— Пить, — прошептала я.

И не узнала своего голоса. Впрочем, голоса и не было — так, лёгкий шорох. Неудивительно, что никто не откликнулся.

Глаза открываться не хотели. В них словно песка насыпали.

Мысли шевелились вяло, но хотя бы пытались. Основные: «Где я?» и «Что случилось?». Хорошо хоть, «Кто я?» не возникало.

Подобное состояние было у меня всего лишь раз — давно, в студенческие годы. Тогда мы с подругами слишком весело отметили Новый год.

Вот только я не пила уже лет двенадцать от слова «совсем»: не нравилось мне терять контроль.

Так какого лешего я сейчас лежу бревном с пересохшим горлом и тяжёлой головой?

У меня всё-таки получилось приоткрыть глаза. Я моргнула. Ровный белый потолок. То ли краска, то ли побелка.

Я точно не дома. В моей крохотной однокомнатной квартирке потолок навесной.

Неужели больница? Прикрыв глаза, я попыталась вспомнить хоть что-нибудь. Вышла из лаборатории. Увидела, что к остановке на другой стороне улицы подходит мой автобус.

А потом… визг тормозов. Но я же по пешеходному переходу перебегала.

Нет, нет, не может быть.

Я прислушалась к своим ощущениям. Они были не из приятных: рубашка облепила тело, как будто я долго температурила, а теперь жар спал, и вся постель была мокрая от пота. И всё же главное, что они были, эти ощущения, я могла пошевелить рукой, ногой, а боли при этом не было. Если бы меня сбила машина…

Я повернула голову, и мысль оборвалась. Это не могло быть больницей. В углу изразцовая печь. В другом — несколько икон. Рядом с кроватью — табурет. На нём — глиняный кувшин, покрытый вышитым полотенцем, и чашка. Простая, без ручки, глазурованная.

Стоп! Я откинулась на спинку кресла.

Катя из моего времени. Откуда ей знать, что такое глазурованная чашка? Я сама два дня назад такого слова не знала. Может, просто глиняная? Я выделила курсором слово «глазурованная» и напечатала поверх «глиняная». Вроде лучше.

Телефон просвистел мелодию из «Убить Билла».

Ёшкин кот… только начала в текст въезжать. Надо было отключить в самом начале. Но, когда звонок уже прозвучал, невозможно удержаться и не взглянуть на экран хотя бы одним глазком.

Если номер незнакомый, вырублю телефон и продолжу.

Увы, знакомый… и я уже понимала, чем чреват этот звонок, но всё равно коснулась экрана.

— Катя, выручай!

— Что опять?

— У нас фотограф слилась. Её на свадьбу позвали к какой-то шишке. Там ей золотые горы пообещали. А у нас что… обычные городские соревнования. Нам их цену не перебить.

— Сегодня никак, — твёрдо сказала я. — У меня завтра старт книги.

Но Настя умела убеждать.

Через полчаса я уже выходила из дома, прихватив с собой свой уже не первой свежести Canon 6D.

В конце концов, переключаться даже полезно. Я уже раз пять переписала начало первой главы. И не смогла понять, что лучше, а что хуже. Возможно, после съёмки на свежую голову напишу шестой, и он будет самым удачным.

Не будь книга частью литмоба, я бы, наверное, перенесла старт. Сейчас я уже не очень понимала, какого лешего меня вообще понесло в бытовое фэнтези. Я ведь больше по приключениям и по драконам.

Но уже подписалась. Поздно метаться. Своих подводить нельзя.

Сеттинг — середина девятнадцатого века, город один на всех — Светлоярск. И хотя я ещё не вступила в игру, но моё фотоателье в одной из книг уже упомянули. Так что слиться не получится.

Почему фотоателье? Так получилось.

— Умеешь фотографировать? — спросила Адриана. — Вот и поднимай фотодело на Руси.

— Можно я с собой хотя бы свой старенький Зенит-Е в прошлое прихвачу?

— Нельзя.

Приехали.

По правде говоря, Зенита-Е у меня давно не было, не те времена. Но раз речь зашла о путешествии в прошлое, вспомнились школьные годы, когда я в тёмной комнате под красным фонарём проявляла плёнки и печатала чёрно-белые фотографии. Сама разводила проявители и закрепители.

Чуть позже, погуглив, я поняла, что Зенит ситуацию не спас бы.

Ни нормальных реактивов, ни фотобумаги в те времена не было.

Пришлось изучать матчасть.

Насмотревшись роликов в ютубе и послушав пару любителей истории фотографии, я прикинула, что самым простым вариантом будет сделать мою Катю химиком и поручить ей ускорить прогресс всего на пару десятков лет, а именно перевести в одном отдельно взятом уезде фотодело с мокрого коллодионного на сухой желатиновый процесс. С этим моя девочка как-нибудь справится.

С героиней я решила не мудрить, дала ей своё имя и поместила в тело дворянки-сироты Екатерины Павловны Вересаевой. Подобрала Кате родню: бесхарактерного дядю-дворянина, тётку из купеческого сословия, не очень злую, но охочую до денег, а также кузину Софью юную, недалёкую и во всём покорную матери.

А вот с главным героем определиться не успела.

А кто в женском романе самый важный? Качественный мужик с высоким статусом и большим… хм… интеллектом.

Поэтому, пока автобус ехал по заснеженным уральским улицам, я, чтобы не терять время, бросила в чат запрос:

— Девчонки, кого из властных пирожочков Светлоярска ещё не разобрали?

— Из свободных: архиерей и предводитель дворянства.

Я хихикнула.

— Предводитель дворянства у меня с Кисой Воробьяниновым ассоциируется — не пойдёт.

— Городской голова?

— А он не из купцов?

— Чаще — да, но он же выборный. Может и дворянином быть.

— Ещё накидайте.

— Вице-губернатор свободен. Ой, то есть я уже упомянула у себя, что он женат. Но это же не страшно. Моя сразу в замужнюю попала.

— Не, не пойдёт. Ладно, ещё подумаю. Через три часа отпишусь.

Кто ж знал, чем закончится фотосъёмка в бассейне.

— Участник номер семь, — донеслось из громкоговорителя. — Симонов Дмитрий.

— Сейчас мой пойдёт. — Настя оглянулась на меня. — Готова?

— Да! — Я навела камеру.

Пацан оттолкнулся от вышки, перекувырнулся и вытянулся в струнку головой вниз.

— Следующий Дунаев, — подсказывала Настя. — Потом Антонов.

Я меняла выдержку и диафрагму, перемещалась как могла, пытаясь поймать в фокус летящих мальчишек, и сокрушалась, что на новый Canon, который справился бы со всеми этими задачами играючи, денег пока нет.

Час съёмки пролетел незаметно. Больше тысячи кадров. Из них можно будет отобрать пятьдесят или даже сто приличных. Штук тридцать обработаю, остальное — в корзину.

— Катя, спасибо огромное! — Настя по-мужски пожала мне руку. — Когда готово будет?

— Неделя, — пообещала я, упаковывая камеру в сумку. — Обработаю — на Яндекс диск скину, ну и тебе на флешку, как обычно.

— Ты прям здорово выручила.

— Обращайся, — кивнула я.

Ну а как не выручить, если роялти в очередной раз срезали… Деньги — они не лишние. Тысячи две я сегодня заработала.

Я помахала рукой тренерскому составу и мелюзге и пошла к выходу. В раздевалке натянула пуховик, намотала шарф. За окнами — февральские сумерки, снег. Уральская зима, что тут скажешь.

«Масленица на носу, — мелькнула мысль. — Когда ж весна-то придёт?»

Вышла на крыльцо и вздохнула. Сугробы по колено, а снег всё валит и валит большими мокрыми хлопьями. Под огромным бетонным козырьком, во всё крыльцо, правда вычищено: дворник поработал. А вот наледь раздолбить поленился — блестит под фонарём. Красиво, но опасно.

Сзади хлопнула дверь.

Я обернулась. Двое пацанов лет по десять вывалились из здания, толкаясь и хохоча.

И в этот момент я услышала шорох. Сама не понимаю, как выделила его среди дальних гудков автомобилей и звонких детских голосов.

Тихий шорох… неправильный.

Боковым зрением заметила, как сбоку что-то посыпалось. Повернула голову.

Камешки. Мелкие сначала, потом — покрупнее.

Сколько раз я, подходя к бассейну, смотрела на бетонную плиту над крыльцом и думала: «Что, если такая дура ухнет вниз?»

Сердце сжалось.

— Назад! — заорала я. — Быстро!

Пацаны остановились. Привыкли реагировать на тренерские вопли. Но я ж не тренер. Попятились и замерли в растерянности.

Кинулась к ним. Всего метра два.

Грохот.

Успела схватить ближайшего пацана за капюшон, швырнула его в дверной проём. Второй прыгнул сам.

Я следом. Ещё один шаг — и я буду внутри, успеваю.

Нога поехала. Проклятая наледь. Я упала на колено.

Справа очень близко рухнул каменный блок

Я попыталась вскочить.

Удар. Темнота.

— Пить, — прошептала я.

Тишина.

Как же хочется пить.

Я облизала пересохшие губы. Язык задел трещинку на нижней, и я поморщилась от боли. Во рту появился привкус крови.

Что происходит?

С трудом разлепила глаза и уставилась на потолок. В полумраке по белой штукатурке плясали рыжеватые язычки света, подрагивающие от каждого движения воздуха.

Это ненормально…

Я повернула голову, и мысль оборвалась. В углу икона в потемневшем металлическом окладе. Перед ней лампадка. Это она отбрасывала огненные блики на потолок и стены.

Рядом с кроватью на табурете — глиняный кувшин, покрытый вышитым полотенцем, а рядом простая глазурованная чашка. Уж я-то, в отличие от своей героини, знала, что такое глазурованная чашка.

Нет!

Нет, не так… Не-е-е-т!

Я зажмурилась. Но стало только хуже. На меня обрушились воспоминания вместе с бетонными балками козырька. Абсолютно чёткие воспоминания.

Я умерла? Или в коме? Лучше, конечно, первое. Если меня вытащат, и я останусь калекой, то… куда дальше? Кому я нужна, бывшая детдомовка?

Вот только я материалист до мозга костей. Если я всё ещё способна мыслить, значит, я существую.

Я подвигала руками, затем ногами. Всё работало. Втянула в себя пропитанный ароматами сушёных трав воздух и тут же поморщилась от неприятного запаха собственного пота. Похоже, я тут в жару валялась неизвестно сколько. Интересно где? И кто я теперь?

Щипать себя я не стала. Без того ярких ощущений было больше, чем достаточно: промокшая, хоть выжимай, рубашка, саднящая губа, по которой я снова машинально провела языком, и жажда, которую следовало утолить немедленно.

Я села на кровати. От слишком резкого движения закружилась голова, пришлось несколько мгновений переждать.

Но терпеть больше не было сил, и я, опираясь на край кровати одной рукой, второй потянулась к чашке. К счастью, вода в ней была. Едва ли я смогла бы сейчас поднять тяжёлый кувшин. А в том, что он тяжёлый, сомнений не было. У меня чашка-то едва не выскользнула из ослабевших пальцев.

Воду я выпила залпом. Тёплая и немного затхлая. Но оторваться я не могла. И только потом подумала, что вода, скорее всего, сырая.

Ничего. Если этот организм — почему-то телом называть себя больше не хотелось — всё время на этой воде жил и, кажется, выжил, значит, и я сразу не умру. А там разберёмся.

После воды стало немного легче, но ненадолго. Пить всё ещё хотелось, и к тому же к жажде добавилось чувство голода.

У меня всё-таки получилось справиться с кувшином и налить себе ещё одну чашку воды. Выпила почти полностью, оставив немного на дне. Ровно столько, чтобы плеснуть себе на ладошку и, словно кошка лапкой, умыть лицо.

Взгляд задержался на кистях. Пальчики тоненькие, кожа на руках почти прозрачная. Своего маникюра я, разумеется, на ногтях не увидела, но хоть сами ногти аккуратные и грязи под ними не видно. Ещё бы в зеркало посмотреться. Пока я могла видеть только свои волосы, и они показались мне такими же, как мои, только длиннее.

Только потом я, наконец, оглядела комнату, в которой оказалась. Никакой печи, покрытой изразцами, не увидела, зато заметила квадратный выступ в углу, сливавшийся со стеной. Скорее всего, печь была на первом этаже, а через эту комнату проходила труба — местное отопление. Проверять, так ли это, пока не стала. Не самое важное.

Окна были закрыты ставнями, в щель между которыми пробивался дневной свет.

Вдали ударил колокол.

Я закрыла глаза. Глубокий вдох и медленный выдох.

Пора было принимать эту реальность.

Дверь скрипнула.

Я вздрогнула и повернула голову.

— Барышня! — Пожилая женщина в тёмном платье и белом чепце бросилась к моим ногам и сжала мои руки своими большими шершавыми ладонями. — Катенька! Ой, простите, Катерина Павловна, очнулись, душенька!

Я смутилась. Радость женщины была такой неподдельной, что я почувствовала угрызения совести. Катенька, которую она любила, скорее всего, умерла. Не думаю, что произошёл обмен душами. Едва ли от меня той что-то осталось.

Но что уж теперь? Я помнила правило всех попаданок — не выдавать своего попаданства. Мало ли чем встретит местный люд самозванку: костры и психушки никто не отменял. Тем более что я до сих пор не знаю, куда попала.

Что там у нас в запасе из методов защиты? Амнезия. Это, пожалуй, на крайний случай. А сейчас нужно осторожно вызнать, кто мне эта женщина и как её называть. Ясно же, что не родственница.

— Слава Богу, очнулись, — повторила она, — три дня, голубушка, в беспамятстве были, в жару метались… Не чаяла, что выживете.

По лицу женщины текли слёзы, она гладила мою руку и крестилась.

— Господь услышал. Вернул вас. Маменька с папенькой на небесах отмолили.

Стоп! В голове что-то щёлкнуло.

Маменька с папенькой? Получается, я и в этом мире сирота? Сердце сжалось от тоски. Что ж мне так не везёт-то?

— А Варвара Петровна, — продолжала женщина, — уж собирались за батюшкой посылать, соборовать вас, а вы возьми и очнись.

— Варвара Петровна? — встрепенулась я.

— Ну да, тётушка ваша.

Варвара, мать её, Петровна? У меня по всему телу прошла волна дрожи. Такого совпадения просто не могло быть.

— А дядюшка как поживает? — дрогнувшим голосом спросила я.

— Михаил Александрович здоров, и Софьюшка, кузина ваша, слава богу, здорова.

У меня закружилась голова.

Это было невозможно.

Смешно, конечно, что в попаданство я уже поверила, а вот поверить в то, что имена полностью совпадут с теми, что я придумала для своей книги, оказалось сложнее.

Ну да, и меня она Катериной Павловной назвала. Осталось выяснить, Вересаева я или нет, да спросить про фотоателье. Только если на именах совпадения закончились, то эта женщина решит, что я заговариваюсь.

— Нянюшка, — вырвалось у меня. — Мне бы помыться. Пахнет от меня дурно. И поесть чего-нибудь лёгкого.

— Сейчас устрою, голубушка. Кашу принесу и скажу, чтобы воды натаскали. Оботру вас тёплой водичкой.

На нянюшку она откликнулась, как и положено. Да и вылетело у меня это слово так легко, будто я с детства его произносила. Наверное, память хозяйки организма возвращается. Это было бы нелишним.

— Погоди, нянюшка, — окликнула я женщину, уже бросившуюся к дверям, — а как я заболела?

Лицо женщины окаменело, губы сжались.

— Да разве ж вы не помните?

— Плохо помню, ты ж сама сказала, что три дня в жару была.

— Да и немудрено. Как только Варвара Петровна объявила, что купец вас сватает, так вы и сомлели. Отнесли вас наверх, а вы горячая вся.

— Купец? А имя того купца?

У няни сошлись брови над переносицей.

— Фёдор Степанович Шубин, — сердито сказала она. — Он, знамо дело, купец первой гильдии. Так и что с того? Видано ли дворянку за купца отдавать? Батюшка ваш в гробу перевернётся. Да ещё в приданое за вами дело всей жизни Павла Александровича — фотоателье — Варвара Петровна купцу обещала… Что с вами, Катерина Павловна?

— Всё в порядке, нянюшка, — с трудом выдавила я, — это от голода голова закружилась.

— Бегу уже…

Дверь за Марфой Григорьевной захлопнулась, а в том, что зовут её Марфой Григорьевной, я уже не сомневалась. Именно это имя я выбрала для няни моей героини — Екатерины Павловны Вересаевой.

Я мрачно уставилась прямо перед собой. Не очень это всё походило на попаданство — скорее на кому с галлюцинациями, если, конечно, глюки в коме бывают.

Насколько вероятно, что я попала в свой собственный, едва начатый роман?

Упс! Вот это я стартанула!

Некоторое время я сидела, тупо глядя в одну точку. Потом закрыла глаза. Открыла.

Я что? Всё ещё надеялась проснуться в своей однушке? Типа, подумаешь, переработала малость — вот и приснилось. Глупо. Очень глупо.

Ничего никуда не исчезло, я только отметила больше деталей: комод из тёмного дерева, большой сундук, стол у окна, кресло.

Сундук впечатлил меня больше всего. Окованный железными полосами, он выглядел как в кино про пиратов. Легко было вообразить, что под тяжёлой крышкой хранятся золотые слитки и драгоценности. Я усмирила разгулявшееся писательское воображение. Если это девятнадцатый век, то там просто одежда. Шкафов вроде в те времена не было. А может и были, но не везде.

Всё это тонуло в полумраке. Со стороны окна доносился приглушённый ставнями и стёклами гомон. Судя по всему, оно выходило на оживлённую улицу. И мне очень захотелось выглянуть наружу. Но едва я попыталась встать, голова закружилась с новой силой. Я была вынуждена опереться на спинку кровати левой рукой. В то же мгновение от локтя до кисти разлилась тупая давящая боль. Это ещё что за новости?

Я завернула широкий рукав ночнушки.

На внутренней стороне локтя в центре синяка темнел уже затянувшийся надрез.

Плохо подумать о Кате я не успела.

«Сейчас выпустим дурную кровь, — раздался в голове мягкий голос, — и полегчает барышне». Словно сквозь опущенные ресницы я увидела, как над моей рукой склонился немолодой мужчина с бородкой клинышком. В его руке блеснуло что-то вроде скальпеля. Острая боль обожгла руку.

«Не дёргайтесь, Екатерина Павловна, больно больше не будет».

Сознание уплыло. Не моё — Катино, и, видимо, навсегда. Бедная девочка.

Меня лишь затошнило.

Так вот как ты выглядишь, кровопускание!

Я с надеждой прислушалась к себе — вдруг всплывут ещё какие-нибудь воспоминания хозяйки организма. Пусто.

Похоже, это видение было единственным прорывом, ну ещё выскочившее обращение «нянюшка». Но не будем отчаиваться.

За дверью раздался пронзительный голос, заставивший меня подобраться:

— Что ты в этом понимаешь, бестолковая? Доктор придёт, он и определит, выздоравливает Катерина Павловна али нет.

— Но, матушка Варвара Петровна, Катерина Павловна кушать просили.

— Доктор и скажет, что ей можно. Или ты навредить ей хочешь?

Дверь распахнулась.

А вот и родня пожаловала.

В проёме стояла женщина лет пятидесяти на вид, это если судить по стандартам моего времени. Высокая, плотная, но не толстая. Спина прямая, подбородок высокомерно приподнят. Тёмно-серое домашнее платье туго обтягивало фигуру. Белый чепец сидел ровно, ни единой выбившейся пряди.

Я молча разглядывала Катину — нет, теперь уже свою тётку.

Лицо, что называется, «с остатками былой красоты» и с выражением непростого характера.

Я всегда говорила, что только лица с силиконовыми вставками с возрастом становятся одинаковыми. Если же человек стареет естественным путём, то в морщинках проступает характер. Бывают же бабушки с расходящимися морщинками-лучинками вокруг глаз. Редко, правда. У тех, кто много брюзжит, жалуясь на тяжёлую жизнь, а таких больше, появляются злые бульдожьи щёчки.

Щёки у Варвары Петровны были пока на месте, зато складка между бровей говорила о том, что она всю жизнь хмурилась. Доводили её до этого, или это был её способ управления слугами и домочадцами, мне, похоже, предстояло выяснить в ближайшее время.

При виде меня, сидящей на кровати, лицо женщины разгладилось. Губы растянулись в улыбке. Она выглядела искренней. Только глаза оставались холодными и цепкими. И смотрела женщина так, словно товар оценивала.

— Ой, Катенька! — Голос взметнулся вверх, стал певучим. — Неужели тебе и вправду лучше? А я Марфе не поверила. Слава Богу!

Варвара Петровна шагнула в комнату, театрально всплеснув руками. Я напряглась. Это малые дети детдомовские рады любой родне, а я, прожив без малого четыре десятка лет, привыкла вот так с ходу не доверять кому попало. К тому же Марфа Григорьевна меня уже предупредила, что тётка мечтает сплавить меня замуж за купца.

Сама Марфа была тут же, она проскользнула в комнату вслед за Варварой Петровной и замерла в углу в ожидании распоряжений.

— Вот уж думали, не встанешь. Три дня в жару… Господь милостив.

Тётка повернулась к иконе и несколько раз перекрестилась.

— Ты полежи ещё, голубушка, — продолжала она, подходя ближе. — Доктор скоро пожалует. Он и скажет, можно ли тебе вставать.

Я покачала головой.

— Устала я лежать, и постель вся мокрая, тётушка. Мне бы помыться и сменить бельё.

— Марфа, — строго рявкнула Варвара Петровна, — слышала, что барышня изволит? Выполняй.

Старая няня послушно вышла из комнаты. А Варвара Петровна присела на край кровати, накрыла мои ноги одеялом. Заботливым движением расправила его.

— Фёдор Степанович… — Голос стал ещё слаще. — … так расстроился, когда тебе плохо стало. Извёлся весь. Каждый день слугу присылал справиться о твоём здоровье.

Имя Фёдор Степанович было мне уже знакомо, сама придумывала, Марфа тоже подтвердила, но мне бы ещё добыть информации из Катиной памяти. И хотя до этого момента чужая память помалкивала, я снова и снова посылала в неё запросы. Выдали же мне облик доктора со скальпелем, может и купца покажут?

Самого купца я не увидела, но зато меня окатило такое мощное чувство неприязни, что я невольно поморщилась. Принадлежало оно, видимо, самой Кате.

— А с чего ему расстраиваться? — пошла я в разведку. — Он же нам не родственник.

— Неужто забыла? — притворно удивилась тётка. — Сватался он к тебе третьего дня. Ты согласие дала.

Согласие? Ага… Только «сомлела», по словам няни, и потом чуть коньки не отбросила. Хотя… отбросила ведь.

— Не помню, тётушка, — вырвалось у меня, — чтобы я соглашалась. Не хочу я за купца. Батюшка в гробу перевернётся.

— Это ещё что за чепуха? — зашипела тётка, переменившись в лице. — Такого завидного жениха упускать. Павла Александровича уж год как нет. Дом, что после родителей остался, заложен. Выкупать его нам не на что. Мне Софье ещё на приданое собирать. А Фёдор Степанович готов тебя без приданого взять, с одним этим никому не нужным фотоателье.

Губы Варвары Петровны сжались в тонкую линию. Глаза из просто холодных превратились в ледяные и уставились на меня с нескрываемым раздражением.

Надо сказать, это выражение лица было для неё более естественным.

— А фотоателье работает? — не удержалась я от вопроса. — Доход приносит?

— Так я и думала, — жёстко заявила тётка. — Рано Марфа тебя здоровой объявила. Горячка у тебя не прошла, раз не понимаешь своей выгоды. Григорий Иванович придёт, попрошу ещё раз дурную кровь у тебя выпустить, чтобы в себя пришла.

Капец! При одной мысли о кровопускании пострадавшая рука откликнулась ноющей болью, а голова закружилась.

Не-не-не. Спорить сейчас — себе дороже. Выздороветь. Выжить. Впрочем, это теперь одно и то же.

А дальше «действовать будем мы» пропел в моей голове Цой.

— Простите, тётушка, — выдавила я, напустив на себя смиренный вид. — Правы вы, мысли после болезни ещё путаются.

Варвара Петровна хмыкнула.

— То-то и оно. Отлежись да подумай хорошенько. Я тебе зла не желаю. Но, коли упустишь выгоду, пеняй на себя.

Очень хотелось спросить, чью именно выгоду я могу упустить, но угроза «выпустить дурную кровь» подействовала. Интуиция подсказывала мне, что от врачей в этом времени стоило держаться подальше. А значит, к приходу доктора следовало привести себя в порядок. Так, чтобы он сразу признал: «Как я ни старался, а пациент выздоровел». А уж потом будем и с купцом разбираться.

К тому же у меня самой была догадка, зачем тётке Катин брак с купцом. Эта часть сюжета, хоть и штрихами, а была набросана.

А вот то, что родительский дом заложен отцом, оказалось сюрпризом. Стоит это проверить. Плохо, что в этом времени я абсолютно юридически безграмотна. Впрочем, в своём тоже.

Варвара Петровна поднялась с кровати, одёрнула платье.

— Григорий Иванович скоро будет.

Она встала и направилась к выходу. Дверь за собой тётка закрыла без хлопка, но твёрдо и решительно.

Я выдохнула с облегчением.

Ладно. Будем считать, первый раунд пережила. Пока без потерь.

Не прошло и минуты, как в дверь тихонько проскользнула Марфа Григорьевна. К моей радости, не с пустыми руками. В руках у неё была объёмная миска.

— Видано ли дело голодом морить, — проворчала она. — Когда больной на поправку идёт, еда — первое дело. Не гневайтесь, барышня, я тут подумала, что каша тяжела для вас будет. Ушицы принесла из судачка. Лёгкая, бульончик прозрачный.

Живот заурчал. Да, пожалуй, няня поумнее всех остальных оказалась.

После трёхдневной голодовки уха зашла на ура.

Прозрачный бульон, нежные кусочки рыбы, укроп. Я съела почти половину.

Марфа Григорьевна, чтобы не смущать меня, занялась подготовкой к мытью. Две молодые девушки внесли ширму, ещё в два захода принесли тазы с водой: горячей, над которой поднимался пар, и холодной.

Няня отправила помощниц за свежим бельём и остановилась рядом со мной в ожидании.

— Не могу больше, — пожаловалась я, с жадностью глядя на уху. — Очень вкусно, но не могу.

— А и не страшно. — Марфа забрала миску и переставила её на стол. — После мытья, может, ещё захочется.

Она оглядела меня с видимым удовольствием.

— Румянец появился. А то бледненькая совсем была. Радость какая.

Я смотрела на неё осоловевшими от еды глазами.

— Помыться надо поскорее, нянюшка, до прихода доктора.

Марфа Григорьевна помогла мне встать и дойти до ширмы. На этом мои силы почти закончились. На скамейку рядом с тазом я скорее упала, чем села.

— Я держу, голубушка, — ворковала няня, умудряясь стягивать с меня прилипшую к телу рубашку и одновременно не давая мне упасть.

Холодный воздух коснулся кожи. Я поёжилась.

Ничего, перетерплю. Главное — избавиться от трёхдневной вони.

Впрочем, терпеть не пришлось. Мыло приятно пахло травами. Марфа Григорьевна мылила меня при помощи мягкой губки, после обтирала мягким полотенцем, смоченным в тёплой воде.

Сложнее оказалось вымыть голову, но зато и удовольствия больше. Сильные пальцы промассировали мне с травяным мылом кожу головы. Затем няня чистой водой буквально до скрипа промыла мои волосы.

За это время девушки успели перестелить постель.

К приходу доктора я сидела на чистой простыне в чистой рубашке с полотенцем, обёрнутым вокруг головы. Сил не осталось, но я понимала, что доктора лучше встретить так, чтобы ему и в голову больше не пришло, что я нуждаюсь в его лечении.

Следующие два дня я следовала предписаниям доктора, демонстрируя смирение.

Поднималась только при помощи Марфы для гигиенических процедур и для коротких прогулок от кровати до кресла, которые она именовала «моционом». Выглядело это, надо полагать, трогательно: бледная барышня, шаркающая в шерстяных чулках по холодным половицам и опирающаяся на нянину руку. По крайней мере, пару раз я замечала, как няня украдкой смахивает слезу.

Но, как только я оставалась одна, начиналась другая жизнь.

Первое же утро я начала с суставной гимнастики, не вставая с кровати: покрутила стопами, запястьями. Приняв сидячее положение, сделала аутомобилизацию шейного отдела. Но этого было мало. Тело реагировало охотно: молодое, двадцатилетнее, оно явно соскучилось по движению и отзывалось с готовностью.

Вера в лучшее меня и подвела.

Как только Марфа ушла за завтраком, я решилась на большее. Видано ли: помолодеть почти на двадцать лет и лежать в постели.

Сурья Намаскар. Двенадцать поз, плавный поток, одно перетекает в другое. Я делала его каждое утро последние лет семь. Ну и что, что организм другой, зато последовательность в голове отпечаталась намертво.

Казалось бы, ничего сложного. Не бег трусцой, не становая тяга.

Я поднялась с кровати, встала на половицы босиком.

Постояла прямо, вытягиваясь к потолку. Организм мурлыкнул. Хорошо.

Наклон вперёд, ладони к полу.

Пол оказался значительно дальше, чем я рассчитывала. Кровь бросилась в голову.

Я успела ухватиться за кровать, присела на корточки и переждала, пока комната остановит вращение.

Ничего. Наклон пока пропустим. Главное — не сдаваться.

Выпад — правая нога назад, колено на пол. Левое бедро завибрировало. Организм вежливо, но настойчиво сообщил, что три дня лихорадки и кровопускание — это не то, что хорошо перед нагрузкой.

Я его проигнорировала.

Упор лёжа.

Руки держали секунды три. Потом я рухнула.

С минуту я лежала щекой на холодных досках и смотрела на пыль под кроватью. Там скопилось её довольно много. Интересно, а почему в моей комнате не убираются? Разве влажная уборка не является необходимой частью ухода за больным? Надо это исправить.

Выпрямить руки получилось со второй попытки. Они задрожали, но справились.

В позе кобры я приободрилась.

А вот собака мордой вниз оказалась роковой.

Сначала потемнело в глазах. Потом комната пошла кругом — неспешно, почти торжественно, как детская карусель, после — с нарастающей скоростью. Я благоразумно опустилась на колени.

Ладно. Принято. Двадцать лет телу — это ещё не значит семь лет регулярных тренировок. Это значит двадцать лет исключительно на резервах молодости. В минус идут три дня горячки и кровопускание.

Обратно в постель я забралась самостоятельно, что уже можно было считать достижением.

Когда вернулась Марфа с миской жидкой каши и компотом, я сидела на подушках, уставившись в книгу по этикету, и выглядела достойно, как положено приличной выздоравливающей барышне.

Подозреваю только, что щёки были розовее обычного.

С прочими назначениями Григория Ивановича я обошлась творчески.

Хинную настойку решила принимать честно — по ложке три раза в день, как велено. Раз укрепляет силы и аппетит — пусть укрепляет. Силы мне сейчас были нужны как никогда.

Правда пришлось привыкать. При первой же пробе хины меня перекосило. Спасибо Марфе — в ожидании моей реакции она держала наготове стакан с водой.

С валериановыми каплями тоже не спорила. Для нервов — хорошо. Нервы у меня имелись в наличии, и, чтобы справиться с накатывающими порой приступами паники, отказываться не стала.

А вот спаивать юный организм мадерой не хотелось.

Рюмка дважды в день перед едой? Угу. Григорий Иванович явно полагал, что слегка захмелевшая барышня — барышня покладистая. Может, он и прав. Только мне покладистость сейчас была ни к чему: мне нужна была голова.

Перед обедом Марфа поставила на табурет рядом с кроватью рюмку, наполненную доверху тёмной тягучей жидкостью. Пахло изюмом и чем-то смолистым. Вполне приятно, но… нет.

Едва Марфа вышла, чтобы распорядиться насчёт обеда, я медленно — уже наученная головокружительным опытом — поднялась и, придерживаясь за предметы мебели, добрела до окна, где на узком подоконнике сиротливо стоял горшок с геранью. Я постаралась вылить настойку в землю подальше от корней цветка.

Оставалось надеяться, что пару таких поливов цветок переживёт. Потом что-нибудь придумаю.

На место я вернулась вовремя. За дверью уже слышны были шаги.

После куриного бульона с грудкой я совсем приободрилась. Но Марфа Григорьевна проворковала:

— Теперь самое время отдохнуть, барышня.

Было бы от чего отдыхать. Но я послушно закрыла глаза. Однако, едва няня вышла, я поспешила сменить положение на сидячее. Так думалось лучше, а то после еды действительно захотелось спать.

Варвара Петровна велела думать о выгоде — вот я и думала. Только не о той, которую она имела в виду.

Первым делом нужны были сведения. Настоящие. Судя по тому, что многое совпадало с задумкой, отталкиваться стоило от первоначального замысла и аккуратно проверять: совпадёт или не совсем.

Фотоателье — это главное место действия и то самое дело, ради которого книга была задумана. Я наследница. Распоряжаться наследством смогу через год, не ранее. Главное — до этого момента не позволить продать это дело вместе со мной заинтересованному купцу. Кстати, раз купец заинтересован — значит, не такое уж никчёмное это ателье.

Насчёт родительского дома тоже есть вопросы. Не было у меня в задумке того факта, что отец Кати его заложил.

Так что первый пункт моего плана — добраться до отцовских бумаг. Если не смогу — до каких-нибудь здешних контор, которые подобные сделки регистрируют.

Я с тоской подумала о том, что не успела изучить матчасть по этому времени и локации. Всегда всё оставляла на последний критический момент.

Главное — ввязаться в бой, а там видно будет*. Тоже мне Наполеон доморощенный.

Как же мне сейчас не хватало элементарной информации о правах дворянки, оставшейся сиротой. Должны же быть какие-то опекунские организации.

А пока единственной альтернативой Гуглу была Марфа Григорьевна. Понятно, что она не могла знать всего, но ох, как ошибаются хозяева, считая слуг чем-то вроде говорящей мебели. Уж если кто и знает хозяйские секреты, то именно они.

В этом я убедилась уже вечером того же дня, когда Марфа Григорьевна застала меня на подоконнике. Мне нужен был свежий воздух.

Окно было одно — широкое, с двумя створками, законопаченными по всем правилам: пакля, замазка, сверху — полоска старой газеты. Ни единой щели. От сквозняков защитились основательно.

Форточка нашлась в верхней части рамы — маленькая, на петлях, с деревянной задвижкой. Я покрутила задвижку. Не поддалась: заклинило.

В этот момент и вернулась Марфа Григорьевна.

— Катерина Павловна, да вы что же⁈ — охнула она. — Вам же вставать нельзя.

— А дышать тоже нельзя? — ворчливо отозвалась я. — Тут в комнате всё болезнью пропиталось.

— Как это «пропиталось»? — не поняла няня.

Про всяких там микробов и бактерий говорить не было смысла.

— Ну я, пока была без сознания, выдыхала из себя болезнетворный воздух. А теперь что, мне его обратно вдыхать?

— Что-то я о таком не слыхала. — Няня скептически посмотрела на меня.

— Так в журналах об этом пишут, — соврала я.

— Ох, и прав Григорий Иванович, что нахватались девицы вольнодумства из хранцузских журналов.

— Это не вольнодумство, нянюшка, это наука. Учёные так говорят.

— Учёные? — В глазах няни засветилось уважение.

— Они пишут, что для здоровья свежий воздух полезен. Можешь форточку открыть? Заклинило.

— Слезайте с окна, барышня, негоже вам в таком виде перед всей улицей являться. Открою я.

Марфа залезла на подоконник, умелым движением дёрнула задвижку.

В комнату вошёл морозный воздух. Я закрыла глаза и просто дышала секунд десять. После трёхдневной затхлости это было почти физическим удовольствием.

— А ещё учёные рекомендуют для выздоровления делать влажную уборку помещения.

— Мудрёно говорите, Катерина Павловна. Что за уборка такая?

М-да, это я зарапортовалась. Объясним проще.

— Болезнь — она ещё там, где пыль копится, — принялась сочинять я, вдохновлённая успехом и свежим воздухом. — А потом чихнёт человек, пыль поднимется, и снова болезнь в него вместе с воздухом попадёт.

— Страсти-то какие! — Няня перекрестилась.

— Влажная уборка — это надо пол мокрой тряпкой вымыть и со всех предметов пыль стереть. Ты видела, что у меня под кроватью творится?

— Так бы и сказали сразу. Я сейчас распоряжусь, только не продуло бы вас.

Марфа вытащила из комода роскошную тёплую шаль и помогла мне в неё замотаться.

Она вышла, а я облокотилась на подоконник да так и зависла.

Улица внизу жила своей жизнью. Она была широкая и вымощена булыжником. Только теперь булыжник прятался под накатанным снегом. По краям прилегали к домам деревянные тротуары.

По ним шли люди: женщина с корзиной, накрытой тканью, двое мужиков в тулупах, чиновник в шинели с какими-то знаками отличия, прижимающий к груди папку. Напротив — лавка с вывеской «Ткани и мануфактура».

И, странное дело, мне не нужно было объяснять, что это за тротуары и почему они деревянные. Я просто знала. Знала, что иначе здесь и не бывает, что весной их зальёт талой водой, что лавка напротив торгует тканями и мелкой галантереей, что хозяин там прижимистый, но честный. А сама улица называется Большая Торговая, и идёт она до самого центра. И там за один дом до центральной площади и находится фотоателье с вывеской «Свѣтопись Вересаевъ».

У меня защипало в глазах. Или не у меня?

Я отступила от окна и замерла.

Откуда я это знаю?

Катина память. Она возвращалась не картинками, как тот обрывок с доктором и скальпелем, а иначе. Тихо, как будто всегда была здесь. Просто затаилась на время, отступив при появлении самозванки.

А теперь вернулась. И для меня вид из окна мгновенно стал привычным, и люди, спешившие по своим делам, выглядели привычно.

Это было и хорошо, и странно. Я вернулась в постель и закуталась в одеяло, продолжая прислушиваться к себе. Не так много знала Катя, но вполне достаточно, чтобы часть этого мира стала мне знакомой.

И теперь я понимала, что не так-то просто дворянку насильно за купца выдать. Только надо было правильно выстроить последовательность действий и найти тех, кто мне поможет.

В этот момент я ещё не подозревала, что первую помощь мне окажет человек, которого я уже успела записать в противники.

— Вы что тут сквозняки развели? — с подозрением спросила Варвара Петровна, навестив меня после ужина.

Марфа Григорьевна как раз перед её приходом успела захлопнуть форточку, но невозможно было не заметить, как изменился воздух в комнате, тем более что влажную уборку тоже провели как раз перед этим.

— Я попросила проветрить, тётушка, — мягко сказала я. — Невозможно всё время миазмами дышать. Вы разве не слышали, что через дурной воздух хворь передаётся?

Сквозняки от проветривания Варвара Петровна отличать не умела, но слова «миазмы» и «хворь» знала.

— А коли опять простынешь? — уже менее уверенно предположила она.

— Мы недолго, и Марфа меня хорошо укутала. Вы же тоже этим воздухом дышите, когда меня навещаете.

— Ну, может, и лучше так, а то действительно дышать нечем было, — пробормотала тётка. — Главное — не разболейся. Нам нужно, чтобы до конца масленичной недели сладилось дело с Шубиным. Потом пост начнётся, там уже не до венчаний будет.

— Да, тётушка. Самой лежать надоело, — дипломатично ответила я.

Варвара Петровна вышла, и Марфа не удержалась:

— Да неужто вы, Катерина Павловна, и впрямь согласились на мезоля…

— Мезальянс, — помогла я няне со сложным словом. — Боже упаси. Просто не хочу сейчас спорить с Варварой Петровной.

— Так если рядную Дмитрий Александрович подпишет, то на попятный сложно будет идти.

— Рядную?

— Бумагу о том, какое приданое, сколько чего да когда будет отдано.

Хм, а няня-то не совсем безграмотная.

— А как узнать, подписана уже эта рядная или нет?

— Мне неведомо, но вряд ли Дмитрий Александрович без вашего согласия подпишет.

Ага, не так-то просто племянницу сплавить. Жаль, Катя юридическими вопросами не интересовалась. Во всяком случае, в её памяти я ничего подобного не нашла, зато наткнулась на «венечный обыск». Я это словосочетание слышала впервые, но смысл поняла. Если я в церкви скажу «нет», то брака не будет.

Однако, стоило мне озвучить эту мысль Марфе Григорьевне, как она всплеснула руками.

— Так это ж позор на семью Вересаевых будет. Шкандаль на весь Светлоярск.

— Скандал, — поправила я на автомате.

— Дмитрий Александрович — хороший человек, очень о вас заботился. — Марфа Григорьевна укоризненно покачала головой. — Только времени у него мало во все дела вникать. А тётушка ваша… как моя мамка любила говорить: «Ночная кукушка завсегда дневную перекукует». Лучше бы не доводить отказ до венчания.

Понятно. Значит, отказ в церкви оставим на крайний случай.

Как бы еще уточнить, сложно меня в буйнопомешанные записать, или тут тоже чьё-то мнение, кроме Григория Ивановича, потребуется, а то очень уж мне намёки тётки не понравились.

Поздно вечером того же дня я мысленно поблагодарила няню за информацию о рядной.

Поскольку я только ела и спала, ела и спала, за день я так хорошо выспалась и так качественно отлежала все бока, что, после того как Марфа Григорьевна в сотый раз поправила мне подушки и тщательно укрыла, долго не могла уснуть.

Сначала я не обратила внимания на бубнёж за стеной, а потом до меня донеслось громкое и отчётливое:

— Да Катенька уже, почитай, согласилась, осталось рядную с Фёдором Степановичем подписать. А это можешь сделать только ты.

Не узнать голос Варвары Петровны было невозможно. Меня словно ветром с кровати сдуло. Я даже забыла о своём состоянии. Оно напомнило о себе само. Голова снова закружилась, но я не сдалась. Опустилась на пол и на четвереньках подобралась к печной трубе, где голоса были слышнее всего.

— Что значит «согласилась»? — строго спросил мужчина. — Дворянку за купца отдать?

— А самому-то, когда на мне женился, не помешало, что я из купеческого рода?

Дядя буркнул что-то невнятное. Не нашёл, видимо, что возразить. Так вот, откуда у тётки торговая хватка. Из купцов, значит.

— Я ей рассказала о плачевных делах фотоателье, — продолжила Варвара Петровна наседать на мужа.

Да ладно…

— Дом тоже нуждается в ремонте.

Хм… Так он в закладе или нет?

— Катя не спорила. Всё она понимает. На двоих нам нормального приданого не собрать. Подумай о родной дочери. Сонечке замуж пора. Она через три дня вернётся из пансиона, и надо будет её к масленичной неделе готовить. Платья пошить. Шутка ли: первый выход в свет — бал в доме губернатора. Самое время для помолвок на масленичной неделе, а после Пасхи могли бы уже и свадьбу сыграть. Ты ведь добудешь для нас приглашение? Поговори с Корсаковым, чтоб напомнил Андрею Кирилловичу. И пригласил бы ты Алексея Дмитриевича к нам на обед, как Софья приедет. Вот где завидный жених.

Алексей Дмитриевич Корсаков… Я наморщила лоб. Что-то очень знакомое. Уж не из тех ли властных пирожочков, которых мне девчонки на роль главного героя предлагали?

— Так Софью ты за графа отдать хочешь?

— А почему бы и нет? Если только ты Сонечкино приданое на двоих не разделишь.

Последняя фраза прозвучала со слезами в голосе.

— Катя тоже не нищая. Может, и она на балу судьбу свою встретит. Ясно, что фотоателье теперь без хозяина осталось. Но, раз оно Шубину так нужно и Катя не против, могли бы ему предложить, а на деньги приданое племяннице справить.

— Да зачем ему то фотоателье? Или ты не знаешь, что там за аренду год не плачено. Фёдор Степанович и так может за долги в суд подать. Он Катю из милости берёт с таким приданым.

— Купец? Дворянку? Из милости? — Кажется, у дяди что-то закипело. — Ты, Варя, неладное говоришь. Катя из рода Вересаевых. Отдать её за Шубина — это против совести, Варвара.

— Совесть! — В тёткином голосе прорезалось раздражение. — С совестью в аптеку не сходишь. На совесть Соне платье к Масленице не справишь. Ты хоть знаешь, сколько мы на лекарства для Кати потратили? На доктора?

— Знаю. Только Катя — Пашина дочь.

— Паша умер. Бог прибрал. А жизнь продолжается, и о живых думать надо. А живым деньги нужны. Я ж для Кати, как для родной, ничего не жалела. Хинная настойка из лучшей аптеки, мадера опять же, Григорий Иванович уже трижды приходил, а это лучший губернский доктор. Его визит недёшево стоит.

— Так, завтра с утра посмотрю, что там по фотоателье. Не Шубин, дак, может, другой покупатель найдётся. Давно надо было управляющего подыскать.

— Ещё и управляющего, — возмутилась тётка. — А платить ему с чего? Говорю же, с фотоателье дохода нет. Ты же мне велел присматривать. Уж я деньги считать умею. Карл Генрихович жалованье берёт исправно — триста рублей в год. Реактивы из Москвы дорогие — двести пятьдесят за прошлый год. Аренда Шубину — триста пятьдесят — не уплачена. Он долг не спрашивает только потому, что на Катеньку виды имеет.

— А куда же деньги за аренду ушли? Паша, помню, с этим справлялся, никогда в должниках не был.

— Так на Катеньку же и ушли. Или, ты думаешь, я из хозяйственных взяла? Шубин долг простит, только если Катенька согласится. Не согласится — он своё возьмёт через суд. И что тогда? Позор на всю губернию, Митя. И на Соню тень ляжет.

Воцарилось тяжёлое молчание.

— Я не буду её принуждать, — сказал наконец дядя. Голос его был тихим, но твёрдым, каким бывает голос человека, принявшего решение. — Паша доверил мне дочь, а не товар. Это не обсуждается, Варвара.

У меня перехватило дыхание.

Тётка что-то сказала в ответ — тихо, зло. Я уже не разобрала слов. Подождав ещё немного, я убедилась, что разговор окончен, и медленно поднялась. Коленки подрагивали от напряжения, но хотя бы без головокружения обошлось. А в душе разлилась смесь облегчения и тревоги. Дядя держится. Пока.

Я ещё долго лежала без сна и смотрела в тёмный потолок. Правду сказала Марфа Григорьевна: хороший человек Дмитрий Александрович, но не будем забывать и про «ночную кукушку». У Варвары Петровны ещё есть время додавить мужа. Скорее всего, завтра за меня примется. Придётся искать возможность, как с дядей на опережение поговорить тет-а-тет.

Я перебирала варианты и постепенно нагревалась. Я привыкла к действию. Собственное бессилие и ковыряние во всех этих бытовых мелочах выводило из равновесия. Я буквально начала задыхаться от злости на саму себя. Что стоило перед смертью начать какую-нибудь книгу в привычном жанре? Попала бы в мир драконов, разбудила бы в себе крылатую рептилию. Покорила бы сердце самого вредного дракона.

А так сижу в клетке всех этих местных условностей. Ни нормальную ванну не примешь, ни в туалет не сходишь по-человечески. Спасибо хоть не в крестьянку попала с удобствами под кустом.

Бытовой, мать его жанр… купцы, рядные, венечный обыск.

Я застонала. Хотя бы магию в замысел добавила — всё не так тоскливо было бы.

Стоп! А ведь, по условиям литмоба, мир альтернативный. И у кого-то из девчонок магия точно есть. Вот только я пока что об этом не думала.

А ну-ка… Как насчёт эксперимента?

Я села на кровати, вытянула руку ладонью вверх и уставилась на неё, пытаясь представить огненный шар.

Ничего не произошло. Рука даже не нагрелась. В книгах описать подобное было довольно просто, а вот как в реальности поверить, что ты способна? Увы, я сейчас ощущала себя именно внутри реальности, такой же как та, из которой меня перенесло, только время другое.

— Твою ж… — Я закрыла лицо руками. — Вот влипла!

* «Сначала надо ввязаться в бой, а там видно будет». — Фраза приписывается Наполеону.

Утром я проснулась всё в том же подавленном настроении. Не хотелось ни вставать, ни вообще двигаться. Некоторое время я тупо смотрела в потолок, потом мозг начал включаться.

Так и будем лежать?

Надо было кому-то переносить тебя из-под бетонных блоков в новую жизнь, чтобы ты тут квашнёй лежала?

Р-размазня ты, Катя.

У тебя обычная физическая слабость после трёх дней горячки, а ты уже раскисла. А ну-ка, соберись, тряпка!

Личный аутотренинг помог.

Перейдя из лежачего положения в сидячее, я принялась делать примитивную суставную гимнастику: стопы, кисти, шея, волна по позвоночнику.

К тому моменту, как в дверь заглянула Марфа, настроение заметно улучшилось.

— Румянец появился, — довольно заявила няня, окинув меня оценивающим взглядом.

Я улыбнулась.

— Вставать будем, барышня?

— Будем, — сказала я решительно.

— Тогда надобно одеться, — объявила Марфа тоном, не предполагающим возражений, и направилась к комоду. — Хватит бока отлёживать. Сегодня хотя бы по дому пройдётесь.

Точно! Пора знакомиться с местностью. Страшновато вылезать из укрытия — комнаты, к которой я уже привыкла, — но надо.

Я не спеша поднялась с кровати. На этот раз обошлось без головокружения. Организм шёл на поправку.

Я растерялась. Реверанс реверансом, а дальше-то что? Я институтов благородных девиц не заканчивала, а Катина память, как назло, молчала.

Просто отвернуться и уйти? Как-то невежливо.

Марфа что-то тихонько зашипела, но я не разобрала её слов, продолжая разглядывать красавца, который словно сошёл с обложки французского журнала.

Правильные черты лица, высокие скулы, короткая ухоженная борода. Никогда мне не нравились мужчины с бородой. Непонятно только почему…

— Екатерина Павловна? — произнёс Корсаков, нарушая неловкое молчание.

Не отрывая от меня взгляда, он провёл рукой по тёмным волосам, стряхивая снежинки.

Голос у него был низкий, с бархатными нотками — полная гармония с внешностью. Лет тридцать — тридцать пять, не больше. Моложе меня. Тьфу ты… Как это моложе? Мне же двадцать теперь.

— Алексей Дмитриевич?

Да, я его помнила. Туманно, но помнила. Может, к отцу приезжал, может у дяди при мне бывал.

— Рад видеть вас в добром здравии, — спокойно продолжил гость. — Дмитрий Александрович говорил, что вы нездоровы.

— Теперь всё в порядке, — ответила я.

Идиотская ситуация. Осталось только завести светский разговор о погоде. Будь я дома, то есть в своём времени, я бы нашлась что сказать, а тут как по минному полю.

И снова выручил Корсаков.

— Дмитрий Александрович обещался быть к этому времени.

— Они в присутствие изволили уехать. — Тимофей встрепенулся, к моему великому облегчению.

Я ещё раз присела в реверансе и позволила Марфе утянуть меня вверх по лестнице.

— Знаю, виделись уже, условились, что он подъедет к полудню, — пояснил Корсаков. — Я подожду.

— Позвольте проводить вас в гостиную? Вашу шубу?

Сколько же тут церемоний и обязательных расшаркиваний.

Мы с Марфой уже поднялись на второй этаж, когда внизу снова звякнул колокольчик. Я остановилась на верхней площадке и прижала руку к груди, имитируя тяжёлое дыхание. Некоторую слабость я всё ещё чувствовала, но не настолько, чтобы два лестничных пролёта меня доконали. На самом деле я просто навострила уши. В моей ситуации любая информация была нелишней.

— Алексей Дмитриевич, простите, колесо у извозчика отлетело, — прозвучал знакомый мужской голос. — Чудом не перевернулись. Пока другого поймал…

А вот и дядя, которого я до сих пор ни разу не видела. Интересно работала Катина память. У меня была уверенность, что, когда я его увижу, сразу узнаю, но представить, как именно он выглядит, не могла. Наверное, у попадания есть свои законы. Что-то остаётся на уровне реакций оригинального мозга, но необходимо подкрепление новым опытом.

— Нестрашно, я сам только что приехал.

— Пройдёмте сразу в кабинет. Тимофей, прими. И вели подать чай и всё, что к нему положено.

В кабинет? У меня мороз по коже пробежал. Вовремя мы оттуда ушли. А если бы дядя и этот Корсаков застали меня там, роющейся в бумагах? Не то чтобы я не нашлась что сказать, но всегда лучше нападать, чем оправдываться. Для нападения аргументов у меня по-прежнему было ничтожно мало.

— Пойдёмте, Катерина Павловна, — напомнила о себе няня. — Вам пора обедать. Совсем сил нет, вон на второй этаж поднялись и уже запыхались.

— Пойдём, нянюшка, — послушно откликнулась я и едва не споткнулась на первом же шаге.

Снизу донёсся удаляющийся голос Корсакова.

— Кстати, увидел мельком вашу племянницу. Подросла Екатерина Павловна. Заодно обсудим и дела по её опеке. Есть у меня вопросы…

Хлопнула дверь кабинета, отсекая меня от источника информации.

Ёшкин же кот… Я ускорилась и буквально влетела в свою спальню. Конечно же, я понимала, что прошлой ночью подслушать разговор получилось только потому, что спальня моих новых родственников находилась рядом с моей и соприкасалась с той же печной трубой. Кабинет был на другом этаже и даже не подо мной, а под соседней комнатой. Но вдруг…

«Вдруг» не случилось. Марфа налила мне аперитив, то есть лекарство под названием «мадера», и вышла, а я принялась обследовать комнату — глухо.

Что, если пробраться в соседнюю комнату? Вдруг там такая же коммуникация через трубу? Но сначала… Сначала я забралась на подоконник и уже отработанным жестом выплеснула мадеру через узкую форточку. Этот метод я освоила на второй день, пожалев несчастную герань.

Соседняя комната оказалась не заперта. Видимо, она предназначалась для гостей. В ней было всё для жизни, как и в моей спальне, только мебель закрыта чехлами.

Трубы, идущей с первого этажа тут, увы, не было. В углу стояла небольшая печь в бело-синих изразцах. Кажется, такие назывались голландскими. Нарядная, аккуратная — и совершенно бесполезная для моих целей.

На всякий случай я прошлась по комнате, прислушиваясь, но меня ожидало разочарование.

Вздохнув, я вернулась к себе.

История переставала быть похожей на придуманную. Будь моя воля, я бы непременно позволила своей героине узнать ещё что-нибудь важное.

Вскоре появилась Марфа Григорьевна в сопровождении кухонной девушки с подносом, заставленным тарелками.

На этот раз мне принесли полный обед, решив, видимо, что пора откармливать.

Точно.

— Постарайтесь съесть всё, Катерина Павловна, — строго посмотрела на меня няня.

Я принюхалась. Даже если бы у меня не было аппетита, он бы появился сейчас.

Щи из кислой капусты, кусок варёной говядины с гречневой кашей, щедро сдобренной сливочным маслом, хлеб и клюквенный кисель.

Всё простое, без затей — явно не парадный стол, а то, что готовилось повседневно для домашних. Но мне и не требовалось разносолов. Я вообще в еде неприхотлива, а после почти трёх дней на бульонах и жидкой каше это казалось пиром.

К тому же сама мысль о том, что все продукты натуральные, без антибиотиков и ГМО, уже радовала. Всё-таки в этом пока ещё малотехнологичном мире было и хорошее.

Я съела почти всё.

Марфа наблюдала, как я ем, с видом человека, жизнь которого с каждой проглоченной мной ложкой обретала смысл.

— Больше не могу, — вздохнула я, с сожалением глядя на треть не влезшей в меня гречневой каши. — Желудок сжался за время болезни.

На лице Марфы появилось слегка озадаченное выражение.

— Мудрёно вы стали говорить, барышня.

Что-то я совсем страх потеряла. Марфа при Кате была неотлучно. Знает её как облупленную. Если она меня раскусит…

— В пансионе так говорили, — осторожно сказала я. — Вспомнилось.

Марфа Григорьевна покачала головой.

— Надо бы вам, Катерина Павловна, в церковь сходить: на причастие да на исповедь.

А вот это тревожный звоночек.

— Сходим, нянюшка, — откликнулась я, демонстрируя готовность. — Когда лучше это сделать? Может, завтра?

Лицо няни смягчилось.

— Надо бы Григория Ивановича спросить. Он сегодня прийти должен. Только слабенькая вы очень.

— А мы потихоньку пойдём, — с воодушевлением предложила я, отдыхать будем по дороге. Устала я взаперти сидеть.

— Если доктор разрешит, — задумчиво протянула Марфа Григорьевна, — то, может, Варвара Петровна не будет возражать против извозчика. Или сама с вами съездит.

Вот этого мне не надо. У меня уже появилась идея, что неплохо было бы на обратном пути из церкви завернуть в «Светопись», чтобы познакомиться с Карлом Генриховичем. С Варварой Петровной этого не получится. Но спорить я не стала.

— Да, конечно, а теперь, нянюшка, принеси мне бумагу… — Я чуть не ляпнула «и ручку». — … и всё для письма.

— Зачем это вам? — встревожилась Марфа Григорьевна.

— Надо подумать, как быть с батюшкиной «Светописью». Зря я, пока он жив был, делами не интересовалась, сейчас надо навёрстывать.

— Да разве это женское дело?

— А чьё? Сама говоришь, что дядюшка не очень «Светописью» интересовался, и по документам это видно. Через девятнадцать дней купец придёт деньги за аренду спрашивать. А где их взять? Нужно хотя бы попробовать разобраться во всём этом.

Марфа часто закивала.

— Сейчас принесу, только вам бы поспать после обеда. Дневной сон хорошо девичье тело округляет, а то у вас сейчас кожа да кости. Прилегли бы вы.

— Прилягу обязательно, только чуть позже.

Однако едва Марфа вышла, недавний сытный обед намекнул, что я неправа.

В конце концов, ждать Марфу можно и лёжа. Это была явная попытка обмануть саму себя. Едва голова коснулась подушки, я уплыла в сон.

Разбудил меня голос Марфы Григорьевны.

— Что ж вы, Катерина Павловна, меня не дождались? — торопливо проговорила она. — Как есть в одежде легли. Я вас, конечно, не стала тревожить, но сейчас Григорий Иванович пришли. С Варварой Петровной внизу разговаривают. Вам бы раздеться и прилечь. Давайте я корсет вам распущу.

После дневного сна я всегда соображала хуже, чем после ночного. Но сейчас пришлось быстро включаться.

— Ни в коем случае, — возразила я, спуская ноги с кровати. — Я уже выздоровела. Слабости почти нет. Мы ведь договорились завтра в церковь сходить. А если я лежать буду, то кто ж меня выпишет?

— Как так «выпишет»? — не поняла Марфа.

М-да, ещё бы про больничный лист спросонок упомянула.

— Выпишет новые лекарства и велит дома лежать, — поправилась я.

Я села на кровати и оглядела себя.

Домашнее платье на то и домашнее, чтобы и присесть, и прилечь можно было, не помяв. Я разгладила ткань на бёдрах и на животе.

— Давно я уснула?

— Давно. К чаю время. Варвара Петровна уже велела самовар ставить. Доктор уйдёт, подам вам.

Время к чаю… Полдник, что ли? Я посмотрела на окно. Шторы были задёрнуты, но неплотно. Полной темноты ещё не было, но и яркость дня уже ушла. Дело к весне. Могло быть и шесть вечера, и полседьмого, вряд ли больше. Плохо, что в комнате не только зеркала, но и часов нет. У меня, человека двадцать первого века, едва я задумывалась о времени, рука дёргалась в поисках смартфона.

Как они здесь встречи назначают? Хотя у доктора же часы есть. Это мне, барышне, не положено.

Я перебралась в кресло.

Пока Марфа Григорьевна приводила в порядок постель, я успела заметить, что моё распоряжение она уже выполнила. На столе стояла чернильница, лежали два листа бумаги и ручка с пером. Тут же, на округлом пузике, стояло пресс-папье — эту штуковину я до сих пор видела только на картинках.

Ещё одна проверка на прочность. Живя в век высоких технологий, я и шариковой ручкой уже забыла, как писать. Вся деятельность — на компе. Ручкой или маркером только схемы порой чертила. Это ж как я буду выглядеть, когда клякс на бумаге насажаю? Придётся экспериментировать в одиночестве, чтобы не попасться. Только для тренировок двух листов бумаги явно не хватит.

— Катерина Павловна, — окликнула Марфа, — растрепались вы. Позвольте, я вас хоть немного в порядок приведу.

— Приведи, только убери с видного места бумагу и всё прочее.

Марфа поняла меня с полуслова.

Спрятала улики моей будущей деятельности в ящик комода и подступила ко мне со щёткой в руках.

Она только успела пригладить мои волосы и отойти в сторону, как дверь открылась.

Вошла Варвара Петровна, окинула меня взглядом и удовлетворённо кивнула.

— Проходите, Григорий Иванович, — позвала она.

Доктор прошёл в комнату с той же неторопливой деловитостью, что и в прошлый раз. Саквояж поставил на край стола и оглядел меня оценивающим взглядом.

— Ну-с, Катерина Павловна. Как мы себя чувствуем?

— Значительно лучше, Григорий Иванович. Всё, что вы велели, делала.

— Это хорошо. — Доктор приложил ладонь к моему лбу, затем подвинул стул поближе ко мне, сел и завладел моим запястьем. Щёлкнула крышка часов. Воцарилась минутная тишина. — Пульс ровный.

Спрятав часы во внутренний карман, он повернулся к тётке.

— Могу с уверенностью заявить, что горячка отступила, но следует помнить… — Он строго посмотрел на меня. — Организм ещё слаб после недавнего недуга, поэтому сейчас стоит избегать суеты. Продолжайте принимать хинную настойку, пока не закончится, и валериановые капли. Покой и послушание. Да-с. Молодым девицам свойственно после болезни активничать, рассуждать, считать себя умнее родственников. А это, Катерина Павловна, вреднее любой лихорадки. Родные знают, что вам потребно. На то они и родные.

Я покосилась на Варвару Петровну. Тётушка стояла с благостным лицом и кивала в такт каждому слову доктора.

Хм… Кажется, я знаю, почему они не сразу поднялись ко мне. Варвара Петровна использовала все возможности, чтобы внушить мне основы правильного поведения, в данный момент устами доктора.

— Понимаю, Григорий Иванович, — ответила я, не уточняя, что именно я понимаю, и тут же перешла к интересующему меня вопросу: — Мне бы хотелось завтра в церковь сходить на причастие и на исповедь. Поблагодарить за своё выздоровление.

Я возвела глаза к потолку.

— Правильная мысль, — одобрил доктор. — Только слабы вы ещё, Катерина Павловна. Варвара Петровна, вы бы съездили завтра с племянницей в церковь.

— Завтра никак, но могу с ней Марфу отправить.

Я чуть не подпрыгнула от радости. Хоть что-то складывалось в мою пользу. На обратном пути обязательно в фотоателье заеду. А от него сюда и пешком можно. Катина выборочная память подсказывала мне, что расстояние между домом и ателье — всего в пару кварталов.

— Только извозчика наймите, — позаботился доктор.

— Разумеется. — Варвара Петровна недовольно поджала губы.

Мысль о дополнительных расходах на меня ей явно была не по душе. Что ж поделаешь. Мне тоже не всё нравится, но я же молчу и только киваю, как китайский болванчик.

Далеко внизу звякнул колокольчик. Варвара Петровна повернула голову, прислушиваясь. И вскоре под дверью раздался голос Тимофея:

— Барыня, мадам Вернье пожаловали.

— Простите, Григорий Иванович, я отойду на минуту.

Варвара Петровна поспешно вышла. Шаги затихли на лестнице.

Доктор взялся за саквояж. Я смотрела на него и некоторое время взвешивала, стоит говорить или нет.

— Григорий Иванович, — начала я, всем своим видом демонстрируя смущение. — Нежелание дворянки выходить замуж за купца — это признак нервического расстройства?

Он поднял голову и напрягся.

Я пару раз хлопнула ресницами, изображая наивность.

— Что вы сказали?

— Тётушка намеревается выдать меня за купца. А я думаю, мои покойные родители этого не одобрили бы.

Молчание. Недолгое, но плотное.

— Мезальянс… — прозвучало это так, словно доктор ставил диагноз. — Дворянку за купца? — И после паузы: — От Варвары Петровны я об этом не слышал. Как я понимаю, вы с этим не согласны?

Я отрицательно мотнула головой.

Григорий Иванович выпрямился. Добродушный Айболит куда-то подевался. Передо мной стоял совсем другой человек. Жёсткий, принципиальный.

— Без вашего согласия, Катерина Павловна, невозможно, — отрезал он. — Это закон. Если оказывают давление — обращайтесь в дворянскую опеку. Предводитель дворянства следит за правами сословия. Это его прямая обязанность.

— Корсаков Алексей Дмитриевич? — уточнила я.

— Он самый. Его сиятельство строг в таких вопросах.

Строг? Сиятельство? У того мужчины, что три часа назад стоял в нашей прихожей, ещё и титул? Не зря Варвара Петровна сети на него пытается расставить.

Мне вспомнился небрежный жест, которым Корсаков стряхнул снег с волос. Надо сказать, думала я в тот момент только о том, что этот тип в наше время неплохо заработал бы на своей внешности.

Ну я и не знала до слов доктора, что моя судьба может зависеть от этого красивого мужчины. А если б знала?

Что, если я упустила шанс, который сам пришёл мне в руки?

Хотя… Как это могло выглядеть? Ну завела бы я разговор о том, что меня принуждают к браку. При Тимофее, который доложил бы дяде, при Марфе, которая поставила бы мне на вид несанкционированное общение с мужчиной.

А потом влетел бы и задержавшийся дядя…

Нет. Такие вещи на бегу не говорят. Да и кто знает, на чью сторону встанет этот «строгий человек».

По двадцать первому веку мне отлично известно, как легко должностные лица смотрят сквозь пальцы на вопиющие нарушения, если им так выгодно.

— Я сам сообщу кому следует, — произнёс доктор.

Я посмотрела на него с удивлением. Он перехватил мой взгляд.

— Одно дело — нервы, — сказал он сухо. — И совсем другое — честь дворянского имени.

Вот уж от кого не ждала помощи.

Спала я плохо: ворочалась, часто просыпалась.

Вчера я легко добилась при докторе сегодняшнего выезда, не подумав о возможных последствиях.

В тот момент я думала прежде всего о том, чтобы добраться-таки до Катиного фото-наследства. От того, удастся ли мне его освоить и сделать прибыльным, зависела моя будущая жизнь в этом мире.

Замужество с купцом меня больше не пугало. Я теперь знала, что в любой момент могу разрушить заключённые за моей спиной договорённости. Но это я обозначила как крайний случай. Лучше бы не доводить до публичного скандала. «Шкандаль», как его называла Марфа, отразится и на дяде, который ничего плохого Кате не желал, и на моей собственной репутации.

Потому и думала я в момент общения с доктором о посещении «Светописи». Поход в церковь стал для меня просто поводом.

Только после вечернего чая, когда Марфа сказала: «Сегодня без ужина, Катерина Павловна, завтра причастие», — я ощутила тревогу.

Я была абсолютно невежественна в религиозных обрядах.

Крестили меня в раннем детстве. И с той поры по пальцам можно было перечесть, сколько раз я посещала церковь: два венчания, одно отпевание и один раз меня попросили поставить свечу за здравие. При этом я понятия не имела, куда идти и что делать. Всё выяснила на месте у бабушки, продававшей свечи.

У Марфы Григорьевны спрашивать про порядки не станешь. Катя, как и любая девушка этого времени, должна была их знать как «Отче наш». Кстати, это была единственная молитва, которую я действительно знала наизусть, но отлично понимала, что этого недостаточно.

Амнезию демонстрировать поздно, да и опасно. Варваре Петровне на руку любое моё отклонение от нормы.

Проснувшись до света, я лежала, глядя в потолок, по которому плясали блики от лампадки, и пыталась призвать на помощь Катину память. Пусто.

Я подавила в себе беспокойство. Рано переживать. Память обычно проявлялась неожиданно, она словно встраивалась в мои действия, напоминая о том, чего я не могла знать. Может, и на этот раз так же будет?

Когда за окном начало сереть, я не выдержала и поднялась. Приводить дух в порядок стоило начать с тела. На этот раз я не стала мудрить с йогой: ограничилась простой суставной гимнастикой, затем перешла к лёгкой растяжке.

Скрип шагов за дверью застал меня, когда я, игнорируя головокружение, пыталась достать пола кончиками пальцев.

Испытывать нервы няни я не стала. Тут же села на кровать.

— Проснулись, Катерина Павловна?

— Давно. Лежала и думала про сегодняшний наш поход в церковь.

— Это правильно. Перед исповедью всегда нужно время о душе подумать. Господь небрежения не любит. Давайте-ка умываться.

Умылась я холодной водой. Марфа помогла мне одеться. Я впервые столкнулась с местной одеждой в полном объёме. Сорочка, затем уже знакомый мне корсет. Снизу — панталоны из мягкой фланелевой ткани, шерстяные чулки с подвязками. Затем шло аж две нижних юбки. И только поверх всего этого — платье из плотной тёмно-серой шерсти.

Я точно не должна была замёрзнуть, но вот как быть с этим всем, если потребуется, скажем, сходить в туалет? Хорошо, что завтракать перед исповедью и причастием не положено. Как-нибудь продержусь.

Уже внизу, в прихожей, Марфа зашнуровала на мне высокие тёплые ботинки и помогла надеть шубку, крытую тёмно-синим сукном, с меховой оторочкой по вороту и обшлагам. Шубка заканчивалась чуть выше колена, и я порадовалась многочисленным слоям тёплой одежды.

На улице было темно и морозно. Извозчик уже ждал у крыльца. Тимофей, позаботившийся об этом, стоял рядом. Я забралась в санки, Марфа тут же укутала мне колени меховым пологом и подала муфту того же цвета, что и оторочка шубки. Лошадь тронулась, заскрипели полозья по укатанному снегу.

Я с интересом вертела головой, пытаясь найти хоть какие-нибудь связи с моим временем. Они были. Даже в центре уральской столицы сохранились подобные исторические дома, так что, если абстрагироваться, можно было себе представить… Угу… Разве что с большой натяжкой. Сани на трамвай мало похожи.

Улицы были почти пустые: редкие прохожие, пара саней навстречу. Кое-где светились окна, но не привычным электрическим светом, а подрагивающим пламенем свечей. Небо на востоке чуть посветлело — не рассвет ещё, только его обещание.

К церкви мы подъехали минут через пятнадцать. Здесь, на небольшой площади, было более людно. То и дело подъезжали экипажи, подходили и пешеходы — время службы.

Марфа расплатилась с извозчиком — кошель с мелкими монетами был у неё, — и мы поднялись по ступеням. Начиналось моё испытание.

Я, как и все, перекрестилась, прежде чем войти в церковь. Переступила порог, сделала ещё пару шагов и застыла.

Меня окутал запах воска и ладана. И всё вокруг сразу показалось странно знакомым, таким, словно домой вернулась.

— Катерина Павловна, — с тревогой окликнула меня Марфа.

Я покачала головой: оставь меня. Марфа поняла, встала чуть в стороне.

Я вытерла слёзы. А затем моя рука сама, как положено, коснулась лба. Я осенила себя крестным знамением.

Сейчас я ощущала себя и Катей из двадцать первого века, и одновременно той Катей, которой не суждено было прожить долгую и счастливую жизнь в девятнадцатом.

Появилось осознание: пока мир снаружи стремительно менялся, внутри храмов всё оставалось таким же, как было много веков назад. Именно вера связывала века и поколения нитью, нет даже не нитью, а прочным канатом. Благодаря этому я ощутила и свою связь с Катей. А ещё я ощутила её печаль. В груди защемило от чувства потери. Ушедшая девушка всё ещё была связана с этим миром.

Маму Катя помнила смутно, а сейчас её лицо возникло передо мной как живое. Брата, едва родившегося, Катя не помнила вовсе. Ей самой на тот момент было лет шесть.

— Марфа Григорьевна, — негромко позвала я, — давайте сначала свечи за упокой родителей поставим и… брата.

— Благое дело, — так же тихо откликнулась Марфа, не удивляясь моему обращению.

Она направила меня к женщине, продававшей свечи.

Подсказки мне больше не требовались. Я знала, куда идти и что нужно делать. Марфа выбрала для меня три свечи, я присоединила к ним четвёртую. Она промолчала, но украдкой смахнула слезу. Поняла ли?

Я подошла к прямоугольному столику с ячейками для свечей. Сейчас в нём горели всего две. Я зажгла от них свою первую, затем вторую и третью, выполняя всё, что положено по обряду.

«Упокой, Господи, душу…». — В конце я произнесла имена Павла, Елизаветы, маленького Александра. Затем помедлила и зажгла четвёртую свечу — за Екатерину.

Мир на миг остановился, застыло пламя свечей, а затем тёплая волна окатила меня изнутри. И в душе прозвучало непроизнесённое слово: «Живи».

На исповедь я шла уже спокойно. Марфа меня больше не направляла.

Синие.

Глаза у Корсакова были настолько пронзительно-синими, что я застыла с полураскрытым ртом, как малолетняя фанатка при виде местного Алена Делона.

И ведь похож, зараза, на идеал, только вот борода… хотя и она такая по-французски опрятная, что совершенно не портит…

Что за мешанина у меня в голове?

Упс! Бумага с добытыми данными выскользнула из рук и спланировала на пол осенним листком.

— Екатерина Павловна? Рад встрече! — В голосе предводителя дворянства были те самые обволакивающие ноты, которые впечатлили меня ещё при первой встрече, но там между нами была безопасная дистанция — целый лестничный пролёт.

Здесь же, на расстоянии вытянутой руки, бархатный голос беспрепятственно внедрился внутрь моего позвоночника и прокатился по нему волной жара. Как там было у юмориста? «Спинным мозгом чувствую…»

Вот мне только гормональной реакции на первого встречного не хватало. Видно же, что дамский любимчик. Пора делать ноги, а не стоять столбом. Ах да, я же ещё не поздоровалась.

— Добрый день, Алексей Дмитриевич, — выдавила я, присев в подобии реверанса.

Затем помедлила, не понимая, как в моём многослойном наряде поднять упавшую бумагу: сесть на корточки или наклониться.

Однако Корсаков опередил: быстро наклонился, поднял отлетевший лист и скользнул взглядом по цифрам. Бровь его приподнялась. Он сделал свои выводы.

— Решили сами заняться делами? — спросил он. — Похвально.

На красивом лице мужчины появилось снисходительное выражение. И ещё это его «Похвально». Бр-р-р. Ещё бы за ушком почесал одобрительно.

Я выхватила бумагу из его рук — получилось резче, чем хотелось бы, — и поспешно свернула лист в четыре раза.

— Почему бы и нет? — сухо ответила я. — Полагаю, это моё личное дело.

Корсаков чуть наклонил голову вправо, и не думая смущаться. Напротив, в глазах мелькнул интерес.

— Разумеется, ваше, пока всё по закону.

Он это на что намекает? На то, что в права наследства я ещё не вступила? И все права у дяди?

— В каком смысле? — Я с вызовом посмотрела ему в глаза. — Вы правда считаете, что, интересуясь делами отцовского наследства, я совершаю что-то противозаконное?

— Напротив. Похвально, что Дмитрий Александрович не оставляет вас в неведении.

— Он вам об этом сказал вчера? — не смогла не спросить я, изо всех сил стараясь избежать ехидной интонации.

Не уверена, что у меня получилось.

Взгляд Корсакова стал внимательным.

— Моя обязанность, — почти ласково сказал он, — быть в курсе дел дворянских сирот. Если что-то беспокоит — обращайтесь. Хотя, полагаю, нужды в этом не будет: Дмитрий Александрович уверил меня, что «Светопись» работает и что готов и после вашего совершеннолетия, вплоть до замужества, помогать вам управляться с делами.

Вот уж спасибо, не стоит. Уже управился.

Очень хотелось выпалить в лицо этому предводителю правду про то, что дядя сам в неведении, что тётя подделывает счета и что до первого марта нужно купцу заплатить триста пятьдесят рублей.

Но слова Марфы про честь имени, которая «превыше всего» зацепили. Да и не знаю я, что на уме у этого предводителя. Разберусь сама. Сегодня же с дядей пообщаюсь.

Поэтому я ограничилась натянутой улыбкой и словами:

— Думаю, я справлюсь. Есть у меня идеи, как сделать «Светопись» более доходной.

Наверное, и это я зря сказала, но как же приятно было видеть, как снисходительное выражение исчезает с лица этого предводителя команчей, тьфу ты… дворянства, и его сменяет изумление.

Подходящий момент исчезнуть.

— Всего доброго. — Я кивнула, а затем гордо вскинула голову и направилась к выходу.

Марфа уже открыла передо мной дверь.

— До встречи, Екатерина Павловна, — раздалось мне вслед, прежде чем дверь за мной захлопнулась.

Вот ведь… Щёки горели так, что хотелось сгрести с перил снег и приложить к ним. Перед глазами всё ещё была снисходительная полуулыбка Корсакова, а в ушах это его «Похвально». Ну ведь нормальный, наверное, мужик по местным меркам. Почему так бесит?

— Извозчика взять прикажете? — тихо спросила Марфа, напомнив о себе.

— Нет. Пройдёмся.

— Слабенькая вы после болезни, — покачала головой моя спутница, — не стало бы хуже.

— Недалеко, — напомнила я. — Все бока отлежала.

— Ну что ж… — Марфа подала мне муфту.

Однако я и шага не успела сделать, как рядом остановилась карета. Заржали лошади. Я едва не шарахнулась от края тротуара. Устояла только потому, что страх запутаться в юбках оказался сильнее. Кто ж так пугает?

— Екатерина Павловна, какими судьбами? Позвольте вас подвезти.

Дородный мужчина с обширной растительностью на лице спустился по ступенькам и встал у меня на пути. Машинально я отметила несколько крошек в его бороде и с трудом удержалась, чтобы не поморщиться. Вот почему я терпеть не могу бороды: никакой гигиены.

— Благодарю вас, — сухо сказала я. — Хочу пройтись.

— Вижу, вы поправились. — Бородач сощурился, оглядев меня липким взглядом сверху донизу, и добавил тоном человека, уверенного в себе: — После обеда заеду к вам.

Слишком уверенного…

— Как вам будет угодно, — вылетела у меня первая пришедшая на ум вежливая фраза, сдобренная, впрочем, полнейшим равнодушием.

— Рад, рад видеть вас в добром здравии. Сегодня обо всём и переговорим.

Ответа мужчина от меня и не ждал, вернулся в свою карету.

Я проводила его взглядом, и тут в памяти открылось окошко.

— Шубин? — спросила я Марфу.

— Он самый, — дрогнувшим голосом подтвердила она. — Неужто по своему сватовству приедет. До Масленицы торопится.

— Как же не вовремя, — пробормотала я, только сейчас сообразив, что купец, во-первых, видел, откуда я вышла, а во-вторых… я опустила взгляд на сложенный листок, который всё ещё держала в руке… во-вторых, наверняка заметил, что вышла я из лакомой для него «Светописи» с бумагой в руках.

Нехорошо получилось. Мне бы сначала с дядей переговорить.

Настроение испортилось, правда, ненадолго. В любой неприятной ситуации я привыкла прибегать к методу Робинзона Крузо. Попав на необитаемый остров, он разлиновал тетрадку на два столбца. В левом написал плохое, в правом — хорошее.

«Я попал на необитаемый остров — это плохо. Но я не утонул, как все остальные, — это хорошо»*.

Купец придёт раньше, чем я поговорю с дядей, — плохо. Но информация из «Светописи» в любом случае — хорошо.

Приободрившись, я не спеша в сопровождении молчаливой Марфы Григорьевны направилась к дому.

Большая Торговая к этому времени уже полностью проснулась. Из магазина «Мануфактура» двое мужчин вытащили тюк с тканями и укладывали его на повозку, запряжённую лошадью, понуро опустившей голову.

Тротуар был деревянный, местами подмороженный, и я машинально смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться.

Всё было другим. Из труб валил дым, и из-за этого пахло как в коттеджных посёлках по выходным, когда вырвавшиеся на природу горожане топили бани, вместо автомобильных выхлопов — запах навоза.

И звуки: ни тебе гудков автомобилей, ни рокота моторов, зато цокот копыт, скрип полозьев, щёлканье кнута.

И люди в одежде из исторических кинофильмов. Вот бы мне сейчас фотик в руки.

Я поймала себя на том, что мысленно выстраиваю кадр: вот эти двое с тюком на фоне вывески, низкое зимнее солнце — сбоку, длинные тени.

Увы, при технике мокрого коллодия картинка всё равно смажется, а вот с сухим желатином можно было бы попробовать, там выдержка короче. Зря я всё-таки послушалась Адриану и не прихватила свой Зенит. Объектив пригодился бы.

Тьфу ты, пора уже забыть и про Адриану, и про Зенит, и про книгу. Я здесь и сейчас. Из этого придётся исходить.

— Калачи горячие, пироги с капустой, с яйцом!

Запах ударил в нос раньше, чем я увидела мальчишку с лотком, накрытым полотном. Я невольно замедлила шаг.

— Купите, барышня, ещё горячие.

Я сглотнула.

Есть хотелось. С вечера ничего, потом причастие, потом церковная служба, потом «Светопись» — и всё на пустой желудок.

Марфа шла рядом. Деньги на мои расходы у неё были, предлагала же взять извозчика. Но просить было неловко. Не чувствовала я эти деньги своими.

Я улыбнулась мальчишке, покачала головой и прибавила шагу.

Варвара Петровна вошла по-хозяйски, без стука. Окинула комнату взглядом, задержала его на Марфе и резко бросила ей:

— Ступай.

Марфа поклонилась и вышла. Варвара Петровна уселась на стул напротив меня и натянуто улыбнулась.

— Ну как, сходила в церковь? Исповедалась, причастилась?

— Да, тётушка.

— Тяжело, поди, после болезни?

— Слава богу, я себя хорошо чувствую.

— Это хорошо. — Тётя помолчала. — Да только по улицам тебе рановато шастать.

— Все бока отлежала, тётушка. Хотелось воздухом подышать.

— Это понятно. А в «Светопись» зачем заходила?

Опаньки! Быстро, однако, она пронюхала. Быстрее, чем хотелось бы.

— Ехали мимо, попросила остановить. Давно не была. Решила заглянуть и узнать, как дела обстоят.

— И как же?

— Карла Генриховича повидала. Он всё тот же. Работает не прерываясь. Когда я зашла, как раз готовил пластины к съёмке. Сказал, что ждёт клиентов.

— И что сказал? Много ли их бывает?

«А то вы не знаете, Варвара Петровна?» — подумала я.

Но вслух произнесла:

— Об этом мы не говорили. Он только жаловался, что денег на реактивы не хватает.

Тётя хмыкнула.

— Он всегда на что-нибудь жалуется.

— Я сама видела, как он пластины для фотографий теперь водкой обезжиривает вместо спирта. Говорит, на спирт средств не хватает. Батюшка мой сказывал, что непременно спирт нужен.

Варвара Петровна чуть прищурилась.

— Вот как. Так ему на спирт деньги выделяются. Поди, водой разводит из экономии. Надо будет проверить, не ворует ли.

Мне стало неприятно. Но я промолчала. Рано. Держись, Катя!

Тётя тем временем продолжила разведку боем:

— А что за бумагу ты из «Светописи» вынесла?

«Значит, информация от Шубина», — отметила я. В том, что он видел листок, я не сомневалась. Но вот то, что он придал этому значение и сообщил тёте, говорило, что купец встревожился. И следовательно…

— Карл Генрихович записал список реактивов, которых не хватает, — нашлась я. — Я хотела спросить у дядюшки, можно ли изыскать на это средства.

— А Дмитрия Александровича зачем беспокоить? Я сама управлюсь. Давай листок.

— Так нет его. Ветер вырвал из рук и под копыта лошади бросил, — вдохновенно врала я. — Но я наизусть помню.

Тётка помолчала секунду, потом хмыкнула.

— Ну нет так нет. Сама зайду завтра, проверю, что там. Хотя основное я и так знаю. — Варвара Петровна вздохнула с видом человека, которому тяжело говорить, но она всегда за правду, а потому молчать не будет. — Совсем плохо там стало. Боюсь, как бы «Светопись» вовсе не зачахла. А зачахнет — и останешься ты без приданого, Катенька. Поторопиться тебе надо с замужеством.

— А как же родительский дом? — спросила я. — Или не приданое?

Варвара Петровна посмотрела на меня с лёгким удивлением, словно я спросила о чём-то давно известном. В принципе, я помнила её слова о залоге, но решила ещё раз послушать, что скажет.

— Я ж тебе говорила, что твой батюшка его заложил перед самой смертью. А выкупить-то не на что.

— Странно, — произнесла я, наморщив лоб, словно пытаясь припомнить. — Батюшка незадолго до смерти говорил о доме иначе. Он, когда совсем плохо себя почувствовал, сказал, что дом и «Светопись» — это всё, что у нас есть, и если он помрёт, то мне останется.

— Вон как ты заговорила, — зашипела тётка. — А то, что денег со «Светописи» твоей на твоё же содержание едва хватает, он не говорил? «Светопись» ваша — баловство одно, какие с неё деньги?

Трудно было сдержаться, но я смогла. Цифры Карла Генриховича я дяде покажу — пусть сравнит.

Ободрённая моим молчанием, тётя продолжила, но уже мягче:

— Мала ты ещё в таких делах разумение иметь, Катенька. Я же тебе добра желаю. У Фёдора Степановича два доходных дома, мануфактура, бакалея. Будешь как сыр в масле кататься.

Сказать ей прямо сейчас, что никакого Шубина не будет? Скандал начнётся. А потом ещё один — из-за «Светописи». Вот вернётся дядя — и сделаем два в одном.

Тётка, видя, что я не возражаю, слегка оживилась.

— Кстати, встретила давеча Фёдора Степановича. Он обещался заехать после обеда. Приведи себя в порядок.

Она поднялась и вышла.

Я выдохнула с облегчением.

Обед мне по-прежнему принесли в комнату, но ела я без особого аппетита. Марфа смотрела на меня с нарастающим беспокойством.

— Уж не заболеваете ли вы снова, Катерина Павловна?

— Нет, нянюшка, всё хорошо. Завтракали недавно, не проголодалась ещё. — Я отложила ложку. — Полежу немного. Рано встали, в сон клонит.

— Варвара Петровна велели одеться да причесаться как следует, — напомнила Марфа. — Если не успеете — ругаться будет.

— Платье приготовь. А причешемся и оденемся, как придёт. Подождёт Шубин, если что. Не мне эта встреча нужна, а ему.

У Марфы приподнялись брови от моей дерзости, но она промолчала. И мне показалось, что ей понравилось.

Я легла, не раздеваясь, поверх покрывала и закрыла глаза. Мысли поплыли сами собой, и я незаметно задремала.

Мне снилось, что я в роскошном дамском платье выхожу из кареты возле красивого особняка. Вокруг несчётное количество цветов на клумбах. А у дверцы кареты стоит Корсаков и подаёт мне руку — спокойно, как будто так и надо.

Даже во сне я удивилась и, сделав шаг, оступилась. Корсаков поймал меня в объятия, и я несколько мгновений стояла, уткнувшись в его камзол, пахнущий горьковатой полынью. А затем я подняла голову. Он наклонился. Синие глаза оказались очень близко. Я чуть раскрыла губы, ожидая поцелуя…

— Барышня, вставайте. Шубин приехали.

Я открыла глаза. Ёшкин кот, такой сон прервали.

Рядом с кроватью стояла Марфа и нервно поглядывала на дверь.

— Плохо, что вас видели на улице, — покачала головой она. — Сказались бы уставшей. Сразу после болезни поход в церковь — нелёгкое испытание.

Я прислушалась к себе. Организм чувствовал себя неплохо. Даже очень неплохо.

— Болезнь уж три дня, как отступила, нянюшка, — сказала я, садясь на кровати. — Не вечно же на неё ссылаться.

— Так-то оно так, да только отложить бы встречу с купцом до прихода Дмитрия Александровича. — В голосе няни прозвучала тревога. — Не ровён час, Варвара Петровна вспомнит о каких-то своих делах да оставит вас с Шубиным наедине. Это ж потом разговоры пойдут о чести девичьей.

А вот это своевременное предупреждение.

— А если вы со мной пойдёте?

— Да какая из меня защита? Кто помешает Варваре Петровне услать меня по делам?

Понял — принял. Я задумалась.

— И, Катерина Павловна, не должно к прислуге на вы обращаться, — предупредила меня Марфа Григорьевна. — Так вы себя выдадите.

— Непривычно, — вздохнула я. — Вы меня старше.

— Вы дворянка, а я из простых горожан буду. Родители мои — из крестьян.

— Понимаю, — уклончиво ответила я. — Постараюсь.

Не было смысла заводить разговор об отсутствии сословий в будущем, мы-то с ней находились тут, в этом времени. А значит, ни к чему смущать народ. Права няня: привыкать мне надо.

Марфа помогла мне сменить платье на подобное, но из более тонкой шерсти. Пока она затягивала шнуровку, я попросила:

— Ослабь немного, нянюшка.

— Осанка пострадает, Катерина Павловна, — проворчала Марфа, но ослабила.

Чулки она подала хлопковые.

— Нянюшка, так не видно же под платьем, — попыталась возразить я, с тоской думая о том, сколько возни с подвязками.

Марфа посмотрела на меня с таким выражением лица, будто я предложила выйти к гостю в ночной рубашке, но аргумент подобрала другой.

— Только выздоровели, Катерина Павловна. Надевайте. От пола холод идёт.

После колючей шерсти хлопок показался мягким, и я смирилась.

Из предложенных трёх платьев я выбрала тёмно-синее, с закрытым воротом и длинными рукавами — скромное и строгое. Для домашнего визита нежеланного гостя в самый раз. Затем Марфа усадила меня на стул и принялась за причёску. Уложила волосы наверх, выпустила несколько прядей у висков.

— Поглаже причеши, нянюшка.

— Так моднее, Катерина Павловна.

— Мне там не перед кем красоваться.

Марфа одобрительно кивнула.

— Правда ваша, голубушка.

Мне почудилась лёгкая заминка перед словом «голубушка», но, видимо, няня тоже решила, что принимать новую реальность нельзя частично.

Марфа убрала пряди, как я попросила, уложила всё гладко, закрепила шпильками из незнакомого материала.

Затем отступила на шаг, оглядела меня и произнесла одобрительно:

— Строго выглядите, Катерина Павловна. Оно и к лучшему.

Едва Марфа убрала гребень в сторону, дверь распахнулась.

Вошла Варвара Петровна, окинула меня взглядом и поморщилась.

— Что ты как монашка вырядилась.

— Разве это плохо, тётушка? — с невинным видом поинтересовалась я. — Батюшка в церкви говорил, что молодой девушке скромность к лицу.

— И в старых девах оставаться тоже к лицу?

— Это уж как Господу угодно, — смиренно ответила я.

— Шубин уже вторую чашку чая допивает, — не унималась тётка. — Переодеться некогда, так хоть локоны выпусти. — Она повернулась к Марфе: — Ну-ка.

— Не надо, нянюшка, — сказала я прежде, чем Марфа успела шагнуть ко мне с гребнем.

Варвара Петровна смотрела на меня несколько секунд.

— Дерзка ты больно стала, Катерина.

Я промолчала. Для неё дерзость, на мой взгляд — здравый смысл. Хотя, если купцу моя «Светопись» нужна, ему наплевать будет на то, как я выгляжу.

— Следуй за мной да не вздумай рот не в том месте открывать. Раз уж ты тут про скромность вещаешь, то и помни, что главное для девушки — старших слушаться.

Угу. Непременно, тётушка.

Тётя развернулась и, подождав, когда я встану за ней в кильватер, направилась к выходу.

На лестнице меня встретил запах свежей выпечки. Чувствовалось, что к встрече дорогого гостя готовились.

Холод ступеней проникал сквозь тонкую подошву домашних туфель. Пожалуй, Марфа насчёт чулок всё-таки права.

Некоторое время я колебалась: сразу пойти к себе или подождать Варвару Петровну в гостиной. В принципе, без разницы. Судя по её последнему взгляду, брошенному в мою сторону, она меня везде найдёт. Я налила ещё чашку чая и принялась пить маленькими глоточками, просто наслаждаясь вкусом.

Ждать долго не пришлось.

Варвара Петровна вошла в гостиную со скорбным выражением лица, которое пришлось бы кстати на похоронах.

— Мне жаль, племянница, что ты отвергла достойного человека. Когда-нибудь ты поймёшь, что упустила свою единственную возможность. Кто возьмёт тебя замуж без приданого? Ты же не думаешь, что я Сонечкино приданое на двоих буду делить?

— Нет, конечно. Я на него и не претендую.

— Ишь ты, не пре-тен-дует она, — по слогам проговорила тётя. — Слово-то какое модное. А на что ты пред… претендуешь? На то, чтобы всю жизнь в приживалках при сестре жить? Ну что ж, образование у тебя есть, будешь нянькой да гувернанткой при своих племянниках. А ведь могла бы… — Варвара Петровна всхлипнула и вытерла глаза платком.

— Как сыр в масле… — подсказала я.

Тётя посмотрела на меня с подозрением. Видимо, с интонацией я не угадала.

— Именно как сыр в масле, — нерешительно продолжила она. — Только едва ли Фёдор Степанович после такого оскорбления зашлёт сватов в третий раз. Первый раз ты изволила притвориться и упасть в обморок, а сегодня…

— Притвориться? Вы хотите сказать, тётушка, что горячка, когда я едва не умерла, была притворством?

— Горячка — следствие твоего неразумного поведения. Не ты ли бросила в лицо одному из богатейших людей города: «Нет! Ни за что!» А уже потом свалилась в безобразный наигранный обморок. Даже упасть красиво не смогла, рухнула, как полено.

В этот момент я как раз сделала очередной глоток чая и едва не подавилась.

— Вы хотите сказать, тётушка, что, если бы я осела на пол изящно, это выглядело бы более естественно? — Мне стоило труда произнести это без сарказма.

— Это можно было бы выдать за флирт. Но Фёдор Степанович простил, узнав, что ты больна, и пришёл второй раз. — Варвара Петровна горестно вздохнула. — И то, что казалось случайностью, сегодня стало оскорблением.

— Оскорблением? — Я сощурила глаза. — Разве можно назвать вежливый отказ оскорблением? Скорее, это Фёдор Степанович своими угрозами разорить «Светопись» перешёл границы, превратив сватовство в торг.

Тётя изумлённо моргнула, выходя из образа плакальщицы на моих похоронах.

— Да что ты такое говоришь, охальница⁈ Он по доброте душевной твою жизнь устроить хотел, дело твоего отца спасти.

— Вы сами в это верите, тётушка? — не выдержала я.

Она опешила.

— Во что?

— В доброту душевную. Когда это купец своей выгоды не знал? Что вы ему пообещали за меня? Только «Светопись»?

— Да как ты смеешь?

И меня осенило. Рука застыла в воздухе, так и не поставив чашку на стол.

А точно ли это игра в одни ворота? Гораздо интереснее, что Шубин тёте пообещал… Ведь если милая тётушка весь год «стригла» фотоателье, как овечку, и готова от этого отказаться, значит, мзду ей за это купец обещал куда большую. Это надо бы обдумать и попытаться понять.

— Смею, Варвара Петровна. «Светопись» мой отец основал не для того, чтобы она в чужие руки перешла.

— Да кому она нужна?

— Мне, — твёрдо сказала я. — И вашему Фёдору Степановичу, который понимает, что дело это прибыльное.

— С чего бы? — Варвара Петровна начала закипать. — Одни убытки с твоей «Светописи». Если бы я из хозяйственных денег последние два месяца на спирт да на всякие аптечные порошки и вонючие жидкости не выделяла, то и вовсе всё остановилось бы.

— Хорошо. — Я вскинула подбородок и пристально посмотрела тёте в глаза. — Поговорю сегодня с дядей. Сама займусь «Светописью», чтобы вам на неё больше не надо было тратить свои деньги. В столицах, говорят, фотография всё моднее и моднее становится. Глядишь, и заработаю себе на приданое.

У Варвары Петровны чуть глаза из орбит не вылезли.

— Заработаешь? Да когда это дворяне делами занимались? Говорю ж тебе, бестолковая, Фёдор Степанович из милости…

— Нет, тётушка, в милость купеческую я не верю. Да и не хочу я за старика идти. Даже гувернанткой у племянников лучше быть. Батюшка в гробу перевернётся, если я дворянство на сытую жизнь променяю.

Варвара Петровна побагровела.

— Перевернётся! — Голос у неё сорвался. — Да батюшка твой и сам без гроша помер, вот и всё его дворянство! Одна гордость осталась, а с гордости сыт не будешь! Чем тебе купец не угодил, чтобы ты нос задирала?

— Однако же сами вы предпочли выйти за дворянина не из богатых, — заметила я. — И для Сони, насколько я понимаю, тоже не купца ищете.

— А это тебя не касается, — отрезала тётя.

— Не касается, — миролюбиво согласилась я. — Насчёт «Светописи» я с дядей поговорю сегодня. Думаю, моих знаний арифметики хватит, чтобы разобраться: прибыль там или убытки, при том что посетителей стало больше, чем при батюшке.

Варвара Петровна побледнела. В глазах мелькнула тревога.

А ну как дядя узнает о её махинациях. А ведь он узнает, и сегодня же.

— Не думаю, что у Дмитрия Александровича найдётся время делами «Светописи» заниматься, у него своих дел много, — процедила она. — Нечего тебе его отвлекать. Иди к себе, Катерина.

— Вот потому и поговорю, что раз ему некогда, — заявила я, поднимаясь. — Сама займусь «Светописью», пока она совсем в упадок не пришла.

«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…»

Я с трудом удержала неуместный смешок, слишком уж не вовремя в моей голове заговорил шеф гестапо.

— Дядюшка? — Я вопросительно посмотрела на родственника.

Тот уже вышел из-за стола, чтобы поприветствовать Корсакова.

— Да, Катя, останься. Я правильно понимаю, Алексей Дмитриевич, вы по делам опеки? — спросил дядя.

— Правильно. — Корсаков пожал руку Дмитрию Александровичу.

Но тон его был настолько ледяным, что даже я поёжилась.

Дядя указал Корсакову на кресло, а сам остался стоять. Я, уже не спрашивая разрешения, тихонько пристроилась на краешке дивана. Спина прямая, руки сложены на коленях.

— Вы тоже садитесь, Дмитрий Александрович, — по-хозяйски распорядился Корсаков. — Разговор потребует времени.

— Приказать подать чаю? — Голос дяди дрогнул.

— Позже.

Я обвела глазами присутствующих. То, что Варвара Петровна уже несколько раз поменяла расцветку, сложно было не заметить. Мне её было совершенно не жаль. Надеюсь, она не успела потратить все прикарманенные деньги, и дядя вытрясет из неё на оплату аренды, а может, и не придётся платить семьсот рублей, если тётя поймёт, что вернуть расписку в её же интересах.

В случае чего я признаюсь, что вчера заходила без него в кабинет и эту самую расписку в руках держала. Я ведь могла отправиться на поиски родного дяди? Могла. А увидев документы своей «Светописи», могла туда нос сунуть? Тоже могла.

Но это потом, а пока мне было интересно, каким ветром принесло предводителя команчей, и почему он так грозен.

Дмитрий Александрович сел в кресло напротив Корсакова, и я отметила, как пальцы дяди сжали подлокотники — да так, что костяшки побелели.

Волнуется? Есть из-за чего. Начальство пришло явно не с похвалой, да ещё и в аккурат на семейные разборки.

— Дмитрий Александрович, мы с вами только вчера говорили о вашей подопечной. Вы уверяли, что всё нормально. А сегодня мне принесли известие, что ваша супруга оказывает давление на Екатерину Павловну с целью устроить мезальянс. Так ли это?

Ух ты! Григорий Иванович подсуетился, не иначе. Он же вчера сказал: «Я сам сообщу кому следует».

Ай да доктор, ай да… молодец. Поздновато немного. Я уже сама отбилась, но всё равно приятно.

— Этот вопрос уже решён, так ведь, Варвара Петровна? — Дядя грозно посмотрел на жену.

— Так, — подтвердила она, заискивающе улыбаясь. — Фёдор Степанович Шубин действительно сватались, да только Катерина Павловна ему отказали. Я не настаивала.

В комнате было пусто.

Я с грохотом опустила на стол отвоёванные в честном сражении документы и задумалась. Двери здесь не запирались. Сейфа, скорее всего, даже у дяди в кабинете не было.

И где я могу их оставить? Или в этом пока нет необходимости?

Едва ли тётя прямо сейчас придёт пакостить. Те документы, что она принесла, ей теперь нет смысла прятать. Конторская книга ценности не представляет. Она в запущенном состоянии, теперь её придётся заполнять мне. Остаются те документы, что в папке, из которой Варвара Петровна не так давно утащила расписку. Вот расписку прежде всего и стоит спрятать, а ещё договор на аренду.

Я раскрыла папку, чтобы проверить, что там есть ещё.

Ой! А вот и не только договор. Я просматривала листок за листком. Как же сложно всё-таки после мира, где все договоры печатались на компе, а не писались от руки, вчитываться в разные виды почерков.

Договор с аптекой Краузе — это название я уже слышала — на поставку почти всех необходимых компонентов. Отдельно договор с каким-то купцом Прохоровым на поставку коллодия.

Все договоры подписаны ещё Катиным отцом. И все рассчитаны на год. Я просмотрела даты. Ёшкин кот! С аптекой год заканчивается через пять дней, с Прохоровым — через три.

Это я вовремя заглянула.

Дверь тихонько скрипнула.

— Катерина Павловна…

— Заходи, нянюшка.

Марфа вошла, плотно притворив за собой дверь, и сразу окинула взглядом стол с разложенными бумагами.

— Куда всё это деть? — спросила я. — Двери здесь не запираются.

Марфа помолчала секунду, потом подошла к комоду, выдвинула нижний ящик и достала со дна небольшой ключ.

— Вот. — Она протянула его мне. — Нижний ящик запирается. Два ключа от него есть. Один я у себя храню. Второй тут, если вдруг вам понадобится.

Я взяла ключ.

— Какая же ты предусмотрительная, нянюшка. Спасибо.

Марфа наклонила голову и сдержанно улыбнулась. Чувствовалось, что похвала ей приятна.

Я сложила расписку, договор аренды и оба договора на поставку в отдельную стопку, убрала в нижний ящик и заперла. Ключ повесила на шнурок под платье — пусть будет при мне.

Марфа проследила взглядом и одобрительно кивнула.

Дверь приоткрылась. Заглянула одна из тех девушек, что прибирались у меня и приносили еду.

— Барин велели передать: просят к вечернему чаю.

Несколько дней я уже в доме, а с обитателями незнакома. Так недолго и проговориться где-нибудь.

— Сейчас, — сказала я. — Подожди в коридоре.

Девушка вышла. Я повернулась к Марфе и спросила шёпотом:

— Как её зовут и вторую тоже?

— Эту — Глаша, — так же тихо ответила та. — Вторую — Поля.

Я кивнула и вышла.

Я повернулась на бок и открыла глаза. Половицы пересекала серая полоска света, пробившаяся в узкую щель между ставнями.

Интересно, сколько сейчас времени? Мир высоких технологий разучил нас определять время по положению солнца и пению петухов.

Как фрилансер на работу я к определённому времени не вставала и, во сколько светает в феврале, понятия не имела.

Я прислушалась к себе: вроде выспалась — значит, лежать не имело смысла. А вот попробовать размяться — имело.

В комнате было прохладно, поэтому я начала бодро с махов ногами и вращения рук, осторожно, чтобы с непривычки не устроить себе растяжение.

Бросив покрывало на пол, попыталась качнуть пресс. Результат огорчил. Для Катиных мышц это упражнение стало сюрпризом. Выпады с собственным весом тоже не пошли, то есть любая силовая нагрузка была для этого тела в новинку. Оно вообще реагировало не так, как моё. Моё знало свои пределы. А в этом я ощущала себя, как в чужой квартире.

Придётся начать с чего-то полегче, с обычной суставной гимнастики.

После разминки, я рискнула вспомнить Сурью Намаскар. На этот раз обошлось без головокружений. Правда, стоять в планке нетренированные руки отказались, зато гибкость оказалась куда лучше моей. И мышцы на осторожное растягивание отреагировали с благодарностью.

Я немного поэкспериментировала. Хм, если заниматься регулярно, можно будет и на шпагаты сесть. Ясное дело, что демонстрировать свои достижения будет некому. Не помню, чтобы Наташа Ростова и прочие дамы из русской классики уделяли внимание физкультуре.

Интересно, а чем тут люди вообще занимаются в плане здоровья? Или расчёт только на природные ресурсы организма?

С каким генетическим набором родился, то и принял как данность. А дальше: сколько на роду написано, столько и проживёшь. «На роду» — может, в этой фразе и заключается намёк на генетику?

Я немного покрутила в голове эту мысль, но почти сразу же поняла, что пытаюсь натянуть сову на глобус. Сюда же относились и воля божия, и несчастные случаи. В общем, мне, вчерашнему материалисту, лучше не думать в эту сторону. Только время терять.

У меня и другие дела есть.

Желудок заурчал, подтверждая, что есть. Вчерашний ужин был уже усвоен выздоравливающим молодым организмом. И неплохо было бы подкрепиться.

Увы, не двадцать первый век, когда ночью можно было совершить налёт на холодильник и соорудить бутерброд с сыром или колбасой, а лучше и с тем, и с другим вместе, да ещё в микроволновке сыр расплавить. М-м-м… И чашечку кофе…

Я одёрнула себя. Не всё сразу. Вот стану совершеннолетней, разовью своё дело, то есть «Светопись», перееду в родительский дом, который, как оказалось, не в залоге, тогда и буду свои порядки заводить. А пока надо доделать вчерашнее.

После утренней зарядки тело быстро остыло. Сидеть за столом у окна в таком виде — это подписаться на новый виток болезни.

Не-е-т, вот уж это я поняла с первого же дня: болеть в этом веке не стоит.

Пришлось лезть в комод. В третьем ящике сверху нашлась тёплая тёмно-серая шаль, очень пушистая и немного колючая местами — такие в девяностых бабки на железнодорожных станциях продавали.

Я достала из-под кровати войлочные тапочки, закуталась в шаль и подошла к окну.

Открыла ставни. Людей на улице почти не было: мужик, тащивший за собой гружёные сани и женщина с узлом в руках.

Небо в одной стороне чуть порозовело, то есть солнце ещё не взошло, но было уже на подходе. Над трубами в домах напротив строго вверх тянулись столбики дыма. Значит, безветренно. Жаль, я не художник. А фотография этого времени нежные пастельные тона не передаст. Никакие не передаст. И едва ли у меня получится выйти на цветное фото. Если память мне не изменяет, то это случится уже в двадцатом веке и то не в самом начале.

Я постояла некоторое время, глядя на этот неторопливый, ещё не совсем проснувшийся город. И неожиданно ощутила то ли притяжение, то ли надежду. Город мне нравился. Но получится ли у меня прижиться в нём?

Пока что главным чувством было одиночество, куда более сильное, чем там в моём времени.

Там остались друзья. И пусть у каждого была своя жизнь, но можно было встретить и пообщаться. Остался, правда, и короткий неудачный брак, о котором не стоило сожалеть. Остались и мои тридцать девять без перспектив нового брака и возможности иметь детей. Во всяком случае именно это стало причиной развода. Мой бывший муж в новом браке очень быстро обзавёлся потомством, доказав, что дело было во мне.

Халат оказался не просто большим, а прямо-таки огромным, до колен, с рукавами, закрывавшими кисти. Я закатала их как можно выше и завернула манжеты своего платья поверх, чтобы лучше держалось.

Халат был велик даже для Карла Генриховича. И фотограф тут же это подтвердил.

— Ваш батюшка его надевал, — вздохнул он, — когда приходил сюда, чтобы самому разные новинки попробовать. Ему он был впору.

Однако Павел Александрович был богатырского телосложения.

Застегнув халат на все пуговицы, я соорудила две складки по бокам, забрав лишнюю ткань, и дважды обмотала вокруг талии широкий пояс.

Карл Генрихович оглядел меня с видом человека, который не знает, смеяться или извиняться.

— Сойдёт, — сказала я раньше, чем он открыл рот.

Карл Генрихович выдохнул с видимым облегчением и провёл меня вглубь мастерской.

— Вот коллодий. — Он указал на бутыль с прозрачной, слегка желтоватой жидкостью. — Наносится на стекло непосредственно перед съёмкой. Схватывается он быстро, поэтому медлить нельзя. А здесь у меня стеклянные пластины.

На отдельной полке стопками были сложены стёкла разного размера.

— Четвертные, половинные, целые — это запас. А вот тут, в коробках, уже готовые к съёмке, обезжиренные. Я их на открытом воздухе не держу. Чистота должна быть абсолютная, иначе пятен на снимке не избежать.

Я всё это знала… теоретически и даже видела ролик — целых два раза просмотрела. Но одно дело — ролик в ютубе, а другое — увидеть всё воочию.

— А теперь нам нужно сделать правильное освещение.

Карл Генрихович снял с полки фонарь, жестяной со стеклянными окошками, — я подобные видела разве что в исторических фильмах — выдвинул вверх одно из стёкол, чиркнул необычной длинной спичкой по боку жестяной коробочки и поднёс к фитилю ярко-жёлтый огонёк. В нос ударил неприятный серный запах.

Когда фитиль занялся, фотограф задвинул стекло обратно и обернул фонарь куском плотной красной ткани. Потом шагнул к окну и задёрнул штору.

По комнате разлился тусклый красный свет. Это мне тоже было знакомо. Сколько вечеров я провела, печатая фотографии, отснятые моим стареньким Зенитом. Разве что мой фонарь был изначально с красным стеклом и включался в розетку.

— При красном свете серебро не чернеет, — пояснил Карл Генрихович, доставая из стоявшего под столом сундука бутылку тёмного стекла, а с полки снимая плоскую деревянную коробку. — Сейчас залью сюда нитрат серебра. Это то, что можно сделать заранее. Моё изобретение. Раньше серебро в лоток наливал, но, пока туда нальёшь да обратно в бутыль вернёшь, остатки и пролить можно, и время теряешь.

Он аккуратно, через воронку влил в прямоугольную коробку жидкость из бутылки. Закрыл крышку.

— Остальное уже при клиентах. Заранее, к сожалению, заготовку не сделать. Если в серебре передержать, снимок выйдет тёмным, без деталей. Да и коллодий ждать не любит — нанёс, дал чуть подсохнуть — и сразу в серебро. Промедлишь — всё, пластина испорчена.

В зале звякнул колокольчик. Карл Генрихович вышел встречать клиентов.

Я осталась в тёмной комнате, подождала немного, но любопытство взяло верх. Я вышла в коридор и выглянула в щель между шторами, отделявшими хозяйственную часть от зала, где велась съёмка.

Пришло целое семейство. Глава семьи — мужчина лет пятидесяти с сединой на висках — был гладко выбрит, широк в плечах и неимоверно серьёзен. У меня появилось ощущение, что к фотографированию он относится как к самому важному делу в своей жизни. Тёмный сюртук выглядел на нём благородно и ново. Я бы рискнула поспорить, что он надел его впервые. А в том, как осторожно он поворачивал голову, чувствовалось, что парадную белую рубашку с тугим воротом он вряд ли носит ежедневно.

Супруга в нарядном платье с кружевным воротником, показалась мне слишком молодой для него. Я бы дала ей лет двадцать пять, если бы не девочка-подросток, жавшаяся к матери. Скорее, тридцать с хвостиком. Но всё равно: разница в возрасте приличная. Впрочем, чему я удивляюсь? Катю вон за Шубина хотели отдать, там было бы ещё больше.

Молодая женщина оглядывалась по сторонам с нескрываемым любопытством, изучала задник с нарисованным летним парком и большую камеру на штативе. Мальчишка лет пяти или шести уже успел потрогать ножки штатива и теперь заинтересованно тянулся к камере.

— Раз уж приехали в город на Масленицу, решили и фотографию сделать на память, — сказал мужчина Карлу Генриховичу.

— Правильное решение, — важно кивнул фотограф. — Прошу вас.

Он принялся рассаживать клиентов. В центре усадил мать, справа от неё и чуть позади поставил отца, предложив ему положить руку на спинку стула. Девочка встала слева. А вот усадить мальчишку оказалось сложнее.

Только после отцовского окрика малыш неохотно отошёл от камеры и взобрался на колени к матери.

Я вернулась в мастерскую.

Через минуту вошёл Карл Генрихович. Плотно прикрыл за собой дверь.

— Коллодием можно обрабатывать и на свету, но пока погасишь фонарь, пока потом заново зажжёшь — всё это потеря времени. А я уже привык это делать почти в полной темноте.

Он взял стекло среднего размера, и начал экономно поливать его поверхность коллодием, наклоняя пластину то в одну сторону, то в другую, чтобы жидкость распределилась равномерно.

— Вот здесь нужно чувствовать, — пояснил он негромко, не отрываясь от работы. — Коллодий должен слегка прихватиться — стать липким, но не сухим. Тридцать секунд примерно, не больше. Если передержать, серебро не возьмётся. Поторопиться — коллодий смоется.

Я видела, как он потрогал краешек пластины, оценивая, липнет или нет. Я бы и сама с удовольствием проверила, но не рискнула, боясь помешать.

Карл Генрихович ещё раз наклонил пластину, затем погрузил в коробку с серебром.

— Ждём три минуты примерно. — Он вздохнул и пожаловался. — Мальчик у них совсем маленький. Непоседливый. Боюсь, на снимке выйдет смазанным.

— Какая выдержка?

— Минимум двадцать секунд. — Он покачал головой. — В лучшем случае. А то и все тридцать. Не высидит неподвижно с открытыми глазами.

Я помолчала секунду.

— Может, и высидит. Дайте-ка мне чистый лист бумаги.

Карл Генрихович удивлённо посмотрел на меня, но лист подал.

Пока серебро делало своё дело, я складывала. Яркое освещение мне не требовалось — руки помнили: угол к углу, перегнуть, провести ногтем по сгибу, оторвать лишнее. В школе у нас был факультатив по оригами — японскому искусству складывания фигурок из бумаги. Я почти год им занималась, и этот навык не раз пригождался мне впоследствии. Дети хорошо реагировали на необычные бумажные фигурки. Может, и сейчас сработает.

Журавлик получился идеальный. Я расправила ему хвост и крылья.

Карл Генрихович тем временем достал пластину из серебра, вставил в съёмочную кассету, комментируя для меня каждое действие, и спросил:

— В зал со мной пойдёте?

Если он думал, что я не решусь появиться перед посторонними людьми в мешковатом халате, — он ошибался.

— Конечно, — поспешила ответить я. — Кто-то же должен усмирить непоседу.

Семья ждала. Супруги покосились на меня. Выглядела я, вероятно, эпично. Но, поскольку задача семейства была получить качественную фотографию, про меня моментально забыли, тем более что мальчишка отвлекал внимание на себя. Уж его-то мой халат не впечатлил, а вот действия Карла Генриховича заставили позабыть о строгом отце.

Он соскочил с коленей матери, подбежал к камере и привстал на цыпочки, чтобы разглядеть, как именно и куда вставляет фотограф кассету.

Мать шикнула на него. Мальчишка нехотя вернулся к ней.

Пока Карл Генрихович настраивал камеру, я оглядела всю композицию. Свет падал хорошо, только на лице отца с правой стороны залегала жёсткая тень. Я просто не могла не вмешаться — шагнула к белому экрану у стены и чуть повернула его. Тень смягчилась, свет лёг ровнее.

Карл Генрихович удивлённо хмыкнул, затем ещё раз оглядел семейство и одобрительно кивнул.

— А теперь, — объявил он, — когда я скажу: «Начали», все должны замереть и смотреть вот сюда. Для чёткого снимка нужно провести неподвижно двадцать секунд.

Девочка при этих словах застыла, словно истукан с каменным лицом, а мальчик заёрзал.

— Тёма, ты слышал? Замри, — приказал отец строгим голосом.

Мальчик на мгновение застыл, но тут же дёрнул головой.

Мой выход.

Я встала рядом с Карлом Генриховичем и раскрыла ладонь с сидящей на ней бумажной птичкой прямо над камерой.

— Смотри, Тёма, — позвала я мальчишку. — Это птичка. Если закроешь глаза — она улетит. А если будешь сидеть неподвижно, смотреть на неё и ни разу не закроешь глаза, она потом прилетит к тебе и станет твоей.

Мальчик уставился на журавлика. Глаза его округлились. По-моему, он даже дышать перестал.

Карл Генрихович, не теряя ни секунды, снял крышку с объектива.

Секунды тянулись неимоверно долго. Наконец, Карл Генрихович закрыл объектив.

— Снято, — выдохнул он.

Первым рискнул пошевелиться глава семейства. А мальчишка, как смотрел на бумажного журавлика, так и не мог отвести глаз, пока я не позвала:

— Тёма, смотри. — Я показала мальчику, как держать птичку и за что тянуть, чтобы она помахала крыльями.

Тёма, не сводя глаз с журавлика, нерешительно сполз с коленей матери и приблизился. Он принял из моих рук оригами с величайшей осторожностью. Попробовал потянуть за хвост и, когда птица взмахнула крыльями, издал боевой клич.

— Ты молодец, — похвалила я. — Сидел как нужно. Фотография обязательно получится.

— Артемий Михайлович, — со строгостью в голосе обратился к сыну отец. — Что говорят, когда получают подарок?

— Благодарю вас, — с лёгкой детской картавостью произнёс мальчик.

— Премного благодарны, барышня. — Глава семейства отвесил лёгкий поклон.

— Это было несложно. — Я присела в неглубоком реверансе, чуть наклонив голову.

Привычное движение для этого тела. Главное — не заострять на этом внимания, и уж как-нибудь справлюсь со здешними манерами.

Поднимая голову, я поймала взгляд девочки. Она смотрела на птичку с жадным интересом. Заметив мой взгляд, тут же отвела глаза. Лет двенадцать на вид. Уже считает себя взрослой, и, как бы ни хотелось игрушку, просить неприлично. Воспитание не позволяет.

Карл Генрихович тем временем вынул кассету из камеры и обратился к отцу семейства:

— Прошу вас немного подождать. Я должен проявить снимок. Это займёт несколько минут. Если что-то получится не так, возможно, придётся переснять.

Отец важно кивнул. Я пошла следом за Карлом Генриховичем в мастерскую.

Закрыла дверь, и мир снова погрузился в красноватый полумрак. После дневного освещения глаза приспособились не сразу.

— Ну-с, посмотрим, что у нас получилось. — Карл Генрихович положил кассету на стол и вынул пластину.

На стекле ничего пока не было видно, только лёгкая молочная дымка, появившаяся после серебра.

— Проявлять можно двумя способами, — сказал фотограф негромко, не отрываясь от работы. — Пирогалловой кислотой медленно, минуты три-четыре. Но я предпочитаю сульфат железа. Это помогает быстрее определить, что получилось, и клиенты меньше ждут. — Он взял небольшой флакон. — Главное — чувствовать момент и вовремя остановить.

Карл Генрихович положил пластину в компактный лоток и вылил проявитель прямо на неё. Я подошла ближе.

Изображение появилось почти мгновенно, как будто кто-то невидимый начал рисовать прямо на стекле. Сначала тени — складки одежды, волосы, фон, потом светлые пятна: лица, воротники, руки.

— … девять… десять, — негромко считал Карл Генрихович, — … одиннадцать… Пожалуй, хватит.

Он выхватил пластину из лотка, держа за края двумя пальцами, резко наклонил её над деревянной лоханью и начал щедро поливать водой из кувшина.

— Сульфат следует смывать быстро, — пояснил он мне. — Сейчас на пару мгновений погрузим в слабый раствор уксуса и…

Карл Генрихович опустил пластину в другой лоток.

— Чтобы окончательно остановить проявление, — прокомментировала я.

— И это вы знаете? — На этот раз в голосе фотографа было больше одобрения, чем удивления.

Ну а что? Пусть привыкает. Будем считать, что я это в «хранцузских» журналах прочитала.

После уксусной ванны на стекле всё ещё оставалась мутная молочная пелена.

— Это пока ещё серебро — то, что не засветилось. И теперь надобно зафиксировать.

Фотограф переложил стекло в третий лоток и залил его жидкостью с характерным запахом серы.

— Это у нас гипосульфит…

— … натрия, — вырвалось у меня.

Это я знала не понаслышке. Фиксаж за пару столетий не изменился. В своё время я им прилично надышалась, пока печатала фотографии вручную. Но Карлу Генриховичу это не объяснишь.

Мне показалось, что при слове «натрий» он вздрогнул. Едва ли в девятнадцатом веке можно было встретить много барышень, знающих это слово.

Пожалуй, стоит попридержать язык. Достаточно с фотографа на первый раз потрясений в моём лице.

— Карл Генрихович, можно ещё один чистый лист?

Он вытер руки тряпкой, достал ещё один лист и подал мне. Затем отдёрнул штору. В мастерскую хлынул дневной свет.

— Фиксировать можно и на свету, — пояснил он, засекая на своих часах время. — А затем уставился на мои руки, складывающие из бумаги очередное оригами. — Какое странное искусство, — с искренним удивлением проговорил фотограф. — И как замечательно вы придумали отвлечь мальчика.

Я не стала ещё раз упоминать про журналы.

Для девочки я решила сложить бабочку. И успела к тому моменту, как Карл Генрихович достал пластину из закрепителя. Он снова принялся поливать её водой из кувшина. На этот раз дольше. Это было понятно. Если действие фиксажа не остановить, то изображение постепенно разрушится. Я после промывки ещё на некоторое время оставляла в ванночке с чистой водой.

— Ну вот, — объявил Карл Генрихович довольным тоном. — И-де-аль-но.

Я посмотрела на снимок. Молочная пелена исчезла. Вся семья получилась чётко. Тёма сидел с широко открытыми глазами. И, что меня особенно порадовало, на лице девочки напряжённое выражение сменилось заинтересованным. Птичка произвела впечатление и на неё.

Карл помолчал, разглядывая пластину.

— А скажите, Екатерина Павловна… Откуда у вас такие познания в освещении? Я работаю двадцать лет, а вы поправили экран так, словно делали это всю жизнь. Все лица вышли прекрасно, даже в тенях детали сохранились.

— Батюшка объяснял, — вздохнула я. — И журналы иностранные читала.

— А птичка… — Он покачал головой. — Превосходная идея. Я бы не додумался. Сколько детей передо мной сидело — и всегда одно и то же: отец грозит, мать уговаривает, а результат хороший в одном случае из пяти. А тут… Не могли бы вы сделать ещё несколько таких птичек? На случай следующих непоседливых клиентов.

— Конечно, сделаю.

Мы ещё раз посмотрели на снимок.

— Девочка хорошо вышла, — заметила я.

— Да, — кивнул Карл Генрихович. — Все удачно получились. Можно отпускать.

Он вышел в зал, я — следом.

— Снимок удался, — объявил фотограф, обращаясь к отцу. — Все лица вышли прекрасно. — Он выдержал паузу. — Прикажете оставить как есть или раскрасить?

Мужчина переглянулся с женой.

— Раскрасьте, — решил он, — как положено.

— Тогда снимок будет готов завтра к полудню.

Пока они обсуждали детали, я присела рядом с девочкой и раскрыла ладонь с бумажной бабочкой.

— Это тебе. Ты тоже хорошо позировала… то есть сидела.

Девочка бросила вопросительный взгляд на мать и, получив разрешение, осторожно взяла бабочку двумя пальчиками.

— Благодарю вас.

Она повертела подарок в руке, разглядывая со всех сторон, и неожиданно расцвела улыбкой, превратившись из будущей светской дамы в милую девчушку. Её глаза сказали мне куда больше, чем вежливое «Благодарю вас».

Я постаралась выбросить из головы предводителя команчей… то есть дворянства, и снова принялась разглядывать фотографию Тёминого семейства.

Лак сохнет два часа. Это невыносимо долго, когда всё уже готово и остаётся только ждать. Надо бы на это время чем-нибудь заняться. Выручил Карл Генрихович.

Он вернулся через полчаса, заменил плошку с маслом в красном фонаре и принялся за обработку новой пластины. Переложив её в фиксаж, Карл Генрихович отдёрнул штору и подошёл ко мне, неся в руках несколько листов бумаги.

Я с готовностью кивнула.

— Птички? Сделаю.

Хорошее дело оригами: увлекательное и отвлекательное. Каждый журавлик — около двух десятков сгибов. И всякий раз надо аккуратно совместить уголки, разгладить сгиб ногтем, полюбоваться результатом, а ещё по готовности проверить, машет ли журавлик крыльями.

Карл Генрихович периодически заходил и посматривал с одобрением на увеличивающееся поголовье птиц. Помимо журавликов я сделала несколько бабочек и три тюльпана.

Прошло уже довольно много времени. Выданная мне бумага закончилась.

— А как определить, высох ли лак? — спросила я, когда Карл Генрихович заглянул в очередной раз.

— На ощупь. — Карл Генрихович тронул краешек пластины и одобрительно кивнул. — Готово. Я сейчас. Только скажу клиенту, что его фотография получилась.

Вскоре он вернулся и ещё раз тщательно осмотрел снимок.

— Если вам интересно, Екатерина Павловна, мы могли бы прямо сейчас заняться раскраской.

— Очень интересно, — уверила его я.

Карл Генрихович взял кисточку и придвинул к себе пластину. Я затаила дыхание. Фотограф работал неспешно и аккуратно — сначала слегка мазнул по щекам, уделив больше внимания матери семейства и её дочери, создав им едва заметный румянец. Отцу и сыну раскрасил лица ближе к бледному цвету кожи — так, оживил слегка. Губы сделал более насыщенными. Подчеркнул белизну воротника у рубашки отца семейства. Кружевной воротник матери сделал более тёплым. Придал кремовый оттенок платью девочки и насыщенным синим раскрасил платье матери. Самой тоненькой кисточкой чуть тронул глаза. Только сейчас я сообразила, что у мужчины глаза были тёмные, а у матери и у детей — голубые. Я ведь это видела, но вспомнила только сейчас. А Карл Генрихович, оказывается, все эти детали зафиксировал сразу же профессиональным взглядом.

— Краску всегда лучше недобрать, чем перебрать, — приговаривал он в процессе работы. — Лишнее не уберёшь.

Я следила за его рукой. Кисточка едва касалась поверхности и тем не менее в движениях чувствовалась твёрдость.

Закончив с людьми, фотограф уже с привычной уверенностью раскрасил пейзаж на заднем фоне.

И я поняла, что это мне тоже нужно.

— Карл Генрихович, а у вас нет каких-нибудь старых неудачных снимков? Я тоже хочу так научиться.

Он кивнул.

— Как не быть. Брак всякий бывает: передержка, недодержка, пятна. Пока есть на чём снимать, я старые не смываю. Только лакированных из них всего две. А без лака покраска держаться не будет.

— А на остальных я могу попробовать процесс лакировки?

— Разумеется, Екатерина Павловна.

Фотограф встал, порылся в большой коробке на нижней полке стеллажа и выложил передо мной две пластины. На первый взгляд я даже не заметила в них огрехов. Пришлось присматриваться. На обоих неудачных снимках были дети, что подтверждало слова Карла Генриховича о сложностях работы с малышнёй.

Я с тоской подумала о том, что не очень вникала в подробности сухого желатинового процесса — откладывала на потом. А куда было спешить, если интернет был всё время под руками? А при сухом желатине выдержка короче. С детьми сразу же стало бы проще. Но что есть, то есть.

Я взяла кисточку.

Первый мазок получился слишком густым — щека престарелой дамы стала неестественно розовой.

Карл Генрихович подбодрил меня.

— Почти нормально. У мадам были очень густые румяна.

Я мотнула головой. Оправданий нам не надо. Нам нужно совершенство во всём.

Следующая щека дамы получилась бледнее. Первую пластину будем считать пробной. Я экспериментировала с касанием, с количеством краски и воды.

Карл Генрихович подсказал мне, что невысохшую краску с лака легко смыть. И я смывала влажной тряпкой, протирала сухой и пробовала снова.

Минут через двадцать рука наконец подстроилась под новый вид работы, и я, уже не останавливаясь, без правок раскрасила вторую пластину.

— Вот это уже совсем недурно, — сказал Карл Генрихович. — Очень даже недурно. Я бы лучше не сделал. Думаю, вам нужен перерыв.

— Да я, пожалуй, схожу пообедаю. Много ещё сегодня клиентов?

— После обеда двое.

— Тогда я сейчас птичек сделаю, потом пообедаю и вернусь. — Прочитав сомнение в глазах фотографа, я поспешила уточнить: — Я не собираюсь всё время стоять у вас над душой, но мне очень нужно от начала до конца освоить процесс коллодия. Есть у меня одна идея…

Бровь фотографа вопросительно приподнялась.

— Вы ничего не слышали о сухом желатиновом процессе?

Карл Генрихович в задумчивости пожевал губами.

— Была одна статейка, — осторожно начал он. — Но там сплошь намёки и ничего конкретного. А вам удалось узнать больше?

— Пока нет уверенности, — уклончиво ответила я. — Тут только на ощупь, как в тумане. Но в начале мне нужно в процессе мокрого коллодия подробнее разобраться.

— Хорошо бы, — покачал головой Карл Генрихович.

Звякнул колокольчик, и он вышел.

Так сейчас надо помыть за собой кисточки, убрать краски и закончить с журавликами.

Я потянулась к кувшину с водой, но остановилась. Футляр с фотографией Корсакова лежал в заманчивой досягаемости. Фотография была покрыта лаком, а до стекла у Карла Генриховича руки ещё не дошли.

Кисточка уже была в руке. Я обмакнула её в синюю, разбавила совсем немного и поднесла к пластине.

Рука не дрогнула.

Два лёгких прикосновения, и глаза на портрете стали синими.

Вот какого ёшкиного кота я это сделала?

Я вымыла кисти и закрыла краски, стараясь не думать о своей самодеятельности. Подумаешь… Не понравится — переснимем.

В голове крутились одновременно два ощущения: первое — это было лишнее, второе — а что в этом такого.

Мысль же о том, как воспримет Корсаков мою самодеятельность, я старалась отогнать.

Случайно. Даже не поняла сразу, что это его снимок. Просто попался под руку, когда раскрашивала другие.

Когда вернулся Карл Генрихович, передо мной на столе лежали пять журавликов, две бабочки, и я заканчивала складывать лилию — для разнообразия.

— Ваша сопровождающая волнуется, — сказал фотограф.

Из-за его спины выглянула Марфа Григорьевна.

— Катерина Павловна, время позднее, вам бы отобедать.

Я послушно поднялась. Всё, что я могла сделать, уже сделала.

— После обеда вернусь, — повторила я в дверях скорее для няни, чем для фотографа. — И я бы хотела попробовать полностью всё сделать от начала до конца.

В глазах Карла Генриховича мелькнуло тревожное выражение.

— Но как же, Екатерина Павловна…

Ну ещё бы ему не испугаться. Я всё-таки хозяйка и если волевым решением возьмусь испортить репутацию заведения, кто ж мне помешает?

Вот только такого у меня в планах не было.

— Не беспокойтесь, Карл Генрихович, на двух ваших клиентов я не покушаюсь. Если позволите, я бы поучилась на вас или на… Марфе Григорьевне. И строго под вашим руководством.

Лицо фотографа просветлело.

— Разумеется, Екатерина Павловна. — Он впился оценивающим взглядом в Марфу Григорьевну, словно только сейчас впервые её увидел. — Может неплохой портрет получиться.

Няня всплеснула руками.

— Да что вы такое выдумываете, барышня? Оно ж всё денег стоит, чтоб на меня тратить.

— Так, обучение завсегда денег стоит, — сказал Карл Генрихович.

— Баловство это, — проворчала Марфа.

Сомнения её мне были понятны. Одно дело — я взялась за управление «Светописью», чтобы сохранить дело Вересаевых, и совсем другое, если я начну возиться с реактивами, как наёмный работник.

Хлеб у Карла Генриховича я и не собиралась отнимать, но как объяснить няне, что, пока своими ручками всё не попробуешь сам сделать, сложно придумать что-нибудь толковое для улучшения ситуации. Рассказывать ей о разнице фотопроцессов я не собиралась, да и самой пока знаний недоставало.

Когда это я в последний раз заливалась краской? И не вспомнить. Замужество и два неудачных романа после него отучили меня от смущения, зато научили никому не верить, особенно красивым мужчинам.

Но юный Катин организм с такой готовностью выбросил гормоны на взгляд Корсакова, что я невольно подумала, а не влюблена ли была девушка в обворожительного предводителя. Появилось ощущение, что полыхнули не только щёки, но и шея, укутанная шалью, а возможно, даже кисти рук, спрятанные в муфте.

Э-э-э, Катюша, ты куда? Он нам по возрасту не подходит. Тут лет пятнадцать разницы. Хотя… Хорош гад, тут не поспоришь.

От предводителя явно не укрылось моё смущение, и его губы тронула довольная улыбка, которая быстрее, чем логические рассуждения, вернула мне способность мыслить здраво.

Да ты у нас, мил человек, не иначе как дамский любимчик. Слишком самоуверен. Опасный тип. Такому ничего не стоит разбить сердце наивной девушки. Так что тормозим.

Медленно выдохнув, чтобы успокоить пустившееся вскачь сердце, я вдохнула и включила деловой тон:

— Всё так, Алексей Дмитриевич. У каждого человека есть индивидуальные черты. Фотографы и художники просто обязаны их подмечать.

Кажется, у меня получилось перевести разговор в профессиональное русло.

Корсаков улыбнулся, приняв тон, на этот раз без подтекста. Я даже испытала мимолётное разочарование.

— Как дела у «Светописи»? Уже разобрались?

— Почти, — коротко ответила я.

— Если возникнут затруднения юридического свойства — с арендой, с договорами — я в вашем распоряжении. Это моя прямая обязанность до вашего совершеннолетия. Вы можете обратиться ко мне через Дмитрия Александровича.

— Благодарю. Пока всё нормально. Если только…

— Если что?

— Если только нас не выселят, отказавшись продлевать аренду.

— Договор у вас есть, насколько я помню. Вы внимательно его прочитали?

Я вздохнула.

— Могут выселить, предупредив за три месяца. А я даже не знаю, есть ли в городе подходящие помещения.

— Отказать вам в аренде Фёдор Степанович в полном праве. — Корсаков развёл руками. — Разумеется, если при этом не будет нарушен подписанный обеими сторонами договор. В любом случае то, что у вас будет три месяца в запасе, хорошо. Насчёт подходящих помещений я постараюсь узнать в ближайшее время. Какие требования?

— Большие окна с северной стороны для основного зала плюс максимально закрытое помещение под мастерскую. Хорошо бы прилегающий садик. Батюшка тут всё обустроил. Боюсь, это не перенести в другое место.

— Отчего ж не перенести? — В зал вернулся Карл Генрихович с футляром в руках. — Перенести можно всё — вопрос куда. Я все помещения в округе знаю. В центре подходящих точно нет. А на окраине… кому мы там будем нужны? Вот возьмите ваш портрет, Алексей Дмитриевич. Вы точно уверены, что не хотите переснять?

— Точно.

Корсаков принял футляр у фотографа, откинул крышку и ещё раз взглянул на снимок.

— Отличная работа и… с индивидуальными чертами. — Последние два слова предводитель произнёс, как мне показалось, со скрытым смыслом, отчего меня снова бросило в жар. Хорошо, что на меня в этот момент никто не смотрел.

— С чем? — растерянно спросил Карл Генрихович.

— Оригинальный подход, говорю, — частичная раскраска, — совершенно серьёзным тоном ответил Корсаков. — Насчёт помещений я спрошу городского голову. Но всё же прежде, если не возражаете, Екатерина Павловна, я бы взглянул на договор, вдруг вы там на какие-нибудь тонкости не обратили внимания.

Хорошая мысль. Предводитель в этом наверняка лучше меня разберётся. И, вроде как, опека входит в его обязанности. Надеюсь, я ему ничего, кроме спасибо, не буду должна.

— Да, конечно, но как мне его передать вам?

— Дмитрий Александрович приглашал меня на обед в эту пятницу. Я готов после обеда в его кабинете ознакомиться с документами.

— Благодарю вас, Алексей Дмитриевич, — искренне сказала я, приседая в реверансе.

Корсаков поклонился, затем попрощался с фотографом и уже собирался выйти, когда Карл Генрихович, не дожидаясь его ухода, обратился ко мне:

— Катерина Павловна, первый клиент будет только минут через сорок. Вы, если поторопитесь, можете прямо сейчас заняться портретом Марфы Григорьевны. Всё, как вы хотели: весь процесс от начала и до конца.

Успев заметить, как удивлённо приподнялись брови Корсакова, я, не тратя ни мгновения, рванула вглубь помещения, бросив:

— Нянюшка, вперёд! Салоп снимай, мою шаль — на плечи, и в зал.

Какое же это было облегчение сбежать из-под взгляда предводителя! А мой поспешный уход и впрямь был похож на бегство.

Интересно, что он подумал? Да ладно, что хочет, то пусть и думает.

Я юркнула в подсобную комнату. Марфа, не отставая, следом за мной.

— Видано ли дело — на прислугу дорогие средства тратить, — проворчала она, пока я снимала шубку.

Я посмотрела на неё и поняла: она просто волнуется. До этого момента фотография для неё была чем-то далёким, доступным хозяевам, но не простым людям.

— Нянюшка, а у тебя есть родственники?

Я живо представила, как дам ей отпуск и она отвезёт родне свою фотографию.

— Как не быть. Сестра в деревне осталась.

— А… семья?

Само вырвалось. Я тут же пожалела, что спросила.

— Как сына в солдаты забрали, так муж запил, а зимой в сугробе замёрз.

— А сын? С ним что?

— Не ведаю. Неграмотный он, ни весточки не было. Даже жениться не успел. Двадцать лет прошло, как забрали его. А там вы родились, и ваша матушка увезла меня в город.

Я замерла. Стало трудно дышать. Получается, у Марфы никого не осталось, кроме Кати Вересаевой.

— Прости меня, — прошептала я.

Няня внимательно посмотрела мне в лицо и неожиданно улыбнулась тёплой улыбкой, от которой морщинки лучиками разбежались вокруг глаз.

— Чего уж там. Господь знает, как лучше.

А я неожиданно поняла для себя, что теперь в этом мире и времени я отвечаю не только за себя.

— Эх, его бы выставить на окно так, чтобы с улицы было видно, да кто оценит красоту простой русской женщины?

Я с удивлением посмотрела на фотографа. Надо же, немец, а как рассуждает. Хотя он же сам…

— У вас ведь жена — русская?

— А как же. — Он приосанился. — Я как увидел свою Авдотью, так и пропал. Ох, простите, Екатерина Павловна.

— За что ж прощать? Это прекрасно, что счастье своё нашли.

— Не положено такие разговоры при юных барышнях.

— Юные барышни моего возраста уже многие замужем.

Но Карл Генрихович понимал приличия по-своему. Он снова уставился на пластину с изображением Марфы и предпочёл сменить тему:

— Очень выразительно. Я бы назвал ваши работы «Живые лица».

— Почему работы? Я сделала только одну фотографию.

— Не умаляйте своих заслуг, Екатерина Павловна. — Он открыл футляр с утренним снимком Тёминого семейства. — Эта работа тоже ваша. Дети получились замечательно. И это впервые в моей практике, чтобы сразу оба. Да и мама их тоже.

Я вгляделась. Да, женщина на снимке выглядела даже моложе, чем в реальности. Впрочем, если в детстве она так же, как её дочь, уделяла больше внимания этикету, чем детским играм, — это неудивительно. Журавлик зацепил и её.

Только мужчина стоял истуканом.

— Отец так и остался напряжённым.

— Но это уже не в вашей власти. Он мужчина. Ему не положено эмоции показывать.

Мне сразу же захотелось возразить, что и мужчин можно спровоцировать на эмоции.

Но я сдержалась. Мужа вон допровоцировала до развода. Ну а откуда ум в девятнадцать лет? Как вышла из детдома, так через год и выскочила замуж — семью бросилась строить. А кто б меня научил, что отношения — это не предъявление претензий?

Карл Генрихович тем временем поставил фотографию Марфы вертикально в деревянную сушилку, разделённую на секции.

— Лаком сами покроете или мне доверите?

Я подумала.

— Наверное, вам доверю. Опыта ещё мало. Я бы пока потренировалась на испорченных.

Карл Генрихович кивнул.

— Да, жаль было бы такой портрет портить. И раскрашивать его не надо. — Последнее он произнёс несколько нервно, словно боялся, что я, как только лак высохнет, схвачусь за кисти.

Я невольно хихикнула.

— Не беспокойтесь, Карл Генрихович, это мне понятно.

Звякнул колокольчик. Фотограф ушёл встречать клиента, а я начала собираться. Пожалуй, на сегодня хватит.

Сняла халат и повесила на крючок. Надо будет попросить Марфу подобрать мне из одежды что-нибудь для работы. Может, опять придётся в зал выходить. Хватит пугать клиентов.

Сейчас домой, а завтра подетальнее расспрошу Карла Генриховича про дозировку йодида и бромида. Наверняка количество бромида для коллодия и для желатина будет сопоставимое. С чего-то начать в любом случае надо. А там уже побольше или поменьше методом тыка.

Граф? Корсаков, оказывается, граф?

А-а-а… ну точно, вроде это мелькало в тех первых ночных разборках дяди и тёти. Было что-то вроде Соню за графа, а Катю — за купца… Но в тот момент я восприняла это краешком сознания. Первые дни меня больше волновало, реально ли всё происходящее, или я сошла с ума.

Значит, граф. Поэтому и «ваше сиятельство». Могла бы догадаться, что так обращаются к человеку с титулом.

Впрочем, мне это без разницы. Точно без разницы. Сейчас куда важнее, чтобы предводитель помог разобраться с бумагами, а возможно, и с арендой.

Я покосилась на Варвару Петровну. Тётя сидела с расфокусированным взглядом. Это не было похоже на то, что она смиренно переваривает слова мужа, скорее на поиск выхода, как устранить препятствие к Сонечкиному замужеству.

А препятствие — это я.

Оно мне надо — дразнить озабоченную «яжемать»? Мало ли что надумает, а потом либо нога у меня на лестнице подвернётся, либо живот некстати прихватит. Надеюсь, на явный криминал тётя не отважится.

— Я постараюсь, дядюшка, но, боюсь, к обеду не успею, — медовым голосом произнесла я. — Вы ведь не будете дела обсуждать прямо во время обеда? А к завершению я точно приду.

На губах Варвары Петровны появилась сдержанная улыбка. А вот дядя нахмурился.

— Что за дела такие срочные, что нельзя на другой день перенести?

— Так со «Светописью» и связанные. Карл Генрихович обещал посчитать выручку за начало февраля. Мне надо разобраться с расходами на материалы. Будут точные цифры, и я смогу посоветоваться и с тобой, и с Алексеем Дмитриевичем. К тому же завтра с утра будут опять семьи, а у меня неплохо получается детей уговаривать смирно посидеть.

Если бы мои антенны не были настроены на Варвару Петровну, я бы не услышала, как она тихо, с явным облегчением выдохнула. Вот и пусть дочь показывает во всей красе. Да только Соня оказалась той ещё егозой.

— Катя! — вскинулась Соня. — А можно мне вместе с тобой?

— Нет, — рявкнула Варвара Петровна так резко, что я чуть вилку не выронила.

Дядя и Соня уставились на неё с изумлением.

По-моему, тётя сама от себя не ожидала такой реакции. Моментально натянула на лицо ласковую улыбку и заворковала:

— Ты только приехала, Сонюшка. Нужно будет решить, что ты наденешь к обеду, — гость важный. И привыкать тебе надо хозяйничать, как готовиться к такому обеду, что кухарке поручить приготовить.

— Да, Соня, — поддержала я Варвару Петровну. — Завтра большую часть времени я буду подсчётами заниматься. Тебе скучно будет. Но через день-два я тебя обязательно возьму с собой и сделаю тебе красивый портрет.

— Сама сделаешь? — удивилась Соня. — А ты умеешь?

— Ну, может, и не сама, а Карла Генриховича попрошу.

Варвара Петровна одобрительно кивнула и сделала знак стоящей у стены Поле, чтобы та налила ей чаю.

Я не стала дожидаться обслуживания, налила себе сама и потянулась за пирогом.

— Но к концу обеда точно будешь, Катя? — вернулся к началу разговора дядя.

— Может, даже чуть раньше. Но, думаю, не очень прилично посреди обеда входить. Я, если раньше приеду, у себя поем, а вы меня позовёте, как нужно будет.

— Да-да, — подхватила тётя. — Не очень прилично.

— Ну хорошо, — сдался дядя. — По поводу расчётов зайдёшь сегодня ко мне после чая.

Судя по тому, как моментально слетело довольное выражение с лица тёти, несложно было догадаться, что речь пойдёт о тех деньгах, которые осели у Варвары Петровны. А ведь я тогда при Корсакове назвала цифру на глазок. Это был итог без января. Цифра тысяча сто тётю «приятно» удивит.

Однако добивать её я не собиралась. Мне в этом доме ещё жить и жить — и врагов наживать не следовало. Был у меня в запасе ход конём, чтобы немного смягчить удар.

На всё остальное время до конца трапезы Соня завладела вниманием родителей, и я смогла спокойно и с аппетитом поесть.

Про бал и про приглашённых студентов Соня упоминать не стала. Ох, чую я, не всё там просто. А про занятия и про подруг рассказывала с удовольствием. Слушая её лёгкую болтовню об учёбе, я старалась понять, откуда у кузины такое воодушевление. Я бы от скуки сдохла через пару недель. Рукоделие, рисование, правила поведения в обществе, хотя последнее мне не помешало бы, и ни одной дисциплины для развития мозга.

Арифметика — только самые основы.

И то, дойдя до арифметики, Соня растеряла весь задор и призналась, что Клара Яковлевна осталась ею недовольна и велела повторить тройное правило после праздников.

Варвара Петровна тут же встрепенулась.

— Тройное правило — это тебе в хозяйстве каждый день нужно будет, — строго заметила она. — Как ткань считать, как провизию закупать — везде оно. Аршин ситца, скажем, двадцать три копейки, а на платье надобно восемь аршин — сколько это будет? Без этого никак.

Похоже, речь идёт о простых пропорциях. Соня, слушая мать, поскучнела.

— А хочешь, я тебе помогу? — не выдержала я. — Объясню по-другому, проще, не так, как Клара Яковлевна.

Упс! Я ляпнула про эту Клару Яковлевну и не подумала. Откуда мне знать, как именно она объясняла?

Соня посмотрела на меня с сомнением. Едва ли у неё в мечтах было вернуться домой на праздники и заниматься тут всё той же докучной арифметикой.

— А где ж ты по-другому научилась? — спросил дядя. — Тебя вроде та же Клара Яковлевна учила.

Спасибо, дядя. Теперь я в курсе о пансионе.

— Папенька со мной занимался, — быстро сказала я. — Я тоже поначалу не понимала. Приехала на каникулы, и он быстро всё объяснил.

Дядя кивнул.

— Да, Паша мог. Он, бывало, говорил, что женщинам зря не дают такого же образования, как мужчинам. А я-то недоумевал, где ты так считать хорошо научилась.

Кусок пирога едва не застрял у меня в горле.

Кажется, Штирлиц опять был на грани провала.

— Теперь рассказывай. — И чтобы избежать долгого вступления, я подсказала: — У вас был бал.

— Рождественский, — охотно откликнулась Соня, — как и у вас в последний год. Помнишь, ты мне рассказывала?

Не помню, но это и неважно. Соню сейчас интересовали её собственные впечатления.

Поэтому я просто кивнула и, забравшись с ногами на постель, откинулась на спинку. Соня проделала то же самое с другого края кровати — так естественно, что у меня появилось ощущение дежавю. Картинки в памяти не возникло, но всё это было очень знакомо на каком-то другом уровне. Видимо, чем больше повторяющихся событий, тем охотнее откликается Катина память. Это как с почерком.

— Я ведь знала по твоим рассказам, — возбуждённо продолжила Соня, — что это здорово и очень похоже на настоящий бал. Тебе есть с чем сравнить. Ты же в прошлом году была на балу у губернатора. Похоже ведь, правда? — Соня смотрела на меня выжидательно.

Пожалуй, мне надо всё-таки прочитать Катин дневник. Не может быть, чтобы она не описала такое эпохальное для Светлоярска событие, как масленичный бал в доме губернатора.

— Не совсем, — наугад ляпнула я и добавила неопределённо: — На настоящем более по-взрослому. Но ты не отвлекайся. Как прошёл твой первый бал?

— О! — Щёки Сони порозовели, и она с гордостью заявила: — Студентов было меньше, чем девушек, но я ни одного танца не пропустила.

— И тебе кто-то понравился? — перешла я сразу к главному.

Соня кивнула, закусив губу. Правда, тут же по её лицу пробежала тень сомнения. Ей неловко было обсуждать совсем личное и одновременно хотелось поделиться.

— Я — никому, ты же знаешь. Как его зовут? Он тебя на самый первый танец пригласил?

— Николай. Мы полонез танцевали первой парой. — Соня помолчала, задохнувшись от волнения. — Но нет, конечно, он не сам меня пригласил. На полонез пары распределяла Алевтина Венедиктовна. Она нас представила друг другу, и всё.

Полонез? Торжественный выход парами. Насколько я знаю, танец спокойный, но говорить во время него сложно. Партнёры шествуют с важным видом, глядя в основном прямо перед собой, а не друг на друга. Разве что парой слов могут перекинуться.

— И что он тебе сказал?

— Он сказал: «У вас очень лёгкая поступь», — чуть дрогнувшим от волнения голосом ответила Соня.

— А ещё?

— Ещё о погоде.

М-да, негусто.

— А на другие танцы он тебя не приглашал?

— Как можно⁈ — Соня посмотрела на меня с таким изумлением, что мне стало ясно: я сморозила глупость. — С одним кавалером два раза не положено танцевать, разве что, если ты с ним помолвлена. Это же неприлично!

Ёшкин кот… Катя не могла не знать такого.

Впрочем, Соне было не до того, чтобы выводить меня на чистую воду. Она тяжело вздохнула.

— Но он так на меня смотрел во время мазурки. — Соня отвела взгляд и ещё больше покраснела. — И когда поменялись кавалерами на одну фигуру, он мою руку сжал.

Я кашлянула, скрывая неуместный смешок. «Принц взглянул на меня три раза, улыбнулся один раз, вздохнул один раз, итого…» *

Соня не заметила моей реакции.

— Понимаешь, Катя, я точно ему понравилась.

— А как ты могла не понравиться? Я уверена, что там большинство студентов на тебя засматривались.

Соня покосилась на дверь и понизила голос до шёпота:

— Мне наутро горничная две записки передала.

У меня брови на лоб взлетели.

Ух ты! Оказывается, при самых строгих правилах молодёжь умудряется знакомиться мимо родителей.

Соня тем временем достала из-за пазухи два листка, сложенных во много раз, и, поочерёдно развернув их, положила передо мной.

Я взяла первый с несколькими предложениями, написанными аккуратным, буква к букве, почерком.

«Сударыня, дерзаю признаться, что после встречи с Вами сердце моё не знает покоя. Прежде я полагал, что нет ничего важнее наук. Ныне вижу, что ошибался. Смею ли я надеяться на ответное чувство? А. Л.»

— Ну ничего себе, — пробормотала я. — И кто таков этот А. Л.?

Соня небрежно пожала плечами.

— Думаю, это Андрей Литвинов, я с ним мазурку танцевала.

— Но смотрела, я так понимаю, только на Николая? — слегка насмешливо поддела её я.

Соня так жалобно посмотрела на меня, что стало стыдно, и я постаралась быстрее переключить её внимание.

— А вторая записка от него? — Не дожидаясь ответа, я взяла второй листок.

«Сударыня, Вы были прекраснее всех на этом балу, и я не нахожу слов, чтобы выразить моё восхищение. Смею предположить, что я не единственный, кто запомнил этот вечер. Н. А.»

Здесь почерк был размашистый, я бы даже сказала, лихой, с крупными буквами и длинными росчерками. Я, конечно, не графолог, но разница характеров прямо-таки бросалась в глаза.

— Вот наглец, — вырвалось у меня. — Какой самоуверенный! Соня, с этим юношей надо бы поосторожнее.

— Это ещё почему? — Соня моментально ощетинилась.

— Он себя очень любит. И видите ли, уже уверен, что ты от него без ума.

— Ты ничего не понимаешь. — У Сони задрожали губы. — Он такой… он такой… Ты считаешь, что в меня нельзя влюбиться? — Она спрыгнула с кровати.

Ой, как всё запущено! Вот я дура со своим морализаторством.

Я вскочила вслед за Соней, прежде чем она бросится к двери, и порывисто обняла её.

— Соня, я не то имела в виду. В тебя как раз очень даже можно. Ты такая красавица.

Соня дёрнулась в моих объятиях, но как-то неуверенно. Вот что ей сказать теперь? Песенку спеть: «Зачем вы, девушки, красивых любите?» Не поймёт ведь. Там сейчас не здравый смысл, а сплошь гормончики играют.

— И он, я уверена, очень хорош собой, раз ты о нём думаешь. — Я судорожно искала аргументы и, кажется, нашла. — И чем он больше тебе нравится, тем опаснее. Что, если маменька твоя будет против да подыщет тебе другого жениха? Что тогда станет с твоим сердечком?

Соня шмыгнула носом и, обхватив меня руками, неожиданно крепко прижалась ко мне.

— Маменька — да… — глухо произнесла она, уткнувшись мне в плечо. — Она сказала, что завтра придёт граф Корсаков. Да ты сама слышала. И я должна перед ним хорошо выглядеть. А он мне совсем-совсем не нравится.

А вот сейчас у меня сердце предательски сжалось.

— Может, и я ему не понравлюсь? — с надеждой спросила Соня.

— А если понравишься? Ты ведь не сможешь родителей ослушаться?

— Не смогу. — Соня всхлипнула.

Я стиснула зубы.

O tempora, o mores!**

Пока не погружаешься сама в этот девятнадцатый век, так он сказкой кажется. Дамы в красивых платьях, галантные кавалеры. А как в реалии окунёшься… Даже Толстого если взять, его Наташу против воли никто бы не стал замуж отдавать.

— Не расстраивайся. Давай надеяться на лучшее. Вдруг этот Николай тоже будет на балу.

Соня судорожно вздохнула.

«Давай надеяться»… я так и сказала? Соня — понятное дело. А я-то на что надеюсь? На то, что она встретит этого самоуверенного Николая? А если там будут одни проблемы? Как он ей написал?

«Смею предположить, что я не единственный, кто запомнил этот вечер».

Ох, похоже, Сонины сердечные дела меня совсем не поэтому волнуют.

Мне захотелось остаться одной, чтобы всё обдумать.

К счастью, пришла Марфа в сопровождении Глаши, и Соня, вытерев покрасневшие глаза, обняла меня ещё раз и ушла к себе.

— Холодец? — переспросила Аксинья Тихоновна. — Так по праздникам же. Теперь разве что на Пасху будет, если Варвара Петровна распорядится.

— Я не про сам холодец, — сказала я, не понимая, чем заменить слово «желатин». — Меня интересует то желеобразное, что его держит, — сам студень. Можно ли получить его отдельно — чистым, без мяса, без запаха?

Аксинья Тихоновна посмотрела на меня с любопытством.

— Зачем это вам?

— Читала про французские десерты — их на этом делают. Желе, суфле. Только у них получается прозрачное, без запаха.

Кухарка усмехнулась.

— Так у них небось карлук.

— Карлук? — переспросила я с удивлением.

— Рыбий клей.

— Рыбий? — Я навострила уши. — Это из костей?

— Нет, — покачала головой Аксинья Тихоновна. — Из пузыря. У рыб такой внутри есть. Самый лучший из осетра делают. Его чистят, сушат. Долго хранится. А как понадобится, то замачивают в воде и долго настаивают. Вот он белый, прозрачный, ни вкуса, ни запаха. Кондитеры его и берут для таких сладостей. Я и сама, когда по праздникам осетра готовят, непременно этот пузырь оставляю. Такую ценность нельзя выкидывать. Помните, барышня, я на Рождество желе делала?

— Помню, — согласилась я, хотя помнить, разумеется, не могла. — А купить его где-то можно в сушёном виде?

— В кондитерской спросите. Или в бакалейной лавке. Сухими кусками продают, белёсыми такими. Только недёшево — три рубля фунт, не меньше.

Аксинья Тихоновна смотрела на меня всё с большим любопытством. Чувствовалось, что ей очень хочется спросить, не собираюсь ли я сама тут, на кухне, десерты делать, но она удержалась. А я, в свою очередь, не хотела никого посвящать в свои планы, разве что Марфу, да и то частично.

Обхватив ладонями кружку со взваром, я задумалась.

Три рубля за фунт. Дорогая, должно быть, штука. Я правда не знаю точно, сколько это в граммах. Вроде меньше, чем кило. Аксинью не спросишь. Наверняка такие вещи даже дети малые знают. В любом случае мне много не надо. Для первых опытов хватит грамм двадцать или тридцать. Лишь бы получилось.

Сомнения в том, что именно рыбий клей может подойти для моего дела, оставались. В том, что я читала про сухой желатиновый процесс, осетры нигде не упоминались. Но не так много информации я успела собрать. Слишком уж большой удачей это было бы, хотя и дорого. Зато, судя по словам Аксиньи, карлук изначально в очистке не нуждался. В нашем веке желатин фабричный и вроде весь говяжий. А так ли это? Я хоть раз состав читала?

В общем, не попробуешь — не узнаешь. Я несколько раз повторила про себя слово «карлук» в надежде, что в нужный момент не забуду.

Господи, во что я ввязалась? Не могла придумать историю с какой-нибудь таверной, да хоть с той же кондитерской. Готовить я умею неплохо. Впрочем, раз и там карлук, всё равно пришлось бы повышать уровень образования.

Я вздохнула и сфокусировала взгляд на Аксинье.

— Спасибо. Всё очень вкусно. Хлеб просто боже… восхитительный.

Надо же, чуть не ляпнула «божественный». Ещё примут за богохульство. Ох, Катя, внимательнее надо быть.

— Каша уже, поди, готова, — сказала мне вслед Аксинья, когда я направилась к двери. — Я сейчас проверю, маслицем сдобрю.

— Позже. Пока не хочется.

Я поднялась к себе.

А вот теперь в полный рост встал вопрос. Если я сегодня отправлюсь в кондитерскую или в бакалею, деньги откуда брать? Ясное дело, что на дела «Светописи» такие, как этот самый рыбий клей, и на хотелки вроде кондитерской лучше взять из своей шкатулки.

При мысли о кондитерской у меня даже под ложечкой засосало — не от голода, от предвкушения. Очень уж яркая картинка кафе возникла перед глазами — не здешнего, которого я ещё не видела, а из моего времени.

Неплохо было бы какую-нибудь вкусняшку заточить, и от чашечки капучино я бы сейчас не отказалась. В доме запаха кофе ни разу не улавливала. Значило ли это, что его в этом времени вовсе нет? Или его слишком дорогим считают? Или просто не любят?

Вот ещё одна причина, чтобы первым делом не в бакалею, а в кондитерскую отправиться. Здоровое, экологически чистое питание — это, конечно, хорошо. Но для положительных эмоций я согласна на вредный кофе и на пирожное с кремом.

А вот на извозчика брать из шкатулки уже неразумно. По идее, мелкие карманные расходы должны входить в моё содержание. Я вчера ради того, чтобы конфликта избежать, вполне достаточную сумму для этого оставила в руках Варвары Петровны. При этом о карманных расходах не подумала договориться. Лучше было, конечно, сделать это при дяде. При нём тётушка сидела прижав уши.

Теперь придётся отстаивать свои права самостоятельно, соблюдая при этом должные предосторожности. Враги мне по-прежнему не нужны. Значит, разговаривать с тётушкой придётся вежливо и почтительно.

Марфа Григорьевна пришла, когда я обдумывала, как лучше построить разговор с Варварой Петровной. И поэтому первым делом я спросила:

— Варвара Петровна во сколько встаёт обычно?

— Сейчас спят ещё. Вы, Катерина Павловна, сегодня очень уж рано поднялись. И Софья Дмитриевна ещё спит. Их в пансионе ни свет ни заря поднимали. Они поэтому каждый раз, как на каникулы приезжают, несколько дней отсыпаются.

— А дядюшка?

— Чуть свет проснулись, сейчас внизу завтракают.

Я кивнула. Пожалуй, справлюсь без дяди. Не проговорила вчера все детали — сама виновата. Нечего его опять дёргать. Подожду, когда Варвара Петровна встанет.

Выезжать мне ещё рано. В такое время кондитерская вряд ли работает.

Вошла Глаша с кувшином горячей воды для умывания.

После утренних процедур мне принесли тарелку перловой каши и чай с рыбным пирогом. Не думала, что так быстро проголодаюсь после перекуса на кухне. А может, просто каша была так хороша, что я не смогла удержаться. Перловка дымилась, пахла печью и топлёным маслом, пропитавшим разварившееся зерно. Я съела всю. Раньше я эту крупу не жаловала, но похоже, просто не умела её готовить. Впрочем, и русской печи у меня в квартире не было. И я подозревала, что она тут не последнюю роль сыграла.

Пока Марфа помогала мне одеваться, я постаралась использовать это время с максимальной пользой: выяснила, что фунт — это четыреста девять грамм. Значит, необходимое мне количество клея обойдётся копеек в двадцать, максимум — тридцать. Узнала, что бакалея открывается рано, а кондитерская чуть позже. А самое интересное, я наконец выяснила дату своего рождения: восьмое октября. Это было удивительно. Ещё во время разговора в дядином кабинете подумала о том, что у нас с Катей знак зодиака, похоже, одинаковый — Весы, а оказалось, что совпал не только месяц, но и день рождения. Только год, ясное дело, отличался.

Перед отъездом я зашла к Варваре Петровне. Тётя завтракала в столовой. Может, и нехорошо портить человеку аппетит, но ждать сил уже не было. У меня земля подрагивала под ногами, требуя активных действий.

— Доброе утро, тётушка, — сказала я, подойдя к столу и остановившись напротив неё. — Я не стала вчера поднимать хозяйственный вопрос при дяде. Не мужская это забота. Мы беседовали о моём содержании, но не оговорили карманные расходы. Мне нужны деньги на извозчика, на мелкие покупки. Я примерно посчитала. Рубля в неделю достаточно.

Варвара Петровна закашлялась. Только бы не подавилась!

— Рубль? — наконец проскрипела она. — На что тебе тратить, кроме как на извозчика? А на это и пятидесяти копеек в неделю достаточно.

— На этой неделе мне много ездить, тётушка, — произнесла я со спокойной уверенностью. — Если от рубля что-то останется, на следующей неделе меньше спрошу.

Варвара Петровна помолчала секунду, поджала губы и поднялась. Звякнула ложка, которую она в раздражении бросила на тарелку. Вернулась тётя через минуту, молча высыпала на стол монеты — два двугривенных, четыре гривенника, четыре пятака. Ровно рубль.

— Благодарю. — Я на автомате присела в подобии реверанса, сгребла со стола деньги и вышла.

Мне показалось, что вслед раздалось шипение.

Ну извини, тётушка.

Перед выходом я всё-таки заглянула в дядин кабинет. Уверенности в том, что мне на всё хватит рубля, не было. Я не знала цен. Поэтому достала из шкатулки два рубля для подстраховки.

Карманы на платье не были предусмотрены.

Пришлось снова подняться к себе в комнату, достать из верхнего ящика комода ридикюль и сложить в него все деньги.

Марфа уже ждала в прихожей, полностью одетая и с моей шубой наготове.

На улице было солнечно. Хотя мороз никуда не делся, после вчерашней колючей крупы в лицо и ветра подумалось, что весна близко.

Извозчик нашёлся быстро. Марфа привычно поторговалась, пригрозив, что погода хорошая, и если он не согласится на семь копеек против десяти, то мы пешком прогуляемся.

— Далеко ехать? — спросила я, устраиваясь в санях.

— Чуть дальше «Светописи». Там ещё пару кварталов.

Сани тронулись уже в знакомом направлении. Проезжая мимо фотоателье, я вспомнила, что Марфа ещё не видела своего портрета. Нужно будет обязательно ей сегодня же показать. Может, после кондитерской, если путь к родительскому дому будет лежать мимо «Светописи»?

Сейчас же были другие задачи. Через дом после фотоателье мы выехали на огромную площадь.

— Соборная, — негромко пояснила Марфа.

И действительно, величественный белокаменный собор возвышался посреди площади, сверкая в лучах утреннего солнца золотыми куполами.

Марфа перекрестилась, и я последовала её примеру.

На краю площади увидела большую каменную чашу-колодец. К ней стояла очередь из повозок с бочками.

— Здесь город воду берёт. — Марфа продолжала знакомить меня с обстановкой. — На каждой площади такая.

— А вода откуда поступает?

— Из реки, вестимо.

Ясно. Сырую лучше не пить. Впрочем, об этом я и так догадывалась.

С противоположной стороны площади, за собором, темнели по-зимнему голые деревья парка.

— Самойловский сад, — подсказала Марфа.

Меня порадовало, с какой готовностью она приняла на себя обязанности экскурсовода по новому миру. Последние сомнения, стоило или нет её посвящать в мои иномирные секретики, отпали. В любом случае она и без моего признания догадалась. А для меня такая союзница была просто бесценна.

Сани повернули направо и въехали на Вознесенскую улицу. Впереди между домами мелькнули купола ещё одной церкви.

Марфа заметила мой взгляд.

— Мы с вами там были на исповеди и причастии, маменька ваша очень любила именно Вознесенскую церковь.

Я кивнула. До церкви мы не доехали.

Миновав несколько домов, сани остановились у двухэтажного каменного дома с большими окнами, выходящими на улицу. Над входом висела тёмная вывеска с золочёными буквами «Кондитерская Штольца» и нарисованными по краям надписи кренделями. Я сразу же примерилась, подумав, что для «Светописи» это здание, возможно, подошло бы. Только кто ж мне его уступит? Но, если есть это, может, и ещё найдутся подходящие.

Марфа расплатилась с извозчиком, а я начала не спеша подниматься по ступеням. Слуга в ливрее открыл перед нами дверь, и меня окутал волшебный аромат кофе. Пахло, конечно, не только кофе, но и свежей выпечкой. Однако меня в данный момент интересовал только он, напиток, по которому я зверски соскучилась.

В прихожей нас встретил молодой человек в тёмном сюртуке — принял мою шубу, указал Марфе, куда ей положить салоп, и провёл в зал к столику у окна.

Я оглядела обстановку. Зал был небольшим.

Зеркала на стенах зрительно увеличивали пространство. Горшки с геранью на подоконниках создавали ощущение домашнего уюта. Небольшие столики накрыты скатертями из голубого льна в тон к шторам. Вокруг каждого стола — по три-четыре деревянных стула с гнутыми спинками и плетёными сиденьями.

Я посмотрела назад, ожидая, что Марфа присоединится ко мне, но она едва заметно качнула головой и осталась на лавке возле входа в зал.

Вот ведь правила. Настроение несколько подпортилось. Но так было принято. Не мне было ломать устои. Без меня в семнадцатом году и сломают, и дров попутно наломают.

К столу подошёл уже другой молодой человек в сюртуке — с салфеткой на левом предплечье.

— Чего изволите?

Я заказала кофе со сливками и суфле. А ещё коробку с пирожными с собой. Марфа Григорьевна сегодня непременно получит одно из них, когда в «Светопись» заедем. А заодно и Карла Генриховича угостим.

В ожидании заказа я смотрела в окно и думала о том, как начать разговор о рыбьем клее. Может, официант и сам не в курсе, где его берут.

У крыльца остановилась карета — настоящая, с гербом на дверце.

С запяток спрыгнул лакей, откинул ступеньку и распахнул дверцу.

Я увидела, кто выходит, — и моментально пожалела, что пришла сюда именно сейчас.

Вот ни раньше, ни позже.

Я не торопясь допила кофе. Всё-таки здорово, что я не попала в какой-нибудь мир с драконами, где нормальный кофе днём с огнём не сыщешь. А шовинисты — они везде шовинисты, хоть в драконьем облике, хоть в предводительском.

Я подняла руку, подзывая официанта. Он подошёл, держа в руках коробку, перевязанную голубой лентой.

— Ваши пирожные.

— Спасибо. Сколько с меня?

— Шестьдесят копеек, барышня.

Дорогое удовольствие, если учесть, что я на неделю с тёти рубль стрясла.

Я достала из ридикюля рубль и протянула официанту. Он принёс сдачу на маленьком серебряном подносе и деликатно удалился. Я взяла монеты и на миг задумалась. До сих пор рассчитываться самой мне не приходилось. Сколько чаевых положено оставлять в таких заведениях?

В том, что положено, я не сомневалась — чаевые приветствуются во все времена. В этом веке и одна-две копейки — знак внимания, десять, скорее всего, мотовством посчитают, а я вроде как скромная барышня.

Пять? Марфа вряд ли одобрила бы, она вон с извозчиком за каждую копейку торговалась. Ну да мы ей не скажем.

Я отсчитала пять копеек и положила на поднос. Вроде не мало и не много. И спросить-то не у кого. Хотя… может, Карл Генрихович подскажет.

Ох, и тяжела же ты, ноша попаданки. По тонкому льду всё время хожу.

Я поднялась и, прихватив со стола коробку с пирожными, собралась уходить.

Занятая своими терзаниями, я даже на время забыла о предводителе и его спутницах, посмотрела в их сторону, только ощутив на себе пристальный взгляд.

Вид у Корсакова был недовольный.

Что опять не так-то?

Сидящая напротив него графиня как раз зацепила десертной вилочкой крохотный кусок пирожного и подносила его ко рту, а вот баронессе было не до лакомства. Она негромко что-то говорила, чуть наклонившись к предводителю, и именно в этот момент коснулась подушечками пальцев его запястья, привлекая к себе внимание. Выглядело это интимно.

Эй, предводитель, что ты там вещал о приличиях? Технологии, говоришь, нельзя? А к мужчинам прилюдно клеиться можно? Или quod licet баронессе, non licet простой дворянке*?

Наверное, на моём лице что-то этакое недоброе отразилось, потому что взгляд Корсакова стал ещё внимательнее, и, прежде чем я отвернулась, он убрал со стола свою руку.

Реакции баронессы я уже не видела, да мне, в общем-то, было наплевать.

Я водрузила на стол коробку с пирожными, и, пока развязывала ленточку, Карл Генрихович вытащил из тумбы заварочный чайник, три чашки с блюдцами и небольшие тарелки — всё одинаковое, из одного сервиза.

В моём времени люди тащили на работу для чаепитий всё что угодно: кружки с банальными надписями и странными рисунками. Чаще всего и тащить не приходилось. Виновата была традиция дарить на 23 Февраля и 8 Марта нечто недорогое: если не приходило в голову ничего путного, дарили чашки — типа «в хозяйстве всегда пригодится».

Домой подобное не понесёшь, а на работе самое то, ну и ощущение у дарителя остаётся приятное: если он видит, как ты каждый день пьёшь чай из такого кошмара, значит он тебе угодил.

Здесь я, разумеется, не ожидала встретить что-то вроде «Босс всегда прав», но и изящный сервиз увидеть тоже была не готова.

Тонкий белый фарфор, разрисованный тёмно-синими цветами и листьями, выглядел элегантно.

Карл Генрихович вышел за чайником, а няня, заметив, с каким удивлением я разглядываю посуду, негромко сказала:

— Это мейсенский фарфор, немецкий.

— О! — произнесла я с уважением. — Брендовая вещь.

— Какая? — удивилась няня. — Бред…

Совсем я расслабилась.

— Э-э-э… Именитая марка, то есть посуда, — поправилась я. — Такой фарфор будут производить и в будущем. У меня такой красоты не было, но название известное.

Вернулся Карл Генрихович с чайником. Снова полез в стол, извлёк небольшую жестяную коробку с нарисованной на ней пагодой и открыл её. Внутри лежали чёрные скрученные листья чая.

Фотограф ополоснул заварочный чайник кипятком, отмерил несколько ложек, залил водой и прикрыл крышкой.

Запах почувствовался сразу: терпкий, чуть дымный. Варвара Петровна тоже подавала хороший чай, когда Шубин приходил. Но этот был, кажется, ещё лучше. Жаль, про правильное заваривание Карл Генрихович, кажется, не знал. Но всё равно аромат был восхитителен.

— Китайский? — не удержалась я от вопроса.

Карл Генрихович кивнул:

— Кяхтинский.

Ещё одно незнакомое слово. Я изобразила понимающую улыбку и поспешила сменить тему:

— Насчёт аренды. Раньше, чем через три месяца, Шубин не имеет права нам отказать. Значит, есть время подготовиться. Я буду искать помещение. Но этого недостаточно. Есть у меня подозрение, что Фёдор Степанович постарается сам устроить здесь фотоателье.

— Откуда такие мысли?

— Просто предположение. Помещение подходит по освещению. Центр. Место известное. Все, кому нужно сфотографироваться, по привычке придут сюда.

— Очень вероятно, — вздохнул фотограф, и по его лицу пробежала тень. — И что тогда будет с Вересаевской «Светописью»? Даже если новое помещение найдётся, то вряд ли в центре. С клиентами будет сложно.

Он принялся разливать чай по чашкам, и роскошный аромат усилился.

Тёмный настой с рубиновым оттенком смотрелся в белоснежном фарфоре так, как и должен выглядеть настоящий чай. Никогда не понимала, зачем производят чашки, окрашенные изнутри в другой цвет. Это же непонятно, что именно из них пьёшь. Хотя для чая в пакетиках это не имеет значения.

— Клиенты идут не только на место, но и на имя фотографа, — продолжила я и осеклась.

В голову пришла простая мысль. Шубину проще всего будет переманить к себе Карла Генриховича. Опасаясь остаться без работы, фотограф, скорее всего, согласится. И что мне тогда делать? Продать оборудование за бесценок тому же Шубину и научиться вышивать крестиком?

Мне нужна была пауза для осмысления.

Я подвинула в центр стола коробку с пирожными.

— Угощайтесь, Карл Генрихович, и ты, нянюшка.

Фотограф достал одно пирожное и положил его к себе на тарелку. Марфа, чуть помедлив, несмело потянулась к коробке и сделала так же.

Сама я осторожно взяла изящную чашку, вдохнула густой чайный аромат и сделала небольшой глоток.

— Может, всё-таки Фёдор Степанович под что-то другое планирует помещение? — предположил Карл Генрихович.

Ох, едва ли. Дело, как оказалось, прибыльное, куда прибыльнее, чем работа того же дяди в присутствии. И то, что не удалось получить через брак с Катей Вересаевой, купец вполне может рассчитывать организовать самостоятельно, посчитав несовершеннолетнюю девицу слабенькой конкуренткой. А я точно слабенькая?

То ли чай оказался горячим, то ли внутри у меня закипело, но в области сердца разлился жар.

Богатых родителей у меня нет, но и продавать себя замуж желания тоже нет. А значит, мне нужна «Свѣтопись Вересаевъ», независимо от того, останется в ней Карл Генрихович или нет.

— Может, и так, — согласилась я, делая ещё глоток.

Пожалуй, воздержусь пока откровенничать.

Карл Генрихович кивнул, надкусил пирожное и удовлетворённо хмыкнул:

— Кондитерскую Штольца никто не может превзойти.

Вот и мне нужно, чтобы мою «Светопись» никто не превзошёл.

— А скажите, Екатерина Павловна, вот вы упоминали про сухой желатиновый процесс во время прошлой встречи. Вы нашли что-нибудь конкретное в тех журналах?

Точно, мы же уже говорили об этом. Я поставила чашку на стол и прямо посмотрела в глаза фотографу.

— А скажите, Карл Генрихович, — отзеркалила я, — насколько вы привязаны именно к «Светописи Вересаев»?

Фотограф положил пирожное на тарелку.

— Понимаю ваш вопрос, Екатерина Павловна, и отвечу прямо. Я с Павлом Александровичем, почитай, пятнадцать лет проработал, и немало было споров о том, стоит ли жертвовать стилем ради большей доходности. И ваш батюшка всегда держался того, что доброе имя и узнаваемый стиль куда значимее сиюминутной прибыли. А в итоге именно такой подход и сделал «Светопись» известной в Светлоярске. Да и столичные гости не гнушаются заказывать здесь свои портреты.

Это были правильные рассуждения, но мне требовался ответ на мой вопрос. И я терпеливо ждала.

— Скажу честно, если «Светопись» закроется — да, я буду искать другую работу, потому как мне, как и любому человеку, семью кормить надобно. — Карл Генрихович развёл руками. — Не исключаю, что могу пойти и под начало Шубина. Но… если вы не отступитесь, я готов вам помогать и буду держаться вас, пока «Светопись» существует.

Ну а чего я ожидала?

— Спасибо за честность, Карл Генрихович. Я со своей стороны сделаю всё, чтобы отец мной гордился. Давайте отложим пока разговор о сухом процессе.

Фотограф понимающе улыбнулся.

— В таком случае рассчитывайте на мою помощь, Екатерина Павловна. Я буду надеяться, что у вас получится. И для начала вы спрашивали мой рецепт коллодия. Я записал для вас на бумаге, хотя для запоминания это несложно. На сто мер коллодия — два зерна йодида калия, чуть меньше бромида. Калий я растворяю отдельно в малом количестве воды и добавляю в коллодий. Потом даю отстояться несколько дней до прозрачности.

— Спасибо.

Я наморщила лоб, задумавшись. Есть ли у меня несколько дней для таких экспериментов? Хотя мне ведь коллодий не понадобится. У меня другая песня.

— А вы сами почему не едите, Екатерина Павловна? — Карл Генрихович указал на коробку, в которой ещё остались два пирожных.

Я отмахнулась.

— Я только что из кондитерской. Мне чая достаточно. Этими я думала вечером с сестрой поделиться. Давайте о деле. Помощь мне понадобится и прямо сейчас. Мне нужны стеклянные пластины и кассеты для них.

— Сколько штук? — деловито поинтересовался Карл Генрихович. — Сам закажу, у меня, как у постоянного клиента, скидка.

— Около двадцати того и другого. Пусть будут для начала все одинакового размера — половинного.

Я споткнулась, увидев, как расширились от удивления глаза Карла Генриховича.

— Что-то не так?

— Зачем так много? У меня по две кассеты каждого размера. Этого вполне хватает.

Я мысленно усмехнулась. У Карла Генриховича пока что в голове не укладывается, что с сухими пластинами можно уходить далеко от мастерской, а в этом случае запас нужен.

Не укладывается — и не надо пока.

— Потом объясню. К тому же время на их изготовление наверняка потребуется.

— Потребуется, — подтвердил фотограф.

— Вот поэтому нужно быть ко всему готовыми заранее.

Я чувствовала такое воодушевление, как будто изготовление сухих желатиновых пластин уже стояло у меня на потоке.

Ну не стоит, и не на потоке. Какая разница? Всё получится при должном рвении. Должно получиться просто потому, что другого выхода нет.

— Ну хорошо, — кивнул Карл Генрихович, хотя сомнения с его лица никуда не исчезли. — Он потёр висок, что-то прикидывая. — Стекло обойдётся копеек в тридцать, ещё нарезка — это от десяти до пятнадцати копеек. Шлифую я сам.

— Это тоже работа, я её учту при оплате.

— Кассеты обойдутся куда дороже. Столяр берёт от пятидесяти копеек до рубля за штуку. Двадцать штук, даже с учётом постоянного заказчика — рублей двенадцать, не меньше, а если срочно, то пару рублей придётся добавить.

— Итого стекло и кассеты — около пятнадцати рублей в сумме?

— Получается так.

Я повернулась к Марфе. Она всё ещё сидела над своим пирожным, созерцая его с благоговейным восторгом, и вздрогнула, когда я её окликнула.

— Нянюшка! Сегодня после обеда отнесёшь сюда деньги?

— Зачем? — остановил меня Карл Генрихович. — Я ещё не сдавал выручку за февраль. Я их просто в расходы запишу.

— Ну и отлично. Свою работу по шлифовке тоже учтите.

— Да я как-то не думал. Всегда для себя сам шлифую.

— Ну мы это обсудим. Здесь объём работы будет больше. Когда будет всё готово?

— К понедельнику постараюсь.

Ну и отлично. Мне будет чем заняться в выходные дни.

— Мне бы ещё немного реагентов. — Я посмотрела на него вопросительно. — В аптеке брать?

— Зачем же, у меня есть запас. И реагенты, и рецепт дам, и коллодий. Может, сразу готовый коллодий с реагентами?

Я мотнула головой.

— Нет, Карл Генрихович. Коллодия совсем не надо.

Бровь фотографа изогнулась, но от вопросов он удержался. Только кивнул.

Я сделала большой глоток и поставила опустевшую чашку на блюдце.

Ну что ж, пора действовать. Чай добавил мне энергии, а она требовала выхода.

Марфа Григорьевна, видимо, почувствовала это и тоже поставила чашку.

— Ехать надо, Катерина Павловна? — Она покосилась на пирожное. — А можно мне оставшееся с собой взять? Я бы вечерком ещё дома… — Марфа смотрела на меня извиняющимся взглядом.

Карл Генрихович подхватился с места.

— Я вам его заверну.

— Конечно, только на завтра не оставляй. Всё надо съесть сегодня. Иначе крем испортится.

— Понимаю, — вздохнула Марфа.

Дай ей волю — на неделю растянет.

— Лучше я тебе ещё куплю.

— Да бог с вами, барышня, — испуганно отмахнулась Марфа. — Куда мне ещё? За то спасибо, что такое необыкновенное лакомство дали попробовать.

За кованой оградой темнели ели. Все деревья были одного роста, одной пушистости и росли через равные промежутки. Это говорило о том, что тут поработал ландшафтный дизайнер — ну, то есть садовник.

Я не собиралась разглядывать Корсаковский особняк, но, как назло, прямо перед нами случился небольшой затор: две кареты не поделили довольно-таки широкую улицу. Одна, видимо, начала разворот, а вторая, не дождавшись, попыталась проскочить.

Лошади оказались умнее, и столкновения не произошло.

Ёшкин кот! Как можно создать вариант пробки на почти пустой улице? Сработал человеческий фактор, в очередной раз подтвердив, что люди мало меняются от века к веку. Теперь два барана, управлявшие лошадьми, принялись выяснять, кто из них должен сдать назад.

Конструкция «карета — лошадь» оказалась мало приспособленной для заднего хода. В итоге наши сани остановились как раз напротив ворот предводительского особняка, и мне ничего не оставалось, кроме как рассматривать его.

Ели перекрывали вид на часть здания, но и та, что была открыта для обозрения, производила приятное впечатление.

Не было показной пышности. Несколько особняков, мимо которых мы уже проехали, выглядело куда более помпезно.

Тут же всё было строго и элегантно. Две колонны без лепнины поддерживали портик над высоким крыльцом — чистый функционал. На втором этаже — балкон, на крыше — застеклённая башенка. Всё, что мне понравилось в других особняках, было собрано здесь, и при этом — ничего лишнего. Мне подумалось, что, если бы Корсаков жил в двадцать первом веке, наверняка его стилем стал бы минимализм.

— У Алексея Дмитриевича самая знатная оранжерея в городе, — сказала Марфа Григорьевна, которая не могла не заметить, куда я смотрю.

— Оранжерея? — удивилась я.

Оранжерея в минимализм не вписывалась.

— Отсюда не видать, немного вперёд проедем — увидите. Там, сказывают, цветы разные растут и даже лимоны.

Да ну, фантастика какая-то, откуда лимоны в зимнем городе российской глубинки?

Но тут же вспомнился цитрусовый аромат, который я каждый раз явственно ощущала рядом с Корсаковым. Ещё списала это на парфюм. Может, и правда лимоны?

Кареты наконец-то разъехались, и наши сани тронулись с места.

И действительно, как только проехали особняк, между деревьями мелькнуло стеклянное строение — длинное, высотой до середины второго этажа, с частыми рамами. Сквозь мутноватое стекло угадывалась зелень — более светлая, чем хвоя елей. И на этом фоне нереально смотрелись размытые розовые и красные пятна. Цветы?

Ладно, проехали. Нечего мечтательно поглядывать на чужие дома. Сейчас на мой посмотрим: может, там тоже можно будет башенку надстроить. Только сначала на неё заработать надо.

— Немецкая улица, — сообщила Марфа на очередном Т-образном перекрёстке. — Здесь спокон веку немцы селились.

Ну, логично.

— И Карл Генрихович?

— И он.

— А аптека Краузе тоже где-то здесь?

— Нет, своротку на аптеку мы давеча проехали, она возле Хлебной площади. К Хлебной дороги со всех сторон подходят, там торговые ряды и ярмарки большие по праздникам. Масленица скоро, народ гулять будет.

Точно! Масленица. У Варвары Петровны тоже мелькало, что губернаторский бал именно на масленичной неделе. А потом пост начнётся, и развлечений в городе не будет. Скорее всего, и клиентов в «Светописи» станет меньше. Так что стоит поторопиться и освоить сухую технологию до масленичной ярмарки.

Мы миновали ещё несколько особняков.

— А это Московская. Здесь, как и на Большой Сергиевой, знатные люди проживают. На Московской, у Соборной площади, дом самого губернатора.

Я кивнула, пытаясь представить местную географию.

Получается, и Большая Торговая, и Московская, а значит, и Немецкая, что между ними, расходятся веером от Соборной площади и все спускаются к Волге.

Сани остановились.

— А вот и ваш дом.

Пока я глазела по сторонам, успела забыть, какой адрес Марфа назвала извозчику. «Большая Сергиева, дом сразу за Московской». Тогда это были просто слова, а теперь…

Неужели мой дом на пересечении двух самых богатых улиц города?

Оказалось, всё было несколько скромнее.

Двухэтажный каменный дом стоял у самой дороги, сразу за Московской. После череды роскошных особняков он казался бедным родственником — ни тебе сада, ни чугунных ворот. Но это если сравнивать с местной Рублёвкой. А с дядиным он был сопоставим. Такая же каменная коробка — без башенок, мезонинов и колонн. А вот балкончик, к моему удовольствию, был, пусть крошечный, но достаточного размера, чтобы разместить на нём маленький столик и стул. И значит, я смогу пить чай с видом на Волгу.

Я словно лишний глоток свежего воздуха сделала. Даже голова закружилась.

Надо выяснить, прилично ли будет незамужней девице съехать от дяди с тётей сразу же после совершеннолетия.

— Чудно вы говорите порой, Катерина Павловна, — негромко сказала Марфа, когда сани тронулись. — Я не все слова понимаю, а посторонний человек и подавно удивится.

Так, что я опять ляпнула? «Скоординируем»? Надо следить за речью. Рядом с Марфой я совсем расслабилась, но общаться придётся не только с ней.

— Я постараюсь, — со вздохом ответила я и кратко набросала план на следующее утро.

Много времени это не заняло. Марфа лишних вопросов не задавала, а просто всё приняла к сведению.

Дальше мы ехали молча. Я разглядывала новую для меня улицу. Дома на Московской мало чем отличались от домов на Большой Сергиевой. Разница была только в том, что здесь не было великолепного вида на Волгу и потому роскошные особняки возвышались по обе стороны улицы, сад переходил в сад, на некоторых чугунных воротах встречались гербы — не на всех, всё-таки титулованные особы, видимо, предпочитали города покрупнее Светлоярска.

Внезапно после очередного особняка слева открылось большое пространство: площадь с чугунными фонарями по периметру и зданием выше всех соседних в глубине.

Высокие колонны, окружавшие вход, подъезд для карет под портиком, вылепленные на карнизе между первым и вторым этажами маски — всё говорило о том, что это и есть местный театр, о котором недавно так высокомерно отзывались спутницы Корсакова. У дороги стояли две тумбы с афишами.

— Постойте! — Я даже привстала в санях.

Извозчик натянул поводья.

— Опоздаем к обеду, — проворчала Марфа.

— Я только расписание посмотрю.

Буквы на афишах были крупные. Выходить из саней необходимости не было. Я просто перегнулась через край. На одной тумбе красовалась афиша уже знакомого мне «Севильского цирюльника», на второй — крупными красными буквами значилось «Премьера» и ниже:

Пока Тимофей обходил стол, ставя перед каждым, начиная с Корсакова, тарелку с супом, дядя вернулся к разговору, начатому, видимо, ещё до нашего с Соней появления.

— Алексей Дмитриевич, благодарю за приглашение.

— Приглашение? — Варвара Петровна оживилась.

— Алексей Дмитриевич приехал по делу, а заодно привёз приглашение от губернатора на традиционный масленичный бал, — пояснил Дмитрий Александрович. — Позже покажу.

— Я только что от Андрея Кирилловича, — подтвердил Корсаков. — Там в самом разгаре подготовка. Поскольку я к вам ехал, прихватил приглашение.

Соня вспыхнула, её глаза засияли от восторга.

— Ах, я так мечтала об этом бале! — не удержалась она. — Это же первый бал именно у губернатора… — Соня осеклась и смущённо потупилась.

А я просто улыбнулась её детской непосредственности. И не только я.

Варвара Петровна расцвела улыбкой.

— Благодарствуйте, Алексей Дмитриевич, что побеспокоились, это большая честь для нашей семьи. В прошлом году Сонюшка была в пансионе в это время. Губернаторский бал, действительно, самый важный, какой только может быть в Светлоярске. — Тётя всплеснула руками. — Только до него осталось всего две недели, успеем ли мы сшить Сонюшке новое платье?

— К сожалению, не было вообще уверенности, состоится ли бал в этом году, — развёл руками Корсаков. — Потому и приглашения только начали рассылать.

— Вы хотите сказать, что теперь Анне Викторовне стало лучше? — Тётушка всплеснула руками.

— Не просто лучше, — сдержанно улыбнулся Корсаков. — Анна Викторовна сама взялась за организацию бала, и очень активно.

Варвара Петровна перекрестилась.

— Слава Богу! Очень уж за неё переживали. Какая воля у этой женщины!

А у меня перехватило дыхание. Видимо, информация Марфы устарела, и молодая губернаторша всё-таки выздоровела. Вот только как женщина, только что потерявшая ребёнка, может заниматься организацией бала? Это похоже на героизм. Или в этом времени иначе нельзя?

Но Варвара Петровна уже переключилась на более важную тему.

— Ты не волнуйся, Сонюшка, завтра же утром заеду к мадам Вернье, выясню, когда она сможет тебя обмерить для нового платья. — Тётя перевела взгляд на меня и спохватилась. — И Катеньку, конечно, тоже.

Я с трудом удержалась от усмешки. Надо же, вспомнила-таки, что деньги на моё платье у неё.

На миг я встретилась взглядом с предводителем и увидела, как его левая бровь чуть приподнялась. Это было почти незаметно. Интересно, это он на тётину заминку так отреагировал?

И куда же делось праведное возмущение, минуту назад горевшее в дядиных глазах? Теперь там поселилась растерянность.

— Э-э-э… Катя? — Дядя посмотрел на меня в надежде на поддержку.

Я вздохнула.

— В тех документах, что вы мне передали, дядюшка, — терпеливо сказала я, — их не было. Возможно, есть ещё какие-то бумаги?

Дмитрий Александрович суетливо переложил на столе стопку листов, затем спохватился.

— Сейчас посмотрю. Есть ещё папочка с разными денежными бумагами.

Он вскочил и направился к полкам. Я проследила за ним и неожиданно столкнулась взглядом с Корсаковым. Предводитель смотрел на меня изучающе. Я смутилась и уставилась на стопку бумаг, лежащую на столе. И от этого смутилась ещё больше. Мужчины в таких вопросах далеко не идиоты. Когда девушка спешно отводит глаза, этим она как раз и выдаёт свой интерес. А у меня и интереса-то нет. Это просто Катины рефлексы сработали.

Да что ж такое, краснею, как малолетняя влюблённая пигалица, а ведь взрослая женщина… была. Гормоны гормонами, но должна же в голове хоть какая-то начинка остаться. Вот теперь сиди с пунцовыми щеками и разглядывай царапину на столе. И кто после этого всерьёз воспримет твои слова?

К счастью, в этот момент Тимофей и Глаша принесли на двух подносах чай, кофий и всё, что к этому положено: нарезанный аккуратными кусками открытый яблочный пирог, розетки с разными видами варенья, фарфоровые креманки с порционным суфле. Выглядело суфле не хуже, чем в кондитерской Штольца, даже ягодки клюквы и листики мяты прилагались. Подозреваю, что для Варвары Петровны желание гостя удалиться в кабинет было сродни удару под дых. Мало того что её самолюбие не получит заслуженной похвалы за роскошный десерт, да к тому же это было время, отобранное у Сони. Я даже ощутила лёгкий укол вины — не настолько, впрочем, серьёзный, чтобы посчитать тётушкины планы важнее собственных.

Тимофей расставил принесённое угощение на столике рядом с рабочим столом, разлил чай из большого пузатого чайника по чашкам и удалился.

Корсаков отвлёкся от меня, давая возможность перевести дыхание, взял чашку с чаем, вдохнул аромат, кивнул одобрительно и, отпив глоток, поставил обратно.

К этому моменту дядя уже нашёл нужную папку и вместе с ней вернулся к столу.

Некоторое время он перекладывал бумаги подрагивающими руками, а затем восторженно воскликнул:

— Так вот же они! Вот за выполненные работы. — Дядя замер, вчитываясь, а затем выдохнул потрясённо: — Двести пятьдесят рублей.

Половина его годового заработка, машинально отметила я. Ничего себе… Она что, из золота? Не-е-ет, оставлять беседку Шубину? Ни за что!

Корсаков кашлянул, и я вспомнила чугунную ограду вокруг его особняка. Интересно, тоже каслинское?

— А это перевозка, — пробормотал дядя, поднося к глазам другую бумагу. — Павел мне тогда сказал, что полтора месяца везли. Обозом до Камы, потом баржей по Волге. Везли в разобранном виде. Говорил же ему, что это блажь. Одна только перевозка обошлась в шестьдесят рублей.

Дядя передал бумаги Корсакову. Тот некоторое время их изучал.

— Это не блажь, Дмитрий Александрович. — Он помолчал. — Чугунная беседка каслинского литья — это целое состояние. И её стоимость не ограничивается производством и доставкой. Судя по приложенному чертежу, Павел Александрович нанимал архитектора. А это тоже недёшево. Шубин прекрасно понимает, что делает.

Возникла пауза.

Никто не повторил мои слова о том, что «для купца главное — выгода», но мне показалось, что в голове дяди скрежещут шестерёнки и проговаривают именно эту фразу.

— Были у Павла какие-то идеи: на улице съёмки проводить, — наконец, выдавил дядя. — Должно быть, и беседка для того же. Он собирался и растения вокруг неё посадить для красоты.

— Уже посажены. — Я потянула к себе договор, перевернула лист и ткнула пальцем в абзац, где перечислялись насаждения. — Яблоня, сирень и чубушник. Всё это на заднем дворе «Светописи».

И как это я ни разу во двор не выглянула?

— «… подлежат возмещению арендодателем по рыночной стоимости, ежели арендатор не пожелает воспользоваться правом на вывоз и перенос означенного имущества на иное место; буде же арендатор изъявит таковое желание, арендодатель обязан предоставить ему для сего надлежащий срок, не менее одного месяца со дня уведомления о расторжении договора», — прочитал вслух Корсаков и протянул мне чертёж.

Даже на картинке беседка производила грандиозное впечатление. Размер по изображению представить я была не в состоянии, но по внешнему виду она напоминала ажурные сооружения с фонариками на Плотинке в центре Екатеринбурга — одно из мест, где любили фотографироваться туристы в моём времени.

— Не вижу тут сложностей, — продолжил предводитель команчей. — Городского голову, Екатерина Павловна, я ещё не видел, но время у вас есть. И право на изъятие своей собственности тоже есть.

— Хорошо, — выдохнул дядя с облегчением, углядев свет в конце тоннеля. — Завтра же поутру отправлюсь с визитом к Фёдору Степановичу прояснить все моменты.

Дядя принялся складывать все нужные бумаги — договор и документы на беседку — в одну папку.

Корсаков поднялся, так и не притронувшись к чаю.

— И нам надо ещё договоры по закупкам продлить, — поспешила напомнить я. Всё-таки при предводителе дядя воспринимал информацию лучше. — Договор с Краузе заканчивается в воскресенье, а с купцом Прохоровым на коллодий — сегодня. Помните, дядюшка, я вам в среду напоминала?

На этот раз я для разнообразия заговорила настолько сладким голосом, что у самой челюсти свело.

— Конечно, помню. — Дядя часто-часто закивал, напомнив мне автомобильных собачек, хотя я успела заметить, как он на мгновение наморщил лоб, видимо вспоминая, а точно ли он мне что-то обещал. — Непременно съезжу. Не думаю, что Прохоров разорвёт соглашение, если к нему прямо завтра не приеду. В понедельник к обоим загляну.

Дмитрий Александрович посмотрел на Корсакова в поисках одобрения. Тот кивнул.

— Засим позвольте откланяться, в половине седьмого моя карета будет у вашего крыльца.

— Алексей Дмитриевич, а как же чай?

— В другой раз непременно. Екатерина Павловна?

Предводитель команчей отвесил мне неглубокий поклон. Дядя немедленно подскочил и побежал провожать дорогого гостя, а я, выждав несколько минут для верности, чтобы Корсаков не подумал, что я кручусь вокруг него, направилась к себе. Мимо прихожей я прошла в тот момент, когда за предводителем закрылась входная дверь.

Дядя достал из кармана платок и вытер лоб, хотя в прихожей жарко не было. Рядом выдохнула Варвара Петровна. Оба синхронно повернулись ко мне.

— Два часа до выезда, Катя, — сказал Дмитрий Александрович, и в его голосе сквозила усталость.

Сладкая улыбка сползла с лица тётушки, как кожа со змеи. Взгляд стал острым и многозначительным.

Да-да, я помню — ногу подвернуть…

Я присела в реверансе с самым что ни на есть покорным выражением лица. Пусть сами решают, с кем из них я сейчас согласилась.

Я едва не застонала от досады.

Привет от студента я собиралась передать Соне во время вечерних посиделок. Кто ж знал, что мы поедем в театр? И тем более я не могла предугадать, что мы сразу же встретим эту парочку.

На Елизавете Михайловне было тёмно-серое бархатное платье с жемчужной брошью у ворота, на Николае — та же университетская форма, что и в «Светописи».

Соня увидела их одновременно со мной, и её пальцы впились в мою ладонь. М-да, ни малейших сомнений, что это именно тот самый Николай.

Вот сейчас он скажет, что мы уже виделись, и всё, смертельная обида.

— Екатерина Павловна. — Николай поклонился. — Софья Дмитриевна.

На Соне его взгляд задержался чуть дольше, и я отметила, как он расправил плечи неосознанным движением.

Мы с Соней синхронно присели в реверансе.

Елизавета Михайловна, слегка сощурив глаза, оглядела всю нашу группу, затем величественно кивнула мне.

— Впервые в этом году вижу вас в театре, Екатерина Павловна.

— Не было настроения, — коротко ответила я, и Катино сердце на миг сжалось.

Спасибо Марфе, я уже знала, что Катя часто бывала в театре и всегда в сопровождении отца.

Надо отдать должное госпоже Арсеньевой, объяснять ничего не пришлось. Она кивнула, принимая мой ответ. Готова поклясться, что в её глазах промелькнуло даже что-то вроде сочувствия. Хотя нет, лучше не клясться — возможно, померещилось. Уже в следующее мгновение её взгляд приобрёл остроту снайпера, выбирающего жертву через оптический прицел.

— Дмитрий Александрович, Варвара Петровна. Не ожидала увидеть вас в театре. Мне казалось, подобные развлечения вы считаете неприемлемыми.

— Отчего же неприемлемыми. — Тётушка напряглась и попыталась ответить колкостью: — Да только не у всех есть время на сплошные развлечения. У Дмитрия Александровича много работы.

Елизавета Михайловна улыбнулась акульей улыбкой.

— Для первого визита в театр очень важно выбирать правильные места, чтобы не испортить себе впечатление. Надеюсь, вы арендовали ложу. Не дело молодым девушкам в партере находиться. Павел Александрович предпочитал второй ярус: сверху отличный вид на сцену.

Тело заявило о себе прежде, чем я успела открыть глаза.

Точнее, не так. Именно оно меня и разбудило. Я просто повернулась во сне, и мышцы напомнили, что вчера я весь день провела не за вышивкой, как делают приличные дворянские девушки, а обследовала плацдарм для будущей своей деятельности.

И нагрузка была вроде небольшая, но, видимо, всё сошлось в точке: три дня организм пролежал в горячке и, в сущности, умер, дня четыре я очухивалась, то есть, по сути, ничего не делала — ела да спала. И вот уже три дня мотаюсь по Светлоярску, как наскипидаренная. А силам-то откуда взяться?

Итог: общая усталость и крепатура мышц.

С кровати я сползла, как в первый свой день в Светлоярске, разве что без головокружения.

Оно, конечно, постепенно само пройдёт: тело адаптируется. Но я отлично понимала, что лучше помучиться сейчас, потому как известную мудрость — обстоятельства, предоставленные самим себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему* — никто не отменял.

Примитивная разминка — и в жизнь вернулись краски.

Я выглянула в окно и с удивлением обнаружила, что рассвет только начинается. А значит, времени у меня на дневные дела много. Однако это не означает, что им можно разбрасываться.

Вечерняя эйфория на тему «меня перенесло в это время с серебряной ложкой во рту» с утра начала казаться мне подозрительной и сомнительной. Насколько я была знакома с попаданческой литературой, без испытаний и проблем жизнь ещё никого не оставляла.

Следовательно, ноги в руки и вперёд.

Руки ещё побаливали, ноги тоже, особенно при ходьбе по ступенькам. Терпимо.

На этот раз я знала, где кухня, и прямиком направилась туда.

Аксинья Тихоновна встретила меня улыбкой и поставила передо мной стакан тёплого молока. К молоку она добавила горячую булочку, явно только что покинувшую печь.

«Ну о-о-очень неразумно начинать день с углеводов», — подумалось мне, в то время как зубы уже терзали нежную сдобу.

И никаких угрызений совести — сплошное удовольствие. В конце концов, зарядку я сделала. Значит, имею право на награду.

— Опять вы ни свет ни заря, Катерина Павловна?

— Я не очень тут мешаю? — на всякий случай спросила я.

— Да что вы такое говорите? — Повариха всплеснула руками, и от этого движения в воздух поднялось облачко муки. — Мне, наоборот, в радость. С утра, пока тесто замешиваю, я тут, почитай, всё время одна. Разве что Поля с Глашкой забегут. Да они всегда только по делу: болтать некогда.

Аксинья Тихоновна вернулась к кухонному столу, подцепила из деревянной кадушки ком теста, шлёпнула его на доску, сложила пополам раз-другой и снова взялась месить — размеренно, без суеты. Я бы даже сказала, завораживающе. Век бы сидела и смотрела.

— Это на что же столько теста? — не удержалась я. — Неужели всё за день уйдёт?

— А как же, — не отрываясь от дела, отозвалась она. — Хлеба на день для господ да для дворни, пироги к обеду, да ещё кулебяку Дмитрию Александровичу — он любит с визигой. Архипу опять же с нарочным два раза в неделю хлеб отправляют. Как раз в субботний день и среди недели.

— Архипу? — На душе потеплело от дядиной заботы. — Я после завтрака как раз в родительский дом поеду. Могу отвезти.

Аксинья на мгновение замерла и с удивлением посмотрела на меня.

— Как так, барышня? Неужто сами?

— С Марфой. Мы вдвоём справимся.

Руки Аксиньи возобновили работу. Однако первые движения вышли резче, чем прежде. Щёки её, и без того раскрасневшиеся от печи, вспыхнули заметно ярче.

— Ну, коли с Марфой… — только и произнесла она и завозилась с тестом с удвоенным старанием.

Та-а-ак, интересное у нас тут кино получается.

— Может, ещё чего ему отвезти? — осторожно спросила я. — Ему всё-таки сложно самому себе готовить.

— Сложно, — подтвердила Аксинья. — Я тогда завтрак ему соберу? И с Марфой передам. Можно?

— Нужно, — твёрдо заявила я.

— Ещё молока, Катерина Павловна? — сменила тему повеселевшая Аксинья.

— Нет, мне достаточно. Так, значит, я Марфу пришлю, чтобы она взяла то, что приготовите. И у меня есть ещё вопросы к вам, Аксинья Тихоновна.

— Всё что угодно, милостивица. Только что ж вы ко мне как к барыне обращаетесь на вы? Я к такому обхождению не привыкла. Сразу думаю: может, что не так сделала.

Я вздохнула. Привыкай, Катя.

— Хорошо. Аксинья Тихоновна, у меня вопрос про карлук.

— Про желе-то? — Она отставила квашню в сторону, вытерла руки о передник. — Так ежели хотите, есть на кухне небольшой запас. Могу к вечернему чаю приготовить, если Варвара Петровна… — Аксинья осеклась. — Или хотите завтра утром? Даже лучше будет, как раз схватится хорошо на леднике.

— Не в этом дело. — Я задумалась, не зная, как правильно сформулировать свои задачи, и, ничего не придумав, спросила прямо: — Сколько времени его замачивать? И как готовить? Мне для другого надо, не для желе, но чтобы студень хороший получился.

Аксинья покачала головой.

— Студень — это из коровьих костей. А из осетрового пузыря желе выходит.

Ёшкин кот, ещё и терминология. Ну да, нестрашно. Барышне позволительно не знать.

Как и в прошлый раз, Аксинья удержалась от расспросов и сразу заговорила по делу.

— В холодной воде сперва подержать надобно, — начала она, — чтоб размяк — иначе не разойдётся как следует. А уж как размякнет, тогда в горячую, но не кипяток, и мешать, покуда весь не разойдётся. Быстро расходится, тут и ждать особо не надо.

— А застынет как быстро?

— Тут смотря сколько воды нальёте, — пояснила Аксинья. — Больше воды — часов шесть, а то и восемь простоит, зато выйдет мягче, нежнее, самое то для холодного заливного. А если воды поменьше налить, чтобы желе покрепче было, тогда и трёх-четырёх часов хватит. Ножом можно будет резать, не расползётся.

— Получается карлук вообще варить не надо?

— Получается так.

Я повеселела. Ни очищать особо, ни варить не надо. Хорошо-то как… Даже слишком. Нужен всё-таки и запасной вариант.

— А если из костей? — спросила я. — Там ведь придётся варить?

На лице Аксиньи появилось непонимание.

— Из костей — оно, конечно, тоже застынет, и не хуже. Да только запах от него какой пойдёт — упаси бог. Для холодца в самый раз, там его лук с чесноком да специи перебьют. А в сладкое такое класть — весь десерт испортите, хоть какой прозрачности добейтесь. Оттого кондитеры и берут карлук: не пахнет вовсе.

— И всё же, как кости варить, чтобы студень получился?

— Крепкий?

— Крепкий.

— Ножки да хрящи сперва в холодной воде подержать надобно, часов восемь, а лучше на всю ночь оставить, тогда и кровь лишняя выйдет, и мелкие косточки, что после рубки, отвалятся. А уж после — на самый малый огонь, чтоб едва булькало, и так часов шесть, а то и те же восемь. Только для крепости плесните уксуса немного с самого начала, когда воду меняете. А дальше лучше на шесток поставить и следить. Забурлит ежели сильно, студень слабым выйдет, не схватится как надо. На праздничный стол такой не поставишь: чуть подержишь в тепле, а он уже поплывёт, при гостях некрасиво может получиться. А вот коли на малом огне томить не спеша, студень крепкий выйдет, форму держит долго, хоть час на столе простоит — не расползётся.

Я вздохнула и решила повторить вводные:

— Аксинья Тихоновна, мне не на стол, мне для другой надобности. Мне главное, чтобы желе или студень покрепче и почище были, а лучше совсем прозрачными. Я читала в одном журнале, что белком из яиц очищают. Будто бы бульон как стекло становится.

Про белок я, действительно, в одном из ютубных видео слышала, только не стала сразу вникать. Думала, успею.

— Так то бульон, а то студень. — В голове у Аксиньи холодец с очищением не складывался. Она помолчала, а затем неуверенно продолжила, глядя на меня вопросительно: — Я могу сказать, как бульон чистят…

Я усиленно закивала.

— Хлопотно это, барышня. Ну да не сами же будете делать. Марфе поручите, она знает. При ней не раз делала, а то и подсобить просила. Белок яичный надо взбить — не в пену, а так, слегка — да влить в тёплый бульон, помешивая. Не в горячий — в тёплый. Потом на малый огонь поставить, дать закипеть тихонько. Как белок наверх подымется шапкой — не мешать больше, дать постоять с четверть часа. А после шапку эту ложкой у края придержать да бульон осторожно через тряпицу сложенную процедить. Как слеза будет — чистый. Мне так для парадных обедов доводилось делать, когда гости у Павла Александровича бывали знатные.

И я снова едва не подставилась. Уже и рот открыла, чтобы спросить: «Так вы раньше у Павла Александровича работали?»

Марфа появилась на пороге кухни очень вовремя.

Я захлопнула рот.

Опять у тебя, Катя, язык впереди разума скачет.

— Катерина Павловна, — с порога сказала Марфа, — Глашка уже всё приготовила для умывания. Если вы хотите успеть на рынок, пока лучший товар не раскупили, то поторопиться бы.

Я поблагодарила Аксинью Тихоновну и пошла к двери. Марфа задержалась, и я успела услышать, как Аксинья ей советует:

— У Никодима не бери, последний раз одни жилы пытался подсунуть, а у Петра Лаврентьича и кости сахарные, и мяса на них будет поболе.

Я невольно улыбнулась. Ясное дело — повторять человеку, который всю жизнь работает на кухне, что студень не для еды нужен, бесполезно. Тут явная профдеформация.

Марфа догнала меня на лестнице. И я поспешила напомнить:

— Насчёт мяса: чем его меньше на костях, тем лучше.

Марфа понимающе кивнула.

— Будьте покойны, барышня. Всё помню. Вы вчера объяснили. Выберу самые чистые косточки. Жилы тоже следует брать?

Этого я не знала, но кивнула. Пусть будут на всякий случай. В них тоже должен быть коллаген.

— Бери. И перед отъездом зайди к Аксинье, она хотела передачу для Архипа приготовить: хлеб и ещё что-то из еды.

— Зайду.

— И если можно, — сообразила я, — возьми и для нас с тобой что-нибудь перекусить. Неизвестно, сколько времени мы там пробудем.

— Стало быть, мы надолго сегодня? — спросила Марфа.

— Как пойдёт. Но есть вероятность, что обед пропустим.

— Тогда вы, Катерина Павловна, к Дмитрию Александровичу загляните. Если вас опять долго дома не будет, то лучше бы его предупредить. Не очень-то принято, чтобы барышня где-то шастала с утра до ночи.

Я вздохнула. Опять эти правила.

— Хорошо, предупрежу. Только одеться надо сначала.

— Это само собой. Я всё приготовила.

На прибранной кровати было разложено простое шерстяное платье тёмно-серого цвета. За ширмой ждала Глаша с кувшинами тёплой воды.

Как я ни старалась ускориться, а заняли утренние процедуры вместе с одеванием не менее получаса. Я попросила не слишком затягивать корсет — не на бал.

Марфе ещё пришлось повозиться с моими волосами. Они никак не хотели укладываться в простую гладкую причёску. В итоге она скрутила их в низкий узел на затылке. Я стала напоминать себе сельскую учительницу из советского кинофильма.

Глаша вышла и вернулась с сообщением, что Дмитрий Александрович спустился к завтраку.

— А Варвара Петровна? — спросила Марфа.

— Поля только что воду понесла для умывания. Позже будет. Дмитрий Александрович велел Тимофею сразу после завтрака извозчика найти. Сказал, с визитом поедет. Завтрак сюда подать, Катерина Павловна?

Мы с Марфой переглянулись.

— Нет, — решила я, — я в столовую спущусь.

Марфа одобрительно кивнула.

Сначала думать — потом рот открывать.

Эта истина была мне известна, но даже в своём времени я частенько о ней забывала. В юности — по глупости, а во взрослом возрасте — потому что достигла фрилансерской самостоятельности и ни перед кем не обязана была отчитываться.

Договориться со мной по-хорошему было можно, а вот вторгаться в личное пространство с претензиями не стоило.

Голос Корсакова вырвал меня из медитативного состояния, тон, по мнению Кати из двадцать первого века, был неприемлемым.

— Что я опять нарушила⁈ — рявкнула я в сердцах, прежде чем включила голову.

Повернувшись, я увидела безграничное удивление в глубине синих глаз.

На несколько мгновений мы застыли в неподвижности. Корсаков на подножке своей кареты, я, соответственно, в санях.

Ой, как неудобно-то получилось… Ну такие у них правила в этом веке. Он же в этом не виноват. Да и не враг он мне. До сих пор от него только хорошее видела.

Корсаков пришёл в себя первым.

— Простите, Екатерина Павловна. — Голос предводителя стал мягче бархата. — Кажется, я вас напугал. Но вы одна в таком месте…

— Я не одна, Алексей Дмитриевич, — тоном милой девочки проворковала я и едва не расхохоталась, представив со стороны, как выглядят наши взаимные реверансы. — Марфа Григорьевна ушла за покупками.

— Ей не следовало оставлять вас одну, — гнул свою линию предводитель.

Да ёшкин же кот. Сколько можно?

Я резко выдохнула. И размеренно, старательно отделяя одно слово от другого, проговорила:

— Марфа Григорьевна решила, что остаться в санях правильнее, чем ходить с ней по рынку.

— Но почему вы ездите за продуктами вместе с прислугой? — не сдавался Корсаков.

Слово «прислуга» царапнуло. Марфу я к этому моменту воспринимала практически как родственницу. Однако устои так сразу не сломаешь.

— Это не я с ней езжу за продуктами, — терпеливо пояснила я. — Это она по моему поручению покупает то, что нужно мне для «Светописи».

Взгляд Корсакова расфокусировался. Он, похоже, мысленно пытался соединить рынок с фотографией. Не получалось.

— Если для «Светописи», то вы могли бы поручить это Карлу Генриховичу.

Я молча смотрела на него, надеясь, что он сам вспомнит. И он вспомнил.

— Вы собираетесь заняться тем, о чём говорили, верно? А своему фотографу вы не доверяете.

Я покачала головой.

— Нет, Алексей Дмитриевич, я ему доверяю. Карл Генрихович совершенно искренне мне сказал, что если Светопись Вересаевых перестанет существовать, то он примет предложение любого, кто даст ему работу. Вот если бы он начал уверять, что ни за какие коврижки не станет работать у Шубина, — вот тогда я бы в нём усомнилась. А пока что он со мной. — Я замолчала на полуслове, наткнувшись на странно застывший взгляд Корсакова.

— Вы очень изменились, Екатерина Павловна. — На этот раз в его голосе не было бархата, только оттенок растерянности. — Рассуждаете, как полководец.

Да ла-а-адно! И никаких предложений заняться вышиванием?

— Обстоятельства так сложились, — сухо сказала я, пеняя на себя за излишнюю словоохотливость.

Предводитель наклонил голову.

— Я помню о своём обещании поговорить с городским головой насчёт подходящих помещений.

— Благодарю вас.

Возникла неловкая пауза. Корсаков почему-то топтался возле моих саней, его карета уже начинала мешать другим проезжающим. Правда, никто не скандалил. То ли благородный облик кареты с гербом на дверце затыкал рты, то ли предводителя город знал в лицо. И это начало меня тревожить. Мы, конечно, не в закрытом помещении, но, кто знает, может, даже такое внимание аукнется моей репутации.

— Екатерина Павловна, — собрался с мыслями Корсаков. — Как насчёт свадьбы…

Что? Какой ещё… Я уставилась на него с удивлением.

— Насчёт «Свадьбы Фигаро», — выждав театральную паузу, продолжил предводитель. В его голосе снова появились соблазнительные вибрации, а во взгляде — чертовщинка. — Премьера сегодня. Идти пьеса будет до самого поста. Моя ложа в любой день в вашем распоряжении. — Он поправился: — В распоряжении вашей семьи, разумеется.

А ведь он специально сделал паузу. Он что? Провоцировал мою реакцию?

Предводитель, от которого веяло арктической стужей во время переговоров в дядином кабинете, сейчас флиртовал? Катя, ты уверена, что оно тебе надо?

Так! Дистанция! Прежде всего дистанция.

— Благодарю вас, Алексей Дмитриевич, — вежливо произнесла я. — Непременно передам тётушке. Она будет в восторге.

Желваки на скулах предводителя дрогнули.

— В таком случае я пришлю приглашение Дмитрию Александровичу на всю вашу семью. — Слово «всю» он выделил.

— Катерина Павловна, — разрушил вновь возникшую паузу голос Марфы Григорьевны. — Я купила то, что вы велели.

Мы разом повернулись. Марфа стояла чуть в сторонке и переводила вопросительный взгляд с меня на Корсакова и обратно. Для того чтобы ей забраться в сани, предводителю надо было отойти от подножки, а он не спешил. И в глазах Марфы появилась настороженность.

— Всего доброго, Екатерина Павловна. — Корсаков наклонил голову, прощаясь, и поставил ногу на ступеньку своей кареты.

— И вам, Алексей Дмитриевич, — с чопорной вежливостью ответила я.

При этом я отметила его взгляд, брошенный на корзинку Марфы, откуда из-под тряпицы торчали две голые кости, но интересоваться, какое это имеет отношение к фотографии, предводитель не стал.

— Уф, — выдохнула я, когда роскошная графская карета тронулась с места.

И что это сейчас было?

Марфа забралась в сани, дала команду извозчику, и мы отправились в том же направлении, что и карета Корсакова, — в сторону Большой Сергиевой.

— Катерина Павловна, — начала бдительная няня, и по её взгляду я поняла, что опять сделала что-то не так. — Не очень прилично так долго разговаривать с мужчиной.

— Ты сама меня оставила, — напомнила я. — Не могла же я молчать и отворачиваться, когда со мной говорят. К тому же мы говорили исключительно о делах.

— Ага, — кивнула Марфа. — С каких пор дела решаются в ложе предводителя дворянства, молодого и холостого?

— Я-то тут при чём? — сердито буркнула я.

— Ни при чём, но вам следует быть осторожнее. Вы ведь… — Марфа осеклась, а затем продолжила так тихо, что я едва разбирала её слова из-за говора толпы и скрипа полозьев по снегу: — … то есть Катя моя так печалилась прошлый год, когда его сиятельство сначала внимание к ней проявил, а потом охладел.

— Может, Кате лишь показалось, что он ей интересовался? — так же тихо предположила я.

— Может, и показалось, да только печалилась она по-настоящему. Мужчины, они что? Покрутились вокруг одной, покрутились вокруг другой, женились на третьей или вовсе не женились. А тем девушкам, которые о счастье мечтали, — как им потом жить?

Это не было похоже на нотацию или выволочку. Голос Марфы звучал мягко. И у меня неожиданно защипало в носу.

Сколько раз в жизни меня пытались учить, воспитывать, пытались давить на меня, начиная с приюта! Потом школа, универ, работа. Везде обозначали границы, условия. Но, если вдуматься, всем было на меня наплевать. Воспитывая других, люди чаще всего думают о своих удобствах.

А вот сейчас я впервые почувствовала, что обо мне искренне беспокоятся — не потому, что так положено, а потому что переживают.

Я высвободила руку из муфты и положила её на кисть Марфы.

— Спасибо, нянюшка, я буду внимательнее.

Она светло улыбнулась.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.