревнивец с желчной ухмылкой обернулся к мисс Спрус:

– Вы слышали, что говорит этот враг семейного счастья! Ха-ха! Отвечай, где моя жена!

– Хоть бы вы отдали мне весь Английский банк, все равно не знаю, – ответил Крэделл.

– Я убеждена, что он не знает, – вмешалась миссис Ропер, чьи подозрения насчет Крэделла понемногу рассеивались.

Однако по мере того, как они рассеивались, таяло и ее уважение, и не только ее, но мисс Спрус, Амелии и Джемаймы. Все четыре женщины считали, что Крэделл показал себя дураком, убежав с миссис Лупекс, теперь он сделался в их глазах ничтожеством. Крэделл, совершивший безумный поступок, был бы занятным дураком. Теперь, когда оказалось, что он ведает о миссис Лупекс не больше их самих, он стал просто дураком, лишенным всякой занятности.

– Разумеется, не знает, – сказал Имс.

– Он знает не больше моего, – подхватила Амелия.

– По лицу видно, что он ни в чем не виноват, – добавила миссис Ропер.

– Видно с первого взгляда, – поддержала ее мисс Спрус.

Лупекс поворачивался к каждому, кто защищал подозреваемого, и мотал головой на каждое слово в его защиту.

– Кому знать, если не ему? Я что, по-вашему, ничего в последние три месяца не видел? Могла ли такая особа, избалованная семейной жизнью, сбежать в обеденное время, прихватив мои деньги и все свои драгоценности, по собственному почину и без чьей-либо помощи? И мне будут такое рассказывать! Бабушкам своим такое рассказывайте! – Произнося свою речь, Лупекс мерил шагами комнату, а закончив ее, с силой швырнул на пол носовой платок. – Я знаю, что делать, миссис Ропер. Знаю, какие шаги предпринять. Завтра утром я передам дело в руки моего юриста.

И он, подняв носовой платок, двинулся в столовую.

– Ты же ничего про это не знаешь? – спросил у Крэделла Имс – он нарочно взбежал на второй этаж, чтобы поговорить с другом, пока тот моет руки.

– Про Марию? Я не знаю, где она, если ты об этом.

– Конечно об этом. О чем еще я мог спрашивать? И с какой стати ты называешь ее Марией?

– Это неправильно. Признаю, что неправильно. Могут пойти слухи.

– Слухи! Я тебе скажу, старина, что ты попусту заработал неприятности на свою голову. Лупекс потащит тебя в полицию за кражу его имущества…

– Но, Джонни…

– Я все знаю. Конечно, ты ничего у него не крал, и, конечно, красть было нечего. Но если ты будешь называть ее Марией, он сможет сказать, что ты виноват. Мужчины не зовут чужих жен по имени на ровном месте.

– Разумеется, мы дружили, – сказал Крэделл, которому нравилось так считать.

– О да! Вы дружили! Она тянула из тебя деньги, вот и вся ее дружба. А теперь, если ты будешь и дальше похваляться этой дружбой, тебе придется раскошелиться еще больше. Ты выставляешь себя дураком. Вот и вся дружба.

– А ты кем себя выставил с этой девицей? Есть дураки похуже меня, мастер Джонни.

Имс, не найдя ответа на встречный выпад, вышел и спустился на первый этаж. Крэделл последовал за ним, и через несколько минут все они уже обедали за гостеприимным столом миссис Ропер.

Сразу после обеда Лупекс ушел, а общество в гостиной принялось обсуждать исчезновение дамы.

– Я бы на его месте не стала ее искать, сбежала – и скатертью дорога, – сказала Амелия.

– Да, и ее счета находили бы тебя, куда бы ты ни уехала, – заметил ее брат.

– По мне, так лучше ее счета, чем она сама, – сказал Имс.

– Я считаю ее жертвой, – объявил Крэделл. – Будь у нее муж, которого она могла бы любить, уважать и все такое, она была бы прекрасной женой.

– Да она ничуть не лучше его, – ответила миссис Ропер.

– Не могу с вами согласиться, миссис Ропер, – упорствовал защитник дамы. – Наверное, мне следует лучше кого бы то ни было из присутствующих понимать ее положение, и…

– Вот именно этого вам и не следует, мистер Крэделл. – И хозяйка дома с материнским достоинством и некоторой долей женской суровости высказала все, что у нее накипело. – Молодому человеку вроде вас не должно быть до такого решительно никакого дела. Что вам замужняя женщина вроде нее или вы ей, чтобы вам понимать ее положение? Когда у вас будет своя жена, если когда-нибудь будет, вам хватит хлопот и без чужого вмешательства. Нет, я убеждена, что в деле с миссис Лупекс вы невинны, как дитя, если говорить о чем-нибудь серьезном. Но устроили себе неприятности тем, что лезли, куда не след, и в итоге вас чуть не задушили. А что тут дивиться, если вы корчили из себя влюбленного, притом что она вам в матери годится? Что бы сказала ваша матушка, если бы увидела?

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Крэделл.

– Вольно ж вам смеяться, а мне на такое смотреть тошно. Когда я вижу, что молодой человек влюблен в девицу, я его за это уважаю. – И она глянула на Джонни Имса. – Уважаю, даже если он порой ведет себя недолжно. Такое со всеми бывает. Но когда молодой человек вроде вас, мистер Крэделл, увивается за немолодой замужней женщиной, не умеющей себя вести, и все оттого лишь, что она ему позволяет… фу! Старая метелка в юбке сошла бы вам не хуже! Тошно смотреть, честное слово! Это не по-мужски, правда ведь, мисс Спрус?

– Я, конечно, ничего не знаю, – произнесла дама, к которой обратилась миссис Ропер, – но молодому человеку лучше не лезть в чужие дела, пока его не просят, уж извините меня, мистер Крэделл.

– Не понимаю, как женщина может хотеть, чтобы за ней бегал кто-нибудь, кроме мужа, – сказала Амелия.

– Не каждая захочет, чтобы и муж за ней бегал, – заметил Джон Имс.

Примерно часом позже зазвенел колокольчик у входной двери и вопль Джемаймы известил всех, что произошло нечто чрезвычайное. Амелия, вскочив, распахнула дверь гостиной, затем на лестнице послышалось шуршание юбок.

– Ах, мэм, вы так нас перепугали, – сказала Джемайма. – Мы все думали, вы сбежали.

– Это миссис Лупекс, – объявила Амелия, и через две минуты жертва дурного обращения уже была в комнате.

– Здравствуйте, дорогие, – весело проговорила она. – Надеюсь, из-за меня обед не задержали.

– Нет, не задержали, – очень мрачно ответила миссис Ропер.

– А где мой Орсон? Он не обедал дома? Мистер Крэделл, будьте любезны, подержите мою шаль. Хотя лучше не надо. Люди во всем усматривают дурное, не так ли, мисс Спрус? Мою шаль подержит мистер Имс; все знают, что это совершенно безобидно. Правда, Амелия?

– О да, – ответила Амелия, и миссис Лупекс поняла, что от нее сегодня поддержки не получит.

Имс взял шаль, и миссис Лупекс продолжила:

– Так Орсон не обедал дома? Наверное, его в театре задержали. А я весь день думала, как забавно будет, когда он решит, что его птичка упорхнула.

– Он обедал дома, – ответила миссис Ропер, – и был очень недоволен. Ничего забавного в этом не было, уверяю вас.

– Не было, говорите? Думаю, он хотел бы пришпилить меня к себе булавкой. Я встретила знакомых… знакомых дам, мистер Крэделл, хотя две из них были с мужьями, так что мы составили компанию и поехали в Хэмптон-Корт. Итак, мой благоверный снова ушел? Вот так меня наказывают за то, что я погуляла без него, а, мисс Спрус?

Миссис Ропер, укладываясь в тот вечер спать, решила, что избавится от своих женатых жильцов, чего бы ей это ни стоило.

Организм у Лили Дейл был крепкий, так что болезнь не оставила у нее тяжелых последствий, и все равно ей пришлось лежать в постели еще долго после того, как спал жар. Все это время доктор Крофтс навещал ее каждый день. Тщетно миссис Дейл умоляла его не приезжать, прямо говоря, что не может принимать его безвозмездные труды после того, как их абсолютная необходимость миновала. Он или отшучивался, или не отвечал вовсе, но по-прежнему заглядывал ежедневно, почти в один и тот же час, ближе к вечеру, чтобы посидеть четверть часа в сумерках и домой ехать в темноте. Белл уже впускали в комнату к сестре, и она всегда встречалась с доктором Крофтсом у постели Лили, но никогда не оставалась с ним наедине после того, как он полубессвязно объяснился ей в любви. Она видела его одного на лестнице или в коридоре, однако не задерживалась рядом и говорила с ним почти по-старому, и он не произнес о своей любви больше ни слова, связного или полубессвязного.

Никому другому Белл о его объяснении тоже не говорила. Лили, наверное, тотчас рассказала бы все матери и сестре, но с Лили такого и не могло бы случиться. Как бы ни происходило объяснение, к концу разговора у нее в голове была бы четкая картина. Она знала бы, любит ли этого человека, а если еще не любит, то сможет ли полюбить, и ответила бы ему искренне и внятно. Ответ Белл был если искренним, то невнятным, а если внятным, то неискренним. И все же, обдумывая их разговор в полчаса после ухода доктора Крофтса, она чувствовала себя счастливой, даже ликовала. Она ни разу не спросила себя, ждет ли от доктора Крофтса чего-нибудь еще, и если да, то чего именно, – и все же она была счастлива!

Лили за последнее время сделалась своевольной и позволяла себе те маленькие капризы, которые выздоравливающим прощают за их прежние страдания и неудобства. Она притворялась, будто чрезвычайно озабочена тем, что ей подадут на обед, и постоянно объявляла день, когда встанет, что бы ни диктовал доктор Крофтс.

– В конце концов, он старый бука, – сказала она сестре как-то вечером после его ухода, – и ничуть не лучше всех остальных.

– Я не знаю, кто все остальные, – ответила Белл, – но он в любом случае не очень старый.

– Ты понимаешь, о чем я. Он такой же ворчливый, как доктор Груффен, и уверен, что все должны его слушаться. Разумеется, ты будешь на его стороне.

– И ты должна быть на его стороне, помня его доброту.

– И конечно, буду со всеми, кроме тебя. Мне нравится ругать его при тебе.

– Лили, Лили!

– Да, я такая. Из тебя так трудно высечь искру, но, отыскав, где в тебе кремень, невозможно по нему не бить. По какому праву он говорит, что мне нельзя встать в воскресенье? Разумеется, я встану, когда захочу.

– Даже если маменька попросит тебя лежать?

– Она не попросит, если только он ей не прикажет. Ах, Белл, каким деспотом он был бы, будь у него жена!

– Ты так думаешь?

– И какой покорной была бы ты, будь ты его женой! Какая жалость, что вы друг друга не любите, – если, конечно, ты его не любишь.

– Лили, мне казалось, ты мне что-то обещала.

– Ах, это было сто лет назад! С тех пор все изменилось – весь мир изменился. – Голос ее при этом звучал иначе, почти печально. – По-моему, мне теперь позволительно говорить что угодно.

– Конечно, душа моя, если тебе хочется.

– Ты же понимаешь, Белл, у меня больше не будет ничего своего, о чем говорить.

– Ах, солнышко, не говори так.

– Но это так, Белл, отчего ж мне этого не говорить? Думаешь, я не говорю себе так в часы одиночества, когда об этом думаю – думаю, думаю, думаю. Ты не должна… не должна запрещать мне иногда говорить это вслух.

– Я тебе ничего не запрещаю… только не могу поверить, что так будет всегда.

– Спроси себя, Белл, как было бы с тобой. Только мне порой кажется, что ты меришь меня иной меркой, нежели себя.

– Конечно, ведь я знаю, насколько ты лучше.

– Я не настолько лучше, чтобы все забыть. Я знаю, что никогда не забуду. Знаю совершенно твердо и ясно.

– Лили, Лили, Лили! Умоляю, не говори так.

– И все-таки я так говорю. Но я же не была очень кислой и унылой, ведь правда, Белл? Думаю, я заслуживаю некоторой похвалы, и все же ты отказываешь мне в самой пустячной привилегии.

– Какой?

– Говорить о докторе Крофтсе.

– Лили, ты злая, злая тиранка!

И Белл навалилась на нее и принялась ее целовать, пряча лицо в вечернем полумраке. После этого между сестрами установилось понимание, что Белл не вполне равнодушна к доктору Крофтсу.

– Ты слышала, что он говорил, родная, – сказала миссис Дейл на следующий день, когда они все трое были в комнате после ухода доктора Крофтса. Миссис Дейл стояла по одну сторону кровати, Белл – по другую, а Лили ворчала на обеих. – Тебе можно встать завтра на часик или два, но он считает, из комнаты тебе лучше не выходить.

– А что мне будет за радость, маменька? Я так устала все время глядеть на одни и те же обои. Они такие скучные. Заставляют пересчитывать и пересчитывать цветочки. Не понимаю, как ты вообще можешь здесь жить.

– Я к ним привыкла.

– Я бы никогда к такому не привыкла, но считала бы, считала бы, считала бы. Я тебе скажу, чего мне хочется, и я уверена, так было бы лучше всего.

– Чего тебе хочется? – спросила Белл.

– Встать завтра в девять и пойти в церковь, как будто ничего не было. А вечером, когда придет доктор Крофтс, вы ему скажете, что я была в школе.

– Я бы этого не советовала, – сказала миссис Дейл.

– Он бы так замечательно испугался. А потом узнал бы, что я не умерла в тот же миг, как мне следовало по его правилам, и страшно возмутился.

– Это было бы черной неблагодарностью, – сказала Белл.

– И вовсе нет. Ему незачем приезжать, если он сам не хочет. И я нисколечки не верю, что он приезжает ради меня. Ты, маменька, можешь думать так, но я-то уверена, что дело в другом. И я скажу вам, что сделаю. Притворюсь, будто мне снова плохо, чтобы не лишать беднягу его единственной радости.

– Думаю, нужно позволить Лили говорить что угодно, пока не поправится, – со смехом промолвила миссис Дейл.

Почти стемнело, и она не видела, как Белл под одеялом стиснула руку сестры.

– Это правда, маменька, – продолжала Лили. – Пусть она попробует отрицать. Я прощу его за то, что он держит меня в постели, если только он сумеет ее в себя влюбить.

– У нас договор, маменька. Она может говорить что хочет, пока не выздоровеет, – сказала Белл.

– Договор был, что мне всегда можно говорить, что захочу, и я намерена его соблюдать.

В воскресенье Лили все-таки встала, но из материной спальни не выходила. Здесь она восседала, полувеличаво, полуизнеженно, как и полагается выздоравливающей, когда пришел доктор Крофтс. Здесь она съела свой крохотный кусочек жареной баранины и обозвала мать старой скрягой за то, что та не позволила ей съесть второй, здесь выпила полстакана портвейна, притворяясь, будто он в два раза гаже микстуры, и здесь, несмотря на воскресный день, весь последний светлый час читала модный роман, у которого под яростную критику молодой и старой читающей публики только что вышел последний выпуск.

– Я считаю, она правильно согласилась за него выйти, – сказала Лили, откладывая книгу: смеркалось, и читать стало темно.

– Конечно, – ответила Белл. – В романах это всегда бывает правильно. Вот почему я их не люблю. В них все слишком хорошо.

– А я их именно за это люблю. Проповедь рассказывает не о том, какая ты есть, а о том, какой ты должна быть, роман – не о том, что ты получишь, а о том, что ты хотела бы получить.

– Коли так, я вернулась бы к старой школе, где героиня правда героиня, идет пешком из Эдинбурга в Лондон и попадает к разбойникам или ухаживает за раненым героем и описывает ему ход сражения, глядя через узкое окно. Нам такое надоело, или, может быть, нынешние писатели этого больше не умеют. Но если книга про настоящую жизнь, пусть все будет по-настоящему.

– Нет, Белл, нет! – воскликнула Лили. – Настоящая жизнь иногда так мучительна!

В ту же секунду сестра была у ног Лили, целовала ей руку, гладила колени и молила Бога, чтобы рана исцелилась.

Утром того дня Лили вытянула из сестры все, что произошло между нею и доктором Крофтсом. Белл собиралась передать и свои слова, однако, дойдя до этого места, сбилась. «Кажется, я ничего не сказала», – вымолвила она. «Молчание – знак согласия, – возразила Лили. – Он должен был так и понять». – «Нет, – ответила Белл, – он так не понял. Мое молчание точно не означало согласия. И он так не подумал». – «Но ты же не хотела ему отказать?» – «Думаю, хотела. Я не знала, чего хочу, и потому безопаснее было сказать взглядом „нет“, чем „да“. Если я не сказала этого словами, то сказала взглядом». – «А сейчас ты бы ему не отказала?» – спросила Лили. «Не знаю, – ответила Белл. – Такое чувство, что мне нужны годы, чтобы себя понять, а он второй раз меня не спросит».

Белл все еще была у ног сестры, гладила ей колени и всем сердцем молилась, чтобы время исцелило рану, когда вошла миссис Дейл и объявила, что доктор прибыл с ежедневным визитом.

– Тогда я пойду, – сказала Белл.

– Вот уж нет, – ответила Лили. – Он явился просто со светским визитом, и никому убегать не нужно. Доктор Крофтс, незачем вставать подле меня с часами, потому что я не дам вам руки, кроме как для рукопожатия. – И она протянула ему руку. – А про мой язык вы узнаете что-нибудь только по звуку.

– Меня ничуть не заботит ваш язык.

– Я так и думала, но не исключено, что в ближайшие дни вы перемените свое мнение. Я могу говорить что хочу, ведь правда, маменька?

– Я бы сказала, доктору Крофтсу это давно известно.

– Не уверена. Некоторые джентльмены учатся очень медленно. Однако вам придется сесть, доктор Крофтс, чинно и вежливо, ибо вы должны усвоить, что больше здесь не командуете. Я встала с постели, и ваша власть закончилась.

– Вот она, людская благодарность, – заметила миссис Дейл.

– Кто бывает благодарен доктору? Он лечит тебя для того лишь, чтобы восторжествовать над каким-нибудь другим врачом и, проходя мимо дома доктора Груффена, объявить: «Если бы она вызвала вас, то уже лежала бы в могиле или проболела бы год». Разве вы не пляшете от радости, когда у доктора Груффена умирает больной?

– Конечно пляшу – на рыночной площади, чтобы все видели, – ответил доктор.

– Лили, как ты можешь говорить такие ужасные слова? – возмутилась сестра.

Тут доктор все же сел, и они очень уютно посидели у камина, обсуждая предметы не медицинские или только наполовину медицинские. Постепенно разговор перешел на миссис Имс и Джона Имса. Дня два-три назад Крофтс рассказал миссис Дейл о происшествии на вокзале, о котором та еще не слыхала. Когда ее заверили, что молодой Имс отделал Кросби в котлету (а именно так события излагали в Гестуике), она не удержалась от похвалы.

– Милый мальчик! – воскликнула она почти невольно. – Милый мальчик! Он поступил так от чистоты сердца!

После чего строго (и, думаю, совершенно излишне) наказала доктору ни словечка Лили не говорить.

– Я был вчера в усадьбе, – сообщил доктор, – и граф только о Джонни и говорит. По его словам, никого лучше Джонни на свете нет.

Тут миссис Дейл тихонько наступила ему на ногу, опасаясь, как бы разговор не коснулся доблести молодого Имса.

– Я очень рада, – сказала Лили. – Я всегда знала, что Джонни оценят.

– А леди Джулия также от него без ума, – продолжал доктор.

– Ах-ах! – воскликнула Лили. – Наверное, они поженятся!

– Лили, как ты можешь говорить такие глупости?

– Дай-то сообразить, в каком он будет с нами родстве? Он точно станет дядей Бернарду и двоюродным свояком дяде Кристоферу. То-то все удивятся!

– Да уж, – сказала миссис Дейл.

– Я надеюсь, он будет хорошо обращаться с Бернардом. Ты ведь тоже надеешься, Белл? Придется ли ему оставить службу в ведомстве подоходного налога, доктор Крофтс?

– Я не слышал, чтобы все было уже слажено.

И так они продолжали говорить о Джонни Имсе.

– Кроме шуток, – сказала Лили, – я очень рада, что лорд Де Гест взял его под свое крыло. Не то чтобы я считала, будто графы лучше кого-нибудь другого, просто это значит, люди начинают различать: в нем что-то есть. Я всегда говорила, что те, кто смеется над Джоном, еще увидят его на коне.

Все эти слова глубоко запали в душу миссис Дейл. Если бы только когда-нибудь в будущем ее доченька полюбила нового молодого героя! Однако недавний его подвиг не убьет ли в зародыше всякую возможность такой любви?

– А теперь мне пора идти, – сказал доктор, вставая.

Белл к тому времени уже вышла из комнаты, но миссис Дейл по-прежнему сидела с доктором и Лили.

– Вам некуда особенно торопиться, тем более сегодня вечером, – сказала Лили.

– Почему сегодня тем более?

– Потому что это последний ваш визит. Сядьте, доктор Крофтс, я должна произнести перед вами маленькую речь. Я готовила ее все утро, и вы обязаны ее выслушать.

– Я приеду послезавтра и все выслушаю.

– А я, сэр, решила, что вы услышите ее сейчас. Разве все не обязаны покоряться мне в день, когда я впервые воссела на трон? Милый, милый доктор Крофтс, как мне вас отблагодарить?

– Как всем нам отблагодарить доктора Крофтса? – спросила миссис Дейл.

– Терпеть не могу благодарностей, – ответил доктор. – Один ласковый взгляд лучше их всех, а ласковых взглядов я здесь получил сполна.

– Во всяком случае, мы вас любим от всей души, – сказала миссис Дейл.

– Да благословит вас Бог! – И он собрался уйти.

– Но вы еще не выслушали мою речь, – сказала Лили. – Только, честно говоря, маменька, тебе придется уйти, иначе я не смогу сказать, что хотела. Знаю, очень невежливо тебя выставлять, но это займет три минуты.

Миссис Дейл с какими-то шутливыми словами вышла из комнаты, однако ей было неспокойно. Правильно ли она поступила, что ушла, позволив Лили говорить с доктором Крофтсом неизвестно о чем? До сих пор миссис Дейл полностью доверяла благоразумию своих дочерей, и поэтому ей естественно было выйти, когда ее попросили. Однако, спускаясь по лестнице, она мучилась сомнениями, правильно ли поступила.

– Доктор Крофтс, – сказала Лили, как только они остались одни, – сядьте вот сюда, поближе ко мне. Я хочу задать вам вопрос. Что вы сказали Белл, когда давеча были с ней наедине в гостиной?

Доктор Крофтс мгновение сидел молча, и Лили, пристально за ним наблюдавшая, видела, что он вздрогнул от ее вопроса – даже почти содрогнулся.

– Что я ей сказал? – очень тихо повторил он. – Я спросил, может ли она меня полюбить и стать моей женой.

– И что она вам ответила?

– Что она мне ответила? Она мне просто отказала.

– Нет, нет, нет. Не верьте ей, доктор Крофтс. Это было не так… я думаю, это было не так. Учтите, я не могу говорить от ее имени. Она не открыла мне свои мысли. Но если вы правда ее любите, безумием с ее стороны вам отказать.

– Я правда люблю ее, Лили. Это по крайней мере верно.

– Тогда спросите ее еще раз. Сейчас я говорю только от себя. Я не могу лишиться такого брата, каким будете вы. Я люблю вас так сильно, что не могу без вас обойтись. А Белл… думаю, она сумеет полюбить вас так, как вы хотите. Вы знаете ее, какая она молчаливая, как избегает говорить о себе. Мне она ни в чем не созналась, кроме одного – что вы говорили с ней и застали ее врасплох. Будет ли у нас второй шанс? Я знаю, что не вправе задавать такой вопрос. Но в конце концов, разве правда не лучше всего?

– Второй шанс!

– Вы понимаете, о чем я, и я думаю, она достойна стать вашей женой. А раз я так думаю, это значит, что она и впрямь замечательная. Вы же меня не выдадите, доктор?

– Нет, я вас не выдам.

– И попытаетесь еще раз?

– Да.

– Благослови вас Бог, брат! Я надеюсь… надеюсь, вы станете моим братом.

Доктор Крофтс вновь подал ей руку, она подняла к нему голову, и он, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

– Попросите маменьку зайти ко мне, – были последние слова Лили, когда доктор выходил в дверь.

– Так ты произнесла свою речь, – сказала миссис Дейл.

– Да, маменька.

– Надеюсь, это была благоразумная речь.

– И я надеюсь, маменька. Но она так меня утомила, что я, наверное, лягу. Знаешь, я думаю, что сегодня в школе от меня не было бы особого проку.

Миссис Дейл сразу захлопотала, боясь, что переутомление повредит здоровью Лили, и больше о ее прощальной речи не упоминала.

Доктор Крофтс ехал домой лишь самую малость обнадеженный. «Быть может, она права, – сказал он себе, – по крайней мере, я спрошу еще раз». И все же «нет», которое Белл произнесла и повторила, казалось ему суровым и бесповоротным. Для одних мужчин и канонада женских «нет» не звучит окончательным отказом, для других то же слово даже еле слышным шепотом – неотменимый приговор верховного суда.

Лили еще до болезни вытянула у матери обещание, а во время выздоровления часто напоминала, что та дала слово и обязана его сдержать, а именно – должна сообщить Лили, когда Кросби женится. До Оллингтона уже дошли вести, что свадьба будет в феврале. Однако Лили этого было мало. Ей требовалось знать день.

И по мере того, как близилось время свадьбы, а Лили становилась крепче и меньше нуждалась во врачебной помощи, о свадьбе Александрины и Кросби говорили в Малом доме все чаще. Ни миссис Дейл, ни Белл не выбрали бы такую тему, но ее упоминала Лили. Она заводила эти разговоры почти в дурашливом тоне, называла себя брошенной девой из пьесы, затем говорила о Кросби так, будто его интересы по-прежнему очень для нее важны. Однако при этом она часто, не сдержавшись, роняла горькое слово и печальным тоном выдавала, как тяжело у нее на сердце. Миссис Дейл и Белл предпочли бы вообще Кросби не упоминать. Им было очень трудно говорить о нем при Лили. На их взгляд, никакое его осуждение не было бы достаточно строгим, а им запрещали и слово сказать против него, так что они вынуждены были молча слушать, как Лили изобретает ему оправдания.

Лили в те дни и впрямь царила в Малом доме как королева. Беда и болезнь дали ей такую власть, перед которой ни одна из женщин устоять не могла. Никто не говорил этого вслух, но все, включая Джейн и кухарку, знали, что сейчас Лили их самодержица. Она была доброй, любящей и любимой королевой, против которой никто не стремился бунтовать – только хвалы Кросби очень терзали ее подданных. Назначенный день близился, и до Оллингтона добрались вести. Четырнадцатого февраля Кросби станет счастливым мужем леди Александрины. Дейлы узнали об этом только двенадцатого и предпочли бы не узнавать вовсе. Однако это было невозможно, и вечером новость сообщили Лили.

Все эти дни Белл ежедневно навещала дядюшку. Визиты эти делались под предлогом, что надо сообщать ему о здоровье Лили, но, быть может, истинной причиной было желание показать сквайру, что дамы, хоть и съезжают из Малого дома в конце марта, не питают к нему дурных чувств. О переезде больше не было сказано ни слова – то есть ни слова между ними и сквайром. Однако приготовления шли, и он это знал. Доктор Крофтс уже договаривался от их имени об аренде меблированного домика в Гестуике. Сквайр очень, очень печалился. Когда Хопкинс заговорил с ним на эту тему, он велел верному садовнику придержать язык, давая понять, что до официального объявления оллингтонской прислуге говорить о таком не след. С Белл он во время ее визитов о грядущем переезде не упоминал. Она была главная виновница – отказалась выйти за кузена и не пожелала даже слушать разумных советов по этому поводу. Тем не менее сквайр чувствовал, что обсуждать с ней этот вопрос нельзя, поскольку миссис Дейл прямо сказала, что его вмешательства не потерпят; к тому же он, вероятно, догадывался, что такое обсуждение едва ли принесет пользу. Поэтому говорили они больше о Кросби и совсем не так, как в присутствии Лили.

– Он будет с ней очень несчастлив, – сказал мистер Дейл, сообщая, на какую дату назначена свадьба.

– Я не желаю ему несчастья, – ответила Белл, – но не думаю, что можно поступить так и остаться безнаказанным.

– Он будет с ней очень несчастлив. Денег он за ней не получит, а она будет ждать всего, что дают деньги. И, если не ошибаюсь, она старше него. Не понимаю. Честное слово, не понимаю, как можно быть таким мерзавцем и таким дураком. Поцелуй от меня Лили. Я зайду к ней завтра или послезавтра. Я убежден, что ей повезло от него избавиться, хотя, полагаю, при ней этого лучше не говорить.

Четырнадцатое пришло, как приходит всякий день, который долго ждут и долго будут помнить. Утро принесло с собой лютый мороз – февральский мороз без снега, такой, от которого лопаются водопроводные трубы и земля смерзается в камень. Хотя Лили и признавали королевой, в собственную комнату ей вернуться еще не разрешили; она спала на большой кровати в материной комнате, а миссис Дейл – на маленькой.

– Маменька, как же им будет холодно! – воскликнула Лили.

Перед этим миссис Дейл сообщила ей, что за окном мороз, и это были их первые слова в тот день.

– Боюсь, их сердца тоже будут холодны, – сказала миссис Дейл.

Она нарушила закон дома, запрещавший говорить хоть что-нибудь, что можно расценить как упрек в адрес Кросби или его невесты. Однако чувства ее были так сильны, что она не сдержалась.

– Отчего их сердцам быть холодными? Ах, маменька, это такие ужасные слова. Отчего их сердцам быть холодными?

– Надеюсь, это не так.

– Конечно, надеешься, конечно, мы все на это надеемся. У него так уж точно сердце не холодное. У человека не холодное сердце, если он не сразу понял свои чувства. Маменька, я хочу, чтобы ты желала им счастья.

Миссис Дейл молчала минуту или две, потом сказала:

– Наверное, да. Наверное, я желаю им счастья.

– Я совершенно точно желаю, – объявила Лили.

Завтракала она по-прежнему в спальне, однако затем спускалась в гостиную.

– Обязательно закутайся потеплее, прежде чем идти на первый этаж, – сказала Белл (она принесла сестре поднос с чаем и поджаренным хлебом). – Утро просто ледяное.

– Если бы мне разрешили выйти на улицу, я назвала бы утро сногсшибательным. Помнишь, в день, когда он приехал, ты ругала меня за модные словечки?

– Неужели, ангел мой?

– Ты не помнишь, как я назвала его светским львом? Ах! Таким он и был. Это было ошибкой, и вина целиком на мне, поскольку я все видела с самого начала.

Белл на мгновение отвернулась и сердито топнула. Ей еще труднее, чем матери, было сдерживать гнев. Сейчас, не сдерживая его, но и не желая показывать, она выплеснула его таким образом.

– Я понимаю, Белл, что значит, когда ты топаешь ногой, и ты не должна так делать. Белл, позволь наставить тебя в христианстве. Я прекрасная наставница, не правда ли? Я говорю не всерьез.

– Хотела бы я этому научиться, – сказала Белл. – Бывают обстоятельства, когда то, что мы называем христианством, представляется мне невозможным.

– Когда ты так топаешь, твоя нога ведет себя не по-христиански, и ты должна ее усмирять. Это значит, ты гневаешься на него за то, что он вовремя понял – он не будет со мной счастлив. Вернее, мы с ним не будем счастливы, если поженимся.

– Не присматривайся чересчур пристально к моей ноге, Лили.

– Но твоя нога нуждается в присмотре, и твои глаза, и твой голос. Очень глупо с его стороны было в меня влюбиться. И с моей стороны было очень глупо в него влюбиться сразу и не подумавши. Я так гордилась его любовью, что тотчас отдала себя без остатка, не дав ему времени поразмыслить. Через неделю-две все бы прошло. Кто мог рассчитывать, что такая помолвка окажется прочной?

– А почему нет? Ты болтаешь чепуху, Лили. Но мы не будем об этом говорить.

– Ах, но я хочу об этом говорить. Все было так, как я сказала, а значит, ты не должна на него злиться за то, что он, обнаружив свою ошибку, поступил честно.

– Что? Заключив новую помолвку через неделю?

– Не забывай, Белл, их связывала очень долгая дружба. Однако я говорю о его поведении со мной, а не с…

Тут Лили вспомнила, что другая дама, возможно, в эту самую минуту получает фамилию, которую она некогда с гордостью рассчитывала носить сама.

– Белл, – сказала она, внезапно обрывая свою речь, – в каком часу женятся в Лондоне?

– В любом… в любом часу до двенадцати. У них будет модная свадьба, а значит, они будут венчаться поздно.

– Так, думаешь, она еще не миссис Кросби?

– Леди Александрина Кросби, – поправила Белл, и ее передернуло.

– Да, конечно. Я забыла. Мне бы так хотелось ее увидеть! Она меня так живо занимает. Я хотела бы знать, какого цвета у нее волосы. Думаю, она истинная Юнона – очень высокая и красивая. И уж точно не курносая, как я. Знаешь, чего бы я по-настоящему хотела – хотя, конечно, это невозможно. Стать крестной его первого ребенка.

– О, Лили!

– Ты разве не слышала, я сказала, что знаю, это невозможно. Я не поеду в Лондон ее спрашивать. У нее будут на выбор самые именитые крестные. Интересно, какие они, именитые люди.

– Не думаю, что они сильно отличаются от прочих. Посмотри на леди Джулию.

– О, она не именитая. Тут дело не просто в титуле. Помнишь, он говорил нам, что мистер Паллисер – именитейший из именитых? Наверное, со временем привыкаешь их любить. Он говорил, что очень долго жил среди людей высшего сорта и ему трудно будет от них отделиться. Я бы никогда не сумела стать такой особой, правда?

– Я ничто так не презираю, как тех, кого ты называешь такими особами.

– Правда? А я – нет. В конце концов, подумай, сколько они трудятся. Он мне рассказывал. На них лежит все управление страной, а платят им за это очень мало.

– Тем хуже для страны.

– У страны все вроде неплохо. Но ты радикалка, Белл. Думаю, ты ни за что не согласилась бы стать знатной дамой.

– Я предпочту быть честной женщиной.

– Ты такая и есть – моя дорогая, любимая, честная Белл, лучшая и прекраснейшая из дам. Будь я мужчиной, Белл, я мечтал бы о такой, как ты.

– А раз ты не мужчина, то не о чем и говорить.

– Но ты не должна позволять своей ноге так себя вести, правда, не должна. Кто-то сказал, поистине, все хорошо, что есть, и я говорю, что верю в это.

– Порою мне кажется, все, что есть, худо.

– Это потому, что ты радикалка. Наверное, Белл, теперь я встану, только там так холодно, что мне страшно.

– В камине прекрасный огонь, – возразила Белл.

– Да, вижу. Но камин не укутает меня со всех сторон, как одеяло. Ах, если бы я могла узнать точное время, когда они будут стоять у алтаря! Сейчас только половина одиннадцатого.

– Не удивлюсь, если все уже кончено.

– Кончено! Что за слово! Такое дело, когда оно кончено, весь мир отменить не может. Что, если он все же будет несчастлив?

– Что ж, ему остается положиться на случай, – ответила Белл, думая про себя, что случай не сулит Кросби счастья.

– Да, конечно. Что ж… теперь я встану. – И Лили сделала первый шаг в холодный мир за пределами постели. – Мы все должны полагаться на случай. Я решила, что это будет в половину двенадцатого.

Когда наступила половина двенадцатого, Лили села в большое кресло у камина в гостиной рядом со столиком, на котором лежал роман. В то утро она книгу не открывала, но сидела некоторое время в полном молчании, с закрытыми глазами, держа в руках часики.

– Маменька, – сказала она наконец, – я уверена, теперь все кончено.

– Что кончилось, родная?

– Эта дама стала его женой. Надеюсь, Бог их благословит, и молюсь, чтобы они были счастливы.

Произнесено это было с невольной мрачной торжественностью, напугавшей мать и сестру.

– Я тоже хочу на это надеяться, – сказала миссис Дейл. – А теперь, Лили, не лучше ли тебе будет отвлечься от этой темы и подумать о чем-нибудь другом?

– Но я не могу, маменька. Легко так говорить, но человек не властен над своими мыслями.

– Обычно их можно направить в нужную сторону, если приложить усилия.

– Но я не могу прилагать усилия. И не вижу в этом нужды. Мне кажется естественным думать о нем, и я не считаю это дурным. Когда человек так сильно тебя занимал, трудно взять и выкинуть его из головы.

Вновь наступило молчание, и через некоторое время Лили взяла книгу. Она приложила те усилия, о которых говорила мать, но совершенно безуспешно.

– Вот что я тебе скажу, Белл, – проговорила она, – большей чепухи я еще не читала.

Это было тем большей неблагодарностью, что книгу присоветовала ей Белл.

– Все книги стали такие глупые! – продолжала Лили. – Наверное, я перечитаю «Путь паломника».

– А как насчет «Робинзона Крузо»? – спросила Белл.

– Или «Поля и Виргинии»? – передразнила Лили. – Но нет, я думаю, что возьмусь за «Путь паломника». У меня никогда не получалось его понять, но, наверное, так даже интереснее.

– Терпеть не могу книги, которые не понимаю, – сказала Белл. – Я люблю книги ясные, как вода в ручье, чтобы весь смысл был виден сразу.

– Быстрое понимание смысла немножко зависит и от читателя, разве нет? – спросила миссис Дейл.

– Конечно, читатель не должен быть дураком, – ответила Белл.

– Среди читателей много дураков, – сказала Лили, – и все равно они что-то получают от книг. Миссис Крамп вечно смотрит в «Апокалипсис» и знает его почти наизусть. Вряд ли она может истолковать хоть один образ, однако у нее есть смутное, туманное ощущение истины. Вот отчего она его любит – оттого, что он слишком прекрасен для понимания. И вот отчего я люблю «Путь паломника».

Тогда Белл предложила принести названную книгу.

– Нет, не сейчас, – ответила Лили. – Я продолжу эту, раз ты говоришь, она такая замечательная. Персонажи вечно закатывают сцены и ведут себя так, будто сошли с ума. Маменька, ты знаешь, где они проведут медовый месяц?

– Не знаю, милая.

– Мне он говорил, что мы поедем на озера.

Вновь наступило молчание. Белл смотрела на мать и видела, что лицо ее омрачилось тревогой.

– Но я не буду больше об этом думать. Я направлю мысли на что-нибудь другое. – И Лили встала. – Думаю, мне не было бы так тяжело, если бы я не болела.

– Конечно, родная.

– И я выздоровею, вот прямо сейчас. Дайте-ка вспомнить. Мне велели прочесть «Историю Французской революции» Карлейля. Начну-ка я ее.

И Белл, и миссис Дейл помнили, что книгу эту советовал ей Кросби.

– Но мне придется подождать, пока я не добуду ее из другого дома, – сказала Лили.

– Джейн тебе принесет, если ты правда хочешь, – ответила миссис Дейл.

– Белл принесет, когда пойдет туда ближе к вечеру, правда, Белл? А до тех пор я постараюсь читать эту. – И она просидела какое-то время, уткнувшись взглядом в страницу. – Послушай, маменька, может, тебя это немного утешит: когда закончится сегодняшний день, я не стану суматошиться из-за какого-нибудь другого дня.

– Никто не говорит, будто ты суматошишься, Лили.

– Я так говорю. Разве не странно, Белл, что это произошло в Валентинов день? Интересно, они нарочно так подгадали? Ах, я так часто думала о письме, которое в этот день от него получу, как он напишет, что я его Валентина. Что ж, теперь у него другая Ва… лен… ти… на.

Столько она выговорить сумела, но на последнем слове судорожно разрыдалась, уткнувшись лицом матери в плечо, будто сердце ее сейчас разорвется. И все же сердце ее не разорвалось, и Лили была по-прежнему крепка в решении, что не позволит горю себя сломить. Как сказала она сама, если бы не болезнь, ей легче было бы все снести.

– Лили, родненькая моя, несчастное мое бедное солнышко.

– Нет, маменька, я не хочу, чтобы меня считали несчастной. – И она, стиснув зубы, попыталась пересилить накатившие на нее рыдания. – Но я твоя родненькая, твоя доченька, только лучше бы ты меня била и хлестала, когда я так глуплю, а не жалела. Очень неправильно обходиться ласково с людьми, когда они глупят. Вот, Белл, забери свою дурацкую книжку, я ее дальше читать не буду. Уверена, все так вышло из-за нее.

И Лили оттолкнула книгу.

После этой сцены она в тот день о Кросби и его невесте больше не упоминала, но перевела разговор на их будущий гестуикский дом:

– Очень удобно будет оказаться ближе к доктору Крофтсу, правда, Белл?

– Не знаю, – ответила Белл.

– Потому что, если мы заболеем, ему не придется ехать в такую ужасную даль.

– Ему, наверное, станет удобнее, – очень сдержанно ответила Белл.

Вечером принесли первый том «Французской революции», и Лили с похвальным усердием читала до восьми, когда мать отправила ее в постель – в этом вопросе королеве Малого дома никаких поблажек не давали.

– Я ничуточки не верю, что король был правда такой плохой, – объявила Лили.

– А я верю, – возразила Белл.

– Ах, это потому, что ты радикалка. Я никогда не поверю, что короли намного хуже других людей. А что до Карла Первого, он был одним из лучших людей в истории.

Спор был давний, но сегодня Лили позволили оставить последнее слово за собой – как выздоравливающей.

Четырнадцатого февраля в Лондоне стояла такая же зимняя стужа, как в Оллингтоне, может быть, даже более тоскливая в своей серой зябкости. Тем не менее леди Александрина, выходя из кареты и вступая под своды церкви Святого Иакова в одиннадцать часов утра, сияла всем великолепием, какое мог придать ей подвенечный наряд.

В конце концов решили, что венчаться они будут в Лондоне. По многим причинам устроить свадьбу в замке Курси было бы куда удобнее. Все члены семейства Де Курси собрались в родовом гнезде и могли бы присутствовать на церемонии без хлопот и расходов. К тому же замок был согрет жизнью, а многолюдные проводы невесты с участием арендаторов и слуг придали бы бракосочетанию аристократически-патриархальный флер, по крайней мере в глазах Кросби. И даже леди Де Курси вынуждена была признать, что дом на Портман-сквер очень холодный, а значит, холодной будет и свадьба – никакой надежды на блистательное светское событие, о котором «Морнинг пост» расскажет в самых восторженных выражениях. Однако в замке Курси на свадьбе присутствовал бы граф, а в Лондон он ради такой цели точно бы не поехал.

Граф в те дни вел себя ужасно, и Александрина, чьи беседы с будущим мужем сделались более доверительными, говорила о нем как о людоеде, от которого невозможно скрыться совсем, но следует по возможности ускользать с помощью мелких хитростей, обращая себе на пользу удачные стечения обстоятельств. Кросби несколько раз пытался намекнуть, что не боится людоеда, поскольку в будущем может держаться вдали от его зловещих владений.

– Он не приедет ко мне в наш новый дом, – сказал он своей нареченной с некоторой даже нежностью.

Однако такому взгляду леди Александрина воспротивилась. Упомянутый людоед не только ее отец, но и благородный пэр, и она не может согласиться ни с чем, что поставит под угрозу их будущие отношения с графом и с аристократическим кругом в целом. Ее отец, безусловно, людоед, страшный для всех, кто окажется рядом, но разве не лучше быть рядом с графом-людоедом, чем вдали от графов вообще? Таким образом, она дала Кросби понять, что людоеда придется терпеть.

И тем не менее великим делом было избежать его присутствия на свадьбе. Он говорил бы ужасные вещи – настолько ужасные, что неизвестно, стерпел ли бы такое жених. С тех пор как граф узнал о происшествии на вокзале, он то и дело по поводу и без повода злорадно упоминал, как поколотили его будущего зятя. Леди Де Курси взяла сторону Кросби, говорила, что партия для ее дочери хорошая, и посмела как-то сказать при муже, что Кросби человек светский. Теперь граф с мерзкой ухмылкой осведомлялся, много ли светского лоска добавило жениху приключение на Паддингтонском вокзале. Кросби, которому этого не пересказывали, предпочел бы свадьбу в деревне. Однако графиня и леди Александрина такого допустить не могли.

Граф наложил запрет на любые траты, и графиня по необходимости истолковала это как запрет на лишние траты.

– Никто еще не измыслил, как выдать девушку замуж совсем без расходов, – сказала она старшей дочери.

– Я бы правда постаралась издержать как можно меньше, – ответила леди Амелия. – Понимаете, мама, тут есть обстоятельства, из-за которых лучше не привлекать к свадьбе особого внимания. История с той девушкой… и потом драка на вокзале. Я правда считаю, все нужно сделать как можно тише.

Благоразумие леди Амелии было неоспоримо, и мать его признавала. Однако нарочито тихая свадьба самой этой нарочитостью даст столько же пищи для пересудов, что и торжество на широкую ногу.

– Зато обойдется куда дешевле, – сказала Амелия.

Итак, постановили, что свадьба будет очень тихой.

На это Кросби охотно согласился, хоть и остался недоволен тем, как графиня изложила ему свои взгляды.

– Адольфус, нет надобности говорить вам, как довольна я этим браком. Моя дорогая девочка считает, что будет с вами счастлива, а чего еще мне желать? Я сказала и ей, и Амелии, что не честолюбива, и позволила обеим поступать, как им угодно.

– Надеюсь, они себе угодили, – сказал Кросби.

– Я в этом не сомневаюсь, но тем не менее… не знаю, сумела ли я выразиться понятно?

– Вполне, леди Де Курси. Если бы Александрина выходила за старшего сына маркиза, ваш кортеж, следующий в церковь, был бы длиннее, чем это необходимо в моем случае.

– Вы так странно выражаетесь, Адольфус.

– Мы с вами друг друга поняли, и это главное. Уверяю вас, что мне вообще не нужен кортеж. Меня бы вполне устроило, если бы мы с Александриной вошли под руку, как пастушок с пастушкой, а роль посаженого отца исполнил причетник.

Мы можем сказать, что он куда охотнее остался бы свободным человеком, но о таком избавлении мечтать было поздно.

И леди Амелия, и мистер Гейзби давно поняли, что Кросби жестоко раскаивается в своем решении. Гейзби осторожно заметил жене, что его благородная свояченица готовит себе ужасную жизнь.

– Он привыкнет и успокоится, – ответила леди Амелия, думая, возможно, о собственном опыте.

– Не уверен, дорогая. Что-то в его глазах мне подсказывает, что он может быть очень жесток к женщине.

– Все зашло так далеко, что уже ничего не изменить, – ответила леди Амелия.

– Да, наверное.

– И я хорошо знаю сестру; она и слушать о таком не станет. Я правда думаю, что все у них будет хорошо, когда они друг к другу притрутся.

Мистер Гейзби, у которого тоже был собственный опыт, не очень-то на такое надеялся. Семейная жизнь его устраивала, поскольку он женился по расчету; расчет этот оказался верен, и Гейзби готов был принять сухой остаток. Так он успешно поступал всю жизнь. В доме его жена царила безраздельно, и он не оспаривал ее власть. Однако никакие ее усилия – захоти она такие усилия приложить – не заставили бы его тратить больше двух третей дохода. И тут она тоже его власть не оспаривала, уподобляясь в этом мужу. Но можно ли ожидать, что мистер Кросби и леди Александрина будут столь же мудры и гибки?

– Во всяком случае, теперь уже ничего не изменишь, – сказала леди Амелия, ставя точку в разговоре.

И все же в последний момент свадьбу попытались сделать пышной. Кто не знает, как задуманный скромный ужин у недавно поженившейся пары (жареный морской язык и баранья нога) превращается в потуги на банкет с несколькими переменами блюд – бульон, картофельные шарики к рыбе (успевшие, увы, остыть), ярко-алое желе и нежно-розовое мороженое, которые в последних судорогах честолюбия заказывают из ближайшей кухмистерской?

– Мы не можем обойтись только кухаркой и Сарой.

Так начался разговор, и муж возразил:

– Если Фиппс и Даудни готовы ужинать бараниной, я буду им очень рад, а если нет, пусть сидят дома. И можешь заодно позвать сестру Фиппса, просто чтобы тебе было с кем уйти в гостиную.

– Я предпочла бы уйти одна, потому что смогу почитать.

(Или вздремнуть, добавим мы.)

Однако муж сказал, что ей будет одиноко, и сестру Фиппса пригласили. Затем обед усложнился до упомянутых дорогих желе, заказанных в последних судорогах. И муж, и жена чувствовали, что куда лучше было бы обойтись бараньей ногой. Если бы картофельные шарики не разносил специально нанятый официант, а простую баранину с горячей картошкой подала мисс Фиппс горничная Сара, мисс Фиппс не улыбалась бы так деревянно на обращенные к ней слова молодого Даудни. Всем было бы куда веселее. «Еще баранины, Фиппс?» Какие приятные звуки! Но все мы знаем, что такое невозможно. Мой молодой друг думал скромно посидеть с друзьями, но ужин вышел из повиновения и затребовал картофельных шариков и фигурных желе из кухмистерской. То же произошло и со свадьбой Кросби.

Невеста должна приехать в правильно украшенной карете, и форейторам надо вручить свадебные подарки. Так одно прибавлялось к другому, и замысел рос – не до внушительного размаха и не до грандиозного, оправдывающего усилия пустить пыль в глаза. Хорошо приготовленные крокеты-риссоль, поданные горячими, вкусны. На роскошной свадьбе, где все продумали и обо всем позаботились, очень приятно побывать. Упаси нас Бог остаться без таких свадеб! Но судорожные потуги, совершаемые вопреки благоразумию и с внутренним сознанием провала, – их точно надо избегать и на свадьбах, и на ужинах, и во всех прочих житейских делах.

Были подружки невесты, и был завтрак. И Маргаретта, и Розина приехали для такого случая в Лондон, а также их кузина, мисс Грешем, чей отец жил в том же графстве. Мистер Грешем был женат на сестре лорда Де Курси, так что затребовали и его – на роль посаженого отца, поскольку графа (как сообщила короткая газетная заметка) удерживал в замке Курси его старый наследственный враг, подагра. Добыли и четвертую подружку невесты, так что получилась свадебная свита, хоть и не такая большая, как принято в свете. Перед церковью стояли всего три или четыре кареты, но даже три или четыре – это уже что-то. Из-за холода на яркие шелка дам мучительно было смотреть. Девушка должна быть очень юной, чтобы хорошо выглядеть в легком платье морозным утром, а подружки на свадьбе леди Александрины не отличались юностью. У леди Розины покраснел нос. Леди Маргаретта очень озябла и явно очень злилась. Мисс Грешем была скучной и вялой, а Досточтимая мисс О’Флайерти, четвертая подружка, дулась, поскольку обнаружила, что ее пригласили участвовать в столь жалкой церемонии.

Однако бракосочетание совершилось, и Кросби мужественно его перенес. С ним были Монтгомери Доббс и Фаулер Пратт, и, надо надеяться, это дало ему некоторую надежду, что не все окончательно от него отвернулись, что он не вручил себя в полную власть Де Курси связанным по рукам и ногам. Именно это чувство его угнетало, а также другое, родственное первому, – что если он взбунтуется против Де Курси, то останется совершенно одинок.

– Да, я пойду, – сказал Фаулер Пратт Монтгомери Доббсу. – Я стараюсь по возможности не бросать друзей. Кросби повел себя как мерзавец и как дурак; он знает, что я так думаю. Но не вижу причин из-за этого от него отворачиваться. Он меня позвал, и я пойду.

– И я тоже, – сказал Монтгомери Доббс. Он считал, что не ошибется, поступая так же, как Фаулер Пратт, к тому же помнил, что Кросби как-никак женится на графской дочери.

После венчания был завтрак, на котором с величавой грацией председательствовала графиня. В церковь она не поехала, рассудив, без сомнения, что лучше исполнит роль радушной хозяйки, если ей не продует поясницу. На другом конце стола сидел мистер Грешем, муж ее золовки, которому поручили произнести необходимый тост и необходимую речь. Досточтимый Джон присутствовал на завтраке и говорил всяческие гадости о сестре и зяте, поскольку ему не позволили занять второе председательское место. Однако Александрина заявила, что не доверит брату говорить речь. Досточтимый Джордж прийти отказался, потому что герцогиня не позвала его жену.

– Пусть Мария неумна и все прочее, – сказал Джордж, – но она моя жена. И у нее есть то, чего нет у них. Любишь меня, люби и мою собаку, знаете ли.

И он остался в Курси – очень благоразумно, я считаю.

Александрина хотела уехать до завтрака, и Кросби не отказался бы сбежать как можно раньше, однако графиня сказала дочери, что если та не останется на завтрак, то завтрака не будет вовсе, да и свадьбы по существу – одно лишь венчание. Большому приему отъезд молодоженов не помешал бы, однако графиня чувствовала, что их маленькое торжество не будет выглядеть настоящим, если не предъявить гостям закланного тельца. Итак, Кросби и леди Александрина Кросби выслушали речь мистера Грешема, в которой тот предрекал молодой чете счастье и благополучие, на земле почти невозможные. Его молодой друг Кросби, с которым он имел честь сегодня познакомиться, известен как подающий большие надежды столп государства. Изберет ли он парламентскую карьеру или останется на службе, его в любом случае ждут слава и процветание. Что до любезной племянницы, которая ныне вступает на прекраснейшую и достойнейшую женскую стезю, она не могла сделать лучшего выбора. Она предпочла богатству талант (так сказал мистер Грешем) и обретет достойную награду. В том, что она будет вознаграждена по заслугам, хочет того или нет, мистер Грешем был, несомненно, прав. Затем Кросби произнес ответную речь – куда лучше, чем девять из десяти мужчин в его положении, – и на этом все завершилось. Больше никому говорить не дали, и через полчаса почтовая карета уже везла молодых на вокзал. Медовый месяц им предстояло провести в Фолкстоне. Поначалу они думали заехать туда по пути в Париж, но от Парижа, как и от заграницы вообще, мало-помалу отказались.

– Я совершенно не хочу во Францию, мы там столько раз бывали, – заметила Александрина.

Она хотела в Неаполь, но Кросби сразу объявил, что это исключено. Он должен с первого дня их совместной жизни беречь каждый шиллинг. На это родственники невесты возражать не стали. Леди Амелия объяснила сестре, что на медовый месяц надо потратить не больше, чем если бы они уже зажили своим домом. Без некоторых существенных расходов, конечно, не обойтись. С новобрачной должна быть хорошо одетая горничная. Номер в фолкстонском отеле необходимо снять большой и на втором этаже. На все время там для Александрины надо нанять карету, однако на том, что не видно стороннему взгляду, надлежит всячески экономить. Избави нас Бог от бедности тех, кто при скудных средствах хочет казаться богачами! Вот уж воистину гробы повапленные!

С помощью небольшой взятки Кросби заполучил для себя и жены все купе. Устроив Александрину на сиденье и укутав ее для тепла, он сел напротив и вспомнил, что еще ни разу не был с нею наедине. Они часто вместе танцевали и между фигурами на короткое время оставались рядом. Он любезничал с нею в переполненных гостиных и раз в замке Курси улучил минутку сказать, что хочет на ней жениться, хоть и помолвлен с Лилиан Дейл. Однако они никогда не гуляли часами, как он с Лили. Он не беседовал с нею о правительстве, политике и книгах, она никогда не говорила с ним о поэзии, религии, о своих маленьких обязанностях и радостях. Кросби был знаком с леди Александриной шесть или семь лет, но не узнал ее так, как узнал Лили за два месяца. Да и узнает ли он ее так хоть когда-нибудь?

И теперь, когда она стала его женой, о чем с нею говорить? Они должны быть друг для друга всем, одним телом и одной душой по гроб жизни. Но с чего начать? Соединил ли их священник своим благословением так, что от Кросби теперь ничего не требуется? Напротив сидит жена, плоть от его плоти, и что он ей скажет? Устроившись на сиденье и накрыв себе колени краем меховой полости, которой укутал Александрину поверх ее шалей, он подумал, насколько легче было бы говорить с Лили. И Лили сразу откликнулась бы всем сердцем и всей душой на любую пришедшую ему в голову мысль. В этом она и впрямь была бы его женой – женой, мгновенно входящей в умственную сферу мужа. Заговори он о службе, Лили охотно поддержала бы разговор, но Александрина еще ни разу не спрашивала его про служебную жизнь. Будь у него заранее составлен план на завтрашнее счастье, Лили тут же подхватила бы обсуждение, но Александрину такие пустяки не занимали.

– Тебе удобно? – спросил он наконец.

– О да, вполне, спасибо тебе. Кстати, где моя туалетная шкатулка?

Этот вопрос был задан с некоторым жаром.

– Она под тобой. Можешь использовать ее как скамеечку для ног.

– О нет, так она может поцарапаться. Я боялась, что Ханна ее потеряет.

Наступило молчание, и Кросби вновь задумался, что сказать жене.

Мы все знаем старый совет, как вести себя в таких обстоятельствах, и кому естественнее всего воспользоваться этим советом, если не свежеиспеченному мужу? Итак, он взял жену за руку и притянул себе.

– Не помни́ мою шляпку, – сказала Александрина, поскольку вагон тряхнуло, когда он ее целовал.

Не думаю, чтобы он снова поцеловал новобрачную, прежде чем благополучно выгрузил в Фолкстоне и ее самое, и ее шляпку. Сколько раз он целовал бы Лили и с каким счастливым лицом она укоряла бы его за смятый головной убор, который к концу путешествия имел бы такой плачевный, но такой очаровательно мятый вид! Однако Александрина настолько пеклась о шляпке, что не хотела даже притвориться счастливой.

Так что Кросби сидел молча, пока поезд не въехал в туннель.

– Ненавижу туннели, – сказала Александрина.

Он подумал было вновь притянуть ее к себе, ошибочно полагая, что туннель дает такую возможность. Вся поездка была бы одной долгой возможностью, желай он того, но его жена ненавидела туннели, и Кросби отдернул руку. Пальчики Лили ждали бы его касания. Кросби не мог прогнать эту мысль.

В саквояже у него лежал свежий номер «Таймс», Александрина взяла с собой роман. Оскорбится ли она, если он достанет газету? Мили тянулись очень медленно, до Фолкстона оставался еще час. Кросби мечтал о «Таймс», но решил, что не будет читать, если жена не начнет первой. Александрина тоже помнила про свою книгу, но была от природы терпеливее его и думала, что в таком путешествии читать, наверное, неприлично. Поэтому она сидела спокойно, устремив взгляд на багажную сетку над головой мужа.

Наконец он не выдержал и заговорил, намереваясь быть очень нежным и серьезным.

– Александрина, – начал Кросби, и будь ее ухо настроено на его интонации, она бы сразу поняла, как он серьезен и нежен. – Александрина, мы с тобой сегодня совершили очень важный шаг.

– О да, – ответила она.

– Я уверен, мы сумеем сделать друг друга счастливыми.

– Да, надеюсь.

– Все получится, если мы будем серьезно об этом думать и помнить, в чем состоит наш долг.

– Да, наверное. Я только надеюсь, что дом не окажется уж слишком холодным. Он совсем новый, а я так легко простужаюсь. Амелия говорит, там будет очень холодно, но она с самого начала была против этого места.

– С домом все будет хорошо, – сказал Кросби, и даже нечуткая Александрина различила нотку недовольства в голосе своего повелителя.

– Я только повторила тебе слова Амелии, – ответила она.

Будь его женой Лили и заговори он с ней об их будущей жизни и взаимных обязанностях, с каким жаром она поддержала бы разговор! Она встала бы перед ним на колени в купе и, глядя ему в лицо, поклялась стараться изо всех сил… изо всех сил, сколько их у нее есть. И с какой искренней внутренней решимостью намеревалась бы она исполнить клятву! Об этом Кросби думал сейчас, хотя и знал, что думать об этом нельзя. Через пятнадцать минут он все же достал газету, и Александрина, глядя на него, вытащила свой роман.

Он достал газету, но не мог сосредоточиться на политике. Не совершил ли он чудовищную ошибку? Что даст ему в жизни это пустое существо, которое сидит сейчас напротив него? Не ужасно ли он наказан? И не по заслугам ли? Да, наказание было и впрямь ужасное. И не потому лишь, что он женился на женщине, неспособной понять высокие обязанности супружеской жизни, но и потому, что сам он умел оценить женщину, их понимающую. Он был бы счастлив с Лили Дейл, отсюда мы можем заключить, что он будет очень несчастлив с леди Александриной. Женясь на таких, как леди Александрина Де Курси, некоторые приобретают ровно ту вещь, какая им нужна. Так было с Мортимером Гейзби, когда тот женился на ее сестре. Мисс Гризельда Грантли, ныне леди Дубелло, хотя была похолоднее и поумнее леди Александрины, принадлежала к той же категории, однако, женившись на ней, лорд Дубелло приобрел вещь, которая подходила ему как нельзя лучше – если только жестокий свет позволит ему эту вещь сохранить. Именно здесь Кросби ошибся сильнее всего – он увидел и оценил лучшее, но избрал для себя худшее. За неделю в замке Курси, сразу после второго визита в Оллингтон, он сознательно решил, что худой путь подходит ему лучше доброго. Теперь путь этот лежал перед ним, и не было иного выбора, кроме как ему следовать.

В Фолкстоне было очень холодно, и леди Александрина дрожала, садясь в экипаж, который прислали за ней на станцию, – наемный, но выглядящий почти как личный.

– В гостиной отеля будет жаркий камин, – сказал Кросби.

– О, надеюсь, – ответила Александрина. – И хорошо бы в спальне тоже.

Молодой муж почувствовал себя обиженным, хотя и не мог бы точно сказать почему. Он почувствовал себя обиженным и лишь с трудом исполнил все те мелкие церемонии, отсутствие которых бросилось бы в глаза окружающим. Однако он эти церемонии исполнил, помог жене снять все ее плащи и шали, ласково поговорил с Ханной и был особенно бережен с жениной туалетной шкатулкой.

– Когда ты хотела бы пообедать? – спросил он, готовясь оставить жену в спальне с Ханной.

– Когда тебе угодно, но я хотела бы чаю и хлеба с маслом прямо сейчас.

Кросби пошел в гостиную, заказал чаю и хлеба с маслом, заказал заодно обед и остался стоять спиной к камину, размышляя о будущем.

Он давно решил, что преуспеет в жизни. Думается, будь дело только в намерениях, все бы так решали. Однако большинство, я думаю, таких решений не принимает, и очень многие заранее убеждены, что ничего не достигнут. А вот Кросби вознамерился добиться успеха и значительно продвинулся на пути к цели. Он сделал себе имя и завоевал некоторую известность. Впрочем, теперь он вынужден был признать, что все эти достижения обратились в ничто. Кросби посмотрел правде в глаза и сказал себе, что о светской карьере придется забыть, но у него еще остается служба. Он по-прежнему может подчинить себе мистера Оптимиста и превратить Баттеруэлла в подобострастного раба. Это будет отныне его жизнь, и этой линии он станет держаться. Что до жены и дома – от них он будет ждать завтрака и, возможно, обеда. Дома у него будет покойное кресло, а если Александрина станет матерью, он постарается любить своих детей, но главное – никогда не будет думать о Лили. Так он простоял полчаса, все время думая о Лили.

– Извините, сэр, миледи хотела бы знать, на какой час вы заказали обед.

– На семь, Ханна.

– Миледи говорит, что очень устала и полежит до обеда.

– Хорошо. Я зайду к ней, когда пора будет одеваться. Надеюсь, вас хорошо устроили?

И Кросби в холодных зимних сумерках вышел прогуляться на пирс.

– Чтобы он каждую минуту желал мне смерти, – заметил лорд Де Гест, читая письмо сестре.

– Я уверена, у него и мысли такой не будет, – ответила леди Джулия. – Однако ты вполне можешь прожить еще двадцать пять лет.

– Скажи, пятьдесят, – буркнул граф и продолжил читать:

– О да! – воскликнул граф. – Бедолага!

– Мне всегда казалось, личные секретари работой не обременены, – заметила леди Джулия.

– Сам бы я не хотел стать личным секретарем у сэра Раффла. Однако Джонни молод, а сотня в год на дороге не валяется. Как же мы его все ненавидели! У него голос, будто у надтреснутого колокола. Все вечно просили кого-нибудь приглушить Баффла. В ведомстве его называют Фуффел-Тьфуффел. Бедный Джонни!

И граф закончил читать:

Письмо это Имс закончил уже в поздний час. Он готовился к исходу из канцелярии, разбирал стол и бумаги для преемника. Примерно в половине шестого заглянул Крэделл и предложил идти домой вместе.

– Ты еще здесь? – удивился Имс. – Мне казалось, ты всегда уходишь в четыре.

Крэделл задержался нарочно и полтора часа убивал время, чтобы пойти домой с новым личным секретарем. Однако Имсу требовалось поразмыслить в одиночестве, и он предпочел бы обойтись без попутчиков.

– Да, мне кое-что надо было закончить. От всей души поздравляю тебя, Джонни, честное слово.

– Спасибо, старина!

– Это знатное дело. Разом сто фунтов в год! И отдельный кабинет, где Ласки до тебя не дотянется. Он сегодня лютовал весь день. И знаешь, Джонни, я всегда чувствовал, что ты добьешься чего-то особенного. И всегда так говорил.

– Ничего особенного тут нет, только Фитц говорит, что старый Фуффел-Тьфуффел особенно портит кровь.

– Не слушай Фитца, он просто завидует. Ты сумеешь устроить все по-своему. Ты всегда все устраиваешь по-своему. Готов идти?

– Не совсем. Не жди меня, Кодль.

– Я подожду, мне не трудно. Если мы оба задержимся, обед нам оставят. Да и вообще, пустяки, я ради тебя готов и на большее.

– Я хотел поработать до восьми и заказать отбивную, – сказал Джонни. – И… мне надо еще кое-куда заглянуть, одному.

Крэделл чуть не расплакался. Минуту или две он молчал, силясь перебороть обиду, но, когда заговорил, она еще явственно слышалась в его голосе.

– О, Джонни, я все вижу. Ты от меня отвернулся, потому что ты теперь важная птица. Я всегда тебя поддерживал, что бы ни случилось, ведь правда?

– Не дури, Кодль.

– Да, я дурак. И если бы меня назначили личным секретарем, я бы с тобой держался в точности как прежде. Ты не нашел бы во мне и малейшей перемены.

– Ну ты и болван. Ты говоришь, будто я переменился, оттого что я хочу пообедать в городе?

– Это все потому, что ты не хочешь идти со мной, как раньше. Я не такой болван, чтобы не понять. Но, Джонни… верно, мне больше нельзя называть тебя Джонни.

– Что за бред ты несешь? – Тут Имс встал и заходил по комнате. – Ладно, пошли. Мне не обязательно задерживаться, и мне все равно, где обедать.

И он, схватив перчатки и шляпу, выскочил из комнаты, так что Крэделл еле успел его нагнать.

– Вот что, Кодль, – сказал Джонни, – меня такое бесит.

– Но как бы тебе понравилось… – проскулил Крэделл, который после славной победы на вокзале не чувствовал себя ровней другу даже в собственных глазах. Если бы только он поколотил Лупекса, как Джонни поколотил Кросби, вот тогда они и впрямь были равными – парой героев. Однако он Лупекса не поколотил. Крэделл не считал себя трусом, но был убежден, что ему исключительно не повезло. – Как бы тебе понравилось, – проскулил он, – если бы друг, который тебе дороже всего на свете, повернулся к тебе спиной?

– Я не повернулся к тебе спиной, только ты плетешься очень медленно. Давай пойдем рядом, старина, и перестань нести ахинею. Меня такое бесит. Не надо думать, будто человек заносится, пока этого не случилось. Вряд ли я прослужу у старого Фуффела больше месяца-двух. Судя по рассказам, больше рядом с ним не выдержать.

Крэделл понемногу ободрился и всю дорогу льстил Имсу, как только мог. И Джонни, что бы ни говорил раньше, легко поддался на лесть. Крэделл уверял, что он совладает с начальником-троглодитом, перед которым спасовал Фитцговард, и Джонни склонен был ему поверить. «А что до ботинок, – продолжал Крэделл, – вряд ли он попросит тебя их принести, разве что будет очень спешить или что-нибудь в таком роде».

– Вот что, Джонни, – сказал он, когда они вошли в улочку, ведущую к Бертон-Кресент, – меньше всего на свете я хотел бы тебя обидеть.

– Все хорошо, Кодль, – ответил Имс, продолжая идти быстро, хотя его приятель и пытался сбавить шаг.

– Так вот, если ты злишься на меня из-за Амелии Ропер, я пообещаю никогда больше с нею не разговаривать.

– К черту Амелию Ропер, – сказал Имс, резко останавливаясь и останавливая Крэделла.

Чертыхнулся он так громко, что один или двое прохожих покосились в его сторону. Джонни не следовало говорить такого ни о ком, а уж тем более о женщине – о женщине, которой он объяснялся в любви! Но слова эти у него вырвались, и я не могу правдиво рассказать мою историю, если их не повторю.

Крэделл изумленно вытаращился на него.

– Я всего лишь хотел сказать, что поступлю, как тебе угодно.

– Тогда не упоминай больше при мне ее имени. А с ней можешь говорить, пока вы оба не посинеете, мне все равно.

– Я не знал. Давеча ты вроде сердился.

– Давеча я был дурак – распоследний дурак. Как и всю жизнь. Амелия Ропер! Слушай, Кодль, если она сегодня вечером будет тебе строить куры – а она наверняка будет, это теперь постоянная ее игра, – дай ей пуститься во все тяжкие. На меня не смотри – я развлеку себя разговором с миссис Лупекс или с мисс Спрус.

– Ах, но я чертовски дорого за это заплачу. Миссис Лупекс и так бесится всякий раз, как Амелия со мной говорит. Ты, Джонни, не знаешь, что такое ревнивица.

Уж в этом-то вопросе Крэделл чувствовал себя на высоте. Тут он точно был не хуже никого другого. Да, Имс поколотил соперника, а он – нет, да, Имс получил очень завидное место, зато у него, Крэделла, есть в жизни опасная, загадочная, всепоглощающая интрига. Он очень дорого заплатил, и деньгами, и душевным покоем, за то, чтобы наслаждаться обществом миссис Лупекс, но не считал плату чрезмерной. Некоторые роскошества сильно бьют по карману, но в конечном счете того стоят. Тем не менее, поднимаясь на крыльцо миссис Ропер, он решил поступить, как просил друг. Интрига от этого сделается еще более загадочной, еще более всепоглощающей, не став притом более опасной, поскольку мистера Лупекса такой поворот вряд ли разозлит.

В тот день за обедом у миссис Ропер собрались все ее пансионеры. Мистер Лупекс редко участвовал в общих застольях, но сегодня он присутствовал и, судя по голосу и манерам, пребывал в отличном расположении духа. Крэделл сообщил обществу в столовой, какая удача выпала на долю его друга, и все принялись наперебой чествовать Джонни.

– Ах! – воскликнула миссис Ропер. – Как же счастлива будет ваша матушка, когда узнает. Но я всегда говорила, что вы себя покажете.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – заметила мисс Спрус.

– Ах, мистер Имс! – с изящным пылом воскликнула миссис Лупекс. – От всей глубины моего сердца желаю вам счастья! Это такая фешенебельная должность!

– Примите рукопожатие искреннего и бескорыстного друга, – сказал Лупекс.

И Джонни пожал его руку – очень грязную и заляпанную краской.

Амелия стояла в сторонке и поздравления свои выразила взглядом – или, вернее сказать, чередой взглядов. «Неужели ты не станешь моим теперь, когда купаешься в богатстве и благополучии?» – говорили эти взгляды. И перед тем, как спуститься в столовую, она все же шепнула ему словечко:

– Ах, Джон, я так рада, так за тебя рада.

– Фу ты! – буркнул Джонни, не потрудившись понизить голос, и, пройдя через комнату, подал руку мисс Спрус.

Амелия, сходя по лестнице одна, мысленно поклялась, что разобьет ему сердце. Она занималась этим уже несколько дней и сама дивилась своему успеху. Ее заигрывания с Крэделлом явно мучили Имса, так что Амелия решила продолжить ту же игру.

– Ах, мистер Крэделл, – сказала она, садясь рядом с ним. – Я ценю тех друзей, которые не меняются. Ненавижу быстрые взлеты. Они слишком многим кружат голову.

– И все равно я хотел бы попробовать, – ответил Крэделл.

– Не думаю, что вас это хоть сколько-нибудь переменило бы. И разумеется, ваше время тоже скоро придет. Все устроил граф… на которого напал бык. С тех пор как мы познакомились с графом, наши дела пошли в гору. – И Амелия чуть тряхнула головой и лукаво улыбнулась.

Крэделл находил ее улыбку чарующей, но видел, как смотрит на него миссис Лупекс, поэтому не мог сполна насладиться дарами богов.

Когда дамы вышли из-за стола, Лупекс и два молодых человека придвинули стулья ближе к камину и приготовили себе скромные порции выпивки. Имс порывался было уйти, но Лупекс с дружеским жаром убеждал его остаться, и Джонни малодушно сдался на уговоры, побоявшись, что иначе решат, будто он загордился.

– За ваше здоровье, мистер Имс, – произнес Лупекс, поднося к губам дымящийся стакан разбавленного кипятком джина. – Желаю вам много лет процветания в новой должности.

– Спасибо, – ответил Имс. – Не знаю насчет процветания, но все равно очень вам благодарен.

– Да, сэр, когда я вижу, что молодой человек в ваши лета делает шаг к успеху, я знаю, что он не пропадет. Вот посмотрите на меня, мистер Имс. Мистер Крэделл, ваше здоровье, и пусть все обиды утонут в струящемся кубке… Посмотрите на меня, мистер Имс. Я не достиг успеха в жизни и никогда не достигну.

– Не говорите так, мистер Лупекс.

– Но я так говорю. Я вечно бьюсь как рыба об лед, и все без толку. И я скажу вам почему. В молодости мне ни разу не улыбнулась удача. Если бы в ваши лета какой-нибудь всеобщий кумир заказал мне свой портрет… скажем, кто-нибудь вроде вашего сэра Раффла…

– Ничего себе кумир! – возмутился Крэделл.

– Я полагаю, он же довольно известен? Или лорд Дерби, или мистер Сперджен. Вы понимаете, о чем я. Выпади мне в молодости такой шанс, я не малевал бы декорации в захудалых театрах по стольку-то за квадратный ярд. Вам представился шанс, а у меня его никогда не было.

И мистер Лупекс допил свой первый стакан разведенного джина.

– Странная штука жизнь. – Он не начал тут же смешивать второй стакан, но медленно и как бы машинально перебирал то, что для этого потребуется. – Очень странная штука. Учтите, молодые джентльмены, я не отрицаю, что успех зависит от хорошего поведения. Конечно зависит! Но как часто хорошее поведение – следствие успеха! Был бы я таким сейчас, если бы у меня, начинающего художника, сыскался покровитель? Я пил бы кларет и шампанское, как пью сейчас джин, и носил бы жабо не хуже моих прежних друзей, которые нынче не здороваются со мной на улице. У меня никогда не было шанса… никогда.

– Вам еще может повезти, мистер Лупекс, – сказал Имс.

– Нет, мистер Имс, поздно. – И Лупекс наконец схватился за бутылку с джином. – Поздно. Игра проиграна. Талант мой при мне, знаю. Тут у меня сомнений никогда не было. Люди, у которых глаз не так верен, как у меня, чувствующие цвет куда хуже моего, зарабатывают своей кистью тысячу в год. Я могу их назвать, но не буду.

– А почему бы вам не попробовать снова? – спросил Имс.

– Если я напишу лучшую картину в истории человечества, кто придет на нее взглянуть? Кто поверит в меня настолько, чтобы прийти сюда и проверить, правду ли я говорю? Нет, Имс, я знаю свое положение и знаю мою слабость. Я не могу проработать день без уверенности, что вечером мне заплатят столько-то шиллингов. Вот до чего доходит человек, против которого ополчилась судьба.

– Но мне казалось, писанием декораций можно заработать много.

– Не знаю, что по-вашему много, мистер Крэделл. Я это так не называю. Впрочем, я не жалуюсь. Я знаю, кого мне благодарить, и если когда-нибудь пущу себе пулю в висок, не стану винить, кого не следует. Послушайте моего совета, – тут он повернулся к Имсу, – не женитесь рано.

– Мне кажется, мужчина, если женится удачно, должен жениться рано.

– Не поймите меня превратно, – продолжал Лупекс. – Я не про миссис Л. Я всегда считал мою жену обворожительной женщиной.

– Истинная правда! – воскликнул Крэделл.

– Да, конечно, – сказал Имс.

– И когда я предостерегаю вас против женитьбы, не поймите меня превратно. Я ни слова дурного о ней в жизни никому не сказал и не скажу. Если мужчина не держится за свою жену, за кого ему держаться? Я виню только себя. Но я говорю вот что: у меня никогда не было шанса… не было шанса… не было шанса. – И к третьему повторению этих слов он уже припал губами к стакану с джином.

Тут дверь открылась, и в комнату заглянула миссис Лупекс.

– Лупекс, – сказала она, – что ты делаешь?

– Да, моя дорогая. Не могу сказать, что я сейчас что-нибудь делаю. Даю молодым людям кой-какие советы.

– Мистер Крэделл, я вам удивляюсь. И вам, мистер Имс, тоже – в вашем-то положении! Лупекс, идем немедленно наверх.

И она, войдя в комнату, забрала у мужа бутылку.

– Ах, мистер Крэделл, заходите, – радостно проворковала Амелия, как только мужчины вошли в гостиную. – Я уже полчаса вас жду. У меня для вас загадка.

И она пропустила его к стулу между собой и стеной. Крэделл почти испуганно глянул на предлагаемое ему место, но все же занял его и вскоре был огражден от прямой физической атаки прочностью и шириною кринолина мисс Ропер.

– Надо же! Какая перемена! – громко заметила миссис Лупекс.

Джонни Имс, стоявший подле нее, шепнул ей на ушко:

– Перемены иногда так приятны, вы не находите? Я нахожу.

Жизнь мистера Кросби вошла в семейную колею, и он подумывал, что шумиха, поднятая отчасти его поступком с мисс Дейл, отчасти тем, что его побили, мало-помалу затихает. Былого положения в свете он, впрочем, не вернул, да и не надеялся вернуть, но в клуб заходил без смущения, а на службе держался с всегдашней уверенной властностью. Он говорил друзьям, что леди Александрина будет рада их видеть, и эти слова немного ласкали ему слух. После обеда он в домашних туфлях сидел с газетой в собственном кресле и чувствовал себя вполне уютно – по крайней мере, говорил жене, что ему уютно.

И все же Кросби вынужден был признать, что жизнь его очень скучна. Он мог без помех посещать клуб, но никто из тамошних завсегдатаев не приглашал его с ними пообедать. Все считали, что он будет обедать дома, и в итоге он обедал дома. Они с Александриной пробыли в Лондоне три недели и за это время несколько раз побывали на обедах в честь молодоженов, по большей части у друзей семейства Де Курси. Все остальные вечера он проводил дома и еще ни разу со дня свадьбы не обедал порознь с женой. Кросби говорил себе, что сознательно живет как примерный семьянин, но все равно чувствовал, что ничего другого ему не остается. Никто не звал его в театр. Никто не упрашивал заглянуть вечерком. Мужчины не предлагали ему сыграть роббер. Обычно он заходил в «Себрайтс» после службы и с полчаса слонялся по комнате, разговаривая то с одним, то с другим. Ему неизменно отвечали вежливо. Однако он знал, что все переменилось, и мудро решил приноравливаться к новым обстоятельствам.

Леди Александрина тоже изнывала от скуки и порой немного ворчала. Она упрекала мужа, что безвылазно сидит дома, а когда тот предложил прогуляться вместе, ответила, что не видит смысла в хождении по улицам.

– Не понимаю, как в таком случае ты хочешь гулять, – заметил он.

Александрина не ответила, что любит ездить верхом и что кататься очень хорошо в парке, но выразила это взглядом, и муж ее понял. «Я буду делать для нее, что могу, – сказал он себе, – но разорять себя не стану».

– Амелия заедет за мной в карете, – сказала она в другой раз.

– О, замечательно.

– Ничего замечательного. Амелия вечно заходит в магазины и торгуется с приказчиками. Но это лучше, чем все время сидеть дома.

Они завтракали в половине десятого; вернее, так считалось, но на самом деле за стол садились почти в десять, потому что Александрине трудно было вставать. Ровно в половине одиннадцатого Кросби уходил на службу, домой обычно возвращался к шести и почти весь час до обеда посвящал туалету. Во всяком случае, бросив несколько слов жене, он уходил в свою гардеробную, перебирал вещи, подравнивал ногти, проглядывал все попадавшиеся на глаза бумаги и убивал время. Обед он требовал подавать ровно в семь и сердился, когда его заставляли ждать. После обеда он выпивал один стакан вина в обществе жены и другой в одиночестве, глядя в камин и думая о том, что наделал. Затем поднимался в гостиную и выпивал сперва чашку кофе, затем чашку чая. Прочитывал газету, раскрывал книгу, пряча за ней зевки и делая вид, будто погружен в чтение. Жена никак не выражала свою любовь: не садилась к нему на колени, не ласкала его, не говорила нежных слов, никогда не показывала, что счастлива быть с ним рядом. Они оба считали, что любят друг друга, но между ними не было ни любви, ни сочувствия, ни тепла. Сама атмосфера сквозила холодом – таким пронизывающим холодом, что никакой камин не мог бы ее согреть.

Что изменилось бы, если бы напротив него вместо Александрины сидела Лили Дейл? Кросби часто говорил себе, что с той и с другой жизнь была бы одинакова, что он отказался от холостяцких привычек и должен теперь учиться быть семьянином. Однако, как бы ни внушал он себе эту мысль, думалось ему другое: что Лили озарила бы весь дом, что, приведи он ее к своему очагу, солнце сияло бы ему каждое утро и каждый вечер. И тем не менее он старался исполнять свой долг и помнил, что у него остается служба. С одиннадцати утра до пяти вечера он занимал положение, которое вынуждало людей обращаться к нему почтительно. В этом смысле его жене приходилось хуже: она не могла уходить на службу.

– Да, – сказала она как-то Амелии, – все прекрасно, а что дом сырой, я почти привыкла, но мне так скучно одной.

– Все жены работающих мужей сидят дома одни.

– О, я не жалуюсь. Я знала, на что шла. Наверное, когда все съедутся в Лондон, будет не так скучно.

– Я не заметила, чтобы начало сезона после Рождества для нас что-нибудь особо меняло, – сказала Амелия, – но, без сомнения, в мае Лондон куда веселее. К следующему году ты обвыкнешься, к тому же, быть может, у тебя будет ребенок.

– Пфа! – фыркнула леди Александрина. – Я не хочу ребенка и не думаю, что он у меня будет.

– С ним ты всегда сможешь себя занять.

Леди Александрина, хоть и не обладала деятельным темпераментом, вынуждена была признать, что совершила ошибку. Она решила выйти за Кросби, поскольку он принадлежал к модному свету, теперь ей говорили, что лондонский сезон ничего для нее не изменит – лондонский сезон, который прежде манил ее приемами, даже если она не получала от них особого удовольствия. Она решила выйти за Кросби, поскольку думала, что замужняя дама свободнее вращается в обществе и распоряжается собой, нежели девица, вынужденная слушаться мать или другую особу, чьим заботам ее поручили. Теперь ей сказали, что она должна дождаться ребенка, прежде чем у нее появится хоть какое-то занятие. В замке Курси порою бывало скучновато, но даже там было лучше.

Когда Кросби в тот день вернулся домой, жена сообщила, что в следующее воскресенье они обедают у Гейзби. Он возмущенно затряс головой, зная, впрочем, что не вправе жаловаться – после возвращения из свадебного путешествия его возили в Сент-Джонс-Вуд только один раз. Впрочем, у него оставалась причина выразить недовольство.

– Отчего именно в воскресенье, скажи на милость?

– Оттого, что Амелия пригласила меня в воскресенье. Если тебя зовут в воскресенье, ты не можешь сказать, что придешь в понедельник.

– По воскресеньям у них так скучно. А в каком часу?

– Она сказала, в половину шестого.

– Силы небесные! Что мы будем делать там весь вечер?

– Очень нелюбезно, Адольфус, говорить так о моих родственниках.

– Полно тебе, милая, как будто я не помню, что ты сама так сто раз говорила. Ты куда сильнее меня жаловалась, что не хочешь туда ехать. Ты же знаешь, я люблю твою сестру, да и Гейзби по-своему отличный малый, только за три-четыре часа он очень уж надоедает.

– Там не будет много скучнее, чем… – И леди Александрина прикусила язык.

– Дома можно хотя бы почитать, – ответил Кросби.

– Невозможно читать все время. В любом случае я обещала, что ты приедешь. Если решишь не ехать, ты должен написать им и объяснить причину.

Разумеется, в воскресенье они оба поехали в Сент-Джонс-Вуд и были у ненавистной ему двери ровно в половине шестого. В свое время, собираясь жениться на леди Александрине, Кросби первым делом решил рассориться с Гейзби. Он постарается совсем их не видеть. Не с этой ветвью семьи он хотел породниться. Однако вышло так, что он как будто породнился лишь с этой ветвью семьи. Он вечно слышал про Гейзби, жену и мужа. Амелия и Александрина постоянно были вместе. Теперь его тащили сюда на воскресный обед, он знал, что его будут таскать сюда часто и никакой надежды избежать этого нет. Он уже задолжал Мортимеру Гейзби крупную сумму, а вдобавок стряпчий прибрал к рукам все его денежные дела – прибрал так, что обратно их не выцарапаешь. Дом на Принсесс-Кресент был полностью обставлен, и Кросби знал, что счета оплачены, но не им – с торговцами рассчитывался Мортимер Гейзби.

– Иди к маме и тете, Де Курси, – велел стряпчий сыну, задержавшемуся после обеда, и Кросби остался со свояком наедине.

Именно этого времени в сент-джонс-вудском чистилище Кросби страшился более всего. Со свояченицей он разговаривать мог, памятуя, что она графская дочь. Однако с Гейзби у него не было ничего общего. И он чувствовал, что Гейзби, некогда смотревший на него снизу вверх, совершенно растерял былое почтение. Тогда Кросби принадлежал к модному свету, но это осталось в прошлом. Теперь в глазах стряпчего он был всего лишь секретарем на государственной службе и его должником. Они женились на сестрах, и процветающий стряпчий не видел причин робеть перед государственным служащим – не слишком процветающим. Все это они оба отлично понимали.

– Ужасные новости из Курси, – объявил стряпчий, как только мальчик вышел.

– Что такое?

– Порлок женился. На той женщине.

– Не может быть.

– Совершенно точно. Старая леди вынуждена была мне сказать. Она без ума от горя. Однако, на мой взгляд, это еще не худшее. Весь свет знает, что Порлок совершенно скатился. Однако он намерен вчинить отцу иск по поводу задержки в выплате содержания и грозит обнародовать все в суде, если не получит деньги.

– А ему что-то положено?

– Да. Тысячи две фунтов. Полагаю, мне придется их найти. Но я, честное слово, не знаю, откуда их взять. Так или иначе, я выплатил за вас больше тысячи четырехсот фунтов.

– Тысячи четырехсот фунтов!

– Да. Это страховка, мебель и счет от нашей конторы за составление брачного договора. Он еще не оплачен, но это, по сути, ничего не меняет. Женитьба – дело дорогостоящее, я вам доложу.

– Но у вас есть обеспечение.

– О да, у меня есть обеспечение. Однако нужны живые деньги. Наша контора уже столько авансировала под собственность Курси, что не хочет вдаваться в новые траты, а значит, мне придется брать из своих. Им всем придется уехать за границу, вот чем это кончится. Между графом и Джорджем разыгралась ужасная сцена. Джордж вышел из себя и сказал отцу, что в женитьбе Порлока тот виноват сам. Кончилось тем, что Джорджа с женой выставили из дома.

– У него есть собственные деньги.

– Да, но он не хочет их тратить. Он приедет сюда и будет набиваться к нам. Я не собираюсь его к себе пускать и вам не советую. Если он въедет, вы его потом не выгоните.

– Мне он в высшей степени неприятен.

– Да, он дурной человек. И Джон тоже. Порлок был лучше других, но довел себя до самого плачевного состояния. Славную кашу они все вместе заварили, а?

И ради этой семьи Кросби бросил Лили Дейл! У него было одно простое желание – стать графским зятем. Ради этого потребовалось совершить подлость. Идя к своей цели, он покрыл себя всяческой грязью и позором. Он женился, зная, что не любит будущую жену. Он почти ежечасно думал о девушке, которую и правда любил, но которой нанес такую обиду, что ни при каких обстоятельствах ему не позволят с ней заговорить. Этот стряпчий сидит напротив него и говорит о тысячах фунтов с той гадкой деланой участливостью, какую умеют напускать на себя подобные люди, когда отлично знают, что делают; этот стряпчий заключил такой же брак. Однако он понимал, на что идет, и получил все, что хотел. Но что получил Кросби?

– Дурная семейка, – с горечью проговорил он.

– Мужчины – да, – непринужденно ответил Гейзби.

Кросби только хмыкнул. Гейзби отлично понял, что, по мнению свояка, женщины тоже не сахар, однако не обиделся, хотя это нелестное мнение относилось отчасти и к его жене.

– Графиня старается, как может, – сказал Гейзби. – Однако ей приходится туго, очень туго. При мне он обзывал ее словами, от которых покраснел бы грузчик. Впрочем, скоро он умрет, и у нее все будет хорошо. На нее записаны три тысячи фунтов годовых.

Скоро он умрет, и у нее все будет хорошо! Этап семейной жизни. Раздумывая об этих словах, Кросби вспомнил, как Лили в полях клялась делать для него все. Он помнил ее поцелуи, касание пальцев, тихий, звенящий смехом голосок, шелковистость ее платья, когда она к нему прижималась. И еще он подумал, не лучше ли и ему умереть, чтобы у Александрины все было хорошо. Они с матерью замечательно проживут в Баден-Бадене на такие огромные деньги!

Оллингтонский сквайр, и миссис Дейл, и леди Джулия Де Гест огорчались, что Кросби не наказан – что его не постигло возмездие за великий грех! Как же мало они о нем знали! Если бы его осудили на год каторжных работ, кара не была бы тяжелее. По крайней мере он был бы избавлен от леди Александрины.

– Джордж и его жена едут в город; не могли бы мы их пригласить к нам на недельку? – спросила его жена, когда они ехали в коляске домой.

– Нет! – заорал Кросби. – Ничего такого мы не сделаем!

Больше они об этом – и ни о чем другом – до самого дома не говорили. У Александрины разболелась голова, и она сразу ушла к себе. Кросби рухнул в кресло перед догорающим камином в гостиной и решил, что порвет со всем семейством Де Курси. Жена обязана ему покоряться. И она ему покорится – или пусть уходит и живет своей жизнью, а он будет жить своей. Его доход – тысяча двести в год. Разве плохо будет оставить себе шестьсот и вернуться к холостяцким привычкам? Да, его не будут ценить и уважать, как прежде, но по крайней мере он сможет позволить себе роскошь обеда в клубе. Все вечера будут принадлежать ему, и он будет проводить их, как захочет. Люди не так уж редко разъезжаются с женами – у него было несколько таких знакомых, и не сказать, чтобы они страдали. Тут он вспомнил, как уродлива была сегодня вечером Александрина в огромной золоченой диадеме с фальшивыми камнями, с красным насморочным носом. Определенно с замужеством она стала одеваться ужасно безвкусно. И она точно очень нехороша собой. Так он сказал себе и отправился спать. Я склонен думать, что постигшая его кара была и впрямь достаточно сурова.

На следующее утро жена по-прежнему жаловалась на мигрень, так что Кросби позавтракал в одиночестве. После того как он наотрез отказался пригласить ее брата, они почти не разговаривали.

– У меня голова раскалывается. Если ты не возражаешь, пусть Сара принесет мне чай и поджаренный хлеб.

Кросби совершенно не возражал и позавтракал в одиночестве в куда лучшем настроении, чем обычно.

Он ясно видел, что хоть какое-то довольство возможно для него только на службе. Некоторым трудно жить без каждодневных радостей, и Кросби принадлежал к их числу. Жизнь стала бы для него невыносима, не будь в ней приятных страниц. Работу свою он всегда любил и теперь намеревался полюбить ее еще больше. Однако для этого ему требовалась полная самостоятельность. Считалось, что секретарь должен лишь получать указания уполномоченных и следить, чтобы они исполнялись; именно этим и ограничивался его предшественник. Однако Кросби желал большего. Он намеревался совершенно подчинить себе правление. Он льстился мыслью, что знает и свою работу, и работу уполномоченных лучше их самих, а значит, сможет ими управлять. Возможно, ему бы это и удалось, если бы не стычка на Паддингтонском вокзале, но, как мы знаем, первый петух на дворе должен быть первым всегда. Если он раз позволил вывалять себя в грязи и приобрел жалкий вид, ни один другой петух не будет его уважать. Мистер Оптимист и мистер Баттеруэлл, отлично знавшие, что Кросби разделали под орех, не могли подчиниться секретарю, с которым такое произошло.

– Да, кстати, Кросби, мне надо вам кое-что сказать, – объявил Баттеруэлл, заходя к нему почти сразу, как тот явился на службу после одинокого завтрака.

И он, обернувшись, закрыл дверь, которая прежде стояла незапертой.

Кросби, почти не думая, тотчас понял, о чем пойдет речь.

– Знаете ли вы… – начал Баттеруэлл.

– Давайте сядем, – сказал Кросби, опускаясь на свое место.

Если предстоит бой, он сумеет дать отпор, покажет себя лучше, чем на перроне. Баттеруэлл сел, чувствуя, что тем уменьшил свою власть. Надо было вызвать Кросби к себе. Человеку, когда он хочет сделать другому выговор, собственная атмосфера всегда на руку.

– Я не хочу придираться, – начал Баттеруэлл.

– Надеюсь, для этого нет причин, – сказал Кросби.

– Нет, нет. Я не говорю, что есть. Но мы в правлении думаем…

– Не продолжайте, Баттеруэлл. Если меня ждет что-то неприятное, я предпочту услышать это от правления. Так мне будет проще, честное слово.

– Любой разговор в правлении будет официальным.

– Ничего не имею против. Лучше уж официальный, чем неофициальный.

– Дело просто вот в чем: мы думаем, что вы слишком много на себя берете. Без сомнения, это проистекает из вашего желания сделать работу хорошо.

– И если я ее не сделаю, то кто сделает? – спросил Кросби.

– Правление вполне в силах справиться со всем, что ему надлежит. Послушайте, Кросби, мы с вами знакомы много лет, и не хотелось бы, чтобы мы ссорились. Я пришел к вам поговорить так, потому что для вас будет нехорошо, если какие-нибудь вопросы поднимут официальным порядком. Оптимиста нелегко рассердить, но вчера он был положительно вне себя. Вам стоит без обиды принять мои слова к сведению и немного умерить пыл.

Однако Кросби был не настроен молча принимать к сведению чьи-либо слова. Каждая частица его существа болела, и он рвался осыпать ударами все и вся.

– Я старался исполнить свой долг как можно лучше, мистер Баттеруэлл, – сказал он, – и уверен, что исполнял его хорошо. Я убежден, что знаю мое дело не хуже любого, кто станет меня учить. Если я делал больше, чем входит в мои обязанности, то лишь потому, что некоторые не выполняют своих.

Лицо его, когда он говорил, потемнело, и уполномоченный видел, что секретарь в ярости.

– Что ж, – произнес Баттеруэлл, вставая. – В таком случае я могу лишь поговорить с председателем, и он выскажет вам в правлении, что думает. На мой взгляд, вы глупите. Что до меня, я лишь хотел вам помочь.

И мистер Баттеруэлл вышел.

В тот же день Кросби пригласили в правление как обычно, между двумя и тремя часами. Это происходило каждый день, и Кросби час или два сидел с двумя из трех уполномоченных после того, как они подкрепят себя галетами и стаканом хереса. Сегодня дела разбирали всегдашним чередом, но Кросби чувствовал, что между ним и уполномоченными что-то изменилось. Они присутствовали в полном числе. Председатель отдавал распоряжения напыщенным тоном, чего не делал в хорошем расположении духа. Майор по большей части молчал, но взгляд его горел злорадным ехидством. Мистер Баттеруэлл был исключительно учтив и непривычно оживлен. Как только с рутинными делами покончили, мистер Оптимист поерзал в кресле, встал, затем снова сел. Глянул поверх очков на лежащую перед ним кипу бумаг, выбрал одну, снял очки, откинулся в кресле и начал свою маленькую речь.

– Мистер Кросби, – сказал он, – мы все очень признательны… чрезвычайно признательны за ваше служебное рвение.

– Спасибо, сэр, – ответил Кросби. – Я люблю свое дело.

– Именно, именно. Мы все это чувствуем. Однако мы думаем… если я скажу, что вы слишком много на себя берете, я, возможно, несколько преувеличу то, что мы думаем.

– Не преувеличивайте то, что думаете, мистер Оптимист.

Глаза Кросби, когда он это произнес, блеснули мимолетным торжеством, и глаза майора Фиаско тоже.

– О, разумеется, – ответил Оптимист. – В случае такого замечательного государственного служащего, как вы, лучше будет скорее преуменьшить любой упрек. Однако вы, разумеется, меня поняли?

– Боюсь, что не совсем, сэр. Если я не слишком много на себя беру, что я сделал такого, чего делать не следовало?

– Вы неоднократно давали указания по вопросам, по которым прежде должны были получить нашу резолюцию. Вот, например. – И он предъявил выбранную бумагу.

В данном случае секретарь определенно превысил свои формальные полномочия, поэтому не мог возразить, что сделал как лучше.

– Если вы хотите, чтобы я руководствовался только прямыми указаниями, я так и буду поступать, но мне кажется, вам это будет неудобно.

– Так будет гораздо лучше, – сказал Оптимист.

– Очень хорошо, – ответил Кросби, – так и будет.

И он тут же решил, что будет всячески портить кровь трем джентльменам в этой комнате. У него было для того довольно средств, но он знал, что ровно в той же мере будет портить кровь самому себе.

Все в его жизни было неладно, ничто не сулило ему удовлетворения. По пути со службы Кросби заглянул в «Себрайтс», но не нашел сил разговаривать о мелких событиях дня. Он пошел домой. Жена, хотя не лежала в постели, по-прежнему жаловалась на головную боль.

– Я весь день не выходила из дому, – сказала она, – и от этого мигрень разыгралась еще пуще.

– Я не знаю, как тебе выходить из дому, если ты не хочешь гулять пешком, – ответил он.

И больше они до самого обеда не обменялись ни словом.

Знай это все оллингтонский сквайр, думаю, он остался бы доволен тем, как наказан Кросби.

В тот день обитательницы Малого дома позавтракали рано, как у них вошло в привычку с начала сборов. После обеда миссис Дейл прошла через сад к другому дому. В руке у нее была записка к леди Джулии, где с многочисленными выражениями благодарности говорилось, что Лили не может так скоро после болезни покинуть дом, а сама она вынуждена остаться с Лили, а к тому же сейчас готовится к переезду и оттого не может принять приглашение, однако другая ее дочь будет очень рада погостить вместе с дядюшкой в Гестуикской усадьбе. Записку миссис Дейл не запечатала, чтобы сквайр решил, отправлять ли ее в таком виде. Возможно, он не захочет ехать к лорду Де Гесту с одной лишь Белл.

– Оставьте записку мне, – сказал он, – если вы не против.

– О нет, конечно не против!

– Мэри, я сразу скажу вам все напрямик. Я сам пойду туда с вашей запиской, увижусь с графом и в зависимости от нашего разговора решу, как быть. Мне очень жаль, что Лили отказалась.

– Ах! Она не может.

– Очень жаль. Очень жаль. Очень жаль. – Он повторял эти слова с таким чувством, что сердце миссис Дейл наполнилось нежностью к нему.

– На самом деле она не может ехать туда из-за Джона Имса, – сказала миссис Дейл.

– О, знаю, – ответил сквайр. – Я понял. Но мы-то именно и хотели, чтобы они встретились. Отчего бы ей не провести неделю в одном доме с честным молодым человеком, который нам всем по душе?

– У нее есть причины этого не хотеть.

– Именно по этим причинам мы и желали ее туда зазвать. Возможно, мне лучше рассказать вам все. Лорд Де Гест ему покровительствует и хочет, чтобы он женился. Пообещал записать на него доход, который позволит ему жить безбедно.

– Как щедро! Я счастлива слышать – ради Джона.

– И он получил повышение по службе.

– Ах! Значит, у него все будет благополучно.

– Да. Он личный секретарь их главного начальника. И, Мэри, чтобы Лили, если удастся их поженить, не вошла в его дом с пустыми руками, я решил выделить ей сто фунтов годовых – ей и ее детям, если она согласится выйти за Имса. Теперь вы знаете все. Я не собирался вам говорить, но лучше, что теперь вы знаете и можете судить сами. Тот человек был мерзавцем. Этот честный. Разве не хорошо будет, если она его полюбит? Мне казалось, он ей нравился, пока не явился негодяй.

– Да, он всегда ей нравился – как друг.

– Ей не найти жениха лучше.

Миссис Дейл молча обдумывала услышанное. Каждое слово сквайра было правдой. Такое средство излечить рану было бы желательным и благотворным, брак – удачным во всех отношениях, будущее для Лили такое, о каком можно только мечтать – будь оно возможно. Миссис Дейл твердо верила, что, если Лили через год или два согласится принять ухаживания Джона Имса, все еще может сложиться хорошо. Тогда она забудет Кросби либо сможет вспоминать о нем без сожалений и станет хозяйкой счастливого дома. Однако ж есть цели, которых нельзя достичь, пусть даже на пути нет физических или материальных преград. Наши огорчения рождаются из нашего взгляда на их источник. Будь сердце всегда податливо, как воск, а чувства – подвластны воле, кто позволил бы себе терзаться из-за любовных невзгод? Смерть не печалила бы, неблагодарность утратила бы свое жало, предательство в любви не наносило бы ущерба сверх того, что касается житейских обстоятельств. Однако сердце не податливо, а чувства не дают себя побороть.

– Для нее это пока еще невозможно, – сказала миссис Дейл. – Боюсь, что невозможно.

– Полгода, – напомнил сквайр.

– Это займет годы… не месяцы.

– И она растратит всю свою юность.

– Да, из-за его предательства. Однако так случилось, и мы не можем все повернуть вспять. Она любит его по-прежнему.

Тут сквайр пробормотал вполголоса несколько слов по адресу Кросби – они вырвались у него невольно, но даже как невольные были неподобающими. Миссис Дейл услышала их и не оскорбилась.

– Но вы поймете, – сказала она, – что она не может себя заставить туда поехать.

Тут сквайр грохнул по столу кулаком и повторил свое восклицание. Знай он, какой неприятной женой оказалась леди Александрина, он бы, возможно, злился чуть меньше. А сумей он почувствовать, как сам Кросби смотрит теперь на свой союз с Де Курси, думаю, его это отчасти утешило бы. Люди, причинившие нам зло, обычно бывают наказаны, но как часто мы лишены радости узнать об отмщении! Всё как будто нарочно устраивается так, чтобы виновного настигла кара, но пострадавший не утолил своей жажды мщения.

– А сами вы в Гестуик поедете? – спросила миссис Дейл.

– Я отнесу вашу записку, – сказал сквайр, – и завтра вас извещу. Граф настолько любезен, что нужно проявить всяческую деликатность. Я напрямик все объясню и поеду либо останусь, как ему будет угодно. Сам я не вижу смысла в этом визите. Что мне делать в Гестуикской усадьбе? Я правда думал, что так мы, возможно, что-нибудь исправим.

Миссис Дейл встала, но не могла уйти, не высказав благодарности за то, что он пытался для них сделать. Она прекрасно понимала, что он подразумевал под словом «исправить». Он имел в виду, что, проживи они вместе неделю в Гестуикской усадьбе, дамы, возможно, передумали бы съезжать из Оллингтона. У миссис Дейл было чувство, что деверь своей добротой собирает горящие угли на ее голову. Она уже отчасти стыдилась того, что делает, почти признавая, что должна была терпеть его суровость за то, как он заботится о ее дочерях. Если бы она не боялась их укоров, то сдалась бы прямо сейчас.

– Я не знаю, как благодарить вас за доброту.

– Ничего не говорите… ни про мою доброту, ни про мою недоброту, просто останьтесь здесь, и будем жить вместе как христиане, стараясь думать доброе, а не худое.

То были сердечные слова, исполненные любви и кротости, однако сквайр произнес их резким бесчувственным голосом, мрачно глядя в камин. По правде сказать, он почти стыдился своего порыва.

– По крайней мере я не буду думать худого, – ответила миссис Дейл, протягивая ему руку.

Потом она ушла, и, хотя отказываться от переезда было уже поздно, миссис Дейл призналась себе, что жалеет о своем решении.

Начало весны выдалось холодным, и стеклянные двери на лужайку еще не открывали, так что идти надо было в обход – либо через огородик на дорогу и дальше к парадному крыльцу, либо через черную дверь на кухню. Миссис Дейл выбрала черную дверь и не успела вступить в коридор, как ее остановила Лили, на цыпочках выскользнувшая из салона. Она улыбнулась, поднося палец к губам, и никто, глядя на нее, не испугался бы, что с ней какая-нибудь беда.

– Маменька, – полушепотом сказала она, указывая на дверь гостиной, – тебе туда нельзя, идем в салон.

– Кто там? Где Белл? – спросила миссис Дейл, заходя в салон, как велено. – Так кто там? – повторила она.

– Он!

– Кто «он»?

– Не будь такой глупенькой! Доктор Крофтс, конечно. Он там уже почти час. Не знаю, как ему это удалось, там сесть-то не на что, кроме старого свернутого ковра. Весь пол заставлен посудой, а Белл-то в каком виде! Она надела твой старый клетчатый фартук, а когда вошел доктор Крофтс, упаковывала каминные щипцы в оберточную бумагу. Вряд ли он когда-нибудь видел ее такой замарашкой. Одно совершенно точно – он не сможет поцеловать ей руку.

– Это ты глупенькая, Лили.

– Но он точно там, если только не вылез в окошко или в дымоход.

– Почему ты от них ушла?

– Он встретил меня здесь, в коридоре, и приветствовал очень серьезно. «Заходите, – сказала я, – и увидите, как Белл пакует кочерги и каминные щипцы». – «Я войду, – ответил он, – но вы со мной не ходите». Он был ужасно серьезный, и я уверена, он думал об этом всю дорогу.

– А почему же ему не быть серьезным?

– О да, конечно, он должен быть серьезным, но разве ты не рада, маменька? Мы будем жить с тобой вдвоем, ты и я, зато она будет так к нам близко! Я думаю, он останется здесь навечно, если только кто-нибудь что-нибудь не сделает. Я так устала ждать и тебя высматривать. Может быть, он помогает ей укладывать вещи. Как ты думаешь, нам можно зайти или это будет невежливо?

– Лили, не спеши пока ничего говорить. Возможно, ты ошибаешься, да к тому же мало ли что еще может случиться.

– Да, маменька, – сказала Лили, беря мать под руку, – ты права.

– Ах, голубушка, прости меня, – проговорила мать, внезапно вспомнив, что ее последние слова были почти жестокими.

– Не важно, – ответила Лили, – мне это только на пользу, я имею в виду, когда ты говоришь мне так с глазу на глаз. Но, Бог даст, тут ничего плохого не случится, и Белл будет счастлива. Есть разница между тем, что совершается в спешке, и тем, что долго обдумывают. Но если мы не войдем, они там останутся навсегда. Давай, маменька, открой дверь ты.

Миссис Дейл открыла дверь, предварительно подергав ручку, чтобы двое внутри услышали. Крофтс не сбежал ни в окно, ни через дымоход, а сидел посреди комнаты на пустом ящике напротив Белл, примостившейся на сложенном ковре. Белл по-прежнему была в клетчатом фартуке, о котором говорила ее сестра. Про чистоту ее рук ничего сообщить не могу, но не думаю, чтобы влюбленный нашел в них какой-нибудь изъян.

– Здравствуйте, доктор, – сказала миссис Дейл, стараясь говорить обычным тоном и смотреть так, будто в его визите нет ничего особенного. – Я только что вернулась из Большого дома.

– Маменька, – воскликнула Белл, вскакивая, – не зови его больше доктором.

– Вот как? Его лишили докторского звания?

– Ах, маменька, ты же поняла, – сказала Белл.

– Я поняла, – ответила Лили, подходя к доктору и подставляя ему щеку для поцелуя. – Он будет мне братом, я намерена с этой минуты быть ему сестрой. Я жду, что он будет служить нам во всем, не оставляя себе и минутки.

– Миссис Дейл, – сказал доктор, – Белл согласна, если согласны вы.

– Тут вам сомневаться незачем, – ответила миссис Дейл.

– Мы будем небогаты… – начал доктор.

– Я ненавижу богатство, – вмешалась Белл. – Ненавижу даже говорить о нем. Мне кажется, даже думать о нем немужественно и уж точно неженственно.

– Белл всегда фанатично превозносила бедность, – сказала миссис Дейл.

– Ничего подобного. Я очень хорошо отношусь к заработанным деньгам. Я хотела бы зарабатывать сама, если бы умела.

– Пусть навещает болящих дам, как это делается в Америке, – сказала Лили.

Все перешли в салон и сели у камина, как будто уже были одной семьей. Событие, учитывая его природу – юная дама хорошего рода, известная своей красотой, ответила согласием на предложение руки и сердца, – приняли буднично и даже немного сумбурно. Насколько иначе все было с Кросби! Лили на время вознеслась на пьедестал – может быть, шаткий, но, безусловно, высокий. Какой учтивой речью приветствовали жениха! Как все чувствовали, что судьба благоволит к Малому дому, – чувствовали, возможно, не без трепета, но все равно с внутренним торжеством. Какое было ликование – Лили почти дивилась, что это на самом деле происходит с ней! Сейчас никто не дивился и никто, за исключением Крофтса, особо не ликовал. Однако все были очень счастливы и уверены в прочности своего счастья. Еще не так давно одну из них повергло в прах предательство жениха, но сейчас никто из них не боялся, что этот жених предаст. Белл была уверена в своем будущем так, будто уже вошла хозяйкой в скромный гестуикский домик. Миссис Дейл смотрела на доктора как на сына, и все четверо беседовали у камина так, словно они одна семья.

Однако Белл не сидела рядом с женихом. Лили, после того как приняла предложение Кросби, все время старалась быть к нему поближе. Она не стыдилась своей любви и то и дело показывала ее нежными прикосновениями, брала жениха под руку, глядела ему в лицо, словно хотела каждую минуту получать осязаемые свидетельства его присутствия. Совсем иначе было с Белл. Ее счастье любить и быть любимой не требовало иных знаков обожания. Не думаю, что она огорчилась бы, если бы Крофтсу внезапно потребовалось до свадьбы съездить в Индию и обратно. Ей довольно было знать, что между ними все решено. С другой стороны, когда Крофтс заговорил о том, чтобы пожениться немедленно, она не стала возражать. Поскольку ее матушка переезжала на новое место, разумно было сразу обставлять дом на двоих, а не на троих. Поэтому они беседовали о столах и стульях, коврах и кухнях в самой неромантичной и практической манере. Значительная часть мебели в доме, откуда они съезжали, принадлежала сквайру – или, как они обычно говорили, самому дому. Самые старые и основательные вещи возрастом более полувека находились в Малом доме, когда дамы туда въехали. Итак, стоял вопрос о мебели для нового жилья в Гестуике – вопрос для миссис Дейл с ее скромным доходом весьма существенный. На первые месяца два им предстояло устроиться на съемной квартире, а свое добро разместить у знакомых. Не лучше ли в таком случае Белл выйти замуж поскорее, чтобы вопрос о съемной квартире не усложнялся ее нуждами? Последнее предложение высказал доктор Крофтс, без сомнения осмелевший от своей победы.

– Это едва ли возможно, – ответила миссис Дейл. – Осталось всего три недели… а дом в таком беспорядке!

– Джеймс шутит, – сказала Белл.

– Ничего подобного, – возразил доктор.

– Отчего бы не послать за мистером Бойсом, чтобы Джеймс сегодня же увез Белл в седле? – спросила Лили. – Именно то, что нужно таким первобытным людям, как вы двое. И все равно, Белл, мне бы правда хотелось, чтобы ты вышла замуж из этого дома.

– Не думаю, что это хоть сколько-нибудь важно, – ответила Белл.

– Просто если бы вы дождались лета, мы могли бы устроить такой замечательный праздник на лужайке. Как-то неуютно выходить замуж со съемной квартиры.

– Не вижу тут ничего неуютного, – возразила Белл.

– Когда ты выйдешь замуж, я всегда буду звать тебя мадам Обыденность, – сказала Лили.

Потом они выпили чаю, доктор Крофтс сел на лошадь и уехал в Гестуик.

– Теперь-то мне можно о нем говорить? – спросила Лили, как только закрылась дверь.

– Нет, нельзя.

– Как будто я всего с самого начала не знала! А каково было терпеть, когда ты с упрямой суровостью меня ругала, а мне не позволяла и словом возразить!

– Я не помню суровости, – сказала миссис Дейл.

– Как и молчания Лили, – добавила Белл.

– Но теперь все устроилось, – сказала Лили, – и я совершенно счастлива. Я в жизни не была так довольна, правда, Белл.

– И я, – добавила ее мать. – Я от всего сердца могу объявить, что благодарю Бога за эту милость.

Джон Имс успешно заключил сделку с сэром Раффлом Баффлом. Он согласился занять место личного секретаря при условии, что получит двухнедельный отпуск в конце апреля. Устроив это все, он сердечно расстался с мистером Милом, который и впрямь горевал о его уходе, распил по прощальной кружке портера с товарищами в канцелярии, выслушал много пожеланий совладать с ботинками старого Фуффела, отпустил последнюю колкость в адрес мистера Ласки, спешившего по коридору с огромной книгой входящей корреспонденции в руках, и занял удобное кресло, которое освободил Фитцговард.

– Никому не говорите, – сказал Фитц, – но я скоро совсем уйду. Родитель не позволит мне оставаться здесь, кроме как личным секретарем.

– Молодец ваш родитель, – ответил Имс.

– Не знаю, не знаю. Разумеется, у него есть кое-какие связи. Мой кузен должен на следующих выборах пройти в парламент от Сент-Бенгея, и тогда мне найдется местечко получше.

– Еще бы! Будь мой кузен депутатом от Сент-Бенгея, я бы не задержался нигде восточнее Уайтхолла.

– Я не хочу сказать, что место плохое. Кабинет отличный, только утомительно таскаться каждый день в Сити. И неприятно, что тебя вызванивают колокольчиком, будто слугу. Не то чтобы я хотел омрачить вашу радость.

– Мне это место отлично подойдет, – сказал Имс. – Я не привередлив.

На том они и расстались. Имс получил уютный кабинет и опасность, что его попросят принести сэру Раффлу ботинки, а Фитцговард занял освободившийся стол в канцелярии до поры, когда его родственник пройдет в парламент от округа Сент-Бенгей.

Однако Имс, хотя пил портер, и поддразнивал Фитца, и уколол Ласки, уселся в новое кресло не без серьезных раздумий. Он знал, что в прежней его лондонской карьере гордиться нечем. Он водил компанию с людьми, которых не уважал, губил время в праздности и порою хуже, чем в праздности, позволил женщине, к которой никогда не питал искренних чувств, выманить у него глупые обещания, и обещания эти по-прежнему висели у него над головой. Сидя перед разложенными на столе записками сэра Раффла, Джон почти с ужасом думал про обитателей Бертон-Кресента. Его знакомству с Крэделлом скоро должно было исполниться три года, и Джон содрогался при мысли, что избрал себе в друзья столь жалкое существо. Он не мог извинить себя тем, чем извиняем его мы. Не мог сказать, что обстоятельства вынудили его завести друга раньше, чем он понял, какими качествами должен обладать друг. Три года они жили бок о бок, и только сейчас у Джона открылись глаза. Крэделл был на три года его старше. «Я не брошу его, – сказал себе Джон, – но он жалкая личность». Еще он думал о Лупексах, о мисс Спрус, о миссис Ропер и пытался вообразить, как вела бы себя Лили Дейл, оказавшись меж такими людьми. Нет, она бы никогда меж ними не оказалась. С тем же успехом он мог бы угостить ее джином в кабаке, что и пригласить в гостиную миссис Ропер. Если судьба уготовила ему счастье назвать Лили своей, он должен совершенно переменить образ жизни.

По правде сказать, он сбрасывал свое мальчишество, как змея – кожу, начинал ощущать себя взрослым и мало-помалу осознавал, что нужно всерьез задуматься о будущем образе жизни. Ни тени подобных мыслей не посещало его, когда он поселился в Лондоне. Мне представляется, что отцы и матери нынешнего поколения очень плохо понимают молодых людей, о которых так тревожатся. Они приписывают им столько невозможного и отказываются признавать в них столько хорошего. Они ждут от мальчишек рассудительности взрослых мужчин – рассудительности, которая приходит по размышлении, но не верят, что одна лишь сила мысли со временем наставит их на истинный путь. Молодые люди обычно много думают – гораздо больше, чем старые, – но плод их мысли еще не созрел. И так мало делается для развлечения юношей, когда те в девятнадцать-двадцать лет оказываются в Лондоне без родительского присмотра! Неужели хоть одна мать действительно ждет, что ее сын будет вечер за вечером просиживать в убогой комнатушке, пить дрянной чай и читать высоконравственные книги? Однако, по всему, матери именно этого и ждут – те самые матери, что говорят про безумие молодых! О матери, что год за годом отправляете сыновей в опасный мир и так заботливо снабжаете их добрыми советами, фланелевыми рубашками, молитвенником и зубным порошком, неужто не приходит вам в голову, что надо озаботиться их досугом, танцами, приемами, радостями женского общества? Если вы не доставите своим сыновьям развлечений, они, безусловно, сами их себе доставят – развлечения совершенно иного рода. Будь я матерью, отправляющей сына в мир, я в первую очередь думал бы о том, в какой дом, полный милых девушек, могу добыть ему приглашение, чтобы он флиртовал в хорошем обществе.

Бедный Джон Имс силою обстоятельств оказался вынужден флиртовать в очень дурном обществе и теперь полностью это осознал. До отъезда в Гестуикскую усадьбу оставалось всего два дня, и, позволив себе передышку перед тем, как написать стопку записок от имени сэра Раффла, он решил известить миссис Ропер, что по возвращении в Лондон больше у нее не появится. Он разобьет оковы, и, если за это придется заплатить, он заплатит, насколько сумеет. Джон мысленно признавал, что дурно вел себя с Амелией, обвиняя себя, быть может, сильнее, нежели на самом деле заслуживал, но по крайней мере ему было ясно, что с этим следует разобраться до того, как делать предложение Лили Дейл.

Как раз когда он пришел к этому решению, зазвонил колокольчик, всегда стоявший у сэра Раффла на столе, – Имса требовали к великому человеку.

– Хм, – сказал сэр Раффл, откидываясь в кресле и потягиваясь после утомительных трудов. – Хм, дайте-ка глянуть! Послезавтра вы уезжаете.

– Да, сэр Раффл.

– Хм, это некстати, очень некстати. Однако в таких случаях я никогда не думаю о себе. Никогда не думал и вряд ли когда-либо буду думать. Так вы едете к моему старому другу Де Гесту?

Имс всегда злился, когда сэр Раффл заговаривал о своей дружбе с графом, и потому не поддержал разговор.

– Я еду в Гестуик, – сказал он.

– О да, в Гестуикскую усадьбу? Не помню, бывал ли я там. Может, и бывал, да запамятовал.

– Я не слышал, чтобы лорд Де Гест о таком упоминал.

– Да, конечно! С чего бы его памяти быть лучше моей? Скажите ему, как я рад возобновить наше давнее приятельство. Я сам охотно заглянул бы к нему на денек-другой в скучное время года – скажем, в сентябре или октябре. Занятное совпадение, что мы оба принимаем в вас участие, не правда ли?

– Я непременно ему передам.

– Уж не забудьте. Он один из самых независимых наших аристократов, и я очень его уважаю. Дайте-ка вспомнить, я же звонил в колокольчик? Что мне было нужно? Мне кажется, я звонил в колокольчик.

– Да, звонили.

– Ах да, конечно. Я ухожу, и мне нужны… скажите, пожалуйста, Рафферти, чтобы принес мои… ботинки.

Джон позвонил в колокольчик – не в настольный, а в другой.

– И завтра меня здесь не будет, – продолжал сэр Раффл. – Я буду рад, если вы отправите мои письма, и если будет что-нибудь из казначейства… если напишет канцлер, перешлите письмо с курьером немедленно.

– Вот Рафферти, – сказал Джон, твердо решивший не марать губы упоминанием обуви сэра Раффла.

– Ах да, Рафферти, принесите мои ботинки.

– У вас есть еще что-нибудь ко мне?

– Нет, больше ничего. Разумеется, вы оставите все бумаги в полном порядке.

– О да. – И Джон Имс удалился, дабы не присутствовать при общении сэра Раффла с его ботинками.

«Он не подойдет, – заключил про себя сэр Раффл. – Недостаточно расторопен. На этом месте нужен человек посообразительнее. Непонятно, отчего граф так с ним возится».

Вскоре после эпизода с ботинками Имс покинул свой кабинет и отправился домой на Бертон-Кресент. Он чувствовал, что одержал победу над сэром Раффлом, однако победа эта далась легко. Теперь ему предстояла другая битва, в которой, как он подозревал, победить будет куда труднее. Амелия Ропер была врагом куда более грозным, чем главный уполномоченный. У Джона имелась в колчане мощная стрела, к которой он мог прибегнуть, если потребуется нанести противнице смертельную рану. Всю последнюю неделю Амелия в отместку неверному возлюбленному напропалую кокетничала с Крэделлом. Джон не намеревался без крайней нужды ее этим упрекать, но ему необходимо было выйти из схватки победителем, и он готов был пустить в ход то оружие, какими снабдили его судьба и превратности войны.

Миссис Ропер Джон застал в гостиной и тут же приступил к делу.

– Миссис Ропер, – сказал он, – завтра я уезжаю из города.

– Да, мистер Имс, мы знаем, вы едете в великолепный дом графа Де Геста.

– Не могу сказать, что дом так уж великолепен, но я уезжаю на две недели в деревню. Когда я вернусь…

– Когда вы вернетесь, мистер Имс, надеюсь, вы найдете вашу комнату куда более удобной. Знаю, она не совсем такая, какая приличествует джентльмену вроде вас, и уже некоторое время думала…

– Миссис Ропер, я не собираюсь сюда возвращаться. Надо ж иногда менять квартиру, и я был верен вам очень долгое время.

– Куда вы переезжаете, мистер Имс?

– Пока не решил. Это будет зависеть от того… от того, что скажут мои знакомые в деревне. Не думайте, будто я поссорился с вами, миссис Ропер.

– Это все Лупексы виноваты, – в отчаянии проговорила несчастная хозяйка.

– Нет, миссис Ропер, никто не виноват.

– Да, это они, и я не стану вас упрекать, мистер Имс. Из-за них этот дом не годится для порядочного молодого джентльмена вроде вас. Я все время это чувствовала, но трудно приходится одинокой женщине вроде меня, вы согласны, мистер Имс?

– Миссис Ропер, Лупексы здесь совершенно ни при чем.

– Причем-причем, я все понимаю. Но что я могла сделать, мистер Имс? Последние полгода я каждую неделю говорила им, чтобы они съехали, но чем чаще я предупреждаю, тем меньше они хотят съезжать. Если я не вызову полицию и не устрою в доме скандал…

– Я вовсе не жаловался на Лупексов, миссис Ропер.

– Вы не стали бы съезжать без причины, мистер Имс. Вы ведь не женитесь скоропалительно?

– Насколько мне известно, нет.

– Мне можете сказать, правда можете. Я никому не передам, ни одной живой душе. Насчет Амелии это была не моя вина. Честное слово, не моя.

– Кто говорит, будто здесь была чья-либо вина?

– Я вижу своими глазами, мистер Имс. Конечно, не дело мне было вмешиваться. И если она вам нравилась, я бы сказала, что жена из нее выйдет не хуже другой, да и по части экономии она лучше большинства девушек. Вы должны понять материнские чувства. Если бы что-нибудь могло из этого выйти, не следовало мне вам мешать, ведь правда.

– Ничего из этого выйти не могло.

– Я так ей и сказала еще несколько месяцев назад. Ни слова не скажу вам в упрек, но молодым людям следует быть очень осмотрительными, очень.

Джонни не стал намекать безутешной матери, что девицам тоже пристало быть очень осмотрительными, но подумал он именно так.

– Много раз я жалела, что она вообще сюда приехала, уж поверьте. Что мать может поделать? Не могла же я выставить ее за дверь. – И миссис Ропер, поднеся к глазам фартук, зарыдала.

– Мне очень жаль, если я кого-нибудь огорчил, – сказал Джонни.

– Это не ваша вина, – продолжала несчастная; из нее вместе с неудержимыми слезами изливались ее природные чувства. – И не моя. Но я видела, к чему ее поведение приведет. Я знала, что вам такая не нужна.

– Поверьте, миссис Ропер, я всегда очень уважал и ее, и вас.

– Но вы бы на ней не женились. Я с самого начала это знала, упрашивала ее от вас отстать, почти на коленях молила, но она не слушала. Она никогда меня не слушает. Всегда была своевольная. Мне спокойнее было, когда она жила отдельно. Хотя по дому она хорошо управляется, мистер Имс, и уж какая работящая… а впрочем, что толку об этом говорить.

– Мне кажется, никакой беды не случилось.

– Случилась беда, и большая. Мой дом перестал быть респектабельным. Хуже всего, конечно, Лупексы. Мисс Спрус прожила у меня девять лет – сколько я держу пансион, а сегодня утром сказала, что уедет в деревню. Все одно к одному. Я понимаю. Я вижу. Мой дом уже не респектабельный, и ваша матушка, если бы знала все, справедливо на меня сердилась бы. Я очень хотела держать приличный пансион, мистер Имс, очень хотела.

– Мисс Спрус передумает.

– Вы и не знаете, через что я прошла. Никто из них не платит, не платит регулярно, только она и вы. Мисс Спрус всегда была как Английский банк.

– Боюсь, миссис Ропер, я тоже не платил вам вполне исправно.

– Платили, платили. Я не огорчаюсь, что мне задолжали фунт или два, если знаю, что когда-нибудь все получу. Мясник – а он жильцов знает не хуже моего – подождет, коли уверен, что деньги будут. Но он не будет ждать из-за таких, как Лупексы, от которых ничего не дождешься. И вот Крэделл… не поверите, но он должен мне двадцать восемь фунтов!

– Двадцать восемь фунтов!

– Да, мистер Имс, двадцать восемь фунтов! Он болван. Все его деньги уходят Лупексам, я знаю. Он не говорит о том, чтобы расплатиться и съехать. У меня останутся только он и Лупексы, а тогда придут бейлифы и все здесь продадут с молотка.

И она, бросившись в старое, набитое конским волосом кресло, дала волю женскому горю.

– Наверное, я пойду к себе готовиться к обеду, – сказал Имс.

– Вам обязательно съезжать, как вернетесь? – спросила миссис Ропер.

– Боюсь, что да. Я хотел сказать, что сегодня предупреждаю вас за месяц. Само собой, этот месяц я оплачу.

– Я не хочу злоупотреблять вашей добротой, правда, не хочу. Но я надеюсь, вы оставите вещи. Забрать их сможете, когда захотите. Если Чампенд узнает, что и вы, и мисс Спрус съехали, он тут же потребует с меня весь долг.

Чампендом звали мясника. Однако на эту жалобную просьбу Имс не ответил. Останутся ли здесь его старые ботинки еще на неделю-две, зависело от предстоящего разговора с Амелией.

Когда он вошел в гостиную, там не было никого, кроме мисс Спрус.

– Чудесная сегодня погода, мисс Спрус, – сказал Имс.

– Да, мистер Имс, для Лондона погода чудесная, но вы не думаете, что в деревне воздух лучше?

– Я предпочитаю город, – ответил Джонни, желая, если возможно, помочь миссис Ропер.

– Вы человек молодой, мистер Имс, а я всего лишь старая женщина, и это большая разница, – сказала мисс Спрус.

– Не такая и большая, – возразил Джонни, стараясь проявить вежливость. – Вам не больше моего нравится скучать.

– Мне нравится респектабельность, мистер Имс. Я всегда была респектабельной, мистер Имс.

Все это старушка произнесла почти шепотом, с тревогой глянув на дверь – не открыта ли она для чужих ушей.

– Я уверен, что миссис Ропер очень респектабельна.

– Да, мистер Имс, она-то респектабельна, а вот некоторые здесь… тсс! – И старая дама приложила палец к губам.

Дверь открылась, и в комнату вплыла миссис Лупекс.

– Добрый день, мисс Спрус. Всегда-то вы первая. Уж наверняка чтобы единолично заполучить себе кого-нибудь из молодых людей. Какие новости в городе, мистер Имс? На своем новом месте вы наверняка все первым узнаете.

– У сэра Раффла Баффла новые ботинки. Точно не уверен, но сужу по тому, как долго он их надевал.

– Ах, теперь вы надо мной смеетесь. Джентльмены всегда так себя ведут, когда немного возвысятся в мире. Вы считаете, с женщинами не о чем разговаривать, разве что отпустить шутку-другую.

– Я охотнее буду разговаривать с вами, миссис Лупекс, чем с сэром Раффлом Баффлом.

– Говорите что угодно, но мы, женщины, знаем, чего стоят такие комплименты – верно, мисс Спрус? Женщина, прожившая в браке пять лет, как я… или, вернее, уже почти шесть… не ждет от молодых людей особого внимания. И хотя замуж я вышла молодой – молодой годами, я много повидала и многое испытала, так что сердце мое не молодо.

Это было сказано почти шепотом, но мисс Спрус все слышала и укрепилась в своем мнении, что Бертон-Кресент уже не респектабельное место.

– Не знаю, какой вы были тогда, миссис Лупекс, – ответил Имс, – но вы и сейчас молоды.

– Мистер Имс, я бы продала остатки моей молодости дешево – очень дешево, будь я только уверена…

– Уверены в чем, миссис Лупекс?

– В чувствах человека, которого люблю. Это единственное, что нужно женщине для счастья.

– А разве Лупекс не…

– Лупекс! Но о таком лучше молчать. Мне не следовало открывать своих чувств. Вот ваш друг мистер Крэделл. Знаете, я порой гадаю, что вы в нем нашли, если так к нему привязаны.

Мисс Спрус все видела, все слышала и окончательно решила переехать в две комнатки в Даличе.

До обеда Имс и Амелия не обменялись почти ни словом. Амелия по-прежнему обхаживала Крэделла, и Джонни видел, что стрела, если она потребуется, будет и впрямь убийственной. Миссис Ропер уже сидела на своем месте за обеденным столом, и Джон видел на ее лице следы слез. Бедная женщина! Мало в жизни положений тяжелее того, что выпало на ее долю! Постоянно требовать с других денег, которые те заплатить не могут, выслушивать требования денег, которые она не в силах заплатить, мечтать о респектабельности, но признаваться себе, что эта роскошь ей не по карману, мириться с непорядочными жильцами ради дохода, но не получать этого дохода и чувствовать, что она своими руками себя разоряет! Как много в мире таких миссис Ропер, которые год за годом опускаются все ниже и теряют все, и никто не ведает, куда они деваются! Вроде бы их иногда видишь на углах улиц в потрепанном чепце и ветхом платье, с лохмотьями старой шали на плечах, еще как будто хранящих слабые воспоминания о былой респектабельности. Они беспокойно озираются, словно выискивая на улице жильцов. Где им добыть кусочек насущного хлеба и чашку жидкого чая – чашку жидкого чая с капелькой джина, если Провидение над ними сжалится! Положение такое миссис Ропер видела вполне явственно и теперь страшилась, что из-за Лупексов до него дойдет. Сейчас она молча резала мясо, обреченно кладя одинаковые куски и хорошим жильцам, которые ее покидали, и плохим жильцам, которые у нее оставались. Что пользы оказывать предпочтение одним и ущемлять других? Пусть едят баранину и те, кто за нее заплатит, и те, кто не заплатит. Недолго ей осталось резать мясо в этом доме, если Чампенд осуществит свои сегодняшние угрозы.

Читатель, возможно, помнит комнатку рядом со столовой. Ранее описывался разговор между Амелией и ее возлюбленным. Все такие разговоры в пансионе миссис Ропер происходили в этой комнатке. В доме, где обитают лица разного пола, необходимо отдельное помещение для бесед. Если мужчина живет вдвоем с женой, он может разговаривать с ней где угодно. Дочери и сыновья, даже выросшие, вряд ли нуждаются в особом помещении для бесед, разве что дочери уже на выданье и обладают независимым нравом. Однако, когда семейство делается чуть сложнее – появляется еще один молодой человек, или приезжает тетушка, или в привычный распорядок вторгаются взрослые дети от первого брака, такое помещение становится незаменимым. Ни одна хозяйка не помыслит взять жильцов, не предоставив им такой комнаты. У миссис Ропер она была очень маленькая и обшарпанная, но цели своей вполне соответствовала. Располагалась она рядом со столовой напротив черной лестницы. Туда после обеда и призвали Амелию. Она сидела между миссис Лупекс и мисс Спрус, готовая нападать на первую, потому что та остается, и на вторую, потому что та съезжает, когда служанка вызвала ее наружу:

– Мисс Мели, мисс Мели… тсс! Тсс!

Амелия, обернувшись, увидела, что ее манит большая красная рука.

– Он внизу, – сказала Джемайма, как только молодая хозяйка к ней присоединилась, – и хочет с вами поговорить.

– Который? – шепотом спросила Амелия.

– Ой, да конечно же мистер Имс. Не вздумайте разговаривать ни о чем с другим, мисс Мели, уж пожалуйста. Он слова доброго не стоит, право, не стоит.

Амелия мгновение медлила на лестничной площадке, просчитывая, соглашаться ли на разговор. Целей у нее было две, или, вернее, цель ее была по своей природе двоякая. Разумеется, она хотела довести Джона Имса до отчаяния, но при этом не упустить Крэделла – на случай, если отчаяние Имса не даст скорого результата. С критикой Джемаймы она была в целом согласна, но не настолько, чтобы считать Крэделла совсем уж никудышным. Хорошо бы заполучить Имса, но на худой конец сойдет и Крэделл. Бедная девушка! К этому решению она пришла не без внутренних мук. У нее было сердце, и в той мере, в какой это сердце могло любить, она любила Джона Имса. Однако мир обходился с нею жестоко, бил ее и трепал безжалостно, а сейчас грозил отнять и последние радости. Девушка в таком положении просто не может слушать свое сердце. Амелия почти решила не видеться с Имсом, рассчитывая отказом еще увеличить его отчаяние и памятуя, что Крэделл тоже в доме, а значит, узнает про их встречу.

– Он ждет, мисс Мели. Отчего вы не идете? – И Джемайма потянула молодую хозяйку за руку.

– Я иду, – ответила Амелия и величественной поступью сошла для разговора.

– Вот она, мистер Имс, – объявила Джемайма.

И Джонни оказался наедине со своей милой.

– Вы послали за мной, мистер Имс, – сказала она, чуть тряхнув головой и не глядя на него. – Я была занята наверху, но сочла невежливым не сойти к вам, когда вы так просите.

– Да, мисс Ропер, я действительно хотел вас видеть.

– Ах! – воскликнула она, и Джонни понял, что возглас относится к его обращению – официальному, а не по имени, как всегда.

– Я перед обедом виделся с вашей матушкой и сказал, что послезавтра уезжаю.

– Мы все про это знаем – к графу, разумеется! – И она вновь тряхнула головой.

– И еще я предупредил ее, что решил не возвращаться на Бертон-Кресент.

– Что? Вы совсем оставляете наш дом?

– Да. Надо иногда менять жилье, знаете ли.

– И где вы поселитесь, Джон?

– Пока еще не знаю.

– Скажите мне правду, Джон, вы женитесь? И вы… женитесь… на той девице… объедках мистера Кросби? Я требую немедленного ответа. Вы на ней женитесь?

Джон твердо сказал себе, что никакие ее слова его не разозлят, однако при словах про объедки мистера Кросби чуть не взорвался.

– Я не собираюсь говорить ни о ком, кроме нас с вами, – сказал он.

– Со мной такие уловки не пройдут, сэр. Вы не можете обходиться с любой девушкой, как вам вздумается… о, Джон! – И она глянула на него так, будто не знает, броситься к нему и покрыть его лицо поцелуями или броситься к нему и вцепиться ему в волосы.

– Я знаю, что вел себя не совсем правильно, – начал он.

– О, Джон! – И она тряхнула головой. – Так ты хочешь сказать, что все-таки на ней женишься?

– Ничего такого я сказать не хочу. Я всего лишь говорю, что съезжаю отсюда.

– Джон Имс, понимаете ли вы, что вас ждет? Ответьте мне на вопрос: давали ли вы мне обещание, четкое обещание, снова и снова?

– Не знаю насчет четкого обещания…

– Что ж! Я считала вас джентльменом, который не отступится от своего слова. Я и впрямь так думала. Я думала, вы не поставите молодую даму в положение, когда та вынуждена будет показывать личные письма в доказательство, что добивается своего законного права! Не знаете! После всего, что между нами было! Джон Имс!

И вновь ему показалось, что сейчас она на него бросится.

– Я сказал, что вел себя не совсем правильно. Что еще я могу сказать?

– Что еще вы можете сказать? О, Джон! Задать мне такой вопрос! Будь вы порядочным мужчиной, вы бы знали, что еще сказать. Но все вы, личные секретари, лжецы, как один. Впрочем, я презираю вас! Да, я вас презираю!

– Раз вы меня презираете, мы вполне можем пожать друг другу руки и расстаться прямо сейчас. Никому не нравится, когда его презирают, но иногда тут ничего не попишешь.

И он протянул ей руку.

– И это будет конец всему? – спросила она, беря его ладонь.

– Да, наверное. Вы назвали меня презренным.

– Вы не должны ловить бедную девушку на резком слове, когда она так страдает. Если бы вы только подумали… подумали, чего я ждала!

Тут Амелия заплакала и глянула на Джонни так, будто сейчас упадет в его объятия.

– Лучше сказать правду, вы не согласны? – проговорил он.

– Но это не должно быть правдой.

– И все же это правда. Я не мог бы так поступить. Я погубил бы себя и вас, и мы никогда бы не были счастливы.

– Я была бы счастлива… очень счастлива.

Сейчас слезы бедной девушки были непритворными, слова – искренними. На минуту или две ее сердце – ее подлинное сердце – возобладало над расчетом.

– Это невозможно, Амелия. Ты простишься со мной?

– Прощай, – выговорила она, приникая к нему.

– Надеюсь, ты будешь счастлива, – сказал Джон и, обняв Амелию за талию, поцеловал ее, чего ему, безусловно, делать не следовало.

Покончив с разговором, он вышел из дома и зашагал через площади – Уоберн-сквер, Рассел-сквер, Бедфорд-сквер – к центру Лондона. Сердце его пело. Он выпутался из этой неприятности и теперь готов был сказать Лили о своей любви.

Сквайра известили, что Белл приняла предложение доктора Крофтса, и он в некотором роде выразил согласие, сказав, что, коли так, не имеет ничего возразить против доктора. Он произнес это грустно, с тем выражением сдержанной печали, которое за последнее время сделалось у него почти постоянным. Между ним и миссис Дейл произошел следующий разговор.

– Как вам хорошо известно, я хотел, чтобы сложилось иначе, – сказал он. – У меня были семейные причины желать иного. Но у меня нет никаких возражений. Доктор Крофтс как ее муж будет желанным гостем в моем доме.

Миссис Дейл, ожидавшая куда худшего, начала благодарить деверя за доброту и сказала, что тоже предпочла бы для дочери брак с кузеном.

– Однако в таких случаях решение должно полностью оставаться за девушкой, вы согласны?

– Я не имею ни слова сказать против нее, – повторил сквайр.

Тогда миссис Дейл его оставила, а дочери сообщила, что ее дядя принял известие очень, очень любезно.

– Ты была его любимицей, но теперь ею будет Лили, – закончила миссис Дейл.

– Мне это совершенно безразлично… вернее, не безразлично, и я думаю, так будет гораздо лучше. Но раз я, ослушница, уезжаю, а Лили, хорошая племянница, остается с тобой, почти жалко, что вы покинете дом, ведь правда?

Миссис Дейл была согласна с последним утверждением, но вслух этого пока не сказала.

– Ты считаешь, что Лили останется со мной?

– Да, маменька, я в этом уверена.

– Ей всегда нравился Джон Имс… и он так преуспевает.

– Все это бесполезно, маменька. Он ей нравится, очень нравится. В каком-то смысле она его любит – настолько, что, упоминая его, всегда, как мне кажется, думает про свои детские фантазии. Если бы он сделал ей предложение раньше мистера Кросби, у нее все могло бы сложиться хорошо. Но теперь она не сможет ответить ему согласием. Ей не позволит гордость, даже если позволит сердце. Ах! Очень дурно с моей стороны так говорить после всех моих прежних слов, но я почти хочу, чтобы вы отсюда не уезжали. Дядя Кристофер как будто уже и не так суров, как прежде, а поскольку это я была преступницей, а теперь меня сбудут с рук…

– Уже поздно что-нибудь менять, душа моя.

– И у нас не хватит духу предложить такое Лили, – добавила Белл.

На следующее утро сквайр послал за невесткой, как всегда, когда ему требовалось поговорить с ней по делу. Такой порядок сложился давно, и миссис Дейл это нисколько не задевало.

– Мэри, – сказал он, как только миссис Дейл села, – я сделаю для Белл ровно то, что предлагал для Лили. Разумеется, когда-то я думал обеспечить ее гораздо щедрее. Но, само собой, тогда все пошло бы в карман Бернарда, а при том, как все сложилось теперь, я не стану делать между ними различия. Обе получат по сто фунтов годовых – когда выйдут замуж, конечно. Передайте Крофтсу, чтобы он со мной поговорил.

– Мистер Дейл, он такого не ждет. Он не ждет ни пенса.

– Тем лучше для него, и уж точно намного лучше для нее. Она не станет ему менее мила, если принесет в дом некоторое подспорье.

– Мы совершенно о таком не думали – никто из нас. Предложение настолько неожиданное, что я не нахожу слов.

– Вот и не говорите ничего. Если вы хотите меня отблагодарить… но я делаю лишь то, что считаю своим долгом, и не имею права требовать ответной доброты.

– Какую доброту мы могли бы вам выказать, мистер Дейл?

– Останьтесь в доме.

Последние слова он вновь произнес так, будто сердится, будто приказывает им, будто говорит о своем и о ее долге. Голос его был строг, лицо – сурово. Он сказал, что не просит о доброте, однако, безусловно, никто и никогда не требовал доброты более безапелляционно. «Останьтесь в доме». Затем сквайр отвернулся к столу, как будто ему больше нечего сказать.

Однако миссис Дейл наконец-то начала что-то понимать в его подлинном характере и складе его ума. Он мог быть любящим и прощающим, когда давал, но, прося, умел быть только суровым. Он, собственно, вовсе не умел просить и мог только требовать.

– Мы уже столько сделали, – начала оправдываться миссис Дейл.

– Ладно, ладно. Я не собирался заводить этот разговор. Распаковать вещи легче, чем уложить. Но, впрочем… не важно. Белл сегодня отправляется со мной в Гестуикскую усадьбу. Граймс, полагаю, может забрать ее сундучок.

– О да, конечно.

– И не говорите ей пока про деньги. Я предпочел бы, чтобы вы не говорили… вы понимаете. Но Крофтсу, когда его увидите, скажите зайти ко мне. Лучше, чтобы он зашел сразу, если они собираются пожениться скоро.

Легко угадать, что миссис Дейл не подчинилась указанию сквайра. Она не могла вернуться к дочерям и не рассказать, о чем беседовала с их дядей. Сто фунтов годовых, добавленные к скромному бюджету доктора, означали разницу между достатком и нуждой – скромным достатком и терпимой нуждой. Разумеется, она все рассказала, объяснив Белл, что та должна будет изображать полнейшее неведение.

– Я немедленно его поблагодарю, – ответила Белл, – и скажу, что совершенно такого не ждала, но не стану отказываться из ложной гордости.

– Пожалуйста, милая, ничего пока не говори. Я отчасти нарушила обещание, сообщив тебе это сейчас, просто я не могла не поделиться такой радостью. А у него столько на сердце! Хотя он и молчит об этом, он очень огорчен из-за тебя и Бернарда.

Потом миссис Дейл рассказала дочерям и о просьбе сквайра, и о том, в какой манере эта просьба была изложена.

– От того, как он это сказал, у меня слезы на глаза навернулись. Мне почти захотелось, чтобы мы отсюда не уезжали.

– Но, маменька, ему-то какая разница? – сказала Лили. – Наше присутствие всегда ему докучало. Мы ему не нужны. Ему хотелось, чтобы Белл жила рядом, пока он надеялся, что она выйдет за его любимца.

– Лили, не надо быть такой недоброй.

– Я не хотела сказать ничего недоброго. Отчего Бернарду не быть его любимцем? Я нежно люблю Бернарда и всегда считала лучшим в дяде Кристофере, что он так к Бернарду привязан. Да, я знала, что из его затеи ничего не выйдет. Разумеется, знала, так как понимала про… кое-кого еще. Конечно, Бернард его любимец.

– Он и вас обеих по-своему любит, – сказала миссис Дейл.

– Но любит ли он тебя? Вот в чем вопрос, – ответила Лили. – Мы бы простили ему что угодно по отношению к нам, мирились бы с любыми словами, сказанными нам, потому что он смотрит на нас как на детей. Сто фунтов для Белл не сделают этот дом покойным для тебя, если дядя по-прежнему будет тобой помыкать. Если сосед ведет себя по-соседски, то близкое соседство очень приятно. Однако дядя Кристофер вел себя не по-соседски. Он хотел быть нам более чем дядей при условии, что будет тебе меньше чем братом. Мы с Белл считали, что на таких условиях нам его любовь не нужна

– Я почти чувствую, что мы были не правы, – проговорила миссис Дейл, – но, признаться, я никогда не думала, что все это так для него важно.

После отъезда Белл миссис Дейл и Лили уже не могли с прежней энергией вернуться к занятию последних недель. Когда они только начали укладывать вещи, в этой работе было ожидание чего-то нового, интересного – теперь она сделалась утомительной, скучной и тягостной. Собственно, оставались уже только мелочи, за которые нельзя было браться прежде дня отъезда. Сквайр сказал, что разобрать вещи легче, чем сложить, и миссис Дейл, бродя между ящиков и корзин, уже подумывала, так ли неприятно будет снова расставить все по местам. Она не говорила об этом Лили, а Лили, что бы ни думала про себя, не предлагала матери отказаться от задуманного.

– Думаю, больше всех без нас будет страдать Хопкинс, – сказала она. – Ему некого станет бранить.

В то самое мгновение у окна гостиной показался Хопкинс и дал понять, что хотел бы с ними побеседовать.

– Придется ему обойти кругом, – сказала Лили. – Окно открывать еще холодно. Мне всегда нравится заманить его в дом, потому что он немного боится столов и стульев, а может, его пугают ковры. На садовых дорожках он такой ужасный тиран, а в оранжерее и вовсе готов попирать нас ногами!

Хопкинс, войдя в гостиную, повел себя именно так, как предсказывала Лили. Он говорил и держался неуверенно, а к столу и стульям проявлял все почтение, какого они могли бы желать.

– Так вы все-таки уезжаете, мэм, – выдавил он, глядя под ноги миссис Дейл.

Поскольку миссис Дейл сразу не ответила, то заговорила Лили:

– Да, Хопкинс, мы уедем на днях. Надеюсь, мы иногда будем видеть вас в Гестуике.

– Пф! – фыркнул Хопкинс. – Так вы правда съезжаете! Не думал я, мисс, что до такого дойдет, правда не думал. И неправильно это, хотя, конечно, не мое дело о таком говорить.

– Людям надо иногда переезжать, – сказала миссис Дейл, прибегая к тому же доводу, которым Имс оправдывал перед миссис Ропер свое желание оставить ее пансион.

– Ну, мэм, не мне что-нибудь об этом говорить. Но я скажу, что живу в имении сквайра всю жизнь, я ж здесь родился, как вы знаете, миссис Дейл, и из всего плохого, что здесь перевидал, это худшее.

– О, Хопкинс!

– Худшее, мэм, худшее из всего! Сквайра это убьет! Тут никаких сомнений быть не может. Вгонит старика в гроб.

– Чепуха, Хопкинс, – возразила Лили.

– Хорошо, мисс, я болтаю только чепуху, да только вы сами увидите. Вот мистер Бернард, он уезжает, и по всему видать, имение ничуть его не заботит. Говорят, он едет в Индию. А мисс Белл выходит замуж, что, само собой, правильно, отчего бы ей не выйти замуж? И отчего бы не выйти замуж вам, мисс Лили?

– Может быть, когда-нибудь и выйду.

– Не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, мисс Лили. Я скажу, что тот, кто ему всыпал, мне по душе.

Эти слова, вырвавшиеся у Хопкинса в минуту волнения, остались совершенно загадочными для Лили, а миссис Дейл, услышав их, вздрогнула, но ничего объяснять дочери не стала.

– Но уж что будет, то будет, мисс Лили, – продолжал Хопкинс, – и вы в руках Провидения, как и все прочие.

– Совершенно верно, Хопкинс.

– Но вашей-то мамаше зачем съезжать? Она ни за кого замуж не собирается. Вот дом, вот она, вот сквайр, для чего ей съезжать-то? Столько отъездов сразу никак не к добру. Просто все поломать, будто кому-то от того станет лучше. Я сам никуда не уезжал и слышать про это не могу.

– Хопкинс, все уже устроено, и, боюсь, поздно что-либо менять, – сказала миссис Дейл.

– Устроено… что ж. Скажите, миссис Дейл, нешто, по-вашему, он будет жить один-одинешенек в доме, где ему и слова-то сердитого сказать некому, кроме меня и Динглса, потому что Джоллиф хуже, чем никто, он и сам злой как собака. Вестимо, он этого не снесет. Ежели вы уедете, миссис Дейл, мистер Бернард станет сквайром меньше чем через год. Тогда ж он вернется из Индии?

– Я не думаю, Хопкинс, что мой деверь так это воспримет.

– Ах, мэм, вы его не знаете, не знаете, как я. Я его знаю, как старые яблони, которые обихаживаю сорок лет. Их старые стволы частью высохли, и люди говорят, они не стоят земли, на которой растут, но я-то знаю, где течет сок, а когда появляются завязи, знаю, где яблоки будут слаще всего. Старое дерево ничего не стоит убить, но пока в них есть жизнь, я буду их обихаживать.

– Я надеюсь, что мой деверь проживет еще долго, – сказала миссис Дейл.

– Тогда не уезжайте от него, мэм, в жалкий гестуикский дом. Уж я знаю, что они жалкие для таких, как Дейлы. Не мое дело, конечно, так говорить, мэм. Я только зашел спросить, что вы хотите взять из оранжереи.

– О, ничего, Хопкинс, спасибо, – ответила миссис Дейл.

– Он сказал мне выбрать для вас лучшее, и я точно это сделаю. – И Хопкинс, говоря, движением головы показал, что имеет в виду сквайра.

– У нас не будет места для растений, – сказала Лили.

– Я выберу совсем немного, только чтобы чуточку вас порадовать. Боюсь, там будет очень невесело. И доктор… у него и сада-то нет, но есть место за домом, куда что-нибудь посадить.

– Но мы не хотим обкрадывать старый добрый дом, – сказала Лили.

– Кому это теперь важно? Сквайр будет так убиваться, что запустит сюда овец или велит перепахать сад. Вот увидите. А что до Малого дома, ему, если вы съедете, все одно конец. Не станет сквайр сдавать Малый дом чужим. Сквайр не таковский.

– Ах! – воскликнула миссис Дейл, как только Хопкинс ушел.

– В чем дело, маменька? Он милейший старикашка, но не могут же его слова правда тебя расстроить.

– Так трудно разобраться, что правильно, а что нет. Я не хочу быть эгоисткой, но мне кажется, я повела себя эгоистичнее некуда.

– Нет, маменька, ничего эгоистичного в том не было. К тому же это мы все решили, а не ты.

– Поверишь ли, но перемена старого уклада вызывает у меня те самые чувства, о которых говорил Хопкинс. Я думала, что рада буду отсюда сбежать, а теперь, когда пришло время, отъезд меня страшит.

– Ты хочешь сказать, что жалеешь о нашем решении?

Миссис Дейл ответила не сразу, боясь произнести слова, которые нельзя будет взять назад. Однако наконец она сказала:

– Да, Лили, кажется, жалею. Думаю, лучше бы мы не решили уезжать.

– Значит, давай отменим это решение, – сказала Лили.

Обед в Гестуикской усадьбе прошел не то чтобы очень весело, хотя граф и расстарался для гостей, как мог. Однако нелегко было устроить веселье в этом доме, так непохожем на обиталище другого графа в замке Курси. Леди Де Курси по крайней мере умела принять и развлечь полный дом гостей, хотя обыкновение устраивать такие приемы и сеяло раздоры в ее семье. Леди Джулия этого не умела, зато леди Джулии не приходилось отчитываться за расходы на дополнительных слуг, леди Джулию не спрашивали два раза в неделю, кто, черт побери, будет оплачивать счет от виноторговца. Что касается самих лорда Де Геста и леди Джулии, они, думаю, остались всем очень довольны, но я вынужден признать, что на взгляд случайного гостя у них было скучно. Те, кто собрался в тот день за графским столом, едва ли могли особенно веселиться в обществе друг друга. Сквайр был скорее нелюдим и не привык забавлять большую компанию. Он сидел рядом с леди Джулией и время от времени отпускал ей несколько слов о положении дел в стране. Миссис Имс до смерти боялась всех присутствующих и особенно графа, рядом с которым сидела и которого постоянно называла «милорд» таким тоном, будто пугается звука собственного голоса. Присутствовали мистер и миссис Бойс; пастор сидел по левую руку от леди Джулии, его жена – по левую руку от графа. Миссис Бойс всячески показывала, что чувствует себя как дома, и говорила, возможно, больше всех остальных, чем до крайности утомила графа – тот на следующее утро сказал Джону Имсу, что она была хуже быка. Пастор ел, но между молитвой перед едой и благодарственной молитвой после еды не произнес почти ни слова. Человек медлительный, обстоятельный, благоразумный, он хорошо знал себя и свои возможности. «Исключительно вкусная тушеная говядина, – сказал он по пути домой, – почему мы не можем тушить говядину так же?» – «Потому что мы не платим кухарке шестьдесят фунтов в год», – ответила миссис Бойс. «За шестнадцать фунтов в год можно тушить говядину не хуже, чем за шестьдесят, надо только приглядывать за кухаркой», – сказал он. Сам граф обладал жизнерадостным нравом, благодаря чему бывал приятным собеседником для одного гостя. Джон Имс считал его первым весельчаком в округе – стариком, умеющим шутить и дурачиться почти как мальчишка. Однако жизнерадостность, которой он блистал перед Джоном Имсом, совершенно не помогала развлекать мать и сестру Джона Имса вместе со сквайром, оллингтонским пастором и женой оллингтонского пастора. Доктор Крофтс (его тоже позвали и усадили на законное место рядом с Белл Дейл) был, без сомнения, счастлив, и молодая дама, надо надеяться, тоже, но они не добавляли веселья обществу в целом. Джона Имса, сидевшего между сестрой и пастором, его позиция ничуть не радовала. Он сидел напротив жениха с невестой, видел счастье доктора и страдал оттого, что Лили за столом нет.

Обед, как все такие обеды в Гестуикской усадьбе, был, безусловно, очень скучен. Есть дома, где обычная жизнь протекает отнюдь не скучно и не печально, а, как правило, даже весело, но где не умеют устраивать приемы. Я бы сказал, что таким людям не след собирать много гостей. Обычно они хорошо это о себе знают и не меньше своих знакомых страшатся людных застолий у себя дома. Они понимают, что обрекают друзей на томительный вечер, а себя – на долгие часы почти нестерпимых мук. И все равно они дают званые обеды. Зачем длинный стол, зачем все лишние бокалы, ножи и вилки, если никогда их не подавать? Такой довод и порождает все страдания – он и другие ему родственные. В данном случае, без сомнения, хозяев необходимо отчасти извинить. Сквайра и его племянницу пригласили по особому поводу; их общество было бы вполне приятным. Присутствие доктора тоже вреда бы не причинило. Включить в число гостей миссис Имс и ее дочь было очень любезно. Ошибка заключалась в том, что позвали пастора и его жену. Никакого резона в их присутствии не было, если не считать необходимости довести количество гостей до предписанных обычаем десяти человек. Мистер и миссис Бойс дополнили общество до нужного числа и разрушили всю атмосферу приема. Леди Джулия поняла, что не следовало их звать, как только отправила пригласительную записку.

Ничто из сказанного в тот вечер не существенно для нашей истории. Собственно, вообще ничего существенного никем сказано не было. Граф желал свести сквайра и молодого Имса, но люди редко сходятся в обстановке такого уныния. Хотя они тянули портвейн почти что бок о бок, в мыслях и чувствах их разделяло огромное расстояние. Когда за миссис Имс приехала коляска из Гестуика, а за мистером и миссис Бойс – пасторский фаэтон, все почувствовали невероятное облегчение, однако оставшиеся были уже так измучены, что разговор нисколько не оживился. Сквайр зевнул, потом граф зевнул, и все разошлись по спальням.

Белл заверила, что ее сестра будет очень рада видеть Джона Имса, если тот заглянет в Оллингтон, и Джон Имс ответил, что, конечно же, заглянет. В такой мере дело было улажено, и во время завтрака наутро после графского приема Джон смог упомянуть о своем визите как деле решенном.

– Дейл, вы непременно должны глянуть на мое хозяйство, – сказал граф.

Затем он хотел было потребовать лошадей, но сквайр ответил, что лучше прошелся бы пешком, и вскоре после завтрака они удалились.

Джон хотел на полчаса залучить Белл и побеседовать с ней, но то ли леди Джулия чересчур тщательно исполняла обязанности хозяйки, то ли (что вероятнее) Белл нарочно избегала встречи. Никакой возможности для разговора не представилось, хотя Джон проторчал в гостиной все утро.

– Теперь уж вам лучше дождаться ланча, – сказала ему леди Джулия около полудня.

Джон отказался и часа полтора прятался в доме. В это время он решал, пойти ему пешком или поехать на лошади. Если Лили подаст ему хоть какую-то надежду, он сможет вернуться торжествующе, как фельдмаршал. В таком случае лошадь будет очень кстати. Но если Лили нынче утром окончательно его отвергнет, то лошадь еще усугубит его страдания. Уж лучше брести через поля, то отдыхая, когда вздумается, то пускаясь бегом. «И она не такая, как другие девушки, – думал он. – Ее не смутят мои испачканные ботинки». Так что в конечном счете он решил идти пешком.

– Приступите к ней смело, – посоветовал ему накануне граф. – Клянусь Богом, чего вам бояться? Я считаю, кто больше просит, тот больше и получит. Ничто так не отвращает девушек, как робость.

Откуда граф почерпнул такие сведения, учитывая, что сам на этом поприще нимало не преуспел, я гадать не берусь. Однако Имс счел совет дельным и решил ему следовать. «Впрочем, от решений никакого проку не будет, – мысленно говорил он себе, шагая в сторону Оллингтона. – Когда дойдет до дела, я точно перед ней затрепещу, и она это увидит, но, думаю, для нее это ничего не изменит».

Последний раз он видел ее на лужайке Малого дома счастливой невестой Кросби. Джона привело туда нелепое желание признаться в своем безнадежном чувстве, и Лили в ответ сказала ему, что любит Кросби больше всего остального мира. Разумеется, так оно тогда и было, и все равно эти слова показались ему жестокими. И он тоже был жесток. Он сказал, что ненавидит Кросби, называл его «этот человек», объявил, что никогда не войдет в дом «этого человека». Идя прочь, он мрачно желал Кросби всяческих зол. Удивительное дело: все беды, каких он желал противнику, и впрямь на того обрушились. Кросби лишился любимой! Показал себя таким подлецом, что его имя нельзя произносить вслух! Побит, как собака! Но что в этом пользы, если его образ по-прежнему дорог сердцу Лили? «Тогда я сказал, что люблю ее, хотя не имел на это права, – мысленно решил он. – Теперь я по крайней мере имею право ей это сказать».

Дойдя до Оллингтона, Джон не пошел через деревню и дальше по улочке до главного входа в Малый дом, а свернул в церковные ворота и, миновав Большой дом, зашагал через сад. Там он встретил Хопкинса.

– Ба, да это мистер Имс! – воскликнул садовник. – Мастер Джон, если мне позволительна такая смелость!

И он протянул очень грязную руку, которую Имс, разумеется, пожал, не зная, чему обязан такой неожиданной приязнью.

– Я просто иду в Малый дом и решил пройти здесь.

– Вестимо, тем путем, этим путем, любым путем, вам всегда рады, мастер Джон. Я вам завидую. Ни в жисть никому так не завидовал. Уж коли бы я мог схватить его за шкирку, я бы уж его отделал, как собаку! Он и есть собака! Я всегда его ненавидел, мастер Джон, уж поверьте. С той минуты, как увидел, что он катает поганые крокетные шары среди рододендронов, будто у них нет бутонов на будущий год. Вот сразу было видно, что нехристь, верно ж, мастер Джон?

– Я и сам не питал к нему особой любви, Хопкинс.

– Еще бы! Да кто питал к нему любовь? Только она, бедняжка. Теперь у нее все будет куда лучше, мастер Джон. Он не был стоящим женихом, как вы. Скажите, мастер Джон, вы хорошенько его отлупили? Говорят, что да: подбили ему оба глаза и всю рожу раскровянили!

И Хопкинс, хотя годы его молодости давно миновали, принял боксерскую стойку.

Имс прошел по мостику, который, по виду, быстро приходил в негодность (никто его не ремонтировал, поскольку вскоре ему предстояло сделаться ненадобным), и некоторое время постоял на месте, где некогда простился с Лили. Он огляделся, как будто рассчитывал застать ее здесь, однако в саду никого не было, ни звука не слышалось вокруг. С каждым шагом, приближающим его к цели, Джон все сильнее ощущал безнадежность своего начинания. Она никогда его не любила – с какой стати надеяться, что она полюбит его сейчас? Он повернул бы назад, если бы не обещал другим, что будет упорен. Что ж, он исполнит обещание. Однако надежды на успех у него почти не было. В таком состоянии духа Джон медленно шагал по лужайке.

– Милая, сюда идет Джон Имс, – сказала миссис Дейл, первая увидевшая его через окно гостиной.

– Маменька, не уходи.

– Не знаю, может, лучше мне уйти.

– Нет, маменька, какой в этом прок? Он мне нравится, я нежно его люблю, но ничего из этого не выйдет. Впусти его и будь с ним очень любезна, но не уходи и не оставляй нас наедине. Разумеется, я знала, что он придет, и буду очень рада с ним повидаться.

Миссис Дейл пошла в соседнюю комнату и впустила гостя через стеклянные двери из сада.

– У нас тут ужасный беспорядок, Джон.

– Так вы правда переезжаете в Гестуик?

– Да, похоже на то, верно? Правда, скажу вам по секрету – только никому ни слова, не говорите об этом в Гестуикской усадьбе, даже Белл пока не знает, – мы почти решили разобрать все обратно и остаться здесь.

Имс был настолько полон предстоящей ему трудной задачей, что принял известие без того интереса, какого оно заслуживало.

– Разобрать все обратно, – повторил он. – Это будет очень хлопотно. А Лили дома, миссис Дейл?

– Да, она в салоне. Идемте.

Так что он прошел вслед за миссис Дейл по коридору и оказался в одной комнате с любимой.

«Здравствуйте, Джон». – «Здравствуйте, Лили». Мы все знаем, как начинаются такие встречи. Каждый хочет быть ласковым – каждый по-своему, но никто не знает, как вложить нежность в приветствие.

– Так вы гостите в усадьбе, – сказала Лили.

– Да. Ваш дядюшка и Белл приехали вчера.

– Вы слышали про Белл? – спросила миссис Дейл.

– О да. Мэри мне сказала. Я ужасно рад. Доктор Крофтс всегда мне очень нравился. Я ее не поздравил, потому что не знал, может, это еще секрет. Но Крофтс был там вчера вечером, и если это тайна, он не слишком старался ее сохранить.

– Это не секрет, – сказала миссис Дейл. – Я не люблю секреты.

Однако, говоря эти слова, она вспомнила о помолвке Кросби, про которую рассказали всем, и о том, чем это закончилось.

– Скоро свадьба? – спросил Джон.

– Да, мы думаем, скоро. Разумеется, день еще не назначен.

– Очень было забавно, – сказала Лили. – Джеймс, который по меньшей мере два года собирался с духом, чтобы сделать предложение, хотел пожениться на следующий день.

– Нет, Лили, не совсем так.

– Почти так, маменька. Он думал, все можно сделать на той же неделе. Мы так счастливы, Джон! Никого другого мне бы так не хотелось видеть своим братом. Я так рада, что вам он нравится! Надеюсь, вы всегда будете друзьями.

Джон мысленно признал, что сказано это было с нежностью.

– Я уверен, что будем… если он того захочет. То есть если мы когда-нибудь увидимся. Если он приедет в Лондон, я сделаю для него все, что могу. Правда было бы хорошо, если бы он переехал в Лондон, миссис Дейл?

– Нет, Джон, это было бы очень плохо. Отчего вы хотите отнять у меня дочь?

Миссис Дейл говорила про старшую, но от слов «отнять дочь» Джон покраснел до корней волос и на время умолк.

– Вы думаете, в Лондоне его карьера сложилась бы лучше? – спросила Лили, которая лучше остальных умела сохранять самообладание.

Она, безусловно, зря попросила мать не уходить из комнаты, и миссис Дейл скоро это почувствовала. Разговор должен был состояться, и никакие мелкие меры предосторожности вроде навязанного присутствия миссис Дейл не могли ему помешать. Все это миссис Дейл понимала и, более того, считала, что Джон вправе сказать Лили о своей любви. Может быть, он ничего не добьется, но право такое у него есть. И все же миссис Дейл не смела встать и оставить их одних. Лили просила ее не уходить, а в нынешнем фазисе их жизни любые просьбы Лили были священны. Некоторое время они продолжали разговор о Крофтсе и его свадьбе, затем, когда тема исчерпалась, перешли на их вероятный – или, как представлялось теперь, маловероятный – переезд в Гестуик.

– Маменька, все слишком далеко зашло, чтобы теперь ты говорила, мол, мы, наверное, не уедем. У тебя только вчера возникла такая мысль. Дело в том, Джон, что пришел Хопкинс и ораторствовал с исключительным красноречием. Никто не смеет перечить Хопкинсу. Мы почти рыдали от его слов.

– Он и со мной только что говорил, – сказал Джон, – когда я шел через сад Большого дома.

– И что он вам сказал? – спросила миссис Дейл.

– О, не помню… ничего особенного, – ответил Джон, прекрасно помнивший, что сказал ему садовник. Знает ли она про стычку между ним и Кросби? И если знает, что об этом думает?

Они просидели так около часа, и Джон ни на дюйм не приблизился к своей цели. Он поклялся себе, что не уйдет из Малого дома, не попросив Лили стать его женой. Ему казалось, что этим он обманул бы графа. Лорд Де Гест распахнул перед ним двери своего дома и пригласил туда всех Дейлов, принес себя в жертву на грубом алтаре званого обеда, не говоря уже о более легкой денежной жертве, – все ради того, чтобы устроить этот брак. В таких обстоятельствах Имс как честный человек не мог отступить, как бы велики ни были препятствия на его пути.

Он просидел здесь уже час, а миссис Дейл по-прежнему оставалась с дочерью. Может быть, смело встать и пригласить Лили выйти с ним в сад? При этой мысли Джон поднялся и схватил шляпу.

– Я пойду в Гестуик, – сказал он.

– Очень любезно с вашей стороны проделать такой путь, чтобы с нами повидаться.

– Я всегда любил ходить пешком, – ответил Джон. – Граф предложил мне лошадь, но в таком знакомом месте мне приятнее гулять на своих двоих.

– Выпейте вина на дорогу.

– О нет, спасибо. Я думаю пойти через поля сквайра и через белые ворота на дорогу. Тропа уже совсем высохла.

– Да, наверное, – сказала миссис Дейл.

– Лили, не согласились бы вы пройти со мной до ворот?

Миссис Дейл, услышав эти слова, взглянула на дочь почти умоляюще.

– Очень вас прошу, – продолжал Джон. – Сегодня такой замечательный день для прогулок.

Путь, который он предложил, вел через поле, в которое Лили повела Кросби, когда предложила ему разорвать помолвку. Сможет ли она когда-нибудь идти там с новым возлюбленным?

– Нет, Джон, – сказала она. – Я немножко устала и предпочла бы сегодня не выходить.

– Прогулка принесла бы тебе пользу, – заметила миссис Дейл.

– Я не хочу, чтобы мне приносили пользу. И к тому же мне придется возвращаться одной.

– Я провожу вас обратно, – сказал Джонни.

– О да, а потом мне придется снова провожать вас. Джон, я правда не хочу сегодня гулять.

Джон вновь положил шляпу.

– Лили, – начал он и умолк.

Миссис Дейл отошла к окну и повернулась спиной к дочери и ее гостю.

– Лили, я пришел нарочно, чтобы с вами поговорить. Собственно, я из Лондона приехал, чтобы вас увидеть.

– Правда, Джон?

– Да. Вы прекрасно знаете, что я имею вам сказать. Я полюбил вас еще до того, как он вас увидел, и теперь, когда его нет, я люблю вас еще сильнее. Милая Лили! – И он протянул ей руку.

– Нет, Джон, нет, – ответила она.

– Всегда ли это будет «нет»?

– На это – всегда. Как может быть иначе? Вы же не хотите, чтобы я вышла за вас, любя другого!

– Но его нет. Он женился на другой.

– Я не могу переменить себя из-за того, что переменился он. Будь вы ко мне добры, вы бы ничего не просили.

– Но вы так недобры ко мне!

– Нет-нет, я хочу быть к вам доброй! Джон, вот моя рука. Это рука друга, который вас любит и всегда будет любить. Милый Джон, я сделаю для вас что угодно… все, кроме этого.

– Мне нужно только одно, – ответил он, по-прежнему держа ее руку в своей, но отворотив лицо.

– Нет, не говорите так. Хуже ли вам, чем мне? Я не могу получить этого единственного, а я была ближе к счастью, чем когда-либо случалось вам. Я не могу получить этого единственного, но я знаю, что в жизни есть другое, и не позволяю себе убиваться.

– Вы сильнее меня, – сказал он.

– Не сильнее, просто тверже. Запаситесь моей уверенностью, и вы тоже будете сильны. Ведь правда, маменька?

– Я хотела бы, чтобы все было иначе! Если ты в силах дать Джону надежду…

– Маменька!

– Скажите мне, что я могу прийти к вам снова… через год, – взмолился он.

– Я не могу такого сказать. Я не разрешаю вам приходить ко мне снова… с этим. Помните мои слова в саду: «Я люблю его больше, чем весь остальной мир»? Все так и осталось. Я люблю его больше всего остального мира. Как же мне дать вам надежду?

– Но так не будет вечно, Лили.

– Вечно! Отчего бы в вечности, когда она наступит, ему не быть и ее, и моим? Джон, если вы понимаете, что значит любить, вы не скажете мне больше ни слова. Я говорила с вами откровеннее, чем с кем бы то ни было, даже с маменькой, так как хотела, чтобы вы поняли мои чувства. Я опозорила бы себя в собственных глазах, если бы полюбила другого после… после… Для меня все почти так, как если бы я вышла за него замуж. Помните, я его не виню. Для мужчин все иначе.

Лили не выпустила его руку, когда произносила эти слова, сидя в старом кресле и глядя в пол. Говорила она тихо, медленно, почти с трудом, и все равно слова звучали четко, так что прочно западали в память и Джону Имсу, и миссис Дейл. Тот чувствовал, что после таких слов не может ее больше добиваться. Для миссис Дейл то были ужасные слова, говорящие о вечном вдовстве и о страданиях бо́льших, чем она предвидела. Да, Лили и впрямь никогда не говорила ей столько, сколько сказала сейчас Имсу, никогда не пыталась так сильно раскрыть душу. «Я опозорила бы себя в собственных глазах, если бы полюбила другого!» То были ужасные слова, но очень понятные. Миссис Дейл с самого начала чувствовала, что Имс пришел слишком скоро, что граф и сквайр пытаются исцелить чересчур свежую рану, что ее дочери следовало дать время. А теперь Лили вынудили сказать слова, которых та сама забыть никогда не сможет.

– Я знал, что так будет, – проговорил Джон.

– Да, знали, потому что ваше сердце понимает мое сердце. И вы не будете на меня сердиться и говорить злые слова, как прежде. Мы будем думать друг о друге, Джон, и молиться друг о друге, и всегда будем друг друга любить. При встречах мы будем друг другу рады. Никто из друзей не будет мне дорог, как вы. Вы честный и верный! Когда вы женитесь, я скажу вашей избраннице, каким счастьем благословил ее Бог.

– Не будет такого.

– Будет. Я понимаю, о чем вы, но говорю, что так будет.

– До свидания, миссис Дейл, – сказал он.

– До свидания, Джон. Если бы все могло быть иначе, я всей душой желала бы вам успеха. Я любила бы вас, как сына, и люблю сейчас.

И она поцеловала его в лоб.

– И я тоже вас люблю, – сказала Лили, вновь подавая ему руку.

Джон заглянул ей в лицо, словно надеялся, что и она его поцелует, затем прижал ее руку к губам и, не добавив больше ни слова прощания, взял шляпу и вышел.

– Бедный! – воскликнула миссис Дейл.

– Они зря разрешили ему сюда прийти, – промолвила Лили. – Они не понимают. Они думают, я потеряла игрушку и заботливость требует подарить мне новую.

Вскоре после этого Лили ушла и несколько часов просидела в одиночестве, а за чаем вновь встретилась с матерью, и больше они о визите Джона Имса не говорили.

Он вышел в парадную дверь, пересек кладбище и зашагал про тропе, по которой звал прогуляться Лили. Думать о том, что произошло, он почти не начинал, покуда дом сквайра не остался позади. По пути через кладбище Джон остановился и прочитал надпись на могильном камне, как будто она его заинтересовала. Постоял мгновение перед колокольней, глядя на часы, затем вытащил из кармана свои, как будто собирался их сверить. Он неосознанно гнал мысли о последней сцене, и минут на пять-десять ему это удалось. Он сказал слово-другое о сэре Раффле Баффле и его письмах, внутренне рассмеялся, вспомнив, как Рафферти приносит начальнику ботинки. Так Джон прошел с полмили, прежде чем остановился и сказал себе, что потерпел крах в главном устремлении своей жизни.

Да, он потерпел крах, и с горькой самоукоризной признавал, что крах этот бесповоротен. Джон говорил себе, что полез к Лили в ее горе с неуместной любовью, укорял себя не только в глупости, но и в черствости. Друг-граф шутливо называл его победоносным героем и столько говорил с позиции житейской мудрости, что почти убедил его в грядущем успехе. Теперь Джон мысленно повторял, что успех был невозможен, и почти злился на графа, что тот поставил его в такое положение. Победоносный герой! Как ему вернуться в усадьбу жалким и побежденным? Все знают, зачем он шел, все узнают о его поражении. Отчего он, как дурак, взялся за такую задачу на глазах у стольких зрителей? Не оттого ли, что был уверен в успехе и думал только о триумфальном возвращении, а не о возможном позоре? Он позволил другим сделать из себя дурака и сам свалял дурака так, что теперь все надежды на счастье утрачены. Как бы немедленно сбежать в Лондон, не сказав никому ни слова? Поначалу именно эта мысль занимала его голову.

Джон пересек дорогу в конце владений сквайра, где заканчивается Оллингтонский приход и начинается Эбботс-Гест, на котором стоит дом графа. Отсюда он зашагал через рощицу по краю луга, на котором произошла стычка с быком, в лес на задах парка. О да, решение не брать лошадь оказалось верным. Ехать по большой дороге к усадебным конюшням в нынешних обстоятельствах было бы почти невозможным. Джон считал, что вообще не сможет вернуться на прежнее место в графском доме. Как ему держать себя перед двумя стариками, будто ничего не произошло? Не лучше ли пойти к матери и оттуда послать в усадьбу записку, а затем сразу уехать в Лондон? Думая так, но еще не придя ни к какому решению, он брел по лесу, а затем спустился с холма к речушке и вновь оказался на том самом мостике. Здесь он некоторое время стоял, положив широкую ладонь на вырезанные когда-то буквы, словно пряча их от глаз.

«Какой же я осел всегда и во всем!» – сказал себе Джон.

Он думал не только о последнем разочаровании, но и обо всей своей прошлой жизни. О том, что слишком долго оставался нескладным мальчишкой и потому не смог завоевать Лили до того, как она угодила в когти негодяя. И, думая об этом, Джон сказал себе, что если встретит Кросби еще раз, то поколотит его снова – исколошматит так, чтобы тот испустил дух, если можно убить человека в честной драке. И если его за это повесят, так тому и быть. Не жестоко ли, что двое – Лили и он сам – несут такое наказание за вероломство этого мерзавца? Так Джон Имс простоял на мосту с четверть часа, затем вытащил нож и срезал с перил имя Лили.

Он только-только покончил с этим занятием и смотрел на уплывающие по воде стружки, когда сзади раздались легкие шаги. Обернувшись, Джон увидел на мостике леди Джулию. Та стояла рядом и уже видела, что он сделал с перилами.

– Она вас обидела, Джон? – спросила леди Джулия.

– О, леди Джулия!

– Она вас обидела?

– Она мне отказала. Все кончено.

– Пусть она вам отказала, но, возможно, не все кончено. Мне жаль, что вы соскоблили ее имя. Намерены ли вы соскоблить его и со своего сердца?

– Нет. Хотел бы, но не смогу.

– Храните его как величайшее сокровище. С годами это станет для вас радостью, а не печалью. То, что вы любили искренне, пусть и безответно, будет для вас утешением, когда достигнете моих лет. Иметь сердце – не пустяк.

– Не знаю. Лучше бы у меня его не было.

– Ах, Джон, я понимаю ее нынешние чувства. И я все время думала, что вы идете к ней слишком рано. Однако еще может прийти время, когда она к вам переменится

– Нет, никогда. Я кое-что начал про нее понимать.

– Если вы будете постоянны в любви, то, возможно, еще ее завоюете. Помните, как она молода, как молоды вы оба. Возвращайтесь через два года и, если тогда ее завоюете, скажите мне, что я была для вас обоих добрым старым другом.

– Я никогда ее не завоюю, леди Джулия.

При этих словах слезы покатились по его щекам. Джон рыдал открыто, не стыдясь своей спутницы. Ему повезло, что она пришла к нему в его печали. Поняв, что леди Джулия увидела его слезы, Джон смог излить ей все свое горе, а когда он закончил, она тихонько отвела его в дом.

Читатель, возможно, помнит, какие ужасы предрекали семействам Хартлтоп и Омниум. Леди Дубелло улыбалась всякий раз, как мистер Плантагенет Паллисер с нею заговаривал. Мистер Паллисер признался себе, что политики ему мало и для полноты счастья он нуждается в любви. Лорд Дубелло последнее время хмурился, глядя на высокую фигуру герцогского наследника, и сам герцог – властелин, обычно столь могущественный в своем молчании, – сам герцог высказался. Леди Де Курси и леди Кландидлем были совершенно убеждены, что влюбленные обо всем условились. Посему я могу с полным правом утверждать, что весь свет толковал о любви – преступной любви – мистера Паллисера и леди Дубелло.

И толки всего света добрались до респектабельного сельского дома, где леди Дубелло родилась и откуда ее забрали в нынешние великолепные чертоги. Итак, о толках света узнали в Пламстеде, где по-прежнему обитал архидьякон Грантли, отец дамы; услышали о них и в Барчестере, где жили ее тетка и дед. Чьи злые языки принесли эти сплетни в тихий клерикальный город, здесь выяснять незачем. Однако следует помнить, что замок Курси стоит недалеко от Барчестера и что леди Де Курси не имела обыкновения ставить свечу свою под сосудом.

Слухи были чудовищны. Какая мать не ужаснется таким слухам про свою дщерь? И ни одну мать они не испугали бы сильнее, чем миссис Грантли. Леди Дубелло, ее дочь, быть может, целиком принадлежала суетному свету, однако миссис Грантли были суетна лишь отчасти. В остальных привычках и желаниях она следовала вещам, самим по себе хорошим: религии, благотворительности, искренней порядочности. Да, обстоятельства жизни понуждали ее служить Богу и мамоне, и посему она гордилась браком своей Гризельды. Миссис Грантли упивалась мыслью о том, что ее дитя достигло таких высот, хотя сама продолжала собственными руками раздавать книжки и катехизисы детям пламстедских батраков. Когда Гризельда стала леди Дубелло, ее мать немного опасалась, что девочка не справится со своим новым положением. Однако девочка отлично со всем справилась и вознеслась на головокружительные вершины успеха. Мать ее ликовала и в то же время страшилась: ликовала, что Гризельда велика даже меж дочерями маркизов, но трепетала при мысли, каким страшным может быть падение с такой высоты!

Однако о таком падении она никогда и не думала! Она бы сказала – да и частенько говорила архидьякону, что религиозные принципы Гризельды не поколеблются ничем внешним. Возможно, этой похвальбой она подразумевала, что пламстедские наставления так прочно направили ее дочь в нравственную колею, что никакие наставления Хартлбери не собьют ее с пути. Мысль, что дочь может убежать с любовником, никогда миссис Грантли не приходила, однако она имела в виду другие пороки, в которые порой впадают аристократические дамы, не получившие столь правильного воспитания. Поскольку сама миссис Грантли успешно служила и Богу, и мамоне, она полагала, что и дочь ее сможет наслаждаться всеми мирскими удовольствиями без опасности для будущей жизни. И тут до Пламстеда добрались слухи. Архидьякон хриплым шепотом сообщил жене, что ему посоветовали разобраться с дочерью, так как, по общему мнению, Гризельда собирается убежать от мужа.

– Ни за что не поверю! – ответила миссис Грантли.

Однако позже она сидела в гостиной и трепетала. Затем приехала ее сестра, миссис Эйрбин, жена настоятеля, и с некоторыми экивоками поведала ту же историю, которую услышала от супруги епископа, миссис Прауди.

– Эта женщина лжива, как отец лжи, – ответила миссис Грантли.

И все же она затрепетала еще больше и, занимаясь приходской работой, не могла думать ни о чем, кроме дочери. Что будет с ее, миссис Грантли, дальнейшей жизнью и чем была вся ее прошлая жизнь, если такое случится? Она не верила слуху, но трепетала, думая о нынешнем положении дочери и о том, что в кругах, где вращается теперь Гризельда, такое время от времени происходило. Ах! Может быть, им не следовало так заноситься! Затем она в одиночестве ушла на кладбище и остановилась у могилы, в которой лежала другая их дочь. Не окажется ли, что участь бедняжки счастливее?

Они с архидьяконом очень мало говорили на эту тему, но как-то без слов согласились, что надо принять какие-то меры. Он отправился в Лондон и повидался с дочерью, не посмев, впрочем, затронуть опасный вопрос. Лорд Дубелло был очень резок и неприветлив. Собственно, и архидьякон, и его жена уже давно поняли, что в доме у дочери им неуютно, и, хотя среди людей своего круга держались достаточно гордо, к зятю в гости не напрашивались. И все же архидьякон понял, что в доме на Карлтон-Гарденс не все благополучно. Лорд Дубелло был неласков с женой, и что-то не столько в словах, сколько в молчании людей как будто подтверждало слухи.

– Он бывает там чаще, чем следует, – сообщил архидьякон. – И вижу по крайней мере, что Дубелло это не нравится.

– Я ей напишу, – сказала наконец миссис Грантли. – Я по-прежнему ее мать, и я ей напишу. Может быть, она не знает, что о ней говорят.

И миссис Грантли действительно написала дочери.

А мы теперь вернемся к мистеру Паллисеру на его квартиру в Олбени, где он в эти минуты думал о любви. Герцог предостерег его, и герцогский порученец предостерег его, и он, несмотря на всю свою гордость, уже почти трепетал. На весах лежали все его тысячи в год, а возможно, и все, от чего зависело его положение. И тем не менее, даже трепеща, он решил упорствовать. Статистика сделалась для него суха, любовь манила сладостью. Самая мысль о любви к леди Дубелло придавала жизни пряность, без которой он теперь не мог обойтись. Да, он пока испытал очень мало истинных радостей любви, учитывая, что его разговоры с леди Дубелло были не нежнее приведенных на этих страницах, однако его воображение дорисовывало упоительные картины, и теперь, когда леди Дубелло вернулась в лондонский дом, мистер Паллисер намеревался объявить ей о своей страсти при первом удобном случае. Он явно видел, что весь свет этого ждет и даже немного осуждает его за медлительность.

С начала сезона он уже один раз побывал в Карлтон-Гарденс, и дама одарила его сладчайшей улыбкой. Однако мистер Паллисер пробыл с ней наедине лишь полминуты и за эти полминуты успел только высказать предположение, что теперь она пробудет в Лондоне весь сезон.

– О да, – ответила леди Дубелло, – до июля мы не уедем.

Он тоже не мог уехать до июля – не отпускала статистика. Итак, перед ним были два, а то и три месяца, чтобы объявить о своих намерениях и подготовить будущие события своей жизни. И вот в то утро, когда он решил, что скажет леди Дубелло первое нежное слово нынче же вечером в гостиной леди Де Курси (ему было известно, что она там будет), по почте пришло письмо. Мистер Паллисер отлично знал и почерк, и что должно содержаться в письме. Герцогский порученец мистер Фодергилл писал, что на счет у его банкира положена некая сумма. Однако на этом мистер Фодергилл не остановился и присовокупил, что по указанию герцога следующая квартальная выплата будет сделана не иначе как по отдельному распоряжению самого герцога. Больше мистер Фодергилл ничего не добавил, но мистер Паллисер понял всё. Кровь похолодела в его жилах, и тем не менее он решил все равно идти сегодня к леди Де Курси.

А леди Дубелло получила свое письмо в то же утро. Она прочла его за туалетом, и у горничных не возникло не малейшего повода заподозрить, что письмо хозяйку взволновало. Хозяйка вообще редко волновалась, хотя и следила, чтобы они свои обязанности исполняли с величайшим старанием. Тем не менее письмо она прочла очень внимательно и, пока горничные трудились над ее туалетом, всерьез думала о его содержании. Леди Дубелло ни на кого не рассердилась, ни к кому не почувствовала признательности. Она не питала особой любви ни к одному из затронутых лиц. Ее душа не воскликнула: «О, мой господин и повелитель!», или «О, мой возлюбленный!», или «О, моя мать, подруга моих детских дней!». Однако она поняла, что ей пишут о деле, о котором надо задуматься, поэтому и впрямь задумалась.

– Передайте лорду Дубелло мои приветствия, – проговорила она, когда процесс обдумывания был почти завершен, – и скажите, что я буду рада, если он зайдет ко мне во время моего завтрака.

– Да, миледи, – сказала горничная и вскоре вернулась с ответом: – Милорд обязательно зайдет к миледи.

– Густав, – сказала леди Дубелло, как только опустилась на стул, – я получила от матери письмо, которое тебе лучше прочесть.

И она протянула мужу документ.

– Не знаю, чем уж я заслужила такие ее подозрения, – продолжала леди Дубелло, – но матушка живет в деревне, и, вероятно, ее обманули недобрые люди. По крайней мере, ты должен прочесть это письмо и сказать мне, как мне следует поступить.

Отсюда мы можем заключить, что шансы мистера Паллисера разбить свой житейский корабль об этот риф были крайне малы, и предречь, что он, вопреки собственной воле, будет избавлен от дядюшкиного гнева. Лорд Дубелло взял письмо и прочел его очень медленно, стоя спиной к камину. Он читал очень медленно, а жена, хотя ни разу не глянула прямо на него, заметила, что он густо побагровел, что он в смятении и не готов взъяриться. Леди Дубелло прекрасно видела, что в последние месяцы он к ней переменился, стал грубее наедине и менее заботлив в обществе, однако она ни словом не показала ему, что заметила эту перемену. Более того, она знала, чем эта перемена вызвана, и по долгом размышлении решила, что переживет его немилость. Она сказала себе, что ни словом, ни поступком не заслужила подозрений, а посему будет вести себя так, будто не ведает о подозрениях. А теперь – с материнским письмом в руках – она могла вызвать мужа на объяснение, никак не показывая, что допускала хотя бы мысль о его ревности. Для нее письмо матери стало большой подмогой. Оно оправдывало нынешнюю сцену и позволяло леди Дубелло вести бой по собственной тактике. А бежать с тем или иным мистером Паллисером, бросив все, чего достигла… нет, конечно! Она воспитана в строгих правилах! Мать, опасаясь чего-нибудь в таком роде, выказала незнание дочкиного характера.

– Итак, Густав, – сказала она наконец, – ты должен сказать, что мне на это ответить и отвечать ли вообще.

Однако муж был еще не готов давать ей наставления, поэтому развернул письмо и перечел еще раз, а жена тем временем налила себе чаю.

– Это очень серьезное дело, – сказал муж.

– Да, очень серьезное. Я не могу отнестись к такому письму от матери иначе, чем серьезно. Будь оно от кого другого, я вряд ли стала бы тебя беспокоить, если только оно не было бы от столь же близкого тебе родственника. Но поскольку оно от моей матери, ты не можешь не согласиться, что я права.

– Права! Конечно, ты права… права, что сказала мне. Ты должна говорить мне все. Черти бы их драли! – Однако он не объяснил, кого имеет в виду.

– Мне менее всего хочется тебя беспокоить, – продолжала она. – В последнее время я замечала некоторые мелочи…

– Он что-нибудь тебе говорил?

– Кто? Мистер Паллисер? Ни слова.

– Не намекал на что-нибудь такое?

– Ни словом. Случись подобное, я вынуждена была бы просить, чтобы ты оградил меня от его визитов.

Лорд Дубелло вновь перечел письмо – или сделал вид, будто перечитывает.

– Твоя матушка желает добра, – сказал он.

– О да, она желает добра. Очень глупо ей было верить всякой болтовне, очень глупо, что по ее вине я причинила тебе такое беспокойство.

– Да ладно, какое беспокойство… Клянусь Богом! Гризельда, скажу прямо, другие люди тоже так говорили, и я очень страдал. Теперь ты знаешь всё.

– Я тебя огорчила?

– Нет, не ты. Не сердись на меня, когда я говорю тебе всю правду. Дураки и мерзавцы нашептывали мне клевету, которая меня смущала. Пусть нашептывают, пока дьявол их не утащит, меня это больше не тронет. Поцелуй меня, детка. – И он заключил ее в объятия. – Напиши матери доброе письмо и пригласи ее приехать к нам в мае на недельку, и она все поймет. О Господи, уже двенадцать. До свидания.

Леди Дубелло прекрасно знала, что одержала победу и что письмо матери было для нее бесценно. Однако оно сослужило свою службу, и посему леди Дубелло больше его не перечитывала. Она тихо и с удовольствием позавтракала, проглядывая французский проспект модистки, а затем, когда время для этого окончательно созрело, села за свой письменный стол и ответила матери.

Миссис Грантли, получив письмо, сразу поняла, что ее подозрения были напрасны. Ей не пришло в голову усомниться хоть в одном прочитанном слове. Она заблуждалась и была рада, что тревога оказалась беспочвенной. И все же что-то в письме ее раздражало, хотя она сама не могла бы объяснить себе причину своей досады. Она вложила в свои строки все сердце, но в словах дочери и следов сердца не обнаруживалось. В том примирении Бога и мамоны, которому миссис Грантли так успешно обучила дочь, этот орган не требовался, и если не полностью атрофировался, то усох от долгого неупотребления.

– Думаю, мы не поедем, – сказала миссис Грантли мужу.

– О, разумеется, не поедем. Если ты хочешь в Лондон, я сниму тебе комнаты. А что до его королевского высочества!.. Я очень уважаю его королевское высочество, но не имею ни малейшего желания встречаться с ним за столом у Дубелло.

И на этом для обитателей Пламстеда все уладилось.

А куда лорд Дубелло так спешно отправился из жениной комнаты в двенадцать часов дня? Не в парк, не к Таттерсоллу, не в комитет палаты общин и даже не в эркер своего клуба. Он поехал прямиком к великому ювелиру на Ладгейт-Хилл и купил поразительное зеленое ожерелье, очень редкое и примечательное, со сверкающими зелеными подвесками и тремя рядами сверкающих зеленых камней, оправленных в золото высшей пробы, – ожерелье, весом и размерами почти не уступающее кирасе. Оно было на всех выставках и стоило баснословно много. Покуда леди Дубелло еще переодевалась к вечеру, ей принесли это с поклоном от мужа в знак восстановленного доверия. Леди Дубелло, пересчитывая камешки, внутренне торжествовала и говорила себе, что удачно разыграла свои карты.

А пока она пересчитывала камешки – знак полного примирения с мужем, бедный Плантагенет Паллисер все еще трепетал в неведении. Если бы только он мог увидеть письмо миссис Грантли, и ответ леди, и подарок лорда! Но увы, ему это было не дано, и, трясясь в своей карете к дому леди Де Курси, он дрожал от любовных надежд и трепетал от страха перед разорением. До сих он сумел прийти лишь к одному выводу: если что-нибудь делать, то немедленно. Он скажет о своей любви и будет готовиться к будущему в зависимости от полученного ответа.

Комнаты леди Де Курси уже заполнились гостями. То был первый грандиозный прием сезона, и на Портман-сквер собрался весь свет. Леди Де Курси улыбалась, как будто ее муж – сущий добряк, как будто у ее старшего сына все благополучно и все у Де Курси идет лучше некуда. За ней стояла леди Маргаретта, невозмутимая снаружи и озлобленная изнутри, а чуть поодаль – леди Розина; она примирилась со светской суетой и роскошью, поскольку танцев не будет. Обе замужние дочери также присутствовали и пытались держаться сообразно несомненно высокому рождению, хотя их несколько третировали сообразно нынешним скромным обстоятельствам. Гейзби был здесь, счастливый родством с графом и тем уважением, которое распространялось на него как на графского зятя. И Кросби был здесь, хоть и обещал себе, что не будет больше плясать на цыпочках перед графиней, что совершенно порвет с этой ужасной семьей. Итак, он приехал и теперь стоял в углу, одинокий и мрачный, говоря себе, что все суета. Да, все суета для суетного и все убого для убогого сердцем.

Леди Дубелло сидела во внутренней комнатке на диване, к которому ее проводили, как только она приехала, и на котором ей предстояло оставаться до отъезда. Время от времени кто-нибудь очень знатный и высокопоставленный вставал перед ней и говорил слово-другое, а леди Дубелло отвечала ему словом-другим, однако никто не пытался завести с нею разговор. Известно было, что леди Дубелло не беседует – разве что иногда с мистером Паллисером.

Она хорошо знала, что мистер Паллисер будет здесь, чтобы с нею поговорить. Он особо об этом предупредил, предварительно осведомившись очень настоятельно, будет ли она у графини. «Скорее всего, буду», – ответила леди Дубелло. У нее не было намерения нарушать слово из-за матушкиного письма и поведения мужа. Если мистер Паллисер «забудется», она найдет, что ему сказать, как знала, что сказать мужу. Забудется! Леди Дубелло отлично видела, что он уже несколько месяцев собирается с духом, чтобы забыться.

Он действительно пришел и встал перед ней, выражая взглядом непроизносимые вещи. Впрочем, непроизносимые вещи выражались его взглядом так, что дама не обязана была их замечать. Он не вздыхал, как печь, глаза его не горели, как два солнца, он не бил себя в грудь и не рвал на себе волосы. Школа, в которой был воспитан мистер Паллисер, ставит превыше всего спокойствие и не дозволяет своим ученикам ни великого, ни смешного. Он действительно выразил взглядом непроизносимую вещь-другую, однако настолько сдержанно, что дама, измерявшая это все с большой точностью, не могла еще объявить, что мистер Паллисер «забылся».

Рядом с нею было место; в Хартлбери он раз или два садился подле нее. Сейчас, впрочем, он не мог бы этого сделать, не сев на ее платье. Леди Дубелло сумела бы заполнить и диванчик побольше, как умела бы подвинуться, приди ей такое желание. Итак, он стоял перед ней, а она ему улыбалась. И как! Холодной, как смерть, улыбкой, никому не льстящей, ничего не говорящей, ужасающей в своей ничего не значащей любезности. Ах, как я ненавижу заученные женские улыбки! Мистеру Паллисеру было очень не по себе, однако он не старался вникнуть в смысл этой улыбки, а продолжал упорствовать.

– Леди Дубелло, – очень тихо проговорил он, – я ждал нашей встречи.

– Вот как, мистер Паллисер? Да, помню, вы спрашивали, приду ли я.

– Да. Хм… леди Дубелло! – И он почти вышел за границы разрешенного школой, которая учит избегать равно великого и смешного.

Впрочем, он еще не забылся, поэтому она вновь улыбнулась.

– Леди Дубелло, в нашем мире так трудно улучить минутку для разговора.

Он рассчитывал, что она сдвинет платье, но она этого не сделала.

– О, не знаю. Не так часто хочется о чем-то долго разговаривать.

– О да, нечасто, наверное. Но когда хочется! Как я ненавижу людные комнаты! – А ведь в Хартлбери он решил, что сумеет с нею поговорить только в людной гостиной какого-нибудь лондонского особняка. – Желали ли вы когда-нибудь иного?

– О да, но должна сознаться, что люблю приемы.

Мистер Паллисер огляделся и счел, что никто за ними не наблюдает. Он наметил цель и намеревался ее достичь. В нем не было той стремительности, что позволяет некоторым мужчинам объясниться в любви и умыкнуть свою дульцинею под влиянием порыва, однако в нем была отвага, и она требовала исполнить то, к чему он пришел по долгом размышлении. Отступить сейчас он считал бы для себя позором. Он предпочел бы произнести задуманное сидя, но, раз сесть ему не позволили, готов был объясниться стоя.

– Гризельда, – начал мистер Паллисер, и следует признать, что сказано это было неплохо. Слова мягко падали ей в уши, как легкий дождик на мох, и никто другой их не слышал. – Гризельда!

– Мистер Паллисер! – проговорила леди Дубелло, и, хотя сцены она не устроила, а только раз на него глянула, он понял, что ошибался.

– Мне нельзя так к вам обращаться?

– Безусловно, нет. Могу я попросить вас глянуть, здесь ли мои люди?

Он на мгновение замер в нерешительности.

– Я имею в виду, чтобы мне подали карету.

Отдавая этот приказ, она вновь на него глянула, и он подчинился ее велению.

Когда мистер Паллисер вернулся, диванчик уже опустел, однако он слышал, как на лестнице объявили имя леди Дубелло, и увидел ее затылок, когда она величественно шествовала через толпу. Больше он за ней ухаживать не пытался, к великому разочарованию леди Де Курси, миссис Прауди и леди Кландидлем.

Тем, кого занимает участь мистера Паллисера, я хотел бы сообщить, чем закончилось это приключение, а поскольку к его делам мы в этой книге больше не вернемся, думаю, мне позволят забежать немного вперед и рассказать, что Судьба уготовала ему еще до конца того лондонского сезона. Все знают, что той весной начала выезжать леди Гленкора Маккласки. Все знают также, что она как единственный ребенок лорда Островов была завидной невестой. Да, наследное владение Скаем, Стаффом, Маллом, Арраном и Бьютом перешло вместе с титулом маркизу Олдрики, равно как и графства Кетнес и Россшир. Однако поместья в Файфе, Абердине, Перте и Кинкардиншире, составлявшие бо́льшую часть этих графств, угольные шахты в Ланарке и огромное владение в Глазго к майорату не относились и достались леди Гленкоре. Она была очень миловидна, с большими голубыми глазами и короткими льняными волосами, маленького роста, а ее веселое круглое личико, быть может, недотягивало до строгих канонов женской красоты, зато ее улыбки радовали глаз, а жар, с которым она танцевала, разговаривала и принимала участие в любых развлечениях, был поистине очарователен. Она обожала свою лошадь – обожала всей душой! И свою собачку любила почти так же сильно, как лошадь. Подруга ее юности Сабрина Скотт была ах какая прелесть! А ее кузен, маленький лорд Островов, наследник маркиза, был таким миленьким, таким душкой, что леди Гленкора всегда осыпала его поцелуями. Увы, ему исполнилось всего шесть, так что надежды объединить владения практически не оставалось.

И тем не менее леди Гленкора при всей своей очаровательности ухитрилась в первый же сезон доставить беспокойство близким и довести маркиза Олдрики почти до отчаяния. В Лондоне был в то время молодой человек, спустивший каждый шиллинг, когда-либо от кого-либо полученный, очень любящий бренди, известный в Ньюмаркете, но не пользующийся там доверием, подверженный, как говорили, всем возможным порокам, с которым собственный отец не разговаривал, – и с ним-то леди Гленкоре никогда не надоедало танцевать. Однажды утром, сверкнув глазами – а ее круглые голубые глаза умели сверкать, – она сказала своему родственнику-маркизу, что Бурго Фитцджеральда напрасно так чернят. Ах, что было делать в таких обстоятельствах маркизу-опекуну, заботящемуся о судьбе фамильной собственности?

Однако еще до конца сезона маркиз и герцог совершенно успокоились; будем надеяться, что и леди Гленкора осталась довольна. Мистер Плантагенет Паллисер дважды с ней танцевал, затем сделал предложение. Он имел разговор с маркизом, которого все в высшей степени устроило, и дело было слажено. Гленкора, без сомнения, рассказала будущему мужу, как приняла простое золотое колечко от Бурго Фитцджеральда и как его сейчас вернула, но вряд ли упомянула прядь волнистых золотых волос, которые Бурго и поныне хранит в своей шкатулке для таких сокровищ.

– Плантагенет, – сказал герцог с несвойственной ему теплотой, – в этом, как и во всем, вы показали себя таким, каким я только мог желать. Я уже сказал маркизу, что Мэтчингский приорат со всеми землями будет передан вам немедленно. Лучшая сельская усадьба, какую я знаю. Гленкора получит Хорнс в качестве свадебного подарка.

Однако больше всего мистера Паллисера обрадовало искреннее ликование мистера Фодергилла. Наследник Паллисеров исполнил свой долг, и мистер Фодергилл был неподдельно счастлив.

В предыдущей главе рассказывалось, что в конце апреля леди Де Курси давала большой прием, и читатель мог заключить, что дела Де Курси выправились, однако, боюсь, вывод этот неверен. Во всяком случае, дела не выправились у леди Александрины, ибо она, едва мать приехала в Лондон, бросилась на Портман-сквер с долгим рассказом о своих горестях.

– Ах, мама, не поверишь, но он со мной почти не разговаривает.

– Дорогая, у мужчин бывают недостатки похуже.

– Я целый день одна. Никуда не выхожу. Он никогда не предлагает нанять мне экипаж. На прошлой неделе один раз пригласил меня погулять во время дождя. Я видела, что он ждал, когда начнется дождь. Только подумать, я не провела в гостях и трех вечеров за месяц, если не считать визитов к Амелии, а теперь он говорит, что больше я никуда не поеду, потому что экипаж так дорог. Ты не поверишь, до чего нехорош дом.

– Мне казалось, дорогая, что ты сама его выбрала.

– Я его смотрела, но, конечно, я не знала, каким должен быть дом. Амелия сказала, дом нехорош, но он настоял. Он ненавидит Амелию, постоянно старается словами унизить ее и мистера Гейзби. Мистер Гейзби уж по крайней мере не хуже его. Можешь вообразить? Он уволил Ричарда. Ты никогда Ричарда не видела, но он был очень хорошим слугой. Он уволил Ричарда и не говорит о том, чтобы взять другого лакея. Я не могу жить без прислуги.

– Милая моя девочка, не думай от него уйти.

– Но я об этом думаю. Ты не представляешь, как мне живется. Он никогда со мной не говорит, никогда. Домой возвращается перед обедом в половине седьмого и сразу идет в гардеробную. За обедом всегда молчит, а после обеда уходит спать. Завтракает всегда в девять, уходит в половине десятого, хотя я знаю, что на службу ему надо только к одиннадцати. Если я чего-нибудь хочу, он говорит, нам это не по средствам. Никогда прежде я не считала его скупым, но теперь уверена, что в душе он скряга.

– Лучше скряга, чем мот, Александрина.

– Не знаю, что лучше. Хуже, чем сейчас, мне бы все равно не было. Сказать, что я несчастна, – значит не сказать ничего. Что мне делать, запертой в таком доме одной с девяти часов утра до шести вечера? Все знают, что он за человек, поэтому никто меня не навещает. Честно тебе говорю, мама, я этого не вынесу. Если ты мне не поможешь, я обращусь к кому-нибудь еще.

Таким образом, можно утверждать, что дела у этой ветви Де Курси шли неблагополучно. Неблагополучно они шли и у других ветвей. Лорд Порлок женился, выбрав себе спутницу жизни не из сливок аристократического общества. Когда мать попыталась выгораживать его перед отцом, тот накинулся на нее так, что она вынуждена была объявить: такое обращение больше сносить невозможно. Итак, графиня уехала в Лондон вопреки прямому запрету мужа, прикованного к своей комнате подагрой, и там назло ему дала прием, чтобы у нее за спиной не говорили, будто она сбежала от мужа в полном отчаянии.

– Я терпела дольше, чем вытерпела бы любая другая женщина в Англии, – сказала она Маргаретте. – Покуда я думала, что кто-нибудь из вас выйдет замуж…

– Не надо об этом, мама, – ответила Маргаретта с легким недовольством. Она сама нередко говорила матери, что оставила всякую мысль о замужестве, однако слышать, что время ее ушло, ей было неприятно.

– Розина поселится у Амелии, – продолжала графиня. – Мистер Гейзби согласен и позаботится, чтобы у нее были средства на покрытие собственных расходов. Нам же с тобой, дорогая, я предлагаю уехать в Баден-Баден.

– А как быть с деньгами, мама?

– Мистеру Гейзби придется это устроить. Что бы ни говорил твой отец, я знаю, деньги есть. Там расходы будут куда меньше, чем здесь.

– А что папа будет делать один?

– Тут я ничего исправить не могу. Никто не знает, что мне пришлось вынести. Еще год такой жизни меня убьет. Твой отец ругается все страшнее и страшнее, и я каждый день боюсь, что он ударит меня костылем.

В таких обстоятельствах нельзя сказать, что Де Курси благоденствовали.

Однако леди Де Курси, решая уехать в Баден-Баден, вовсе не собиралась брать с собой младшую дочь. Сама она терпела много лет, а теперь Александрина не смогла вытерпеть и полгода, более того, жалуется в первую очередь на то, что ее муж молчун. Мать чувствовала, что ни одна женщина не вправе сетовать на такую печаль. Если бы ее граф ничем другим не согрешил, она охотно осталась бы с ним до гроба.

Впрочем, я не уверен, что Александрине жилось лучше, чем ее матери. Она почти не преувеличивала, говоря, что муж никогда с ней не разговаривает. Время в новом неуютном доме тянулось очень медленно – очень медленно и очень скучно. Брак совершенно обманул ее ожидания. Дома, с матерью, Александрина всегда была в обществе, хотя не всегда в таком, какое выбрала бы сама. Она рассчитывала, что в замужестве обретет круг друзей себе по сердцу, но никто ее не навещал. Старшая сестра, куда более разумная, знала, чего хочет от брака, и умело вела семейную лодку, а вот несчастная младшая оказалась на мели. Меньше чем через неделю совместной жизни она решила разозлиться на мужа; любовь могла бы их примирить, но любви между ними не было. Александрине было невдомек, что мужа, когда тот входит в комнату, надо встречать приветливо – пусть по крайней мере думает, что его общество ей приятно. Еще до переезда в новый дом она сделалась вечно недовольной, и с тех пор хмурое выражение почти не покидало ее лица. Кросби стремился бы к семейному довольству, будь оно для него возможно. Теперь он требовал хотя бы соблюдения семейных приличий, полагая, что тем улучшит свою нынешнюю участь. Однако задача становилась все труднее и труднее, а жизнь в доме – все более тягостной. Он думал не о том, что жена несчастна, а о том, что несчастен он сам, она – не о том, что ему скучно, а о том, что скучно ей. «И это семейные радости!» – говорил он себе, сидя в кресле и пытаясь сосредоточиться на книге.

«И это домашнее счастье!» – думала Александрина, сидя неподвижно за чайным столом, даже не раскрыв для видимости книгу. Она не желала гулять с мужем, не желала совершать променад по лондонским мостовым, а он твердо решил, что она не заставит его залезать в долги, нанимая ей карету. Он не был скрягой, не трясся над своими деньгами, но понял, что женитьба на графской дочери сделала его бедняком, и твердо положил, что не станет хотя бы вечным должником.

Когда молодая жена услышала, что мать и сестра сбегают в Баден-Баден, у нее всколыхнулась надежда присоединиться к их бегству. Она не разъедется с мужем – во всяком случае, никто не скажет, что они поссорились. Она просто отправится погостить – очень и очень надолго. Жизнь с матерью и Маргареттой в Баден-Бадене два года назад не слишком бы ее манила, теперь же казалась ей раем – так невыносимо скучно тянулись часы в доме на Принсесс-Ройал-Кресент.

Но как добиться желаемого? Разговор с матерью произошел накануне приема, и леди Де Курси в отчаянии пересказала его Маргаретте.

– Разумеется, он выделит ей доход, – хладнокровно заметила та.

– Дорогая, они женаты всего десять недель.

– Не понимаю, отчего люди должны невыносимо страдать оттого лишь, что они женаты, – возразила Маргаретта. – Я не уговаривала бы ее с ним разъехаться, но, если она говорит правду, так жить очень тяжело.

Кросби согласился быть у графини на приеме, но визит ему большого удовольствия не доставил. Он стоял хмурый и почти не разговаривал. За последние несколько месяцев вся жизнь его переменилась. Именно на таких приемах он особенно блистал, к зависти тех, кто молча стоял вокруг, дивясь его блеску. Теперь в комнатах не было никого молчаливее, никого, более обойденного вниманием, а ведь он присутствовал у графини в качестве зятя. «Здесь довольно-таки скучно, а?» – спросил его Гейзби, не без труда пробившись к стоящему в углу свояку. Кросби в ответ только засопел. «Что до меня, – продолжал Гейзби, – я бы лучше сидел у своего камина в домашних туфлях и занимался документами. По всему, такие приемы не для людей женатых». Кросби вновь засопел и вскоре сбежал в другой угол.

Они с женой вернулись домой в кэбе и за всю дорогу не обменялись и словом. Александрина ненавидела кэбы, но муж прямо сказал, что ни на чем другом она ездить не будет. На следующее утро Кросби был за столом ровно в девять, но Александрина спустилась лишь после его ухода на службу. Впрочем, вскоре после того она посетила мать и сестру. Когда Кросби вернулся, она хмуро сидела в своей гостиной. Он буркнул какое-то приветствие и собрался уйти в гардеробную, однако жена остановила его просьбой с ней поговорить.

– Конечно, – ответил он. – Я просто шел переодеваться. Уже почти половина.

– Я тебя надолго не задержу, и невелика беда, если мы сядем ужинать на несколько минут позже. Мама и Маргаретта едут в Баден-Баден.

– Вот как?

– Да. И намерены оставаться там… значительное время.

Наступила короткая пауза. Александрина тихонько кашлянула, прочищая горло перед дальнейшей речью. Она твердо решила высказать свое предложение, однако немного опасалась за то, как муж поначалу его примет.

– Что-нибудь случилось в замке Курси? – спросил Кросби.

– Нет… то есть да… папа с мамой немного повздорили, но я точно не знаю. Это, впрочем, теперь не важно. Мама уезжает и намерена остаться там до конца года.

– А городской дом сдадут.

– Наверное, да, но это как папа решит. Ты не возражаешь, если я поеду с мамой?

И такой вопрос задает молодая жена всего через десять недель после свадьбы! Она прожила с мужем в новом доме чуть больше месяца и уже спрашивает дозволения покинуть этот дом, покинуть его самого на неопределенное время, возможно навсегда. Однако Александрина изложила свою просьбу без трепета. В лице ее не было ни печали, ни сожалений, ни надежды. Она не пустила в ход и половину той живости, с какой просила предоставить ей дважды в неделю карету, которая выглядела бы как собственная. Тогда Кросби ответил ей очень сурово, и она, убедившись в его непреклонности, расплакалась. Сейчас Александрина плакать не собиралась. Она уедет – с дозволения мужа или без его дозволения. Вопрос о деньгах был, несомненно, важен, но это уладит Гейзби, как улаживает все остальное.

– Ты хочешь уехать в Баден-Баден? – переспросил Кросби. – На сколько?

– На короткий срок ехать не имеет смысла.

– Какой срок ты имеешь в виду, Александрина? Говори прямо. Месяц?

– О, больше.

– Два месяца, полгода или все время, пока они там будут?

– Это можно будет решить позже, когда я туда приеду.

С начала разговора она ни разу не взглянула ему в лицо, хотя сам Кросби смотрел на нее пристально.

– Ты говоришь, что хочешь со мной расстаться, – произнес он.

– В каком-то смысле это, безусловно, будет расставание.

– Но в обычном смысле? Так ведь? Когда ты говоришь о том, чтобы уехать в Баден-Баден на неопределенный срок, думаешь ли ты вообще вернуться?

– Ты хочешь сказать, в Лондон?

– Ко мне… в мой дом… к супружеским обязанностям! Почему ты не можешь прямо сказать, чего хочешь? Ты хочешь со мной разъехаться?

– Я несчастлива здесь… в этом доме.

– А кто выбирал дом? Я, что ли, хотел здесь поселиться? Но дело не в этом! Если ты несчастлива в этом доме, что в другом доме сделает тебя счастливой?

– Если бы ты оставался в этой комнате один на семь-восемь часов кряду без единой живой души, с которой можно поговорить, ты бы понял, что я имею в виду. И даже вечерами не много лучше. Ты никогда со мной не разговариваешь, даже когда ты дома.

– Моя ли вина, что тебя никто не навещает? Дело в том, Александрина, что ты не желаешь примириться с тем образом жизни, который отвечал бы моему доходу. Ты страдаешь оттого, что не можешь кататься в Парке. Я не могу нанять тебе экипаж и не буду его нанимать. Можешь ехать в Баден-Баден, если тебе угодно и если твоя мать согласна.

– Разумеется, я должна буду сама оплачивать свои расходы, – сказала Александрина.

На это Кросби пока не ответил. Дав свое разрешение, он встал и вышел, так что ее последние слова застали его в дверях. В конце концов, разве так не будет для него дешевле всего? Облокотившись на каминную полку в гардеробной, Кросби принялся подсчитывать. Он упрекнул жену за то, что она с ним несчастлива, но и он так же с ней несчастлив. Не лучше ли им расстаться тихо, почти незаметно – расстаться и никогда больше друг друга не видеть? По счастью, до сих пор никакие перспективы рождения маленького Кросби не мрачили такое будущее. Если выделить Александрине четыреста фунтов годовых, а еще двести выплачивать Гейзби в погашение долга, у него останется около шести сотен. Разумеется, независимо от дохода, счастливая холостяцкая жизнь уже не вернется. Однако он сможет обедать в клубе и спокойно выкуривать сигару, а не спешить в деревянный дом, который, несмотря на прежние благие намерения, успел возненавидеть всем сердцем. Такие расчеты Кросби мысленно произвел и решил, что отпустит жену в Баден-Баден. Дом и мебель он передаст Гейзби – пусть тот делает с ними что угодно. Вновь зажить холостяком на съемной квартире, имея на свои единоличные потребности шестьсот фунтов годовых, представлялось ему таким счастьем, что, переодеваясь к обеду, он почти ликовал. Пусть Александрина уезжает в Баден-Баден.

За обедом Кросби молчал и заговорил о ее отъезде лишь за чаем в гостиной.

– Если хочешь, можешь поехать с матерью, – сказал он.

– Думаю, так будет лучше.

– Возможно. Во всяком случае, поступай, как тебе угодно.

– А как насчет денег?

– Об этом предоставь мне говорить с Гейзби.

– Хорошо. Налить тебе чаю?

И на этом разговор окончился.

На следующий день после ланча Александрина уехала к матери и больше на Принсесс-Ройал-Кресент не возвращалась. За утро она уложила те свои вещи, которые хотела упаковать сама, и попросила сестер вместе со старой семейной горничной забрать все остальное, что может считаться ее имуществом.

– Ах, ах, – сказала Амелия. – Сколько сил я потратила, чтобы все это купить, и совсем еще недавно. По-моему, напрасно она уезжает.

– Не знаю, – ответила Маргаретта. – Ей меньше тебя повезло с мужем. Я всегда чувствовала, что ей трудно будет с ним управляться.

– Дорогая моя, она и не пыталась. Сразу сдалась. Дело не в том, чтобы с ним управиться. Просто Александрина не понимала, что ее ждет. Я понимала. Я знала, что не буду все время разъезжать по гостям. Однако должна признать, что Кросби не такой, как Мортимер. Вряд ли я могла бы с ним жить. Эти маленькие томики тоже лучше упаковать, ему они не нужны.

И так дом Кросби оставили пустым.

Александрина мужа больше не видела, ибо он не нанес прощального визита на Портман-сквер. Ему принесли на службу записку: «Я у мамы и должна сейчас проститься. Мы уезжаем во вторник. Если захочешь писать, отправляй свои письма здешней экономке. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. Искренне твоя, А. К.». Кросби на записку не ответил, но обедать вечером пошел в клуб.

– Сто лет вас не видел, – сказал Монтгомери Доббс.

– Да. Жена едет с матерью за границу, и пока она в отъезде, я буду обедать здесь.

Больше эту тему не обсуждали, и никто его о семейных делах не расспрашивал. Кросби чувствовал, что у него не осталось близких друзей, которые задавали бы вопросы о его жене. Она уехала, а он через месяц вновь поселился на Маунт-стрит, вступив в новую жизнью с пятью, а не с шестью сотнями годовых, как рассчитывал поначалу. Ибо мистер Гейзби, когда пришло время подбивать счета, показал, что больший доход для него сейчас невозможен. Графиню еле уговорили взять Александрину с жалкими четырьмястами пятьюдесятью фунтами годовых, а к тому же необходимо еще выплачивать страховки.

Впрочем, думаю, Кросби согласился бы обрести свободу и на триста фунтов годовых, так велико было его облегчение.

Миссис Дейл присутствовала при том, как Джон Имс обратил к ее дочери свою мольбу, но тогда почти ничего не сказала. Она всем сердцем была на стороне Джона, однако не смела ни поддержать его, ни выйти из комнаты. Нелегко ему было заговорить о своей любви в присутствии третьего лица, но он объяснился и получил ответ. Когда он ушел, Лили, не сказав матери ни слова, ушла к себе и не показывалась до вечера, когда они вновь оказались вместе. Миссис Дейл, оставшись одна, не могла думать ни о чем, кроме этого нового сватовства. Если бы только Лили согласилась! Если бы материнские слова могли хоть как-нибудь на нее повлиять! И все же она почти не решалась заговорить с дочерью.

Миссис Дейл понимала, что все очень непросто. Она говорила себе, что Джон пришел слишком рано, что лучше бы он подождал, пока с кораблекрушения пройдет больше времени. Можно ли вновь вывести корабль в море, если его корпус так разбит? И все же теперь, когда Имс сделал предложение и получил ответ, миссис Дейл чувствовала: если говорить с Лили, то прямо сейчас. Она считала, что понимает свое дитя. Знала, каким потрясением будет для той признать перемену в своем сердце. Однако стоит этому произойти, и Лили будет счастлива. Если одолеть одно-единственное препятствие, дальше ее ждут только розы. А если нет, разве жизнь Лили не будет пустой, одинокой, лишенной любви до конца дней? И все же, когда вечером Лили сошла вниз и, как всегда, обратилась к матери с какими-то веселыми, полушутливыми словами, миссис Дейл не отважилась приступить к своей задаче.

– Наверное, маменька, можно считать решенным, что все нужно распаковать обратно, а от мысли о съемном жилье отказаться.

– Не знаю, не знаю, милая.

– А я знаю – после всего, что ты недавно сказала. Какими глупыми клушами нас все будут считать!

– Меня это не заботит, если мы сами не будем считать себя глупыми клушами и твой дядя так думать не будет.

– Он будет считать нас лебедицами. Если бы я думала, что ему это так важно, что ему хоть сколько-нибудь хочется, чтобы мы тут жили, я бы не голосовала за переезд. Но дядя такой странный. Ласковый, когда должен сердиться, и сварливый, когда надо быть мягким и добрым.

– Во всяком случае, он дал нам основания верить в свою приязнь.

– Что касается нас с Белл, я никогда в его приязни не сомневалась. Но, маменька, я едва ли посмею увидеться с миссис Бойс. Миссис Хирн и миссис Крамп будут ужасны, и Хопкинс, когда узнает, что мы сдались, обрушит на нас всю свою суровость, но миссис Бойс будет хуже их всех. Можешь вообразить, каким тоном она нас поздравит?

– Думаю, миссис Бойс я переживу.

– Да уж конечно, потому что идти к ней выпадет мне и Белл. Я давно знаю, что ты трусиха. А Белл ничуть бояться не будет, потому что у нее есть жених. Миссис Бойс для нее никто. Так что все мучения достанутся мне. Ладно, пустяки. Я проголосую за то, чтобы остаться, если ты пообещаешь, что будешь здесь счастлива. Ах, маменька, я проголосую за что угодно, лишь бы ты была счастлива.

– А ты будешь счастлива?

– Счастлива, беспечна и весела. Только я знаю, мы совсем не будем видеться с Белл. Люди, когда живут на таком расстоянии, никогда не видятся. Для долгих визитов слишком близко, для коротких – слишком далеко. Вот что я тебе скажу: мы условимся встречаться на полпути, на углу леса, который принадлежит лорду Де Гесту. Интересно, разрешат ли нам поставить там скамеечку? Думаю, нам нужна там беседка, чтобы приносить из дому сандвичи и бутылку пива. Может быть, так мы сможем видеться хотя бы изредка.

Итак, обе согласились, что откажутся от переезда в Гестуик, и за чаем они продолжали тот же разговор, однако до конца дня миссис Дейл так ничего и не сказала про Джона Имса.

Впрочем, они даже не начали обустраиваться заново в старом доме. Надо было дождаться Белл и получить формальное согласие сквайра. Миссис Дейл должна была в какой-то мере признать, что была не права, и попросить прощения за упрямство.

– Думаю, нам всем трем следует облачиться во вретище и при встрече с Хопкинсом посыпать себя пеплом, – сказала Лили. – И тогда, знаю, он соберет горящие уголья на наши головы, отправив нам миску первого зеленого горошка. А Динглс стал бы приносить нам фазанов, да только фазаны в мае не плодоносят.

– Если ничего неприятнее от нас не потребуется, это я стерплю.

– Потому что ты лишена тонких чувств. А благодарность дяди Кристофера!

– О! Ее я почувствую.

– Только, маменька, надо дождаться Белл. Решение будет за ней. Она нас покидает, а значит, будет судить беспристрастно. Если дядя предложит покрасить наш дом – а он точно предложит, – я буду унижена в прах.

Однако миссис Дейл так и не сказала ни слова о том, что занимало ее больше всего. Когда Лили шутливо обвинила ее в трусости, она тут же подумала о другом и мысленно признала себя трусихой. Отчего она боится дать совет родной дочери? Ей казалось, что, не обсуждая с Лили поведение Кросби, она пренебрегает своим долгом. Разве не следует внушить дочери, что Кросби – негодяй, а значит, его нужно выбросить из сердца? Лили и впрямь говорила правду, когда сказала Джону Имсу, что так откровенна, как с ним, не была даже с матерью. Обдумывая это все у себя в спальне перед сном, миссис Дейл решила, что на следующее утро постарается убедить Лили в своем взгляде на ее помолвку.

Однако они успели позавтракать, прежде чем миссис Дейл приступила к своей задаче, и даже тогда она взялась за дело не сразу. Когда чайные чашки унесли, Лили села за рукоделие, а миссис Дейл по обыкновению ушла на кухню. Было уже почти одиннадцать, когда она устроилась в гостиной, придвинула к себе рабочую шкатулку и взяла иглу.

– Интересно, как Белл ладит с леди Джулией, – сказала Лили.

– Я думаю, замечательно.

– Знаю, леди Джулия ее не покусает, и надеюсь, от страха перед рослыми лакеями Белл уже излечилась.

– Я не знала, что там есть рослые лакеи.

– Перед низенькими тоже. Ты понимаешь, о чем я. О внешних атрибутах знатности. Я уверена, поначалу они ошеломляют, несмотря на любую решимость хранить спокойствие. Знаю, очень низко бояться лорда оттого лишь, что он лорд, но я наверняка боялась бы даже лорда Де Геста, если бы гостила в его доме.

– Значит, хорошо, что ты не поехала.

– Да. Белл крепче, наверняка она освоилась на второй же день. Но что она там делает? Интересно, штопают ли в таких домах чулки?

– Думаю, при гостях не штопают.

– В самых роскошных домах их, полагаю, сразу выбрасывают. Я часто об этом думаю. Как по-твоему, премьер-министр отправляет свою обувь в починку?

– Быть может, тот же мастер, который шьет ему обувь, соглашается ее и чинить.

– Так ты думаешь, его обувь все-таки чинят? Но кто за этим следит? Сам ли он смотрит, не прохудился ли немножко его ботинок? Ограничивает ли себя архиепископ в новых перчатках – столько-то пар в год, и не больше?

– Думаю, если ограничивает, то не очень строго.

– Наверняка он заказывает новую пару, как только возникает нужда. Но что в его случае нужда? Говорит ли он себе, что еще одно воскресенье старые протянут? Помню, сюда как-то приезжал епископ, и у него была дырочка на большом пальце. Мне предстояла конфирмация, и я, помню, думала, что ему пристало быть опрятнее.

– Почему ты не предложила ему заштопать перчатку?

– Я ни за что на свете не посмела бы.

Миссис Дейл не видела, как перевести разговор на то, о чем болело ее сердце. Когда Лили избирала какую-то тему, ее непросто было сбить, а когда ее мысли устремлялись в каком-либо направлении, их трудно было развернуть в другое. Сейчас она пустилась в размышления о более мелких привычках великих мира сего и спрашивала мать, как та считает, носят ли королевские дети в карманах монеты по полпенни, или даже четырехпенсовики для них – недостойная мелочь.

– Думаю, у них есть карманы, как у всех остальных детей, – сказала Лили.

Но мать внезапно ее перебила:

– Лили, милая, хочу кое-что сказать тебе про Джона Имса.

– Мама, сейчас я охотнее поговорила бы про королевскую семью.

– Милая, прости меня, если я буду настаивать. Я много об этом думала и уверена, ты не будешь противиться, когда я исполняю то, что считаю своим долгом.

– Конечно, маменька, я не будут тебе противиться.

– С тех пор как тебе сообщили о поведении мистера Кросби, ты почти не слышала от меня его имени.

– Да, маменька, и была очень признательна тебе за доброту. Не думай, будто я не заметила и не оценила твоего великодушия. На свете не бывало матери лучше тебя. Я все знала, и каждый день об этом думала, и в душе благодарила тебя за молчание. Конечно, я понимаю твои чувства. Ты считаешь его дурным человеком и ненавидишь за то, как он поступил.

– Я не хотела бы по своей воле никого ненавидеть, Лили.

– И все же ты его ненавидишь. Я бы на твоем месте его ненавидела, но я не ты, и я его люблю. Каждое утро и каждый вечер я молюсь о его счастье и о ее тоже. Я совершенно его простила и считаю, что он поступил правильно. Когда я настолько состарюсь, что это перестанет быть неуместным, я поеду к ним и так ему скажу. Я хотела бы слышать обо всех его делах и успехах, будь такое возможно. Как же нам с тобой о нем разговаривать? Невозможно. Ты молчала, и я молчала, будем же молчать дальше.

– Я хочу поговорить с тобой вовсе не о мистере Кросби. Но мне кажется, тебе следует понимать, что такие поступки все люди находят предосудительными. Ты можешь его простить, но ты должна признать…

– Маменька, я не хочу ничего признавать насчет него. Есть вещи, о которых нельзя спорить.

Миссис Дейл поняла, что нынешняя тема относится к числу вещей, о которых ей спорить не дозволяется.

– Конечно, маменька, я не хочу ни в чем тебе перечить, но думаю, об этом нам лучше молчать.

– Разумеется, я забочусь только о твоем будущем счастье.

– Знаю, но прошу, поверь, что тебе не о чем тревожиться. Я не собираюсь быть несчастной. Я даже думаю, что буду вполне счастлива. Да, я была несчастна, очень несчастна. Я правда думала, что мое сердце разобьется. Однако это прошло, и я уверена, что могу быть счастлива не меньше других. У всех бывают огорчения, как ты говорила нам в детстве.

Миссис Дейл чувствовала, что начала неправильно и лучше было бы вовсе не упоминать Кросби. Она в точности знала, что хочет сказать и какие доводы намерена привести, но не могла облечь свои мысли в правильные слова. Некоторое время она молчала, и Лили вновь принялась за шитье, как будто разговор окончен. Однако разговор не закончился.

– Я хотела поговорить с тобой о Джоне Имсе, а не о мистере Кросби.

– Ах, маменька!

– Дорогая, не останавливай меня, когда я исполняю то, что считаю моим долгом. Я слышала, что он тебе сказал и что ты ему ответила, и, разумеется, не могу об этом не думать. Почему ты так решительно против него настроена?

– Потому что я люблю другого.

Слова эти Лили произнесла твердо, почти упрямо, с некоторым даже вызовом, как будто понимала, что заявление ее неприлично, и все равно решила его сделать.

– Однако, Лили, такая любовь по самой своей природе должна угаснуть. Это не та любовь, которую ты чувствовала к нему, когда считала, что станешь его женой.

– Это та же самая любовь. Если бы она умерла и он через пять лет вновь пришел ко мне, я ответила бы ему согласием. Я бы считала, что таков мой долг.

– Однако она не умерла и умирать не собирается.

– Это ничего не меняет. Маменька, ты меня не понимаешь.

– Думаю, что понимаю, но и ты меня пойми. Я знаю, как тебе трудно, знаю твои чувства, но знаю также, что, если бы ты уговорила себя со временем принять Джона Имса как дорогого друга…

– Я и так принимаю его как дорогого друга. Почему нет? Он мой дорогой друг. Я люблю его всей душой – как и ты.

– Ты понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю, и говорю тебе, что это невозможно.

– Если бы ты попыталась, вся эта горестная история вскоре была бы забыта. Если ты убедишь себя смотреть на него как на друга, который может стать твоим мужем, все переменится и я увижу тебя счастливой!

– Маменька, как же тебе не терпится сбыть меня с рук!

– Да, Лили, сбыть тебя с рук таким образом. Если бы я увидела тебя его невестой, я считала бы себя счастливейшей женщиной на свете.

– Маменька, я не могу осчастливить тебя таким способом. Понимай ты мои истинные чувства, такой мой поступок очень бы тебя огорчил. Я совершила бы великий грех, которого женщин учат остерегаться больше любого другого. В душе я вышла за него замуж. Я вручила себя ему, и любила его, и радовалась его любви. Когда он целовал меня, я целовала его в ответ, и я жаждала его поцелуев. Мне казалось, я живу лишь ради его ласк. И я не видела в этом ничего дурного, потому что тогда он был для меня всем. Я принадлежала ему. Потом все переменилось – к величайшему моему несчастью, однако то, что было, нельзя ни отменить, ни забыть. Я не могу стать той, кем была до его приезда сюда. Есть вещи, которые не дают спрятать себя с глаз долой, будто их не было. Я такая же, как ты, маменька. Вдова. Но у тебя есть дочь, а у меня есть мать. Если тебе будет хорошо, то будет хорошо и мне.

И она, встав, бросилась матери на шею.

Миссис Дейл исчерпала свои доводы. На последнюю речь Лили возразить было нечем – оставалось только молчать. Течение лет еще может произвести перемены, однако убеждения бессильны. Она обняла дочь, рыдая над ней, в то время как глаза Лили оставались сухи.

– Будь по-твоему, – прошептала миссис Дейл.

– Да, все будет по-моему, всегда. Именно этого я хочу – тиранить тебя, чтобы ты исполняла мою волю во всем, как и положено благовоспитанной матери. Однако я не буду к тебе сурова. Если станешь меня слушаться, я буду к тебе так добра! А вот и снова Хопкинс. Интересно, пришел ли он повергнуть нас в прах и растоптать своей новой речью.

Хопкинс отлично знал, в какое окно постучать, потому что жилой сейчас оставалась лишь одна комната. Он подошел к окну столовой и почти расплющил нос о стекло.

– Да, Хопкинс, мы здесь, – сказала Лили.

Миссис Дейл отвернулась, пряча слезы.

– Да, мисс, я вас вижу. Мне нужно поговорить с вашей матушкой, мисс.

– Обойдите кругом, – ответила Лили, желая избавить мать от немедленного разговора с садовником. – Окно открывать еще слишком холодно. Обойдите кругом, и я открою вам дверь.

– Слишком холодно, – бурчал Хопкинс на ходу. – На съемной квартире в Гестуике им будет не в пример холоднее.

Тем не менее он вошел через кухню, и Лили встретила его в коридоре.

– В чем дело, Хопкинс? У маменьки голова болит.

– Голова болит? От меня она сильнее не заболит. Я так считаю, для больной головы нет ничего лучше свежего воздуха. Только люди боятся и самого слабого ветерка. Если не проветривать теплицу каждый день, ничего там не вырастет, вообще ничего, и с виноградом то же самое. Так мне идти назад и сказать, что я не сумел с ней повидаться?

– Можете зайти, если хотите, только тихонько.

– Тихонько! Когда ктой-то слышал, чтоб я шумел! С вашего позволения, мэм, сквайр вернулся.

– Вернулся? Из Гестуика? Привез ли он мисс Белл?

– Он никого не привез, окромя себя, потому как он на лошади, и, я так понял, уедет почти сразу. Но он просит вас прийти к нему, миссис Дейл.

– Да, конечно, сейчас приду.

– Он велел мне присовокупить его самую нежную любовь, уж не знаю, меняет ли это что.

– В любом случае я приду.

– А про вашу голову ничего ему не говорить?

– Про что? – переспросила миссис Дейл.

– Ни про что не говорите, – вмешалась Лили. – Маменька придет сию минуту. Будьте другом, идите и скажите так моему дяде.

И она выпроводила Хопкинса из комнаты.

– Никакая голова у нее не болит, – ворчал Хопкинс, выходя через кухню. – Ну и вруны ж эти благородные! Скажи я, что у меня голова болит, когда мне делом заниматься надобно, что б мне ответили? Но бедному человеку ни соврать нельзя, ни выпить, ничего такого.

И он отправился к сквайру передать слова миссис Дейл.

– Зачем твой дядя вернулся? – спросила она у дочери.

– Приглядеть за коровами и убедиться, что свиньи живы. Я удивляюсь, как он вообще уехал.

– Мне нужно сразу к нему пойти.

– Да, конечно.

– А что сказать про дом?

– Он тебя позвал из-за чего-то другого, по крайней мере я так думаю. Вряд ли он заговорит с тобой о доме, пока ты не начнешь первой.

– А если заговорит?

– Положись на Провидение. Сошлись на то, что у тебя ужасно болит голова, как я только что сказала Хопкинсу, только ты меня выставила врушкой, оттого что не поняла. Я провожу тебя до моста.

И они вместе пошли через лужайку.

Проводив мать, Лили осталась прогуливаться по саду, дожидаясь ее возвращения. Расхаживая кругами по гравийным дорожкам, она думала о своих словах матери. Тогда она сказала, что тоже овдовела. «Так и должно быть, – говорила теперь себе Лили. – Чего стоит сердце, если оно может любить то одного, то другого, в зависимости от обстоятельств и удобства? Когда он держал меня в объятьях…»

И при этой мысли она вспомнила то самое место, на котором они стояли. «Любовь моя! – восклицала она, отвечая на его поцелуи. – Милый мой, милый, милый!»

«Когда он держал меня в объятьях, я говорила себе, что это правильно, потому что он мой муж. Он переменился, я – нет. Возможно, я перестала бы его любить, и тогда я должна была бы ему это сказать. Я поступила бы так же, как он». Однако, дойдя до этой мысли, она содрогнулась, вспомнив про леди Александрину. «Все произошло очень быстро, – сказала она, по-прежнему обращаясь к себе самой. – Очень, очень быстро. Ну так и мужчины не то же, что женщины». Так Лили ходила быстрым шагом, почти не сознавая, где находится, думая обо всем этом, как думала каждый день, припоминая каждую маленькую мысль, каждое словечко из тех богатых событиями месяцев, когда она смотрела на Кросби как на своего господина и повелителя. Она уверяла, что победила свое горе, однако по временам тоска почти сводила ее с ума. «Мне говорят забыть его! – воскликнула она. – Это то, что не забудется никогда!»

Наконец она заслышала матушкины шаги и заняла свой пост на мосту.

– Кошелек или жизнь! – потребовала Лили, как только ее мать вступила на мостик. – Выкладывай все, если, конечно, тебе есть что выкладывать. О чем вы договорились?

– Идем в дом, – сказала миссис Дейл, – и я все тебе расскажу.

В поезде на полпути к Лондону Имс вынул из кармана письмо и перечел. Первую часть пути он думал о другом, но постепенно решил сейчас об этом не думать и, дабы отвлечься, вернулся к письму. Оно было от Крэделла и гласило:

Имс, когда в первый раз дошел до этого места, сразу понял, что будет написано дальше. «Бедняга Кодль! – сказал он себе. – Его захомутали, и он уже не выпутается».

Бедняга Крэделл! Имсу, когда тот, откинувшись на сиденье, размышлял о бедствии, которое постигло его друга, собственное положение почти начало нравиться. Разумеется, он несчастнейший из людей. Лишь ради одного стоило бы жить, и этого единственного он получить не может. Последние три дня он подумывал о том, чтобы броситься под паровоз, и еще не до конца от этой мысли отказался, и тем не менее его место было эмпиреями в сравнении с тем, что уготовал себе бедняга Крэделл. Не только стать мужем Амелии Ропер, но и взять за ней в приданое все долги будущей тещи! Оказаться владельцем захудалого пансиона – владельцем в том, что касается ответственности, но не возможной прибыли! И, чуть ли не хуже всего, начинать карьеру с Лупексами на шее. Воистину, бедняга Крэделл!

Имс до отъезда не забрал свои вещи из пансиона, поэтому решил сразу ехать на Бертон-Кресент – не с тем, чтобы провести там еще хотя бы ночь, но с тем, чтобы попрощаться, поздравить Амелию и окончательно уладить дела с миссис Ропер. В предыдущей главе я упустил упомянуть еще одно обстоятельство: граф перед расставанием сказал ему, что неудача с Лили ничего не изменит касательно денег. Джон, разумеется, отнекивался, говорил, что ему ничего не нужно и в данных обстоятельствах он ничего не примет, однако граф умел настаивать на своем, настоял и в этот раз. Посему наш друг возвращался в Лондон богачом и мог сказать миссис Ропер, что отправит ей чек на оставшуюся небольшую сумму, как только доберется до службы.

Джон прибыл в середине дня – не рассчитывая свой приезд так, как принято у государственных служащих, которые обычно достигают столицы не ранее чем за полчаса до времени, когда им надлежит быть в присутствии. Однако он вернулся на два дня раньше срока и сбежал из деревни, как будто Лондон в мае куда милей ему лесов и полей. Однако ни Лондон, ни леса, ни поля не имели отношения к его бегству. Джон поехал в Гестуик, чтобы броситься к ногам Лили Дейл. Поехал, как он теперь признавался себе, с надеждой почти ликующей, и теперь возвращался, потому что Лили не захотела видеть его у своих ног. «Я любила его – его, Кросби, – больше всего остального мира. Ничто не изменилось. Я люблю его больше всего остального мира». Именно эти слова погнали его в Лондон, и после этих слов ему было все равно, доберется он до службы на два дня позже или на два дня раньше. Тесный кабинетик, даже оглашаемый колокольчиком и голосом сэра Раффла, больше отвечал нынешнему состоянию его духа, чем гостиная леди Джулии. Посему он решил вернуться к сэру Раффлу в тот же день и прогнать со своего кресла кого-то, кто временно там водворился. Но первым делом он заедет на Бертон-Кресент и простится с Роперами.

Дверь открыла верная Джемайма. «Мистер Имс! Мистер Имс! Ох ты ж боже мой! – И бедная девушка, всегда державшая в пансионе его сторону, воздела руки и посетовала на судьбу, обездолившую ее любимца. – Вы, верно, уже все знаете, мистер Джонни?» Мистер Джонни ответил, что вроде бы знает, и спросил хозяйку дома. «Да, конечно, она здесь. Из-за Лупексов она особо не выходит. Хорошенькое дельце! Ни обеда, ничего. А ящики эти мисс Спрус. Она уезжает, прям сию минуту. Вы их всех найдете наверху, в гостиной». Итак, Джон поднялся в гостиную, где застал и мать, и дочь, а с ними мисс Спрус, плотно упакованную в чепец и шаль.

– Не надо, мамаша, – говорила Амелия, – что проку уговаривать. Раз она решила уехать, пусть уезжает.

– Но она была со мной столько лет, – рыдала миссис Ропер. – Я всегда все для нее делала! Разве не правда, Салли Спрус?

Имса поразило, что он, прожив в пансионе два года, ни разу прежде не слышал имени старой незамужней дамы.

Мисс Спрус первой его заметила. Возможно, не появись в комнате сторонний наблюдатель, бурные упреки миссис Ропер исторгли бы некий бурный отклик и у нее, однако при виде молодого человека она вновь притихла.

– Я всего лишь старая женщина, – сказала мисс Спрус. – А вот и мистер Имс вернулся.

– Здравствуйте, миссис Ропер, здравствуйте, Амелия, здравствуйте, мисс Спрус. – И он пожал руку им всем.

– Ах, Боже мой! – воскликнула миссис Ропер. – Мистер Имс, вы до того тихо вошли, что даже меня напугали!

– О, мистер Имс, кто бы подумал, что вы вернетесь так, – сказала Амелия.

– А как я должен был вернуться? Вы просто не услышали, как я постучал. Так, значит, мисс Спрус все-таки вас покидает?

– Не правда ли, мистер Имс, это ужасно? Девятнадцать лет мы были вместе и жили душа в душу, мисс Спрус, вы же не будете спорить?

Мисс Спрус изо всех сил попыталась убедить Джона Имса, что упомянутый период длился всего восемнадцать лет, однако миссис Ропер не дала себя переспорить.

– Девятнадцать лет, как один день. Кому помнить даты, если не мне, и никто лучше меня не знает ваших привычек. Разве не правда, мисс Спрус, что я каждый вечер заходила и своими руками подавала вам…

Тут добрая женщина осеклась, чтобы не говорить при молодом человеке, что именно она ежевечерне подавала своей постоялице.

– Думаю, мисс Спрус, вам нигде так хорошо не будет, – сказал Имс.

– Хорошо! Конечно не будет, – вмешалась Амелия. – Только на месте мамаши я бы про это больше не говорила.

– Я не о деньгах думаю, я о том, что дом без вас опустеет, – продолжала миссис Ропер. – Я себе в нем места находить не буду, истинную правду говорю, так без вас тут станет одиноко. А теперь, когда все хорошо устроилось и Лупексы во вторник должны съехать… вот что я вам скажу, Салли. Я сама расплачусь с кэбменом, а завтра поеду омнибусом в Далич и все улажу из собственного кармана. Обещаю. Кэб стоит у дверей. Позвольте мне его отослать.

– Я отошлю, – сказал Имс.

– Шесть пенсов за простой, и хватит с него! – крикнула ему вслед миссис Ропер.

Однако кэбмен получил шиллинг, а Джон, вернувшись, увидел, что Джемайма перетаскивает вещи мисс Спрус обратно в комнату.

«Так куда лучше для бедняги Кодля, – сказал он себе. – Хоть одна жиличка будет ему платить».

Миссис Ропер ушла вслед за мисс Спрус по лестнице, а Джон остался с Амелией.

– Знаю, он вам написал, – сказала Амелия, чуть отвернувшись. Она, без сомнения, была очень хороша собой, но упрямое, злое, почти сварливое выражение отнимало у ее лица всякую прелесть. А ведь она не хотела быть сварливой с Джоном.

– Да, – ответил Джон. – Он мне все сообщил.

– И? – спросила она.

– И? – переспросил он.

– Это все, что вы мне скажете?

– Я вас поздравлю, если разрешите.

– Пфа! Поздравите! Терпеть не могу такого лицемерия! Ежели у вас по этому поводу ни малейших чувств нету, так точно нету и у меня. Я вообще не знаю, какой прок от чувств. Мне от них никогда добра не было. Вы помолвлены с Л. Д.?

– Нет.

– И вам больше нечего мне сказать?

– Нечего… кроме как пожелать вам счастья. Что еще я могу сказать? Вы помолвлены с моим другом Крэделлом, и я думаю, это будет счастливый брак.

Она еще чуть отвернулась, а лицо ее сделалось еще злее. Неужели в эту минуту она еще надеялась, что Джон к ней вернется?

– До свидания, Амелия, – сказал он, протягивая руку.

– И вы больше в нашем доме не появитесь!

– Отчего же. Я навещу вас, когда вы будете замужем.

– Да, чтобы в доме были ссоры, и крики, и ревность… как с этой гадкой женщиной. Нет, я не разрешаю вам приходить! Джон Имс, лучше бы мне никогда вас не видеть. Лучше бы мы оба умерли до нашей первой встречи. Ни один мужчина не нравился мне, как вы. Знаю, все это чепуха и дурость. Она хороша для молодых дам, которые целую жизнь сидят в гостиных, а для девушки, которая должна сама пробиваться в жизни, это все дурость. А уж ежели девушке приходится так трудно, как мне…

– Теперь вам так трудно не будет.

– Вот как? А я думаю, что будет. Хотела бы я, чтобы вы оказались на моем месте. Впрочем, я не собираюсь жаловаться. Работы я никогда не боялась, а что до общества, я с кем угодно уживусь. Для таких, как я, жизнь не танцы под скрипочку. Мне это хорошо известно. Но… – И тут она умолкла.

– Что «но», Амелия?

– Очень в вашем духе так спросить.

Сказать по правде, ему и впрямь не стоило задавать такой вопрос.

– Не важно. Я не буду с вами ругаться. Если вы вели себя бессовестно, то я была дурой, что еще хуже.

– Но я не считаю, что вел себя бессовестно.

– Я вела себя и бессовестно, и глупо, – проговорила девушка, – и все зазря. Я вам сказала, кто я, а вы уж сами себя назовите, как, по-вашему, заслужили. Я не думала, что могу оказаться такой дурой. Вот что меня бесит. Не важно, сэр, теперь все кончено, так что до свидания.

Не думаю, что у Джона Имса была хоть малейшая причина поцеловать ее на прощание, но именно так он поступил. Она вытерпела его поцелуй, не вырываясь, с каменным лицом.

– Это последний, – сказала она. – Прощайте, Джон Имс.

– Прощайте, Амелия. Постарайтесь быть ему хорошей женой, и тогда вы будете счастливы.

Она с невыразимым презрением вздернула нос, но больше ничего не сказала, и Джон вышел. У двери гостиной он встретил миссис Ропер и простился с нею.

– Я очень рада, что вы пришли, – сказала она. – Именно ваши слова убедили мисс Спрус не уезжать. Она всегда платит очень исправно, вы же знаете! Так насчет Крэделла вам все известно. Она будет ему хорошей женой, точно будет. Куда лучше, чем вы думаете.

– Я не сомневаюсь, что она будет хорошей женой.

– Мистер Имс, теперь все позади, и мы ведь с вами друг друга понимаем, правда? Меня очень огорчало, что она пытается вас заарканить, очень. Она моя дочь, и я не могла ей мешать, но я знала, что она вам не пара, совсем не пара. Бог свидетель, я вижу разницу. Для него она достаточно хороша на любой день недели, мистер Имс.

– Да… и на субботу и воскресенье, – ответил Джон, не зная точно, что именно следует говорить.

– Да, и если он будет исполнять свой долг, то и она свой исполнит. А что до вас, мистер Имс, для меня иметь вас жильцом всегда было честью и радостью, а ежели вы порекомендуете меня кому-нибудь из знакомых молодых людей, я буду о них заботиться, как мать, уж вы-то мне поверите. Знаю, я виновата, что пустила сюда Лупексов, но так я ж сама больше всех из-за них натерпелась. И потом, так трудно понять с первого взгляда… А что до вас и Амелии, ежели присоветуете кому-нибудь мой дом, ничего такого ведь уже не будет. Знаю, все было не совсем так, как следует… в отношении вас то есть, но мне бы хотелось, чтобы вы до ухода сказали, что нашли меня честной. Я старалась быть честной, очень старалась.

Имс заверил, что убежден в ее честности и никогда не думал ее осуждать ни из-за Лупексов, ни из-за другого. «Не думаю, что кто-нибудь из знакомых будет советоваться со мной насчет жилья, – сказал он, – но постараюсь помочь вам, если смогу». Затем он пожелал миссис Ропер всего доброго и, вручив верной Джемайме полсоверена, простился с Бертон-Кресентом. Амелия запретила ему навещать ее, когда она выйдет замуж, и Джон решил поймать ее на слове. Так что он зашагал прочь, не то чтобы отрясая пыль со своих ног, но с твердым намерением не знаться больше ни со здешней пылью, ни со здешней грязью. Грязи он тут, безусловно, перевидал много и теперь, повзрослев, осознал, что постояльцы миссис Ропер были не тем обществом, какого ему в юные лета следовало искать. Однако Джон вышел из огня, почти не опалившись, и, я должен с прискорбием заметить, не особо сочувствовал другу в той страшной беде, которой сам едва избежал. Он предпочитал смотреть на дело так, как сказала миссис Ропер: Амелия достаточно хороша для Джозефа Крэделла на любой день недели. Бедняга Крэделл! После этого упоминания он на наших страницах больше не появится. Я не могу не думать, что воздаяние многократно превосходило его грехи. Он был глупее и слабее нашего друга и героя, но, насколько я знаю, не хуже его по моральным качествам. Однако именно глупых и тщеславных настигают кары – такие тяжкие и частые, что невольно возникает мысль, будто глупость и тщеславие – самые непростительные из грехов. По поводу Крэделла могу сообщить, что он действительно сочетался браком с Амелией и не без гордости занял место напротив хозяйки дома за столом миссис Ропер и что он действительно взял на себя все тещины долги. Для рассказа о его дальнейшей судьбе места на этих страницах не осталось.

Отойдя от Бертон-Кресента, Имс взял кэб и приехал на службу к четырем, как раз когда остальные уже уходили. Крэделл ушел раньше, так что Имс в тот день его не увидел, но имел случай пожать руку мистеру Милу, который обошелся с ним со всей приветливой учтивостью, положенной важной персоне, ибо личный секретарь – персона если не важная, то полуважная и заслуживает известного почтения. Затем он миновал в коридоре мистера Ласки, семенившего, как всегда, с большой книгой входящих документов под мышкой. Мистер Ласки, невзирая на обычную свою спешку, замедлил шаркающий шаг, но Имс почти не удостоил его кивком. Мистер Ласки, впрочем, не оскорбился: он знал, что личный секретарь главного уполномоченного гостил у графа, так можно ли ожидать от него большего? Наконец Джон вступил пред августейшие очи сэра Раффла и обнаружил, что великий человек надевает ботинки в присутствии Фитцговарда. Впрочем, ботинок этих Фитцговард не касался, о чем при случае на преминул сообщить Джону Имсу.

Сэр Раффл был сама учтивость и благодушие.

– Счастлив снова вас видеть, Имс, да, право слово, хотя мы с Фитцговардом в ваше отсутствие отлично ладили, не так ли, Фитцговард?

– О да, – процедил Фитцговард. – На короткий срок, пока Имс был в отъезде…

– Знаю, для того, чтобы оставаться тут надолго, вы слишком ленивы, но вы в другом месте свой куш отхватите, так что это не имеет значения. Кланяйтесь от меня герцогине, когда ее увидите.

И Фитцговард вышел.

– Как поживает мой дорогой старый друг? – спросил сэр Раффл, как будто на всем свете у него нет приятеля стариннее и дороже лорда Де Геста. А ведь он должен был знать, что Джону Имсу об этом известно не меньше, чем ему самому. Однако есть люди, для которых превеликое удовольствие называть друзьями лордов и маркизов, даже если они отлично понимают, что никто не верит ни единому их слову, даже если знают, с каким презрением к ним относятся и как долго будут за глаза высмеивать их тщеславие. Это легкая форма умопомешательства, распространенная во внешних дворах любой аристократии, а так как ему сопутствует много досады и лишь слабенькое удовольствие, не следует осуждать его чересчур сурово.

– Как поживает мой дорогой старый друг?

Джон заверил, что у его дорогого старого друга все обстоит благополучно, и у леди Джулии все обстоит благополучно, и в дорогой старой усадьбе все обстоит благополучно. Сэр Раффл теперь упоминал «добрую старую усадьбу» так, будто хорошо ее знает.

– Дичи много? Охота обещает быть хорошей? – Сэр Раффл говорил с величайшим участием и почти дружеской приязнью. – Кстати, Имс, где вы сейчас живете?

– Еще не устроился нигде. Сейчас живу в гостинице Большой Западной железной дороги.

– Превосходное место, только жить там целый сезон дороговато.

Джонни собирался провести в гостинице всего одну ночь, однако вслух этого не сказал.

– Кстати, загляните-ка к нам сегодня на ужин. Леди Баффл очень хочет с вами познакомиться. Будут еще один-два гостя. Я звал моего друга Дубелло, но там какая-то ерунда происходит в нижней палате, и он не уверен, что сможет выбраться.

Джон оказался любезней лорда Дубелло и обещал прийти. «Интересно, какова леди Баффл?» – думал он, шагая по улице.

Он остановился в гостинице, не зная, где искать жилье, и здесь мы его оставим над бараньей отбивной за одним из тех столов, что со стороны выглядят так заманчиво, но так неуютны на самом деле. Я говорю сейчас не об упомянутом превосходном заведении, но о природе таких столов в целом. Отбивная в гостиничной кофейне вовсе не пиршество, которому позавидуют боги, а если заменить отбивную супом, рыбой, первым блюдом, вторым блюдом и всем прочим, это не улучшит дело, а только ухудшит. Что за радость сидеть одному на стуле, набитом конским волосом, и смотреть на снующих с полотенцами официантов? Никто, кроме англичан, не удумал обрекать себя на такое! Однако здесь мы Джона Имса оставим, и да будет мне позволено заявить, что лишь сейчас, в эту минуту, вступил он в пору возмужания. До сих пор он был зеленым юнцом – так сказать, теленком, сохраняющим свою телячесть дольше, нежели обычно бывает у молодых бычков, но обещающим, вполне возможно, стать быком ничуть не хуже остальных. Его предшествующая жизнь, какой она описана на этих страницах, успехами не блистала; он едва ли достоин той роли героя, которую ему пришлось играть. Я чувствую, что зря отдал предпочтение зеленому юнцу и лучше бы рассказал свою историю, если бы заметнее вывел на первый план мистера Кросби. Он по крайней мере обзавелся женой, как следует герою, а вот моего бедного Джонни я вынужден оставить безо всяких матримониальных перспектив.

Так он размышлял о себе, сидя в тоске за одиноким столом в гостиничной кофейне. Он признал, что был до сих пор мальчишкой, но в то же время принял некое решение, которое, надеюсь, поможет ему с этого дня сделаться мужчиной.

Было начало июня, когда Лили отправилась к дяде в Большой дом просить за Хопкинса – просить, чтобы Хопкинсу вернули все привилегии главного садовника Большого дома. В этом была некоторая нелепость, учитывая, что никто его этих привилегий не лишал, однако ссора заключалась в следующем.

Уже много лет между Хопкинсом и управляющим Джоллифом существовал спорный вопрос касательно… навоза. Хопкинс делал вид, будто может брать его, когда вздумается, никого не спрашивая. Джоллиф в ответ намекнул, что, коли так, пусть Хопкинс забирает весь навоз. «Но не могу ж я его есть», – сказал Хопкинс. Джоллиф только фыркнул, подразумевая (так считал Хопкинс), что, хотя садовник не может съесть груду навоза длиной пятьдесят футов и высотой пятнадцать – не может съесть буквально, – он может обратить ее в съестное для собственной выгоды. Так началась великая распря. Бедного сквайра, разумеется, призвали в судьи, и тот, оттягивая решение, сколько мог, в конце концов вынужден был под напором Джоллифа постановить, что Хопкинсу нельзя брать ничего без спросу. Хопкинс, когда хозяин сообщил ему вердикт, прикусил старую губу и молча повернулся на старых каблуках. «Во всех других именьях так», – пытался оправдаться сквайр. «В других имениях!» – фыркнул Хопкинс. Где сыщешь другого такого садовника? Едва ли надо говорить, что он решил не подчиняться приказу. Джоллиф на следующее утро известил сквайра, что приказ нарушен. Сквайр молча злился, мечтая, чтобы Джоллифа насмерть завалило упомянутой кучей. «Если все станут делать, кто что хочет, – сказал Джоллиф, – никакого порядка не останется». Сквайр понимал, что коли приказ отдан, то должен исполняться, и после долгих душевных терзаний решил объявить Хопкинсу войну.

На следующее утро он увидел, как старик в одиночку катит на огород большую тачку навоза. Обычно Хопкинсу не приходилось выполнять такие работы самолично. У него был помощник, который колол дрова, носил воду и катал тачки, – один, а часто и два. Сквайр, заметив ослушника, велел тому остановиться.

– Хопкинс, – сказал он, – отчего вы не спросили разрешения, прежде чем брать навоз?

Старик отпустил тачку, глянул хозяину в лицо, плюнул на ладони и вновь взялся за рукояти.

– Хопкинс, так не годится, – произнес сквайр. – Стойте, где стоите.

– Что не годится? – вопросил Хопкинс, по-прежнему держа рукояти тачки, но вперед пока не продвигаясь.

– Поставьте тачку, Хопкинс.

И Хопкинс ее поставил.

– Вы понимаете, что прямо нарушаете мой приказ?

– Сквайр, я здесь уже почти семьдесят лет.

– Даже если бы вы проработали здесь сто семьдесят лет, не дело, чтобы в имении было больше одного хозяина. Хозяин здесь я, и я намерен положить этому конец. Отвезите навоз обратно на двор.

– Обратно на двор? – очень медленно повторил Хопкинс.

– Да, обратно на двор.

– Что… у всех на глазах?

– Да. Вы не подчиняетесь мне у всех на глазах?

Хопкинс мгновение медлил, глядя в сторону и качая головой, как будто должен был хорошенько подумать, но, хорошенько подумав, нашел наконец-таки верное решение. Он схватил тачку и почти рысью поспешил со своей добычей в огород. При такой прыти сквайр не мог бы его остановить, да мистер Дейл и не хотел драться со слугой. Но он в ярости крикнул садовнику вслед, что если тот его не послушается, то будет жалеть об этом всегда. Хопкинс на бегу покачал головой, выгрузил тачку перед огуречным парником, тут же вернулся к хозяину и вручил ему ключ от оранжереи.

– Хозяин, – сказал Хопкинс, пересиливая одышку, – вот… вот ключ. Конечно, мне не нужно предупреждения, и жалованье за неделю можете не платить. Домик освобожу до вечера, а что до богадельни, думаю, меня примут сразу, если ваша честь напишет им записку.

Как хорошо знал сквайр, у Хопкинса имелись триста или четыреста фунтов, так что слова про богадельню, очевидно, были добавлены для пущей мелодраматичности.

– Не дурите, – рявкнул сквайр, почти скрежеща зубами.

– Знаю, я вел себя как дурак, – ответил Хопкинс. – Не удержал себя в руках. Взыграло ретивое. Ежели человек не может удержать себя в руках, лучше ему уволиться и умереть в богадельне.

И он вновь протянул ключ. Однако сквайр ключа не взял, так что Хопкинс продолжал:

– Наверное, мне лучше следить за освещением и прочим, мистер Дейл, пока вы не найдете замену. Жаль будет, если виноград пропадет, а он, вы видели, весь годится на стол. Никогда еще такого урожая не было. Я с ним возился, ни одной ночи как следует не спал с февраля. Тут никто в винограде не смыслит, да и вообще нигде в округе. Графский главный садовник нисколько своего дела не знает, а и знал бы, сюда бы не пошел. Думаю, мне нужно оставить ключ у себя, пока вы не найдете замену, мистер Дейл.

Так наступило двухнедельное междуцарствие, ужасные страницы в анналах Оллингтона. Хопкинс по-прежнему жил в своем домике и усердно пестовал виноград. Пестуя виноград, он приглядывал и за всем остальным в оранжерее, но не заглядывал в сад, не брал жалованья – отсылал обратно сквайру деньги, которые ему пытались вручить, – и всем твердил, что уволен. Он постоянно ходил с каким-то жутким сельскохозяйственным орудием в руке, с которым, как утверждали, собирается напасть на Джоллифа, но Джоллиф мудро избегал попадаться ему на глаза.

Как только миссис Дейл и Лили решили, что бегство из Малого дома отменяется, Лили сообщила об этом Хопкинсу.

– Мисс, – ответил тот, – когда я говорил с вами и вашей матушкой, я знал, что вы послушаетесь голоса разума.

Лили ничего другого и не ждала – она знала, что Хопкинс, разумеется, припишет заслугу убедительности своих речей.

– Да, – сказала она, – мы решили остаться. Дядюшка этого желает.

– Желает! Скажете тоже, мисс. Это не просто желание. Мы все этого желаем. Давайте разберемся, что к чему. Вот есть дом…

– Хопкинс, мы все уже решили. Мы остаемся. А спросить я хотела вот что: не поможете ли вы разобрать вещи?

– Что? Прям нынче вечером?

– Да. Мы хотим, чтобы к их возвращению из Гестуика все уже стояло по местам.

Хопкинс почесал в затылке. Он не хотел сдаваться на предложение, которое могло показаться детским, но в конце концов уступил, чувствуя, что дело само по себе хорошее. Миссис Дейл согласилась, посмеиваясь над капризом Лили, так что по крайней мере часть вещей распаковали довольно быстро, и Лили с Хопкинсом стали на время очень близки. Впрочем, распаковка и расстановка была еще не закончена, когда разразилась война из-за навоза, посему Хопкинс, когда не сумел удержать себя в руках, пришел к Лили и, повергнув к ее ногам всю тяжесть и всю славу прожитых лет, взмолился, чтобы она уладила дело.

– Меня убивает, мисс, когда я вижу, как они обрезают спаржу. Это не обрезка, это вырезка, и хорошего, и плохого, под одну гребенку. И они сажают растения, где я не хотел, хотя знают, что я этого не хотел. Я стою рядом и молчу. Я скорее умру. Но, мисс Лили, уж сколько я выстрадал, потому что не удержал себя в руках… вы всё знаете, мисс… никто не поймет… никто… никто… никто. – И Хопкинс, отвернувшись, заплакал.

– Дядюшка, – сказала Лили, тихонько подходя к сквайру, когда тот сидел в кресле, – я пришла просить вас о большом одолжении.

– О большом одолжении. Что ж, вряд ли я сумею в чем-нибудь тебе сейчас отказать. Надеюсь, ты не попросишь пригласить еще одного графа?

– Еще одного графа! – воскликнула Лили.

– Да. Ты не слышала? Мисс Белл вчера была здесь, настаивала, чтобы я пригласил на свадьбу лорда Де Геста и его сестру. Мне думается, это какая-то общая интрига Белл и леди Джулии.

– Конечно, вы их пригласите.

– Конечно. Куда я денусь? Это все очень хорошо для Белл, которая уедет с милым в Уэльс, а я что буду делать с графом и леди Джулией после их отъезда? Ты придешь мне помочь?

Лили в ответ заверила, что, конечно, придет и поможет.

– Вообще-то, – сказала она, – я думала, нас всех пригласили на весь день. А теперь про одолжение. Дядюшка, вы должны простить бедного Хопкинса.

– Простить! Чушь собачья!

– Обязательно должны. Вы не представляете, как он страдает.

– Как я могу простить человека, который не прощает меня? Он бродит повсюду с таким видом, будто хочет кого-то убить, ничего не делает, возвращает мне жалованье, а все потому, что отказался поступить, как велено. Как я могу его простить?

– Почему нет, дядюшка?

– Это он будет меня прощать. Он отлично знает, что может вернуться, когда захочет, да он, собственно, никогда и не уходил.

– Но он так несчастен!

– Как я могу сделать его счастливее?

– Подите к нему и скажите, что простили его.

– Тогда он примется со мной спорить.

– Нет, не думаю. Он слишком убит горем, чтобы спорить.

– Ах, ты не знаешь его, как я. Все беды мира не умерят его гордыню. Разумеется, я пойду, раз ты меня просишь, но такое впечатление, что меня вынуждают уступать всем. Я много слышу о чужих чувствах, а вот о моих никто не думает.

Он был не в лучшем расположении духа, и Лили почти пожалела о своей настойчивости; однако она все же убедила его пойти к садовнику, а по пути пообещала думать о нем всегда-всегда. Сцену с Хопкинсом здесь описать невозможно – она заняла бы слишком много из оставшихся нам нескольких страниц. Боюсь, должен признаться, что сквайр не выговорил для себя ничего почетнее договора о взаимном прощении. Хопкинс с большим самоуничижением признал, что не удержал себя в руках, когда у него взыграло ретивое, но так ведь и было из-за чего! Он не мог остановиться и, безусловно, сказал в свое оправдание не меньше, чем в осуждение своих грехов. В целом победа осталась за ним, и никто больше не смел препятствовать его набегам на навозную кучу. Покорность хозяину он выразил главным образом тем, что согласился принять жалованье за две недели безделья.

Благодаря этому мелкому происшествию Хопкинс не так изводил Лили по поводу несостоявшегося переезда, как она ожидала. Впрочем, это избавление не распространялось на миссис Хирн, миссис Крамп, а главное, на миссис Бойс. Все они с большим или меньшим интересом наблюдали за демаршем Хопкинса, но Малый дом занимал их куда живее. Никакими словами о том, что садовник упорно не берет жалованья, не удавалось сбить миссис Хирн с куда более важного вопроса, покрасят ли дом не только снаружи, но и внутри. «Ах, – сказала она, – думаю, я тоже присмотрю жилье в Гестуике и упакую парочку одеял». Лили ничего не ответила, чувствуя, что это часть ожидаемой кары. «О-хо-хо, – сказала обеим девушкам миссис Крамп, – конечно, мы бы по вам скучали, да и поселить на ваше место могли кого похуже, но чего ради вы упаковали все свои вещи в ящики, только чтобы снова их вытащить?»

– Мы передумали, миссис Крамп, – довольно строго ответила Белл.

– Да уж вестимо, передумали они. Таким, как вы, завсегда можно передумать, а вот ежели мы передумаем, нам это даром не пройдет.

– И нам тоже! – заметила Лили. – Ладно, миссис Крамп, не важно. Просто отправляйте нам наши письма пораньше, и мы не будем ссориться.

– О, письма, чтоб им сгореть! Лучше б их вовсе не было. Тут вчера заявился один наглец. Уж не знаю, откуда он взялся – из Лондона, кажись. И то ему не так, и это не эдак, и вообще все неправильно, а потом и вовсе заявил, что уволит меня.

– Ай-ай-ай, это совсем не годится.

– Уволит меня! Два пенса и фартинг в день. Так я ему сказала, пусть увольняет на здоровье, а с посылками и прочим пусть сам и возится. Письма, тоже мне! Чего они хотят от почтмейстерш, если не могут платить им больше двух пенсов и фартинга в день?

И так за шквалом негодования, которое миссис Крамп обрушила на лондонского инспектора, Лили и Белл отчасти спаслись от того, что могло бы перепасть на их долю; однако ж оставалась еще миссис Бойс. Дабы завершить историю миссис Крамп, добавлю, что ее не уволили и она до сих пор получает от короны свои два пенса и фартинг. «До чего же сварливая старуха», – заметил инспектор везшему его кучеру. «Да, сэр, о ней все так говорят. Миссис Крамп никому не переделать».

К миссис Бойс Лили и Белл тоже отправились вдвоем.

– Если она сделается совсем несносной, я сверну разговор на твою свадьбу, – предупредила Лили.

– Нисколько не возражаю, – ответила Белл, – только не знаю, что о ней говорить. Выходить замуж за доктора – очень заурядное дело.

– Ничуть не более заурядное, чем выйти замуж за пастора, – возразила Лили.

– Ничего подобного. Свадьба пастора – большое событие. Пасторы принадлежат к одному кругу со сквайрами, не то что доктора или юристы. Мне кажется, юристы вообще не женятся в деревне, им полагается жениться в Лондоне. А вот свадьба сельского врача особых разговоров не заслуживает.

Миссис Бойс, вероятно, думала так же, поскольку не стала начинать беседу с предстоящей свадьбы. Едва две девушки сели, она тут же заговорила о доме и начала выражать свое величайшее удивление – удивление и радость – по случаю того, что их планы переменились.

– Куда лучше, если родственники живут в согласии, – заметила она.

– Мы никогда и не ссорились, – сказала Белл.

– О да, ничуть не сомневаюсь. Я всегда говорила, как приятно видеть вас вместе с вашим дядюшкой. И когда мы узнали, что вас вынуждают съехать…

– Нас никто не вынуждал, миссис Бойс. Мы хотели перебраться в Гестуик, потому что думали, маменьке там будет удобнее, а теперь не едем, потому что передумали, хотя миссис Крамп и считает, что это нехорошо.

– А правда, что дом покрасят? – спросила миссис Бойс.

– Думаю, правда, – ответила Лили.

– Снаружи и внутри?

– Это надо было когда-то сделать, – заметила Белл.

– Да, конечно, но я должна сказать, со стороны сквайра это исключительная щедрость. На ваш дом потребуется очень много краски. Хотела бы я, чтобы церковная комиссия покрасила наш, но для духовенства никто ничего не делает. Я чрезвычайно рада, что вы остаетесь. Как я сказала мистеру Бойсу, что бы мы без вас делали? Думаю, сквайр решил не сдавать Малый дом.

– Он никогда и не думал его сдавать.

– А если в доме никто не будет жить, он станет ветшать и разваливаться, верно? Придется ли вашей матушке заплатить что-нибудь за квартиру в Гестуике, которую она собиралась нанять?

– Честное слово, не знаю. Белл сумеет рассказать вам про это лучше меня, поскольку квартирой занимался доктор Крофтс. Я уверена, доктор Крофтс говорит ей все.

Таким образом она сменила тему и дала миссис Бойс понять, что, какие бы тайны ни окутывали это событие, ей их сегодня не раскроют.

Свадьбу доктора Крофтса и Белл назначили на середину июня, и сквайр, дабы придать торжеству как можно больше пышности, распахнул для такого случая двери собственного дома. Лорда Де Геста и леди Джулию, как уже рассказано, пригласили по особой договоренности между ее милостью и Белл. Полковник прибыл из Торки вместе с леди Фанни и впервые за много лет вступил под отцовский кров. Бернард отца не сопровождал. За границу он еще не уехал, но в силу некоторых обстоятельств чувствовал, что на этой свадьбе ему будет не совсем уютно. Венчание совершил мистер Бойс, которому, как подробно написала местная газета, сослужил преподобный Джон Джозеф Джонс, магистр, выпускник кембриджского Колледжа Иисуса, ныне младший священник церкви Святого Петра в Нортгейте, Гестуик. У объявления имелся один изъян – никому из читателей не хватило терпения прорваться дальше слов «преподобный Джон Джозеф Джонс», посему о бракосочетании Белл и доктора Крофтса узнали не так широко, как можно было желать.

Свадьба прошла замечательно. Сквайр был само радушие и принимал гостей так, словно и впрямь им рад. Хопкинс, вполне сознающий свой триумф, украсил старые комнаты цветами и зеленью с усердной заботой, к огромному удовольствию обеих девушек. Развешивая венки и расставляя букеты, он позволил себе лишь одно выражение чувств, достойное быть упомянутым на этих страницах. Лили подбадривала старика, Белл в ту минуту рядом с ними не было.

– Хотел бы я украшать дом для тебя, моя родненькая! – воскликнул старик. – Как бы я хотел украшать дом для тебя!

– Так куда лучше, Хопкинс, – печально ответила она.

– Не с ним, конечно, – продолжал садовник. – Для него бы я и цветочка не принес. С другим.

Лили промолчала. Она знала, что старик выражает общее желание. Она не произнесла больше ни слова, а тут и Белл вернулась.

Однако не было на свадьбе никого веселее Лили. Она флиртовала со старым графом, пока тот не объявил, что сам на ней женится. Никто из видевших Лили в тот вечер и не знавших ее недавней истории не заподозрил бы, что чуть более полугода назад ее жестоко обманул жених. А те, кто ее знал, не догадывались, что тогдашние страдания оставили в ее душе рану, которую она сама считает неисцелимой. Но хотя она считала себя изувеченной навсегда – как человек, потерявший в бою правую руку, – утратить руку не значило для нее утратить весь мир. Пуля, оставившая ее калекой, не отняла у нее жизнь, и Лили считала постыдным словом или взглядом прилюдно жаловаться на свое несчастье. «Вдовы по-прежнему едят и смеются, – говорила она себе, – а он не умер». Посему Лили решила радоваться жизни, и здесь я могу сказать, что решение свое она исполнила не только внешне, но и по-настоящему. «Вы очень славный и, я знаю, будете добры к Белл», – сказала она Крофтсу, когда молодые шли садиться в экипаж.

– По крайней мере я постараюсь, – отвечал он.

– И я рассчитываю, что ко мне вы тоже будете добры. Помните, вы женились на всей семье, сэр. И не верьте ни слову из того, что этот злой человек говорит в своих романах о тещах. Он наделал немало вреда, затворив от половины английских дам двери их дочерей.

– Он не затворит от миссис Дейл мою дверь.

– Помните свои слова. А теперь счастливого пути.

Так молодые уехали, а Лили осталась флиртовать с лордом Де Гестом.

О ком еще надо сказать слово-другое до того, как я позволю усталому перу выпасть из моей руки? Сквайр после долгой внутренней борьбы признал, что не был к невестке так добр, как она того заслуживает. Он это признал и постарался загладить прошлые ошибки; думаю, я могу сказать, что его усилия не будут приняты миссис Дейл неблагосклонно. Посему я склонен надеяться, что жизнь и в Большом доме, и в Малом скоро станет приятнее, нежели в прежние дни. Лили вскоре заполучила балморалские ботинки или по крайней мере убедилась, что дядин подарок дает возможности приобрести их, когда ей вздумается. Она говорила даже о том, чтобы купить клетку для белки, но я не знаю, зашла ли ее расточительность так далеко.

Лорда Де Курси мы оставили страждущим от подагры и скверного нрава в замке Курси. О да! Ему жизнь на склоне лет особых радостей не сулила. Жена от него уехала и прямо заявила зятю, что не вернется ни за что на свете. «Даже если буду голодать!» – сказала она. Графиня имела в виду, что останется тверда в своем намерении, даже если лишится кареты и лошадей. Бедный мистер Гейзби отправился в Курси, где имел чрезвычайно тягостный разговор с графом, но в конечном счете он добился того, за чем приехал, и графиня осталась в Баден-Бадене влачить полуголодное существование – то есть у нее карета всего с одной лошадью.

Касательно Кросби я склонен полагать, что он вернул себе былую власть над управляющими. Он знал свое дело и мог с ним справиться, чего, вероятно, не скажешь о мистере Баттеруэлле, о мистере Оптимисте или о майоре. В таких обстоятельствах он не мог не подчинить их себе, но во всем остальном звезда его так больше в зенит и не поднялась. Он обедает в клубе почти ежедневно, и там нашлись люди, с которыми он обычно составляет маленький кружок. Однако это не прежний Кросби, известный в Белгравии и на Сент-Джеймс-стрит. Он смело повел свое утлое суденышко в глубокие воды и храбро одолевал волны, пока удача была на его стороне. Однако он разленился из-за своего везения и забыл правила навигации, перестал бросать лот и ставить на мачту впередсмотрящего, оттого первый же риф разбил его корабль в щепки. Его жену, леди Александрину, можно видеть вместе с матерью в одноконной карете на улицах Баден-Бадена.

Если «Удача Эденхолла» разобьется, семье придет конец. – «Удача Эденхолла» – кубок украшенного эмалью стекла, изготовленный в XIV в. в Сирии или Египте и хранившийся в английской семье Масгрейв в усадьбе Эденхолл. По легенде, кубок был похищен у фей и те изрекли пророчество: если кубок разобьется, удаче Эденхолла придет конец. Сейчас кубок находится в Музее Виктории и Альберта.

…уважали как постоянного члена большой коллегии присяжных… – Большая коллегия присяжных, в отличие от малой (которая выносила вердикт о виновности или невиновности), состояла из 24 человек и решала вопрос о передаче дела в суд. В описываемое время обязанности большой коллегии практически дублировали обязанности мирового суда.

…в пору очков и домашних туфель… – Аллюзия на монолог Жака из «Как вам это понравится» У. Шекспира (акт II, сц. 7): «Шестой же возраст – уж это будет тощий Панталоне, в очках, в туфлях…» (перев. Т. Щепкиной-Куперник).

…не стал бы Дамоном Пифию… – Дамон и Пифий (Финтий) – двое жителей Сиракуз, ставшие символом мужской дружбы; Дамон согласился стать заложником за осужденного друга и едва не принял за него казнь.

«Мелодичней и сладостней, чем лютня Аполлона, чьи струны – волосы с его главы»… – Ср.: «Она [любовь] мудрее сфинкса, мелодичней и сладостней, чем лютня Аполлона» (У. Шекспир. Бесплодные усилия любви. Акт IV, сц. 3. Перев. Ю. Корнеева). Слов о струнах из волос в русском переводе пьесы нет.

Разве ее межи прошли не по прекрасным местам? – Ср.: «Межи мои прошли по прекрасным местам» (Пс. 15: 6).

…решила оставить младенческое… – Ср.: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое» (1 Кор. 13: 11).

…вспоминаются «Тетушка Салли», Креморн-Гарденс и финансовые вопросы. – «Тетушка Салли» – традиционная английская игра, в которой надо броском палки сбить со столбика деревянную кукольную головку. Креморн-Гарденс – увеселительные сады в Челси.

Кодль – теплый напиток из очень жидкой овсяной каши, вина, сахара и специй; иногда в него добавляли еще сырые яйца. Считалось, что кодль полезен для больных; в частности, его давали родильницам.

…его истинная любовь к Лили не полиняла ни перышком… – Ср.: «…и ваша верность тайне короля и королевы не полиняет ни перышком» (У. Шекспир. Гамлет. Акт II, сц. 2. Перев. Б. Пастернака).

…придется жить на северной стороне Нью-роуд… – Нью-роуд была построена в самом конце XVIII в. по тогдашней северной окраине Лондона. В 1857 г. ее переименовали, и разные ее отрезки получили название Марилебон-роуд, Юстон-роуд, Пентонвилль-роуд и др. К тому времени город сильно разросся, к северу от Нью-роуд появился Риджент-парк, однако фешенебельные районы по-прежнему располагались к югу от нее.

Старый граф был закоренелый тори, и голос его представителя в палате лордов всегда принадлежал главе партии… – Древнее право английских лордов держать в верхней палате представителей, которые голосовали за них, ко времени, когда писался роман, вызывало большое общественное недовольство, особенно среди либералов, к которым принадлежал Троллоп. В 1868 г. палата лордов отменила это право.

…весело тряслися брады сегодня в Большом доме? – «Пропировать всю ночь мы рады, пусть весело трясутся брады» (У. Шекспир. Король Генрих IV, часть II. Акт V, сц. 3). Цитата, использованная Троллопом также в романе «Барчестерские башни», приводится в переводе И. Гуровой.

…я буду думать, как Руфь: «Пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою». – Руф. 1: 17; в Новом русском переводе: «Пусть Господь сурово накажет меня, если что-нибудь кроме смерти разлучит меня с тобой».

…как будто «Женщина в белом» перед ними – их любимейшая подруга детства. – Роман Уилки Коллинза «Женщина в белом» вышел в 1860 г., за четыре года до выхода «Оллингтонского Малого дома».

…может защитить свою калитку… – Калитка в крикете состоит из трех столбиков и двух перекладин; если игрок команды-противника сбивает ее, защитник калитки выходит из игры.

Чтобы выпить с вами еще крепкого фалернского… я должен знать имя дамы. – Аллюзия на оду Горация «К собутыльникам»:

…погорел на операциях в Ньюмаркете и Бад-Хомбурге… – Ньюмаркет был известен скачками, немецкий курорт Бад-Хомбург – своим казино.

…граф был окружен такой святыней, что, увидав свой умысел, крамола против леди Александрины была бессильна действовать. – Ср.: «Такой святыней огражден король, что, увидав свой умысел, крамола бессильна действовать» (У. Шекспир. Гамлет. Акт IV, сц. 5. Перев. М. Лозинского).

…я передам вам все бумаги. Я не был на службе лордом Элдоном, так что они не лягут на вас непосильным бременем. – Джон Скотт, 1-й граф Элдон (1751–1838) – британский адвокат и политик, лорд-канцлер Великобритании в 1801–1827 гг. Отличался исключительным трудолюбием; его также обвиняли в склонности к бюрократической волоките.

…пуля не разрешит все здесь – хотя бы здесь… – Ср.: «Если б злодеянье… все разрешало здесь – хотя бы здесь, на отмели в безбрежном море лет…» (У. Шекспир. Макбет. Акт I, сц. 7. Перев. Ю. Корнеева).

Бродстейрс – курортный городок в Кенте, в ста с небольшим километрах от Лондона.

Мисс Спрус, передать вам мясной подливки? Ее правда много. – Миссис Ропер, вероятно, вспомнила миссис Тоджерс. – Миссис Тоджерс – хозяйка пансиона в романе Ч. Диккенса «Мартин Чезлвит» (1844), которая сетует, что джентльмены требуют за обедом слишком много мясной подливки.

Негус – разбавленное красное вино с пряностями, а также апельсинами и лимонами. В отличие от глинтвейна, негус не варят, просто доливают в вино кипяток.

…всегда принимаю немного арроурута… – Арроурут – крахмал из корневищ маранты; в викторианское время его считали чрезвычайно полезным для пищеварения, а также в качестве пищи для больных и употребляли в виде киселя, иногда с сахаром и пряностями для придания вкуса.

…попросил сенну и эпсомскую соль… – Эпсомская соль – сульфат магния; как и сенна, обладает слабительным действием.

Я не одобряю, когда монархи отрекаются в пользу молодежи. / – Не думаю, что дядюшка Кристофер будет хорош в роли Карла Пятого… – Карл V Габсбург (1500–1558), император Священной Римской империи, сперва отказался от испанской короны в пользу сына Филиппа, а затем отрекся и от власти императора. Остаток жизни он провел в монастыре.

«Гляди, идет герой победоносный!» – Из оратории Георга Фридриха Генделя «Иуда Маккавей» (1746), акт III, припев хора.

Полагаю, мы должны съехать к Благовещенью? – Благовещенье – один из четырех квартальных дней в Англии. Контракты найма и аренды обычно заключаются со сроками до него или до Михайлова дня.

…два железных вазона для гераней, расписанные под блюда Палисси… – Бернар Палисси (1510–1589) – французский ученый и керамист. Самые знаменитые блюда Палисси – с ракушками, змеями, лягушками, раками и т. п. (для создания форм он использовал настоящие ракушки и т. д.), политые яркими глазурями.

…где героиня правда героиня, идет пешком из Эдинбурга в Лондон и попадает к разбойникам или ухаживает за раненым героем и описывает ему ход сражения, глядя через узкое окно. – Пешком идет в Лондон Джини Динс, героиня романа Вальтера Скотта «Эдинбургская темница» (1818), а сражение, за которым наблюдает через окошко, описывает Ревекка раненому Айвенго.

Мы все знаем историю про католического священника, который вопросом на исповеди научил гостиничного конюха мазать лошадям зубы салом. – Этот анекдот был изложен в стихах сатириком Джоном Уолкотом (1738–1819), писавшим под псевдонимом Питер Пиндар. Зубы лошади мазали салом, чтобы она не ела, – это позволяло конюху украсть корм.

Адвалорный тариф – таможенная пошлина, устанавливаемая в процентах от стоимости товара.

Но не мог бы он уделять час-два Амариллиде на приволье? – Амариллида – пастушка из стихотворения Джона Мильтона «Люсидас»:

…в каком часу женятся в Лондоне? /…в любом часу до двенадцати. – По принятому в англиканской церкви канону венчание можно было совершать только от восьми утра до полудня.

…поистине, все хорошо, что есть… – Заключительные строки первой эпистолы «Опыта о человеке» Александра Поупа:

Избави нас Бог от бедности тех, кто при скудных средствах хочет казаться богачами! Вот уж воистину гробы повапленные! – Ср.: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным [в церковно-славянском переводе – повапленным] гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Мф. 23: 27).

Он деревенская мышь, я – городская. – «Городская мышь и деревенская мышь» – басня Эзопа; англичане знали ее в переложении Горация и сами неоднократно перелагали в стихах.

…не мог сполна насладиться дарами богов. – Намек на строки «С тобой красавица Таис, богов дарами насладись» из «Пиршества Александра» Джона Драйдена. В русском переводе В. Жуковского: «Таиса, цвет любви, с тобой… вкуси любовь – бессмертных дар». Таиса (Таис) Афинская была возлюбленной Александра Македонского.

Я полагаю, он же довольно известен? Или лорд Дерби, или мистер Сперджен. – Лорд Дерби (1799–1869) – премьер-министр Великобритании в 1852, 1858–1859 и 1866–1868 гг. Чарльз Гаддон Сперджен (1834–1892) – популярный баптистский проповедник и богослов; на его проповеди собирались многотысячные толпы.

…как трудно исторгнуть жало из слова «нет». – Цитируется трагедия Генри Тейлора «Филип ван Артевельде» (1834).

…что деверь своей добротой собирает горящие угли на ее голову. – Ср.: «Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и если он жаждет, напои его водою: ибо, делая сие, ты собираешь горящие угли на голову его, и Господь воздаст тебе» (Пр. 25: 21–22).

Пусть навещает болящих дам, как это делается в Америке… – В США первая женщина получила степень доктора в 1849 г., в Англии – в 1862 г.

…леди Де Курси не имела обыкновения ставить свечу свою под сосудом. – Ср.: «И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме» (Мф. 5: 15).

…не к Таттерсоллу… – «Таттерсоллс» – знаменитый конный аукцион в Лондоне, по имени своего основателя Ричарда Таттерсолла. Во время действия книги аукционом владел правнук основателя.

Он не вздыхал, как печь… – Аллюзия на монолог Жака из «Как вам это понравится» (акт II, сц. 7): «А затем любовник, вздыхающий, как печь…» (перев. Т. Щепкиной-Куперник).

…и не дозволяет своим ученикам ни великого, ни смешного. – Фраза, приписываемая Наполеону: «От великого до смешного один шаг».

…единственный ребенок лорда Островов… – Один из комментаторов Троллопа, Джон Кларк, отмечает, что в «Вот так мы теперь живем» второй титул маркиза Олдрики, который, в качестве титула учтивости, носит его сын, не лорд Островов, а лорд Ниддердейл. Очевидно, в период между публикацией этих двух романов Троллоп узнал, что «лорд Островов» вот уже два века как титул старшего сына монарха, получаемый им при рождении наряду с прочими.

Скай, Стафф, Малл, Арран и Бьют – острова в составе Гебридского архипелага.

Олдрики – сленговое название старой части Эдинбурга, от слов auld – по-шотландски «старый» и reek – «вонь, дым, чад».

Последний раз, когда он дарил мне деньги, это были полкроны, и я подумала, какой же он скупердяй! Мне так хотелось десять шиллингов. – Полкроны – восьмая часть фунта, то есть два шиллинга шесть пенсов.

…новую пару балморалских ботинок? – Балморалские ботинки, или балморалы – высокие ботинки (в описываемое время они были скорее сапожками), снизу напоминающие галошу из плотной кожи, выше из более тонкой кожи со шнуровкой спереди и застежкой на пуговки сбоку. Название происходит от названия шотландского замка Балморал. По легенде, они появились, когда принц Альберт поручил своему сапожнику придумать обувь, которая годилась бы для прогулок по сельскому бездорожью в окрестностях Балморала, но притом изящно выглядела бы в помещении.

Вы знаете историю про мальчика, который не заплакал, когда волчонок грыз его под одеждой. – Вероятно, кто-то (либо лорд Де Гест, либо сам Троллоп) путает. В рассказанной Плутархом истории про спартанского мальчика фигурировал не волчонок, а лисенок.

Коли деве я не мил, я, считай, ее [забыл]. – Из стихотворения английского поэта Джона Уизера (1588–1667) «Умереть ли мне, вздыхая».

Тут вчера заявился один наглец. Уж не знаю, откуда он взялся – из Лондона, кажись. – Английские комментаторы указывают, что в образе миссис Крамп Троллоп, вероятно, вывел корнуолльскую почтмейстершу, с которой был особенно резок во время одной из своих инспекционных поездок в 1851–1853 гг.

И не верьте ни слову из того, что этот злой человек говорит в своих романах о тещах. – Теккерей, который много намучился со сварливой и властной тещей, не раз выводил в своих романах этот типаж.

На свой страх и риск (лат.).

Не желаю быть настоятелем (лат.), шутливая переделка формулы nolo episcopari (не желаю быть епископом).

Жена-египтянка (лат.), то есть Клеопатра. Из «Энеиды» Вергилия, книга VIII: «…с ним приплыла – о нечестье! – жена-египтянка» (перев. С. Ошерова).

Горе побежденным (лат.).

Положение обязывает (фр.).