Первая остановка парохода состоялась в Варне. Кто-то из пассажиров, включая чету Шуховских, с большим удовольствием прогулялся по старинным улочкам и поужинал в местном заведении, которое воспринималось уже изрядной экзотикой, хотя, казалось бы, все знакомое, те же блюда можно и в Петрограде найти.

Погода проявила снисхождение и разбавила жару приятным ветром с моря, так что время прошло чудесно. Не горевали, впрочем, и те, кто не пожелал спускаться на берег, подобно сославшейся на нездоровье графине Дольской. Она уверяла, что чудесно отдохнула в тишине, а Варна ей совсем неинтересна – то ли дело Константинополь!

Вскоре после отплытия пассажиров пригласили к завтраку. Произвольная, кто как пожелает, рассадка за столами добавляла обществу непривычной свободы – и развлечения. Сегодня Шуховские оказались в компании графини Дольской и сопровождавшего ее Смольянинова. Отставной полковник был молчалив и в общем разговоре не участвовал, только заботливо и немного неловко ухаживал за спутницей.

Лицо его казалось Александру знакомым и вызывало смутные неприятные ассоциации, что не добавляло симпатии. Он уже выяснил, что на Восточной войне они не пересекались и жил новый знакомый в Екатеринодаре, но избавиться от досадного навязчивого чувства не выходило.

Но сейчас Шуховской упрекнуть его не мог: у него тоже не было настроения на светские беседы, так что разговор вели дамы – ни к чему не обязывающий, светский и почти пустой. О погоде, путешествии, морских красотах и Варне. Судя по всему, графиня действительно бывала там раньше, во всяком случае, разговор поддерживала уверенно и вопросы задавала с пониманием.

Беседу прервали звон за столиком позади Шуховского, на который все обернулись, и раздраженный голос Геловани.

– Как можно при такой профессии иметь настолько кривые руки? – отчитал он стюарда, который, наливая вино, неуклюже смахнул бокал.

– Простите, сударь, – с каменным лицом коротко поклонился тот – молодой мужчина весьма привлекательной наружности. Голос был под стать: низкий, хорошо поставленный, с выразительной хрипотцой. Услышишь – вовек не забудешь. – Я немедленно все уберу.

– Такое вино расплескал, эх! – недовольно качнул головой князь.

– Все-таки он чрезмерно суров с юношей, – посетовала Агата, – вы не находите?

– Горячая южная кровь, – неодобрительно поморщился полковник.

– Анна Олеговна, все в порядке? – окликнула Шуховская графиню, которая замерла, опустив голову и глядя в стол перед собой с непонятным выражением лица.

– Да? – вздрогнула та, подняв взгляд. – Простите, я задумалась… О чем вы говорили?

– Заза Вахтангович слишком суров к этому юноше, он всего лишь разбил бокал, – пояснила Агата. – Говорят, грузины знают толк в вине, но уж слишком бурно он отреагировал… Да вы что-то побледнели, дорогая, вам нездоровится?

– Немного закружилась голова, – слабо улыбнулась графиня. – Простите, со мной порой случается.

– Вы слишком мало едите, – заметила Агата укоризненно. – Возьмите еще тарталетку, они чудесные и очень легкие…

– Благодарю, правда, все в порядке. – Улыбка стала живее. – Уже все прошло.

Однако до конца завтрака Дольская оставалась такой же рассеянной и отвечала невпопад, каждый раз вскидывала взгляд, когда кто-то заходил в салон, так что разговор быстро сошел на нет, а там она вовсе извинилась и первой ушла к себе в каюту. Смольянинов немедленно тоже откланялся.

Вскоре после завтрака общество собралось на палубе у правого борта: совсем близко к «Княгине Ольге» шла стая дельфинов. Морские обитатели словно намеренно красовались, не видя в пароходе угрозы, перепрыгивали из ломаной корабельной тени в открытую воду – и обратно. Они то и дело вылетали из воды, показывая блестящие спины, чем вызывали бурные обсуждения и неподдельную радость у наблюдающих. Не только женщины, но и некоторые мужчины не сдерживали восторженных восклицаний, оживленно обсуждали то немногое, что слышали о дельфиньих повадках.

Шуховской восторгов общества не разделял, за представлением из-за спины супруги наблюдал благосклонно, но больше поглядывал на окружающих людей. К погоде он притерпелся, к тому же поднявшийся вчера утром достаточно прохладный ветер сопровождал их и теперь, так что южная жара перестала угнетать. Агата Германовна чувствовала себя превосходно, и он поминал добрым словом доктора и его совет: кажется, с рецептом полного выздоровления он угадал. Она все еще была чуть менее энергична, нежели до болезни, но уже бодра и пребывала в прекрасном настроении.

Момент, когда слабость Агату все-таки одолела, он заметил тотчас же и предложил:

– Душа моя, пойдемте присядем.

Для удобства отдыхающих здесь, под навесом от солнца, стояли легкие плетеные кресла с удобными подушками на них. Сейчас почти все пустовали.

– Не так уж и плох этот круиз, не так ли? – с умиротворенной улыбкой проговорила Агата, усаживаясь на предложенное место, и благодарно кивнула супругу, который заботливо поправил ей подушку под спиной.

– Вы, как всегда, были правы, – отозвался Александр со смешком.

К здешнему обществу он тоже привык и нашел его не настолько обременительным, как опасался. Оторванность от дома и совместное затворничество действовали на людей умиротворяюще, подталкивали отбросить лишние церемонии.

Очень показательной деталью было, например, то обстоятельство, что решительно все пассажиры первого класса предпочитали выходить на прогулочную палубу через двери для слуг: так было быстрее. Парадные выходы вели из салона первого класса на крытые галереи вдоль бортов по бокам жилой надстройки, и уже те выводили на палубу. Другой путь тоже начинался в салоне, по длинному коридору с каютами по обе стороны он выводил на площадку, через которую то и дело кто-то проходил. Там, в нишах, прятался спуск вниз, к кухне, и подъем на капитанский мостик, расположенный ярусом выше. От суеты каюты первого класса ограждала роскошная двойная дверь в стиле модерн с витражами, сама по себе произведение искусства, от палубы – еще одна, куда проще и по хорошей погоде открытая.

Славным малым оказался и капитан корабля, порой составлявший пассажирам компанию, – отставной военный моряк Сергей Семенович Будкин, который после Восточной войны предпочел мирную службу. Сошелся накоротке Александр и со старым графом Осипом Дмитриевичем Гурьевым – большим оригиналом, человеком чрезвычайного ума и редкой скромности, сколотившим немалое состояние благодаря нескольким громадным заводам, – и его милейшей супругой.

Гурьевы плыли на Всемирную выставку в бельгийском Генте, где демонстрировались некоторые детища графа. Ехали дальним кругом, потому что спешки не было, да и набраться приятных впечатлений хотелось. Осипа Дмитриевича, большого гуманиста и сторонника просвещения, нешуточно коробило от некоторых тамошних порядков вроде устроенного на выставке человеческого зоопарка, но некоторые контракты требовали личного присутствия.

Да и остальные попутчики оказались достаточно милы. Общество быстро притерпелось даже к злому языку баронессы Меллер: все слишком радовались прекрасной погоде и новым впечатлениям, чтобы расстраиваться из-за пустяков.

– Хорошо, что ей стало лучше, – заметила Агата, увидев Дольскую в окружении сразу двух кавалеров: Смольянинова и грузинского князя. – Как вы думаете, мой дорогой, из этого что-нибудь выйдет? – Она жестом привлекла внимание супруга к этой группе.

Эти двое боролись за внимание дамы весьма энергично, но пока не переходили черты, хотя друг о друге отзывались нелестно. Даже странно, что утром полковник ограничился в адрес соперника всего одной, почти нейтральной репликой.

Графиня держала обоих на почтительном расстоянии, но никого не гнала, очевидно получая удовольствие от внимания. За этим романом с интересом наблюдало все общество: не столь уж много здесь имелось развлечений. Князь был горяч и порывист, офицер – упрям и настойчив, и шансы были равны.

– Скандал, – уверенно ответил Александр. – Дай бог, чтобы без дуэли или мордобоя.

– Куда подевался весь ваш романтизм, мой дорогой? – укорила Агата. – Вы стали совершеннейший сухарь!

– Увы, – отрицать очевидное он не стал, – полиция слишком часто видит последствия этакой вот конкуренции.

Но склониться и поцеловать руку супруги он все-таки догадался.

То ли говорила в нем мужская солидарность, то ли пустили корни брошенные в первый вечер баронессой Меллер сомнения, а только Шуховскому были несимпатичны все трое, но больше других – графиня. О покойном муже она как будто горевала – а знаки внимания принимала с видимой охотой. Да утреннее недомогание ее казалось лишь способом привлечь внимание и придать себе флер загадочности. Домыслы, конечно, притом недостойные, и, по совести, корить ее было не за что, но и принимать участие в происходящем Александру не хотелось, даже мысленное.

Первым от почти неразлучной троицы откололся полковник и ушел в сторону кают. Вскоре Дольскую позвала составить ей компанию за лимонадом Гурьева, и князь тоже покинул палубу, оставив предмет своего восхищения в женском обществе. Шуховской нашел это прекрасной идеей – не общество, конечно, а лимонад – и подозвал стюарда. Агата достала из шелковой сумочки небольшой клубок и крючок – она обожала вязать ажурные салфетки, скатерти и воротнички.

– Как думаете, Сашенька, не стоит ли навестить Елизавету Аркадьевну? Она не была за завтраком и до сих пор не выходила на палубу, а она так любит принимать солнечные ванны до полудня!

– Полагаю, стоит подождать до обеда. Племянник же говорил, что тете нездоровится.

Яркое солнце, уютная густая тень от навеса и прекрасный прохладный лимонад располагали к неторопливой беседе. Ветер сносил дым пароходных труб в сторону, машинный гул доносился негромко и вплетался в шум моря, голоса не досаждали, а звучали умиротворяюще. Шуховской, наслаждаясь этим погожим деньком, радовался, что собрался с женой в это путешествие сам, не отправив кого-то из сыновей. Александр им вполне доверял, но все же молодости свойственна легкомысленность в вопросах здоровья, и позаботиться о супруге он предпочел самостоятельно. Безусловно, важнее всего было ее самочувствие, но и ему такой отдых, оказывается, кстати.

– Вы, мой дорогой, нынче особенно похожи на Ваську в Масленичную неделю, – не удержалась Агата.

Шуховской только рассмеялся в ответ. Васькой звали их домашнего черно-белого кота. С хозяином его роднили солидная комплекция и масть: у кота на белой морде красовались широкие «нарисованные» усы и «шапочка», походившая на волосы. Сходство первой отметила дочка, которая и притащила пять лет назад тощего и облезлого кошачьего подростка. С тех пор кот вырос в прекрасного крысолова и сибарита, любимца всей семьи.

Но леность как рукой сняло, когда из дверей, ведущих в каюты первого класса, выскочила молоденькая девица. Это была горничная одной из дам, Шуховской не сразу вспомнил которой, и пару минут назад она в прекрасном настроении миновала эти двери в другом направлении, неся в руках небольшую корзину с бельем.

Что-то случилось, что-то плохое, это было очевидно по ее посеревшему лицу и испуганно округлившимся глазам.

Шуховской вскочил с кресла, но не успел приблизиться: девушка потеряла сознание и рухнула на доски палубы. К ней тут же бросились проходивший мимо стюард и пара оказавшихся поблизости мужчин: они подхватили, бережно перенесли на ближайшее свободное кресло. Привести ее в чувство, однако, не успели, хотя одна из дам достала из сумочки нюхательные соли: всех заставил вздрогнуть переливчатый визг.

В коридор первым бросился Шуховской, следом за ним – еще несколько мужчин. Внимание привлекла распахнутая дверь одной из кают. Одновременно через противоположную дверь вошли люди из салона, привлеченные криком – общие двери звуки не глушили.

В роскошной гостиной при входе обнаружилось неожиданное лицо: там стояла совершенно невозмутимая баронесса Меллер со своей неизменной тростью, на которой она сложила сухие узловатые пальцы.

– Сударыня, это вы кричали? – растерянно спросил граф Гурьев, который вышел из салона и оказался на пороге каюты первым.

– Я, – сдержанно кивнула она.

– Но… почему? – Он изумленно поднял брови.

Она лишь молча указала вперед тростью. Там, при входе в спальню, лежало тело: светлая юбка приоткрывала женские лодыжки. Граф кинулся было вперед, но его остановил оклик Шуховского:

– Подождите! Позвольте мне взглянуть.

Судя по лицу выбежавшей отсюда служанки, ее госпожа не просто упала в обморок. Хватило сделать пару шагов в каюту, чтобы обнаружить главную причину испуга: из живота тела торчала рукоять ножа, а светлое муслиновое платье пропиталось кровью.

– Я видела, как отсюда выскочила девчонка, горничная графини, – холодно проговорила баронесса. – Так и знала, что добром все это не кончится.

– Елизавета Аркадьевна, почему вы кричали? Вы не выглядите напуганной, – посмотрел на нее Александр.

– Зато все немедленно примчались на помощь, – холодно усмехнулась она, указав набалдашником трости на дверь, возле которой озадаченно топтались пассажиры. – Я буду на палубе, если пожелаете задать вопросы.

Растерянные наблюдатели расступились перед баронессой, словно воды перед Моисеем, не смея возразить ни слова и не мешкая.

– Господа, произошло убийство. Прошу всех освободить каюту. Ваше сиятельство, не будете ли вы столь любезны отправить кого-то из обслуги за капитаном и доктором?

– Да, конечно, я в вашем распоряжении! – склонил голову граф, и проход наконец освободили вовсе.

Еще пару тех, кто все утро неотлучно находился на палубе и никак не мог совершить злодеяние, Александр попросил присутствовать при обыске в качестве понятых.

К тому моменту, как появился доктор, а следом за ним – взвинченный и бледный Лейнц, представитель компании, Шуховской уже бегло осмотрел комнаты, оценив размах предстоящего обыска, объяснил привлеченным в роли понятых офицерам их долг и принялся составлять протокол.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнул Лейнц, окинув диким взглядом каюту. При виде тела на полу он позеленел.

– Веду следствие, – ответил Александр, поднявшись из-за туалетного столика, у которого сгибался над листом бумаги. Этот неудобный уголок он выбрал для письма по простой причине: там не было ящичков, сверху в строевом порядке размещались какие-то баночки, флакончики и прочие женские мелочи – словом, выглядел уголок наименее интересным убийце. – Надворный советник Шуховской, сыскная полиция Петрограда. Считаю необходимым разобраться с этим убийством.

– Убийство! – возмущенно выдохнул Лейнц. – Об этом я и хотел поговорить! Не произносите это страшное слово!

Худощавый, суетливый, с темными кудрями и залысинами на лбу, он неплохо смотрелся бы в роли поэта.

– Простите, а как мне это называть? – нахмурился Александр.

– Позвольте вас на два слова. – Лейнц доверительно взял его за локоть, отвел в угол, нервно косясь на труп, над которым без всякой команды уже колдовал что-то корабельный врач, и зашептал страшно: – Дорогой Александр Александрович, необходимо что-то с этим сделать. Мы не можем говорить об убийстве, это совершенно исключено! Может быть, несчастный случай? Госпожа как-то неудачно повернулась…

– Попытка сокрытия преступления, – Шуховской и не пытался понизить голос, хотя представитель компании на него яростно зашикал, – тоже преступление, сударь. Я надеюсь, мне не нужно напоминать, что угрозы должностному лицу или попытка дачи взятки относятся туда же?

– Что вы, что вы, какие взятки! Так, маленькая компенсация неудобств, – заискивающе улыбнулся Лейнц. – Лишь бы не беспокоить уважаемых пассажиров…

– Одного из ваших уважаемых пассажиров только что зарезали. – Шуховской глядел на него сердито, строго и словно даже сделался в этот момент выше ростом, стройнее и шире в плечах. Мысль о том, что преднамеренное убийство могут попытаться замести под ковер, приводила его в негодование, граничащее с яростью. – Даму. Графиню. Чью безопасность вы лично гарантировали при посадке на борт. А теперь ступайте и пригласите капитана или первого помощника!

– Я вам этого так не оставлю! – мстительно пообещал Лейнц.

– Как вам будет угодно, сударь. Но кого-то из командования корабля все же пригласите.

После этого наконец удалось спокойно приступить к следственным действиям.

Тело графини Дольской лежало на спине, одежда и прическа женщины пребывали в беспорядке. Вероятно, она заглянула в спальню, а оттуда выскочил убийца. Все, что бедная женщина успела сделать – это развернуться и кинуться к двери. Даже если она кричала и звала на помощь, за закрытой дверью никто этого не мог услышать: забота о покое пассажиров предсказуемо оказалась палкой о двух концах.

Врач сразу честно предупредил, что в судебной медицине плох, и только подтвердил выводы, уже сделанные Шуховским. Тело было еще теплым, убили ее совсем недавно, но это и так очевидно: прошло меньше получаса, как она ушла с палубы и, очевидно, вскоре после этого погибла. Кто-то набросился сзади, с силой сдавил ее горло, прижал к себе и всадил под ребра нож. Рукоять орудия убийства походила на кортик, но была меньше и изящнее. Кажется, нож был для бумаг.

– Сложно сказать точно, но при таком ударе лезвие наверняка проткнуло сердце, и бедняжка хотя бы недолго мучилась. Обратите внимание, оружие вошло под углом.

– Удар правой рукой, – разглядывая рукоять, предположил Шуховской. – И очень сильный, по рукоять вошло… Прошу, когда будете доставать оружие, сделайте это в перчатках и заверните нож в чистую бумагу, ни в коем случае не протирая, – попросил Александр. – Или вообще его не трогайте, особенно рукоять! Я приду и сам выну.

Метод дактилоскопии был известен еще недостаточно широко, и это давало надежду, что убийца о нем не слышал и оставил отпечатки.

– Как вам будет угодно, – проявил редкую невозмутимость – или осведомленность – пожилой эскулап.

Тут очень кстати явился старший помощник, который смог организовать и носилки, и тех, кто доставит их в лазарет, – не просить же о таком пассажиров! – и присмотр за коридором, чтобы никто не шнырял туда-сюда бесцельно.

Когда тело унесли, Шуховской принялся за обыск. Понятые возмутились, когда полицейский заглянул в комод с бельем погибшей, насилу успокоил чрезмерно щепетильных господ и убедил, что для дела это важно.

Не солгал. Как человек давно и глубоко женатый, да еще имеющий на попечении двух дочерей, Александр большим знатоком всех этих дамских мелочей не был, но все же знал, за что именно платит изрядные суммы, и мог отличить дорогую ткань и тонкую работу от вещиц попроще.

Наряды у графини Дольской были достаточно сдержанные в отделке, но прекрасного качества, соответствующего ее титулу и положению, а вот белье – несравнимо проще, из того, на что Агата Германовна бы только чуть сморщила курносый нос и мягко назвала бы неподходящим. И это при том, что Шуховских не назвать богачами.

Кроме этого контраста, который сам по себе вызывал подозрения, внимание зацепилось только за отсутствие драгоценностей, которые госпожа графиня часто меняла, до сих пор не появившись на людях дважды в одном и том же. Сейф, бесхитростно спрятанный за посредственным масляным натюрмортом в спальне, был очень ловко и умело вскрыт. Впрочем, там и замок-то слова доброго не стоил, на этом при оборудовании корабля решили сэкономить.

Пока картина складывалась очевидной. Вор пробрался в каюту в намерении забрать драгоценности, но хозяйка не вовремя вернулась и застала его за кражей. Преступник схватил нож со стола в спальне – там стоял богатый письменный прибор, и нож гармонировал с ним декором на рукояти.

Вот только эта очевидная картина Шуховскому категорически не нравилась.

Кораблю предстояло еще несколько остановок, следующая из которых – в Константинополе. Пассажирам предлагалась большая прогулка по городу с осмотром достопримечательностей, от которой не отказалась ни Дольская, ни даже баронесса Меллер со своими больными суставами. Почему нельзя было совершить кражу именно тогда?

Если только вор не был в числе пассажиров первого класса. В таком случае, останься он один на корабле, это неизбежно вызвало бы вопросы после обнаружения пропажи. Но тогда никто не мешал сразу сойти с корабля!

Столь хладнокровное убийство… У преступника было не так много времени, чтобы принять решение, но оно было. Вряд ли графиня бегом направилась в спальню. Она вошла, наверняка поправила перед зеркалом прическу… Если Шуховской хоть что-то понимал в женщинах, пройти мимо туалетного столика Дольская, все еще весьма привлекательная и явно дорожащая своей наружностью особа, не могла, тем более пришла она с палубы, где задувал ощутимый ветер. Но преступник вместо того, чтобы спрятаться – хватало места, например, под кроватью или в стенном шкафу, – схватился за попавшееся под руку оружие.

Для обыкновенного вора такое решение выглядело странно, оно выдавало человека опытного – в плохом смысле. Такого, который убивал не впервые, а значит, за ним тянулся достаточно длинный хвост из похожих преступлений. Как жалко, что под рукой не было привычной картотеки! Великолепное подспорье несколько лет назад завели в городской полиции – может, и попал уже туда этот злодей?

Закончив с обыском, Шуховской начал с приведенной в чувство горничной Вареньки, отчаянно, до икоты наревевшейся за время обыска, но уже немного успокоенной.

Оказалось, с графиней она познакомилась всего за сутки до отплытия. Ее наняли на время круиза в агентстве в Севастополе – не сказать, чтобы у графини там имелся большой выбор. Всхлипывая, Варенька горячо доказывала, что она очень старалась и «их сиятельство были довольны». Со слов прислуги, Дольская рисовалась ровно такой, какой представлялась и дворянскому обществу: сдержанная, аккуратная, деликатная, бережливая, но не скупая – странная черта, но, возможно, именно этим объяснялось недорогое белье? Она не повышала голоса, была скромна и приветлива даже с прислугой, не переступая, однако, определенной черты.

Варвара в горничных была недавно, но успела оценить непривередливость и такт графини. Она искренне надеялась, что после круиза Дольская заберет ее с собой, потому что одно удовольствие было прислуживать столь милой особе, которая не требовала невозможного, не распускала рук и даже голоса не повышала. Вела она интересную и насыщенную жизнь, много путешествовала, часто отправлялась в круизы, в Константинополе бывала не раз – и не кичилась этим, просто упомянула вскользь и даже как будто расстроилась из-за этого невольного хвастовства. Личная горничная при такой особе тоже могла бы мир посмотреть…

Неизвестно, что горничная оплакивала больше: добрую женщину или свое неслучившееся будущее, но выглядела в своем горе искренне.

Она же показала, что покойная графиня хранила все свои драгоценности в шкатулке, которая и пропала из спальни. Шкатулка была, как охарактеризовала ее Варвара, «забавной»: вся в красочных цветных фигурах, значках, с узорчиками и диковинными птицами – в общем, явно современная работа, возможно, какого-нибудь модного ювелира. Причем вещица оказалась крупной и увесистой: больше трех вершков высотой и по две пяди на сторону, скорее уж ларец.

После этого разговора Шуховской обратился к помощнику капитана с просьбой организовать постоянную и не слишком навязчивую охрану в обоих концах коридора, призванную наблюдать, кто в какую каюту заходит, для чего в дверных витражах, улучив момент, вытащили по стеклу. Сторожить оставили самых надежных парней с проверенным алиби, обрядили швейцарами – развлечение такое мало кому пришлось по нраву, но прибавка к жалованью решила проблему. Также им был дан приказ досматривать все, что вносит в коридор прислуга, а если вдруг что-то достаточно крупное попытается вынести пассажир – немедленно звать сыщика.

Лейнц пытался это запретить, но спор с капитаном был обречен на провал: команда подчинялась именно ему, а Будкин дал Шуховскому полный карт-бланш. Не жаловался на возможные проблемы, но очень попросил поскорее найти убийцу: победителей не судят. Кто бы спорил!

Александр постарался вспомнить, кто выходил в последний час на палубу с чем-то объемным, благо все это время он просидел в кресле и развлекался именно что наблюдением за отдыхающими. Был стюард с большим подносом, на котором он выносил посуду с чьего-то завтрака, но там не стояло ничего настолько крупного. Был еще солидный мужчина в неброской форме, но он вообще выходил с пустыми руками. Да еще пассажиры, но ничем крупнее бокала или зонтика от солнца никто себя не утруждал.

Потом Александр отправился разговаривать с прислугой в салоне первого класса – с теми из них, кто по долгу службы не отлучался из помещения. На разговоры ушло больше часа, но зато, к собственному удовольствию, Шуховской смог не только убедиться, что шкатулку не выносили в салон, но и заметно ограничить количество подозреваемых. Убийца должен был войти незадолго до графини и выйти лишь после того, как она оставила палубу, или вовсе не покидать злополучный коридор.

Таковых благодаря хорошей погоде и подходящему для прогулок времени нашлось немного: оба ухажера покойной графини, стюард, уборщик – тот самый мужчина в униформе, – баронесса и еще пара женщин весьма хрупкого сложения, едва ли кто-то из них мог удержать Дольскую. Еще в императорском люксе хлопотала личная прислуга, которую тоже стоило поставить в конец списка подозреваемых: новых и случайных людей там не было. Все они могли зайти в каюту незадолго до графини, все могли рассчитывать, что она задержится на палубе подольше, но основных подозреваемых выходило четверо.

Вариант оставался один: преступник отнес ларец в соседнюю каюту и спрятал там. Казалось бы, простейшая задача: перевернуть каюты. Вот только о таком простом решении оставалось лишь мечтать, потому что никто ему не позволит копаться в вещах пассажиров первого класса. Если кого-то, вроде графа Гурьева, он еще мог уговорить на неофициальный осмотр покоев, то к другим даже подступаться не стоило без убедительных оснований.

Вот неприметную каморку у двери, в которой хранились инвентарь для уборки, какой-то инструмент и прочие хозяйственные предметы, Александр осмотрел внимательно. Конечно, все оказалось не так просто, и ларца там не было.

Шуховской навестил лазарет. Доктор его не послушался, нож извлек, чтобы провести вскрытие, но сделал это аккуратно, каким-то медицинским зажимом, так что проверить отпечатки удалось. Жаль только, без пользы: все смазанное, ничего пригодного для опознания.

По словам доктора, Дольской не было и пятидесяти, а вероятно, ближе к сорока, и была она весьма здоровой и крепкой особой, так что барышень из числа подозреваемых он исключил верно.

Оставалось самое ответственное: допрос пассажиров и подозреваемых. И первым делом Шуховской обратился к графине Гурьевой, которая последняя разговаривала с жертвой.

С ее слов, к себе Анна Олеговна отправилась по простой причине: неловко дернулась и расплескала лимонад себе на подол.

– Вы думаете, это была случайность? – уточнил Александр.

– Не знаю, что и думать. Пока вы не спросили, я и допустить иного не могла, – проговорила графиня, задумчиво хмурясь. – Это не было нарочито, но все же… Осип Дмитриевич, помните, я вам говорила, что с ней что-то неладное?

– Да-да, душа моя, – отозвался супруг, в присутствии которого Шуховской вел беседу. – Вы предположили тогда, что ей досаждает внимание этих двух сударей, но природный такт не позволяет придумать достойный предлог, чтобы их не обидеть, но отвадить.

– Верно. А сейчас я думаю, в них ли дело? Они уж третий день вокруг увиваются и прежде настолько не докучали.

– Вы имеете в виду, ее светлость была чем-то взволнована? – спросил Александр.

– В самом деле, – согласилась графиня. – Дай бог памяти, когда это началось… – хмурясь, пробормотала она. – Как будто после завтрака, потому что перед этим она находилась в прекрасном расположении духа.

– Взволнована – или плохо себя чувствовала?

Сцену за завтраком, когда Дольская отчего-то замерла и побледнела, а после была сама не своя, Шуховской прекрасно помнил.

– Не возьмусь судить. Но она постоянно поглядывала на дверь к каютам. Мне даже стало неловко, как будто ей надоело общество и хотелось уединиться…

К сожалению, других деталей Гурьевы не припомнили, но и сказанное давало пищу для размышления. Дольская плохо себя почувствовала или ее выбило из колеи что-то другое?

Уж не являлось ли убийство изначальной целью, лишь для вида прикрытой кражей драгоценностей? Да, оружие злодей нашел в комнате жертвы, но что, если это было частью плана? Не было бы ножа – ударил бы чем-то тяжелым!

Шуховскому не нравилось это дело. Вроде бы простая кража с последствиями, но… Отчего убийца полез туда именно сейчас, а не дождался, скажем, вечера, когда в салоне будут танцы? От какой такой великой жадности вынес всю шкатулку, если горсть украшений запросто мог сунуть в карман и уже этим заработать себе немало денег с куда меньшим риском?

Преступник действовал хладнокровно и уверенно, точно знал, где находится сейф со шкатулкой и как его открыть. Шуховской специально уточнил, в этой части каюты различались весьма заметно. Значит, злодей заранее выяснил, где именно хранятся украшения. Притом Варвара утверждала, что о шкатулке хозяйка никому не рассказывала, да и она сама не болтала лишнего. Конечно, нужные сведения можно было получить у кого-то из прислуги за небольшое вознаграждение, но…

Что-то не клеилось. Или, быть может, то протестовало чутье сыщика?

Слишком много странностей было связано не только с преступлением, но и с убитой, и Шуховской решил для начала поговорить с человеком, первым обратившим на них внимание.

– Здравствуйте еще раз, ваше благородие, – склонил он голову, когда немолодая чопорная горничная открыла дверь и пригласила его к баронессе. Роскошная каюта явно была больше, чем у покойной графини: здесь была весьма просторная гостиная, где Меллер и согласилась принять посетителя.

– Присаживайтесь, Александр Александрович, – царственно повела она рукой в сторону свободного кресла. – Хотите спросить, не я ли убила эту бедняжку?

– Ну что вы, и в мыслях не было, – заверил Шуховской почти искренне. Было, но едва ли баронесса могла нанести тот удар. Воли хватило бы, а вот силы и твердости руки – нет. – Мне запомнилась одна сцена в первый вечер здесь…

– А вы цепкий человек, сударь, – усмехнулась она. – Не трудитесь, с памятью у меня, к счастью, все прекрасно. Избавлю вас также от необходимости задавать наводящие вопросы, сразу помогу следствию. Дольская была обманщицей.

– Что вы имеете в виду?

– Я уж не знаю, – с усмешкой сказала Меллер, – какая она была графиня, но драгоценности у нее – подделки. Во всяком случае, все те, которыми она блистала. Хорошего качества, но подделки.

– Почему вы так уверены?

– Мой отец был ювелиром, до замужества я ему помогала, да и после увлекалась – муж не возражал, – пояснила баронесса. – Он считал это милой причудой. Так вот, я уверяю, что подлинных драгоценностей, если они имелись, ее сиятельство не показывала. Жаль, вы сейчас не сможете узнать, существует ли во Владимирской губернии графский род Дольских… Но вы как будто не особенно-то и удивлены?

– Не удивлен, – не стал он пояснять.

Фальшивые драгоценности куда лучше подлинных сочетались с дешевым бельем. Многочисленные путешествия, о которых говорила горничная, вот не вязались, но поди пойми, были ли они на самом деле и откуда деньги на нынешний вояж!

Но неужели опытный, подготовленный вор не сумел отличить подделку? Впервые связался с драгоценностями, соблазнился на огромный куш? Все же шел убивать?..

Он расспросил баронессу, видела она или слышала что-нибудь до того, как зашла в соседнюю каюту и нашла труп, но здесь защита от звуков сработала прекрасно. Утром Меллер нездоровилось, что вынудило остаться в постели, но позже стало легче, она попросила себе легкий завтрак в каюту. Кажется, именно от нее выходил со своим подносом замеченный Шуховским стюард. Вот только точно сказать, сколько времени прошло между всеми этими событиями, баронесса, к сожалению, не могла.

Стюард – статный голубоглазый красавец и явная гроза женских сердец, тот самый, который разлил утром вино Геловани, – держался с нордической невозмутимостью, хотя имя носил вполне русское: Илья Вагин. Он рассказал, что находился в салоне, откуда его отправили забрать посуду из комнаты баронессы и отнести на кухню. Если где-то на пути он задержался на четверть часа, вполне достаточные для совершения преступления, этого никто не запомнил – хронометры по местной прислуге никто не сверял.

Второй из работников, уборщик, назвался Данилой Ряжиным. Это был хмурый крепкий мужчина лет сорока, и на расспросы он отвечал невнятно – путался, не мог сказать, где именно находился, и вообще юлил. Шуховской почти поверил в чудо: неужели повезло и преступник оказался этаким валенком? Александр надавил на подозреваемого – и тот «раскололся», что, прикрываясь уборкой, спрятался в каморке со швабрами подремать. На палубе первого класса было прохладно даже там, а он в жару очень плохо спал, к тому же работа…

А еще у него были очень крупные грубые руки с заскорузлыми пальцами. С трудом верилось, что подобными можно аккуратно вскрыть сейф, да и след на шее убитой был поменьше.

Геловани и Смольянинов заявили, что находились у себя в каютах, желая освежиться и отдохнуть в прохладе перед обедом. Князь едва не закатил скандал уже от одних только формальных вопросов, и Шуховскому оставалось только мечтать плюнуть на титул, скрутить его да сунуть в «холодную», как бывало с такими вот горячими головами дома.

Полковник к тому же уверял, что никаких странностей в поведении дамы сердца ни за завтраком, ни позже не заметил и если барышне вдруг занемоглось, то на настроении ее это никак не сказалось. Поди пойми, действительно ли не обратил внимания или почему-то упирался.

Документы у всех четверых были в порядке (хотя Геловани предъявил их с большим скандалом и угрозами), но Шуховской этим не удовлетворился, предпочел выяснить всю доступную подноготную.

С персоналом это оказалось просто. Уборщик служил на «Княгине Ольге» уже несколько лет и имел несколько мелких выговоров за лень, лишь дополнительно подтверждавших правдивость его слов, за это же его ругало начальство. Стюард нареканий заработать не успел, потому что был нанят незадолго до отплытия: его предшественник слег не то с простудой, не то с переломом.

Совпадение насторожило, но гораздо более интересные результаты дала проверка пассажиров, с которой Александр насел на представителя компании. Вопрос не беспокоил их лично, так что Лейнц даже не слишком возражал. А уж когда вскрылось преинтересное обстоятельство, что один из них не садился на корабль, тут уж стало не до споров с полицией.

У Шуховского же полностью сложилась часть картины, когда среди пассажиров третьего класса попалась прекрасно известная фамилия: Смолкин Михаил Ефремович. Сразу стало ясно, где Александр видел лицо лже-Смольянинова. Просто за семь лет он изрядно набрал солидности и отпустил усы, но наметанный взгляд сыщика все равно цеплялся.

Распоряжение не поднимать пока шум с проверкой Лейнц принял с достойным смирением, и хотелось верить, что выполнит.

Разоблачать вора Александр не спешил, потому что снова ничего не складывалось. Смолка был вором умелым и ловким, нахальным и хитрым, но из тех, кто кичился своей «профессиональной гордостью» и едва ли взялся бы за нож. Да и в драгоценностях понимал, неужто купился?

Если доверять чутью, то стоило брать князя да стюарда и трясти, невзирая на ругань. Но даже если князь этот гол как сокол – а за душой у него, судя по единственному щегольскому костюму, было не так уж много, – бездоказательно схватить его Шуховской не мог. Даже стюарда не мог, но перемолвился словечком с капитаном, объяснил ему задачу, и тот охотно выделил пару матросов для слежки за стюардом – половчее и посмышленее, из боевых, служивших в морской пехоте в Восточной войне. Имелись на «Княгине Ольге» и такие. Сам же Александр решил понаблюдать за подозреваемым из первого класса.

Если целью была кража, у преступника осталось не так много времени, чтобы забрать шкатулку или хотя бы часть драгоценностей из тайника. Он должен понимать, что время играет против него. А вот если целью было именно убийство, то на шкатулку ему плевать.

Извинившись перед супругой за то, что оставил ее одну (Агата, впрочем, не скучала, с удовольствием обсуждая с парой женщин происшествие и работу полиции), Шуховской присоединился к обществу, благо оба интересных ему господина оказались на виду.

Геловани был хмур и, кажется, неподдельно печален, но достаточно быстро утешился в обществе госпожи Раевской. Она была здесь с мужем – богатым купцом, дряхлым стариком, старше жены лет на сорок, – который мало интересовался окружающим миром и поведением благоверной.

Зато Смолка заметно нервничал. Старался не подавать виду, но постоянно бросал по сторонам тревожные взгляды, а когда всех позвали к обеду, и вовсе сослался на дурное самочувствие и ушел.

«Швейцар» подал условный знак, что пассажир зашел в чужую каюту, и через пару минут Шуховскому пришлось снова извиняться перед супругой за то, что оставляет ее в одиночестве.

Дверь императорского люкса была аккуратно притворена, но не заперта. Конечно, она не позволила себе скрипа, когда Александр распахнул и тихо шагнул внутрь.

Смолкин сноровисто и тщательно обыскивал покои, начав со спальни. Простукивал панели, осмотрел шкаф…

– Под кроватью посмотрите, – посоветовал Шуховской.

– Да уже… – отмахнулся тот, вздрогнул и стремительно обернулся. Бросаться с оружием на полицейского и совершать другие глупости, к счастью, не стал.

– Позвольте полюбопытствовать, Михаил Ефремович, чем это вы тут занимаетесь?

– Следствию помогаю! – огрызнулся тот. – Кто вам даст императорский люкс обыскивать? Никто не даст, знаю я, как вы работаете, а я потихоньку…

– Здесь были слуги в момент кражи, – сообщил Александр. Смолка выругался. – Пойдемте, Михаил Ефремович, поговорим по душам.

– Я Елизавету не убивал! Я вообще с воровством завязал, если хотите знать, и требую…

– Вы бы еще громче кричали, вдруг хозяин услышит, – проворчал Александр. – Идемте, пока по-хорошему прошу.

Ушли они недалеко: самым очевидным местом для разговора Шуховскому показалась его каюта. Такой поворот Смолку явно озадачил, на предложенное место он уселся неуверенно, с неловкостью озираясь. Впрочем, предлагать ему напитки и папиросы полицейский не стал.

– Это что же, вы меня в виновные не записываете? – с подозрением уточнил Смолкин.

– А вы что же, признаться хотите? – хмыкнул Александр, вольготно устроившись в своем кресле. – Рассказывайте, Михаил Ефремович, с чего это вы вдруг решили стать Смольяниновым? Красивой жизни захотелось или дело какое замыслили?

Тот клялся и божился, что ничего дурного не задумывал, с прошлым завязал накрепко и давно уже воровством не промышляет, а даже и вовсе стал законопослушным гражданином, службу себе денежную нашел – почти по профессии. Нанялся к Смирновым, которые одни из лучших в империи сейфы делали. Бог знает, как они поверили вору, но подход к людям он всегда умел найти.

Жалованье устраивало, сбережения кое-какие водились (откуда они взялись, Шуховской уточнять не стал), и задумал он остепениться окончательно, а именно – жениться. Связываться с молодухой, будучи в почтенном возрасте, благоразумно не собирался, здоровье не то, а вот найти какую-нибудь вдову, приятную во всех отношениях…

– Вы что же, за Дольской всерьез ухаживать принялись? – не сдержался Шуховской.

– А отчего нет, – возразил тот упрямо. – Женщина приятная, скромная, да и видно, что не больно-то при деньгах. Уж что каменья ее все подделки сплошь – это я сразу смекитил, – не без гордости сообщил он. – Вот и думайте, на кой мне стекляшки-то воровать, подставляться, да и ее потом, бедную, убивать?

– Продолжайте.

А продолжать было особо нечем. Платить за билет первого класса он пожадничал, договорился кое с кем, чтобы одна каюта «потерялась», ну и занял ее с полной уверенностью. И все было хорошо у Смолкина – до сегодняшнего дня.

Он прекрасно понимал, что обман вскроется, тем более Шуховского узнал: напрямую они пересекались один раз и давно, но въедливость столичного сыска с обретением им нового начальства стала костью в горле его извечных противников. Смолкин не придумал ничего лучше, кроме как взяться за поиски самостоятельно, а потом сделать вид, что шкатулку нашел у себя в каюте.

– Если бы я ее украл, я бы или в императорском люксе припрятал, или у вас, уж извините.

– Тем не менее у меня ее нет, и вариантов остается немного. Вы во время убийства были у себя. Видели кого-нибудь? Слышали?

Оказалось, видел: к нему явился разбираться Геловани. Очень ругался и требовал не стоять на пути у его искренних горячих чувств и счастья, но, по мнению Смолкина, личное счастье тот намеревался составить с невиданными богатствами графини, в которые верил безоговорочно.

С одной стороны, алиби князю это не давало – вспомнить, когда именно состоялся визит, Смолкин не мог. Не обеспечивало подобное и невиновности рассказчика, но Шуховской все равно едва сдержался от ругательства: какого черта ни один из них не сказал об этом разговоре раньше?! Ладно лже-Смольянинов, он полиции привык не доверять, но если князь – человек честный, ему-то что было скрывать? Или скандала стыдился? Или тоже не такой уж честный?..

Сцену за столом он тоже вспомнил.

– По-моему, она на того хлыща смотрела, с которым ее Варька крутит…

– Какого хлыща? – подобрался Шуховской, а когда Смолкин описал пресловутого стюарда, не сдержался. – Да что ж ты мне голову морочишь?! – едва не подскочил он. – Что ты сразу этого не сказал?! Спрашивал же!

– А я с легашами откровенничать не привык, – зыркнул Смолка. – Ты вот со мной, Александр Александрович, по-человечески поговорил, поверил, что я не крал и не убивал, вот и я тебе честно обсказал. А что, опознал ты этого хлыща?

– Разберемся, – отмахнулся Шуховской. – Ступай, Михал Ефремыч. Спасибо.

– И что, нешто хозяевам здешним не сдашь? – уточнил он с подозрением.

– Если бы ты пришел сразу и все честно рассказал – не сдал бы, – не преминул ворчливо заметить Александр. – А так Лейнц уже знает о подлоге, так что придется тебе в третий класс перебираться.

– И на том спасибо, – вздохнул Смолка. Понимал, что легко отделается, за махинацию могли наказать строже.

Выпроводив бывшего вора, Александр полез в сейф. Фамильных драгоценностей у Шуховских не водилось, зато револьвер был с собой – на всякий случай.

Про Вагина ничего плохого сказать не могли. Спокойный, молчаливый, замкнутый, но аккуратный и исполнительный – и на том все. Он не походил на закоренелого преступника, а вернее, походил на самую опасную их категорию: людей умных и безжалостных, которых всегда бывает очень сложно поймать и которых никакими силами уже не перевоспитаешь. Клеймить его виновным Шуховской не спешил, а все же преступление само говорило о злодее лучше всех стереотипов.

Брать его готовились тщательно, в курсе было всего несколько человек – и, кажется, у них получилось не вызвать подозрений. Во всяком случае, на палубу с подносом с фруктами и шампанским, якобы предназначенным для кого-то из пассажиров, он поднялся невозмутимо. А вот дальше сообразил, что влип, и подтвердил свою виновность яростным сопротивлением.

Поднос отлетел в одного из матросов, второго – здоровяка семи пудов весом – Вагин отшвырнул, как бумажную декорацию, и ринулся к борту, проигнорировав выстрел в воздух и приказ стоять. Опрокинул еще одного матроса… Шуховской не колебался.

Подстреленная нога подломилась. Беглец прокатился по палубе, попытался вскочить, но тут уж раззадоренные моряки не подвели, скрутили.

Вагин не пикнул. Когда его пытались поймать, когда подстрелили. Когда, перетянув абы чем ногу, тащили в лазарет. Даже когда доктор, страшно недовольный навязчивым вниманием Шуховского, доставал пулю, раненый не издал ни звука. Эскулап поглядывал на него озадаченно, но лишних вопросов не задавал.

Александр, наблюдавший за операцией, отчетливо понимал две вещи. Во-первых, допрашивать этого типа бесполезно – совершенно точно, и слова не скажет. Но, во-вторых, куда хуже было то, что это молчание, это пугающее умение терпеть боль – все давало понять, что влез Шуховской в крайне дрянную историю. Не ведут себя так обычные душегубы, и даже выдающиеся – не ведут.

Посадив его под замок и наказав глаз не спускать, Александр пошел выяснять подробности в других местах.

Варвара, когда полицейский заговорил с ней строго и без сантиментов, вновь разрыдалась и во всем созналась. Ну как во всем… Что влюбилась в красавца Вагина без памяти – обходительный, добрый, не пьет ни капельки. Как в такого не влюбиться?! Ну и позволила себе с ним миловаться в хозяйской каюте в отсутствие графини, а больше того, сама похвасталась шкатулкой с драгоценностями и сейф показала. Он видимого интереса не проявил, оттого дуреха на него и не подумала, когда Дольскую убили. Да и стыдно признаться было.

Александр не сомневался, что глупость эта спасла ей жизнь, иначе убийца непременно избавился бы от свидетельницы. Глупость и болтливость, потому что о романе парочки знал не один только Смолкин, и Вагин наверняка побоялся привлечь лишнее внимание.

Пальба на палубе очень впечатлила пассажиров, и это немало помогло их сознательности. Тут уже можно было искать шкатулку не стесняясь, и первым делом Александр обратился к Геловани – с глазу на глаз, чтобы гордый князь не обиделся.

– К вам в каюту, Заза Вахтангович, была подброшена шкатулка с поддельными драгоценностями, выкраденная у графини Дольской, – заговорил он сдержанно.

– Поддельными? – ахнул Геловани.

– Убийца об этом не знал, но факт доказанный, – заверил Шуховской. – Вероятно, графиня не рискнула везти с собой подлинные сокровища, но ее это не спасло. Злодея мы взяли, но некоторые признаки намекают, что он действовал не один. Вы человек сильный и мужественный, – польстил он, – но если кто ночью проберется и спящего, не дай бог, убьет? Или яду подсыплет?

– Я никакой шкатулки не видел, – нахмурился он.

– Дозвольте в вашем присутствии поискать, – попросил Александр. – Тишком. А там уж я объявлю, что вещи нашлись и злодеям вовсе ничего не светит.

Опасался он одного, что князь драгоценности нашел и решил присвоить, а на слово в то, что это фальшивки, не поверит – едва ли он настолько хорошо разбирался в камнях. Наверное, и мысль такая мелькнула, но, к счастью, осторожность победила.

Причину гордого отказа допускать кого-то к своим вещам еще Смолкин правильно определил: князь был весьма беден и, вероятно, стыдился показывать свой скудный багаж посторонним, опасаясь насмешек. На Шуховского поглядывал с подозрением, словно горячий нервный конь, однако невозмутимость последнего его успокаивала.

С остальными хозяевами подозрительных кают Шуховской намеревался провести такой же разговор, если с первого раза не угадает, но – повезло, шкатулка нашлась. С нею Александр и обосновался в каюте капитана – вместе с ее хозяином.

– И что, это все стекляшки? – полюбопытствовал тот, разглядывая сверкающее богатство. – А так и не скажешь.

– Выходит, что так. Мне, Сергей Семенович, знаете что не дает покоя? – сказал Шуховской. – Отчего он шкатулку-то взял? У него было время вынести драгоценности отдельно, если они являлись целью.

– А если для отвода глаз взял? Ну и князя подставить на случай обыска, – предположил Будкин.

– Может, и так. А может, только шкатулка тут и подлинная? – Александр задумчиво выдвинул один из ящичков и аккуратной кучкой вытряхнул из него сверкающее великолепие. Та же участь постигла остальные отделения.

Что можно сказать точно, ларец сработал большой мастер. В затейливом узоре из пересекающихся геометрических фигур угадывались и птицы, и рыбы, и даже цифры. Стоило бы привлечь для уверенного заключения кого-то сведущего, вроде баронессы Меллер, но не хотелось привлекать посторонних к такому делу, которое с каждым новым открывшимся обстоятельством пахло все гаже.

Внимательно осмотрев ящички, Шуховской отложил их и придвинул основу.

– Что вы там ищете? – не утерпел Будкин.

– Я, кажется, уже нашел… – рассеянно ответил полицейский. – Тут есть потайное отделение, осталось разобраться, как оно открывается. У вас шильца не найдется?

Секрет в шкатулке оказался простым, и через несколько минут в руки Александра из потайного отделения выпал простой белый конверт, достаточно пухлый, чтобы вмещать пару листов бумаги. Надписей на нем никаких не было, зато он был проклеен и скреплен красным сургучом с неразборчивой печатью.

– Сдается мне, именно ради этого весь сырбор. – Шуховской рассеянно похлопал конвертом по ладони.

– Хотите вскрыть?

– Знаете, Сергей Семенович, что-то мне подсказывает: к этому письму даже притрагиваться опасно.

– Полагаете, отравлено? – озадачился Будкин.

– Полагаю, что ради него графиня Дольская – кем бы она ни была на самом деле – оказалась на этом корабле в каюте первого класса, которую едва ли могла себе позволить, и заплатила за него жизнью. Драгоценности, шкатулка эта, наряды… И ее убийца, у которого разве что испарина на лбу выступила, когда из него пулю вынимали. Нет, господин капитан, лучше нам с вами не знать, что в этом письме и кому оно адресовано. Надеюсь, за ним в Константинополе придут те, кто знает, как поступить правильно. Но самый главный вопрос, конечно, что делать с этим Вагиным?..

Искать решение последней проблемы Шуховскому не пришлось. Вскоре их беседа над аккуратно сложенной обратно шкатулкой прервалась появлением растерянного и даже напуганного матроса с известием, что Илья Вагин умер от отравления цианидом. Учитывая, что в каморку, где он был заперт, никто не входил, вариант оставался всего один.

Вызывало досаду, что некоторые вопросы остались без ответа. На что он рассчитывал, пряча шкатулку? Знал ли о письме или стремился убить Дольскую, а шкатулку выкрал и подбросил Геловани, намереваясь переложить на него вину? Кем Вагин был на самом деле? А кем – графиня?..

Гулять по Константинополю на следующий день Шуховские не пошли. Александр был взвинчен и напряжен в ожидании последствий происшествия, но словно бы эта шкатулка, забравшая жизни двух человек, никого здесь не интересовала. Он почти уже поверил, что целью было именно убийство, а письмо оказалось в шкатулке случайно, может, вообще осталось от прежних хозяев. Непонятная обида подзуживала плюнуть на все и вскрыть конверт, но подобного он себе, конечно, не позволил. Во всяком случае, пока.

Никто не явился и после того, как спустили на берег оба тела. Возить с собой мертвецов на круизном пароходе было бы слишком странной причудой. Хлопотал об этом Лейнц, он же отдал какие-то распоряжения по поводу похорон, так что Александр нехотя признал полезным и этого человека.

Агата Германовна лишь кротко вздыхала, поглядывая на встревоженного супруга, и порой выходила принять солнечную ванну на палубу, а также, улучив подходящий момент, заботливо отпаивала Александра чаем и следила за тем, чтобы хоть немного поел. Она обладала редким умением не задавать лишних вопросов.

Тот, кого Александр ждал, явился к закату, когда Шуховской почти перестал ждать новостей. Сопровождал его представитель великокняжеской фамилии, очевидно, в роли гаранта добрых намерений, и назвал Михаилом Николаевичем. На вид – самый заурядный чиновник пятого класса и выше. Солидный, с усами и аккуратной бородкой, блестящей на лбу лысиной и превосходными манерами. А обо всем остальном исчерпывающе говорило положение Чрезвычайного и Полномочного Посла Российской империи при его величестве султане.

Михаила Николаевича интересовала судьба Дольской – и ее убийцы. Кажется, одинаково расстроило и то обстоятельство, что женщину убили, и то, как закончил жизнь преступник. Расспросил, покивал. Чрезвычайно обрадовался, что уцелела шкатулка вместе с письмом. Конверт забрал сразу, придирчиво изучив печать. Заметил с явной грустью:

– Будете дома, поставьте свечку за упокой души усопшей рабы божией Елены. Она была прекрасным человеком.

Елены…

– Прекрасным, но – кем? – без особой надежды спросил Шуховской. – И кому служил Вагин?

– Видите ли, Александр Александрович, – помешкав, медленно проговорил дипломат, – сейчас в мире очень неспокойно, все висит на волоске. Я не открываю вам страшной тайны – люди, разбирающиеся в высокой политике, понимают это и сами. Порта никогда не была нашим другом и никогда им не будет. Если война грянет со дня на день, расклад для нас в Черном море будет… трудным. России выгодно, чтобы османы занялись своими внутренними противоречиями. Графиня Дольская – с вашего позволения я продолжу называть ее так – была одной из тех, кто многое сделал в данном направлении. У вас ведь в полиции используются агенты, вам должно быть близко это понятие.

– Я, грешным делом, думал, что Вагин служил кайзеру…

– Из-за внешности? – понимающе улыбнулся Михаил Николаевич. – Германии здешний театр куда менее интересен. Порта, может быть, Великобритания… Сколько существуют наши страны, столько Англия старается стравить нас с турками. Не важно, кто он по рождению, но личность приметная. В одной достаточно известной труппе гастролировал с театральными и цирковыми номерами, в Турции часто бывал… Артист – прозвище. Голос у него – главная особая примета была.

– Дольская его, наверное, по голосу и опознала. – Александр припомнил, как за завтраком графиня вдруг побледнела, и встревожился. – Но отчего бросил шкатулку, не попытался отыскать письмо?

– В нашем деле очень многое решается личными связями, – пояснил дипломат. – Я почти уверен, что ваше предположение верно: он не знал о письме, а шкатулку выкрал и подбросил, чтобы отвлечь внимание. О письме даже я не знал.

Ларец действительно оказался ценен сам по себе – не из-за тонкой работы, он содержал ключ к шифру. Но забирать его посол не стал, зато объяснил, кто и когда за ним придет, и после откланялся.

Так и вышло. И Александр наконец смог вздохнуть спокойно.

«Княгиня Ольга» огибала каменистый, обдуваемый ветрами мыс Геллы на выходе из пролива Дарданеллы в Средиземное море. Все пассажиры собрались на палубах, чтобы любоваться видами – они того стоили. Остались позади древние твердыни – Чименлик и Чанаккале. Ветер сменился и притих, так что над палубой висел душный зной, но даже Шуховской пообвыкся и не ворчал. Если неподвижно сидеть под навесом и потягивать холодный лимонад, жара не казалась губительной.

– Вы, милый мой, темнее тучи после этой трагической истории, – все же заговорила Агата о том, что ее беспокоило. – Убийца понес наказание и наказал себя много тяжелее, чем могла бы рука палача. Разве это не главное?

– Едва ли он был добрым христианином, – отозвался Шуховской.

– Да хоть бы и нет. Магометане тоже знают, что это грех. А коли он вовсе не верил в Бога, то бедного мальчика остается лишь пожалеть.

– Бедный мальчик, – повторил Александр, качнул головой. – Вы слишком добры, Агата Германовна. Но отчего вы решили, будто он магометанин?

– Он всегда с таким видом подавал шампанское и коньяк, словно совершает нечто отвратительное, вот мы и шутили с Гурьевой, что он магометанской веры, – легкомысленно улыбнулась она, даже не представляя, насколько в этом своем наблюдении оказалась близка к истине. – Но вы все же слишком расстроены. Отчего?

– Пустое, – отмахнулся он. – Не идут из головы слова баронессы в первый вечер, помните? Что все здесь врут. Вот как интересно вышло. И Дольская лгала, и оба ухажера ее, и не только…

– Можно подумать, вы впервые сталкиваетесь с человеческим обманом. – Супруга поглядела на него изумленно. – Люди часто стараются казаться не тем, кем являются. Уж вам ли не знать!

– Это верно, но… – Шуховской несколько смутился своего философского порыва. – Занятно то, что притворялись кем-то другим все, кто имел отношение к этой истории. Шкатулки с секретом. Только у кого-то в ящичках пустота да паутина, а у некоторых – смертельный яд…

– Знаете, мой дорогой Александр Александрович, вам непременно стоит сейчас плотно отобедать. – Агата похлопала мужа по ладони. – Я уверена, что все эти мысли – от одного только голода, вы за завтраком были излишне скромны.

– Вы, как всегда, правы. Идемте, уже скоро будут приглашать к обеду. Щи местный повар, видать, готовить не умеет, зато рыба выходит божественной…

Шуховская достаточно хорошо знала своего супруга, чтобы понимать: правды он не сказал, и вовсе не пустые философствования его донимали. Но хотя бы встряхнулся, а это уже немало!

Александра же терзало недоброе предчувствие. Едва ли ему или кому-то еще из пассажиров лично аукнется это происшествие, не считая с позором выдворенного из первого класса Смолкина, но… Упоминание близкой войны совсем не радовало того, кто всего несколько лет как вернулся с Восточной. Казалось бы, только-только сумели выдохнуть, привыкнуть к миру, и что же?

Частью чего именно была эта история? Скольких жизней стоила – и скольких будет?..

Алексей Федорович Эйлер легко выпрыгнул из экипажа, будто и не было перед этим трех суток в дороге. Это и неудивительно, Алексею шел лишь двадцать второй год. Быстро оглядевшись, он подал руку красивой даме, своей матери Елене Сергеевне. А к ним уже спешила хозяйка гостиницы.

Эйлеры бывали в Ялте и прежде, но останавливались в арендованных дачах. В этом году Елена Сергеевна выбрала для проживания новую, только отстроенную у набережной гостиницу с подходящим названием «Вилла Елена»[3]. Как говорилось в рекламном проспекте, четырехэтажное здание стиля модерн было окружено собственным парком, имело водяное отопление и подъемную машину. В реальности здание оказалось роскошным. Даже Алексею, не склонному к сантиментам, подумалось, что примерно так должны выглядеть дворцы где-то во Франции.

Хозяйка гостиницы Лидия Тимофеевна Тихомирова была тоже своего рода достопримечательностью. Красота ей была дана необычайная, достававшаяся от татарских предков. Изящная, черноглазая и чернобровая, Лидия Тимофеевна носила прозвание Ялтинской Мадонны. Зайти полюбоваться на хозяйку было для отдыхающих одним из любимых развлечений. Муж Лидии Тимофеевны, купец Тихомиров, пару лет назад скончался, оставив жене гостиницу да пару галантерейных лавок на набережной.

Вечером каждого дня Лидия Тимофеевна спускалась в общую залу к постояльцам. Организовывался своего рода салон, в котором обсуждали новости, музицировали, а в особо пасмурные дни даже играли в фанты. Благодаря этим вечерам постояльцы отеля (хоть он и был в полсотни номеров) перезнакомились и прониклись друг к другу соседской симпатией. Ровно в двенадцать ночи Лидия Тимофеевна прощалась с гостями и уходила к себе.

Алексею нравилось это «салонное» время. Этикет позволял оставить мать в кругу других господ, а сам он мог уделить внимание научным изысканиям. Его, как студента медицинского факультета, более всего занимал вопрос возможностей климатолечения. Если Елену Сергеевну привлекали в Ялту блеск моря и несвойственные России тропические парки, то ее сына интересовали заполненные чахоточными больными верхние улочки города. Елена Сергеевна изыскания сына не приветствовала, но и запретить не могла. Вздыхая, она лишь просила возвращаться с окраин до темноты.

Как и полагалось махонькому уездному городу, все официальные учреждения ютились под крышей одного казенно-коричневого дома. Здесь поочередно заседали земская управа, мировой съезд, крестьянское, питейное, воинское и многие другие присутствия. Корсаков, как человек нечиновный, испытал гнетущее впечатление от одного взгляда на его унылый, казарменный вид, ветхость и полное отсутствие какого бы то ни было комфорта как снаружи, так и внутри.

– Сарайно и крайне непривлекательно, – вслух заключил Владимир, но все же поднялся на крыльцо и нашел местного исправника. Корсаков уже привык, что с провинциальными чиновниками следует вести себя строго и нахраписто, ни в коем случае не опускаясь до вежливости или дружелюбия. Исключения ему, конечно, встречались, но, увы, довольно редко. Вот и на этот раз спустя десять минут Корсакову было дано заверенное бумагой разрешение принять участие в дознании по факту гибели дворянина Ветошина Александра Александровича. Чего ему, как лицу партикулярному, не то что не полагалось, а и вовсе строго-настрого запрещалось. И, окажись на месте исправника, скажем, судебный следователь, ничего бы у Владимира не вышло. Однако со следователем он бы и вел себя иначе.

Вооруженный бумагой, Корсаков отправился в больницу, где пребывало тело Ветошина. Его встретило одноэтажное деревянное здание, скромное, но довольно чистое. В аптеке Владимир справился, где ему найти врача. Нервического вида юноша со звучной фамилией Неаполитанский сообщил, что доктор Успенский сейчас в отпуске.

– А кто вместо него? – упорствовал Корсаков.

– Один момент… – попросил Неаполитанский. Он подошел к соседней закрытой двери, постучался и громко спросил: – Антон Павлович, к вам можно?

Изнутри раздался неразборчивый, но, очевидно, утвердительный ответ, потому что юноша приглашающе распахнул дверь.

Корсаков ожидал увидеть солидного и усталого пожилого врача, однако в кабинете его встретил симпатичный вихрастый мужчина лет 24–25, чуть выше среднего роста, с добродушными светло-карими глазами и русыми волосами. Доктор поднялся, приветствуя посетителя, и с улыбкой протянул руку:

– Чехов, Антон Павлович. Волею судеб исполняю должность земского врача, упросившего меня заменить его на две недельки.

– Корсаков, Владимир Николаевич. Волею судеб приехал к вам отдохнуть на тот же срок, – в тон ему ответил Владимир.

– Чем могу быть полезен?

– Мне сказали, что вчера вам доставили тело Александра Ветошина, умершего недалеко от города. Вы выполняли вскрытие?

– Выполнял. Хотя, если откровенно, совсем не понимаю, что вас могло заинтересовать в этом случае. И кстати, с какой целью интересуетесь, если мне будет позволено спросить?

Корсаков обратил внимание, что говорит доктор с легким южнорусским говорком, который, однако, усиленно пытается скрывать и вроде как даже смущается по этому поводу. Отчего-то после этого наблюдения Антон Павлович показался ему еще более симпатичным. Владимир извлек из кармана бумагу, подписанную исправником, и протянул ее доктору.

– Есть определенные вопросы, которые хотелось бы прояснить, – пояснил он. – Скажите, он действительно умер от апоплексического удара?

– Нет, – ответил Антон Павлович. – Смерть наступила от перегрева и нервного истощения, это так. Только не выдержало сердце. Хотя, судя по состоянию его мозга, до апоплексии тоже было недалеко.

– А никаких странностей не заметили? Может быть, внешних повреждений? Ран?

– Это что же, думаете, дело нечисто?

– Скорее хочу убедиться в обратном, – ответил Корсаков, отметив про себя, насколько уместна в его случае формулировка с «нечистым делом».

– Считайте, что убедились. Никаких ран. Из относительно необычных симптомов могу назвать только расширенные зрачки, но это сущий пустяк. Могу с уверенностью заявить, что никто на Александра Александровича не нападал. Вы же из-за его прожекта так заинтересовались?

– Прожекта? – уточнил Корсаков.

– Да. Эта его аграрная артель. Кажется, он успел нажить себе врагов с такой-то затеей.

– Если честно, впервые о ней слышу. А в чем суть дела?

– Всех подробностей я не знаю, но слышал, что он планировал выкупить побольше земли у соседей и создать на ней коммерческую артель. Сеять зерно, растить овощи и фрукты, хлеб печь, винокуренный заводик поставить. Трудиться должны были крестьяне, которые брали бы землю у него в аренду, расплачивались частью прибыли, а остаток клали себе в карман.

– И это не всем понравилось?

– Конечно. Кто-то, конечно, только рад был бы землю продать. А для кого-то эта идея дурно пахла. Как, пардон, и заводы, которые он планировал построить. Авксентий Михайлович Хранилов, например, решительно выступал против.

– Да неужели? А я у него как раз и квартирую…

– Тогда лучше его и расспросите. Ветошин наверняка приходил к нему с подробностями.

– Обязательно так и сделаю, – пообещал Корсаков. – Что ж, благодарю за помощь, Антон Павлович!

– Да какая это помощь! – отмахнулся доктор. – Кстати, раз уж вы тут гостите, то заглядывайте как-нибудь ко мне. Думаю, успели заметить, что скука здесь смертная. Только и остается, что чай пить в хорошей компании. Я живу на Саввинской, у речки.

– Загляну обязательно, – пообещал Корсаков.

В этот момент в дверь снова постучали. Внутрь сунулась голова незнакомого фельдшера. Из коридора слышался истошный детский визг и женский плач.

– Антон Палыч, там мальчугана привезли, с гангреной, кажись! – объявил ординатор.

– Вот так и живем, – грустно констатировал доктор. – Ну, Владимир Николаевич, поймал вас на слове, буду ждать в гости. А теперь прошу меня извинить, служба!

Корсаков решил повторно заглянуть в уездную контору и наказать исправнику связаться с ним в случае любых новостей о деле Ветошина или же о новых странностях. Владимир не мог определиться – то ли он настолько одурел со скуки, что готов увидеть злой умысел там, где его нет, то ли чутье действительно подсказывало, что со смертью Александра Александровича что-то не так. В принципе его устраивали оба варианта.

Едва переступив порог, он узнал голос, который ему доводилось слышать лишь один раз, но спутать его с кем-то в здешних краях было сложно. Молодой. Мужской. Слегка гнусавый. Капризный. И принадлежал он Петру Львовичу Крутицыну.

– Скажите лишь, что прожект Ветошина еще в силе!

– Послушайте, Петр Львович, миленький, я знать не знаю ни о каком прожекте! – раздался в ответ голос кого-то из уездных чиновников.

– Да как же так! Кто мне в таком случае заплатит?

– За что?

– За землю, любезный, за землю! Александр Александрович обещался выплатить мне солидную сумму за двести десятин.

– Ну, в таком случае это дело исключительно ваше и Александра Александровича. Земство тут ни при чем.

– Да как же…

– А вот так, миленький, а вот так. Поэтому премного благодарен за визит, но помочь ничем не смогу.

Дверь кабинета распахнулась. В коридор вылетел пунцовый от злости Крутицын, едва не снеся Корсакова. Молодой человек явно готов был разразиться гневной тирадой, но, увидев, что перед ним не простолюдин, вынужден был остановиться.

– А, это вы… Как вас там… Корсаков? – пробормотал он.

– Для вас – «Владимир Николаевич» или «ваше сиятельство», – не преминул ответить Владимир. Обычно он не придавал внимания формальностям, но Крутицыну он невежливость спускать с рук не собирался.

– Ах, ну да, граф, прошу меня простить! – воскликнул Петр Львович, а затем вдруг уставился на Корсакова так, словно видел его впервые. Кажется, его голову посетила некая идея и он явно намеревался попытаться воплотить ее в жизнь. Скорее всего – за счет собеседника. – Скажите, Владимир Николаевич, как у вас со средствами?

– Не жалуюсь, спасибо, – сухо ответил Корсаков.

– А не желаете ли поучаствовать в одном прожекте, сулящем баснословную прибыль?

– Один ваш интерес уже сулит баснословный убыток.

– А он не мой, он покойного Ветошина, – обрадованно пояснил Крутицын. – Поэтому никакие убытки вас не постигнут. Александр Александрович все просчитал.

– Да неужели? А подробности?

– Подробности… – замялся Крутицын. – Я боюсь, что не смогу по памяти…

Владимир просто фыркнул и вышел обратно на крыльцо дома. Петр Львович заторопился за ним:

– Вы не понимаете! Нужно просто еще раз ознакомиться с его планом! Да послушайте же вы! Десять-пятнадцать тысяч рублей. В год! Ух, какая барышня…

Это замечание к Корсакову уже никакого отношения не имело. Крутицын засмотрелся на миловидную девушку в простом, но опрятном платье – очевидно, служанку в одном из барских домов, посланную на рынок.

– Петр Львович, если вы так быстро забываете о деньгах при виде красивой барышни, то с вами тем более опасно иметь дело. Чего же вы хотите от меня? Я здесь в гостях, землей не владею…

– Ссудите мне денег. Тысячи три-четыре. Я верну, с процентами, буквально в следующем году, как только прожект…

– Принесет прибыль? Я в этом очень сомневаюсь. Поищите другого кредитора. Финансы не для вас. Лучше увивайтесь за дамами.

Закончив разговор, Корсаков заглянул-таки к исправнику и напомнил, где его искать, если всплывут новые факты.

Солнце нещадно палило, выжигая любые следы прохлады, что могла принести ночная гроза.

Корсаков остановился на границе поля, внимательно осматривая ровный строй колосьев. В земледелии он не понимал ничего, а потому не мог на глаз определить, правильная ли перед ним рожь или же с ней что-то не так, но обращаться к крестьянину с таким вопросом было бы несолидно.

– Значит, здесь вы его нашли? – вместо этого спросил Владимир.

– Точно так, ваше благородие, оттуда ен и вылез! – подтвердил его провожатый.

Корсаков поблагодарил его кивком, а сам подошел поближе к колосьям и присел на корточки. Провел рукой по земле, призывая в помощь дар.

Паника. Сердце колотится и болит так, словно пытается разбиться о ребра. Он бежит. Вокруг – лабиринт колосьев и жар. Краем глаза он видит, как мелькает среди ржи белая фигура. Преследует его. Играет, то приближаясь, то исчезая вновь.

– Любопытно… – пробормотал Владимир себе под нос. Значит, полудницу Ветошин все-таки видел. А вот видели ли ее крестьяне? Он обернулся к провожатому: – Скажи-ка, любезный, а часто у вас так в полях люди млеют?

– Да навроде нет, вашбродь… – ответил крестьянин, стянув с головы картуз и почесав затылок. – Токмо мы ж в поле в полдень и не суемся, чать не дураки!

– Полудницы боитесь? – усмехнулся Корсаков.

– Да какая полудница, господь с вами, что ж мы совсем бескультурье, по-вашему? То ж бабкины сказки! А в такую жарынь в поле не то что полудница – кондратий хватит!

Сказав это, он довольно загоготал.

– Похвальное здравомыслие, – протянул Корсаков. – То есть какой-нибудь местной байки о том, что в полях нечисть водится, ты не знаешь?

– Нет. Эвон теперь-то слухи наверняка пойдут…

Да уж, вылезший из зарослей барин с диким лицом, за которым, по его словам, гнался кто-то в белом платье, гарантированно даст почву для людской молвы.

Но главное для себя Владимир усвоил – крестьяне полей не боялись и никаких легенд о мстительных духах из поколения в поколение не передавали. Что, вкупе с видением, делало историю еще интереснее.

«Привиделась ему эта девица в белом платье, что ли?»

– Владимир Николаевич, это вы? – окликнул его знакомый голос.

Корсаков оглянулся. На дороге у его коляски остановилась двухместная бричка. Ею самостоятельно управлял Ладыжин – сосед и постоянный собеседник Авксентия Михайловича.

– День добрый, Степан Федорович, – помахал ему Корсаков. – Куда направляетесь?

– К нашему общему другу, – прокричал Ладыжин. – Хотите со мной?

– А коляску куда?

– Да отпустите, – залихватски улыбнулся пожилой помещик. – Ей-богу, домчу быстрее!

Корсаков, недолго думая, согласился, и вскоре уже подпрыгивал на ухабах рядом со Степаном Федоровичем.

– Заинтересовались смертью Александра Александровича? – спросил Ладыжин.

– В некотором роде. Не каждый день человек утверждает, что видит полудницу.

– Да какая там полудница! Солнечный удар да корпулентное[21] телосложение – вот и нет Ветошина, упокой его душу… Хотя… Я же, кажется, что-то слышал про вашу семью, Владимир Николаевич! Никак вы всякой чертовщиной увлекаетесь?

– Можно и так сказать, – вновь уклончиво ответил Корсаков.

– Тогда вы приехали куда надо, – объявил Ладыжин. – Но это вам лучше Авксентий Михайлович расскажет. Он у нас хранитель старины. А я так люблю, знаете ли, жуткие рассказики. Образ полудницы – один из таких. В этом крестьяне умнее невежественной интеллигенции, которая строчит книженции про ужасы, крадущиеся в темноте. А ведь встретить деву в белом платье посреди жаркого дня в поле будет пострашнее всяких «Семей вурдалака». Читали?

– Было дело, – признался Корсаков, не став уточнять, что не только читал, но и принимал участие в очень похожих событиях.

– И что же, нашли что-то интересное?

– Да пожалуй что и нет… Все только твердят о каком-то прожекте, что Александр Александрович вынашивал.

– А, вы про аграрную артель? – переспросил Ладыжин. – Солидная идея, солидная и полезная. Жаль, не успел воплотить.

– Вы о ней слышали?

– Слышал? Владимир Николаевич, я планировал в ней поучаствовать! Вместе с Петром Львовичем, не к ночи будь он помянут…

– О, так, может, вы мне про нее и расскажете? А то как раз столкнулся тут с Крутицыным, но, сами понимаете, помощи от него…

– Идея была следующая: объединить пригодные для обработки земли, что остались у меня и у самого Ветошина, да позвать Авксентия Михайловича и Крутицына. Александр Александрович начитался многомудрых европейских исследователей и задумал новую форму хозяйствования, чтобы самостоятельно растить сельскохозяйственные культуры, тут же их перерабатывать, а затем продавать. На работу нанимать крестьян. Часть дохода идет нам, часть – им.

– Утопично как-то… – прокомментировал Корсаков.

– Утопично. Но если бы удалось – было бы просто замечательно для всех.

– Для всех ли? Выгоду вашу я вижу, а вот мужицкую…

– А вы оглядитесь вокруг. Что видите?

Пользуясь тем, что ветхая бричка замедлила ход, увязая колесами в тяжелом, раскаленном на солнце песке, Владимир последовал указанию, обозрел окрестности и отрапортовал:

– Природу вижу. Холмы. Леса красивые. Речка у вас тут. Поля.

– А я вижу осколки, Владимир Николаевич, – серьезно сказал Ладыжин. – Руины, оставленные великим землетрясением.

– Это которым? – не понял Корсаков.

– Реформами покойного государя. Он великое дело сделал и, конечно же, хотел как лучше, а получилось… Большая часть земель, отошедших крестьянам, бесполезна. Клинья, облоги… Чересполосица[22], одним словом! Мужики воют от того, как все перемешано. Ни пройти, ни проехать. Все друг другу мешают. А почему? Потому что головы светлой нет. Вот мы бы ее и дали. В старину же как было? Мужики говорили: «Мы ваши, земля – наша». А теперь как вышло? Ни у нас, дворян, ни у них, крестьян, хозяйство не держится. А ежели бы у Александра Александровича дело пошло да слава о нем разлетелась, то крестьяне бы сами стали к нему приходить. Он бы вкладывал деньги в новые земли, расширялся. Больше земли – больше денег, больше работы для крестьян. И все при деле! Растет мужицкая сознательность!

– Экий вы, право, социалист…

– Да ну вас, Владимир Николаевич, уж простите! – расстроенно махнул рукой Ладыжин.

– Ну, простите, Степан Федорович, не хотел вас обидеть. Итак, вы собирались в сем прожекте участвовать из идейных, так сказать, побуждений. Крутицын, понятное дело, хотел продать землю, прокутить вырученные, а потом продолжать проматывать то, что начнет приносить предприятие. А Авксентий Михайлович что?

– А Авксентий Михайлович против был, – ответил Ладыжин. – Но это вы у него сами спросите. Подъезжаем.

Солнце медленно клонилось к западу, удлиняя тени от яблонь в старом саду. Корсаков, Хранилов и Ладыжин тихо пили чай на веранде. Владимир кратко пересказал собеседникам события предыдущего дня, а затем с интересом воззрился на Авксентия Михайловича:

– Выходит, вы один были против идеи Ветошина?

– Был, – невозмутимо ответил Хранилов, прихлебывая чаек.

– А с чего так?

– А с того, что фантазии это все. Химеры. Вредные к тому же.

– Ой, опять ворчишь по-стариковски… – застонал Степан Федорович.

– Ничего не ворчу. Сами подумайте, Владимир Николаевич, а что мне с этой всей кутерьмы? Ветошин прогресс вперед собирался двигать и деньги грести. Крутицын – их проматывать. Степан Федорович, понимаете ли, о мужике печется. А мне-то что? Я в деньгах не нуждаюсь – много ли на старости надо? Из всех радостей – садик. А теперь представьте: начнет эта троица тут шуметь. Лес валить. Поля обрабатывать. Завод строить. Что с моим садом тогда станет?

– Да ничего с ним не станет! – устало и явно не в первый раз сказал Ладыжин.

– Станет, уж поверь. Не для того я его растил, не для того привозил из Индии растения и их выхаживал в нашем климате.

– Ох уж мне эта твоя Индия, – простонал Степан Федорович. – Верите – нет, он мне все уши про сей благодатный край прожужжал! Право слово, мне скоро начнет казаться, что я сам там побывал, так мне все уже знакомо!

– И вообще, эти ваши прожекты реализовывать надо где-нибудь на юге, а не у нас, в Звенигороде! – продолжил Авксентий Михайлович, будто и не заметив ворчания своего приятеля. – Нечего портить. Что природу, что мужиков. У нас тут боры, курганы, городища… Пушкин рос, в конце-то концов![23] Древность и покой, в общем. Так что хоть и совестно мне такое говорить, а есть что-то поэтическое в том, что Ветошин смерть свою нашел от полудницы. Хотел прогресс, а получил тьму народную…

– Только не говори, что ты в эти байки веришь! – засмеялся Ладыжин. – Да уже даже мужики темные про них забыли…

– Может, верю, а может – не верю… Какая разница? Хранить нам здешний покой надо, а не тревожить его. Как предки наши хранили – так и нам хранить. А уж с полудницами ли, с русалками ли, с домовыми или еще кем… Это ты у нас любитель страшных историй на ночь.

– Я тоже люблю, – подал голос Корсаков, но спорщики, кажется, перестали обращать на него внимание.

– Предки хранили?! – фыркнул Степан Федорович. – Да все соседи уже родовые гнезда распродали. Одни мы вчетвером тут остались. И то, Крутицын бы продал, да не берет никто. Кстати, легок на помине!

И действительно, по дороге к дому, сопровождаемый клубами пыли, ехал всадник, в котором без труда можно было узнать Петра Львовича. Хранилов при виде его неодобрительно поморщился.

– Степан Федорович, вот вы где! – вскричал Крутицын, спешиваясь. – Я-то вас везде ищу. Только потом догадался, что вы, верно, в гостях. Господа!

Он приличия ради кивнул Корсакову и Хранилову.

– Что же вам от меня потребовалось, Петр Львович? – иронично улыбнулся Ладыжин.

– Финансовое предложение! Только, простите, господа, обсуждать я готов его только со Степаном Федоровичем. С глазу на глаз.

– Мы не обижаемся, – насмешливо пообещал Корсаков.

– Обанкротить меня желаете, Петр Львович? – поинтересовался Ладыжин. – Ободрать как липку? Ну, так уж и быть, давайте обсуждать. Засиделся я с вами, господа, пора и честь знать. Пойдемте, Крутицын, прокатитесь в моей бричке. Лошадку вашу привяжем, следом пойдет. Если ее не утащат, скажем, русалки, которые, по мнению Авксентия Михайловича, встречаются у нас на каждом шагу.

– Присаживайтесь, Петр Львович, выпейте чаю, я пока распоряжусь, чтобы запрягали, – сказал Хранилов, явно воспользовавшись этим предлогом, чтобы скрыться в доме, подальше от Крутицына и насмешек своего приятеля. Корсаков его не винил.

Домой Крутицын возвращался поздно, когда уже почти стемнело. Молодого повесу это не смущало. Во-первых, скакать на коне сквозь жаркую летнюю ночь – это уже удовольствие. Во-вторых, цели своей он добился. С Ладыжиным они совещались несколько часов, но в результате старик все же принял сторону Крутицына. Денег у него, конечно, было куда меньше, чем у покойного Александра Александровича, но в сравнении с самим Крутицыным он был точно Крез[24]. А значит, дело сдвигалось с мертвой точки, и скоро… Скоро у него вновь появятся приличные деньжищи!

Где-то далеко зазвенели монастырские колокола. Петр остановил коня и прислушался. Странно. Поздно уже для звона. Может, хоронят кого? Крутицын вздрогнул – настолько мрачным и зловещим показался ему этот звук, разливающийся по округе под темнеющим летним небом. Петр вытер выступивший на лбу пот. Черт-те что! Вроде ночь уже, а все еще жарко…

Он пустил коня налево от дороги, туда, где журчала в вечерней тиши речка Сторожка. Там Петр спешился, продравшись сквозь зеленые заросли, зачерпнул ладонями и плеснул в лицо холодной воды, довольно фырча от удовольствия. Потом еще и еще. Вода стекала прохладными ручейками за ворот белой рубахи. Крутицын поднялся – и обомлел.

Со склонившейся над речкой ветки дерева на него глядела прекрасная девушка в белом платье. Повисший в небе месяц заставлял ее бледную кожу будто бы сиять в темноте, а в глазах можно было утонуть. Петр улыбнулся, провел мокрой рукой по волосам, взлохмачивая (он знал, что многие барышни находили этот жест неотразимым), и спросил:

– Сударыня, а что же вы тут делаете совсем одна?

Девушка не ответила, лишь улыбнулась в ответ. Как показалось Крутицыну – призывно.

– Тогда, быть может, вы будете не против моей компании? – вновь спросил он. Конечно, девка, скорее всего, из простых, и на «вы» к ней обращаться не по чести, но пусть уж порадуется, какой кавалер ей достался. Чувствуя, как его сердце бьется все быстрее и быстрее в предвкушении, он направился к дереву. Красавица, наблюдая за ним своими огромными глазищами, игриво опустила одну ножку в воду.

«Да, сегодня поистине удачный день!» – подумал Петр и неожиданно для себя поморщился. Сердце застучало еще быстрее. Болезненно быстрее. Совсем не так, как пристало бы при виде красивой барышни. Крутицын с трудом сглотнул, но заставил себя улыбнуться и пройти оставшиеся до девушки несколько шагов. Он заготовил еще несколько красивых фраз, но сказать их не успел.

Лицо девушки исказилось. Глаза в лунном свете хищно блеснули, а улыбка обнажила ряд пугающе острых зубов. С невозможной скоростью и ловкостью она вскочила на ветку, оттолкнулась и прыгнула на Крутицына, погружая отросшие на кончиках пальцев когти ему в грудь.

Перед тем как оказаться с головой в воде под весом оседлавшего его ужаса, Петр успел истошно закричать.

Корсакова разбудил надтреснутый голос старого лакея:

– Владимир Николаевич, просють вас. Я уж и так и сяк, а они ни в какую не уходят!

– А который сейчас час? – хрипло спросил Корсаков, часто моргая, чтобы прогнать сон.

– Да к утру уж, батюшка.

Владимир сверился с карманными часами. Действительно – они показывали уже третий час ночи. Вряд ли бы неизвестные посетители решили будить его по пустякам.

– Ступай скажи, что я сейчас буду.

Корсаков наскоро умылся, оделся и вышел на крыльцо. Перед ним остановилась коляска на четверых человек, причем три места в ней были уже заняты исправником, доктором Чеховым и субтильным старичком с по-старчески трясущейся головой.

– Господа, что стряслось? – спросил Корсаков.

– Владимир Николаевич, вы ж сами сказали, чтоб я предупредил, коль у нас чего странное произойдет, – извиняющимся голосом сказал исправник. – Так там… это… Крутицын, кажись, утоп.

– Утоп?

– Ну, не до конца. Вернее, теперь-то уже до конца. В смысле, богу душу отдал. А как выловили, так еще живой был. Лепетал что-то. Поедемте с нами, а?

– Bien sûr![25]

Владимир занял последнее вакантное место, возница тронул поводья, и коляска покатила прочь. По дороге Корсакову представили единственного незнакомого члена компании – им оказался здешний судебный следователь. И его проницательности Владимир опасался зря. Старичок оказался совсем ветхим и благодушным существом, уже не первый десяток мечтающим о месте члена суда. Все остальное (как и, собственно, несбыточность самой мечты) его, кажется, ничуть не волновало.

Стояла тихая июльская ночь. Вопреки дневной жаре, к утру температура упала, отчего с реки и полей потянулся матовый туман, такой плотный, что они чуть было не проехали мимо места назначения, но Корсаков вовремя увидел тлеющий в предрассветной тьме огонек фонаря.

Тело лежало на опушке леса, завернутое с головы до ног в белую холстину, подсвечиваемую переносным фонарем. Поодаль от него, у самой дороги, сидели два мужика – «очередь», поставленная крестьянами сторожить труп. Около них дотлевал маленький костерок.

– Экие кустодии[26], – вполголоса прокомментировал доктор. Корсаков невольно усмехнулся.

Они с Чеховым вышли из коляски вслед за исправником и буквально под руки спустили судебного следователя. Затем доктор направился к телу, а Владимир остановился рядом с полицейским чином, который принялся допрашивать сторожей.

– Да не знам мы ничего, вашбродь, – говорил тот, что постарше. – Ехали мы, значить, по дороге, и тут слышим – бьется в воде кто-то да орет. Ну, мы и бросились помогать, значить. Глянули, а там – мужик тонет. Ну, мы его вытащили, на берег, значить, а он бьется, аки на сковородке, да кричит что-то невразумительное.

– Что именно? – поинтересовался Корсаков.

– Кажит, что его, значить, русалка на дно тянула.

– Русалка? – вскинул брови Владимир.

– Говорю ж, невразумительное!

– А дальше что?

– Да ничего. Побился, побарахтался, да и затих. Ну, мы за исправником послали. И вот…

Он развел руками, как бы подводя итог разговора.

– Любопытно… – пробормотал Корсаков. В явление духа или твари, которую жертва могла принять за полудницу, он еще мог поверить. Но полудница и русалка? Одновременно? Такое крайне маловероятно. Дурацкое совпадение? Можно было бы поверить, если бы жертвы не оказались связаны между собой.

Оставив мужиков с исправником, Владимир переместился к Антону Павловичу, который присел возле трупа, поставив рядом с собой медицинский саквояж. Доктор, в плаще-разлетайке и сдвинутой на затылок широкополой шляпе, как раз изучал зрачки покойного.

– Что скажете, доктор?

– Непохоже, чтобы умер он от утопления. Вряд ли он с водой в легких мог бы что-то рассказать нашим кустодиям. Внешних повреждений на теле тоже не вижу. Если нужна более четкая медицинская картина, придется вскрывать. Я же верно понимаю, что вопрос срочный?

– Весьма. До утра не дотерпит.

– Тогда перевезти бы его в ближайшую деревню, к этим вот, например… – Он указал на сторожей.

– Вашбродь, Христом Богом просим, не надо у нас его потрошить! – взмолился старший. – Бабы и ребята потом спать со страху не будут!

– Сможете приступить немедля? – спросил Корсаков.

– Что, прямо здесь? – Чехов удивленно огляделся. – М-да, хороша прозекторская. Под сенью зеленого дуба, прямо на поле. Так уж и быть. Берите фонарь, он нам пригодится.

Исправник, следователь и оба крестьянина отошли подальше, не желая наблюдать за жутким процессом. Корсаков же остался рядом, ассистируя и подсвечивая, за что даже удостоился скупой похвалы.

Антон Павлович закончил, когда уже начало светать. Он накрыл труп простыней и отошел к реке, помыть руки и собраться с мыслями. Владимир его не торопил.

– Что ж, картина не вполне обыкновенная, – наконец констатировал Чехов. – Снова сердце. Так же, как и у Ветошина. Только…

– Только обстоятельства совсем другие, – понял его Корсаков. – Ветошин был человек пожилой, в теле, шел пешком и по жаре.

– Именно. Крутицын молод, в самом расцвете сил. И приступ свалил его ночью.

– Можете сказать отчего?

– Заметьте, это абсолютно ненаучно и никаким доказательством не является, но… Вы видели его лицо?

– Испуганное, – кивнул Владимир.

– Именно. Что-то могло его сильно напугать. До смерти. Но что здесь могло нагнать такого страху на молодого и здорового человека?

– Что-то еще обнаружили?

– Ничего. Разве что… В желудке нашел какую-то мутную жидкость. Возможно, остатки настоя или травяного отвара. Запах уж больно специфический. В остальном – ничего. Только, умоляю, держите в уме обстоятельства, при которых выполнялось вскрытие.

– Доктор, я сомневаюсь, что кто-то в таких обстоятельствах мог бы справиться лучше вас, – заверил его Корсаков. Он присел, закрыл глаза и коснулся руки мертвого Крутицына.

Его словно разрывает на куски. Нутро горит огнем. Кожу леденит вода. Что-то жуткое и тяжелое, будто камень, давит на грудь, не давая вынырнуть, схватить ртом воздух. Сквозь пленку воды и в ночной тьме даже не разобрать, кто тащит его ко дну. Чьи-то руки хватают его, выдергивают, несут на берег. Он извергает изо рта потоки речной воды. А за спиной слышатся жуткий хохот и плеск. Словно кто-то бьет по воде хвостом.

Корсаков вздрогнул, отпуская видение.

– Владимир Николаевич, вам нехорошо? – донесся до него басовитый голос доктора.

– Нет, благодарю за беспокойство, – рассеянно отозвался Корсаков. – А теперь простите, мне надо бы поразмыслить…

Он отошел в сторонку, уселся на опустившуюся к земле ветку дерева и молча сидел, пока следователь трясущимся в руках карандашом заполнял черновой протокол.

Когда уже совсем рассвело, коляска высадила Корсакова у ворот в усадьбу Храниловых. Старый дом и его обитатели как раз проснулись. Авксентий Михайлович с неизменным самоваром уже устроился на веранде. Несмотря на ранний час, компанию ему составил Степан Федорович Ладыжин. Он-то и воскликнул, увидев идущего по аллее Корсакова:

– Владимир Николаевич, это правда? Крутицына действительно нашли мертвым?

– С чего вы взяли, Степан Федорович? – спросил Корсаков, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком подозрительно.

– С того, что нашедшие его мужики живут в деревне, которая с незапамятных времен принадлежала Ладыжиным, – гордо ответил старый помещик. – Поэтому, пока один побежал за исправником, второй рванул ко мне. Я бы сам поехал, но решил, что буду только мешаться под ногами. А уже утром узнал от Авксентия Михайловича, что вы тоже ночью куда-то сорвались. Так что сложил два и два, как говорится… Владимир Николаевич, миленький, не томите! Что там стряслось?

– Что ты прицепился к человеку? – оборвал его расспросы Хранилов. – Владимир Николаевич не спал полночи, устал наверняка ужасно. Дай хотя бы чаю ему выпить! Жаль, самовар пустой… Сейчас, только кликну Фирса…

– Нет уж, – отрезал Ладыжин. – Твой лакей со дня на день в летаргию впадет, мы чаю только к обеду дождемся. Я сам заварю и принесу. Нет-нет, сиди, я знаю, где и что у тебя лежит! Владимир Николаевич, только уговор, без меня – ни слова. Я мигом!

Корсаков молча упал во всегдашнее кресло. Хранилов, так же без лишних слов, подвинул ему блюдце с пастилой. Владимир благодарно кивнул Авксентию Михайловичу и заглушил голодное урчание желудка парочкой кисло-сладких угощений. Вскоре из дома вернулся Ладыжин с чашкой для Корсакова.

– Беру свои слова обратно, у тебя там сам черт ногу сломит! – объявил он. – Вот, вроде нашел какой-то травяной. Владимир Николаевич, угощайтесь! И рассказывайте, рассказывайте!

Прихлебывая чай, Корсаков вкратце пересказал ночные события. Ладыжин и Хранилов слушали его с мрачным видом.

– Так выходит, что я, возможно, чуть ли не последний, кто видел Крутицына живым! – воскликнул Степан Федорович, когда Владимир закончил свой рассказ.

– Неужели?

– Да. Он ушел от меня в сумерках. Сказал, что поедет прямиком домой. Дорога вдоль Сторожки, на которой его нашли, как раз идет от моей усадьбы до его.

– И о чем же вы говорили?

– Да все о том же! О прожекте Ветошина, будь он неладен! Петр Львович пытался меня убедить подхватить эту затею, пусть и в меньшем масштабе.

– Успешно?

– Вполне. Перед отъездом я дал ему согласие.

– C’est très intéressant[27], – задумчиво констатировал Корсаков. – То есть уже второй человек, мечтавший основать артель в окрестностях Звенигорода, погиб при загадочных обстоятельствах.

– Не таких уж загадочных, – вставил Хранилов. – Все мы знаем порочный образ жизни Петра Львовича. Ничего удивительного, что у него уже в таком раннем возрасте сердце износилось.

– Э, нет, брат, постой, – покачал головой Ладыжин. – Ты упускаешь одну важную деталь. Если дело действительно нечисто, то к кому смерть постучится следом? Уж не ко мне ли?

– А ты брось эту затею и живи спокойно, – невозмутимо парировал Авксентий Петрович.

– Ага, спокойно! После твоих-то историй! «Край у нас древний! Хоть с полудницами, хоть с русалками, хоть с домовыми»! – передразнил Ладыжин.

– Ну, хочешь – можешь с преподобным Саввой пообщаться!

– Прости, друг мой Авксентий, но для рационального ума встреча с религиозным экстазом может быть не менее опасна. Ты же про Пушкина тут вспоминал? Вот если бы мне на перепутье явился шестикрылый серафим – меня бы в палату лечебницы для душевнобольных упекли!

Корсаков в их перепалке участия не принимал. Он молча пил чай, размышляя. В том, что две смерти за два дня связаны с проектом чертовой артели, он не сомневался. Но кто выбрал их жертвами? Почему? И главное – как? В стихийные проявления злых духов он не верил. Значит, что-то напугало двух человек до смерти.

– Должно быть что-то общее, кроме инфарктов, – пробормотал он себе под нос.

– Что-что, Владимир Николаевич? – отвлекся от спора Хранилов.

– Да так, мысли вслух, – отмахнулся Корсаков. – Простите, господа, вынужден вас покинуть.

– Да-да, конечно, вам нужно выспаться, – закивал Авксентий Михайлович.

– Нет, я прогуляюсь до города. Надо поразмыслить. И встретиться кое с кем. Не утруждайтесь с коляской, прогуляюсь пешком, пока не разжарило.

– Уверены? – с сомнением спросил Хранилов.

– Вполне.

– Главное, поосторожнее, Владимир Николаевич, – напутствовал его Ладыжин. – Мало ли, какие еще фантазмы в заповедном царстве Авксентия Михайловича водятся?

– Ну, я-то не лезу в здешний тихий омут с финансовыми прожектами. А вот вам бы, Степан Федорович, я бы теперь не рекомендовал в бричке одному кататься.

– Обязательно приму к сведению. Доброго пути, Владимир Николаевич! Встретите по дороге святого Савву – передавайте привет!

– Богохульник, – устало вздохнул Хранилов, забыв, что именно он ввел средневекового отшельника в дискурс.

Корсаков всегда считал, что прогулки прочищают разум и помогают сконцентрироваться куда лучше, чем сидение в душном кабинете. Особенно при хорошей погоде и с соответствующими пейзажами. И того и другого день предоставил в достатке. Хотя солнце уже начало легонько обжигать непокрытую шею, ветерок делал прогулку весьма комфортной. Звенигородские окрестности, прозванные отдельными творческими личностями «подмосковной Швейцарией», приятно радовали глаз. Владимир как раз спускался по тропинке с очередного холма. По его прикидкам, до города оставалось еще полчаса ходьбы в том же темпе. По левую руку от него колосилось ржаное поле. По правую – шумел на ветру сосновый лес. Если бы не цель прогулки, он бы и рад был выкинуть из головы все домыслы и размышления.

Сделать это, однако, было нельзя. Корсаков предполагал, что на двух жертвах таинственный убийца не остановится. Надеяться на местные власти не приходилось – что исправник, что судебный следователь не создавали впечатления умных и компетентных специалистов. А значит, дело необходимо было брать в свои руки. Для начала Владимир собирался навестить Чехова в больнице и еще раз попробовать найти что-то общее между двумя смертями.

Однако чем дальше он шел, тем больше охватывало его чувство смутной тревоги. Источник Корсаков найти не мог. Хотя дело перед ним и представляло собой головоломку, но в сравнении с тем, что ему пришлось пережить за прошедшие семь с лишним лет, и близко не стояло с происками Мертвых богов. Плевая задачка. Отец бы такую решил за несколько часов. Почему тогда так бьется сердце и пот градом льется со лба?

Корсаков остановился. По ржи слева от него пробежали волны, подхваченные прохладным ветром. Снова порыв, но уже сильнее. Зашумели колосья. Справа, от сосен, послышался глухой ропот деревьев. Корсаков обернулся. Там, откуда он пришел, на горизонте, точно вихрь или смерч, поднимался от земли до неба высокий черный столб. Его очертания казались неясными, размытыми. Но одно было ясно сразу: столб не стоял на месте, а двигался со страшной скоростью. Причем двигался именно сюда, прямо на Корсакова.

Владимир не стал терять время. Он развернулся и побежал прочь, пусть и понимая, что не ему тягаться в скорости с исполинским циклоном. Сердце колотилось, норовя выпрыгнуть из груди.

Корсаков обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что смерч с невозможной быстротой оказался уже за его спиной. По дороге вихрь развеялся, явив взору фигуру в черной монашеской одежде. Его босые ноги не касались земли. Губы монаха на страшно бледном и худом лице растянулись в кошмарной лукавой улыбке. Словно хищная птица, он рухнул на Владимира. Тот пригнулся, перекатился, уходя прочь от спикировавшего на него фантома. Дрожащим указательным пальцем очертил вокруг себя защитный круг, припечатав его ладонью, как учил его Гаэтано Бонавита. Призрак монаха развернулся и вновь ринулся на него. Без малейшей сложности он пересек границу круга и пролетел над головой Корсакова, лишь чуть-чуть не успев схватить его за волосы своими крючковатыми пальцами.

Не может быть!

Такой круг останавливал не только духов, но и куда более могущественных сущностей. Даже те, кто мог проникнуть сквозь барьер, делали это с усилием. Однако монах пролетел сквозь преграду так, будто даже не заметил ее!

Невозможно! Этого просто не может быть!

Сердце его будто искалывали булавками, заставляя схватиться за грудь.

Стоп! Вот оно! Этого ПРОСТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Как его учили? Закрыть глаза. Вдох. Пауза. Выдох. Повторить. Еще раз. И еще. Не важно, что дух где-то рядом. Что сейчас он, возможно, за его спиной, готовится к новой атаке. Это не важно. Важно дыхание. Вдох. Пауза. Выдох. Еще и еще. Чувствовать, как отступает боль. Как отступает паника. Как замедляется пульс.

Вдох. Пауза. Выдох.

Корсаков открыл глаза. Он стоял внутри круга, начерченного на песчаной проселочной дороге в полном одиночестве.

Неаполитанский сообщил Корсакову, что после ночных разъездов Антон Павлович обещал появиться в больнице чуть позже обычного, и рассказал, как найти дом, где квартирует врач. Судя по выражению лица и без того нервного аптекаря, вид у Владимира был не самый презентабельный.

Чехову предоставили маленькую избу на улице Саввинской, рядом с домом исправника. Окошко доктора выходило на поросший соснами холм, старый крепостной вал и виднеющиеся за ним монастырские башенки. За домом протекала река Москва.

Дверь оказалась не заперта, а потому Корсаков, презрев приличия, вломился к доктору без приглашения, но хотя бы заранее постучав. Антон Павлович сидел за столом у окна, обложенный бумагами. При виде визитера он удивленно вскочил и со смущенным видом перевернул лист, на котором писал.

– Владимир Николаевич, бог мой, выглядите вы так, что краше в гроб кладут! – воскликнул Чехов.

– Добрый день, Антон Павлович, простите, что я без предупреждения, – хрипло ответил Корсаков. – Хотел попросить вас еще раз провести осмотр мертвецов, но, кажется, вам представилась возможность осмотреть еще живую жертву.

– Жертву? Жертву чего?

– Скорее кого. Разрешите сесть?

– Ах да, конечно же, присаживайтесь!

Доктор принялся хлопотать вокруг Корсакова, бормоча себе под нос наблюдения:

– Пульс учащенный… Дыхание учащенное… Тахикардия… Жар… Зрачки расширенные… Пить хотите?

– Да, очень.

– Одну секунду!

Доктор набрал воды, плеснул в нее несколько капель из стеклянной бутылки и протянул Владимиру.

– Выпейте – и на задний двор, к ретирадному, пардон.

Указание оказалось весьма полезным. По вкусу Корсаков понял, что ему дали воды, смешанной с уксусом. И без того скудное содержимое его желудка подпрыгнуло и запросилось наружу.

Вернулся Владимир минуты две спустя еще более позеленевшим и подозрительно посмотрел на вновь протянутый ему стакан.

– Это уже чистая вода, – сказал Антон Павлович. – Вам сейчас придется много пить.

– Меня отравили, – скорее констатировал, чем спросил Корсаков.

– Боюсь, что это наиболее вероятная причина всех ваших симптомов, да, – подтвердил доктор.

– Чем?

– Вопрос не для сельского врача, знаете ли. Можете описать симптомы помимо тех, что я перечислил?

– Галлюцинации. У меня были галлюцинации. У других жертв, полагаю, тоже.

Владимир вкратце пересказал свое видение на проселочной дороге.

– Как интересно, – пробормотал Антон Павлович. – Это значительно сокращает число вариантов. Знаете народную присказку «белены объелся»?

– Слышал такую.

– Симптомы очень похожи, но слишком специфические. Не уверен, что в наших широтах вообще растет что-то похожее…

– О, вы удивитесь, – пробормотал Корсаков, чувствуя, как все элементы головоломки наконец-то становятся на свои места. – Благодарю вас за помощь, Антон Павлович, но мне нужно идти.

– Идти вам нужно разве что до больницы! – строго заявил Чехов. – Чудо, что вы вообще сами добрались до меня и теперь стоите на ногах! Вы хоть понимаете, что чуть не умерли?

– Да, эта мысль приходила мне в голову…

– Так что полежите как миленький у нас в больнице под моим наблюдением, попьете бромистого натрия[28], а там – посмотрим…

– Хорошо. Но при одном условии – о том, что я у вас, никому не слова! – попросил Корсаков. – И мне надобно будет проверить одну догадку…

В усадьбе Ладыжина Корсаков оказался впервые. Это был старый дом, некогда роскошный и богатый, но сейчас обветшалый, выдающий не лучшее финансовое состояние своего хозяина. По случаю жаркого дня все окна и двери в старомодной анфиладе комнат были распахнуты настежь, однако внутри все равно висел тяжелый сладковатый запах. Степан Федорович ждал Владимира в гостиной, обращенной окнами в сад. Солнечный свет, беспрепятственно льющийся в комнату сквозь огромные окна, выхватывал кружащуюся в воздухе пыль. Ладыжин устроился на одном из множества диванов, обитом синей тканью и обложенном мягкими подушками. Перед ним стоял турецкий чайный стакан.

– Владимир Николаевич, вот уж не чаял вас увидеть! – обрадованно воскликнул он. – Особенно после того, как вы неделю назад так эффектно и загадочно покинули Авксентия Михайловича!

– Боюсь, на то были причины, – грустно ответил Корсаков. – Лучше скажите, как ваши дела обстоят? Не замечали каких-нибудь странностей?

– Да нет, с тех пор как вы уехали, все было спокойно, никакая нечисть не беспокоила, хе-хе!

– В таком случае вам повезло… – задумчиво произнес Владимир.

– Повезло? – ошарашенно переспросил Ладыжин. – О чем вы?

– О том, что смерти Ветошина и Крутицына не являются несчастными случаями, как не связаны и с их здоровьем. Это были убийства.

– Убийства? Но зачем? Кому это было нужно?

– Это-то и самое печальное. Авксентию Михайловичу.

– Что?! – вскочил Ладыжин. – Да вы в своем уме, Владимир Николаевич?!

– К сожалению, – ответил Корсаков. – Причем Хранилов сказал нам о своих мотивах. Практически открытым текстом. Авксентий Михайлович с самого начала был против идеи Ветошина. Но когда Александра Александровича поддержали вы и Крутицын, у Хранилова не осталось выбора. Он защищался. Защищал свой образ жизни. Свой сад. Свои представления о том, что правильно.

– Но как он мог убить их? Я сейчас, заметьте, не про моральную сторону вопроса! Вы что же, думаете, наш благообразный Авксентий Михайлович мог напугать до смерти двух человек?

– А вот тут ему на помощь пришел любимый сад, – сказал Корсаков. – Он же сам говорил, что привез множество саженцев из Индии и вырастил их. А знаете ли вы, что в Калькутте, где успел побывать Авксентий Михайлович, есть культ Кали – богини смерти? Местные жители приносят ей жертвы. Человеческие. И один из церемониальных ритуалов – это одурманивание будущих жертв, делая их восприимчивыми к внушению. Растение, используемое для этих целей, я как раз и нашел в саду Хранилова. Вы сами сказали, он любит здешние легенды. Он отравлял своих жертв чаем, рассказывал им страшные истории, и в нужный момент, когда яд начинал действовать, воспоминания о них вызывали у Ветошина и Крутицына галлюцинации, которые и пугали их до смерти. Более того, вы чуть было не стали соучастником Хранилова?

– Я?! – вскричал Степан Федорович.

– Вы, – подтвердил Корсаков. – Тогда, утром, вы нашли какие-то травы на кухне у Авксентия Михайловича, заварили их, приняв за чай, и дали мне. Я чуть сам не умер от ужаса, когда мне явились галлюцинации, вызванные, очевидно, разговорами о святом Савве.

– Какой кошмар! Владимир Николаевич, я и думать не мог…

– Не беспокойтесь, я вас прекрасно понимаю, – кивнул Владимир. – Поэтому и пришел рассказать вам. Ведь если бы вы продолжили воплощать в жизнь идеи Ветошина, то могли бы стать следующей жертвой.

– Нет, – затряс головой Ладыжин. – Он бы не стал…

В гостиной повисла тяжелая тишина. Степан Федорович смотрел на Корсакова, будто надеясь, что все рассказанное было просто шуткой в дурном вкусе, но Владимир молчал, глядя в пространство.

– Я все же не могу поверить, что Авксентий был способен на такое… – наконец промолвил Ладыжин. В горле у него пересохло, и он отпил еще чаю.

– Не можете? – посмотрел на него Корсаков. – Что ж, ежели желаете, я могу представить вам другую гипотезу, которая могла бы все объяснить.

– Другую? Что же вы молчали, Владимир Николаевич? Конечно! Говорите же!

– Убийца – это вы, – улыбнулся Корсаков.

– Я?! – воскликнул Ладыжин. – Ну, это вы хватили! Это уже ни в какие ворота, Владимир Николаевич!

– Почему же. Это тоже вполне реальная возможность. Только, конечно, мотивы у вас были совсем иные.

– Да? И зачем же это мне, по-вашему?

– Предположу, что вы хотели заняться этим делом самостоятельно. Без компаньонов. Вот только это невозможно с экономической точки зрения. Допустим, что у вас хватило бы средств на организацию полей и даже постройку заводика. Но, имея в распоряжении только свои земли, вы бы ни за что не окупили затраты. Тут нужен другой масштаб. Поэтому Ветошин и вышел с предложением к вам, Хранилову и Крутицыну. Но он собирался привлечь заемные средства, а вы по какой-то причине нет. И тогда в вашей голове созрел план. Во-первых, убить конкурентов. Причем так, чтобы никто не заподозрил, что это были убийства. От Авксентия Михайловича вы знали о растениях в его саду и их свойствах. Поэтому вы взяли то, что использовалось для ритуального яда. И Ветошин, и Крутицын перед смертью были в гостях именно у вас. Вы поили их травяным чаем, рассказывали им страшные истории, до которых вы такой любитель, как заметил Авксентий Михайлович, и отпускали. Дальше яд и галлюцинации делали свое дело.

– Владимир Николаевич, вы меня извините, но похоже, что галлюцинации сейчас у вас! – возмутился Ладыжин. – Сама идея, что я буду кого-то убивать, уже бредова! Но способ убийства вообще не имеет никакого смысла!

– Почему же, имеет, – покачал головой Корсаков. – Паника. Две смерти при загадочных обстоятельствах. Да еще и жертвы, которые твердили о нечисти. Слухи уже поползли. Нужно просто было дать им настояться. А дальше паника и слухи о проклятии помогли бы вам со второй частью вашего плана.

– Каким же это образом?

– Слухи о проклятиях имеют тенденцию негативно влиять на стоимость земли. Я справлялся. Цены на бывшие угодья Ветошина и Крутицына уже потихоньку поползли вниз. Скоро их сможете себе позволить даже вы. И пока вы не начали возражать, я уточнял – вы тоже интересовались их стоимостью.

– Это ничего не доказывает.

– Соглашусь. Недоказуем даже тот факт, что вы пытались отравить еще и меня, когда поняли: я слишком уж пристально интересуюсь этими смертями. И в отличие от здешних исправника и судебного следователя, даже могу нащупать объединяющую их ниточку. Более того, вы даже нашли козла отпущения. Своего друга Авксентия Михайловича Хранилова, у которого тоже был мотив, да и косвенных улик против него нашлось бы больше. Даже свидетельские показания. Ваши. О том, как вы нашли на его кухне яд. Если бы моя смерть привлекла внимание, вы бросили бы Хранилова на растерзание, а сами затаились и вернулись к реализации своего плана чуть попозже, когда страсти улягутся. Как вам такая версия?

Корсаков замолчал, сложил пальцы в пирамиду и уставился на собеседника. Тот внимательно разглядывал его в ответ.

– И зачем вы мне все это рассказываете? – нарушил тишину Сергей Федорович. – Я не говорю, что вы правы в своих подозрениях. Я просто пытаюсь понять – зачем? Ждете, что я оговорю себя? Сдамся? Увольте, Владимир Николаевич. Вам не поверят. Более того, любое расследование гарантированно ударит по безобидному Авксентию Михайловичу. А вы ведь даже не сказали, с какой целью я, по-вашему, пустился на подобные ухищрения.

– Насчет цели, кстати, мне тоже интересно, – кивнул Владимир. – Это не жадность, как у Крутицына. Не тщеславие, не стремление подтвердить свои гипотезы, как у Ветошина. Но вы действительно с готовностью пошли на убийство ради осуществления своих планов. Позвольте вопрос: что же могло вас сподвигнуть?

– А вы вспомните наш разговор по дороге к Хранилову, – выдержал его взгляд Ладыжин. – Земле нужен хозяин. Мужикам нужен хозяин, пока они не поймут, как жить своей головой. Артель могла бы послужить подспорьем в достижении светлого будущего. Но для этого она должна управляться людьми, которые радеют за общее благо. Не Ветошиным. Не Крутицыным. Что тот, что другой превратили бы артель из прожекта, задуманного ради крестьян, в очередное средство закрепощения и эксплуатации. Нет, тут нужен кто-то, кто положит прибыль не себе в карман, а пустит ее на развитие. На помощь. На хозяйство. Ради такого… Ради такого я бы, возможно, и пошел на преступление. Но, как мы оба знаем, я этого не делал. Если только вы не сможете доказать обратное. И думаю, что вы не сможете…

– Скорее всего, нет, – согласился Корсаков.

– Так зачем же, Владимир Николаевич, зачем же вы пришли сюда и затеяли этот разговор? – с неподдельным интересом спросил Ладыжин.

– Хотел посмотреть на вашу реакцию, – спокойно ответил Корсаков. – Убедиться, что прав. В конце концов, если бы я понял, что ошибся, то это поставило бы меня в крайне неловкое положение.

– Какое же?

– Получилось бы, что я зря подкупил вашего слугу, чтобы тот добавил индийский яд вам в чай, – вежливо улыбнулся Корсаков. – Вот бы вышел конфуз! Обычно подобных фокусов с абсолютно невиновными людьми я себе не позволяю.

Степан Федорович в ужасе воззрился на стоящий перед ним турецкий стакан. Взмахнув рукой, он сбросил его на пол и отпрянул, будто от ядовитой змеи. Корсаков подался вперед. Его глаза горели желтоватым огнем, а улыбка растягивалась все больше и больше, становясь абсолютно неестественной для человеческого лица.

– Изыди! – закричал Ладыжин. Он вжался в спинку дивана, не удержал равновесия и перевалился через нее, рухнув на пол.

– Как ощущения, Степан Федорович? – поинтересовался Корсаков, поднимаясь со своего места. – Не надумали покаяться? Признаться в грехах?

Он плюхнулся на диван, который занимал Ладыжин, уперся в спинку локтями, положил свое страшное лицо с горящими глазами и гуттаперчевой усмешкой на ладони и взглянул на собеседника.

– Лично я никуда не тороплюсь, – прошептал Владимир, но для пытающегося уползти от него Ладыжина этот голос звучал как рык чудовища. – А вот вам осталось недолго. Решайтесь, друг мой, решайтесь!

– Вы бы правда отравили его чай? – недоверчиво покачал головой Антон Павлович.

«Конечно», – мог бы ответить Корсаков, но вместо этого сказал:

– Нет, ну что же вы делаете из меня какого-то изверга! Надежда была на мои театральные способности. Наш мозг и без всяких растений способен напугать себя до полусмерти. Когда Ладыжин подумал, что его чай отравлен, то что он испытал? Учащенное сердцебиение? Жар? Пот? Эти симптомы вполне можно принять за начало действия яда. Поэтому, когда я сказал, что его еще можно спасти в обмен на признание, он не раздумывал.

О том, что он для пущего эффекта дал немного воли своему темному двойнику, Владимир также решил не упоминать. Как и о том, что если бы Ладыжин упирался до конца, то ничем хорошим это бы не закончилось. Если бы Степан Федорович заигрался с оккультными материями, Корсаков без колебаний обернул бы проклятие против него самого. Но раз уж убийца пользовался людскими методами для своих преступлений, то и осудить его следовало по закону.

Они сидели напротив больницы, на пригорке у Малинового оврага, под липой, где доктор полюбил отдыхать между приемами пациентов. Днем ранее Степан Федорович Ладыжин в компании Корсакова явился в дом исправника с чистосердечным признанием – и был тут же взят под стражу. О том, что яд для своих злодеяний он взял в саду Храниловых, убийца не упомянул. Скорее всего, этому поспособствовало присутствие рядом Владимира.

– Какая запутанная история… – произнес Антон Павлович. – Очень в духе бульварных романов, которыми пугают публику наши газеты. Убийства, яды, привидения… Право слово, если записать – засмеют, не посмотрят, что и впрямь такое случилось.

– А вы попробуйте, – меланхолично предложил Корсаков. – Листок, который вы перевернули, когда я к вам заявился… Там же не медицинские рекомендации были? Вы пишете?

– Так, царапаю, – смутился доктор. – Рассказики, фельетоны. Поденщина.

– Дадите почитать?

– И не просите, ни за что! – замахал руками Антон Павлович. – Планируете еще погостить?

– Пожалуй, нет, – покачал головой Корсаков. – Хватит с меня деревенского уюта. Закончу кое-какие дела – и в столицу. А вы?

– Тоже уезжаю. Коллега, которого я подменял, вернулся из отпуска, заступает завтра.

– И куда вы?

– Поеду в Москву, искать место. Или в Воскресенск, родных навестить. Знаете, поначалу мне Звенигород показался довольно паршивым городишкой. А теперь грустно уезжать. Хочется вернуться как-нибудь. Красиво здесь. Природа. Савва. Все замечательно. И материала для беллетристики бесконечно много.

– Если все-таки решите записать что-нибудь из произошедшего, буду признателен, если вы поменяете хотя бы фамилии, – иронично покосился на собеседника Корсаков.

– Если все-таки решу – всенепременно, – усмехнулся в ответ Антон Павлович. – Ну что же, доброго пути, Владимир Николаевич. Может, еще увидимся.

– Буду очень рад, – кивнул Корсаков.

Они с Чеховым пожали друг другу руки, и Владимир медленно направился пешком в усадьбу Хранилова, собирать вещи. За крепостным валом зазвенели колокола Саввинского монастыря, зазывая православный люд на вечернюю службу.

Драгоценный читатель!

Если ты подписан на мой блог или мы с тобой общались на одной из встреч, то, вполне возможно, ты знаешь о моем трепетном почтении к Антону Павловичу Чехову. А еще – об идее фикс поместить Корсакова в июльский Звенигород образца 1884 года, когда будущий великий писатель две недели заведовал городской больницей и был вынужден, по словам его брата, «исполнять поручения местной администрации, ездить на вскрытия и быть экспертом в суде». Ну, нельзя было пройти мимо такого факта, просто нельзя!

Я старался быть максимально тактичен, поэтому описание Антона Павловича было взято из воспоминаний знакомых с ним людей (в частности, о его внешности в этот период мы знаем из письма как раз звенигородского врача П. Г. Розанова), а говорит он в некоторые моменты прямыми цитатами из собственных писем того периода. Также по рассказу разбросаны как явные аллюзии на чеховские рассказы, так и просто отсылки к образам из его произведений, как известных, так и не очень. Каких конкретно? Не скажу, чтобы интереснее было искать пасхалки (честное слово, многие из них весьма просты и лежат на самом виду). Отмечу только, что здесь уже хронологию не соблюдал, а потому образы можно найти из более поздних повестей и рассказов.

Также я старался как можно достовернее обойтись с известными нам фактами о пребывании Чехова в Звенигороде. Дом с уездными учреждениями, взятый из жизни, он описал в рассказе «В суде». Согласно воспоминаниям его брата, в Звенигородской больнице действительно служил нервный молодой аптекарь со звучной фамилией Неаполитанский. Дом, куда определили Антона Павловича, я постарался описать на основе чеховских писем. А вот с погодой в описываемый период я, прошу прощения, поигрался. В письме от 14 июля Антон Павлович жаловался на «небо, льющее уже 3-й день нехороший, безостановочный дождь», что говорит о довольно холодном лете. Но я предпочел описать жару и ограничился однодневной грозой. Надеюсь, ты меня извинишь за подобный грех против истины.

Центральный конфликт, а также воззрения его участников на землю и крестьянство не выдуманы. Они очень ярко были подсвечены, например, в выходившем с 1902 по 1917 год цикле эссе «Письма к ближним» великолепного дореволюционного журналиста (и, по-видимому, не слишком хорошего человека) Михаила Осиповича Меньшикова – если интересно, то советую поискать и его статьи, и его биографию, все-таки безумно интересная и неоднозначная личность, да еще и с трагичной судьбой. Пару лет назад была предпринята попытка переиздания его трудов, однако, похоже, закончилась она на 1905 году, что весьма и весьма обидно.

Средство, которым пользовался злодей (имени писать не буду, чтобы случайно не испортить разгадку), отчасти выдумано. По первоначальному плану оно должно было быть реальным, но, как известно, теперь не стоит упоминать в книгах определенные растения и химикаты, дабы эти книги не закатали в целлофан со страшным грифом «18+». Поэтому культ Кали в Индии действительно существовал, жертвы ему действительно приносились (и для этого мне даже пришлось найти способ отправить одного из героев в Калькутту, что в описываемые времена было невероятно сложно), а вот средство имеет ряд абсолютно недостоверных свойств. Но нет худа без добра – так оно удобнее служило сюжету.

А сам рассказ получился, пожалуй, наименее динамичным из всего цикла о Корсакове, зато я постарался сделать его самым атмосферно-летним и наиболее «классическим» в отношении как русской литературы, так и детективного жанра. Надеюсь, это удалось. Засим позволь откланяться до новых встреч в рассказах и номерных частях «Корсакова» и «Фалька».

Павловский дворец стоял на морском берегу. Из дикой скалы, о которую бились тяжелые волны, к небесам поднимался сказочный замок, сложенный из лучшего инкерманского известняка. Стрельчатые арки переходили в покрытые изваяниями раковин стены, легкие балкончики поддерживали кариатиды и тритоны, а башни украшала пена резьбы и бесстрастные лица русалок. Павел Первый, государь-мечтатель и государь-рыцарь, так и не успел встретиться с ними взглядом. Он умер всего за месяц до завершения строительства.

После смерти венценосного заказчика дворец долго стоял пустым. Сперва в нем хотели разместить военное училище, затем госпиталь для нижних чинов, однако все проекты так и остались на бумаге. Дворец ветшал, превращаясь в живописные, обросшие легендами и диким виноградом руины.

Все поменялось во время визита нынешней императрицы. По ее повелению архитектурная жемчужина Новомальтийска была отреставрирована и отдана городу для устройства в ней музея древностей.

Отныне сюда свозили бесчисленные клады из крымских курганов: скифское золото, боспорские драгоценности, сокровища эллинов и готов. Со временем коллекция сделалась одной из лучших в Европе, и этому в немалой степени поспособствовал Лавр Константинович Грайворонский, назначенный губернатором этих мест.

Администратором он был, мягко говоря, не слишком даровитым, зато являлся страстным коллекционером и увлеченным археологом-любителем. Ему принадлежало множество античных драгоценностей, и он любезно демонстрировал их публике, разместив свою частную коллекцию в залах музея.

Я покосился на губернаторскую самоходную пролетку, уже стоящую перед музеем, и ускорил шаг.

Мы вошли в огромный, отделанный мрамором вестибюль. Губернатор был там. Высокий, статный, он стоял перед съежившимся директором собрания. Рядом застыл вспотевший начальник охраны. Прочие сотрудники жались по углам, стараясь не привлекать внимания Лавра Константиновича.

При нашем появлении губернатор обернулся. Его тонкое лицо было донельзя бледно, в руке у него я заметил сломанную, измятую сигару. Крошки табака запачкали светлый бухарский ковер у его ног.

– Парослав Симеонович! – Взволнованный голос Грайворонского разнесся под сводами вестибюля. – Наконец-то!

Не слушая моих возражений, он самолично повел нас к месту преступления. Директор собрания и начальник охраны поспешили следом за нами.

Кража произошла из комнаты первого этажа, располагавшейся в одной из угловых башенок дворца.

Первое, что бросилось в глаза, – это выбитые ударами двери.

– Это охрана сделала, – поспешил пояснить директор собрания.

– Вижу, – кивнул я, глядя на покрытую слоем ржавчины цепь. Грабитель накрепко связал ей изнутри бронзовые ручки дверей. Удары охраны так и не смогли повредить тяжелых звеньев. Ворваться в помещение удалось лишь после того, как от ударов одна из массивных ручек выломалась вместе с креплением.

Войдя внутрь, я кивнул паре сыщиков: капитан Караулов и хорунжий Потоцкий успели прибыть на место буквально за пару минут до нас.

Я внимательно осмотрел комнату. Круглая, небольшая, она содержала в себе коллекцию античного золота, принадлежавшую лично губернатору.

Витрины у стен, где лежали многочисленные перстни, монеты и серьги были не тронуты, однако стоящий в центре зала постамент оказался пуст. Его толстое стекло было проломлено, на синем бархате сияли и переливались мелкие осколки.

– Четвертый век до нашей эры. Царская диадема из боспорского кургана. – Голос Грайворонского дрогнул. – Лучший предмет моей коллекции.

Директор собрания протянул мне карточку экспоната с приклеенной к ней раскрашенной пластиной карманной обскуры.

Я увидел изумительной красоты античный венец, собранный из золотых листьев. Украшенный жемчугами и гранатами, тонкими золотыми цепочками и подвесками в виде грифонов, он был невероятно красив.

– Сколько может стоить? – уточнил я.

Директор собрания вздрогнул:

– Венец Боспорского царства бесценен! Второго такого попросту не существует. Это самая крупная находка за последние сто лет.

– Ну, если так, витрину могли бы и покрепче подобрать.

– Да помилуйте, Парослав Симеонович, десятимиллиметровое цейсовское броневое стекло! Из Пруссии выписывали, витрина тысячу рублей стоит!

Я покачал головой и посмотрел на старый ухватистый топорик, которым было разбито стекло. Красная цена инструменту была рубля два, не больше.

– Оно же непробиваемое! Револьверный выстрел держать обязано! – вступился начальник охраны.

Я пожал плечами. Пули хваленая витрина, может, держать и могла, однако грабитель бил топором по ее углу, а удары в край даже для броневого стекла были смертельны. За несколько десятков ударов грабитель проделал в стеклянном кубе солидную дыру, через которую и завладел сокровищем.

Я аккуратно поднял орудие преступления. Удобный, с узким лезвием, этот топорик явно долго лежал без дела – металл начал покрывать тонкий слой бурой ржавчины, блестела лишь кромка лезвия, явно отточенная преступником накануне.

Решив проверить качество металла, я с силой щелкнул ногтем по топору. По залу поплыл мелодичный звон – сталь была весьма хорошей, хоть и не имела клейма.

Затем я осмотрел цепь. Тяжелая, ржавая, длиной около двух метров. На звеньях были зазубрины. Ржавчины на концах цепи было явно меньше, чем в середине. В нескольких местах я увидел подозрительные пятна, которые могли быть в том числе и засохшей кровью.

– Второе ограбление за год, куда все катится? – не выдержал директор. – По зиме бандиты ворвались, теперь это, как же так?

Я прервал его и кивнул начальнику охраны:

– Что видели сторожа? Как осуществлялась охрана?

– Сторожа в другом крыле были, в комнате охраны. Три человека. После прошлого ограбления каждому выдали револьвер.

Наружные двери, окна – все под сигнализацией, она старая, но крайне надежная; сами залы не запираются, чтоб при обходе все видеть. Охрана раз в полчаса проходит. Последний обход был, когда уже светать начало, а после этого, минут через десять, удары раздались и сигнализация сработала. Сторожа сразу прибежали, да только зал закрыт оказался, вор цепью ручки смотал. Охрана створки ломать начала, да толку-то? Двери ж дворцовые, павловских времен, на века делались. Двадцать минут их выламывали, к этому времени вора и след простыл, только витрина развороченная осталась, да и все.

Он продолжал говорить, но я уже не слушал. Нагнувшись, я поднял лежащий недалеко от витрины стебелек травы. Он был бурым, давно высохшим. Я принюхался – от травы пахло лишь пылью. Убрав находку в платок, я оглядел единственное окно. Стекло было выбито. Сразу бросилось в глаза то, что на полу отсутствовали его осколки. На белоснежном подоконнике были следы: нечеткие и бесформенные. Единственное, что я мог сказать, – оставил их человек достаточно крупный.

Выглянув в окно, я увидел бесконечную морскую даль и пенные волны, бьющиеся о подножие скалы в десятке метров под нами. Крутой утес шел почти вертикально. Единственным путем для вора был декоративный карниз, нависающий над прибрежными скалами. Шириной чуть больше локтя, старый, поросший травой и лишайником, он выглядел весьма обветшавшим.

– Карниз ведет к саду, – произнес Грайворонский. – Я уже успел осмотреть его с другой стороны.

Заметив мой неодобрительный взгляд, губернатор нахмурился:

– Это моя коллекция, мой музей и мой город, я делаю здесь то, что считаю нужным. – Грайворонский сказал это резко, но затем произнес уже примирительно: – К тому же я должен был себя чем-то занять. Вот эти двое додумались сперва оповестить меня и лишь затем вызвать сыск.

Начальник охраны отвел глаза. Директор вжал голову в плечи.

Я вздохнул, приказал своим людям отснять следы, и мы направились в сад.

Пели птицы, приятно шумело море. Пройдя меж цветущими деревьями, я подошел к краю скалы и оглядел подходящий к ней карниз, идущий вдоль каменных стен дворца.

Построенный три четверти века назад, тот был в весьма плачевном состоянии, более того, в одном из мест, неподалеку от края скалы, там и вовсе отсутствовал чуть ли не метровый кусок. Посмотрев на яркое пятно обнажившегося известняка, я оглядел кусты, растущие в трещинах стен под карнизом. Ветки были обломаны, но листья не успели засохнуть. Кусок карниза явно рухнул совсем недавно, обрушившись в море прямо под ногами вора.

После внимательного осмотра я сделал вывод, что грабителю в последний момент удалось ухватиться за эти ветки и после напряженной борьбы вновь выбраться на карниз, а потом продолжить свое отступление. Об этом говорили и свежие следы на земле сада, повторяющие виденные мной отпечатки на подоконнике.

– Что вы думаете? – не выдержав, спросил губернатор.

– Ловок сокол. – Я с уважением покачал головой, а затем обернулся к своим людям: – Караулов – осмотри снаружи все двери и окна в музее на предмет взлома. Выпь – опроси живущих по соседству людей. Потоцкий – изучи сад.

Раздав указания, я вернулся во дворец и начал осматривать остальные помещения.

Первое, что я хотел знать: как вор проник в музей? На подоконнике и полу рядом с окном башни отсутствовали осколки стекла, а значит, окно было выбито грабителем изнутри, уже на этапе побега. Следовательно, в музее преступник оказался иным путем.

Вместе с Карауловым мы осмотрели здание. Никаких следов взлома найдено не было, сигнализация тоже была в полной исправности. Из всего этого я предположил, что вор попал в музей либо под видом посетителя, либо при соучастии одного из сотрудников. В любом случае, проникнув, преступник должен был затаиться в укромном месте, дабы прождать до закрытия музея.

Вскоре это место было найдено: большая диорама, посвященная древним зверям Таврии, в другом крыле дворца. Впереди на поваленном дереве стояло чучело, изображавшее саблезубого тигра. Позади были заросли высокой сухой травы. Цвет травы был такой же, как и у найденного стебелька.

Я аккуратно убрал ограждение и осмотрел диораму. Трава у стены была смята. Отойдя к дверям, я осмотрел зал. Без сомнения, заросли вполне позволяли укрыться от глаз сотрудников музея. Именно здесь наш сокол и свил свое гнездо.

Он укрылся в этом месте еще до закрытия музея и провел там всю ночь. Рисковать жизнью, двигаясь по карнизу в темноте, преступник, естественно, не желал, а потому дождался момента, когда начало светать. Затем проник в зал, цепью связал двери и приступил к рубке хваленой витрины, не боясь вмешательства охраны.

Когда картина преступления полностью выстроилась в моей голове, я легко смог представить себе образ вора. Сильный, смелый, донельзя наглый и ловкий. При этом достаточно умный и явно не первый год знакомый с миром криминала.

Именно такого человека мне теперь и предстояло искать.

Я еще раз оглядел траву и, не найдя никаких улик, вернулся в холл.

Грайворонский все еще был там. Подле него стоял вернувшийся из сада Потоцкий. Невысокий и кругленький, он разительно контрастировал со статным, осанистым губернатором.

– Так… – Я заложил руки за спину и посмотрел на сыщика. – Езжай в сыскное отделение, поднимай всех людей. Каждого грабителя, каждого вора в городе допросить. Обратить внимание, нет ли травм и синяков. Наш грабитель был на волоске от гибели и мог пострадать. Только на осмотре рук не зацикливаться, преступник почти наверняка работал в перчатках. Вор наш крайне предусмотрителен по части экипировки.

– Почему вы так считаете? – Губернатор нахмурился.

– Бесформенные следы обуви. Такое бывает, если поверх сапог натянуты шерстяные чулки. Это хороший выбор, на месте вора я бы поступил так же. В музее чулки заглушали шаги по мраморным полам, на карнизе не позволяли оскользнуться на влажном камне, а в саду надежно укрыли рисунок обувной подошвы. Если вор позаботился даже об этом, то уж хорошие перчатки точно должен был иметь.

Я взглянул на Потоцкого:

– Начинай заниматься ворами. В сыскное отделение я вернусь через два часа и к тому времени хочу видеть подвижки.

– А чем собираетесь заняться вы? – Губернатор пристально посмотрел на меня.

– А я проверю еще один вариант.

Попрощавшись, я направился к служебной пролетке. Сев на заднее сиденье, я кивнул шоферу и коротко бросил:

– В порт.

О водном транспорте в этих местах заботились на совесть. Поэтому двигатель завелся мгновенно, и катер отошел от берега. И почти сразу причал Сортавалы растворился в сумерках. Легкие волны перекатывались под килем, но Аверин знал, вернее вспомнил, как обманчива вечерняя вода. После заката поменяется ветер, и через полчаса могут подняться волны. Но пока катер шел ровно, оставляя за кормой светлую, быстро исчезающую полосу.

– Красиво, – тихо сказал Кузя, – но… брр.

Аверин не ответил. Он смотрел туда, где начиналось открытое пространство. В сумерках берегов уже почти не было видно, и казалось, что кругом только темная холодная вода, не прогревающаяся даже в самый разгар короткого северного лета. Ладога очень глубокая, но в темноте казалось, что дно у нее и вовсе отсутствует. Так что колдун понимал своего дива. Брр, иначе и не сказать.

Путь пролегал вдоль шхер, потом катер должен будет развернуться и выйти на фарватер, и берега останутся далеко позади.

Холод постепенно пробирался под куртку. Хотелось выпить горячего чаю, но Аверин решил, что потерпит. Наверняка на Валааме его ждут, и уж в горячей воде там точно нет недостатка. Колдун прикрыл глаза. Хотелось отдохнуть, да и смотреть в темноте было не на что. Кругом, насколько хватало взгляда и бортовых огней, простиралась вода. Обычно болтливый, Кузя молчал, как будто боялся потревожить ту грозную силу, что скрывалась под темными волнами.

Минут через сорок в темноте проступили первые огни. Сначала один, потом второй, и наконец очертания берега сложились в узнаваемую линию. Катер сбавил ход, и Аверин усилием воли прогнал дремоту. Впереди ждало дело, в котором на данный момент он не понимал ровнехонько ничего.

– Ну вот, – сказал Кузя с явным облегчением, – Добрались.

– Барышня, приехали!

Варя открыла глаза. Все-таки карета укачала ее до настоящего сна. В ее ушах все еще звучал тот злой смех Андрея, но сейчас, с тяжелой головой и гудящими после долгого дня ногами, она не могла не признать, что доля правды в его словах все же была. Работа оказалась тяжелой. Варя еще не стала настоящей медсестрой, но в минуты слабости уже думала о том, чтобы все бросить и вернуться к праздной жизни, пока какое-нибудь другое призвание не найдет ее. Потом она вспоминала Андрея и упрямо продолжала идти к своей цели. В глубине души она понимала, что желания доказать что-то брату недостаточно, чтобы поддерживать в ней интерес к медицине, и напоминала себе, что изначально захотела лечить людей вовсе не поэтому. Ей был гадок тот страх, в который повергала ее беспомощность, и ее восхищала уверенность Маруси и спокойствие Льва Ивановича. Варя признавалась себе, что именно за этим спокойствием она и пришла. Разве можно не приобрести его, когда точно знаешь, как помочь больному, и совершенно уверен, что тратишь жизнь на что-то важное?

Дома ее ждало письмо от Софи. Подруга сообщала, что в скором времени ее отец будет давать бал, и приглашала на него Варю. «Снова танцы», – устало подумала Варя. Она наскоро поужинала, умылась и уснула, едва голова коснулась подушки. Ей снился дед Потап, который во фраке и шляпе вальсировал с ней по огромному светлому залу.