Умирал я глупо. Впрочем, жил тоже не особенно умно, так что одно к одному.

Февраль стоял мерзкий: то мороз, то оттепель, — и лед на прудах лежал серый, рыхлый. По дороге я свернул в парк, срезал дорогу мимо лодочной станции. Шел по важному делу — настолько важному, что с утра даже побрился.

Пацана я сначала услышал и только потом увидел.

Визг был такой, что мне сперва показалось, будто это собаку прищемили дверью. Потом у берега страшно закричала женщина, и я увидел метрах в тридцати от берега темную дыру во льду. Посередине моталась рыжая шапка. Она то уходила под воду, то выныривала и орала.

Как действуют в таких случаях правильные люди, я знал из телевизора: вызывают спасателей, находят доску, ложатся на лед и ползут. Спасателей уже вызывала женщина — она бегала по берегу и тыкала в телефон. Доски поблизости не нашлось. Оставалось третье.

Скажу честно: героев в нашей семье не водилось. Я всю жизнь проработал инженером, и из подвигов за мной числилось разве что спасение служебного ноутбука, пойманного на лету у самого пола.

Но тут я никакого решения не принимал. Опомнился уже на льду, на четвереньках, на полпути к дыре, и пока полз, соображение пришло лишь одно, что надо снять куртку, потому что она намокнет и утянет меня на дно. Я стащил ее, бросил рядом и пополз дальше. Лед подо мной хрустел, как вафельный стаканчик.

Рыжая шапка к тому времени орать перестала. Вот это было хуже всего.

Полз я, наверное, секунд двадцать, а по ощущениям — год. Пацан лет восьми держался за кромку одними побелевшими пальцами. Взяв за капюшон, я дернул его и выволок на твердое. И тут лед подо мной решил, что двоих ему много, и треснул.

Вода была не холодной, а обжигающей, как кипяток, только наоборот: опалила меня всего сразу, от ботинок до затылка, и выдавила из груди весь воздух.

Я еще успел толкнуть пацана подальше от края. Он пополз, скуля, а от лодочной станции уже бежали двое мужиков с лестницей.

Сам я зацепился локтями за кромку. Пальцы уже не сжимались, из ног пропала чувствительность, а сердце стучало через раз. Через раз, а потом еще реже.

— Мужик, держись! — кричали с берега.

Я держался… сколько мог, а потом кромка выскользнула из-под локтей, надо мной сомкнулась серая вода, и стало тихо и почти тепло.

И вот там, в этой тишине, поверх темноты зажглось простое серое окошко, как на старом рабочем компьютере с древней виндой:

Из ванной я вышел с новым лицом и старыми вопросами. Лицо было еще ничего себе, вполне смазливый паренек оказался, а вот вопросы — так себе.

В прихожей меня перехватила мать. Она прошлась по мне взглядом: поправила воротник, сняла с плеча нитку и перевесила сумку с одного моего плеча на другое, хотя мне было все равно.

— Седьмое июня, с моря дует, как в марте, — сказала она. — А он в одной рубашке. Продует, и здравствуй, ангина, перед самым Испытанием.

— Не продует, — сказал я.

— Все так говорят, а потом я им банки ставлю. — Она отступила на шаг, оглядела меня целиком и махнула рукой: — Иди уже. После консультации сразу домой. И к морю не подходи, я тебя прошу.

— Ладно, — сказал я.

Седьмое июня. Первая твердая единица информации за все утро. Оставалось выяснить сущие пустяки: год, город и почему я во всем этом участвую.

Дверь за мной закрылась, и я остался на лестничной клетке один: в чужом подъезде, в чужом теле и в чужих кедах. Кеды, кстати, сидели отлично.

Тем временем за соседской дверью вздохнул и брякнул цепью Полкан. Я мысленно пожелал ему доброго утра. С кем-то в этом доме надо было налаживать отношения, и пес подходил лучше всего, потому что он единственный не заметил бы, что я не тот Рома.

Во дворе пахло теплой пылью. У подъезда на лавке со спинкой сидели две старушки: одна с семечками, вторая с газетой, — и обе посмотрели на меня без всякой пощады.

— Гончаров, — сказала та, что с семечками, — экзамены-то скоро?

— Скоро, — сказал я.

— Худой какой. Ольга тебя не кормит, что ли?

— Кормит, — заступился я за мать, которую знал полтора часа. — Кашей.

— Кашей, — повторила старушка с таким осуждением, будто я сознался в чем-то нехорошем, и обе закивали.

Я пошел через двор, мимо тополя, по которому, если верить шрамам на коленках из чужого детства, кто-то когда-то лазил. Двор как двор: турник, перекладина для ковров, гаражи-«ракушки» вдоль забора. Если бы меня разбудили здесь и сказали, что это тысяча девятьсот восемьдесят пятый, я бы поверил не глядя.

И тут из соседнего подъезда вышли двое парней с тетрадями под мышкой, заспанные, в одинаковых спортивных штанах. Косяк, вспомнил я собственный план. Одиннадцатиклассники в начале июня ходят косяками — пристраивайся и плыви. Я занял позицию метрах в десяти позади и поплыл.

Шли мы длинной улицей, вдоль акаций и панелек. Пацаны впереди обсуждали, застукает их физичка со шпорами или нет, и сходились на том, что Севу в том году не застукала, а Сева готовился хуже.

Слушая их как радио, я запоминал фамилии и изучал город вокруг. Он явно был южный, с невысокими зданиями, весь в белых стенах и зеленых заборах, и с каждым кварталом мне становилось спокойнее и тревожнее одновременно.

Спокойнее потому, что я такие города знал и любил: у нас в таких жили бабушки, к ним ездили на поездах с вафельными полотенцами. Тревожнее потому, что этот город притворялся знакомым, а вблизи все было чуть-чуть не то.

Аккуратные вывески, уж очень чистые урны. На балконах сушилось белье, а на стенах не висело ни одной спутниковой тарелки или кондиционера. У гастронома гладко выбритый грузчик в чистой униформе носил ящики с бутылками, и никто не курил у него над душой…

Я не сразу сообразил, чего мне не хватает, а когда понял, остановился. Тут не было рекламы. Совсем. Ни щита с кредитом, ни распродажи, ни телефона с отрывными хвостиками на столбе. Как в кино про старое время.

Школа открылась за поворотом, я увидел белую сталинку с колоннами, у ворот которой кучковался народ моего нового возраста, человек тридцать: с тетрадями, с сумками, кто-то жевал, кто-то повторял вслух. Обычная толпа перед обычным экзаменом, во все времена одинаковая.

— Гончар! — крикнули от ворот. — Ты идешь?

Спросил это рыжий крепкий парень, махнул рукой и, не дожидаясь ответа, полез в толпу дальше. Я на всякий случай кивнул… и вот тут притормозил.

Расклад был простой. За воротами — тридцать человек, и все они знают Рому Гончарова с первого класса: как он пишет, как отвечает, над чем смеется и что у него спрашивать нельзя. Я не знал, даже за какой партой он сидит. Консультация по математике, с которой я в последний раз имел дело в прошлой жизни, мне бы не помогла, а вот засыпаться на «привет, а чего ты вчера не позвонил?» я мог за первые же пять минут.

Экзаменов я сдал порядочно, и не только в институте: всю жизнь то аттестация, то переаттестация, то комиссия по технике безопасности, — ничего сложного, потому что билет можно выучить. А вот неслучившийся разговор с человеком, который знает тебя лучше, чем ты его, выучить нельзя.

Любой прибор перед включением проверяют на стенде, а не в бою. Мне нужен был стенд: город, люди, цены, газеты. Данные. С данными я умел работать, а без них никак.

До ворот я все-таки дошел — посмотреть издали, с другой стороны улицы. У ворот стояли трое. Старший, рослый, в белой рубашке с закатанными рукавами, что-то рассказывал, а двое смеялись. Меня он заметил через улицу — и голоса не понизил:

— Оба-на! Всплыл, глядите!

Сказано было не мне, но про меня, причем для публики. Его собеседники расхохотались.

Парня в белой рубашке я видел впервые, а он меня, судя по всему, знал хорошо. Наверное, стоило пойти на рожон и подраться, но у меня на сегодня были дела поважнее.

— Не сегодня, — сказал я школе.

И, развернувшись, пошел вниз по улице, туда, где позванивал трамвай. Совесть попробовала что-то вякнуть про прогул, но я ей напомнил, что вообще-то мне сорок пять и справка от родителей мне не положена по возрасту. Совесть заткнулась. С ней вообще стало проще договариваться, с тех пор как все остальное усложнилось.

Подошел красно-желтый трамвай. Я поднялся, и он, деловито гремя, тронулся.

— Проходим, не стоим в дверях, — сказала кондукторша, тетка в форменной жилетке и с сумкой на ремне через плечо. — Оплачиваем проезд.

Я протянул ей монету из своих буфетных капиталов. Она отсчитала сдачу — пять копеек, — оторвала билет и повернулась к следующему пассажиру. Проезд стоил десять.

Убрав билет в нагрудный карман, я попытался вспомнить, сколько стоил трамвай в моем детстве. Выходило похоже. Пока все сходилось: прошлое как прошлое, южный город, лето близко.

Одно не билось. В моей молодости у каждого второго пацана уже была труба — какой-нибудь кирпичик «Сименс» в чехле на ремне, гордость и разорение семьи. Здесь трубы не было ни у кого. У аптеки стоял таксофон, у булочной второй, и к ним тянулись очереди. Получается, люди тут жили без мобильных? Странно.

Народу в вагоне ехало немного. Впереди сидел дед с пацаном, у которого поперек коленей лежали удочки и на поворотах норовили съездить старику по уху.

— А за удочки тоже платить? — спросил мальчик у кондукторши, очевидно надеясь, что платить не надо.

— За удочки — если места занимают, — сказала кондукторша.

— Они у деда на коленях.

— Значит, дед занимает, — подвела итог тетка, и по вагону прошел смешок.

Дед крякнул, но спорить не стал.

Через пару минут с передней площадки зашел мужчина в рабочей куртке и спросил:

— С пятерки будет сдача?

— А мельче нету? — спросила кондукторша.

— Мельче жена забрала.

— Все вы так говорите, — выдала кондукторша загадочную фразу и полезла в сумку.

Мужчина держал в руке зелено-серую, новенькую купюру. Я посмотрел на нее и охренел.

Потому что из овальной рамки смотрел немолодой человек в очках с широким умным лицом, и под портретом шла подпись. Я эту фамилию знал со школы. Королев. Сергей Павлович Королев, главный конструктор на пятирублевой купюре.

Сердце у меня ухнуло — буднично так, по-рабочему, оно за это утро уже наухалось.

Черт… Деньги — это не какой-то там календарь на кухне, потому что там может быть что угодно, хоть котята, хоть орбитальная станция. А деньги — документ. Деньги государство рисует всерьез, а на банкнотах моей страны Королева не было никогда. Уж я-то это помнил хорошо, потому что считал каждый месяц с большим вниманием.

Напротив меня две старушки обсуждали рассаду.

— А я ему говорю: не сажай в новолуние, энергия падает, корни и побеги плохо защищены… — говорила одна. — А он сажает.

— Зять? — спросила вторая.

— Зять. Инженером работает, а в лунный календарь не верит.

Я сидел, смотрел на пробегающие акации и чувствовал себя этим зятем. Я тоже был инженер и тоже переставал верить, только не в лунный календарь, а в собственную рабочую гипотезу. Которая говорила, что я в прошлом, и еще час назад выглядела убедительно.

На остановке в центре я вышел. У киоска «Печать» стоял стенд со свежими газетами за стеклом, и я подошел вплотную.

«Светлогорский вестник». Суббота, 7 июня 2003 года.

Попутно выяснился город: Светлогорск. Название мне не говорило ровным счетом ничего, а вот число — очень даже.

Две тысячи третий. Капец… В две тысячи третьем мне было двадцать два, я заканчивал институт и играл в группе, у которой было большое будущее. Это нам так казалось, а будущее оказалось занято. Никаким семнадцатилетним Ромой я в две тысячи третьем не был, значит, это не мое «раньше».

Начал читать заголовки, и чем больше читал, тем сильнее вытягивалось мое лицо: порт принял рекордную путину, в парке открывают летнюю эстраду, городская доска почета пополнилась…

Я поискал хоть одну негативную статью… и не нашел. Либо жаловаться тут было не принято, либо… в стране ничего не болело, а я такого не помнил ни в каком году своей жизни.

Дальше пошел пешком, обращая внимание на все большие несоответствия.

К примеру, гастроном на углу. Здание с высокими витринами и вкусным запахом, который не спутаешь: молоко, бумага и что-то копченое. Я зашел.

Хлеб стоил двадцать пять копеек. Молоко разливали в бидоны. Продавщица в накрахмаленной наколке щелкала на счетах так, что любой калькулятор сгорел бы со стыда. Очередь не толпилась, никто никого не давил.

Я вышел, ничего не купив, и у входа взял из автомата стакан газировки с сиропом за три копейки. Брызги от лопающихся пузырьков ударили в нос, как в детстве.

Из открытого окна кафе через улицу играла музыка. Хорошо поставленный мужской голос пел что-то про белый теплоход и про то, что осень еще нескоро. Я поймал себя на том, что пальцами по стакану подбираю аккорды, песня была простая, складная и незнакомая. Мог бы сыграть, но никогда ее не слышал.

Допив газировку, я поставил стакан обратно на решетку автомата донышком вверх, как полагается.

У кинотеатра «Чайка» висела афиша на весь щит: оранжевые облака, серебристый корабль входит в них носом, и огромными буквами выведено: «УТРО ВЕНЕРЫ». Ниже помельче: «сеансы 12:00, 15:00, 18:00». У афиши спорили двое пацанов лет двенадцати.

— А батя говорит, на Венере жарища и кислотные облака, — заявил один.

— Так это ж кино-о-о… — протянул второй. — Я третий раз пойду.

В моем две тысячи третьем снимали кино про другое, и Венерой там не пахло. Все больше про бандитов, зэков и ментов.

Постояв у афиши, я достал из кармана шоколадку и съел ее, глядя на серебристый корабль. «Аленка» была на вкус точно такая, как в детстве. Вторая шоколадка осталась в кармане. Я ее не тронул. Почему — объяснить не мог, но даже разворачивать не стал.

Возле рынка, у длинного ряда с черешней и зеленью, стояла желтая «Волга» с шашечками на борту. Таксист, дядька в кепке, протирал тряпкой боковое зеркало. У лобового стекла болталась картонная елочка.

Меня накрыло без предупреждения.

В феврале я точно так же протирал зеркало — только не на «Волге», а на битой корейской машинке, на стоянке у вокзала в конце смены. Салон я всегда прибирал сам: пассажир может простить водителю что угодно, кроме чужих крошек на сиденье.

В такси я пошел после сокращения, когда выяснилось, что инженер моих лет рынку интересен примерно как ламповый телевизор: работает, но куда его ставить? Рация хрипела. На том конце сидела диспетчер Люда, женщина монументальная и добрая, которая между заказами вязала что-то бесконечное, всех водителей звала «золотко», а слушалась ее вся смена, включая начальство, беспрекословно.

— Гончаров, золотко, до конца смены час, — сказала Люда. — Возьмешь еще заказ? Заречье, недалеко.

— Не возьму, — сказал я. — У меня сегодня дело.

— Дело у него, — сказала Люда в эфир, ни к кому не обращаясь. — Слыхали? Побрился небось?

— Побрился, — сказал я.

— Ну, с богом, золотко.

Я выключил рацию, бросил тряпку в багажник, и на этом обрывок кончался. Что за дело, куда я собрался таким парадным — непонятно. Там, где у людей лежит ответ, у меня была ровная заштукатуренная стена, та же самая, что утром с шоколадкой. Я поскребся в нее и ничего не нашел.

— Парень, ты едешь или стоишь? — спросил таксист. Оказалось, я застыл в двух шагах от его машины и смотрел сквозь зеркало куда-то в февраль.

— Стою, — честно сказал я.

— Ну, стой-стой, — согласился он миролюбиво и вернулся к зеркалу. — Стоять у нас не запрещено.

Я пошел вниз, к морю. Улица шла под уклон, и море появлялось в просветах между домами, сначала полоской, потом все шире, серо-синее, в мелкой чешуе. Мать просила к морю не подходить. Я честно не собирался приближаться, хотел только посмотреть на него с высокого берега, а это, как известно любому школьнику, совсем другое дело.

Наверху, в сквере над спуском, стояли лавочки. Я сел на крайнюю. Справа, за деревьями, открывался порт: пирсы, склады и над ними длинношеие портальные краны, штук шесть.

Один из хоботов медленно волочил груз, и я невольно оценил работу: чисто, без рывков, крановщик знал свое дело. Где-то там, на одном из них, сидел сейчас человек, который считал меня своим сыном и просил передать, чтобы после консультации я шел сразу домой. Разгрузка у них.

Я смотрел на краны и пытался угадать, который из них его. Зачем — неясно: узнать я все равно не мог. Над пирсами деловито и склочно орали чайки.

Ладно, сказал я себе. Подобьем итоги сбора данных.

Календарь на кухне: станция «Мир-2», семь лет на орбите. Наш «Мир» — один, без номера — в две тысячи первом свели с орбиты в океан, я тогда сильно расстроился, помню. Деньги с Королевым, которых никогда не было. Кино про Венеру, второй месяц аншлага. Песня про белый теплоход, которую я могу сыграть и не могу узнать. Газета без единой плохой новости. И семнадцатилетний Рома Гончаров две тысячи третьего года выпуска, у которого мои имя, фамилия и чужая жизнь.

В общем, с такими доводами не поспоришь. По отдельности каждый пункт еще можно было притянуть за уши, но вместе они складывались в ответ, который я оттягивал с самого утра.

Это не мое прошлое. Это вообще не прошлое. Это не мой мир.

Кто-то взял страну моего детства и дочертил ее дальше другим карандашом. Заодно закрылся и пункт о потерянных трех месяцах: ничего не терялось — просто мой февраль остался в другом календаре.

Внутри у меня похолодело, хотя с моря дул теплый ветер.

Я сидел на лавке, смотрел на чужое море и понимал, что до дома отсюда не добраться ни на каком трамвае. Семнадцать копеек лежали в кармане, а ехать было некуда: мой адрес остался в другом мире, вместе с моей страной, группой и человеком, которому я всю жизнь покупал вторую шоколадку.

И тогда воздух передо мной сгустился.

Он собрался в прямоугольник, серый, ровный, со скругленными углами, как окно на старом рабочем компьютере. Такое я уже видел, когда тонул…

Окно висело передо мной и деваться никуда не собиралось. Я посмотрел сквозь него на серые буквы. Они держались уверенно, по-хозяйски, мол, висим по праву, снимать не сметь.

— Выбираю вас, значит, — вполголоса сказал я. — Кого именно? И из чего я выбирал, можно узнать?

Окно промолчало.

По аллее прошла тетка с бидоном, посмотрела на меня с сомнением и на всякий случай прибавила шагу. Понять ее было можно: сидит на лавке лохматый парень и беседует с воздухом. Для города, где меня, судя по утру, каждый второй знал в лицо как Ольгиного сына, слава дурачка была лишней.

Я попробовал иначе: молча, про себя. «Ты меня слышишь?»

Окно мигнуло и перестроилось.

Воскресенье я просидел за столом Ромы, обложившись его учебниками, и к вечеру у меня было готово заключение по объекту — которое, к сожалению, не радовало. Я надеялся, что школьная программа как велосипед: раз научился, дальше само поедет. Выяснилось, что велосипед за эти годы у меня угнали.

Ночь ничего не решила. В понедельник мать подняла меня в семь, накормила той же пшенной кашей и на пороге сунула мне в карман пятнадцать копеек.

— На буфет. И после консультации сразу домой, слышишь? Нечего шататься.

— Слышу, — сказал я.

— Он слышит. — Она поправила мне воротник, потому что не поправить не могла. — Иди уже, слышащий.

Тася выскользнула из квартиры раньше меня, я только и увидел хвост и портфель.

До школы я дошел сам, дорогу уже знал.

У ворот толпился народ, а я до них так и не добрался: меня притормозила доска объявлений перед крыльцом. Там, за стеклом, между графиком дежурств и приказом о летней практике, висел отпечатанный на машинке лист: «Результаты пробного испытания. 11-е классы».

Я стал читать сверху: «Ясенева К. — 471». Дальше шли неизвестные мне фамилии с четыреста двадцатью и четыреста десятью баллами, а ближе к тремстам пятидесяти фамилии уже стояли плотно, впритык друг другу. Примерно там же, насколько я понял, кончались люди, которых в этой школе воспринимали всерьез.

Свою фамилию я отыскал в нижней трети: «Гончаров Р. — 306», сразу после «Савченко В. — 309».

Так-так… Бывший Ромка набрал триста шесть из пятисот. Я прикинул, что к чему. По-нашему выходила тройка, да и та с натяжкой. Теперь я понимал, почему мать Ромки ничего особенного от сына не ждала в этом Испытании.

— Чего застыл, Гончар? Не можешь свою фамилию найти? Внизу ищи!

Рыжий с портфелем через плечо как из-под земли вырос. Велосипеда при нем сегодня не было, и оттого он казался ниже и спокойнее.

— Да нашел уже… — хмыкнул я. — Стою перевариваю.

— Ну-ну. — Он заглянул в список, нашел там что-то свое, крякнул и потерял к доске интерес. — Пошли, а то у Клавдии опять глаз дергаться будет.

У крыльца нас перехватили двое. Одного, длинного и сутулого, с челкой на глазах, я видел впервые. Второго, коренастого, с косым чубом и глазами человека, который всегда что-то продает, тоже, но он на этот счет имел другое мнение.

— Гончаров, — вполголоса сказал коренастый, оттеснив меня плечом от потока. — Ну чего? Как договаривались, да?

Я внимательно посмотрел на него. В той жизни ко мне так подходили снабженцы, когда хотели получить подпись задним числом. О чем договаривался с ним Рома, я понятия не имел и узнать не мог, зато прекрасно понимал этот жанр: сейчас главное было не сказать ни «да», ни «нет».

— Все в силе, — сказал я. — Детали потом.

— Детали потом, — со значением повторил коренастый и сделал длинному какой-то знак бровями. — Ну, ты понял. Витек своих не забывает.

И они втянулись в толпу. Я остался с ценным знанием, что коренастого зовут Витек, что я ему что-то обещал и своих он не забывает. С учетом того, что «своим» у него числился теперь я, звучало это как угроза.

В двенадцатом кабинете пахло мелом и мастикой, а народу набилось полторы нормы: консультацию по математике давали общую для всех, кто шел на Испытание.

Свой класс я вычислял по косвенным признакам: кто кивнул, кто подвинулся. Рыжий уверенно упал за последнюю парту у окна и хлопнул ладонью по соседнему стулу, из чего следовало, что место Ромы — здесь. Задняя парта. Я не удивился.

Клавдия Петровна оказалась сухонькой, седой и подвижной женщиной с очками на цепочке. Меня она отыскала взглядом сразу, как только вошла, и очки при этом опустила.

— Пришел, Гончаров? Живот прошел?

— Прошел, Клавдия Петровна.

— Быстро он у тебя… — фыркнула она, после чего подержала меня на прицеле еще секунду. — В субботу разбирали планиметрию. Возьмешь конспект у Савченко, раз здоровье у тебя такое… подвижное. Садись.

Я сел. Рыжий рядом делал вид, что его тут нет, и получалось у него, надо сказать, мастерски: годы тренировок.

— Пробник разобрали не все, — сказала Клавдия Петровна классу. — Ясенева, к доске. Четырнадцатое, с параметром.

Из-за первой парты у стены поднялась девушка, которую я до этого не заметил. Темная коса, простое лицо, никаких бантиков. Она уверенно прошла к доске и по-хозяйски взяла мел.

Решала Ясенева молча, а Клавдия Петровна так же молча кивала.

— Видел? — с уважением шепнул рыжий и наклонился ко мне. — Она четыреста семьдесят один балл набрала на пробнике! Ее уже в Новосибирск зовут, в Политех. А мне бы триста набрать, я в мореходку хочу, там выше не спрашивают.

— Наберешь, — сказал я.

— Если списать дадут, — поправил он и с чистой совестью вернулся к своему занятию. Он выводил на последней странице тетради якорь.

Класс переписывал решение с доски. Я тоже смотрел туда, и мне становилось нехорошо.

Да, задачу с параметром я понимал. Но в том и беда, что понимал я ее, как пенсионер — футбол по телевизору: вижу, что игра хорошая, а сам на поле выйду — упаду на первом же рывке. Производные я помнил через два на третье. Тригонометрию — обрывками: «синус на косинус», дальше туман. В той жизни я считал всерьез и много, но уже давно за меня это делали программы, а руками я проверял порядок величин. Здесь такой способ не годился, потому что требовалось взять и решить, на бланке, ручкой, по шагам, и оформить все как положено, а в этом я тоже ничего не смыслил.

Ясенева дописала, положила мел и пошла на место. По дороге окинула взглядом класс, мазнув равнодушным взглядом по задней парте.

Меня это, к собственному удивлению, задело. Не за себя, мне-то что, я в этой школе без году неделя. За Рому. Парень просидел тут одиннадцать лет, но оставался для всех, кроме Рыжего, пустым местом.

После перемены Клавдия Петровна объявила классный час, и вот он оказался полезнее консультации.

— Порядок Испытания, — сказала она и постучала указкой по доске, где висел плакат с гербом. — Слушаем все, включая тех, кто уже все знает. Испытание проводится по пяти предметам, по каждому максимальное число баллов равняется ста. То, сколько вы наберете, определит в вашей жизни все: вузы, распределение, стипендию. В конкурс идут только баллы Испытания. Аттестат подтверждает, что школу вы окончили, но оценки в нем на поступление не влияют. Апелляция — в трехдневный срок. Теперь то, о чем спрашивают родители. Результаты Испытания публикуются под индивидуальными кодами — фамилий, школ и классов в списках нет. Код знаете вы, школа и комиссия. Пробники — наше внутреннее дело. Захотите кричать о себе на весь город — кричите, закон вам это разрешает. Но вот СМИ на это права не имеют.

— А почему так? — спросили с первых парт.

— Потому что вам всего по семнадцать лет, — сказала Клавдия Петровна с интонацией человека, который объясняет это каждый год. — Чтобы никакая контора не выкупила вас на корню, пока не поумнели. Испытание выявляет умных, а государство бережет дураков, понятно? Это называется заботой.

Класс посмеялся, но мне было не смешно, потому что не все сказанное оказалось понятно.

Из школы мы выходили втроем — я, Рыжий и Витек, который по дороге успел взять с меня еще одно неопределенное обещание. У ворот нас ждали.

Парень в белой рубашке стоял, привалившись к столбу, и двое его вчерашних корешей скучали рядом.

— Гончаров! — Черкасов оттолкнулся от столба и загородил дорогу. Говорил он явно не мне, а на публику, и народ начал подтягиваться: человек десять из нашего и параллельного. — Слушай, тут слух ходит, что ты в институт собрался, да? Или врут?

— А если и собрался, тебе-то что? — спокойно поинтересовался я.

— Слыхали? — Черкасов обвел зрителей широким жестом. — Гончар собрался в институт! Ну точно кретин! Ты свои баллы на пробнике видел, чучело? Ставлю сотню, что больше трехсот двадцати не наберет! Тимур, зафиксируй.

Крепкий парень рядом с ним — Тимур, стало быть, — достал записную книжку и деловито спросил:

— Кто против? Гончар, поставишь?

Народ вокруг рассмеялся. Витек рядом со мной мучился, я видел: сотня есть сотня, где такие деньги взять, но и дружба есть дружба.

А вот Рыжий не мучился. Просто засопел и с кулаками полез вперед, но я придержал его за плечо.

— Ну? — Черкасов ждал, наклонив голову. По всей вероятности, ему нужно было, чтобы я испугался или полез в бутылку, годился любой вариант.

— Побереги сотню, — сказал я. — Пригодится. А я на деньги не спорю.

И пошел через ворота.

За спиной помолчали, потом кто-то хихикнул. Витек догнал меня и горячо зашептал, что против Черкаса ставить было нельзя, но если по-тихому, то он бы помог, вошел бы в долю, и Пашка вот свидетель. Рыжий шел с другой стороны и молча сопел.

Когда мы расстались на перекрестке, дальше я пошел, считая в уме. И выходило вот что.

Триста шесть баллов — Ромкин потолок, и никто в этой школе, включая Клавдию Петровну, не ждал от него ничего другого. Мне же нужно было… сколько? Для института хватило бы четырехсот, думаю. Значит, к тому и надо стремиться.

Удивительно, но желание такое возникло не из стремления к лучшему будущему, я пока еще не настолько освоился в этом теле и мире, а из-за Черкасова. Хотелось поставить его на место.

Что касается его сотки…

Я мог бы поставить пятнадцать буфетных копеек, выданных матерью, которые так и пролежали в кармане без дела, потому что вспомнил про еду уже за воротами. Есть не хотелось. Хотелось, чтобы поскорее наступило завтра и можно было начать работать.

Ну ладно, сказал я себе. Поиграем.

С тем и дошел. Дома я пообедал, отчитался матери, что консультация прошла нормально — это даже не было враньем, — и заперся в комнате. На стол легло все хозяйство Ромы: учебники, задачники, тетради за два года. Разложив их по предметам, я пошел по порядку.

Математика. Тут все стало ясно еще в кабинете номер двенадцать: пять лет школьной программы, из которых у меня в голове осталось от силы полтора. За пять ночей поднять это честным трудом нельзя. Просто физически невозможно.

Физика. Тут я полистал задачник и повеселел: это была сфера моей работы. Законы никуда не делись, они и в этом мире держали мосты и краны. Требовалось только вспомнить школьный язык, на котором про них положено писать.

Сочинение и русский… Так, ну это терпимо, потому что писать я умел, все-таки полжизни строчил отчеты, докладные и объяснительные. Да и начитанность у меня была своя, взрослая.

История. Это я оставил напоследок, как самое сомнительное, и не зря. Первая половина учебника читалась как родная — все те же войны, те же даты. Тут все сходилось.

Вот только потом даты начинали плыть: году в восемьдесят третьем страна сворачивала на дорогу, которой я не помнил. Сворачивала сначала полегоньку, проселками, а в девяносто первом уходила в поля совсем. Референдум. Еще референдум. Какая-то коронация в девяносто третьем, фонд, программа, «восточный сдвиг» — страница за страницей шла история страны, в которой я не жил ни дня. Любой местный знал все это как само собой разумеющееся. Я же смотрел в эти страницы, как в чужой разговорник: вроде буквы наши, а жизнь не моя. Учить это предстояло не как историю, а как легенду — слово из шпионских романов подвернулось само.

Отодвинув учебник, я подвел итог. Пять предметов. Ночей до субботы — по пальцам пересчитать. Один предмет я вытяну сам, полтора — с натяжкой, а математика и история лежали за пределами любых «постараемся». Без чуда объект в срок не сдавался.

За ужином я старался быть Ромой. Мать подкладывала мне котлеты и рассказывала про свое отделение: у них лежал дед, который сбежал курить через окно — с первого этажа, но все равно герой. Отец пришел с разгрузки, поел молча, послушал про деда, сказал «дожили» и ушел к телевизору. Тася сидела со своей книгой, но читалось ей сегодня, по-моему, плоховато: карандаш так и проторчал весь ужин за ухом без дела.

— Ты чего смурной? — спросила мать, собирая тарелки. — Устал? Не сиди сегодня допоздна.

— Не буду, — пообещал я.

Это было первое обещание за день, которое я беззастенчиво собирался нарушить, причем с размахом.

Дождавшись, пока в квартире стихнет, и закрыв за собой дверь, я сел перед разложенным на столе бедствием. Чудо у меня было.

Впрочем, я посидел еще немного, честно оттягивая решение. Сопротивлялось во мне что-то простое, из детства: списывать — западло.

Забавно, что сорокапятилетний мужик, торговавшийся с поставщиками без всякого стыда, уперся в правило с последней парты. Но тут была и иная сторона. Если я провалюсь, расплачиваться будут не абстрактные баллы, а конкретная женщина, которая верит, что сын у нее живой.

— Работаем с тем, что есть, — сказал я вслух.

После чего сформулировал запрос системе: «Средства подготовки к Единому испытанию».

Серое окно сразу развернулось, будто дежурило под дверью.

Разбирать покупку я сел сразу, не откладывая, потому что времени на раскачку, к сожалению, система не продавала.

Листы делились на четыре пачки. Математика — самая толстая. История — потоньше, но с подвохом, я в нее уже заглядывал. Сочинение и русский шли вместе. Физике досталось листов десять, и ладно, ее я собирался сдавать своими силами.

Первым делом проверил товар, так как любую поставку нужно принимать по акту, даже если поставщик клянется здоровьем. Это я усвоил крепко с тех времен, когда мне под видом немецких подшипников привезли ящик неизвестно чего.

В тетради Ромы сохранился пробный вариант, который был переписан с доски, начат да брошен на середине. Я положил его рядом с «моделью вариантов» и стал сверять.

Пробник совпадал с тем, что продала система. Каждая задача сидела в своей теме, которые давались в тех же пропорциях. Даже четырнадцатый номер с примером, который Ясенева утром решала у доски, значился в перечне отдельной строкой с пометкой «встречается в каждом варианте».

Товар был настоящий.

— Принято, — вполголоса сказал я.

И начал прикидывать, что к чему. Тем по математике набегало за тридцать, и «Карта» честно показывала, какие из них берут в каждый вариант, а какие через раз. Тригонометрия шла в каждом, производная — в каждом, планиметрия — через вариант, зато жирная. Тем, которые можно было выкинуть совсем, набралось штуки четыре. Я их вычеркнул с большим удовольствием.

История лежала отдельной пачкой толщиной в палец: опорные факты о стране, в которой я не жил. Сочинение же требовало одного — просто набить руку на местных образцах.

Я расчертил лист: оставшиеся ночи напротив тем, а темы напротив частот. Получалось жестко, но выполнимо, если работать ночами.

К слову о цене. Подступила она не так, как я ждал. Я готовился к дыре в голове — а вышло тише и хуже. За полночь я поймал себя на том, что смотрю на мигающую настольную лампу — значит, контакт дрянь. Но это я просто знал, а раньше бы чувствовал душой. Профессию из меня не вырезали окончательно, ее просто выключили, как свет в цехе на ночь: стены на месте, станки на месте, работать нельзя. Короче, я запретил себе дергать выключатель до среды и вернулся к датам. Спать при этом хотелось зверски, но против сна у меня были свои методы: чай и холодная вода из-под крана.

К двум ночи первая тема была разобрана. Я отложил ручку, потянулся — и вот тут меня догнала вторая проблема. Не задача. Собственная подпись под ней.

Я представил себе эту картину со стороны, и она мне не понравилась. Вот сидит проверяющий, а перед ним лежит работа выпускника Гончарова Р., у которого за плечами триста шесть баллов пробника и одиннадцать лет жизни троечника на задней парте. И в этой работе решено все до последней запятой. Я бы на месте проверяющего такую работу отложил и позвал коллегу, чтобы уже вместе убедиться, что ему не показалось.

У нас в НИИ был случай, когда прибор после ремонта выдал характеристики лучше паспортных, причем не на какие-то проценты, а чуть ли не вдвое. Я наивно обрадовался, а начальник лаборатории посмотрел на мои графики и ухмыльнулся: «Красиво врет, зараза». После чего прибор унесли на проверку, и выяснилось, что он действительно врал, потому что барахлил датчик. Так что с тех пор я усвоил, что резкий скачок показателей является не поводом для премии, а причиной разобраться, что за фигня происходит.

Так что троечник, который вдруг решил все, вряд ли станет сенсацией. Скорее, ЧП. Такому никто не поверит. Пересчитают баллы, поднимут черновики, а под конец позовут побеседовать. И разговаривать будут уже не мама с Клавдией Петровной. Другие люди, из тех, чья работа — слушать и делать выводы. На второй такой беседе сказка про «взялся за ум» закончится и начнется допрос с пристрастием. Может, я просто параноил, но, как говорил мой кореш Сергеич, лучше перебздеть, чем недобздеть.

В общем, выходило, что готовился я не к тому. Мне срочно требовалось организовать спектакль. Поэтому, убрав математику в сторону, я взял чистый лист. Легенда — такая же конструкция, как все остальное, а конструкции я привык рассчитывать письменно.

Пункт первый: причина рывка. Она уже была, и вполне легальная. Несчастный случай, когда Ромка Гончаров (чуть не) утонул в море. Утонул троечником, вынырнул отличником — звучало как анекдот, но чудо и горе люди проверять постесняются.

Пункт второй: траектория. Рывок не бывает гладким, гладко растут только цифры в липовых отчетах. Черновики должны показывать борьбу: ложный ход, тупик, возврат, верное решение со второго захода. Скажем, уравнение сперва беру подстановкой, вязну на третьей строке, зачеркиваю и только потом захожу как надо. Черновики сдаются вместе с работой — вот пусть в них и останется вся моя «борьба», размеченная заранее, по науке. Где надо — зачеркнуто. Где надо — жирно, с нажимом человека, который наконец понял. Я в молодости насмотрелся, как студенты гонят липу в лабораторных журналах, и знал главную их ошибку: подделка всегда слишком чистая. Настоящая работа грязная. Именно это я и собирался спроектировать отдельно.

Пункт третий: потолок. Одну задачу по математике я решил оставить недорешенной: довести до предпоследнего шага и бросить, сделав вид, что не хватило времени. По истории — ни слова сверх учебника: вызубрил да отбарабанил. В сочинении — пара шероховатостей, которые сами просятся под красную пасту. Проверяющему нужно что-нибудь подчеркивать, такая у него работа, и лучше я сам выберу, что именно он у меня найдет.

Пункт четвертый, последний: никаких письменных планов. Убедившись, что ничего не забыл, я порвал лист на шестнадцать частей, а обрывки ссыпал в карман — выкину завтра по дороге, подальше от нашего мусорного ведра. Смешно, конечно. Может, и зря я переживал, но в квартире жила четырнадцатилетняя особа с карандашом за ухом, и что она там надумает о старшем брате, пока непонятно. Младшим сестрам свойственно чрезмерное любопытство.

Для разминки я полистал образцы сочинений. Читались они как отчеты о проделанной работе, только про чувства: «автор широкими мазками рисует», «мы видим духовный рост героя», «нельзя не отметить». Я в той жизни сдал столько докладных, что жанр опознал с первой страницы: главное — не сказать ничего своего, но выдать все уверенно и с цитатой. Тут я был дома.

Беспокоило другое: местных книг, из которых полагалось брать цитаты, я не читал. До начала восьмидесятых наши библиотеки совпадали, и я прикинул, что выезжать буду на классике — благо ее здесь, судя по учебнику, проходили ту же самую. Лев Николаевич в обоих мирах писал одинаково, и на том спасибо.

С этим планом оставалась одна загвоздка.

Почерк. Причем дело было не в том, что мой почерк оказался иным, нет.

Все оказалось куда хуже. Почерк был ужасен.

В общем, вытащив с этажерки чистую тетрадь из Роминых запасов — двенадцать листов, фабрика «Заря», по обложке летела ракета и тянула за собой пунктирную петлю, — я открыл и вывел на первой строке: «Дано».

Посмотрел на результат. М-да.

Буквы вышли пьяные. Каждая заваливалась в свою сторону, «н» цеплялась за «о», хвост у «д» торчал вверх. Писал-то я, а почерк оставался Роминым, и в нем отражались одиннадцать школьных лет, прожитых кое-как, на отвяжись.

Я сбавил ход и медленно, с нажимом попробовал еще раз: стало сносно, на тройку с плюсом. Но медленно мне не годилось, потому что экзамен длится четыре часа, писать придется много и в темпе, а с увеличением скорости моя писанина шла вразнос.

Так что решил действовать так, как поступал с любым разболтанным механизмом: поставил на обкатку. Строчка «а», строчка «о», строчка «дано», строчка «решение». Прописи. Чистые прописи, первый класс, вторая четверть. Вы когда-нибудь видели, как немолодой инженер ночью выводит в тетрадке палочки с крючочками? Вот и я надеялся, что никто не увидит.

За этим занятием было время подумать, и мысли в моей голове крутились невеселые. Почерк за оставшиеся ночи не поставишь. Тут работы было на месяцы, а у меня и часы шли по смете. Вопрос так и оставался нерешенным, а я продолжал выводить строчки, потому что делать хоть что-то всегда лучше, чем не делать ничего.

Сглазил я, конечно, со своим «никто не увидит».

Дверь скрипнула. Я обернулся: на пороге стояла Тася. Девчушка пришла босиком, в старой футболке до колен и с кружкой в руке.

— Воды шла попить, — сказала она, хотя я не спрашивал, и с претензией добавила: — А у тебя, Ром, свет.

— Занимаюсь, — сказал я.

Она не ушла. Сделала два шага и посмотрела на стол. Учебники я держал сверху, стопкой прикрытия, но тетрадь с ракетой лежала открытая, и на развороте во всю ширину стояли мои строчки: а-а-а, о-о-о, дано-дано-дано.

Тася молчала, наверное, секунд пять, и я успел прикинуть объяснения и выбрать самое простое.

— Почерк ставлю, — сказал я. — На Испытании за грязь снимают баллы. А у меня ужас.

— Ага, — сказала Тася. Смотрела она при этом не в тетрадь, а на меня, и взгляд у нее был не сонный. Совсем не сонный. — Раньше ты не парился.

— Так то раньше, а теперь парюсь. Иди спи.

— Ага, — повторила она.

Постояла еще секунду, повернулась и ушла, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Я посидел, глядя на «дано-дано-дано». Потом дописал строчку до конца, потому что бросать на середине не приучен. И задумался: еще одна проблема появилась. Как я убедился, за мной наблюдали. Не система с ее серыми окнами — та как раз помалкивала, получив свое. Наблюдатель у меня появился свой, домашний, четырнадцати лет, босой. И у этого наблюдателя, в отличие от системы, имелись глаза, память и какая-то своя система распознавания «свой-чужой».

Врать ей складно я мог долго, вопрос в другом: поверит ли? Зуб даю, что не поверит. Уж в чем в чем, а в старших братьях сестры разбираются отлично.

До рассвета я добил еще две темы по математике и перешел на историю. Опорные факты глотались один за другим: год, событие, следствие и опять год, событие, следствие.

Я зубрил историю чужой страны с прилежанием шпиона. У местных за каждой такой строчкой стояли детство, радио на кухне, споры взрослых за столом. А у меня — только частота встречаемости в билетах.

Выглядела эта история просто: до восьмидесятых — моя, дальше развивалась все более чужая, а с девяносто первого пошла совсем другая, чужая совсем.

Девяносто первый: референдум, Союз пересобрали договором, республики разошлись без крови. «Мягкий транзит» — так это называлось в учебнике. Девяносто второй: еще референдум, и страна проголосовала за царя. «Символ непрерывности», пояснял учебник. Девяносто третий: коронация. Николай Третий, дом Романовых. Царствует, но не правит: законы пишет Дума, хозяйством ведает премьер, а государь подписывает, награждает и раз в год записывает для страны новогоднее поздравление. В моем девяносто третьем тоже выясняли, кому править, только другими средствами.

Дальше шло интереснее.

Девяносто четвертый: Единое испытание — то самое, на которое я собирался.

Девяносто седьмой: «восточный сдвиг» — биржу и министерства увезли за Урал, в Новосибирск, а Москве оставили театры, радио и звание культурной столицы. Армию после девяносто первого ужали до контрактной, ни одной войны за все двенадцать лет, а сэкономленное — в космос и в науку. Отсюда и «Утро Венеры» на афише, и станция в каждом выпуске новостей, и Луна в темах сочинений. На монетах — профиль государя, на купюрах — ученые и космонавты.

Оторвавшись от листов, я посидел с закрытыми глазами. Страна за окном получалась из тех, какие у нас рисовали в курилках да на кухнях: чтобы и завод работал, и очередей не было, и наверху сидел кто-то, за кого не совестно. Верить учебникам я не привык — ни тамошним, ни здешним: бумага, на которой печатают историю, всегда чья-то. Но спорить с билетами в мои планы не входило.

Чтобы даты держались в голове, я привязывал их к своим. Их девяносто третий год — к нашему девяносто третьему, и лучше было не сравнивать. Их девяносто седьмой — к году, когда я сам поступал в институт, потому что у нас тогда тоже все переезжало, только в другую сторону.

На этом месте я себя одернул: сравнительный анализ двух миров на экзамене вряд ли будет, мне полагалось знать одну историю — эту. Как будто другой у меня никогда и не было. Так что и забивать память лишним не стоило.

Тем временем за окном посерело, потом порозовело. В тополе завозились воробьи, снизу простучал первый трамвай.

Отложив листы, я прислушался к себе. Без сна я был почти сутки, и организм высказывался об этом прямо. Ничего, сказал я организму. Потерпим до субботы, а счет выставишь потом — разом, я подпишу.

За стеной встали родители: матери на смену к восьми. Я услышал шаги на кухне, звяканье посуды — и вспомнил про главное.

Постель.

Кровать стояла нетронутая, гладко застеленная со вчерашнего утра. Для человека, который «не сидел допоздна», улика была убойная. Я метнулся, откинул одеяло, смял простыню, продавил подушку и для верности сам полежал минуту, глядя в потолок с чужой трещиной. Спектакль, как выяснилось, начинался не с экзамена и даже не с черновиков, а с подушки.

«Карту» я убрал на дно ящика, под сломанные ручки и батарейки, сверху завалил тетрадями и учебником астрономии, которого, по моим наблюдениям, в этом доме не открывал никто и никогда. Тайник был так себе, на троечку. Я сделал пометку в памяти найти получше и пошел умываться, а обрывки ночного плана переложил из кармана в брюки, чтобы не забыть выбросить.

На кухне пахло разогретыми котлетами. Есть не хотелось совершенно, но завтрак входил в обязательную программу, и я сел за стол как миленький.

Отца дома уже не было: он ушел к шести на разгрузку, и котлеты мать завернула ему с собой еще затемно. За окном по двору тянулись первые люди с сумками, у гаражей опять сидела вчерашняя кошка. Обычное утро обычного вторника — для всех, кроме меня. У меня по расписанию шла премьера.

Мать была уже собранная — до смены она еще успевала на рынок, я слышал ее переговоры с соседкой через окно.

Поставив передо мной тарелку, на которой румянились две котлеты и хлеб, и кружку чая, она сказала:

— Ешь давай, Ромка, а то смурной какой-то. Сидел допоздна?

— Лег вовремя, — сказал я и почти не соврал: полежал же.

— Знаю я твое «вовремя», — вздохнула она и села напротив со своей чашкой. — Под глазами вон круги синие. Ты смотри у меня.

Я хмыкнул и откусил котлету. По ощущениям, это была теплая, очень старательно приготовленная бумага. Хотя нет, бумага и то вкуснее.

В общем, я жевал котлету и кивал матери в нужных местах, пока она рассказывала, что у Клавы с третьего этажа опять отключали воду и что с рынка она принесет вишню, если не разберут.

Еще мать передала дворовую сводку: тетя Катя с лавочки интересовалась, правда ли наш Рома в институт нацелился. Двор обсуждал новость со вчерашнего дня, с подробностями — и про пробник, и про то, что Черкасов-младший обещает выиграть на мне сотню.

— А я ей так и сказала! — рассержено сказала она. — Да, готовится! И пусть языками не мелют!

На столе, между хлебницей и сахарницей, стояла открытая банка горчицы, с ложечкой, к котлетам. Мать перехватила мой взгляд и усмехнулась:

— Горчицу будешь?

Спросила она это тоном старой семейной шутки. Я в нее не был посвящен, а горчицу в той жизни уважал.

— Давай, — сказал я и подвинул банку к себе.

Мать моргнула, но ничего не сказала: у нее нынешний Рома проходил по общей статье «взялся за ум», и по ней же, вероятно, списывалось все, вплоть до горчицы. Она допила чай, глянула на часы и пошла в прихожую собираться.

Я намазал горчицу на котлету толстым слоем, как на бутерброд. Откусил.

И — ожило. Не вкус, нет. Вкуса не было и у горчицы, система списала его весь, без остатка. Но горчица жгла. Жар продрал язык, дошел до носа, глаза налились слезами — и это было единственное живое ощущение за весь завтрак и доказательство того, что рот у меня еще подключен к остальному хозяйству. Жжение — это ведь не вкус. Это боль. Ее мне, выходит, оставили.

Намазав второй кусок гуще первого, я ел почти с удовольствием теплую бумагу с огнем, размышляя о том, что к субботе надо будет прихватить горчицы с собой, в баночке.

Шучу. Наверное.

И чуть не поперхнулся, когда сквозь слезы разглядел, что в дверях кухни стояла Тася.

Уже одетая, с портфелем на плече, она смотрела, как я мажу горчицу на хлеб. Лицо у нее было спокойное, вот только очень неподвижное.

— Ты с каких пор горчицу ешь? — спросила она.

— Горчицу? — хмыкнул я, заливаясь слезами. — С сегодняшнего. Считай, распробовал.

Тася постояла в дверях еще секунду, потом кивнула, поправила портфель и ушла.

Дверь хлопнула сначала за ней, через десять минут — за матерью. Я остался в квартире один, с недоеденной горчицей и полным списком дел.

Начал с мелочи. Вчерашние ошметки ночного плана так и лежали в кармане брюк, а с таким надзирателем под боком, как Тася, улики лучше уничтожать до конца. Так что, собрав ведро, я вынес мусор и по дороге ссыпал бумажные клочки в бак у гаражей.

У бака сидела кошка и смотрела на меня без всякого одобрения.

— Служебная необходимость, — объяснил я.

Кошка зевнула. Ей до моих секретов дела не было.

Дальше шел дурацкий Ромкин почерк, и с я решил дать ему последний шанс.

Вернувшись, сел за стол, открыл тетрадь и устроил полноценные испытания. Страница медленного письма — засек время по будильнику. Страница в рабочем темпе — засек снова. Потом отошел к окну, выждал и перечитал написанное свежим глазом, как чужой человек. По медленной странице выходило сносно. По быстрой — фигня какая-то, как курица лапой.

К обеду картина была ясная. Либо разборчиво, либо быстро — и то и другое сразу у Роминой руки не получалось, и за три дня тренировок этого не выправить. А мне требовалось именно и то и другое, да еще на четырехчасовом экзамене, где рука к третьему часу устает и начинает выдавать правду.

Честный шанс почерк получил, но так и не воспользовался им. Так что, вздохнув и закрыв тетрадь, я сформулировал запрос: «Навыки письма».

Серое окно охотно развернулось.

Утро четверга началось с меда.

Мать выставила банку на стол еще до того, как я сел, и по выражению ее лица сразу все стало понятно: это не еда, а назначение врача. Спорить не полагалось.

Я намазал мед на хлеб и съел. По ощущениям выходило что-то вроде глины на картоне, но я кивал и жевал с благодарным лицом — этот навык у меня уже прокачался.

— К неврологу я тебя записала, — сообщила мать. — На вторник, семнадцатого. Раньше талончиков нет, очередь у них до осени. Спасибо, Люба из регистратуры своя, а то бы и вторника не было.

Заикание у меня было куплено до полудня понедельника. Ко вторнику я подходил здоровым, как космонавт перед стартом. Система выписывала неудобства аккуратно, впритык к расписанию поликлиники. Отхлебнув чаю, я решил считать это совпадением, потому что думать иначе было неуютно.

— Угу, — буркнул я.

— К двум я подойду к школе. Отпросилась у старшей на два часа, потом досижу до конца. — Мать вытерла руки о фартук и посмотрела на меня. — Ром. Ты мне честно скажи. Натворил чего?

— Н-нет.

— Точно?

— Т-точно.

Получилось не очень убедительно. Мать вздохнула и пошла собираться. Допив свой чай, Тася сказала в пространство «ага» и ушла первой. К чему относилось это «ага», я выяснять не стал. Дешевле было не знать.

Последняя консультация шла в двенадцатом кабинете при полном сборе. Даже те, кто одиннадцать лет ходил в школу как на наказание, сегодня смирно сидели и писали: до субботы оставалось два дня, и это чувствовалось в воздухе, как гроза.

Черкасов явился со звонком, в белой рубашке, с Тимуром на полшага сзади. Проходя мимо моей парты, он притормозил.

— О, зубрила! — воскликнул Игорь. — Народ, все в курсе, что Гончар в институт собрался?

Я посмотрел на него, не понимая, чего он так привязался. Завидовать нечему, ученики есть и похуже меня, тогда что? Ревновал к кому-то? Да ладно… К Кире Ясеневой?

В классе загоготали.

Усмехнувшись, я пошел к своему месту, но Черкасов не угомонился:

— Стоять, Гончар, оглох? Я с тобой разговаривал!

Обернувшись, я кивнул:

— Что?

— Короче, давай так, — ухмыльнулся он. — Триста двадцать баллов — твой потолок, такому ничтожеству, как ты, больше не светит. Ставлю на это сто рублей.

— С-ставь, — пожал я плечами. — А если наберу?

— Сотня твоя! — хохотнул Черкасов. — Только куда тебе. Но вот если не наберешь, перед всем классом признаешь, что ты ничтожество.

— Ладно, — сказал я. — Фиксируй, Т-т-тимур. П-пиши в свой б-блокнотик.

Тимур посмотрел на Черкасова, тот кивнул и записал. При свидетелях, при всем классе. Своих денег я не ставил, так что слова, данного у ворот, не нарушил.

— Ты, главное, потом не плачь, — продолжал Черкасов, усаживаясь через проход. — А то проходили уже. Опять решил Ясеневу удивить? В прошлый раз вся школа слушала, как ты унижался.

Снова посмеялись, но это уже была история, которой я не знал, и, судя по лицам, громкая. Кира Ясенева. К. Я. Понятно теперь, чьи инициалы были на оборванном листке.

Все это время Кира сидела у окна, никак не реагируя, но тут не выдержала:

— Черкасов, отстань от человека, — сказала она. И добавила: — А ты, Гончаров, совсем дурачок, раз поддался на этот развод.

Класс грохнул.

Я кивнул, потому что спорить с Кирой было глупо.

Ну а дальше Клавдия Петровна гоняла нас по типовому варианту. Очки на цепочке взлетали и падали, мел стучал, записи на доске появлялись и стирались. Я сидел на своей последней парте у окна, слушал и записывал.

— Оформление! — Клавдия Петровна постучала костяшкой по доске. — Половина из вас потеряет баллы не на задачах, а на грязи. Пишите так, чтобы прочитал чужой человек. Проверять вас буду не я. Я ваши иероглифы за семь лет читать научилась, а комиссия не обязана.

Совет опоздал ко мне ровно на сутки, но об этом Клавдия Петровна знать не могла. Так что я просто писал, сосредоточенный на этом, пока меня не окликнули:

— Гончаров!

Я поднял голову.

— Тихий ты сегодня какой-то, — сказала Клавдия Петровна. — Здоровье как?

— Учу, — выдавил я. — Н-нормально.

— Учи, учи, — глянула она поверх очков. — Раньше бы так старался.

Кто-то хмыкнул.

Когда учительница отвлеклась на кого-то еще, Рыжий рядом со мной шепотом доложил, что ему бы триста набрать и что вся надежда на рассадку. А у Савченко, мол, почерк как у врача, с него станется и нечитаемую шпору написать. Витек с задней парты поймал мой взгляд и показал большой палец. Я кивнул. Чему — не знал, но у нас с Витьком было «все в силе», и выяснять, что имелось в виду, мне совершенно не хотелось. Еще подумает, что я пошел на попятную.

Ближе к окончанию консультации Клавдия Петровна выдала задачу «на подумать». К доске вышла Ясенева и начала ее быстро решать. Я следил за выкладками и на третьей строке увидел, как в преобразовании потерялся минус. Мелочь, но итог будет неверный.

Дальше она гнала уже с этим минусом. Класс молча списывал: проверять Ясеневу у доски здесь было не принято.

— В т-третьей строке, — не удержался я. — Т-там знак п-пропущен.

Класс развернулся ко мне. Ясенева остановилась, а Клавдия Петровна поднялась, подошла к доске и прошлась по выкладке.

— Верно, Гончаров, — удивленно сказала она. — И правда минус потерян. Ясенева, поправь.

Кира молча поправила — в тишине было слышно, как скрипит мел.

— Это как? — услышал я чей-то голос. — Гончар?

— П-похожую з-задачку в сборнике в-видел, — пояснил я.

— Наугад ляпнул, — громко бросил Черкасов со своего места. — Ясенева, дожили! Гончар лучше тебя шарит!

Раздались отрывистые смешки, но без энтузиазма.

— Тихо! — призвала к порядку Клавдия Петровна.

Под конец учительница продиктовала регламент: явка за полчаса, при себе паспорт, две ручки, вторая — обязательно, потому что первая подводит именно тогда, когда нельзя. Черновики подписать и сдать вместе с работой.

— Черновики тоже смотрят, — добавила она. — Имейте в виду: по черновику видно, как человек думал.

Вот на этом и строился мой расчет. Спектакль, который я буду ставить на Испытании, еще с первой ночи учитывал сдачу черновиков.

А после уроков мы отправились к директору. Мать пришла в выходной кофте и с прической. Волновалась она сильнее меня: не знала, куда деть руки, и занимала их делом — поправляла то воротник мне, то сумку себе. По дороге она дважды спросила, точно ли я ничего не натворил, и дважды получила дежурное «н-нет».

— Говорить буду я, — прошептала она. — Слышь, Ромка? А ты молчи и кивай! А то с твоим-то языком говорить сейчас… только хуже сделаешь! Понял?

— Угу, — сказал я.

План был разумный. Я и сам не собирался выступать, потому что ничто не радует учителей больше, чем молчаливо кающийся школьник.

Напротив кабинета висела стенгазета «НАШ КЛАСС — ЛУНЕ». Космическая база на рисунке смахивала на консервную банку с антеннами. Из заметки под ней я вычитал, что наш одиннадцатый «Б» отстает от одиннадцатого «А» на сорок килограммов макулатуры в фонд программы «Циолковский».

Я еще успел подумать, что с такими темпами Луна подождет, и тут дверь открылась. Из нее выглянула завуч, высокая женщина в сером костюме. Папку она прижимала к груди, как щит.

— Гончаровы? Заходите. Семен Аркадьевич ждет.

Кабинет директора я оценил с порога. На стенах висели не портреты классиков, а графики успеваемости по параллелям да план ремонта на лето, весь в красных пометках. В шкафу за стеклом я разглядел начищенные кубки за сбор металлолома и смотр строя и песни. Хозяйство содержалось в порядке.

Сам Семен Аркадьевич меня удивил. Я почему-то ждал сухаря в застегнутом пиджаке, а навстречу нам из-за стола поднялся плотный лысоватый дядька с лицом доброго кладовщика. Мать он усадил на стул для посетителей, мне кивнул на второй.

— Ольга Николаевна, вы, главное, не волнуйтесь, ничего у нас не стряслось, — заговорил он. По голосу было слышно, что таких бесед у него за плечами не одна сотня. — Даже наоборот. Мы тут посоветовались и хотим, как бы это сказать, о Романе вашем позаботиться.

Я подобрался, пытаясь понять, о какой заботе пойдет речь.

— Ситуация вот какая, — проговорил он, вернувшись за стол и развернув к нам лист с таблицей. — Ваш класс в субботу проходит Испытание отдельно, в профильном зале. У таких классов своя программа, и результаты по ним комиссия смотрит отдельно. А это, между нами, очень сильный поток: Ясенева там, весь актив там. А у Романа-то пробник — триста шесть…

Он поднял ладонь, хотя с ним никто и не думал спорить.

— Нет-нет, я разве что говорю? Пробник есть пробник. Но сами посудите, Ольга Николаевна, зачем мальчику лишнее давление? Ведь будет и общий поток, в спортзале. Там поспокойнее, наблюдателей поменьше, никто над душой не стоит. Сдаст Роман потихоньку на свои триста с чем-то, и слава богу. И все довольны.

Он говорил еще и про нервы, и про «после того случая, мы же все понимаем», и про заботу коллектива, а я спокойно читал все его мысли.

Средний балл профильного потока, сводка школы в гороно… Гончаров Р. со своим результатом испортит ему отчет, и сейчас меня из этого отчета аккуратно выпиливали. Забота в этом тоже была, не спорю, только не обо мне, а о себе.

Окончательно я понял, что прав, когда он как бы мимоходом упомянул:

— Да и в гороно того же мнения, Инесса Павловна мне лично звонила, чтобы посоветовать…

Имя Инессы Павловны не говорило мне ничего, зато я прекрасно знал, что просто так подобные звонки с ценными советами не случаются.

— И потом, — директор понизил голос и со значением глянул на мать, — здоровье. Мальчик консультацию пропустил, животом болел. Теперь, Клавдия Петровна докладывает, с речью нелады. Волнение! А в общем зале можно будет так сильно не переживать.

Мать посмотрела на меня, и я понял, что вопрос о пропуске консультации она еще поднимет, просто уже не здесь. И так опозорился.

— Так что Романа мы переведем в общий зал, — бодро подытожил директор, как о решенном деле. — Бумагу я подготовил, нужна только ваша подпись, Ольга Николаевна. Чистая формальность.

— Если школе так удобнее… — кивнула мать, соглашаясь. — Вам, конечно, виднее…

Куда ей было деваться, раз сам директор так говорит? И не мне было ее за это судить. Я выждал, чтобы не заговорить раньше времени, и сказал:

— Извините. Н-нет.

Вышло громче, чем я рассчитывал. Директор и мать обернулись ко мне разом.

— Что «нет»? — спросил директор.

— Я б-буду сдавать со своим к-классом.

На заикании лицо его смягчилось, и это было хуже всего. Он смотрел на меня с искренней жалостью, и я видел, как в нем дозревает «ну куда тебе, милый». Длинно говорить я сегодня не мог: речь разваливалась на второй фразе, а оконфузиться перед этим столом было нельзя. И я поступил так, как всегда делал на совещаниях, где меня пытались заболтать.

— Разрешите. — Я показал на стопку бумаги у него на столе. — Я н-напишу. Выйдет скорее.

Директор, не понимая, подвинул мне лист. Достав ручку, я написал по пунктам:

Пятница перед Испытанием оказалась самым тихим днем за всю мою здешнюю жизнь.

С утра квартира стояла пустая, потому что отец был где-то на кране, мать на смене, Тася в школе, на отработке — у восьмиклассников свои июньские радости.

Оставшись один на один с конспектами, я, честно говоря, растерялся. Все было готово. Темы разложены, эталоны отработаны, план завтрашнего спектакля расписан. Короче говоря, готовиться дальше было некуда, а сидеть без дела я не умел — ни в той жизни, ни в этой.

Для успокоения выложил на стол паспорт и две ручки. Вторая обязательно, как сказала Клавдия Петровна. Проверил, пишут ли обе. Писали. Развесил рубашку на стуле, как перед командировкой. Постоял над этим натюрмортом и убрал одну ручку, а потом положил обратно. В общем, начал страдать ерундой.

В другое время я бы от нечего делать поел, но вкуса не было четвертый день. Впрочем, к этому я тоже почти привык: чай был горячей водой, хлеб — мягкой бумагой, и только по горчице я иногда скучал. Та хоть жгла. Система же молчала всю неделю, и я ее тоже не тревожил.

Тася явилась из школы после двух, прошла мимо моей двери со своей книгой и на мое «К-как д-дела?» ответила «Норм».

Потом из ее комнаты донеслись шорохи и снова стало тихо. Видимо, взялась за свою книгу. Что она там изучала все это время, я понятия не имел, но толстая книга была одной и той же. Спрашивать не лез, мало ли что у нее там за дела.

А в пятом часу пришла мать, и тихий день закончился.

Она внесла на кухню две сумки, из которых торчал кулек, свернутый из «Светлогорского вестника», и объявила с порога, что сегодня печем. Впрочем, относилось это ко всем присутствующим по-разному: матери полагалось печь, Тасе — вынимать косточки, а мне, судя по всему, просто не путаться под ногами и готовиться к Испытанию.

— Вишня какая, ты глянь! — развернула мать кулек с темной отборной вишней. — С рынка. Присмотрела еще на той неделе у бабки одной, та сказала, что к пятнице привезет. Не соврала. Пирожков напеку. На удачу.

— Угу, — отозвался я и на всякий случай кивнул.

— Любимые же твои, с вишней…

Любимые, ну да. О себе я так и узнавал все — между делом. Рома любил пирожки с вишней.

Кивнув еще раз, я убрался из кухни, пока меня не разоблачили на какой-нибудь пирожковой мелочи, и услышал вслед:

— Завтра с утра с собой возьмешь. Голодный экзамен — плохой экзамен, упадет сахар, и думать будет нечем.

Хмыкнув, я сел перечитывать историю, но учеба на этом, понятно, кончилась. Через стенку гудела кухня: стучал нож, лилась вода, мать с Тасей переговаривались вполголоса, а потом по квартире потек теплый ароматный дух теста, который не спутаешь ни с чем. Его-то я чуял отлично, ведь нос система не трогала. Организм под этот запах по привычке обещал вкус… а во рту заранее стояла знакомая пустота. И от этого делалось тоскливо, хоть вой.

Сдавшись, я отложил конспект и пошел на кухню посмотреть.

На кухне у них было все по уму. Мать раскатывала тесто и лепила, Тася сидела над миской с вишней и выковыривала косточки шпилькой, пальцы у нее были по вторую фалангу в темно-красном.

Мне выдали табуретку в углу и велели сидеть смирно. Я сидел и смотрел, как толстенькие, защипанные косичкой пирожки один за другим ложатся на противень ровными рядами. У нас в семье — в той семье — пироги не пеклись. Некому было.

— Чего тебе, Ромка? — спросила мать, не оборачиваясь. — Шел бы зубрил лучше. Или уже прям все выучил?

— Выучил, мам, — сказал я.

— Ишь ты, — не поверила она. — Весь в деда. Тот тоже, бывало, скажет «сделано», а там хоть проверяй, хоть не проверяй…

Про деда я не знал ничего, поэтому просто неопределенно хмыкнул. Пусть будет дед. Чем больше у человека родни, тем лучше.

— Между прочим, из-за Ромкиного Испытания у нас все на цыпочках ходят, — сообщила Тася миске с вишней. — Телевизор без звука, говорить шепотом, дверьми не хлопать. И хлеб кончился, если кому интересно. Экзамен у Ромки, а без хлеба сидеть всем.

— Давайте схожу, — вызвался я.

— Ты учи давай, — фыркнула Таська, выковыривая очередную косточку. — Я сама схожу. Только, мам, пусть после Испытания хлеб всегда на нем будет, а? А то сдаст и совсем загордится. А я не нанималась ему все время за хлебом бегать!

Мать махнула на нее полотенцем, но Тася увернулась.

Отец пришел, когда первый противень уже стоял в духовке. Вымылся, сменил рубаху, сел на свое место у окна. По дому плыл пирожковый дух, на плите доходил борщ, а у отца после двенадцати часов на кране было каменное лицо, но в такой уютной обстановке он вскоре оттаял и начал рассказывать про какого-то Семеныча, который совсем оборзел, но его можно понять, четверо по лавкам.

Ужинали борщом, а горячие, блестящие пирожки мать выставила после него горой на большом блюде. Верхний она сразу положила мне на тарелку, сказав:

— На удачу. — И осталась стоять, сложив руки под фартуком.

Я откусил. Тесто было мягкое и горячее, вишня — скользкая и теплая, и все это вместе не имело никакого вкуса. Совсем. Картон, вата и компот из ничего с бумажными шариками. Да когда это уже закончится⁈

— Вкусно, — сказал я и чуть не заплакал.

Я не чувствовал ровным счетом ничего, но видел, как мать стоит у стола и смотрит, как я ем, и лицо у нее разглаживается. Так что «вкусно» было чистой правдой. Просто убедиться в этом я пока не мог.

Съев один, я взял второй, потом третий. Жевал я их как положено горячими, перекидывая из ладони в ладонь, обжигаясь и дуя.

— Не всухомятку же, запей! — поднялась Тася, налила кружку молока и поставила передо мной. — Ты же с молоком их всегда ел!

— Угу, — сказал я и выпил половину разом, как, надо полагать, делал Рома.

Молоко было белой водой. Тася вернулась на место и уткнулась в книгу.

Отец ел молча. Сначала борщ, потом пирожки, а под конец, когда мать села наконец сама и на блюде осталась половина горы, отодвинул тарелку и сказал:

— Тут это, Ромка… В порту набор осенью в крановое училище.

Мать замерла с пирожком на весу и хмуро спросила:

— К чему это ты?

— К тому, Оля, что сдаст, не сдаст — жизнь-то на этом не кончается. Крановщики нужны, стропальщики нужны. Работа мужская, надежная. Порт стоял и стоять будет.

— Петя, он в университет собрался! Он вон как занимается, ночами сидит…

— Я разве против, — пожал плечами отец. — Я же говорю, жизнь не кончается. И так ее повернуть можно, и этак. Пусть знает.

Мать открыла рот возразить, но отец вдруг продолжил:

— Меня после армии в мореходку звали. На штурманское. А я в порт пошел, потому что там общежитие давали и деньги пошли сразу… Вот только… спасло меня это тогда или сломало, до сих пор не знаю. Так что пусть Ромка сам выбирает. Я только хочу, чтоб знал.

Мать возражать не стала, но по ее лицу я понял, что историю про мореходку она, вполне вероятно, слышала впервые. Или впервые целиком.

И я его услышал и понял. Никто от Ромки в этой семье не ждал ничего особенного, но, увидев, как он готовится, подумали, что парень витает в облаках, а потому решили немного… ну, не то чтобы приземлить… просто предупредить, что при любом раскладе без работы не останется.

— Угу, — сказал я. И добавил, потому что «угу» тут явно было мало: — Хорошо, п-пап.

Мать всплеснула руками — мол, сговорились, — и разговор про училище на этом кончился. Отец допил чай, немного поболтал с матерью о всяком, в основном они обсуждали светские сплетни о царской семье и новой аристократии, после чего поднялся и задвинул табурет, чтобы пойти отдыхать.

У двери отец остановился, будто вспомнил что.

— Ты это, Ром, — сказал он. — Все-таки сдай нормально, раз уж директору пообещал.

— Сдам, — кивнул я.

Отец, вместо того чтобы уйти, вернулся к столу и положил передо мной старую конторскую ручку с колпачком и исцарапанным корпусом.

— Возьми завтра на удачу, третьей будет. Я ее на смене проверил. Разобрал, почистил, заправил. Пишет ровно.

Я взял. Ручка была теплая после его кармана.

— Помни, сынок, что инструмент подводить не должен, — добавил отец уже от двери и ушел к телевизору.

Спать меня с боем отправили в одиннадцатом часу, потому что я порывался еще раз пройтись по датам, но мать отобрала конспект и погасила мне свет.

В дверях обернулась и потребовала:

— Пирожки я завтра в полотенце заверну, с собой возьмешь. И смотри мне, чтобы позавтракал как человек! Экзамен на голодный желудок…

— … п-плохой экзамен, — подхватил я. — Угу.

— Вот весь ведь в деда! — непонятно заключила мать и прикрыла дверь.

Я лежал в темноте и не спал.

Бессонница на этот раз была нервная, как перед первым рабочим днем или защитой диплома, в общем, перед любой чертой, за которой все изменится. Я думал, что разучился так волноваться еще в той жизни, но оказалось… нет.

В час ночи я сдался, встал попить воды и в темноте смахнул со стола ручку. Она стукнула, покатилась и с издевательским щелчком ушла под кровать, в самый дальний угол. Вторая ручка, между прочим. Оставлять ее там до утра примета не позволяла.

Я опустился на четвереньки и полез.

Под кроватью у Ромы стоял фанерный ящик — я знал про него, но не лазил: сверху лежали зимние ботинки, а мне пока хватало верхних ярусов. Ручка откатилась за ящик, к самой стене. Я потянул короб на себя, сунул руку в щель… и нашарил ткань.

За ящиком во всю длину кровати вытянулся увесистый сверток, укутанный в брезент. Вытянув его на середину комнаты, к окну, где от уличного фонаря лежала полоса света, я развернул свою находку.

Это был чехол, вручную пошитый из плащ-палатки — швы шли неровно, стежок туда, стежок сюда, но крепко и на совесть. Сбоку был карман с клапаном на пуговице, а в чехле лежала гитара.

Обычная гитара, фабричная шестиструнка с желтой декой и темным грифом. На нижнем ободе красовалась наполовину стершаяся переводная картинка с якорем. Струны стояли живые, значит инструмент явно держали в работе. В душе что-то екнуло.

В кармане чехла нашлась общая тетрадь в клетку и сложенный вчетверо чек. Я развернул его первым. «Гитара шестиструнная, ф-ка „Аккорд“. Цена: 40 ₽ 00 коп.». Штамп магазина, дата — две тысячи первый год.

Я дотянулся до настольной лампы и щелкнул выключателем, а то читать при фонаре — глаза сломаешь.

К чеку был подколот тетрадный листок, расчерченный в столбик: «ящики у магазина — 2 ₽», «починка велосипеда — 1 ₽ 50 к.», «бутылки — 80 к.» — и так, с датами, почти на год вглубь. Внизу подведена черта: «40 ₽ — есть». Сумма для школьника космическая, и Ромка собрал ее сам. И чек потом не выбросил, а сложил вчетверо и носил в кармане чехла. Наверное, как доказательство, что, мол, моя. Никакая не подаренная или выпрошенная, а честно заработанная.

Отложив чек с листком, я открыл тетрадь. Ее первые страницы были исписаны аккордными сетками: шесть струн, лады, точки-пальцы. Возле каждой сетки стояло название аккорда, поначалу с зачеркнутыми и исправленными ошибками.

Дальше пошли песни: столбиком слова, над словами буквы аккордов. Почерк я узнал — та самая пьяная «н», хвосты трубой. Песен было десятка полтора, и я не знал ни одной. «Прибой» — это, судя по всему, была группа: ее название повторялось над несколькими. Прочие имена мне не говорили ничего. Чужая эстрада, чужой мир — я тут был иностранцем.

А на полях стояли пометки. «Здесь тише», «не гнать», «второй куплет — не орать, шепотом лучше». Кто-то учился не просто играть, он надеялся петь для слушателя. Для какого слушателя, спрашивается, если гитара живет под кроватью, за ящиком у стены, и о ней не знает никто в доме?

На предпоследней исписанной странице я нашел знакомое. Столбик коротких строк, перечерканных и надписанных, — та самая песня с оборванного листа, что лежал в алгебре. Здесь она была целиком, до последнего куплета, и над последним стояло: «шепотом». Заголовка не было. Вместо заголовка в правом углу те же две буквы: «К. Я.».

Кира Ясенева. «Опять решил Ясеневу удивить?» — вспомнились слова Черкасова.

Я отложил тетрадь и посидел, глядя в стену. Три обрывка легли рядом. Песня, написанная для первой ученицы школы. Школа, которая посмеялась над чувствами троечника-романтика. И гитара, уехавшая после этого под кровать, за ящик, к самой стене, короче, так далеко, как только можно спрятать вещь, не выбрасывая. Что там случилось, знали, судя по лицам на консультации, все, кроме меня.

Последние страниц десять были пустые.

Я сел на пол, привалившись к кровати, и начал листать под лампой чужую тетрадь.

Парень долго копил на гитару. Прятал заначку так, что родная мать за столько времени не нашла, а в этом доме мать находила все. Играть дома не мог — услышат. Значит, уносил куда-то и, стало быть, врал о том, куда идет, и это у него получалось.

Потом я взял гитару на колено, и она привычно села. В той жизни я лабал на ритме в институтской группе — назывались мы «Гончие» и гремели на два общежития. Эта наука не забывается, что бы там ни говорили. Я поставил пальцы на ля-минор и, приглушив струны ладонью, беззвучно тронул их.

И тут меня накрыло — на полсекунды, как тогда над прописями.

Я увидел рассвет и серую воду до самого горизонта. Я сидел на холодном песке, а на колене лежала вот эта самая гитара. И еще рядом со мной кто-то был. Я не видел ни лица, ни фигуры, даже шагов его не слышал, но он стоял рядом и терпеливо ждал. Он что-то предлагал. Слов я не разобрал, просто знал, что мне что-то предлагают, но навстречу откуда-то изнутри поднималось короткое и упрямое мальчишеское «нет».

Потом все погасло, и остались свет лампы, моя комната да тетрадь на полу. Сердце стучало где-то в горле. Под ладонью были холодные струны.

Черт… Перенервничал, сказал я себе. Канун экзамена, час ночи, гора картонных пирожков… В общем, вот мозг и крутит кино.

Аккуратно уложив гитару в чехол и застегнув карман с тетрадью и чеком, я замотал брезент, как было, и задвинул сверток на место. Ручку, кстати, нашел.

Потом лег и долго смотрел в потолок, пытаясь понять, чье прошлое увидел. В тот раз с детским рисунком было иначе, я тогда чувствовал, что это моя память.

Только ничего не складывалось. Потому что кино было не мое.

Рассвет над водой выглядел иначе, да и не водилось у меня в той жизни таких рассветов.

Это был голос из памяти Ромки. Голос предлагал.

А Ромка ответил… нет.

— Давай, Ромка, просыпайся! — звонко воскликнула мать, распахивая занавески и открывая окно нараспашку.

— Встаю, — ответил я, зевнув.

Разбудили меня в семь, хотя будильник я ставил на семь пятнадцать. Видимо, мать не доверяла технике в такие ответственные дни.

Завтрак она приготовила на славу, меня дожидались манная каша, сдобренная сливочным маслом, два яйца да чай с медом. Жаль только, что вкуса я так и не чувствовал.

— Пирожки с вишней еще приготовила, — сказала мать и показала сверток в вафельном полотенце. — Ты, Ромка, в перерыве съешь, даже если аппетита не будет, понял? И смотри мне, не спеши там. Перечитай все два раза, перепроверь. А лучше три, понял?

— Угу.

— И ручку проверь.

Обе ручки (отцовскую я взял основной, свою — запасной) я проверил еще с вечера, но спорить не стал. Матерям лучше не возражать, потому что часто им и правда виднее.

Отец ушел в порт к шести. Как я понял, нормальных выходных то ли в порту, то ли у него лично не было.

Когда я собирался уходить, в прихожую из своей каморки выглянула Тася. Сонно зевая, почесала ногой щиколотку, постояла, посмотрела, как я вожусь со свертком, потом пожелала:

— Ни пуха ни пера, Ром.

— К-к ч-черту, — честно попытался я.

Тася хмыкнула, и дверь ее комнаты закрылась.

Мать вышла вместе со мной, проводила до угла, хотя и боялась опоздать: смена у нее начиналась в девять. Замешкалась, еще раз суетливо поправила мне воротник.

— М-мам… Иди уже.

— Ну все, все, — сказала она и пошла к остановке, оглядываясь через каждые десять шагов.

Я помахал, и она помахала в ответ.

А у гаражей меня нагнал рыжий Пашка. Он был причесанный, весь какой-то торжественный и от волнения говорил, не закрывая рта: про рассадку, про то, что Савченко всю ночь писал шпоры и уснул на последней, про то, что если в сочинении дадут «образ лишнего человека», то лишним человеком будет он, рыжий, лично, потому что понятия не имеет, что это за фигня.

Я шел рядом и угукал в нужных местах. Разговаривать с ним было легко, потому что моего участия не требовалось совсем. Пашка был сам себе радио.

Но вот когда дошло дело и до меня, включиться пришлось, потому что, как оказалось, мой договор с директором стал достоянием общественности. Не удивлюсь, если благодаря завучу. Знали не дословно, но близко к тексту: Гончар подписался на четыреста пятьдесят, а коли не наберет, будет извиняться перед всем педсоветом, как последний клоун.

— Четыреста пятьдесят, Ромыч, ты сбрендил? — Пашка посмотрел на меня с восторгом и ужасом, как на человека, обещавшего на спор прыгнуть с моста. — Ты хоть понимаешь, сколько это? Даже Кира Ясенева на пробнике четыреста семьдесят один взяла. Ясенева! А ты что? Ты Гончаров! Ты хоть сам понимаешь, во что вляпался?

— Угу, — сказал я. — П-п-прорвемся, не с-с-сы.

Спорить я не собирался. Теперь этот вопрос решался не разговорами.

Возле школы я притормозил.

Народу во дворе было как на первомайской демонстрации. Выпускники, родители, бабушки с валидолом, кто-то уже плакал, кто-то ел бутерброд. Над крыльцом висел ярко-красный баннер с золотыми буквами:

Взяв картонный квадратик с числом «27», я вошел в здание.

Профильный зал устроили в актовом. Столы там располагались в шахматном порядке, и на каждом белела бумажка с номером. Двадцать седьмой оказался в третьем ряду у прохода.

Впереди, через два стола, села Ясенева, разложив две ручки параллельно друг другу. На задних рядах обнаружился Витек, который поймал мой взгляд и издали показал большой палец. Я кивнул. У нас с ним по-прежнему было «все в силе», и я по-прежнему не знал, что именно.

Наблюдающих оказалось трое, все чужие: двое мужчин и женщина из гороно с хорошо поставленным голосом диктора. Видимо, специализировалась на массовых мероприятиях. Ровно в девять она этим голосом зачитала регламент, практически слово в слово повторив то, что нам уже говорила Клавдия Петровна.

— Господа выпускники, прошу внимания. Меня зовут Инесса Павловна, я инспектор городского отдела народного образования и уполномоченная попечителя учебного округа…

Все замерли, старательно слушая, словно от того, как хорошо ты выслушаешь ее, зависели результаты Испытания.

— В старых русских гимназиях выпускные экзамены называли испытаниями зрелости, — продолжала она. — За прошедший век изменились задания, правила и сама школа, но название сохранилось не случайно. Сегодня от вас требуется показать не только то, что вы запомнили, но и то, способны ли вы самостоятельно рассуждать, принимать решения и отвечать за свою работу. Результаты Единого испытания станут основанием для выдачи аттестата зрелости и поступления в высшие учебные заведения. Наша страна готовит новые лунные экспедиции, расширяет научные и инженерные программы. Возможно, кто-то из присутствующих однажды будет рассчитывать орбиты, проектировать станции или работать там, куда сегодня долетают только автоматические аппараты. Но всякая большая работа начинается с малого — со способности спокойно прочитать условие и честно решить поставленную задачу…

Я готов был спорить, что вижу ту самую Инессу Павловну, которая звонила насчет меня директору, и тут меня осенило, что, может, прицепилась она еще и потому, что в деле моем имелась помарка, связанная со здоровьем. Но как бы я из-за этого к ней ни относился, речь женщины вдохновила даже меня.

А она уже перешла к требованиям:

— Ваш зал относится к профильному потоку, и результаты ваши заносятся в отдельную окружную ведомость, однако задания, время и порядок проверки для всех выпускников едины. Пакет с заданиями, скрепленный государственной печатью, будет вскрыт в вашем присутствии. После сигнала проверьте количество листов и внесите в работу шестизначный код. Фамилию и название школы указывать не следует. Разговоры, обмен записями и использование посторонней помощи ведут к прекращению испытания. Если потребуется дополнительный лист, медицинский работник или разрешенный выход из зала, поднимите руку. Наблюдатель подойдет к вам сам. Разъяснять смысл заданий комиссия не вправе. Если формулировка покажется вам спорной, письменно укажите, как именно вы ее поняли, и обоснуйте решение. Такое замечание будет рассмотрено предметной комиссией вместе с работой.

Пока она говорила, я с интересом слушал собственное сердце, которое гулко стучало быстрее обычного. Вот уж чего не ждал. Сколько у меня за плечами было таких процедур, а поди ж ты. Организму было семнадцать, и он всерьез боялся первого в своей жизни настоящего боя.

Тем временем Инесса Павловна сделала паузу, внимательно изучая наши лица, после чего дала пару советов:

— Не торопитесь, ребята, не смотрите на соседей. Прочитайте весь вариант, распределите время и начинайте с того, в чем уверены. Сегодня здесь нет учеников сильных и слабых, любимых и неудобных. Перед комиссией будут только ваши работы. Желаю каждому выдержать испытание с честью и получить тот результат, которого он достоин. С Богом, господа выпускники… — Она посмотрела назад и торжественно сказала: — Председатель комиссии, вскрывайте пакет.

Единое испытание началось, когда один из мужчин раздал бланки со штампами, а второй вышел к доске и открыл ее.

Там значились три темы.

Первая называлась «Духовный рост героя в русской классической литературе», и я мысленно порадовался, потому что тема была отработана вдоль и поперек. Образцы из серой стопки были написаны ровно про такое.

Вторая тема шла по военной прозе.

А третья была свободная, и звучала она так: «Человек на Луне — зачем?» И вот ее-то я и решил взять. Ну не про духовный рост героя же писать инженеру?

По залу прошел шумок, кто-то сзади азартно зашептал «беру, беру». Я сидел, смотрел на доску, и мне стало одновременно горько и смешно. В прошлой жизни о таких темах вспоминали только по особым случаям вроде Дня космонавтики, и при обсуждении в сети побеждал обычно ответ, что, мол, незачем, сдался вам этот космос, лучше дороги почините.

А здесь ее выносили на главный экзамен страны, и семнадцатилетние подростки, судя по всему, отвечать собирались всерьез.

Я подтянул к себе черновик. План у меня был готов давно, еще с ночей над «Картой»: писать хорошо, но по-человечески. Хотелось показать крепкого середнячка, который после того случая, когда едва выжил после утопления, взялся за ум и которому есть что сказать.

К тому же потолок тут был встроен в сам предмет: сотню за сочинение, если верить «Карте», не ставили никому и никогда, жанр не позволял. Так что я рассчитывал взять девяносто пять или около того.

А сказать мне было что. Вот тут никакого спектакля не понадобилось.

Я писал про то, что на Луне нет ничего: ни воздуха, ни воды, ни нефти, ради которой стоило бы гонять ракеты. И что лететь туда кажется глупостью… пока не вспомнишь, что человек вообще все главное в истории человечества делал без особой причины. Незачем было рисовать на стенах пещеры, ставить парус, когда есть весла. Каждый раз находились серьезные люди, объяснявшие, что дороги важнее. И вообще, лучше учителям зарплаты повысить.

Дороги и учителя и правда важнее. Вот только почему-то страны, которые перестают смотреть в небо, вскоре начинают экономить и на дорогах. Освоение Луны — это не ради чего-то конкретного, скорее, это то, каким народ видит себя: обществом, у которого все позади, или социумом, перед которым открыты все пути, а значит, и лунные базы тоже обязательно нужны.

Про то, откуда это знаю, я писать не стал. Про страну, которая свела свою станцию с орбиты и забросила амбициозные программы освоения космоса… здесь не слышали — и слава богу.

Писал я на вдохновении, не отвлекаясь, пока мое внимание не привлекло какое-то движение.

Игорь Черкасов поднял руку, дождался наблюдающую и зашептал ей что-то, кося в мою сторону. До меня долетело «шпаргалки» и «под партой».

Инесса Павловна, женщина с голосом диктора, подошла ко мне уже с одним из мужчин.

— Встаньте, пожалуйста, — без выражения сказала она. — Карманы выверните. И бумаги на столе к досмотру предъявите.

Я встал и показал. Вывернул карманы, показав паспорт, платок и запасную ручку. Достал из-под парты сверток с пирожками в вафельном полотенце. Продемонстрировал на столе бланки и черновик со штампом. Наблюдающая просмотрела черновик на просвет, заглянула под столешницу и под стул, велела отогнуть манжеты.

Зал внимательно наблюдал, прямо-таки затаив дыхание. Кира Ясенева тоже обернулась и смотрела не на женщину, а на меня. Не знаю, чего она ждала, но осталась разочарована. Я спокойно стоял и ждал, когда можно будет продолжить сочинение. Кира задержалась взглядом на моих бумагах, где не было ничего, кроме моего же почерка, и отвернулась к своей работе.

Ничего интереснее маминых пирожков с вишней, которые вытащили из свертка на всеобщее обозрение, вызвав смешки, у меня не нашлось.

Инесса Павловна выпрямилась, поджала губы и пошла обратно. Возле Черкасова она задержалась.

— А вы займитесь работой, молодой человек, — сухо сказала она. — Еще один сигнал без оснований — и пересядете в общий зал. Порядок один для всех.

Уши у Черкасова цветом сравнялись с ярко-красным баннером над крыльцом.

А я сел и вернулся к сочинению.

Вот только вышла загвоздка. Изначально в двух местах я собирался работу аккуратно испортить, но не вышло ни в одном.

Чуть перевранную цитату из классика я набросал в черновике по памяти, а при переписывании на автомате поставил слово на место. Исправлять было поздно, да и душа противилась корежить вечное.

Вторым номером шел звонкий юношеский перехлест, этакий максимализм, где я говорил, что пусть лучше граждане голодают, потерпят ради блага Родины, зато всему миру покажем, кто есть кто в космосе. Я написал это на вдохновляющем подъеме и собирался продырявить этим логику, ведь такие дыры очень нравятся проверяющим, сразу видно живого человека. Перечитал — и пожалел. Слова были наивные, но когда-то вся страна жила этой идеей. Убрать их все равно что предать тех, кто жертвовал своим комфортом и удобством ради великих побед великой страны. Так что портить ничего не стал.

Так что вся грязь ушла туда, где ей и место, в черновик. Он у меня к тому времени был правильный, рабочий. Имелись там и два зачеркнутых начала, и стрелки, перестановки абзацев, и вообще, по черновику четко прослеживалось, как человек мучился.

Чистовик я переписал за сорок минут. Почерк теперь был ровный, буква к букве, купленная у системы выучка нигде не спотыкалась, и, сдавая работу, я испытал чувство глубокого удовлетворения. Листы вышли чистые — без единой помарки и исправления. Красота, залюбуешься.

Ясенева сдала обе стопки за полчаса до срока и, не оглядываясь, спокойно вышла из зала — будто отсидела очередную контрольную.

Чуть выждав, следом за еще парочкой учеников сдал свою работу и я.

На перерыв всех выпустили во двор. Найдя свободный край скамейки под акацией, я развернул полотенце и стал есть пирожки. Они были мягкие, но такие же безвкусные. Я жевал и вспоминал, как мать с любовью заворачивала их утром, каждый отдельно.

И тут рядом воздвигся рыжий Пашка. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел на пирожки, глотая слюни.

— Б-бери, — сказал я и подвинул полотенце к нему.

Рыжий взял. Потом взял еще. Вдумчиво и с уважением съел, жмурясь на солнце.

— У твоей мамки руки золотые, — сообщил он с набитым ртом. — С вишней! Слушай, а чего ты сам-то? Ты ешь, ешь. Вкусно же!

— Вкусно, — согласился я, давясь вторым пирожком.

Врать я уже наловчился так, что и сам почти верил. Вишня, судя по лицу пацана, была на месте, тесто тоже. Просто досталось все это сегодня рыжему, а мне… ни хрена. Ну и ладно… Почерк того стоил.

— Какую тему взял, Ром? — спросил Пашка, дожевывая. — Я «лишнего человека». Пишу и чувствую, что будто про себя, до того складно идет. Может, хоть тут повезет.

— А я про Луну, — сказал я.

— Во ты смелый! — удивился он и покачал головой. — Про Луну пусть космонавты пишут. То ли дело лишний человек: вот он я, весь тут, изучай — не хочу…

История началась в час.

Тот же зал, только солнце переехало на другие окна, и номерки на входе тянули заново. Мне выпал одиннадцатый, во втором ряду. А через проход слева усаживался Витек — везло мне сегодня на соседей. Задания шли, как я и ждал по «Карте»: даты, соответствия, два развернутых вопроса.

Выдохнув, я включил зубрилу.

Даты из моей памяти шли идеально, потому что их я и правда знал, вбил бессонными ночами намертво. Развернутые вопросы — строго по учебнику, абзац за абзацем, с оборотами составителей: «объективные предпосылки», «взвешенный курс», «преемственность». Ни одной своей мысли, хотя они у меня имелись, но лучше бы их никто не читал. Все-таки человек, который смотрит на страну снаружи, видит не то, что пишут в учебниках для ее школьников.

Короче, половину я сделал за час. И тут слева кто-то едва слышно прошипел.

— Гончар… — Витек лежал грудью на столе и делал вид, что думает. Шипеть уголком рта он, похоже, умел виртуозно, годы тренировок. — Слышь, Гончар, гибну капец как. Дай даты скатать, как договаривались. Век не забуду.

Вот оно, значит, что у нас было «в силе»…

Наблюдающая шла спиной ко мне вдоль дальнего ряда. До ее разворота оставалось секунд сорок, и соображать надо было быстро. Давать ему даты подчистую я боялся. Витек, спалится с бумажкой сам и потянет меня. А не спалится, так сдаст лучший в своей жизни экзамен, и кто-нибудь въедливый спросит, с чего это вдруг.

Нет, меня оба варианта не устраивали. Но и не дать совсем ничего было нельзя. Пашка уже рассказывал, что Витек обидчив. К тому же, что важнее всего, он о чем-то там договаривался с покойным Ромкой, а долги я всегда платил исправно.

Решение пришло, стоило взглянуть на черновик. Там, где я писал даты, был и мусор — мои ложные ходы, хронология, которую я по плану спектакля выстроил, перепутал и аккуратно, одной линией, зачеркнул. Читалось все прекрасно.

Подвинув черновик на край стола, мусорным углом к проходу, я отвернулся к окну — типа, чтобы думать.

Через полминуты слева зашуршал Витек. Бросив туда взгляд, я увидел, как он строчит, одновременно глядя и на черновик, и на свой листок. Как бы косоглазие у него так не развилось, думал я, а сам мучился угрызениями совести. Парень попросил помощи, а я подсунул ему брак, причем сделал это расчетливо, для собственной безопасности. А потом плюнул. Даже черновые даты уже дадут ему больше, чем он сделал бы сам.

Работу я сдал по всем правилам, вместе с подписанным черновиком.

А потом, мысленно насвистывая, пошел на воздух.

На крыльце ударило в глаза солнце, а у ворот меня догнал Витек.

— Ну ты голова! — просиял он и хлопнул меня по плечу. — С меня причитается, Гончар. Весь третий блок! Ну ты красавец! Спасибо!

— К-который весь? — спросил я, и что-то у меня внутри поехало вниз. — Т-там же зачеркнутое было, Витек. Много.

— Ну, было. — Витек безмятежно пожал плечами. — Так я ж не дурной, зачеркнутое катать. Зачеркнул — значит, ошибка была. Я то взял, что чистое стояло. Ну, половину. Вторую и сам знал, ты чего. Я ж не совсем.

Выходило, что подсунул я ему брак, а скатал он только годное. Жулик из меня получился неважный, и я, пожалуй, был доволен, что все так обернулось. По крайней мере, совесть успокоилась.

Но кое-что Витьку с меня все-таки причиталось. Оглядев двор — толпа расходилась, физрук отвоевывал клумбу у последних бабушек, — я потянул Витька за рукав в сторону, к забору.

— Б-бери ручку, — сказал я. — Записывай.

— Чего записывать-то?

— Математика. В п-понедельник. Что учить. Т-точно б-будет.

И надиктовал ему, спотыкаясь на каждом втором слове, суженный список: уравнение с параметром, прогрессии, планиметрия с вписанной окружностью, преобразования с корнями — самое ходовое из статистики «Карты», то, что ложилось в каждый вариант.

Витек писал на обороте какой-то квитанции обгрызенной ручкой, все быстрее и быстрее, потом поднял на меня глаза. В его голове явно шла работа.

— Гончар, это не мое дело, конечно… А ты откуда знаешь, чего будет?

— Статистика, — сказал я чистую правду. — П-пробники. За д-десять лет. Все п-повторяется.

— Стати-истика, — повторил Витек с уважением и спрятал квитанцию куда-то за пазуху, к самому сердцу. — Слушай, ну ты голова. Я говорил, что ты голова?

— Угу. И вот еще. Не скатывай в п-понедельник. Реши сам. Целее б-будешь.

— Да я и не собирался, — соврал Витек не задумываясь.

На крыльце было тесно от выпускников и родителей, и через эту толпу шел Черкасов со свитой. Поравнявшись, он выдал:

— Видали, народ, как Гончар строчил? Когда в голове пусто, остается только брать объемом, ха-ха-ха!

Несколько родителей повернули головы. Кто-то хмыкнул, кто-то шикнул. Я пожал плечами. Тупая шутка, это даже свита Черкасова поняла.

— Игорь, тебя во дворе не учили, что сдавать западло? — угрожающе протянул Витек. — Все видели, как ты Ромку сдал. Еще и ни за что.

Больше он ничего не сказал, и мне подумалось, что его отец тоже работает в порту.

Мы вышли за ворота вместе, и там он свернул к своим, к какому-то длинному сутулому парню с челкой, а я пошел прямо.

И шагов через десять почувствовал спиной взгляд.

У ворот, чуть в стороне от последних родителей, стоял немолодой, незаметный человек в сером костюме. На юге, в июньскую жару, он был на весь двор один такой — в костюме и при галстуке, — но его это, похоже, нисколько не занимало. В руках был блокнот.

Мужчина без интереса посмотрел на меня, потом опустил глаза и что-то записал.

Я прошел мимо, не сбавляя шага. Мало ли в городе людей с блокнотами, сказал я себе. Инспектор какой-нибудь. Учет посещаемости. Озеленение.

Только записывал он, глядя на меня.

Все воскресенье я честно просидел над конспектами, хотя учить было особо нечего, ибо все уже отложилось и ждало своего часа. Видимо, память подростка намного пластичнее, я уже и отвык от того, что можно вот так просто прочесть и запомнить.

В общем, я просто погонял темы по кругу больше для спокойствия матери, которой было важно видеть, что сын занимается.

Так закончилась первая полноценная неделя в новой жизни.

Следующим утром, пока я умывался, мама выгладила рубашку и повесила ее на спинку стула. Отец же, как обычно, ушел в порт затемно, и я его не застал.

Завтрак я еле доел. По прайсу выходило, что к вечеру вкус мне вернут, и я поймал себя на мысли, что считаю до этого момента часы. Все-таки скучно жить, не чувствуя вкуса еды. А вот заикание должно закончиться еще раньше, к полудню.

Денег на сегодняшнее мероприятие не требовалось, к тому же тридцать две копейки так и лежали нетронутыми. Все, что могло мне сегодня понадобиться, так это голова и ручка. Ну и паспорт, наверное.

— Не спеши там, — сказала мать и поставила передо мной кашу. — Перечитай все…

— … д-два раза. А лучше т-три, — закончил я. — Угу, мам. Н-не в-в-в-волнуйся.

— Да ну тебя, заика! — совсем расстроилась она, после чего села напротив и подперла щеку ладонью. — Ладно… С богом. Вроде бы математика у тебя всегда более-менее была.

Она говорила про Рому, у которого математика «более-менее» была на твердую тройку, но, как говорил один дворник, кому и корова невеста.

Таська на кухне не появилась, но, когда я возился в прихожей со шнурками, из-за ее двери донеслось:

— Ни пуха, Ромка!

— К ч-черту, — ответил я.

Когда вышел из дома, у гаражей уже ждал Пашка, а за углом к нам пристроился Витек. Он явился причесанный и подозрительно бодрый. Будь это в моем мире, я бы решил, что парень напился энергетиков.

— Блин, пацаны, я всю ночь просидел, — доложил он с гордостью и подмигнул мне. — Спасибо, Ромка, если эти твои вероятности сработают… Но ты это… смотри, Гончар. Если не сработают, если прогрессии и корней не будет, я тебе эту твою статистику знаешь куда засуну?

— Угу, — сказал я.

А Пашка поинтересовался:

— Куда засунешь, Витек? Вы про че ваще?

— В очень темное и вонючее место, — объяснил Витек. — Ни про че, иди молча.

Пашка пожал плечами:

— А че ты меня затыкаешь? У вас секреты, а я виноват? — И обиделся.

Витек тоже почему-то насупился, так что до школы дошли молча.

А там двор гудел почти как в субботу, только без бабушек с валидолом. К третьему экзамену родня, по всей вероятности, пообвыклась.

За столом «А — К» сидела знакомая женщина в очках, которая меня узнала.

— З-здравствуйте, — сказал я.

— А, Гончаров-без-фотографии, — повеселела она и повела пальцем по списку. — Не пришло твое дело еще, ходит где-то в облоно, видимо. Держи номерок.

Номер мне выпал восьмой — второй ряд, у окна. Кира Ясенева села наискосок впереди. Сам не понимаю, почему я все время выцеплял ее взглядом. Для меня, инженера, она была, конечно, еще ребенком. Так что дело не в ее довольно привлекательной внешности, а, скорее, в высоком росте, отчего Кира выделялась даже сидя.

Витька определили на место далеко сзади, но он не расстроился и, когда поймал мой взгляд, показал большой палец.

Ровно в девять к доске вышла Инесса Павловна из гороно, но регламент повторять не стала.

Дождавшись, когда второй наблюдающий вскроет большой конверт, она сверилась с бумагой и объявила хорошо поставленным голосом:

— Внимание! В соответствии с регламентом Госкомиссии в вашем зале применяется резервный вариант заданий. Плановая ротация. Порядок работы прежний. Приступайте.

По залу прошел взволнованный шелест. Кто-то сзади спросил: «А это как?»

— Так же, молодой человек, — ехидно ответила Инесса Павловна. — Только вариант другой.

Только вариант другой. Ну-ну.

Сзади зашептались, что резервный вариант, мол, просто так не возят, значит, сигнал был, что ответы у кого-то на руках.

— У меня брат в позапрошлом году сдавал, так же было…

Шепот затих, но главное я уяснил. Поступил сигнал. Вопрос только один: из-за чего? Или кого?

Неужели из-за того, как я написал первые два теста? Или дело вообще не во мне?

Додумать не успел, передо мной положили бланк со штампом Госкомиссии, красной полосой по углу и крупным словом «РЕЗЕРВ». Развернув лист, я пробежался глазами по номерам, сверяя структуру.

Ее не было. Тьфу ты, то есть структура была, но не та, к которой я готовился.

Задания стояли не в том порядке, не тех типов и наполовину не из тех тем. Я снова медленно прошелся по ним, выискивая что-то знакомое. Фух… Прогрессия есть, так что Витек спасен. Корни — тоже есть. Но вот дальше шло то, к чему я не готовился: тригонометрическое уравнение с отбором корней, стереометрия с сечением, геометрия на доказательство, и еще, и еще…

Капец…

От осознания сердце вдруг понеслось вскачь, в ушах поднялся тонкий звон, буквы на бланке поплыли и сделались просто значками, а ладони разом взмокли.

Длилось это… долго, и паникующий организм успокаиваться не собирался.

Так что, положив ручку, я сцепил пальцы и подышал так, как научился в той жизни: вдох на четыре счета, потом выдох на шесть. Дышал, пока не отступил звон в ушах.

Значки собрались обратно в задачи.

Тогда я снова взял ручку и занялся тем, что умел делать лучше всего на свете, — дефектовкой.

Через десять минут картина была такая. Из двадцати заданий восемь я мог решить сам, не сильно напрягаясь: уравнения, текстовые задачи, прогрессия, производная. Это все была логика, а логика у меня имелась при себе, проверенная всей прежней жизнью.

Еще штуки четыре я вытягивал кривыми инженерными путями — не по-школьному, но до ответа бы дополз.

А вот оставшиеся восемь… Это были геометрия и тригонометрия в разных сочетаниях, и там у меня зияла черная дыра: теоремы, которых я не видел с прошлой юности, приемы, которые мне всю взрослую жизнь заменял справочник… Да е-мое, с тех времен, когда я все это учил сам, прошло лет тридцать!

Самое обидное, что я знал, откуда это все взялось — из тех самых тем, которые я в первую ночь сам вычеркнул из перечня «Карты Испытания» как редкие. Статистика говорила: в вариантах почти не встречаются. Статистика не соврала. Она просто ни черта не догадывалась про резервный вариант госкомиссии. Вот же я дурак, мог бы вчера подучить и их на всякий случай!

В той жизни про такого попаданца, как я, только книжного, читатели обязательно бы написали автору, что главный герой дебил безмозглый. Да что далеко ходить, я сам и писал, видя нелогичности в действиях книжных героев. Но тут… Да, Роман Петрович, ступил ты как последний дегенерат.

Так, ладно. Подумаем.

Я прикинул свой потолок, и без этих восьми задач выходило баллов шестьдесят из ста, ну, шестьдесят пять, если кривые пути нигде не подведут. Для победы в пари с Семеном Аркадьевичем, директором школы, этого не хватало, потому что балл был нужен выше девяноста.

Тем временем Инесса Павловна шла вдоль окон, заложив руки за спину.

Впереди меня Ясенева уже вовсю писала, но медленнее обычного, с остановками. Видимо, резервный вариант был сложен и для нее. Часы над доской показывали двадцать минут десятого.

Что ж… Придется читерить.

Сфокусировав взгляд поверх бланка, я вызвал «Магазин».

«Требуется компетенция, — сформулировал я. — Математика, уровень выше школьного, срок — до конца экзамена. Экстренно».

Помня, как чуть не обломался со всеми своими планами из-за резервного варианта, остаток дня я просидел за физикой, пока не вернулась мать. Она пришла со смены только в восьмом часу.

Вся запыхавшаяся, с порога спросила:

— Ну что, Ромка, сдал?

— Сдал, — кивнул я. — Все нормально, мам.

— Ну и хорошо, — успокоившись, сказала она и начала разуваться, но ей этого хватило на пять секунд. — Погоди, Ромка, что значит «нормально»? Задачи решил? Все?

— Все решил, — сказал я и на всякий случай разбавил правду: — Ну, почти. Одну не добил.

— Ну, хоть так… — вздохнула мать и пошла на кухню. — Мой руки, Ромка. Отец сейчас придет… Минутку! — Она пристально посмотрела на меня и потребовала: — Ну-ка скажи быстро скороговорку какую-нибудь!

— Э… — удивился я сначала, но почти сразу понял: мать заметила, что заикание прошло. — Все прошло, мам. На дворе трава, на траве дрова!

Из своей комнаты вылезла Тася и тоже потребовала:

— А теперь про Сашу по шоссе!

— Шла Саша по шоссе и сосала сушки! — проговорил я и рассмеялся.

— Норм, — кивнула Таська и исчезла в своей комнате.

А мама чуть не расплакалась, но взяла себя в руки — просто обняла и прижала к себе крепко, поглаживая по затылку.

Отец пришел через полчаса, вымыл руки и, усаживаясь за стол, спросил то же самое, только короче:

— Ну че там, Ром?

— Сдал.

Он кивнул, и больше мы к теме не возвращались.

Когда мать накрыла на стол, я некоторое время сидел, глядя в тарелку. Картошка передо мной лежала серая, селедка серая, лук кольцами тоже был серый.

— Ешь! — потрепала меня по вихрам мать.

Я начал есть и… почувствовал соль. Замер, не донеся вилку до рта. Соль была настоящая, а не какой-то песок с привкусом лука! А следом вернулся вкус горячей картошки, с маслом и укропом. Вкусовой дебаф закончился день в день, минута в минуту. Фух, ну хоть что-то. А то без цвета и вкуса я бы вообще приуныл.

Праздновать приходилось молча, потому что напротив сидела Тася, которая наблюдала за мной одним глазом, как заправский шпион.

Не выдавая своих эмоций, я спокойно нанизал на вилку второй кусок селедки.

— Ты чего такой довольный, Ромка? — спросила Тася, не отрываясь от книги.

Вот же зараза! Ну вот как она заметила?

— Так математику сдал, Таська, имею право.

— Ты в субботу тоже сдал, — хмыкнула сестренка, — вот только сидел как на поминках.

— Расту над собой, — сказал я. — И тебе советую, а то только и знаешь, что следить за братом!

— Дурак, — фыркнула она, потом посмотрела на меня поверх книги долгим взглядом, хмыкнула и вернулась к чтению.

— Добавки положить, Ромка? — спросила мать.

— Угу, — сказал я. Безопасное слово осталось при мне и после заикания, но ужин требовал лучшей реакции, так что я добавил: — Очень все вкусно, мам!

Ночью, уже в кровати, я снова вспомнил семнадцатую задачу, не давала она мне покоя. Уж слишком изящное решение, вряд ли кто поверит, что это дело рук троечника. И что делать?

А ничего. Сделать все равно было уже ничего нельзя: работа сдана, из папки гороно ее обратно не выпросишь. Спалось после этого не сказать чтобы крепко, и сны потому получились серые вдвойне.

А на следующий день, во вторник, мать к обеду вернулась домой и огорошила:

— Собирайся, Ром, едем к неврологу.

— Зачем? Все же прошло, мам!

— Не пропадать же талончику, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Любка из регистратуры больше не поможет!

Так что мы с ней поехали сдаваться неврологу.

Прием назначили на два часа дня, так что мать опять отпросилась у старшей и осталась должна вторую половину смены. Я предлагал сходить один, но она даже слушать не стала.

В городской поликлинике у кабинета невролога сидела очередь из бабушек. Нас пропустили «по талончику», но не сразу.

— Молодежь теперь нервная, — успела сообщить одна бабушка всей очереди. — От магнитофонов это все дисковых, через них вся зараза из космоса им мозги выедает!

Неврологом оказалась немолодая женщина с добрыми глазами.

— Ну, рассказывай, Роман, что у тебя случилось? — сказала она мне.

— Да нечего рассказывать, — пожал я плечами. — Из-за экзаменов переволновался, начал заикаться. Уже все прошло.

— Нет есть чего! — строго сказала мать и изложила все по порядку: и про «тот случай» на море, и внезапное заикание, и про то, как оно прошло.

Врач слушала и писала, не поднимая головы.

— Значит, само прошло? — спросила она, повернувшись уже ко мне.

— Само. Позавчера прямо во время экзамена. А может, после, я на экзамене особо не разговаривал.

— Даже так? Ну-ка, почитай вслух.

Невролог подала мне картонку с отпечатанным текстом про уход за зубами. Я без единой запинки прочитал его и вернул картонку.

Чему-то покивав, она попросила:

— А теперь посчитай от двадцати до нуля.

Я посчитал. Она постучала молоточком по моим коленям, посветила фонариком в глаза — я успел испугаться, что мое черно-белое зрение будет видно снаружи, но обошлось — и повернулась к матери:

— Функциональное. На нервной почве. У выпускников в июне — явление сезонное, у меня их в очереди сегодня трое таких. Доучится, отоспится, и забудете, что вообще такое было.

— А если вернется? — спросила мать.

— Тогда придете снова, — ответила врач и, глянув на меня поверх очков, добавила: — Но ты уж постарайся, чтобы не вернулось, Роман. Попробуй спать по ночам, например. Слышал про такой способ?

— Слышал, — сказал я. — Говорят, помогает.

— Врут, наверное, — улыбнулась она, и мы с ней друг друга поняли.

Из поликлиники мать вышла повеселевшая. До остановки она молчала, потом поправила мне воротник и сказала:

— Досдашь завтра, Ромка, и все. Отоспишься вволю, и заживем как люди.

— Заживем, мам, — пообещал я. — Осталось-то всего ничего.

Она уехала досиживать смену, а я пошел домой пешком по серым улицам и по дороге прикидывал план на завтрашний день.

Выходило так. Меня ждали физика и русский. Вроде бы предметы коварные, к тому же последний рубеж, который нужно одолеть… но я не переживал. Вообще. По физике так и вовсе смотрел на экзамен с интересом.

Вечером я в последний раз разложил на столе хозяйство из ящика. Листы «Карты Испытания» по физике я добросовестно пролистал в среду, как только система вернула мне профессию, и заскучал: темы как темы, формулы как формулы, ничего такого, чего мне не вбили бы в башку в институте и не добавила бы потом работа. Хоть один предмет я сдам своим, а не купленным умом.

С русским выходило проще и хуже одновременно. Правил я не знал уже в своей жизни, потому что грамотность у меня была автоматическая, как у любого заядлого читателя: вижу, что криво, а почему — вопрос не ко мне. На этой грамотности и эталонах оформления из «Карты» весь расчет и строился.

Будильник я завел на семь и поставил, как всегда, на стул.

В среду утром мать выгладила рубашку, собрала мне бутерброды и начала было:

— Ромка! Ты меня слышишь? Перечитай все ответы два… — В этот момент она сама махнула рукой, не договорив. — Да что я тебе рассказываю. Иди уже. Отстреляешься и… даст бог, в институт. А нет, продышишься, а потом вперед во взрослую жизнь.

Из-за Тасиной двери донеслось шумное протяжное зевание, после чего появилась она сама, в одной футболке по колено.

— Последние у тебя сегодня, Ромка? — протирая глаза, спросила она.

— Последние. Физика и русский.

— Ну, тогда ни пуха.

— К черту, — ответил я.

У гаражей меня ждал торжественный и весь прилизанный Пашка.

— Мне бы физику не завалить, — сказал он вместо «здравствуй». — В мореходку физика идет первой строкой. Ну и русский. Но русский я как-нибудь сдам. Че там такого, жи-ши пиши через и все такое.

— Довод убедительный, ничего там такого нет, — согласился я. — Ты, главное, комиссии его не приводи.

Смурной Витек догнал нас у самой школы. Шел он молча и только у ворот выдал:

— Живы будем не помрем! Сегодня отстреляемся — и заживем, мужики!

Возражений не нашлось ни у кого.

За столом «А — К» моя знакомая в очках выдала номерок, снова прокомментировав мое личное дело:

— Гончаров, и все еще без фотографии. Бардак! Твой номер шестнадцатый. Проходи, не задерживай.

В зале все стояло по-прежнему: столы в шахматном порядке, бумажки с номерами, Кира Ясенева опять в первом ряду.

Ну и так же, ровно в девять, Инесса Павловна дождалась, пока вскроют конверт, сверилась и объявила обычный порядок работы. К моему счастью, слово «резервный» не прозвучало.

Я выдохнул так, да и не только я. Даже Кира, заметил это по движению ее плеч.

Первым делом я полностью прочитал все задания по физике, от первого до последнего, а когда закончил, поймал себя на том, что улыбаюсь.

Это был мой вариант. Не в смысле легкий, а в смысле — про мою жизнь. Брусок съезжал по наклонной плоскости, ток в цепи делился по ветвям, газ в баллоне грелся и давил на стенки. Всю взрослую жизнь я занимался ровно этим, только бруски у меня назывались грузами, цепи прятались в щитах управления, а за ошибку в расчете платили не баллами и даже не премией, а чужими жизнями. Поэтому все это было словно моей частью, кровью и плотью.

В девятой задаче подъемный кран поднимал контейнер с ускорением, и требовалось найти натяжение троса. Такие примеры я мог бы считать во сне, а с недавних пор у меня и персональный консультант появился, который вставал в шесть и уходил к своему крану, пока город спал. Я решил задачу, а в черновике по привычке отдельно прикинул запас по тросу.

Работал я в охотку, как еще ни разу за всю неделю. Никто не сидел во мне командированным специалистом, никто не возвращал готовых решений. Я все делал сам, своей головой, пусть даже где-то не школьными, а кривыми инженерными путями, но пути эти выводили куда надо.

Один раз Инесса Павловна из гороно задержалась у моего стола и постояла над черновиком, вычитывая место, где рядом с решением про кран стоял прикинутый запас по тросу, которого никто не спрашивал. Я просто понадеялся, что она не физичка по образования. Возможно, так и было, потому что она не заинтересовалась и просто пошла дальше вдоль окон. Дождавшись, пока она отойдет, я вычеркнул расчеты по запасу к чертовой матери.

А вот когда дошло до моего спектакля с черновиками, вышло смешно: уродовать оказалось почти нечего. Решения мои и так шли не по-учебничьи, а это уже минус. Эксперт увидит в них не хорошего ученика, а какого-то самоучку с нестандартным мышлением.

Для порядка я развел борьбу вокруг оптики, которую и вправду вспоминал со скрипом: зачеркнул в черновике верный ход, поплутал и вернулся к нему со второй попытки. Троечник, который вдруг одумался и нормально подготовился к экзаменам, все еще оставался в спектакле, просто… Не знаю, пожив в шкуре Ромки, я уже не думал, что оставаться серым бездарем хорошая идея. Почему бы и не блеснуть?

В общем, чистовик я переписал, с удовольствием полюбовался им и сдал за двадцать минут до звонка. Приятно, черт возьми, хоть раз уйти не в последнюю секунду, а по-людски.

Ясенева к тому времени тоже уже сдала и вышла обычным своим быстрым шагом. У дверей она на секунду задержалась и посмотрела в мою сторону. Удивление если и было, то очень короткое, вскользь.

Перерыв между экзаменами я просидел под акацией во дворе. Солнце жарило вовсю, но для меня оно стояло белое, и тень под кустом лежала серая.

Ничего. Жить можно. Я развернул бутерброды и некоторое время потупил, глядя на серые хлеб и колбасу, потом с удовольствием съел. Было вкусно, особенно колбаса.

Тут ко мне подошел Пашка. Он сел рядом и, крутя в пальцах ручку, завел траурную речь о том, что «поплыл на цепях». Он запутался в схеме и не понял, как ток распределяется между ветвями.

Вспомнив, о какой задаче идет речь, я хмыкнул, после чего, взяв у него ручку, нарисовал на обороте номерка цепь.

— Смотри. Представь, что ток — это вода в трубах. Развилка — это два русла. Где труба уже, туда воды идет меньше. Вот твое сопротивление, вот развилка. Где ток будет сильнее?

— Э… Где сопротивление меньше, туда тока пойдет больше, значит… тут… — ткнул Пашка пальцем в бумажку, шевеля губами. — Так это ж… Это ж просто!

— Это и есть просто, Паш. Такие задачи так и решаются, сначала голову включи, реши, куда потечет вода, а формулы — потом.

Рыжий проследил всю цепь до конца и взвыл:

— Е-мое! Сказал бы ты мне это вчера, Ромыч, я бы уже был почти моряк! Ты заранее не мог? — спросил он с укором.

— Не мог, — «сознался» я. — Сам это только на экзамене понял.

Он кивнул с пониманием, после чего убежал искать Витька.

Тут я заметил Ясеневу. Она стояла в нескольких шагах, в тени у забора, причем, судя по всему, давно, а потому слышала все. Поймав мой взгляд, она вздернула носик и, не сказав ни слова, пошла к дверям.

Потом начался финальный экзамен. По русскому, и вот на нем я чуть не вырубился.

Не сразу, а примерно на втором часу. Организм мой, похоже, всю эту неделю работал в долг, и посреди изложения силы внезапно кончились. Как-то разом навалилась усталость, строчки поплыли, текст стал казаться то знакомым, то чужим, и вместо мозгов появилась вата.

Грамматику я к тому времени, слава богу, добил, а вот изложение висело переписанным наполовину.

Дальше работал на морально-волевых.

Я разбил остаток работы на перегоны. Пять минут на то, чтобы перечитать абзац. Пять минут — на переписывание. Главное было не съезжать со строки, а буквы я ровно и канцелярски выводил уже купленной выучкой. За неделю я успел много чего передумать про эту систему и ее прайс, но сейчас ее товар работал честно. И на том спасибо.

Сдал я уже после звонка. Раньше просто не получилось.

Инесса Павловна приняла обе стопки, сверила номерок… и не опустила мою работу в общую стопу. Отложила ее отдельно на угол стола, поверх серой картонной папки с завязками.

— Ваша работа направлена на дополнительную сверку, Гончаров, — сказала она. Голос ее, за три экзамена почти ставший человеческим, снова сделался сухим и официальным, как у диктора новостей. — Результат по вашему индивидуальному коду будет задержан. Известят через школу. Таков порядок процедуры, молодой человек. Хорошего лета.

На крыльце я постоял, держась за перила. Двор пустел, у ворот последние родители разбирали своих.

Все.

Сочинение, история, математика, физика, русский. Больше мне в этом мире сдавать нечего. Разве что экзамен на брата и сына.

А у самых ворот развернулось обычное вежливое окно системы:

Разбудило меня жаркое послеобеденное солнце, которое нагло накрыло голову так, что я еще с закрытыми глазами понял, что продрых все, что только можно.

Будильник, поставленный на стул, почему-то промолчал. Взяв его, я поднес к уху: он работал, вот только стрелки показывали начало пятого. Судя по солнцу — дня. Проблема была в том, что рычажок звонка стоял в выключенном положении. Сам он туда переехать не мог, если только я его спросонья не вырубил. Но ничего такого не припоминалось.

Сев на кровати, я прислушался к себе. Чувствовал себя странно. Голова вроде была ясная, только какая-то… не знаю, как объяснить. Звонкая? Да и тело, от шеи до пяток, я, похоже, отлежал. Есть хотелось так, будто всю эту неделю я не экзамены сдавал, а вагоны разгружал на хлебе и воде.

На кухне за столом сидела Тася со своей вечной книгой, правда, уже другой. Присмотревшись, я одобрительно хмыкнул: «Миллион приключений» Кира Булычева. Рад, что любимый фантаст моей молодости творил и в этом мире.

Сестренка подняла голову, кивнула:

— Проснулся?

— Угу. Слушай, а какое сегодня число? — спросил я скрипучим со сна голосом.

— Девятнадцатое, — отозвалась Тася. — Пока еще. Но если бы ты поспал еще, было бы двадцатое. Июня, если тебя это интересует.

Вот же язва.

— А день какой?

— Четверг, — вздохнула она, переворачивая страницу. — Слушай, Ромка, ты вчера как вернулся с Испытания, так сразу вырубился, а потом проспал всю среду и почти весь четверг. Мама перепугалась, заходила слушать, дышишь ты там вообще или как. Даже скорую чуть не вызвала.

— А будильник кто выключил?

— Я, кто же еще, — пожала она плечами. — А то он звенит, блин, а ты валяешься. Жалко же будильник. Да и достал он меня. Читать мешал.

— Спасибо, Тась, — сказал я.

— Да пожалуйста. Из-за тебя я, между прочим, вчера у Альки ночевала. У нас тут все на цыпочках ходят, слова громко не скажи. У Альки дома хоть разговаривают по-человечески.

На удивление словоохотливая Таська продолжала разглагольствовать о том, как некоторые слишком важничают и не дают житья остальным со своими экзаменами, а им, между прочим, тоже хочется нормально каникулы проводить, а не читать все время.

Пока она нудела, я бахнул кастрюлю со вчерашним супом на плиту, но не дождался, пока он согреется толком, и съел половину того, что мать наготовила, зажевывая хлебом. Суп был обыкновенный, гороховый, но после недели на вате казался праздником. Прямо пища богов какая-то.

— Кстати, твой Пашка приходил, — сообщила Тася, не отрываясь от книги. — Два раза. Звал на море, они всей компанией пошли. Я сказала, что ты спишь. Он не поверил и пришел проверить. Постоял под дверью, послушал, как ты храпишь, и ушел довольный.

— Чем это довольный? — спросил я.

— Сказал: храпит — значит, живой. И ушел. Дурачок какой-то этот рыжий.

Возразить было нечего.

Потом я пошел умываться и застрял у зеркала. С него на меня смотрел заспанный лохматый пацан с отпечатком подушки во всю щеку, зато совершенно счастливый на вид. Я умылся холодной водой, пригладил вихры, и тип в зеркале сделался чуть приличнее. За две недели я к нему притерпелся.

В комнате я по привычке выдвинул ящик стола. Хозяйство лежало на месте: расписание, сложенное вчетверо, и тридцать две копейки столбиком. Весь мой капитал в этом мире. Хмыкнув, я задвинул ящик обратно.

Вернувшись со смены, мать первым делом, даже не сняв косынки, потрогала мне лоб. Температура ее устроила, но ненадолго. Она метнулась за стеклянным ртутным градусником и замерила. Градусник показал 36,7 °C. Эта доля десятых выше нормы ее смутила, но она махнула рукой, а потом и вовсе оттаяла и обрадованно сказала:

— Ожил Ромка! Ну и слава богу. Я уж думала, что, если ты и сегодня будешь дрыхнуть, вызову врача.

— Маме лишь бы врача вызвать, — сдала ее Таська. — А папа сказал, чтобы она тебя не трогала. Типа, ты свое отработал, теперь нужно отдохнуть.

Отец, стало быть, отстоял мой сон. Что ж, этот мужик, который был моложе меня в прошлой жизни и куда серьезнее, нравился мне все больше. Повезло Ромке.

— Садись, сынок, за стол, — велела мать. — Худой стал, аж смотреть страшно! Я пирожков напекла, пока ты спал. С вишней, как ты любишь. Сейчас погрею.

Пирожки она грела на сковородке, под крышкой, и по кухне пошел дух теплого теста. Вспомнилось, как на прошлой неделе я ел ее выпечку, как солому, нахваливал и следил, чтобы лицо не подвело и достоверно отобразило энтузиазм.

Теперь все вышло наоборот. Лицо и подвело, потому что стоило откусить пирожок, как я пропал. Вишня была горячая, кислая и сладкая разом. Тесто легкое, снизу чуть прихваченное, с корочкой, где сковородка. И все это вместе оказалось до того настоящим и безумно вкусным, что в глазах всерьез защипало.

Я уткнулся в кружку с молоком и переждал, пока щипать перестанет. Все-таки плакать, поедая пирожки, — это подозрительно для любого, не говоря уж о чрезмерно тревожной матери. Короче, я выпил полкружки, прежде чем рискнул поднять глаза.

Но мать, конечно, заметила.

— Ты чего? — спросила она, приглядываясь.

— Горячие, — сказал я. — Вишней обжегся.

— Врешь, — с удовольствием постановила она. — Просто у тебя, Ромка, весь месяц столько переживаний было! Думаешь, мы не видели? А теперь вот отстрелялся, отоспался — отпускает. Это хорошо, Ромка. Ты ешь, ешь…

Я ел. Ел пирожки один за другим и думал, что за такую еду этому миру можно простить многое. И серую неделю, заикание, вату во рту. Кое-что покрупнее — тоже.

— Прошелся бы хоть по набережной, — сказала мать, убирая со стола. — Погода какая стоит. Экзамены сдал, все лето твое, а ты бледный, как из подвала вылез. Только к воде не лезь. Хочешь, конечно, сходи к морю, но в воду лучше не суйся. Не надо.

— Да, мам, пройдусь, — сказал я. — Просто не сегодня.

Чуть позже пришел отец и, как обычно, помыв руки, сел ужинать.

— Ожил наш выпускник, — доложила ему мать, выставляя тарелку. — Отоспался, поел. Вон и румянец вернулся.

Отец выслушал сводку и посмотрел на меня испытующе:

— Ну че, Ром? Живой?

— Живой.

— Результаты когда объявят?

— Сказали, недели через две.

Он кивнул и больше ни о чем не спрашивал.

Вечером я собирался устроить всей этой неделе разбор, потому что накопилось инфы, которую требовалось обработать, но только прилег на минуточку, как очнулся уже утром от умопомрачительного запаха жареных гренок с кухни. Система, к слову, до сих пор молчала — ни окна, ни строчки. Ну и пусть, я по ней не скучал.

О нет, исследовательский интерес во мне кипел, чего скрывать. А у кого бы не кипел? Но был в ее использовании какой-то подвох, сам не пойму какой. Словно на той стороне торговал умениями какой-то садист, а потакать ему не хотелось. Хотелось продумать стратегию на жизнь, провести инвентаризацию умений самого Ромки, оценить перспективы, после чего уже подступаться к торговле с кем бы то ни было.

На следующее утро родители ушли рано, и завтракали мы с Таськой вдвоем. А потом она встала в дверях моей комнаты, и книги при ней не было. Это само по себе настораживало.

— Ром, пошли проветримся, — сказала Тася. — Ты на человека пока не похож, и мне мама велела тебя выгуливать. И проветривать, а то завшивеешь.

— Так уж прямо и велела? — усомнился я.

— Ну… почти. Ты же ей сам вчера обещал, так что собирайся!

Гулять так гулять.

— Ну, тогда мой посуду и идем, — сказал я, коварно ухмыляясь.

— Все бы тебе бедную сестричку запрячь, — вздохнула Таська и пошла мыть посуду.

Собираясь, я взял с собой все накопления — вдруг пригодится — и прихватил мусор, чтобы выбросить по дороге.

Гуляли мы долго. Сначала прошли знакомыми улицами, а потом мимо рынка.

— Картошечка молодая! — кричали нам вслед из рядов.

— Клубника сладкая! Самая сладкая, подходи, не пожалеешь!

— Черешня! Черешня!

Потом потянулся бесконечный бетонный портовый забор с воротами через каждые двести метров. За ним лязгало и гудело, а над ним нависали стрелы кранов.

— Папка вон на том, наверное, — указала Таська на крайний.

Акации стояли по-летнему пыльные. Город после моей черно-белой недели все еще казался чересчур ярким, так что я шел и жадно глазел по сторонам. Таська шагала рядом, как конвоир, и рот у нее не закрывался. Впервые за все время я наконец-то увидел в ней не шпиона, а обычную четырнадцатилетнюю девчонку, больше похожую на олененка с ее длинными тощими ногами и выпирающими коленками.

Я не спрашивал, куда мы идем. Во-первых, из принципа, решив, что раз мать поручила ей меня «выгуливать и проветривать», то пусть и решает сама, где именно. А во-вторых, на полдороги я начал догадываться, куда мы идем. Догадка мне не понравилась, потому что, если я прав, Таська снова превращалась в шпиона.

Когда дома и забор кончились, под нашими ногами вместо асфальта пошел песок с сухой колючей травой, а впереди открылась вода — много, до самого горизонта — и длинная песчаная стрелка, уходившая к небу. Справа на мелководье торчали черные сваи старого пирса. Над ними орали чайки. Пахло тиной, солью и горячим песком. Место было тихое и просторное.

Тася замолчала еще у забора, и по этому молчанию я понял, куда меня привели.

Коса. Та самая.

Тридцать первого мая случилась трагедия, про которую мать говорила «тот случай». Ромка тогда утонул и умер, но по какой-то мистической причине тело осталось жить. Как выразилась система, «освободилась жилплощадь», или как там было. Где именно это произошло, я пока не знал, но спрашивать не стал. Какая разница?

Народу на Косе было немного. Далеко у пирса плескались пацаны, в траве лежал чей-то велосипед со спущенной шиной. На отшибе стояла облупленная, когда-то голубая фанерная спасательная будка. По ее бочине шли большие белые буквы «ОСВОД СОЮЗА», рядом висел плакат, выцветший почти добела: пловец в шапочке, буйки, а от надписи осталось только «…ЗА БУЙКИ». Дежурного не наблюдалось.

Таська дошла до сухого теплого песка, разулась и села, обхватив коленки. Я опустился рядом, с наслаждением вдыхая полной грудью соленый мокрый воздух. Море перед нами было мелкое, а оттого светлое и тихое. Вода у берега была такой прозрачной, что по дну ходили солнечные пятна.

— Купаться будешь, Ром? — спросила Тася, глядя перед собой.

Вопрос был простой. Июнь, жара, вода как парное молоко, о чем тут спрашивать? Да любой семнадцатилетний пацан уже поднял бы тучу брызг. Но вопрос был с подвохом.

— Попробую… — сказал я.

Разувшись и закатав штаны до колен, я пошел к воде.

Песок был горячий сверху и прохладный в глубине, у самой кромки — мокрый, плотный, гладкий. Мелкая волна доползала до моих следов и слизывала их. Вода начиналась в шаге, теплая даже на вид.

Я сказал себе: шагни.

И не шагнул.

Я постоял, набрал воздуху, как перед нырком. Скомандовал себе по-хорошему. Потом по-плохому. Не вышло ни так ни эдак. Тело как парализовало.

Тогда я попробовал схитрить. Отошел вдоль берега шагов на десять и приблизился к воде с другого места, между делом, не глядя. Хитрость не сработала. У самой границы мокрого песка я остановился так же намертво, как в первый раз.

Шаг не делался.

Да что за фигня?

Голова у меня при этом была в полном порядке, и это оказалось самым поганым. Я все понимал: вода теплая, дно ровное, глубины никакой, до пацанов у пирса докричаться можно шепотом. А я стоял у кромки столбом, и что-то внутри не пускало дальше. Страх точно был не мой, потому что свои страхи я знал наперечет, и море, начальство и темнота в их число не входили.

Нет, этот ужас был чужой, и достался он мне вместе с «жилплощадью».

И тут меня накрыло.

Мир мигнул, и я оказался… нет, там же, но в другое время.

Рассвет. Ровная серая вода до горизонта. Холодный мокрый песок. Желтый бок гитары со стертым якорем. И кто-то рядом.

Я его не вижу — в этой памяти, как в видеозаписи, вообще нет опции «посмотреть по сторонам», — но этот кто-то есть, ждет и что-то говорит. Вернее, предлагает Ромке. Что предлагает — не разобрать: на этом месте глухо. А потом я (он) отвечаю. Одно слово, сказанное вслух, ломким мальчишеским голосом. Единственное слово во всем обрывке, у которого есть звук:

— Нет.

Отпустило так же разом, как накрыло.

Мир снова мигнул, и прежняя картинка вернулась. Солнце, чайки, теплая вода в шаге от моих ног. Я стоял на месте, дышал размеренно, с длинным выдохом, и ждал, пока успокоится сердце.

Тася оказалась рядом. Я не слышал, как она подошла, — девчонка вообще умела двигаться беззвучно, как ниндзя. Смотрела она при этом не на море.

На меня.

Я мог бы соврать. Про холодную воду, про стекляшку на дне, про то, что расхотелось. Вранье за эти две недели было у меня отработано до автоматизма. Но Таське врать было бесполезно.

Она стояла в трех шагах и ждала.

— Ты после того утра другой, Ромка, — сказала Тася.

Это был не вопрос, и я просто кивнул:

— Знаю.

Больше ничего. Она посмотрела на меня еще секунду, кивнула и пошла на сухой песок. Я постоял у воды еще немного и направился следом за ней.

Просидели мы на Косе еще, наверное, час. Пацаны у пирса орали и прыгали со свай, над ними ругались чайки. Ровный теплый ветер шел с воды, пах тиной и почему-то арбузом. Тася кидала в воду камешки — без замаха, по-девчоночьи, но они все равно прыгали по два-три раза. Я тоже кинул пару штук. Мои тонули сразу. Это тело было не очень спортивным, и я отметил в голове еще одно направление развития. Для начала зарядка, пробежки, отжимания и турник во дворе.

— Я после того утра ночью вставала, Ром, — сказала вдруг Тася. Очередной камешек она держала в кулаке и сжала его так, что побелели костяшки. — Помнишь, как тебя из больницы привезли? А, нет, не помнишь, чего это я… Я тогда, помню, подходила к твоей двери и слушала, дышишь или нет.

Я промолчал, потому что перебивать было нельзя.

— А в ту ночь слышала, как ты уходил… — И ее голос сделался тонким и злым разом. — Слышала, понимаешь? Подумала, что на рыбалку с пацанами собрался. Повернулась на другой бок и заснула. Взяла и заснула!.. — Она задохнулась и договорила уже шепотом: — А надо было маму разбудить.

Она с силой кинула камешек. Он не запрыгал, просто ушел в воду, как мои. Тася быстро, зло вытерла глаза запястьем.

— Ты не могла знать, Тась, — сказал я.

— Я не за этим рассказываю, чтобы ты меня успокаивал! Просто чтоб знал, что я слышала и могла остановить. Дура!

Я приобнял ее за плечи, и она готовно прильнула.

Мы постояли так, помолчали. У пирса вопили пацаны.

— Папа тогда, как хватились, сразу на Косу побежал, — сказала она уже спокойнее. — Ему кто-то с проходной крикнул, что тебя у воды видели. Он весь берег прошел, от пирса до стрелки и обратно, у свай прямо по воде лазил. Пришел, когда тебя уже в больницу увезли. У него ботинки рабочие насквозь промокли. Поставил их у двери и потом три дня молчал, почернел весь. Совсем. Мама с ним говорит, а он сквозь нее смотрит. Ты в больнице лежал, не видел.

Я смотрел на черные сваи старого пирса и молчал. Стало понятно, почему Ромкиной фотографии нет в досье гороно.

— Ром… — прошептала Таська. — А помнишь, как мы на этом пирсе крабов ловили? Ты еще ведро упустил.

Вопрос прозвучал легко, как про погоду, только я эту ее легкость уже научился распознавать. Так Тася задавала свои проверочные вопросы.

— Смутно… — сказал я. — Ведро помню.

— Угу, — сказала она, отвернувшись к воде. — А кличку, которую ты мне в третьем классе придумал, тоже смутно?

— Тась…

— Ладно. — Она поднялась и отряхнула песок с подола. — Пошли. А то мама придет, а нас нет.

Никакого ведра не было. Я понял это по ее лицу, которое даже не дрогнуло. Проверку я провалил, а Таська, похоже, поставила у себя в голове еще одну галочку. И черт его знает, на что мне это все потом списывать. Что мозг без кислорода повредился и память о многих вещах просто стерлась?

Можно, конечно, уехать просто учиться или работать в другой город, оборвать связи и не переживать, что расколет меня Таська. Но поступить так… Не знаю, это как предать их всех, а быть частью такой дружной и любящей семьи дорогого стоит.

К дороге мы пошли вдоль воды. Таська держала меня за руку, как будто боялась, что я сбегу.

Навстречу со стороны города шла компания из четырех подростков. Все были по пояс голые, с полотенцами через плечо, а у переднего хрипел кассетник. Или дисковый магнитофон, я пока не вникал в местные технологии. Передний был рослый, почти с меня, с облезшим от загара носом.

Тася увидела их первой и напряглась, сжала мне руку.

— О! — обрадовался рослый, сворачивая нам наперерез. — Гончарова! Ты чего тут забыла? А, ну да. На нормальный пляж — это ж на трамвае ехать, а у вас на трамвай денег нет!

— Она пешком, ей бесплатно! — крикнули из-за его плеча.

— А чего без книжки, Гончарова? Почитала бы нам вслух!

Тася остановилась и стала смотреть мимо них. При этом лицо у нее стало какое-то… никакое, как маска. Поджав губы, она потянула меня в обход компании, к траве.

— Тась? — чуть приостановился я, потому что слышать оскорбления в адрес такой чудесной девочки и промолчать было как-то противно.

— Пошли, Ром. Придурки из параллельного. Ну их.

Я не пошел. Честно говоря, набегался я за эти две недели — от вопросов, от врачей, от воды и всего остального. Хватит.

— Орлы, — сказал я пока еще мирно. — Вас четверо, а цепляетесь к одной девчонке. Не стыдно?

Секунду они смотрели на меня молча, а потом заржали все разом.

— Ой, воспитатель нашелся! — обрадовался рослый. — Слышь, воспитатель, а мы тебя знаем. Ты ж братец ее… тот самый, который в мае булькнул!

— Буль-буль! — поддержал второй, и все покатились.

— Вы к воде вообще не подходите, Гончаровы, — посоветовал рослый. — Вам нельзя. Вы в ней тонете! А-ха-ха!

Ударить его хотелось нестерпимо. Я аккуратно высвободил руку, сделал шаг им навстречу, ощущая, как сами сжимаются кулаки.

— Не надо, Ром, — повисла на руке Таська. — Дураки они, не связывайся!

— Не связывайся! — спаясничал рослый. — Мы дураки, а-ха-ха! А ты типа умная? Щас мы твоему брату так наваляем, пожалеешь, что что-то вякнула!

И тут поверх его довольной рожи развернулось окно:

Следующий день был обычным и скучным примерно до вечера, когда под окнами протяжно свистнули.

Выглянув во двор, я увидел под нашим тополем целую делегацию: тот самый давешний рослый Руслан Неверов с заклеенным крест-накрест носом, двое его вчерашних приятелей, а чуть в стороне стояли двое парней постарше, лет по восемнадцать. Один был худой и лузгал семечки. Второй — квадратный, стриженный почти под ноль, он лениво зевал, держа руки в карманах спортивных штанов.

— Гончаров, епта! — крикнул худой, сплюнув шелуху. — Сюда иди, разговор есть.

— Не ходи, Ром! — звонко воскликнула Таська, оказавшись рядом у окна, хотя вроде бы сидела с книгой у себя. — Не связывайся! Это же Жила с Кабаном, с гаражей! Кабан — вон тот, квадратный. Их даже взрослые обходят!

— Посиди дома, я схожу.

— Не надо! — взвизгнула она. — Я маме расскажу!

— Да я не драться иду, Тась, угомонись, — сказал я. — Поговорю. Вежливо.

Хотя легко сказать. Внизу ждали два конкретных гопника, и вежливостью от таких можно было дождаться разве что кулака в нос. Тут и без Таськи понятно, что моего словаря на этот разговор не хватит. Да и поди пойми, какой жаргон в ходу у местного хулиганья.

«Мне бы язык подвешенный уличный, — подумал я. — Такой, чтобы вот с этими разговаривать».

Честно, это была просто мысль, но система отозвалась незамедлительно.

Вот только дома вышло хуже, чем у директора. Семен Аркадьевич хотя бы видел в происходящем что-то хорошее, а вот мама…

Она прочитала повестку несколько раз, и с каждым разом лицо у нее делалось все белее. Весь вид матери говорил о том, что ничего хорошего от слова «комиссия» она не ждет.

— Чего они от тебя хотят, Ромка⁈ Признавайся! — потребовала она. — Списывал, что ли? Или еще как-то накосячил?

Говорить ей, что дело в том, что я набрал максимум, точно не стоило. Не потому что она не поверила бы, в глубине души каждая мать считает, что ее чадо — лучшее. Но… Да нет, кого я обманываю, Ромкина мать с ее подозрительностью и тревожностью точно не поверит. И, конечно, сейчас она думает о худшем.

— Ничего я не списывал, мам. Сдал сам, своей головой. Обычная проверка. Ну, поговорят да отпустят.

— Ага, щас, держи карман шире… — покачала головой она. — Я с тобой поеду.

— Пусть лучше папа, мам, — сказал я. — Тебе отпрашиваться уже некуда, столько отгулов брала.

Мать еще долго спорила сама с собой, приводя всевозможные доводы, а потом вернулся отец.

Он пришел с разгрузки позже и темнее обычного. Пожалуй, я впервые видел его таким мрачным. Все в семье знали, что ему в порту третий день подряд переигрывали наряды: ночные, где платят, уходили другим, а ему доставались простои. Сам он об этом не рассказывал, но мать с нами делилась переживаниями.

Пробежав глазами по повестке, отец повертел ее, потом аккуратно положил на стол и разгладил ладонью.

— Съездим, Ром, — сказал он. — Подменюсь. Сменщику потом две отдам… Расскажешь им как есть. Сдал сам — значит, сам. Пусть проверяют хоть до китайской Пасхи, без работы не останешься.

Сказал как отрезал.

Ужин прошел в молчании. Таська читала книгу, мать вздыхала, отец думал о своем, а я… Я просто ощущал, как сильны в этом доме семейные узы.

Уже позже, когда отец пошел к телевизору, мать, стоя у плиты, рассказала нам с Таськой, что у него стряслось:

— Отца сегодня Черкасов-старший к себе вызывал.

— Это который начальник грузового района? — уточнил я. — Папаша нашего Игоря?

— Он самый. Отец-то молчит, ты же его знаешь, но это уже по порту гуляет, люди рассказали. — Бросив быстрый взгляд на дверь, мать понизила голос. — Неверова эта, мамаша горластая, у Черкасова в конторе сидит, табельщицей. И дружат они домами сто лет: дачи рядом, жены подруги. Вот она ему и нажаловалась: гончаровское отродье, мол, сына ее изувечило, а как люди пришли по-хорошему поговорить, их за дверь выставили. Черкасов отца вызвал и велел «унять своего хулигана», а еще чтоб сходили к Неверовым извиниться. Люди, мол, уважаемые.

— А отец что?

— А что отец… — вздохнула она. — Отказался, конечно. Сказал: пацаны сцепились, пацаны и разобрались, а извиняться Гончаровым не за что. Ну и вот… С завтрашнего дня его на старый кран переводят, к дальнему пирсу. Там работы вполовину и наряды копеечные.

Вспомнилось, как мать Руслана грозила нам его дядей. До дяди, я так понимаю, мы еще не дошли, зато у мамаши Неверовой нашелся друг-начальник. И заявление городовому они, выходит, писать передумали: зачем бумага, когда есть телефон? Городовой стал бы разбираться, кто прав, а наряды вопросов не задают. На то Черкасов и начальник.

Получалось, что мой удар на Косе оплачивал теперь отец. Своими сменами. И ведь молчал, ни словом меня не попрекнул.

С Черкасовым-старшим надо будет что-то решать, понял я. Не сейчас, так после вторника.

— Тебя, между прочим, сегодня спрашивали, — сказала Тася. — Какая-то девочка из твоего класса. Высокая такая, с темной косой. На молодую училку похожа, строгая-я-я! Подловила меня у подъезда, когда я в магазин бегала, сказала, что вы вместе учитесь.

— И что сказала?

— Спросила: «Ты же сестра Гончарова? Правда, что его в область вызывают?» Я сказала: не знаю. Она кивнула и ушла… Так кивают, когда им говорят то, что они уже знают. Красивая, кстати. Для училки.

Кира Ясенева, больше некому. Выходит, весь город назначил чемпионкой ее, а она уже откуда-то знала и про меня, и про вызов в область. Причем ко мне не подошла, а подловила у подъезда сестренку. Не захотела показывать интерес? Похоже на нее. Только вот откуда она узнала про вызов, я не представлял.

Забрав повестку со стола, я ушел к себе и, обдумав, чего хочу, сделал запрос системе.

— Так, к делу… — сказал старший и вдруг спохватился: — Хотя погодите, Роман.

Двое других удивленно на него посмотрели, а он продолжил, глядя на меня:

— Мы ведь вам не представились, непорядок. Столяров, Ефим Борисович, председатель выездной комиссии. — Он кивнул на круглолицего. — А это эксперт Гладышев Алексей Алексеевич. Протокол ведет секретарь комиссии Берштейн Натан Давидович. Теперь к делу.

Столяров раскрыл папку и с полчаса гонял меня по всем пяти предметам вразнобой: даты по истории, определения по физике, о чем писал сочинение и почему об этом. Отвечал я как умел, где твердо, где со скрипом, и их это, похоже, устраивало.

— С устной частью понятно, — подвел черту Столяров. — Письменно гонять вас по всем пяти — только время терять, да и сочинение второй раз не пишут. А вот математика — разговор отдельный. По ней у вас самая невозможная из пяти работ. Ее и посмотрим.

Мне выдали десяток листов чистой бумаги и три задачи, отпечатанные на машинке: одна по алгебре, с параметром, одна тригонометрическая, а третья — по планиметрии, окружность с касательными. Похоже, составляли специально к сегодняшнему числу.

— Во времени не ограничиваем, Роман, — сказал Столяров, усаживаясь поудобнее. — Черновик, чистовик — как привыкли. Мы посидим.

— Мы никуда не торопимся, — подтвердил Гладышев и сложил руки на портфеле.

Достав отцовскую ручку, я снял колпачок и придвинул первый лист.

Решал я вслух, как было задумано еще дома: пусть слышат весь ход рассуждений, а не только видят результат. Я проговаривал условие, крутил его так и сяк, комментировал:

— Здесь напрашивается замена. Посмотрим, куда она нас выведет… Нет, не туда. Откатываемся.

— Вы всегда вслух решаете, Роман? — поинтересовался старший.

— Дома — про себя, — сказал я, не отрываясь от листа. — А тут подумал, что вы же на меня в процессе хода мысли посмотреть, наверное, хотите. Ну так смотрите.

— Резонно, — согласился старший и, повернувшись к молодому, добавил: — Натан Давидович, вы пишите, пишите. Такие вещи протокол не испортят.

С параметром я уперся в тупик, посидел в нем, поскреб ручкой ухо и выбрался на глазах у комиссии.

— Заблудились, Роман Петрович? — не без удовольствия спросил Гладышев.

— Заблудился, — согласился я, зачеркивая полстраницы. — Бывает. Сейчас исправлю.

Он хмыкнул и ничего не сказал, но наблюдал так, словно болел за меня, а когда я нащупал верное решение, облегченно выдохнул. Меня это приятно удивило. Значит, кто-то здесь на моей стороне и все-таки есть шанс прославить область на весь Союз.

Тригонометрию я ковырял дольше всего. Формулы после зубрежки в голове держались, вот только каждую приходилось вытаскивать с усилием, а не ловить на лету, как тот арендованный.

— Приведение… — проговорил я. — Так, знак смотрим по четверти. Минус.

На середине я замолчал, потому что на разговоры перестало хватать головы, и в кабинете стало по-настоящему тихо, лишь скрипели моя ручка да берштейновская.

— Может, чаю, Ром? — вдруг спросил старший. — Буфет у нас тут приличный.

— Потом, Ефим Борисович, — сказал я. — Спасибо. Я сейчас формулу приведения держу в голове. Отвлекусь — расплескаю.

— Держите, держите, — покивал старший.

Старший с круглолицым вполголоса завели непротокольный разговор. Обрывки долетали сами:

— … глядите, опять зачеркнул…

— … и пусть себе зачеркивает…

Оба ждали, пока я справлюсь со своими знаками.

Круглолицый Гладышев тем временем томился, потому что ловить меня было не на чем.

— А почему замена именно эта? — зашел он с одного бока. — Есть же короче.

— Короче — это когда знаешь дорогу. А я, Алексей Алексеевич, не знаю, а ищу. Вон, полстраницы зачеркнул, видите?

— Это мы видим, — сухо сказал он и что-то пометил у себя.

Его пометок я уже не боялся: чем гуще у меня выходило зачеркнутое, тем меньше оставалось от версии про переписанное с готового.

— А в каком пособии вы такое видели? — зашел он с другой стороны.

— Ни в каком.

— Черновик у вас неопрятный, Роман Петрович, — упрекнул Гладышев. — Комиссии ведь сдавать.

— Так на то он и черновик. Перепишу начисто, когда пойму, что переписывать.

И почерк — писал я, разумеется, скорописью. Строчка шла ровно, и на середине первой задачи я поймал взгляд круглолицего. Он смотрел не на решение, а на то, КАК я пишу.

Планиметрия осталась на сладкое. У окружности с касательными половина решения сидит в чертеже. Нарисуешь криво, потом будешь час доказывать то, чего нет. Линейки мне не выдали, так что окружность я выводил от руки.

— Кривовато вышло, — повинился я. — Но… я же вам не черчение сдаю.

— Ну, у нас здесь и не чертежная, — заметил Столяров.

Гладышев на этот раз промолчал.

Дальше пошло по накатанной, и я вел решение вслух, будто экскурсию:

— Касательная перпендикулярна радиусу — значит, вот здесь прямой угол… Отрезки касательных из одной точки равны, вот они… А вот и подобные треугольники, они нам остальное сами отдадут.

На середине экскурсии я поймал себя на том, что мне нравится. Соскучился. Формулы я зубрил до одури, а тут наконец была работа почти по профилю: смотришь на фигуру, и она помаленьку начинает отвечать.

На этом самом месте Гладышев спросил меня под руку:

— А на экзамене у вас задача семнадцать была решена в пять строк. Изящно и нестандартно. Как вы к этому пришли?

Врать было нельзя, а правду говорить — тем более. Я выбрал третий путь: просто показал.

— Смотрите. — Развернув их же чертеж, я стал рассуждать вслух: — Фигура симметричная, а симметрию грех не использовать: в моей… да в любой инженерной задаче первым делом ищут ось.

— Инженерной? — удивился Гладышев.

— А я не говорил, что хочу стать инженером?

Они переглянулись, Столяров покачал головой, а я продолжил:

— Ну вот, говорю. В общем, на экзамене я сразу увидел подстановку, повезло. А сейчас вот вожусь при вас четверть часа, и никакого изящества. Сплошная пахота.

Они переглянулись, но кивнули, ведь и правда ход моих мыслей был понятный и родился при них.

А на последнем шаге последней задачи я ошибся.

Не нарочно и без всякой хитрости. Наверное, просто устал, из-за чего ошибся в умножении и получил в ответе ерунду.

— Тьфу ты… — Зачеркнув строку, я пересчитал. — Семью восемь — пятьдесят шесть, а не сорок восемь. Облажался. Прошу прощения.

И тут они снова переглянулись, а старший вдруг улыбнулся самым уголком рта, но я заметил.

Листы у меня забрали, и молодой не глядя подшил их к делу. Старший посмотрел на часы:

— Что ж, Роман Петрович…

— У меня вопрос, — сказал я. — Можно? Не о себе.

Он кивнул.

— У меня в варианте по математике было задание четырнадцать, с параметром. Так вот, в условии там ошибка: данные противоречат друг другу. Если читать одним способом — задача решается, если другим — не решается вовсе. Я на бланке написал обоснование и решил оба прочтения. Хотел спросить: мое примечание кто-нибудь прочел? Или его тоже посчитали аномалией?

Стало тихо. Круглолицый перестал листать, а молодой впервые за утро поднял голову от папки.

— Задание четырнадцать проверено комиссией, — осторожно сказал старший. — Составители…

— Составители ошиблись, — сказал я. — И я не жаловаться пришел. Задачу я решил, баллы мне выставили, спасибо. Но условие с браком ушло в тираж, и в других залах сидели ребята, у которых не было привычки перепроверять условие. Они ломали голову над задачей, у которой нет ответа. Это стоит проверить не ради меня.

Старший молча протянул руку, и круглолицый так же молча подал ему из портфеля нужные листы. Дальше в кабинете было слышно, только как скрипит ручка: старший сам считал на уголке листа.

— Так, — сказал он себе под нос. — А если отсюда… тогда так…

Я сидел и не мешал.

Ручка остановилась.

— М-да, — сказал Столяров и снял очки.

Гладышев потянулся к листу, пересчитал за ним и сделался даже не бледным, а серым.

— Почему вы не заявили об этом сразу? — спросил он, отодвигая лист. — На экзамене, наблюдателю?

— Я заявил письменно, — ответил я. — Устно на экзамене заявлять смысла не было. Наблюдатели вряд ли бы поняли проблему и поверили мне. Да и регламент.

— Регламент… — Гладышев выровнял стопку листов, хотя она и так лежала ровно. — Регламент есть, да.

Старший долго смотрел на меня поверх очков.

И тут за дверью зашумело, голоса в коридоре пошли по нарастающей.

— Мужчина! — закричал женский голос. — Туда нельзя! Мужчина, вы куда⁈

— Я не мужчина, — ответил кто-то, — я директор школы!

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел потный Семен Аркадьевич в костюме. Под мышкой он держал толстенную папку. Из-за его плеча выглянула дежурная, развела руками и скрылась.

— Мне тут телефонограмма пришла! — выдохнул он с порога, потрясая зажатой в свободной руке бумажкой. — Вызван! Цитирую: «Явиться представителям школы для дачи пояснений»! Явка, правда, на завтра… но я не смог усидеть, ведь Романа-то вы вызвали на сегодня! Прыгнул в машину и к вам! Я по существу дела!

— А вы, собственно… — начал Гладышев, принимая телефонограмму и сверяя ее с чем-то у себя в папке.

— Директор третьей школы города Светлогорска! — воскликнул Семен Аркадьевич, уже открывая папку. — Вот! Журналы, копии, заверено! Вот пробник Гончарова, да, там всего триста шесть, но свои! А вот Испытание его же: пятьсот! Видите подъем, уважаемые⁈ Я вам как хозяйственник говорю, что такой подъем на пустом месте не бывает, под него нужна база! А базу, — он постучал по папке, — обеспечила школа! И лично я! Я в мальчика верил! Я его, можно сказать, мотивировал материально!

С этими словами он торжественно выложил на стол нашу расписку.

Комиссия читала документ по очереди, и лица у всех троих делались все интереснее. Круглолицый читал дольше всех и под конец даже заглянул на оборот, вот только оборот был чистый. Закончив, Столяров вернул расписку директору, и тот уложил ее обратно в папку.

— То есть вы… — поискал старший слово, — заключили с учащимся пари на результат государственного Испытания?

— Я создал стимул! — гордо сказал директор.

Берштейн записал и это.

Понять Семена Аркадьевича было можно, потому что спасал он разом свою премию, медаль и знамя, а заодно, так уж выходило по бумагам, и меня.

Столяров обвел взглядом директора, меня, круглолицего Гладышева с папкой брака, и я увидел, как он принимает решение.

В итоге протокол подписали все трое. Гладышев оставил росчерк первым и на меня при этом не посмотрел.

— Хорошо, — сказал Столяров, складывая очки в футляр. — Авторство всех пяти работ подтверждено. Оснований для пересмотра результата комиссия не находит. Проверка закрыта. Теперь слушайте внимательно, Роман Петрович. Материалы нашей проверки направляются в Новосибирск, в центральную комиссию Испытания. Там их рассмотрят и примут решение о допуске. Если допустят — первого августа вас вызовут на подтверждение результата вместе с остальными ребятами со всего Союза, кто набрал выше четырехсот восьмидесяти баллов. Повестка придет тем же порядком, через школу. Билеты и проживание, разумеется, будут предоставлены.

— Допустят! — встрял директор. — Как это не допустят?

— А с поступлением в вуз как? — спросил я. — Ждать августа?

— Ждать не нужно, — покачал головой Столяров, убирая футляр в карман. — Документы можете подавать в любой вуз страны. По действующему положению вас могут зачислить условно, до подтверждения. Подтвердите результат — зачисление станет окончательным.

Он протянул руку директору, потом мне:

— Все, не смею больше задерживать, оба свободны. Документы вам вернут в установленном порядке.

У двери директор пропустил меня вперед, и уже в спину, когда я перешагивал порог, Столяров сказал:

— Ром, я тебя поздравляю. Таких результатов Испытание еще не видело. Надеюсь, ты не посрамишь честь области.

— Спасибо, — сказал я, обернувшись, после чего вышел и закрыл за собой дверь.

Внизу отец поднялся со скамьи нам навстречу.

— Закончили, Ром? — спросил он.

— Закончили, пап. Разобрались и отпустили.

— Ну. А я что говорил, — только и сказал отец.

Директор соскучился по слушателям и тут же, в вестибюле, начал заново про базу и про мотивацию.

— А главное, Петр, школа в Гончарова всегда верила!

Отец выслушал ровно до этого места.

— Верила, — негромко, без выражения повторил он. — А в общий зал кто его убирал, Семен Аркадьич? И извинение перед педсоветом кто ему готовил?

Директор открыл рот, закрыл, покосился на меня и занялся тем, что начал укладывать бумаги в папку ровнее, чем было.

На выходе дежурная забрала у меня пропуск, а директору строго сказала:

— А вам, мужчина, все равно завтра к десяти. Раз уж вызваны.

— Приду! — легко согласился Семен Аркадьевич. — Теперь-то чего ж не прийти.

Обратно мы ехали втроем на машине директора, который вызвался нас подвезти. Первый час он без остановки рассказывал отцу, как еще с пятого класса разглядел во мне это самое.

— Он же у вас, Петр, всегда был парень с головой! Я говорил Клавдии Петровне, мол, дайте срок Ромке, он себя еще покажет! Помню, на смотре строя и песни…

— На смотре он в третьем ряду стоял, — сказал отец. — Мы приходили.

— Вот! — ничуть не смутился директор. — В третьем! А почему? А потому что скромность! Скромность и база!

Отец кивал в нужных местах и думал о своем, а на середине дороги, развязав полевую сумку, пустил по кругу материны пирожки. Директор взял два и на некоторое время замолчал, азартно жуя.

— Хороши, — с уважением сказал он потом. — Передайте супруге, Петр: с такой базой в тылу мальчик и не мог не сдать.

Отец повернулся к окну, но я успел заметить, что он улыбается.

Ближе к дому отец задремал, привалившись к стеклу, а директор вполголоса заговорил со мной без своего обычного напора:

— Ты вот что, Ром… Ты, поди, думал тогда, в кабинете: что ж это Аркадьич даже не ахнул? Помнишь? Я тебе акт показываю, там пятьсот из пятисот, первый результат в истории, а я сижу, будто мне сочинение двоечника показали.

— Помню, — сказал я. — Но ничего такого не думал. Скорее всего, вы просто не поверили, что результат честный.

— Нет! — возмутился он. — Удивился я! Просто ахать — это что значит? Ахать — значит не верить. Мол, быть не может, чтобы Гончаров — и сам. А я тебя недоверием оскорблять не захотел. Решил: на то и комиссия, у нее полномочия, пусть разбирается. Разобрались вот… — Он кивнул куда-то назад, в сторону области. — Так что теперь скажу, один раз, и ты запомни. Удивлен я, Гончаров. По-настоящему удивлен. И горжусь.

Я посмотрел на него. Семен Аркадьевич глядел прямо перед собой, и уши у него были красные.

— Спасибо, Семен Аркадьевич.

— Но ты про это в школе не рассказывай, — спохватился он. — Злые языки потом приплетут, что я тебе помогал, а оно нам надо? Оно нам не надо. Не надо же, Ром?

— Не надо, — улыбнулся я.

Дома мать открыла нам раньше, чем отец достал ключи. Похоже, дежурила у окна.

— Ну⁈ Чем кончилось⁈ — спросила она с порога, комкая полотенце.

— Разобрались и отпустили, мам, — сказал я. — Все, кончилась проверка.

— Господи… — Мать прижала полотенце к лицу, постояла так секунду и тут же засуетилась: — Мойте руки, я борщ грела два раза. Отпустили они его, видали… А чего тогда столько промурыжили⁈

— Порядок у них такой, Оль, — сказал отец, разуваясь. — Пока каждая бумага не подписана, никто не уйдет.

— А спрашивали-то чего, Ромка? — спохватилась мать.

— Задачи решал, мам. Три штуки.

— Полдня на три задачи… — покачала мать головой. — Ироды.

Стол она накрыла, как на большой праздник: оливье, курицу в духовке, неизменные пирожки. Усадила нас всех, а потом разревелась. Таська бросилась ее утешать, ну и я тоже в стороне не остался. Отец просто хмыкнул, потом встал, достал из морозилки бутылку, налил себе и выпил.

— Мам, ну что ты, — сказал я. — Все же кончилось.

— Вот я и реву, что кончилось, — объяснила мать и махнула на меня полотенцем: ешь давай.

Борщ я ел под допрос.

— А какие они из себя? — спросила мать, подперев щеку кулаком. — Старые небось? Сердитые?

— Обыкновенные, мам. В костюмах, с портфелями. Один спрашивал, второй писал.

— Им лишь бы писать! — возмутилась мать. — А кормили вас там, Ромка? Или так, всухомятку?

— Чаю предлагали. У них буфет внизу.

— Чаю! — всплеснула мать руками. — Полдня человека на одном чае держать!

— Оль, его туда не обедать приглашали, — сказал отец. — Проверять вызывали.

— Вот и проверяли бы по-людски, с обедом, — отрезала мать и подвинула мне хлеб. — Хорошо хоть пирожки собрала. Или не дошли пирожки-то?

— Дошли, мам. Директор школы, Семен Аркадьевич, кстати, два съел и похвалил.

— Директор… — Мать выпрямилась. — А этот-то там откуда взялся?

— По своим делам ездил, — сказал отец раньше меня. — По школьным.

Мать посмотрела на него, на меня, вздохнула и не стала допытываться.

— Ром, а чего они вообще хотели? — спросила Таська. — Мучали тебя, мучали. У тебя же каникулы!

— Проверить, сам ли я сдавал экзамены.

— И как, Ромка, намучили что-нибудь?

— Намучили, что я — это я.

— Долго же до них доходило, — фыркнула она и ушла к себе.

В общем, так получалось, что про мои пятьсот баллов знали только мы с директором. Для всех остальных — кроме тех, кому по службе полагалось быть в курсе таких вещей, — имена выпускников оставались скрытыми за безликими кодами. Родителям я, понятно, ничего про свой результат говорить не стал. Если Новосибирск подтвердит, тогда и узнают вместе со всеми, а говорить им о таком смысла нет, не поверят.

Со вторника, с самой комиссии, я ждал вестей из Новосибирска, а город ждал списков с результатами Единого испытания.

Город дождался первым.

О том, что результаты вывесят в четверг, третьего июля, все знали еще накануне. Вечером у подъезда соседка с лавочки, тетя Катя, остановила мать и сообщила ей доверительным шепотом, слышным до гаражей:

— Сноха Симоновны сказала, что бумаги из области пришли! С утра будут клеить, представляешь? Такое творится, Оль, такое творится…

Что именно творится, соседка не уточнила.

Разбудил меня грохот в дверь. Не звонок, а именно грохот, словно кто-то ломился всем телом. Пока я искал штаны, мать уже открыла, и из прихожей раскатилось на весь этаж:

— Теть Оль, здрасьте! А Ромка дома? Вывесили! Списки на школе, с семи утра висят! Там та-ако-о-ое!

Спотыкаясь, я рванул к двери. За порогом стоял потный, взмыленный и сияющий Витек. Ждать, пока я умоюсь, он отказался наотрез, так что бутерброд я дожевывал на лестнице, прыгая через две ступеньки.

— Ты пойми, Гончар, — зачастил он по дороге, — там не просто баллы! Там в начале в самом верху стоит пятьсот! Первой строкой, сразу под гербом! Сеструха еще вчера шепнула, да я не поверил. Нарочно не читал… вру, читал, конечно, но ты сам глянь!

У школы было как на пожаре, только веселее. Толпа собралась огромная: выпускники, родители, бабки с бидонами, посторонние дядьки с портфелями и чумазая малышня с мороженым и сладкой ватой. Вся эта масса накатывала на школьные двери, где за стеклом, под фанерным козырьком, белели машинописные листы. Задние давили, передние упирались и читали вслух для общества.

Список занял несколько десятков листов. Ну, понятно, там были выпускники всего пусть и небольшого, но города, без фамилий и школ, одни коды с баллами по убыванию. Свой код Витек нашел с третьего захода и завис над ним.

— Вот он, — сказал он мне шепотом и постучал пальцем по стеклу. — Мой, родимый. Триста девяносто семь!

Я порадовался за него, а потом посмотрел выше.

Шапка над списками была одна на весь город: герб, номер исходящего и строка «В соответствии с антивербовочным регламентом персональные данные не разглашаются». А в самом верху, первой строкой, стояло:

«К-817426 — 500 (пятьсот) баллов».

Пятьсот напечатали прописью, в скобках. Второй строкой шло: «М-306195 — 486».

Вокруг этих двух строк все и кипело.

— Пять-сот! — по слогам прочитала тетка в цветастом платье. — Это что ж, ни единой ошибочки нигде?

— А что за ка-черточка-восемь чего-то там? — спросила какая-то девочка.

— Так это ж код, — важно объяснил дядька с портфелем. — Фамилий не пишут, регламент. Чтоб дите на корню не скупили всякие конторы.

— Да кто ж это⁈ — ахнули в толпе.

— Директор знает, — понизил голос дядька. — С него подписку взяли.

— Врут все, — отрезал дед с газетой под мышкой. — Пятьсот не бывает. Машинка счетная у них сломалась, вот и вся недолга.

— А комиссия из области зачем приезжала? — тут же напомнили деду. — По сломанным машинкам комиссии не ездят.

— Машинка не машинка, — не сдался дед, — а четыреста восемьдесят шесть тоже подозрительно.

— А с чего вообще взяли, что из третьей школы кто-то? — спросил кто-то из задних рядов. — В списке школа не написана, он на весь город один.

— А комиссия куда приезжала? — обернулся дядька с портфелем. — В третью. Полдня директора наизнанку выворачивали, это все знают. И сегодня его же с утра на машине в гороно повезли. За двойки, гражданин, на машинах не катают.

— За сочинение сотню сроду не ставили, — сказал знающий мужчина в соломенной шляпе. — Всегда найдется, к чему придраться. Чтобы столько получить, нужно быть Толстым или Достоевским, и то не факт.

— А тут, выходит, поставили, — вздохнула тетка в цветастом.

— Не поставили, а утвердили, — поправил обоих дядька с портфелем. — Порядок такой: двое проверяют порознь, сошлось — отдают третьему, и Госкомиссия потом заверяет отдельным протоколом. У меня зять в облоно бумаги возит, врать не станет.

Спор зашел в тупик, и две строки с зашифрованными именами за стеклом сделались для общества только загадочнее. Говорили и про премию, мол, управа за рекорд обещает три тысячи. Сумму произносили вполголоса, и я их понимал. По сути, годовой доход всей нашей семьи, и то в лучшие времена.

Список я изучал через чужие плечи. Меня оттерли, и женщина в белой панаме сказала с укором:

— Молодой человек, что вы тут толчетесь, вы же не выпускник.

— С чего вы взяли? — опешил я.

— Спокойный уж больно.

Я извинился и подвинулся. Рекордсмен, тоже мне — к своей строчке протолкаться не могу, еще и извиняюсь.

У края толпы стояла Кира Ясенева, которую все поздравляли с невероятным достижением, а она упорно отвечала:

— Поздравлять надо кого-то другого, мой результат ниже.

— Да ладно тебе скромничать, — говорили ей. — Ясенева, ты же лучшая ученица города, про тебя даже в газете писали!

Увидев меня, она нахмурилась и отвернулась. Вряд ли она меня подозревала, конечно, но связать рекорд с моим вызовом в область как-то сумела.

— Слышь, Гончар, — заговорил Витек, придвигаясь ко мне и понижая голос. — Ясеневу видал? К ней поздравлять подходят, а она каждому повторяет, что типа результат не мой, не поздравляйте. Соображаешь, что выходит? Значит, эти пятьсот набрала не она, а кто-то другой!

— Логично у тебя выходит, — согласился я. — Но, может, она просто скромничает?

— Да какое там скромничает! — чуть не подпрыгнул Витек. — Если не она, то кто, Гончар⁈ Выше нее в школе сроду никого не было! Директора с утра в гороно возили, на машине. Не просто так же? Наверное, узнавали все про Киру, что она там да как.

— Наверное.

Я зевнул. Мы поболтали еще, дождались Пашку, а потом я почувствовал, что пора бы мне чем-то позавтракать, и отправился домой.

Обратно я шел через центр и слушал город. Неделю назад он гудел вполголоса, а теперь в полную силу и с подробностями. У аптеки очередь обсуждала не лекарства. У парикмахерской мужичок, который еще вчера доказывал, что «в третьей всегда были одни хулиганы», теперь объяснял всем желающим, что третья школа — это старая закалка и традиции. И что сам он в нее чуть было не поступил. Трамвай прозвенел мимо, и даже из его открытых окон, честное слово, до меня долетело «рекорд».

Ну, чего еще ожидать от маленького городка? Или я просто недооцениваю важность события? Я не о своем рекорде, а об Испытании в целом. Может, оно действительно определяет всю дальнейшую судьбу каждого отдельно взятого выпускника, а потому так волнуются и переживают их близкие? Тогда да, ажиотаж понятен.

У подъезда меня, само собой, караулила тетя Катя и издали замахала:

— Ромка! Слыхал⁈ У вас в школе кто-то все сдал! Все до единого балла собрал! По телевизору вечером говорить будут!.. — Тут она спохватилась и оглядела меня с сочувствием: — А ты-то сам сколько набрал? А то у всех праздник, а про тебя и не спросил никто.

— Нормально набрал, теть Кать. На жизнь хватит.

— Ну и слава богу, — великодушно сказала соседка. — Не всем же грызть гранит науки, кому-то и работать надо.

Я согласился и пошел наверх.

Дома пахло борщом. Мать сегодня была «выходная», а потому с утра пораньше чистила картошку над миской, но не сидела, как обычно, а стояла. Очевидно, с такими новостями присесть ей было некогда.

— Ромка, это правда? — начала она с порога, даже не поинтересовавшись моим результатом. — Тетя Катя прибегала, чуть дверь не снесла. У вас в школе кто-то все пятьсот набрал! Вечером по телевизору говорить будут!

— Слышал, мам, — сказал я, разуваясь. — Я же как раз оттуда, от списков.

— А, ну да… — опомнилась мать и отложила нож. — А сам сколько набрал?

— Нормально набрал, — ответил я.

— Что это за ответ такой? Сколько, Ромка?

Ответ нужен был такой, чтобы не расстроить и не насторожить, так что число я взял у Витька.

— Триста девяносто семь, — выговорил я.

— Триста девяносто семь, — повторила она, присев на табуретку. — Ромка, да это же на девяносто один больше, чем на пробнике! Там триста шесть было, я тот листок с доски своими глазами читала.

— Триста шесть и было, — подтвердил я.

— Господи… — выдохнула она, прижала ладонь к щеке и засмеялась. Глаза у нее были совершенно мокрые. — Петь, ты слышишь?

Отец был дома и сидел тут же, потому что на дальнем пирсе оказалось вдвое меньше работы, чем на его прежнем кране, и в наряд его в этот день не поставили вовсе. Он посмотрел на меня поверх чашки и кивнул, как будто никогда в сыне и не сомневался. Типа, ну взял почти четыре сотни и взял, молодец.

Мать вскочила с табуретки и обняла меня, как будто мне снова было лет семь, — крепко и не собираясь отпускать.

— Умница ты моя, — сказала она, не разжимая рук. — Значит, недаром ты перед экзаменами ночами сидел. А я, глупая, еще переживала. Ой! Так это ж, может, и на институт хватит. Не на техникум даже. Сноха Симоновны говорила, что в педагогический с триста пятьюдесятью берут, а тут почти четыреста…

Она осеклась на середине.

— Погоди-ка, — насторожилась она. — А зачем тогда тебя в область вызывали?

— Так проверяли работы, мам. Если кто сильно скакнул после пробника, того и проверяли. Да и чистовики у меня вышли слишком аккуратные, без помарок, вот комиссия и засомневалась, сам ли писал. Посадили решать задачи при них, я решил. Претензий нет, проверка закрыта.

— Из-за помарок? — недоверчиво переспросила она. — Аж людей из области к нам гоняли, потому что ты чисто пишешь?

— У них порядок такой, Оль, — сказал отец. — Бумага главнее человека. Съездили, отбились, и хватит об этом.

— Хватит так хватит, — согласилась мать, но по лицу было видно, что разговор она отложила, а не закончила. — А документы куда подавать будешь?

— Еще не думал, мам, — ответил я. — Кто ж знал, что так хорошо сдать получится.

А ведь я действительно не думал. И как тут без интернета нормального выяснить, какие есть вузы и где? Документы, если по уму, надо отправлять уже сейчас: Столяров сказал прямо, что зачислят условно, до подтверждения. В общем, надо бы заняться вопросом. Нет, не подачей документов, а пока зондированием. На кого поступать, вопрос не стоит, а вот куда…

Отец между тем отставил чашку, поднялся и сказал:

— Пойду покурю, что ли.

— Петь, ты чего? — вскинулась мать. — Ты ж с двухтысячного не куришь! Сам сказал, что в новом веке травиться не станешь, забыл, что ли?

— А я и не буду курить, Оль, — сказал отец и вышел.

Я подошел к окну. Внизу отец встал возле лавочки, сунул руки в карманы и принялся смотреть на тополь. Ни сигареты при нем не было, ни спичек, ни собеседника. Большой, в старой клетчатой рубахе, он смотрел на дерево, по которому, вероятно, его сын лазил в детстве. Постоял, покачался с пяток на носки и пошел обратно.

В прихожей он придержал меня за плечо.

— Ром, ты мне одно скажи, остального не надо. Тебе за это ничего не будет?

— Не будет, пап, — сказал я.

— Ну ладно, — сказал отец и отпустил плечо.

Уточнять, за что именно «за это», я не стал. Он ведь тоже полдня сидел в том вестибюле и слышал, как Семен Аркадьевич распинался, что школа всегда в меня верила. Отец Ромки человек неглупый, наверняка уже соединил кусочки паззла в одно целое и как минимум заподозрил что-то.

Проспавшая до полудня Таська объявилась на кухне ближе к обеду, с очередной книгой, заложенной пальцем: Булычева она прикончила, теперь шли «Приключения Электроника». Везет Электронику: его сходство с живым школьником проверяли без выездной комиссии.

Сестренка села напротив и положила книгу на клеенку, накрыв ее ладонью.

— Ромка, я так рада! — сказала она и широко улыбнулась. — Триста девяносто семь баллов! Это же почти четыреста! Я слышала, как ты маме говорил. Здорово. Я правда рада.

— Спасибо, Тась, — ответил я.

— Ром, можно спросить? Только ответь мне не как маме.

— Спрашивай, — разрешил я.

— Почему из всей школы в область вызвали одного тебя? — спросила она, при этом смотрела на меня спокойно, без обычной колючести. — Я узнавала, больше никого, говорят.

— Работы мои проверяли, — сказал я. — Слишком чисто написал, вот и проверяли.

— Понятно, — протянула Тася так, что мне стало неуютно. — Маме можешь про помарки рассказывать сколько хочешь, она поверит. А я тебя каждый день вижу.

— И что же ты видишь? — спросил я.

— Пока не знаю. — Она встала, взяв книгу со стола. — Только ты, когда врешь, смотришь прямо в глаза. А раньше не смотрел. Где это ты так научился, Ром? Но я тебя все равно поздравляю! Ты большой молодец!

А вечером мы, как и весь город, смотрели новости.

«Первый экран» приберег сюжет про нас напоследок, после космоса и видов на урожай.

Седой строгий диктор поднял глаза от листов и сообщил, что впервые за историю Единого испытания достигнут абсолютный результат: пятьсот баллов из пятисот возможных. Показал его выпускник из города Светлогорска-на-Азове, Приазовская область.

— Рубеж в четыреста восемьдесят баллов, — добавил диктор, — в этом году преодолели всего около тысячи выпускников на всю страну, и первого августа всех их соберут на всесоюзное подтверждение. Любопытно, что маленький Светлогорск-на-Азове дал стране сразу двоих: еще один выпускник из того же города набрал четыреста восемьдесят шесть баллов и тоже приглашен на подтверждение.

— Петь, это же про нас! — воскликнула мать, пихнув отца в плечо.

— Да помолчи ты, Оля! — сказал тот. — Дай послушать.

— Разглашать имя выпускника-рекордсмена, — сказал диктор с расстановкой, — в соответствии с антивербовочным регламентом защищено законом. К тому же его результат требуется еще подтвердить.

— И правильно, что защищено, — одобрила мать. — А то налетят, замучают ребенка. Рекордсменка — это Ясенева, конечно, кто ж еще. Тихая такая девочка, а мать ее на всех собраниях в первом ряду сидела. Но кто второй?

Отец на этих словах повернул голову и посмотрел на меня, хмыкнул и снова уставился в телевизор.

А я тоже насчет второго из нашего города почти не сомневался: четыреста восемьдесят шесть — это Ясенева и есть, просто мама поменяла нас местами. Выходило, что первого августа в Новосибирске мы, скорее всего, увидимся. Надо бы выяснить, как там будет проходить подтверждение.

Потом ученый дядечка в галстуке объяснял, что результат «феноменальный, однако методически возможный», и по лицу его было видно, что сам он верит в это не совсем. Потом показали приазовское управление ГКИ, а следом наш Светлогорск: набережную и колонны с толпой у дверей. Школу не назвали, но эти колонны я узнал бы и без подписи. В толпе обнаружился Витек, машущий в камеру обеими руками.

Потом перешли к футболу, и отец впервые за вечер подался к экрану: во второй лиге наш «Портовик» в субботу принимал московский «Космос» и вытянул ничью.

— Ноль-ноль с «Космосом», — сказал отец с уважением. — В том году они нам четыре положили.

Таська весь выпуск просидела в углу дивана с книгой, только уже другой: Электроника она добила к вечеру, и теперь у нее были «Два капитана». Две книги за день, надо же. В телевизор она не смотрела.

Система отозвалась, когда я ушел к себе и закрыл дверь. Весь день она молчала, при родителях не показываясь вовсе, а тут окна пошли одно за другим:

Погасив свет, я подошел к окну. Двор не спал: у гаражей горел фонарь, кто-то перебирал гитарные струны, у второго подъезда смеялись. Город праздновал победу своей школы.

А у меня зачесались руки вытащить гитару и попробовать сыграть что-то из своего прошлого мира.

И тут меня накрыло воспоминанием. Я его не заказывал… хотя вру, потому что понятно, откуда оно взялось.

Последней моей осенью там, в НИИ, мне исполнилось сорок пять. На доске объявлений у проходной тогда повесили машинописный листок «Поздравляем с юбилеем!», а снизу напечатали мою фамилию с инициалами — между графиком отпусков и приказом об экономии электроэнергии.

Торт тогда я купил сам, в кулинарии напротив, потому что у нас так было принято. Коллеги съели его за пятнадцать минут, расписались по кругу в открытке и разошлись по своим совещаниям, а вечером я сидел дома с доставленным суши и бутылкой хорошего вискаря и объяснял себе, что люди просто заняты: ноябрь, квартальный отчет, у всех семьи. И неважно, почему я праздновал день рождения в одиночестве. Сейчас неважно.

Дело в другом. Имя у меня там было, висело на доске, черным по белому, с инициалами, а вот людей рядом как-то не нашлось.

Теперь все вышло наоборот. Город гулял в мою честь, за стенкой мать пересказывала отцу новости про чужую девочку-рекордсменку, и не хватало празднику только одного — меня.

Я слушал чужую гитару и прикидывал, какой из двух вариантов честнее. Выходило, что этот: тут хотя бы радовались по-настоящему, вон как смеются у подъезда.

Лег я рано, но поспать мне не дали: в начале одиннадцатого со двора свистнули раз, потом, уже настойчивее, второй.

Выглянув, увидел двоих. Внизу, в свете фонаря, приплясывал Пашка, за его спиной отсвечивал Витек.

— Ромыч! — громко зашипел Пашка. — Спишь⁈ Айда к первой школе! Там прессы понаехало — твоего тезку осаждают!

— Какого еще тезку? — не понял я.

— Тезку! Гончарова! — давясь смехом, воскликнул Пашка. — Журналистам кто-то шепнул, что рекордсмен — какой-то Гончаров. Они по адресному столу искать кинулись, а Гончаров из выпускных на весь город один… вернее, два! Но ты не в счет, Ромыч, не обижайся: ну кто на тебя подумает? Вот они и накрыли того, из первой школы. Хорошиста, е-мое! Он к окнам не подходит, мамка его городовым грозится, соседи ведрами с водой пугают… Идем, там же кино натуральное!

Мы пошли. Идти было два квартала, к двухэтажным домам за Портовой. Толпу мы услышали раньше, чем увидели: у крайнего подъезда под фонарем стояли две редакционные «Волги» с картонками «Пресса» за стеклом и фургон с антенной.

Человек десять с блокнотами и фотоаппаратами топтались под окнами второго этажа, а вокруг кольцом устроились зеваки: с семечками и колясками, кое-кто в тапках на босу ногу.

Свет на втором этаже был погашен, окна закрыты, только одна занавеска изредка вздрагивала.

— Роман! — закричал снизу бойкий парень с микрофоном. — Два слова для области! Страна должна знать своих героев!

— Ро-ома! — протянула женщина с фотоаппаратом. — Ну что же ты прячешься⁈ Страна тобой гордится!

Занавеска вздрагивала и замирала. Зеваки давали советы.

— Да выйди ты, сынок, не съедят! — крикнули от колясок.

— Сиди, Ромочка, не высовывайся! — возразили с лавочки. — Завтра сами уедут!

Витек рядом со мной помирал со смеху, а Пашка предрек, что журналистов вот-вот окатят водой из ведра.

А я стоял в заднем ряду, в темноте, среди чужих плеч и лузганья семечек, и смотрел на темные окна незнакомого хорошиста.

Пресса стояла под окнами и выкрикивала не мое имя.

Вернее, мое, но другого человека.

Зевак тем временем прибывало. Подтянулись двое с раскладными стульями, устроившись с краю, как на рыбалке. Бабка в первом этаже приоткрыла свое окно и молча поставила на подоконник ведро так, чтобы все видели.

В толпе между тем шел свой разговор.

— Я его знаю, — сообщила тетка с бигудями под косынкой. — Тихий мальчик, воспитанный. Мама его в регистратуре работает. Сразу видно было, что далеко пойдет.

— Чего ж тогда прячется, раз далеко пойдет?

— А ты бы не прятался? Пятьсот баллов взял парнишка! Сам небось в шоке! Это ж теперь вся страна на него смотрит. Тут спрячешься, как же!

— Не похож он на рекордсмена, — усомнился мужик с велосипедом, который так и стоял посреди толпы, не решаясь ни уйти, ни остаться. — Я этого Гончарова с детского сада знаю. Обыкновенный пацан.

— А какой тебе нужен? С двумя головами? Гении, они всегда обыкновенные, — подняв указательный палец, назидательно сказал дед в кепке. — Это дураки заметные.

Мужик с велосипедом подумал и спорить не стал.

К толпе тем временем подошла старушка с палочкой, огляделась и по старой советской привычке деловито спросила у тетки с бигуди:

— А чего дают-то?

— Да ничего не дают, баб Нюр. Рекордсмена показывают.

— А-а, — разочарованно протянула старушка, но осталась. Раз уж дошла, чего теперь уходить.

У фургона с антенной, привалившись к дверце, курил шофер. Единственный человек на всей улице, которому происходящее было до лампочки: он свое уже отработал, а сверхурочные, судя по недовольному лицу, ему никто не обещал.

— Роман! — не сдавался парень с микрофоном. — Одну минуту, и мы уезжаем! Слово даю!

— Врет, — определил Витек со знанием дела. — Кто ж после одной минуты уедет.

И тут в окне на втором этаже зажегся свет. Толпа разом выдохнула. Занавеска дернулась в последний раз и уехала в сторону, за стеклом мелькнула белая майка, а через полминуты щелкнул замок подъезда.

На крыльцо вышел парень. В майке, трениках и тапках на босу ногу, с заспанным лицом и примятым затылком. Постояв под вспышками, он поморгал и сказал:

— Ну, раз уж вы мне не верите и не даете поспать… Спрашивайте, чего вам надо. Только тихо, у нас тут люди спят. Пытаются, по крайней мере.

Вспышки захлопали со всех сторон. Толпа подалась вперед, и меня потянуло вместе с ней.

— Роман, как вам удалось⁈ — первым успел парень с микрофоном. На кубике микрофона белели буквы «Приазовск ТВ».

— Что удалось? — не понял тезка.

— Он еще спрашивает! — восхитилась женщина с фотоаппаратом. — Скромный какой!

— Да послушайте вы. — Тезка поднял ладонь, призывая к тишине. — Я вам уже говорил и еще раз скажу. Я другой Гончаров. Нас в городе два выпускника Гончарова, понимаете? Я из первой школы. А комиссия, между прочим, в третью приезжала. Вот и считайте.

— Конечно, другой, — согласилась женщина с фотоаппаратом, щелкнув затвором. — Таких, как вы, Рома, больше и нет!

Толпа засмеялась, довольная. Логика у нее была своя и непробиваемая.

— А второй Гончаров тогда кто⁈ — крикнули из задних рядов.

— Не знаю я его! Троечник какой-то!

— Ну вот, — подытожил дядька в пижамной куртке, — сам все и сказал. Троечник у нас, выходит, отпадает. Остаешься ты, Рома, как ни крути.

Я хмыкнул. Стоило признать, аргументация у пижамного дядьки была железная — против нее и комиссия бы не устояла.

— Роман, сколько часов в день вы занимались? — спросила девушка с блокнотом, пробившись вперед.

Тезка почесал примятый затылок.

— Ну… занимался. Как все занимаются, так и я.

— «Как все»! — повторил парень с микрофоном в микрофон, со значением подняв палец. — Слышали? Как все! А результат какой получился?

— Обыкновенный у меня результат! — Тезка повысил голос и тут же его понизил, оглянувшись на окна. — Обыкновенный. Хороший, но обыкновенный, ясно вам?

— То есть пятьсот баллов вы подтверждаете?

— Да ничего я не подтверждаю!

— А правда, что первого августа вас ждут в Новосибирске? — перекрыл общий гул парень с микрофоном. — На всесоюзном подтверждении?

— Где меня ждут⁈ — Тезка посмотрел на него, как на говорящий шкаф. — Каком подтверждении?

— Все слышали⁈ — Парень с микрофоном развернулся к камере, сияя. — Комментировать отказывается!

— Да я не отказываюсь, а не знаю, о чем вы!

— Конспирация, — с уважением произнес дядька в пижамной куртке. — Государственное дело, тут не забалуешь.

— А куда поступать собираетесь? — спросили от «Волги».

— На экономический я собираюсь! — с вызовом ответил тезка, но конец фразы смазал: — Собирался…

— А теперь, значит, планы изменились? — понимающе уточнил парень с микрофоном. — После таких-то баллов?

— Да не мои это баллы! Сколько можно⁈

— Ну не скромничайте. С такими баллами — и на обычный экономический? — удивился парень с микрофоном и покачал головой, приглашая толпу оценить.

Толпа оценила и поддержала гулом.

— И все-таки, Роман, можете назвать свой результат? — прищурилась девушка с блокнотом.

Тезка открыл рот… и закрыл.

— Не могу, — выдавил он наконец. — Не положено по регламенту.

Что тут началось! Вспышки захлопали со всех сторон, зеваки загудели, дядька в пижамной куртке торжествующе хлопнул себя по колену: «А я что говорил!» Слово «регламент» сработало лучше любого признания: раз молчит по закону — значит, есть что утаивать.

Я стоял в задних рядах и понимал этого парня, как никто в этой толпе. Он говорил чистую правду, и она не работала. Совсем недавно я сам сидел перед тремя серьезными людьми, которые смотрели на мои чистовики и не верили. Мне тогда хоть дали задачи порешать. Ему и этого не светило.

Дверь подъезда открылась второй раз, и на крыльцо вышла женщина в халате и накинутом на плечи платке — мать, судя по тому, как тезка сразу ссутулился.

— Ромочка, иди домой, — велела она, а сама подвинулась к микрофону и встала поудобнее. — Товарищи, ну что же вы ночью-то. Приходите завтра, по-человечески… Сына мне только не захвалите: он у меня с детства к знаниям тянулся, все сам да сам, бывало, сидит до ночи…

— Мама!

— А баллы, товарищи, мы не разглашаем, — закончила она с достоинством. — Не положено нам.

Вот это школа, восхитился я. Ни слова вранья, между прочим: не разглашает и не положено. А лицо при этом такое, что хоть сейчас на плакат про счастливую семью рекордсмена. Ну а чего бы не погреться в лучах славы?

— Понимаем! — с уважением загудели журналисты. — Все понимаем!

— Женщина правильно говорит! — поддержала тетка с бигуди. — Ишь, налетели на ребенка. Ему отдыхать надо, ему всю нашу область защищать!

— Кого защищать?.. — начал тезка и махнул рукой. — Ничего вы не понимаете…

Но его уже никто не слушал, потому что женщина с фотоаппаратом уже снимала мать, парень с микрофоном наговаривал в свой кубик что-то бодрое про «скромную семью героя», а девушка с блокнотом строчила, не поднимая головы.

— Все, товарищи, все! — Мать тезки замахала руками, как на кур. — Утром приходите! Рома, домой!

— Да иду я, мам…

У самой двери он обернулся. Постоял, поискал глазами по толпе, словно надеялся высмотреть в ней кого-то, и сказал уже без всякой надежды, в пространство:

— Я другой Гончаров. Другой. Запишите хоть кто-нибудь.

Записывать не стал никто.

Зато бабка в первом этаже сочла программу вечера исчерпанной. Окно распахнулось шире, и ведро выплеснулось точно под ноги переднему ряду. Народ с визгом прыснул в стороны, парень с микрофоном спас свой кубик, вскинув его над головой, а дядька в пижамной куртке засеменил к соседнему подъезду, бросив раскладной стул.

— Расходимся, граждане! — крикнула бабка в образовавшуюся пустоту. — А то второе ведро принесу, уже с холодной!

Пресса намек поняла. Захлопали дверцы, «Волги» одна за другой развернулись через газон, а парень с микрофоном, отступая к фургону, успел наговорить финал репортажа. Что-то вроде город, мол, спит, но городу есть чем гордиться.

Сказано было красиво, придраться не к чему, но насчет «спит» я бы поспорил, потому что зеваки расходились неохотно, вполголоса доспаривая. Двое с раскладными стульями уходили последними, унося инвентарь под мышками, а брошенный пижамным дядькой стул так и остался стоять посреди двора, как единственный свидетель, готовый дать показания.

Обратно мы шли через спящие дворы, и Пашка захлебывался от впечатлений, размахивая руками за всех троих:

— Не, ну ты видал, а⁈ «Второе ведро принесу»! Ну бабка, ну дает! Это ж надо, а! А мамаша-то, мамаша! — И передразнил ее: — «Не разглашаем»! Да у этого другого Гончара сто пудов больше четырехсот с роду не было, у хорошиста этого, мне пацаны с первой говорили!

— Тише ты, — попросил Витек, оглянувшись на темные окна. — Люди спят.

Некоторое время шли молча. Потом Витек, до этого о чем-то думавший, проговорил, растягивая слова:

— Допустим, это не тот Гончаров. Но и то, что это Ромыч, тоже вряд ли. Тогда что? Получается, что не Гончаров это никакой, а та же Ясенева. Вот и вся разгадка, кто-то там напортачил или неправильно понял. А другой Гончар этот… Ведь если он так и будет молчать про баллы, то все и поверят, что он. Регламент этот всех устраивает, соображаете? Журналистов устраивает, мамашу его тоже… Всех, короче, кроме него самого. Ну, тут он молодец, конечно, не стал важничать.

— Побереги голову, Витек, — посоветовал я. — Она тебе на экзаменах пригодилась, пригодится и еще, когда в универ будешь поступать.

— Не, ну а чего… — сказал он и продолжил развивать идею про ошибку.

Пашка тем временем додумал какую-то свою мысль и толкнул меня локтем:

— Ромыч, а прикинь, они бы к тебе так приперлись и начали под окнами орать, а? Ты бы чего делал?

— Спал бы, — ответил я. — У меня совесть чиста, а у бати смена в семь.

— Не, ну а если серьезно?

— А если серьезно, вышел бы и спел им что-нибудь.

— Чего-о? — Пашка аж остановился. — Ты и петь умеешь, что ли? Ты извини, братец, но как ты поешь, мы всем классом…

— Рот закрой, — пихнул его под ребро Витек. Потом похлопал меня по плечу: — Нормально ты поешь, Гончар.

Дальше шли молча, но у нашего подъезда Пашка вспомнил главное и придержал меня за рукав:

— Ромыч, слушай, чуть не забыл! У меня ж послезавтра день рождения, в субботу! Придешь? Наши все будут, я полкласса позвал. Витек вон будет.

— Буду, — солидно подтвердил Витек.

— Приду, — пообещал я. — Подарка только не обещаю, не успею.

— Да какой подарок, ты сам приходи! — Пашка заржал и тут же зашипел сам на себя, покосившись на окна. — Все, разбежались. Спим.

Наш двор к возвращению уже отгулял свое. Фонарь у гаражей горел впустую, гитара, которую я слушал из окна, давно замолчала, и только у второго подъезда еще сидели двое и говорили о чем-то тихо и мирно, по-ночному. Праздник кончился, город наконец засыпал.

Дома было тихо. Родители спали, у Таськи под дверью света не было. Я разулся в темноте и прошел к себе, стараясь не скрипеть половицами.

Сна не было ни в одном глазу. Перед глазами стояло чужое крыльцо, на котором заспанный парень в майке говорил чистую правду, и чем честнее он был, тем меньше ему верили. В ММОРПГ-играх, в которых я частенько зависал, оставшись один, это называлось «перетянуть агро»: вся толпа, которая должна была гоняться за мной, дружно бросилась за другим. Вот так и тезка перетянул агро на себя.

По всем правилам мне полагалось радоваться. До первого августа меня никто не тронет, ведь пресса нашла своего Гончарова, город получил своего героя, все заняты, при деле и счастливы.

Вот только радости никакой я не испытывал, как и облегчения. Было чувство, что я его подставил. Вот только… ну реально, кто бы мне поверил, если бы я вышел и признался? Сказали бы, что пытаюсь на чужом успехе привлечь к себе внимание. Так что прости, тезка, придется тебе пока поотдуваться за меня.

А я… Схожу на день рождения Пашки, а потом засяду за учебники.

С этой мыслью я, немного успокоив совесть, пошел спать.

Вот только перед сном, наклонившись, вытащил из-под кровати сверток с гитарой и поставил его к стене, чтобы утром не искать.

С утра я первым делом посмотрел на сверток с гитарой у стены. Он стоял там же, куда я вчера его поставил, а вот хлебница оказалась пустой, так что музыка откладывалась до завтрака.

Вышел я за хлебом, а вернулся не только с буханкой, но и со свежим «Светлогорским вестником».

У киоска «Союзпечати» на углу стояла очередь, а толпа у газетного киоска в маленьком городке часто означает одно — что напечатали что-то важное. Тезке моему, интересно, этой ночью дали поспать?

Было так любопытно, что сразу я домой не пошел, и читал газету на лавочке у подъезда, придавив хлеб, завернутый в бумагу, локтем.

Рекорду Единого испытания отвели всю вторую полосу, где по большей части пересказывалось то, что вчера сообщили в новостях.

Слева, под шапкой покрупнее, стояло:

Празднование я услышал раньше, чем увидел.

День рождения Пашка устроил на Косе — на той самой, — и черный японский магнитофон Черкасова орал на весь берег. Я шел на звук с гитарой за спиной и с материнским пирогом в руках. Он лежал на блюде под чистым полотенцем, и мать наказала держать его ровно и не трясти, поэтому я при звуках музыки лишь едва ускорился.

Прямо на песке, в тени под обрывчиком, расстелили скатерть, или даже две, которую уже заставили едой. Судя по размаху, Пашкина мать готовила не один час. Чуть в стороне, в ямке, прогорал костер. Там Дима Кравец — добродушный шкаф из школьной волейбольной сборной — шевелил палкой картошку в углях, а сам Пашка нанизывал на прутики сосиски.

Народу собралось и правда с полкласса. Пришла даже Кира Ясенева, которая устроилась с краю, где садятся те, кто ненадолго.

— Ромыч! — закричал Пашка, углядев меня, и просиял. — С гитарой! Все сюда, он с гитарой!

— С днем рождения, Паш. Это от мамы, — сказал я, протянув пирог. — А от меня песни. Ты, как именинник, закажешь первым.

— Заказываю, чтоб громко!

Пирог у меня отобрали и передали по рукам Мавриди. Ирка Мавриди была нашей старостой, и за экзаменационный июнь я твердо усвоил, что где она — там организация и порядок, и спорить с этим себе дороже.

— Ух, как пахнет! — объявила она, принимая блюдо. Выставив его, оглядела нас и громко сказала: — Значит так, народ. Порядок такой: сперва подарки, потом едим, а гитара после. Все слышали или кому повторить? А то я вас знаю, вся еда остынет.

Подарков Пашке принесли немало. Каждый сверток он разворачивал с треском и комментариями. Из них вышли перочинный ножик, леска с крючками, от Гурьевой — открытка с кораблем и что-то, что она велела не читать вслух.

Кира отдала свой сверток без очереди:

— С днем рождения, Паш. Ты извини, что вперед всех и что я ненадолго: у меня сегодня еще занятия, а я и так уже с них отпросилась.

— Да ладно, Кир, спасибо, что вообще пришла, — отмахнулся Пашка. — Занятия — дело святое, все понимают. Мы тобой все гордимся!

А Витек дождался конца и вытащил из-за пазухи настоящий морской компас в латунном корпусе. Где достал — не сказал.

— Это чтоб ты из своей мореходки дорогу домой находил, — пояснил он. — А то я тебя знаю, уйдешь в море и забудешь, в какой стороне Светлогорск.

Пашка онемел. Стоял, держал компас на ладони и, не отрываясь, смотрел на стрелку, а та качнулась и уверенно легла на север, мимо всех наших скатертей.

— Офигеть, — выговорил он наконец. — Ты где такой взял, Вить? Такие в магазине не продают.

— Где взял, там больше нету, — важно сказал Витек. — Пользуйся.

— Восемнадцать лет человеку, а радуется как первоклашка, — сказала Мавриди. — Разливайте уже, мальчики, а то картошка остынет.

Разлили по кружкам квас — из бидона, который выдала Пашкина мать. Черкасов, не спрашивая именинника, под радостные вопли парней выставил из сумки несколько больших бутылок пива. Разлили и его. Я ограничился квасом.

Витек поднял кружку:

— За Пашку! Чтоб взяли в мореходку и чтоб не укачивало!

— Меня не укачивает! — возразил тот.

— Вот за это и выпьем!

Заржали, чокнулись, выпили. Пашка сиял.

— Садись сюда, — сказала Лера, подвинувшись на скатерти. — А то потом не влезешь, тут всегда все почему-то в один угол сбиваются.

Лера была девчонкой из тихих. За весь июнь я не услышал от нее и десяти слов, но, выходит, вот про кого вчера трепался Пашка. Я сел, а гитару пристроил позади себя, к ящику с магнитофоном, подальше от песка и кружек.

Выяснилось, что пристроил рано.

— А пусть Гончаров споет! — на весь берег предложила Гурьева. — В честь именинника! Он же не просто так гитару через полгорода тащил.

— Правильно, — поддержала Мавриди. — Пашка, командуй, ты у нас сегодня главный. А музыку эту консервную пусть выключат, ее все равно никто не слушает.

— Э, але! — возмутился Черкасов. — «Сияющие» — это щас самый хит!

— Да послушаем потом, — отмахнулась Мавриди. — Гончаров, давай!

— Спой, а? — тихо попросила Лера.

— Ромыч, ты обещал! — обрадовался Пашка. — Игорь, выключай свою шарманку, у нас тут живой певец с гитарой сидит!

Магнитофон Черкасов выключил не сразу, сначала выдержал паузу, одолжение, мол, делает.

— Ну, сейчас начнется, — громко пообещал он. — Мы же все помним, как Гончаров поет. Держитесь, у кого уши слабые, а то я в прошлый раз три дня отходил.

— Ой, точно! — рассмеялся Стас Зайченко, который, как я уже знал, смеялся шуткам Черкасова первым и громче всех. — Как на последнем звонке! Ясенева, ты далеко не отсаживайся, вдруг он опять тебе споет!

Свита заржала. Какая-то из девчонок прыснула и тут же зажала рот ладонью.

— Чайки-то, гляньте, уже снялись с берега, — добавил Черкасов, кивнув на воду. — Помнят. У птицы память знаете какая? Один раз услышала Гончарова — и на всю жизнь хватило. Летят щас и думают: «Ну его на фиг!»

— Жаль, я тот концерт на кассету не записал, — сокрушился Стас. — Всю жизнь теперь жалеть буду, такое ведь раз в сто лет случается. Я бы на месте кое-кого под землю прямо там провалился.

— Зайченко, ты Ясеневу-то не трогай, — негромко сказал Арсен Григорян. — У человека второй результат города, а ты у доски валентность до сих пор путаешь.

— А я чего? — не понял Стас. — Я про Гончарова говорю!

— Ты про нее говоришь. Все слышали, про кого ты.

Кира покраснела так, что видно было даже с моего места, поднялась и пошла вдоль воды, ни на кого не оглянувшись.

— Ну чего вы, а? — расстроился Пашка. — Кира! Кир, да он не про… — И осекся, сообразив, что делает только хуже.

— Рты закройте, — тяжело сказал Витек, ни к кому отдельно не обращаясь. — У человека день рождения, а вы концерты вспомнили. Нашли время, блин, честное слово, идиоты.

— Да ладно тебе, мы ж любя, — хмыкнул Черкасов, ничуть не смутившись. — Правда, Гончаров? Ну, спой, спой, чего ты. Просто я бы на твоем месте после того раза к гитаре ближе, чем на километр, не подходил.

— Не слушай их, Ром, — шепнула сбоку Аня Черненко, так тихо, чтобы свита не услышала. — Они всегда так, а потом сами же первые и подпевают. Ты играй, у тебя же хорошо получается. Просто…

И запнулась.

«Только не про Киру», — вспомнилось Пашкино. Мог бы и не просить. А позор тут помнили все до единого, вот только что там случилось не так? Стихи были трогательные, да и играл Ромка, судя по «просим-просим» неплохо. Не понимаю. Позор был не мой, но отвечать за него теперь мне.

Взглядом при этом я провожал высокую прямую девичью фигурку — Кира уходила по кромке воды прочь.

Я вытер ладони о штаны и подтянул на гитаре вторую струну, которая с утра поплыла от жары. Над углями сизо дрожало, от воды тянуло холодком, а на скатерти рядом со мной остывала в горке соли картошка Кравцова, до которой пока никто так и не дошел. Не удивлюсь, если берегут как закуску.

Поднявшись с кружкой кваса в руке, я дождался тишины и сказал:

— Сначала тост за именинника. Восемнадцать человеку, взрослый мужик уже. Мы тут все из школы уходим, кто куда, а ты, Пашка, гляди, как уходишь: море впереди, компас в кармане, весь берег своих. Красиво уходишь.

— Красиво! — крякнул Кравец и первым стукнул своей кружкой о Пашкину.

— Во! — только и выговорил Пашка и почему-то покраснел.

Выпили. Я поставил кружку, вытащил гитару из чехла и уселся поудобнее.

Врать не буду, трусил. Класс ждал — кто с интересом, а кто с готовой ухмылкой, а я еще и первые такты смазал.

А дальше пошло.

Куплет слушали, присматриваясь: слова там были простые, дворовые — про то, что пора выбираться из дома. Пашка радостно разевал рот, Лера подпевала, не зная слов, Витек сидел, сложив руки, и смотрел на меня, отвесив челюсть.

Зато на припеве все сделалось само:

— Районы, кварталы, жилые массивы! Я ухожу, ухожу красиво!

К концу песни подпевал Пашка, за ним Кравец, а за Кравцом Гурьева, безбожно перевирая слова.

— Еще! — заорал Пашка, не дав дозвучать последнему аккорду. — Давай сначала, только теперь все вместе! Кравец, ты первый начинай, у тебя голос как у буксира!

Второй раз припев орала уже вся Коса. Кравец гудел глубоким басом, Гурьева верещала выше всех, Пашка размахивал кружкой и расплескал половину на скатерть. Даже Тимур подпевал — одними губами, но все же. Ветром звук стаскивало с берега в воду, и от этого казалось, что орем мы громче, чем на самом деле. Каждый вопил про свое, а выходило про одно: мы все уходили из школы — кто в мореходку, кто куда, — и уйти хотелось вот так. Красиво.

Киру я увидел на втором припеве. Она неторопливо шла обратно вдоль воды, будто просто гуляла и повернула назад, а к последнему аккорду уже стояла у края скатертей. Потом невозмутимо села на прежнее место, и я перестал на нее смотреть, чтобы не испортить дело.

Черкасов глядел не на меня, а на нее, и нервно теребил коробочку мини-диска в руках.

Здесь этой песни не было и быть не могло: у нас ее напишут только через год по местному летоисчислению, если вообще напишут. Впрочем, вряд ли.

Ну а тут ее спел я. Пусть живет.

— А что это вообще? — спросила Гурьева, которая уже сидела ближе всех. — Почему я не знаю? Я все песни знаю, у меня и тетрадка есть, я в нее с радио слова списываю.

— Услышал где-то. Привязалось.

— Где услышал⁈

— Где услышал, там уже нету, Наташ. — Я посмотрел в лица одноклассников и кивнул: — Ну что, еще одну?

— Да-а-а! — отозвались они.

Второй я взял домашнюю, обкатанную на Таське — про жвачку:

— Она жует свою «Свежесть» без сахара и вспоминает тех, о ком плакала…

Тут развеселились уже все: «Свежесть» брали в ларьке у школы, и оттого песня выходила как будто про нашу улицу, про Светку из третьего подъезда, про всех сразу. Кравец дирижировал прутиком. Подпевала даже Мавриди, следя между делом, чтобы никто не сбивался.

— Слова! — потребовала Гурьева, едва я доиграл. — Диктуй с начала, Гончаров! Я записываю!

— Наташ, отстань от человека, потом спишешь! — замахал руками Пашка. — Ромыч, давай еще одну, а после уже к столу сядем!

А третьей я отдал им песню Бутусова:

— Я шел к себе домой. Я шел по мокрым лужам. По скользкой мостовой. Ногами снег утюжил…

На этой песне стало тихо по-другому. Даже семечки лузгать прекратили. Лера слушала, подперев щеку, Пашка застыл, не донеся кружку до рта, и даже Стас сидел как нормальный человек и просто слушал. Кира съежилась с краю, обхватив локти, и уходить, похоже, больше не думала.

Пальцы к третьему разу загудели, и подушечки на левой уже саднило.

Когда я закончил, народ начал хлопать, а Пашка смотрел на меня влюбленными глазами — видимо, был горд, что у него такой друг и что гости его дня рождения получили такой эксклюзив.

А мне было не по себе, потому что песни чужие. И дело не только в совести, авторство я присваивать не собирался, но вот что делать, когда попросят спеть что-то из местного?

Дохлопать не успели.

Вдруг взревел на весь берег магнитофон — Черкасов врубил музыку на полную и встал над ящиком, скрестив руки.

— Все, хватит! — перекрикивая музыку, объявил он. — Хватит слушать эту херню! Я магнитофон зачем сюда пер? Батя за него в области бешеные деньги отдал, а вы сидите и слушаете, как этот на трех струнах пилит!

— Выключай! — закричал Пашка. — У меня день рождения, и я сказал, что гитара!

— Выключи, слов же не слышно! — поддержала Гурьева. — Мне записать надо, а он орет!

— Выключай, Черкасов, — проговорила Мавриди тем голосом, каким наводила порядок в очереди за документами. — Никто твой сборник не отменяет, поставишь потом.

— Ну убери, а, — попросил и Кравец. — Дай человеку доиграть, он же никому не мешал.

Загалдели все разом, и даже из свиты Игоря никто за магнитофон не вступился. Черкасов постоял над ящиком, не снимая палец с кнопки, и оглядел берег, пересчитывая своих. Поддерживающих не набиралось, а друзья молча отводили глаза, не желая идти против мнения остальных. А может, и им понравились песни.

Сплюнув, Черкасов ткнул в кнопку, и музыка оборвалась.

Стало тихо, только вода шлепала о песок. И в этой тишине Черкасов проговорил:

— Ну конечно. Гончаров у нас теперь артист. Гончарову хлопаем, Гончарова по второму разу просим. — Он повернулся ко мне. — А ничего, что артист ваш при всем классе спор продул и про это молчит? Пари помнишь, Гончаров? Продул, а теперь отмалчиваешься. — Он повернулся к Тимуру. — Зачитай, у тебя записано.

Тимур Бариев — правая рука Черкасова и, как мне пояснил Витек, бессменный бухгалтер всех классных споров — книжечку всегда носил с собой. Он раскрыл ее без спешки, нашел страницу и зачитал ровным голосом:

— Двенадцатое июня, консультация. Ставка Черкасова — сто рублей. Если Гончаров набирает триста двадцать или меньше, он перед всем классом признает, что он ничтожество. Если набирает больше — Черкасов платит ему сто рублей. Гончаров своих денег не ставил. Записано при всем классе двенадцатого июня.

Все затихли. Лера рядом со мной сжала в кулаке уголок скатерти, а Кравец так и остался с прутиком в руке, забыв, что собирался переворачивать картошку. Я положил гитару на чехол, плашмя, чтобы не гудела, и остался сидеть как сидел.

— А чего было-то? — не понял Кравец. — Я в июне на сборах пропадал, мне никто не рассказывал.

— Спорили, что Гончаров больше трехсот двадцати не наберет, — объяснила ему Мавриди. — Игорь ставил сотню против, а Гончаров без денег. Просто, если проиграет, должен признать, что он ничтожество.

— Ну? — спросил Черкасов. — Сколько там у тебя, рекордсмен?

— Триста девяносто семь.

Стас присвистнул, а Гурьева ойкнула и зашептала что-то соседкам.

— О, у меня столько же, — обрадовался Витек. — Надо же, совпало, Гончар! Офигеть!

— Врешь, — спокойно сказал Черкасов. — С твоих троек? Врешь. Чем докажешь?

Оно и понятно: одно дело — выпалить про сотню на публику, и совсем другое — отдать ее. Интересно, откуда у него самого такие деньги? Одновременно пришло понимание и причины спора: Черкасов просто бахвалился, какой богатый, форсил перед девчонками.

— Ничем не докажу, — так же ровно ответил я. — Код свой я потерял, а карточки с результатом еще никому не пришли, насколько я знаю. Так что отложим. Придут бумаги — тогда и поговорим.

— Да сто пудов Гончар набрал не меньше меня, — вставил Витек. — Я у него списывал!

— Ты его кореш, сговорились, — отмахнулся Черкасов. — Да мошенник ваш Гончаров, поглядите на него! Набрал с горем пополам свои три сотни, а треплется про четыре! Свистеть — не мешки ворочать!

— Сто процентов, что выкручивается! — с готовностью подхватил Стас. — Условие-то помнишь, Гончаров? Перед всем классом вслух скажешь, что чмошник.

— Условие было, что если триста двадцать наберет или меньше, — заметила Мавриди. — А он говорит, что больше. Ты, Стас, хоть слушай, что кричишь, а потом ори.

— Игорь, а сам-то сколько взял? — спросил Григорян. — Назови свое, и сравним по-честному, кто позорится.

— Мой-то результат тут при чем⁈ — вскинулся Черкасов. — Не переводи стрелки! Карточки эти когда еще придут! Он к тому времени свалит куда-нибудь, да мы разъедемся, и тогда перед кем он будет обещание выполнять?

— Да и черт с ним, — махнул рукой Кравец. — Никому этот спор на фиг не сдался, кроме тебя, Черкас.

— И все-таки, Игорь, — невинно протянула Гурьева, — ты-то сам сколько набрал? Ты же нам так и не сказал ни разу.

— Да не обо мне речь! — завопил тот.

— Ой, а чего это не о тебе… — подхватил кто-то с дальнего края, и там заржали.

Черкасов повернулся на смех, но пойди найди в куче голов того, кто первым заржал.

— Игорь, да успокойся ты, — попробовал Кравец. — Придут карточки, тогда и посчитаетесь.

— Мне сейчас надо, а не потом!

Он побагровел, и дальше его понесло уже всерьез.

— Пари было при всех, Гончаров, и продул ты при всех! — заорал он. — Имей совесть признать, как мужик! А то сидит, поет, красиво уходит! Трус ты, Гончаров. Трус и мошенник, вот и вся твоя музыка!

— Думаю, если бы Гончар выиграл, он бы сразу признался, — сказал Тимур, не поднимая глаз от книжечки. — Сотня — это деньги.

Спорить с этим никто не стал. У матери Ромки в процедурной зарплата была восемьдесят. И логика Тимура простая и понятная, а оттого атмосфера сразу сменилась.

— Слушай, Игорь, — сказал я. — Даю слово пацана, что набрал больше, чем нужно для победы в споре. Готов поклясться. Доказать не могу, но, как придут карточки с результатом, обещаю показать.

— Да ниче твои клятвы не значат! — не отступал Черкасов. — Просто признайся уже и все, проехали!

Компания разделилась: половина глядела на меня, половина на него, и никто уже не смеялся. Пашка открыл было рот, но Витек придержал его за плечо: не лезь, мол, сам разберется. Кира не ушла и теперь — сидела с краю и молчала.

Я уже набрал воздуха ответить, но не успел.

— Ромка-а-а!

Со стороны города долетел тонкий, отчаянный крик. По косе, увязая в песке и размахивая чем-то белым, бежала Таська. Сандалии она несла в другой руке, а бежала по самой кромке, где песок плотнее, — сообразила все-таки.

Обернулись все разом, даже Черкасов.

Под ребрами у меня екнуло. Вряд ли Таська бежала сюда через полгорода просто так. Случилось чего?

— Ромка! Пришло заказное письмо с твоим результатом Испытаний! — прокричала она на бегу, на всю Косу.

Добежав, согнулась, уперлась ладонью в колено и сунула мне измятый с угла конверт.

— Почтальонша принесла… — выдохнула она. — Заказное, мама за тебя расписалась и велела сразу нести. Ну, чтобы уже точно знать сколько. А то проверяли же… Фух… Я через весь город бегом, Ром, я его чуть на набережной не выронила…

На конверте стояли герб и лиловый штамп Госкомиссии. Бумага была плотная, дорогая, совсем не почтовая, и уголок, который Таська всю дорогу стискивала, потемнел от ладони.

Стало так тихо, что слышно было, как дышит Таська. Магнитофон молчал, вода шлепала о песок, и полкласса смотрело на конверт в моей руке. Кравец за спиной осторожно опустил прутик на песок, чтобы не стукнуть.

Черкасов усмехнулся и кивнул на конверт:

— Ну, давай, открывай, Гончаров. Чего ты? Все свои.

Отступать было некуда, да и, чего скрывать, я не хотел больше таиться, достало. Прятать карточку в карман и отмазываться теперь было глупо, ведь я сам пообещал показать, когда она придет. Ну вот, пришла, спасибо маме с Таськой.

Поддев ногтем клапан, я разорвал конверт. Внутри лежала плотная пластиковая карточка с водяными знаками и гербом над строками. На меня с нее смотрела моя собственная фамилия, отпечатанная на машинке, имя-отчество, дата рождения, город, школа, персональный номер гражданина и результат Единого испытания, который я знал и так.

В нижней строке стояло: «500 (пятьсот) баллов». И рядом пометка: «Требует подтверждения».

Я облегченно выдохнул, потому что подсознательно все равно ожидал подвоха. Ну мало ли, не зачли что-то после новых перепроверок и штрафанули…

— Ну, чего ты там разглядываешь? — не выдержал Черкасов. — Свои триста девяносто семь? Показывай давай, раз обещал.

Подняв голову, я увидел, как все сосредоточенно смотрят на меня. Таська от нетерпения аж повизгивала.

— Так, народ, — сказал я скорбным голосом. — Я вас обманул. Мой результат вообще не триста девяносто семь, это я у Витька подсмотрел.

— А я говорил! — торжествующе воскликнул Игорь. — Все-таки есть боженька на свете!

— Тю-ю-ю… — протянула Гурьева. — Это тебе не песенки лабать, Гончаров. Эх ты…

— Сколько там у тебя? — напрягся Тимур, заметив, что я улыбаюсь.

— Говори! — потребовал Игорь, ухмыляясь.

Кира смотрела на море, делая вид, что ей вовсе не интересно.

И тогда я положил карточку на скатерть перед всеми ними лицевой стороной вверх.

Черкасов наклонился, прочитал — и перестал ухмыляться.

— Пятьсот? — выговорил он громко, на весь берег. — Как это пятьсот⁈ Не понял, че за развод?

— Чего пятьсот? — не понял Кравец, вытянув шею.

Черкасов не ответил. Схватил и перевернул карточку, посмотрел на оборот, потом снова на лицевую сторону, но ничего нового не увидел.

— Пятьсот баллов, — сказал он наконец севшим голосом. — У Гончарова пятьсот баллов. Это как вообще? Че за бред?

Пашка выхватил карточку у него из-под носа, пробежал глазами по строкам, сверил фамилию и поднял голову.

— Это правда, — объявил он. — Пятьсот из пятисот. Роман Петрович Гончаров, третья школа города Светлогорска, с печатью, все как полагается.

Вдруг резко стало тихо. Слышно было только, как у костра стреляет уголек да плещутся волны.

А потом заговорили все разом, и Косу накрыло.

— Покажи! Дай сюда, я тоже хочу посмотреть!

— Да не может такого быть, ущипните меня кто-нибудь!

— Код! — взвизгнула Гурьева, подпрыгнув за Пашкиным плечом. — Код Гончарова тот самый, из списков! Который первой строкой висел, я его наизусть выучила!

— Это наш Ромка! — Пашка напрыгнул на меня и начал теребить вихры. — Гончар-р-р-р!!! Ну ты даешь!

Меня обступили так плотно, будто я вытащил из конверта не карточку, а выигрышный билет. Мавриди читала через Пашкино плечо, Кравец гудел, что ему тоже положено посмотреть, Лера прижимала ладони к щекам, а Тимур молчал и смотрел на Черкасова.

Одна Кира с места не двинулась, но теперь она смотрела на меня. Правда, что было у нее на лице, я разобрать не сумел. То ли не верила, то ли изо всех сил пыталась поверить… и не могла. Не сходилось у нее в голове.

Таська рядом со мной набрала воздуха и выдохнула восторженно:

— Пять… Ромка! Ты же гово… — И осеклась, поймав мой взгляд. А через мгновение уже стояла ко всем лицом и сообщала, уперев руки в бока: — Это мой брат, между прочим! Мой, а не ваш! Его теперь по телевизору покажут!

Карточку тем временем отобрала Мавриди. Посмотрела на свет, потрогала пальцем тиснение золотого герба.

— Печать настоящая, — объявила она со знанием дела. — И водяные знаки на месте, на свету видно. Я в передаче видела, как эти карточки делают. Вот, видите? Если на свет смотреть, видно золотую подпись государя. Держи, Гончаров. Спрячь подальше, пока не заляпали.

И осторожно вернула карточку мне. Я убрал ее в нагрудный карман — и, как выяснилось, очень вовремя. Потому что потом меня снова сгреб Пашка, оторвал от песка и заорал куда-то мне в ухо:

— Ромыч! На моем дне рождения! Это ж лучший подарок, лучше компаса!

— Да! — заорал Витек и тоже навалился сверху.

В общем, меня замяли, затискали и захлопали по спине так, что загудели ребра, печень, почки и вообще все, что можно было отбить, мне отбили.

— А я-то думал, чего это у нас баллы совпали! — проорал Витек, приложив меня по лопатке. — Совпали, е-мое! Гончар тупо мое число взял! Ну ты артист, Ромка!

— Качать! — крикнул кто-то. — Качать Гончарова!

И меня неумело, вразнобой начали качать и валять в песке, который теперь был везде: за воротом, в волосах, кажется, даже в ушах, а потом снова качать. И я летал, видел сверху весь берег, скатерти, дым от костра и хохочущую Таську и не сопротивлялся.

— Я всегда говорил, что Гончаров — голова! — завопил Стас, хотя я был уверен, что никогда он такого не говорил.

— Не свисти! Ты сегодня орал, что Ромка выкручивается! — припечатала его Мавриди.

— Это я не в том смысле орал, — сам начал выкручиваться Стас.

— А в каком тогда?

— Ну, в этом… в спортивном!

Когда меня наконец поставили на ноги, я вытряхнул из волос половину пляжа, и тут за меня взялись всерьез.

— Нет, ты все-таки объясни, Гончаров! — потребовала Гурьева. — Почему молчал-то? Я бы на твоем месте на площади стояла с табличкой, чтобы все видели! И уже интервью бы всем раздавала!

— А чем бы я доказывал, Наташ? — спросил я, отряхнув песок с колен. — Карточек до сегодняшнего дня ни у кого не было, а в списках коды без фамилий. Я свой, что выдали, потерял. Вышел бы я на площадь с результатом в пять сотен и стоял бы там самозванцем без доказательств.

— Правильно молчал, Ромка! — поддержала Ирка Мавриди. — Результат — личная тайна, мне в канцелярии, пока справки для поступления собирала, так и объяснили. Хочешь — подтверждай, не хочешь — молчи хоть до пенсии.

Гурьева уже не слушала — она всплеснула руками так, что было слышно у воды:

— Стойте! Люди! А поздравляли-то кого⁈ Два дня весь город первую школу поздравлял, скромного гения ихнего! А скромный гений — вот он, на песке сидит и песни нам поет! Ой, что завтра в городе будет…

— Теперь понятно, к кому комиссия приезжала, — задумчиво сказал Григорян. — В газете писали же, что работала в нашей школе. Все гадали, из-за чего. — Он повернулся ко мне: — Из-за тебя, Ром?

— Из-за меня. Потом вызывали в область на проверку, там тоже пришлось доказывать, что я не верблюд.

— Тогда сходится все, — кивнул он. — И проверка, и почему ты молчал.

— Да погодите вы! — Кравец повернулся ко мне. — Это что же выходит? Самый умный выпускник страны сидел тут с нами и мою картошку жрал?

— Жрал, Дима, жрал, как не в себя, — успокоила Мавриди, и берег грохнул.

— А мне соседка с почты говорила, — понизила голос Гурьева, но так, что слышали все до одного, — что за такие баллы миллион дают! Миллион и квартиру в столице!

— Не выдумывай, Наташ, — осадила ее Мавриди. — Не миллион, а государеву стипендию, она за такие баллы положена. В народе ее императорской зовут.

— Ну, пусть стипендию! — легко согласилась Гурьева. — Все равно красиво живут люди. Ромка, ты, когда разбогатеешь, про нас не забывай!

И тут потребовал внимания Витек.

— Слышь! — заорал он, обернувшись к черному как туча Черкасову. — А сотня-то! Сотня за Ромкой! Игорь, ты чего примолк? Долг платежом красен!

Вот теперь замолчали все. Одно дело — чужие баллы, и совсем другое — живая сотка рублей, поставленная на кураже при свидетелях.

— Условие все слышали, — сказала Мавриди. — Триста двадцать или меньше. А тут пятьсот, дальше уже некуда. Считать тут нечего, Игорь.

— Тимур! — развернулся к нему Витек и спародировал Игоря: — У тебя записано, ты и скажи.

Тимур поднял глаза, посмотрел на Черкасова и опять уставился в песок.

— Чего говорить, — проговорил он. — Все и так слышали.

Больше из него не вытянули ни слова.

Черкасов стоял у своего ящика с магнитофоном и тяжело, не мигая, смотрел на меня.

— Врете вы все, — сказал он. — Подделка это. Бланк нарисовали, штамп поставили — делов-то.

— Я тебе только что сказала, что печать настоящая, — отчеканила Мавриди. — Я гербовой бумаги в канцелярии перевидала больше, чем ты мини-дисков.

— Тогда списал! — повысил голос Черкасов и дал петуха. — Я видел, как он строчил на экзаменах! Троечник так не пишет!

— Игорь, — заговорил Григорян, — его в область на проверку вызывали. Затем и вызывали, чтобы проверить, сам ли писал. Проверили и подтвердили, иначе никакой карточки бы не было. После такой проверки говорить, что Гончаров списал, уже смешно.

— Тогда карточка чужая! — понесло Черкасова, и он хватался уже за что попало. — Того Гончарова, из первой школы! Мало ли в городе Гончаровых!

— Письмо к нам домой пришло! — взвилась Таська. — На наш адрес, заказное, мама за него расписалась! Там все Ромкины данные! Я его через весь город бегом несла! Скажешь, я его по дороге подменила, да⁈ Совсем тупой, что ли?

Черкасов с ненавистью посмотрел на нее, но все же промолчал. Посмотрел на меня зло и тихо сказал:

— Мошенник ты все равно, Гончаров. Не знаю как, но списал ты. Не может у троечника быть пятьсот, хоть ты меня режь.

— Игорь, ну хорош уже, — пробасил Кравец миролюбиво. — Проиграл — бывает. Я вон в волейбол продуваю — и ничего, живой.

— Так, хорош, Игорек! Только не на моем дне рождения, понял? — набычился Пашка. — Хочешь ругаться — ругайся завтра. А мы тут празднуем!

— Не-не, ты при всех спорил, Игорь, не съезжай с темы, — сказал Витек. — При всех и рассчитывайся. Или у нас теперь как-то иначе принято? Не пацан?

И тут Черкасова прорвало.

— Да подавитесь вы своим Гончаром! — заорал он, подхватив с песка сумку. — Сидят, слюни пускают! Артист! Гений! Да когда его обман раскроется, вы еще у меня прощения просить будете! А денег нет у меня, перебьется! Я с жуликами спорить не нанимался!

Он сгреб магнитофон с ящика, намотал шнур на кулак и бросил свите, не глядя:

— Идемте. Нечего тут.

Стас заерзал на скатерти, посмотрел на Черкасова, потом на торт в коробке у Мавриди.

— Дак это, Игорь… торт же еще не резали… — промямлил он и остался сидеть, спрятав глаза.

Тимур качнулся было встать, но тоже не решился, так и не подняв головы.

Ждать Черкасов не стал. Он вскинул магнитофон на плечо и пошел по Косе к городу, один, увязая ботинками в песке. Пашка открыл было рот крикнуть что-то вслед, но Витек качнул головой, мол, пусть идет. Одноклассники молча смотрели ему в спину, пока Черкасов не отошел далеко.

— Между прочим, сотню он теперь точно зажмет, — вздохнула Гурьева.

— Куда он денется, — отмахнулся Витек. — Весь класс слышал, как он спорил. Не отдаст — самому дороже выйдет.

— Слушайте, а давайте сегодня не про деньги, — попросил Пашка. — У меня вообще-то день рождения.

— Дело говоришь, — согласилась Мавриди и хлопнула в ладоши. — Рекорды рекордами, а картошка стынет второй час. Все к столу. И пирог Гончаровых чтобы попробовал каждый: я уже, и он того стоит. С картошкой, яйцами и зеленым луком! М-м-м, объедение!

Ели шумно и вразнобой: сосиски с прутиков, горячую картошку, перекидывая ее из ладони в ладонь, бутерброды из Пашкиной корзины. Пирог смели первым, до крошки, и мне за мать Ромки было до смешного приятно. Таське Кравец налил кваса и подвинул лучший прутик с сосисками, и она сидела среди старших именинницей, а не гостьей. Мордашка ее сияла как начищенный пятак.

Гурьеву тем временем разрывало пополам. Она то вскакивала, глядя в сторону города, то садилась обратно.

— Мне же рассказать надо! — взмолилась она. — Такую новость до завтра держать — я же лопну!

— Сядь, Наташа, — призвала к порядку Мавриди. — Никуда твоя новость не денется, до завтра не протухнет. А торт очень даже может…

— Так-так! — перебил ее чей-то властный голос за нашими спинами. — Почему порядок нарушаем, молодые люди?

Со стороны дач неторопливо подошел парень лет девятнадцати в белом теннисном поло, таких же белоснежных брюках и с ракеткой в руке. Поодаль скучали еще двое таких же отглаженных.

— Дачники, — вполголоса определил Витек.

— Значит так, — сказал парень, оглядев наши скатерти, и поморщился. — Слушайте внимательно, второй раз повторять не буду. Сворачивайте хозяйство. Сейчас подойдут мои гости, им нужен этот берег. А вы валите вон туда, к городу.

Пашка аж поперхнулся пивом:

— Чего-о?

— Я непонятно говорю? — спросил парень, не повышая голоса. — Валите. Пять минут вам на сборы.

Витек молча стянул с плеча полотенце, но я успел раньше:

— А вы кто будете?

— Трубецкой, — сказал парень так, будто выложил козырь. — Никита Андреевич Трубецкой.

Наши примолкли: то ли не поняли, то ли не поверили.

— Фамилия знаменитая, кто спорит, — согласился я. — А ты сам что успел, Никита Андреевич, кроме как родиться?

Трубецкой моргнул, его лицо вытянулось. Возможно, подобных вопросов ему тут не задавали вообще.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь, дурачок? — приосанился он.

— Понимаю, с носителем знаменитой фамилии, — ответил я и кивнул на песок: — А берег общий. Не нравится — ищи себе отдельный.

— Да ты знаешь, кто это, Трубецкой⁈ — не утерпела Гурьева, вскочив. — Это Ромка Гончаров! Для тебя — Роман Петрович! Он на Едином испытании набрал пятьсот баллов, это первый результат страны! У него, а не у тебя! А ты чего добился, кроме фамилии?

— Наташа… — поморщился я, но было поздно.

Трубецкой перевел взгляд с нее на меня и задержал его на пару секунд дольше, чем раньше. Потом оглядел нас всех по очереди, покивал своим мыслям и сказал без злости, как о зверьках в вольере:

— Смешные вы. Ладно, пошумите пока. Недолго.

И пошел вдоль воды не оглядываясь, отглаженные потянулись следом. Наши засвистели ему в спину, и Пашка громче всех, а мне не свистелось. Интересно, что тут за история с этими знатными фамилиями? Когда они только народиться успели в Союзе?

Про дачника забыли тут же, потому что полезли купаться, рванув в море с воплями, всей толпой и поднимая тучи брызг. Пашку макнули за то, что именинник, потом притопили Стаса — просто так, за компанию. Я же… Я не смог. Просто остался сидеть у ящика, сторожа гитару и составленные в ряд кружки.

Ничего. Не последнее лето живем.

Кира тоже не полезла. Пока все с визгом делили отмель, она поднялась и медленно пошла вдоль воды — в ту же сторону, что и днем, когда ее допекли подначками. Вскоре она вернулась и подошла ко мне.

— Гончаров, отойдем? — сказала она без предисловий. — Разговор есть. Короткий.

Мы отошли к самой воде, где мокрый песок глушил шаги и нас не было слышно. Кира встала лицом к морю и, глядя на горизонт, проговорила:

— Четырнадцатая задача. Ты мне после экзамена рассказывал, как ее решал, а я тебя высмеяла. Расскажи еще раз.

— Зачем, Кир?

— Затем, что теперь я слушать буду по-другому. Рассказывай.

Припомнив задачу, я пожал плечами и рассказал: с какой замены она начинается, где вылезает посторонний корень и почему его отсекаешь проверкой, а не выкидываешь на глаз. Кира слушала, не перебивая и глядя на воду.

— А последняя, с обоснованием? — спросила она, когда я договорил. — Ее в городе, говорят, никто целиком не добил. Я — половину, вторую не успела.

— Успела бы, — сказал я. — Ты небось пошла через оценку сверху? Там она не сходится. Туда заходить надо с конца, от того, что требуется доказать.

Кира подняла с песка плоский камешек, повертела в пальцах и бросила в воду. Блинчика не вышло: камень булькнул и утонул сразу. Ясенева долго молчала, и я уже подумал, что разговор кончился.

— Сходится, — сказала она наконец. — Я ее потом до ночи доделывала. Дошла тем же ходом, только без секундомера. — Она повернулась, и я впервые увидел ее растерянной: не рассерженной, не насмешливой, а именно растерянной. — Значит, пятьсот баллов и правда твои. А я была уверена, что это ошибка. Кто угодно, только не ты.

— Почему не я?

— Потому что я тебя знаю с детства, Гончаров. Откуда это все взялось? За месяц так подготовиться просто невозможно. Так вообще не бывает. Знаешь, сколько ребят готовятся к Испытанию с детского садика? Но пятьсот до тебя никому не покорились.

— Я правда готовился, — спокойно ответил я. — Днем и ночью. Больше мне ответить нечего, Кир. Считай, что мне повезло с головой этим летом.

— Ладно, — сказала она без обиды, как констатируют факт. — Тогда удачи на подтверждении.

— И тебе.

Кивнув, Ясенева развернулась и пошла к скатертям.

А мокрую компанию уже сзывали к десерту. Торт у Мавриди был большой, с кремовыми розами, — она везла его на багажнике велосипеда в картонной коробке и всю дорогу, по ее словам, молилась за каждую розу. Резала сама и следила, чтобы досталось по справедливости: имениннику — роза, Таське — роза, а Стасу — самый скудный кусок без крема.

К вечеру берег стих и подобрел. Кравец натаскал плавника и раздул костер заново, у огня расстелили скатерти по второму разу, и над Косой запахло дымом, печеной картошкой и морем. Таську давно пора было отправлять домой, но она вцепилась сначала в слово «торт», потом в слово «костер», и гнать ее никто не стал: мать сама отправила ее с письмом на Косу, так что дома знали, где мы оба.

Расходиться никто не спешил, и я их понимал: такого дня рождения у нас больше не будет, потому что через месяц мы разъедемся кто куда. Кто знает, соберемся ли еще так…

Гитару из чехла вытащил не я, а Пашка. Вытащил и торжественно вручил мне:

— Давай, Ромыч. «Районы» давай, по третьему разу. Именинник заказывает.

Спели «Районы», причем уже без запинок и хором. Потом Лера тихонько попросила про «Свежесть без сахара», и «Свежесть» тоже спели, и Кравец опять дирижировал прутиком. Таська подпевала громче всех: эту она выучила еще вчера на домашней репетиции и теперь с чувством тянула про жвачку без сахара, в которой не видела никакого смысла.

— А теперь нашу давай, Ромыч! — потребовал Пашка, когда отхлопали. — Из «Пятого океана»! Ну, эту, которую все лето из каждого окна гоняют. Под гитару она вообще знаешь как пойдет!

— Ага, ее, — поддержала Лера. — Пожалуйста, Ром.

Вот тут я и приплыл. Название я слышал, да и мотив, наверное, тоже: он все лето несся из окон, из ларьков и из этого самого магнитофона, который только что унесли. Вот только весь июнь у меня в голове стояли задачи, а не припевы, так что слов я толком не знал, а аккорды и подавно. Чуть не сказал «у нас такой группы не было», но вовремя прикусил язык. Хорош бы я был! Рекордсмен страны, который не может сыграть главный хит собственного триумфального лета.

Система отозвалась раньше, чем я успел открыть рот.

К десятому часу над Косой стемнело по-настоящему, и наш костер остался единственным светом на берегу. Поэтому фонарики со стороны дач я заметил сразу, еще когда Гурьева допевала финальный куплет песни группы «Пятый океан». Три желтых пятна плыли над темным песком, а за ними шло человек десять. Вряд ли просто гуляли, судя по тому, что не сворачивали ни к воде, ни к пирсу, а шли ровно на костер.

— Ромка, гляди, — дернула меня за рукав Таська. — Кажется, к нам идут. Кто это?

Песня затихла, когда «гости» подошли вплотную. Я перехватил гитару за гриф и, дотянувшись, положил ее в раскрытый чехол. От греха.

Первым в круг света вошел Трубецкой. Все в том же белом поло, только теперь без ракетки. За ним подтянулись его отглаженные приятели, человек пять, и с ними местные представители правопорядка — городовые. Их было трое, все в форме, с бляхами, а фуражки сидели на их головах как влитые.

Старшим был усатый дядька лет сорока с властным лицом, словно вырубленным из камня.

— Вот он, — сказал ему Трубецкой и показал на меня пальцем. — Самозванец. А остальные — его компания. Хамят, ни во что не ставят благородную фамилию, оскорбляют, нарушают порядок.

— Никита Андреевич, а в чем, собственно, дело? — удивился старший городовой. — Ребята сидят, поют под гитару, никого не…

— В том дело, что они нарушают порядок, я же вам сказал! — отрезал Трубецкой, не дослушав. — Шум на весь берег, костер, распитие спиртных напитков в публичном месте. Мои гости отдыхать приехали, а тут табор малолетних хулиганов. А главный у них — вот этот, — ткнул он в меня пальцем, — он мне сегодня надерзил. Прилюдно, при моих гостях. Разберитесь.

— Разберемся, Никита Андреевич. — Старший козырнул ему так почтительно, что у меня заныли зубы в нехорошем предчувствии. — Не извольте беспокоиться.

К нам он повернулся уже другим человеком. И голос стал другим, лающим:

— Так, граждане! Собрались, свернулись, разошлись! Костер залить, стекло собрать! Быстро, я сказал!

— Да у меня день рождения сегодня! — задохнулся Пашка. — Мы никому не мешаем и всегда тут собираемся!

— Дома будешь праздновать, — двинулся на него молодой городовой. — Сказано: разошлись!

Дальше все случилось быстро и погано. Второй городовой пихнул песок, засыпав угли, наступил на скатерть, кто-то из девчонок вскрикнул, Кравец грудью загородил недоеденное праздничное угощение. Таська — ну а кто же еще — кинулась спасать кружки, и молодой городовой, не глядя, отодвинул ее локтем. Да так сильно, что та села на песок и завалилась на спину, всхлипнув, как котенок.

Сорвался я раньше, чем успел подумать.

— Сестру не трогайте! — крикнул я и рванул к ней. — Она же маленькая еще!

Добежать мне не дали. Двое спокойно перехватили меня, буднично взяли под руки. Я дернулся, понял, что без толку, и заставил себя успокоиться. Тихо. Главное, не дергаться.

— А этого, буйного, проверить! — распорядился из-за спин Трубецкой, указав на меня. — Это он дерзил, мало того что аферист. С него все и началось.

— Вы чего творите⁈ — заорал Витек. — Таська ж мелкая совсем, вы сбрендили⁈

— Витя, стоять! — рявкнула Ирка Мавриди так, что притихли все, даже городовые. — Стоять, я сказала! Дима, держи его! Кому в отделение захотелось⁈

Кравец сгреб Витька поперек туловища и удержал.

— Да мы жаловаться будем! — заголосила на всю Косу Гурьева. — В управу напишем! Ребенка толкнули, все видели! Я про вас такое расскажу, что вас самих отсюда погонят!

Лера помогала Таське подняться и отряхивала ее, сестра при этом не плакала, а смотрела на городовых так, что могла бы на месте испепелить.

Старший городовой подошел ко мне вплотную.

— Фамилия? — потребовал он.

— Гончаров. Роман Гончаров.

— На тебя заявление, Гончаров. Документы какие-нибудь при себе имеются?

Проверка документов на вечернем пляже по жалобе дачника на шум, ага. В моей прошлой жизни я бы уже снимал все это на телефон и диктовал номер жетона. Здесь телефона не было, поэтому я просто запоминал старшего в лицо. Пригодится.

— Какие документы на пляже… — начал я и осекся. Один документ у меня сегодня был. — Есть вообще-то. В нагрудном кармане. Отпустите руку — достану.

Старший кивнул своим, и мне освободили правую руку. Я вытащил карточку и протянул ему.

Таська из-за спин городовых следила за каждым моим движением.

Читал он долго. Повернул карточку к огню, глянул на просвет — и лицо у него вытянулось и застыло.

— Это откуда у тебя? — спросил он вполголоса.

— С почты, — ответил я как мог ровно. — Пришла сегодня заказным письмом, при свидетелях вскрывал. Карточка Госкомиссии, фамилия и номер там мои.

— Отпустите его, — бросил он своим, и вторая рука оказалась на свободе. Так, это уже интереснее.

Старший, держа карточку двумя пальцами, пошел к Трубецкому. Свет фонарика заплясал по строчкам.

— Никита Андреевич, тут это… — Он понизил голос, но на тихом берегу было слышно все. — Это же тот мальчонка, что рекорд поставил на Испытании. Гордость Светлогорска! Тут пятьсот баллов. Полных пятьсот. И герб, и знаки водяные — все как положено.

— И что? — Трубецкой даже не взял карточку в руки, только скривился. — Подделал. Или украл, что вероятнее.

— Голицын, Вяземский, — не оборачиваясь, позвал он своих. — Подтвердите, что эти люди мешали нам отдыхать.

Двое отглаженных переглянулись. Тот, что повыше, Голицын, пожал плечами:

— Ники, мы только приехали и, собственно, ничего еще не успели увидеть.

— Шумели детки, и довольно мило, — уронил второй, Вяземский, разглядывая наш притоптанный костер. — С гитарой. Может, ну их, а? Поехали к столу. Там водка стынет.

— Подтвердите, что эти люди нам мешали, — раздельно проговорил Трубецкой, и оба разом поскучнели и закивали.

Городовой нахмурился, заиграл желваками, решая, что делать.

— Да вы что думаете, это же он, он, наш Ромка Гончаров! — вступился Григорян. — Его даже в области проверяли, сам ли писал. Проверили и подтвердили.

— Мы пойдем в газету жаловаться, что вы рекордсмена обижаете! — крикнул Пашка. — А у меня, между прочим, день рождения, восемнадцать лет!

— Совершеннолетний, значит, — прищурившись, заметил молодой городовой. — Учтем.

— Паш, помолчи, — сквозь зубы попросила Мавриди и шагнула вперед сама. — Гражданин старший городовой, я староста нашего класса, Ирина Мавриди. Мы пили квас из бидона, костер разводили в яме, мусор за собой собрали. Скажите, что оформить и кому писать, мы все сделаем.

— Разберемся, гражданочка, кому писать, — отмахнулся тот, не отрываясь от карточки.

Про пиво Ирка просто не упомянула. Пустые бутылки давно убрали в мешки с мусором.

— Вон и пометка стоит: «Требует подтверждения». — Трубецкой ткнул пальцем в сторону карточки. — Требует. Подтверждения. Значит, бумажка пока ничего не стоит, а вы тут хором покрываете жулика. Хватит, наслушался этого бреда, достаточно! — Он повернулся к старшему. — Чего вы ждете? Забирайте всех, в отделении разберетесь, кто у них тут рекордсмен.

Старший городовой перевел взгляд с карточки на меня и замолчал. Похоже, он уже прикидывал, как все это будет выглядеть в завтрашнем рапорте.

— Разберемся по порядку, — решил он. — Документ изымаю до выяснения. Все — в отделение, там установим личности.

— Я с тобой! — тут же объявила Таська и вцепилась в мой рукав.

Она все же потянулась за моим чехлом, который был длиннее ее самой. Молодой городовой — тот, что ее толкнул, — молча отобрал гитару и бережно понес сам.

Костер за нашими спинами зашипел. Заливали, похоже, прямо из наших кружек с остатками кваса.

Нас повели через дачи к дороге, где ждал крытый служебный фургон. Шли тихо, только Гурьева шепотом репетировала, что она скажет в отделении. Кира держалась последней, отдельно ото всех. У самого фургона я оглянулся: Трубецкой стоял поодаль, на границе света и темноты, и смотрел нам вслед. Приятели что-то говорили ему, а он не отвечал.

В фургоне было крайне тесно, темно и пахло бензином. Его потряхивало на брусчатке, и кружки в чьей-то сумке тонко позвякивали на каждом повороте. Таська устроилась у меня под боком, напротив белела рубашка Пашки.

— Не, ну а красиво заканчивается день рождения, Ромыч, — сказал он в темноте. — С музыкой начали, с конвоем закончили. Такого ни у кого в городе не было, зуб даю.

— Погоди радоваться, Паш, — осадила Мавриди. — Так, слушайте все сюда. В отделении рты не разеваем, говорим по одному, а лучше — только я. Родителям расскажете потом, когда все кончится, и без художественного свиста. Наташа, тебя это в первую очередь касается.

— А чего сразу я-то, Ир?

— Того, Наташ. У тебя одно слово цепляется за другое, а потом окажется, что виноватыми выйдем мы.

— Он же предупреждал нас, — тихо сказала Кира. Я не видел в темноте ее лица, только слышал голос. — Этот, в белом. Мы посмеялись, а он не шутил.

Крыть было нечем. Не шутил.

Довезли нас быстро. Отделение Городовой службы занимало первый этаж старого дома недалеко от рынка. Внутри казенный барьер, крашеные стены и лавки, а над дежурным на разных уровнях висели портрет государя и плакат про бдительность.

Нас рассадили по лавкам, и дежурный за барьером долго переписывал наши фамилии в толстый журнал.

— Зайченко, — вздохнул Стас, когда очередь дошла до него. — Че писать-то, я вообще с краю сидел…

— Все с краю сидели, — буркнул дежурный. — Середины у вас нет, все кругом невиноватые. А потом показатели раскрываемости падают!

— Гурьева Наталья, — продиктовала девчонка и вытянула шею, следя за ручкой. — Вы разборчиво записывайте, а то потом в бумагах напутаете, я вас знаю.

— Кто бы говорил, — не поднимая головы, отозвался дежурный.

Тимур Бариев на дальней лавке вытащил свою книжечку и что-то в нее строчил, шевеля губами. Заметив мой взгляд, пояснил вполголоса:

— Записываю, что и когда было. Спросят потом — а у меня все есть.

Я лишь молча подивился. Вот же человек… с детства пишет. Интересно, кто из него получится? Журналист? Или секретарь в суде? А может и сам судья, раз класс доверил ему фиксировать все споры?

Таська села, прижавшись ко мне и не отпуская мой рукав. Бояться она, по-моему, уже перестала и теперь озорно вертела головой, осваиваясь и любопытствуя. Все-таки какой-никакой, а опыт взрослой жизни, будет чем завтра Альку удивить… ну, помимо моего рекорда.

— Ром, — с надеждой в голосе шепнула она, — а нас посадят?

— Не посадят, Тась. Успокойся. Установят личности и отпустят. Мы никому ничего не сделали.

— Жаль.

— В смысле?

— Да я, Ром, почтальоншу видела, у которой брат тут работает, — зашептала она еще тише. — Она говорила, тут кормят перловкой какой-то особенной. Вкусная очень.

— До перловки не дойдет, обещаю.

Дежурный, помягчев, вышел из-за барьера и принес Таське воды в граненом стакане. Она, посопев из гордости, все же выпила до дна.

— Ир, а скатерти-то мы на берегу бросили, — шепотом спохватился Кравец. — И бидон Пашкин.

— Завтра сходим и заберем, Дима. Если нас выпустят, конечно. — Мавриди покосилась на дежурного, и тот сделал вид, что не слышал.

Старший городовой скрылся за дверью с табличкой «Пристав», и оттуда послышался его голос, потом второй — ниже и спокойнее. Слов было не разобрать, но интонацию я узнал: подчиненный принес начальству проблему не по чину.

Потом из кабинета выглянул плотный седой пристав в расстегнутом кителе и оглядел наши лавки.

— Это которые с Косы? — спросил он дежурного, хотя других тут не было.

— Так точно. Пятнадцать душ.

— М-да. — Пристав пожевал губами. — Несовершеннолетние почти все. Родителей пока обзванивать не надо, а вот педагога или директора школы уведомить и вызвать. Живо. Из какой они школы?

— Третья школа, все ихние, — доложил дежурный, поводив пальцем по журналу.

— Вот школу и поднимай, — решил пристав. — Звони директору, пусть приедет и опознает своих. И этого… заявителя нашего пригласи. Как свидетеля.

Заявитель, как выяснилось, был уже здесь — Трубецкого привезли следом за нами, на легковой. Вот только уйти ему вежливо не дали, а сидеть тут он был не согласен.

Из коридора донесся его капризный голос:

— Я, кажется, все объяснил на берегу. Мне тут что, до ночи сидеть?

— Никак иначе нельзя, простите великодушно, — зачастил перед ним старший городовой, и голос у него сделался почти просительный. — Вы заявитель, стало быть, свидетель, стало быть, порядок требует… Пять минут буквально, Никита Андреевич, и машиной вас доставим…

— Порядок, — поморщившись, произнес Трубецкой. — Ладно. Пять минут я вам выделю, но ни секунды больше!

Он вошел и сел на дальнюю лавку, нога на ногу, глядя мимо нас. Класс уставился на него во все глаза. Гурьева набрала воздуха, но Мавриди молча показала ей кулак, и Наташа просто шумно выдохнула.

Ждали директора недолго, но Пашка успел задремать у Витька на плече, все-таки пиво дало в голову, а Таська со своей любовью к чтению изучила расписание дежурств на стене до последней строчки.

Наш директор школы, Семен Аркадьевич, ворвался в отделение в пиджаке поверх домашней рубашки и еще от дверей начал требовать:

— Так. Что случилось и почему половина моего выпускного класса сидит в отделении?

— Личности устанавливаем, — с достоинством сказал дежурный. — А вы, гражданин, кем будете?

— Директор третьей школы. Полозков Семен Аркадьевич. Этих обормотов я знаю поименно с первого класса. — Он быстро пересчитал нас глазами, нашел рядом со мной Таську — и что-то у него в лице изменилось. — А это у нас кто? Гончарова-младшая, если не ошибаюсь?

— Таисия, — важно подтвердила Таська. — Я с братом.

— Вижу, что с братом. Вся семья в сборе, замечательно. — Он повернулся к лавкам: — Ну-ка, кто мне скажет, что произошло?

Сказали все разом. Про день рождения, про фонарики, про то, как толкнули Таську, про карточку, и каждый еще от себя добавил.

— Тихо! — Директор поднял ладонь, и класс заткнулся на полуслове: выучка. — Мавриди, доложи по порядку. Одна.

— На Косе отмечали день рождения Паши Редько, — отчеканила Мавриди. — Пришел вот этот гражданин с дачи, потребовал освободить берег, мы отказались, тогда он привел городовых, назвал Ромку мошенником и пожаловался, что он надерзил. При проверке документов Ромка предъявил карточку с результатом Испытания, и нас всех привезли сюда устанавливать личности.

— Так, — уронил директор и, медленно повернувшись, посмотрел на Трубецкого. — Понятно.

Пристав дослушивать не стал и увел директора и старшего городового к себе в кабинет. Дежурный, оставшись без начальства, покосился на нас, придвинул к себе телефонный аппарат и, прикрывая трубку ладонью, стал накручивать диск.

Дверь кабинета закрылась неплотно, и через щель было слышно главное. «Гончаров, Роман», — узнал я голос директора. Потом что-то про комиссию, про область, про «лично присутствовал».

А потом директор заговорил громко, уже не сдерживаясь:

— Да весь город второй день гадает, кто он! Вот он, у вас на лавке сидит! А пометка эта стоит у всех, кто высокий результат показал, подтверждение первого августа в Новосибирске, это порядок Госкомиссии, а не подозрение! Это и не подтверждение, по сути, а что-то вроде Всесоюзной олимпиады, которая определит лучших из лучших! Там же все ведущие вузы соберутся, как на ярмарку! Государь лично приедет лауреатов своей премии награждать!

У Трубецкого дрогнула бровь, лицо вытянулось, да и сам он, судя по позе, начал скисать.

Дверь открылась. Первым вышел пристав, причем уже в застегнутом кителе. В руках он аккуратно держал мою карточку. За ним шли директор и старший городовой, по-строевому смотрящий прямо перед собой.

Пристав остановился напротив меня. Я на всякий случай встал.

— Господин Гончаров… Роман Петрович, — начал он, и по лавкам прошел шорох. — От лица Городовой службы приношу вам извинения. Вышло недоразумение. Личность вашу удостоверил Семен Аркадьевич, документ ваш подлинный, сомнений никаких не имеется. — Он протянул мне карточку двумя руками. — Примите. И позвольте поздравить: такого результата не то что наш город, страна еще не видела!

— Спасибо, — сказал я, убирая карточку в тот же нагрудный карман. — А извинения не мне одному нужны. Сестру мою на берегу толкнули, она вон сидит.

Пристав повернулся. Таська от неожиданности выпрямилась и сделала строгое лицо.

— Соболев! — не оборачиваясь, позвал пристав.

Рядом возник красный, как транспарант, молодой городовой.

— Виноват… — Он откашлялся и наклонил голову к Таське. — Барышня, виноват. Не разглядел в темноте. Прошу простить. Позвольте угостить вас конфетами?

— Ладно уж, позволяю, — царственно разрешила Таська. И не удержалась: — Спасибо, что Ромкину гитару вы аккуратно несли.

По лавкам захихикали. Пристав крякнул и снова стал серьезным.

— Никита Андреевич, — обратился он к дальней лавке, и в отделении стало очень тихо. — Заявление ваше подтверждения не нашло. Молодые люди отдыхали на общественном берегу, шум — в пределах обычного, а дерзость к протоколу не подошьешь. Что же до обвинения в мошенничестве… — Пристав качнул головой в мою сторону. — Сами видите. Так что либо оформляем заявление как есть, с вашей подписью и с проверкой. Чем она кончится — понятно уже сейчас. Либо признаем недоразумение, и все расходятся. Порядок один для всех, Никита Андреевич.

Трубецкой поднялся и снова посмотрел на меня, словно запоминал лицо. Он, похоже, что-то прикидывал, прежде чем кивнуть:

— Недоразумение, так и быть. — И, уже двинувшись к выходу, обронил: — Прошу извинить. Обознался.

Дверь за ним закрылась. Вот только запомнил он меня теперь надолго, к гадалке не ходи. Такие люди своих промахов чужим не прощают, особенно если считают их ниже себя.

С уходом Трубецкого в отделении разом отлегло. Пашка хлопнул Витька по колену, Гурьева застрекотала сразу в обе стороны, а Кравец шумно выдохнул:

— Ну и денек!

Дежурный за барьером поглядывал на меня поверх журнала с откровенным любопытством.

— Всем спасибо, все свободны, — объявил пристав. — По домам, молодые люди, время позднее. Семен Аркадьевич, вам отдельное спасибо, что приехали.

— Мне нетрудно. — Директор пожал ему руку и повернулся к нам. — А вас, голуби мои, я в понедельник жду за аттестатами и попробуйте только опоздать. Гончаров, задержись на секунду.

Класс потянулся к выходу. Директор подождал, пока схлынет, и сказал негромко:

— Поздравляю, Роман. Теперь уже открыто поздравляю, при людях, раз уж ты решил не таить. — Он глянул на дверь, за которой скрылся Трубецкой, и добавил совсем тихо: — А с этими фамилиями впредь поосторожнее. Они проигрывать не обучены. Понимаешь?

— Да я уже понял, Семен Аркадьевич. Спасибо вам.

— Иди, Гончаров. Сестру домой веди, вам обоим от матери сейчас достанется.

Это точно. Про мать мне пока думать не хотелось: час был поздний, я как ушел в полдень с пирогом, так и сгинул — и Таська, посланная следом с письмом, пропала вместе со мной. Дома нас ждал разговор посерьезнее этого.

Я сел на лавку зашнуровать кед и просто подышал. Не считая системы, тайн у меня теперь больше не имелось, и, странное дело, жалко не было. Обещал же я себе разворачивать такие дела в свою пользу. Вот и посмотрим, как оно разворачивается.

У выхода нас нагнала Кира. Тронула меня за локоть, а я, обернувшись, даже не сразу поверил, что это она.

— Поздравляю, Гончаров, — сказала она. — Ты молодец. Спокойной ночи.

И вышла на улицу первой.

Я подхватил чехол с гитарой, взял Таську за руку, и мы шагнули за дверь, на крыльцо.

И ослепли.

В лицо ударил яркий свет сразу с двух сторон. У крыльца, прямо на мостовой, стоял фургон с большими буквами «Приазовск ТВ» на борту, рядом суетились люди с камерами, с микрофонами, с блокнотами, было их много — и все они разом качнулись к нам.

Щелкнуло, полыхнуло, чей-то женский азартный голос прорезал гул:

— Это же Гончаров! Вот он! Это он, снимайте!

Таська стиснула мою ладонь. Из света вытянулась рука с микрофоном.

— Роман! Один вопрос!

И тут же проснулась система.

Окно системы развернулось прямо поверх света и протянутого микрофона, так что журналистку я теперь видел сквозь строчки.

Проснулся я от того, что в коридоре гремел голос матери. По обрывкам фраз выходило, что она уже давно висела на телефоне и сдаваться не собиралась.

— Да, Зоя! Пятьсот! Пять-сот! Полных! Да не кричи ты так, я и без того оглохла!.. Что значит «врешь»? По телевизору с самого утра показывают! И в газете, соседка божится, напечатано!

А я лежал, смотрел в потолок, и в голову почему-то лезли мысли не про телевидение или карточку Испытания, а про Никиту Трубецкого. Один недовольный господин с дачи изволил пожаловаться, и целый наряд городовых поехал на Косу собирать школьников.

Вопрос, который я вчера так и не успел додумать, никуда не делся. Откуда? Откуда в Союзе аристократы с громкими фамилиями? Когда они вообще успели народиться?

Уж как-то не сходилось это с тем, что я зубрил перед Испытанием по новейшей истории.

Вчера на крыльце меня кольнуло, что парень с блокнотом не слышал про Кипелова. Ладно бы про песню — про самого Кипелова, начавшего выступать еще в восьмидесятые. В те годы уже гремели и «Лейся, песня», и «Поющие сердца», и «Ария», где он был вокалистом…

Выходит, наши миры разъехались не в девяносто первом, а раньше. И разъехались целиком, всем земным шаром, отчего и технологии отстали. То-то здесь при лунной программе народ ходит с кнопочными коммуникаторами, доступными далеко не каждому. Словно общество пошло развиваться не в угоду потребителю, а на пользу всего человечества.

Мысль засела занозой, так что, пока мама обзванивала родственников, я сходил к Таське за ее учебниками и книгами. Были у нее всякого рода энциклопедии, включая «Мою страну». И вот оттуда-то я, вернувшись в кровать, выловил много интересного. Картинка, как ни странно, сложилась.

Перелом в этом мире начался, похоже, с самого обычного дня.

Конец восемьдесят второго: новый генеральный секретарь, дисциплина и борьба с приписками. У нас от Андропова остались одни анекдоты о том, как днем в кинотеатрах ловили прогульщиков и спрашивали, почему не на работе. Здесь начиналось с тех же облав, а кончилось иначе. Прожил он и тут недолго, только перед смертью успел то, чего не успел у нас. Собрал свой последний пленум и оставил после себя не одного преемника-старика, а целую обойму пятидесятилетних реформаторов. Судя по тому, что имена их были мне неизвестны, собирал толковых, с программой на десять лет вперед. Эти фамилии я к экзамену зубрил списком и забыл на следующий день. А вот программу вообще не учил и теперь с интересом проглатывал пункт за пунктом в энциклопедии.

Начиналась программа реформаторов с мелочей, которые никто тогда не воспринял всерьез. Разрешили промысловые патенты — сапожникам, портным, частным извозчикам, дачникам. Вернули верующим храмы. Пустили артели и семейный подряд на селе. Потом мелочи кончились: хозрасчет на заводах, кооперативы, твердые цены только на хлеб, свет и транспорт, остальное — как рынок скажет. А вот митингов с трибун и парада суверенитетов здесь не случилось. Цитату из учебника новейшей истории я помнил дословно: «Ради светлого будущего порядок в хозяйстве прежде идеологии». На экзамене я ее цитировал не задумываясь — и зря, подумать там было о чем.

Национальные республики не разбежались в одну ночь. С ними годами торговались, с каждой отдельно: кому долги, кому нефть, кому железная дорога. Кончился развод тем самым Августовским соглашением девяносто первого — «разошлись без крови», как я писал в экзаменационном листе. Каждая ушла со своим хозяйством, но с прилично урезанными территориями в сравнении с моим миром, а то, что осталось, назвали Российским Союзом. Впрочем, некоторые республики решили не отделяться, даже сохранив при этом прежние наименования, — забавно то, что после всех пертурбаций их в Союзе стало почти вдвое больше.

Так что СССР, который я по привычке поминаю, кончился и здесь. Только у нас его уронили с грохотом, а тут разбирали аккуратно, чтобы никому не навредить и не пролить крови, по описи, целых восемь лет. Понятно, что никто и не спорил, ради суверенитета тамошние лидеры были готовы отдать хоть половину территорий.

А дальше началось то, чего у нас не случилось. Заводы и нефть тут никому не раздавали и не распродавали за копейки. Всем совершеннолетним гражданам Союза выписали именные сертификаты, которые собрали в народные фонды. Управлять ими поначалу нанимали топовых менеджеров из-за бугра, а к ним приставили наших — набираться опыта. Эти фонды по сей день раз в год перечисляют людям «фондовые» — мать зовет их тринадцатой зарплатой.

У нас за похожую бумажку в свое время давали, если повезет, две бутылки водки. Олигархов здесь не завелось, но появилось кое-что другое: наследственность и преемственность, что даже поощрялось. Директора как сидели на заводах, так и сидят, только кресла теперь стараются передать детям. Тот же Черкасов-старший со своим грузовым районом — из той же породы, разве что помельче.

— Да не веришь — включи телевизор, Зойка! — распиналась мать из коридора. — Прямо сейчас включи, я подожду! Что значит «антенна барахлит»? Какая антенна, Зой? Вы почему кабельное не подключили? Ну так слушай! С помехами!

Про царя был отдельный параграф с портретом. После развода страна почти год не могла решить, кто будет наверху. Избранного президента боялись все разом: парламент — что тот его подомнет, национальные республики внутри Союза — что выборы главного превратятся в войну большинства с меньшинствами.

И тогда нашелся ход конем, который сначала никто не воспринял всерьез: посадить наверх человека, который не может ничего. Наследственного и неправящего. Кресло, которое нельзя выиграть, а значит, и драться за него незачем. Голосовали, кстати, не за вопрос «хотите ли царя», а за Уложение целиком, с парламентом, гарантиями и социальными статьями, а царь шел в комплекте, как символ. Пятьдесят восемь процентов «за». Из множества наследников за границей отыскали самого прямого, проверили родство по архивам и для верности по крови, а корону выдали, считай, под расписку: собственности назад не требовать, приказов не отдавать, в оперативное управление и политику не соваться.

С тех пор в Союзе царствует, но не правит Романов. У нас про таких говорили — свадебный генерал. Здесь используют выражение покрасивее: символ непрерывности.

А сиятельства вылупились даже не из короны, а еще раньше. Еще при технократах эмигрантам открыли дорогу: сначала на гастроли и в архивы, потом с деньгами. Дворянские общества начинались как краеведческие кружки: герб срисовать, могилу прадеда разыскать, усадьбу сфотографировать. К реставрации они подошли уже готовой корпорацией, и когда через год после коронации вышел закон о достоинствах, кружки стали реестром. Кто доказал происхождение и присягнул Уложению, тому вернули фамилию, герб и место в Дворянском собрании. Фамилию, но не имущество. Ни дворцов, ни земли, ни налоговых поблажек, ни права командовать хоть одним городовым, так что по бумагам сиятельный Никита Трубецкой — такой же гражданин, как мой отец.

Кстати, за особые заслуги жалуют и новые дома, и старая знать, если верить светской хронике, зовет таких выскочками.

А самый смешной пункт этого параграфа я вспомнил только теперь. Корни у себя тогда нашли и те, кому по должности полагалось их не иметь: обкомовские, исполкомовские, комсомольские вожаки. У каждого второго внезапно отыскалась бабушка-дворянка или прадед-белогвардеец. Архивные конторы, если верить той же хронике, работали в три смены, а кому корней не досталось, тем позже выправили новые дома — за заслуги перед отечеством. У нас начальство меняло партбилеты на малиновые пиджаки, здесь — на гербы. Липовые родословные, кстати, всплывают до сих пор, и для здешних судов чести это хлеб.

Только на бумаге титул пуст, а по факту при нем состоит все, чего в законе не напишешь: деньги, приглашения ко двору, попечительские советы, знакомые в каждом банке и списки, куда с улицы не попадают. Вроде особого статуса в программе лояльности, ведь прав никаких не дает. Зато тебя пропускают без очереди и улыбаются на входе. Вчерашних городовых на Косу погнал, скорее всего, обычный рефлекс: большой человек недоволен — беги. Закон подтянулся позже, когда пристав извинялся перед нами и втолковывал Трубецкому, что порядок один для всех.

И вот что занятно. Закон все же победил. Да, сначала служба прогнулась, но потом сама и выпрямилась, и, судя по лицу молодого городового Соболева, выпрямляться ей нравилось куда больше. Выходило, что вчера в Светлогорске порядок выиграл у сиятельства со счетом «один — ноль». Правда, что-то мне подсказывало, что матч у нас с Трубецким не последний.

И одно в этой стройной картинке все-таки настырно свербило. Уж больно гладко у них тут все прошло. Реформы — вовремя, цены отрегулировали в нужном порядке, и даже республики уходили по одной, с досмотром на выходе и без единой большой драки. Как будто наверху кто-то заранее знал, где рванет, и загодя стелил соломку. Что, если это был кто-то вроде меня? Попаданец с системой?

Я повертел эту мысль так и эдак и отложил. Но пометку себе сделал. Надо будет покопать и в этом направлении.

В коридоре мать перевела дух и набрала следующий номер. Судя по услышанным мною обрывкам, родню она обзванивала по алфавиту, и страна у нас оказалась куда больше, чем я думал.

Выкинув из мыслей Трубецкого с его родословной, я слез с кровати и поплелся на кухню, где бубнил телевизор. И попал к самому началу сюжета: на экране, на крыльце отделения, стоял я с гитарой, а бегущая строка внизу сообщала: «Рекордсмен страны — из Светлогорска».

— Тридцать раз уже показали, — гордо сообщила Таська, не отрываясь от экрана. — Я считала. Мам! Опять Ромку показывают!

Газету принесли Пашка с Витьком — они с утра успели сгонять на Косу за скатертями и Пашкиным бидоном и на обратном пути взяли в киоске несколько штук «Светлогорского вестника».

— Специальный воскресный выпуск, — со вкусом объявил Пашка, развернув газету на кухонном столе. — Такого, продавщица сказала, со времен наводнения не было. Читай вслух, Таська!

На второй полосе под заголовком «ТЕПЕРЬ ПОЗДРАВЛЯЕМ ТОГО» почти целиком уместилось мое вчерашнее интервью — «по записи Приазовского телевидения», как значилось в сноске, — и фотография: я с гитарой на ступеньках. Подпись под статьей была та же, что и в прошлый раз: «В. Радаева». Умеет же признавать ошибки красиво: ни слова оправданий, только в самом низу, петитом: «Редакция благодарит всех, кто умеет ждать правду».

А потом началось.

Первой пришла тетя Катя с первого этажа. Заявилась она по-соседски, с миской абрикосов и видом человека, который лично помогал мне готовиться к рекорду.

— А я что говорила, Оля? — объявила она с порога. — Я еще весной тебе говорила: помяни мое слово, Гончаровы себя покажут! А ты что? Вот то-то же!

За ней потянулись соседи из нашего подъезда, потом из остальных, дальше Тасина Алька, которая с порога завизжала так, что Полкан за стеной завыл волком.

— Тась! Таська! Это правда все⁈

К полудню дверь перестала закрываться в принципе, и мать бросила телефон, потому что родня начала прибывать уже лично.

Тетя Зоя с мужем Геной привезли арбуз размером с Таську.

— Оля, я как в газете прочитала, так сразу Гене говорю: едем! — прогремела она на всю квартиру. — Я всегда говорила, что Ромка в нашу породу, в умную! Гена, подтверди!

Гена молча кивнул и сел к столу, поближе к пирогу.

Потом ворвался дядя Толик, мамин брат, снова с портфелем. Расцеловав мать, он обеими руками потряс мою ладонь, был усажен пить чай и есть арбуз, полчаса промолчал с загадочным лицом, а потом все-таки не выдержал:

— Ромыч, тут такая темка есть. Песню твою, ну, ту с крыльца, на мини-диски записать. Весь юг сметет! Доля пополам, ну, почти пополам…

— Толик, — обронила мать, не оборачиваясь, и дядя стих до вечера. Но, судя по тому, как мычал себе под нос «Я свободен», бизнес-идея его не оставляла и прямо-таки поедом ела.

Явились и те, кого не узнал бы, скорее всего, и сам Ромка. Какие-то троюродные дяди, тети, бабушки и племянники из области, которые, по словам матери, в последний раз писали, когда Таська родилась, а на свадьбе родителей просидели с такими лицами, будто зашли по ошибке. Теперь они сияли, тискали Таську и звали в гости всех нас разом. А уж когда облобызали меня всего, запачкав помадой, я извинился и пошел умываться.

— Мы, Гончаровы, всегда друг за друга держались, — объявил самый старший из них, когда я вернулся. — Ты, Роман, помни: своя родня — она первая.

На всякий случай я кивал всем подряд. Выручала Таська. Она как бы невзначай терлась рядом и бубнила под нос вроде считалки: дядя Костя из Приазовска, баба Шура — мамина крестная, а вон те, с виноградом, — с хутора. Я подхватывал и обнимался с родней так, будто помнил ее всю жизнь.

Один раз все-таки засыпался: перепутал бабу Шуру с тетей Дашей, а они, как выяснилось, лет десять друг с другом не разговаривают. Таська замяла — свалила все на мою славу и недосып, — но, улучив минуту, зашипела мне в ухо:

— Ты чего? Баба Шура тебя маленького на горшок сажала!

— Тебе-то откуда знать, Таська? — удивился я.

— Мама на фотографиях показывала, — объяснила Таська и уплыла к гостям с самым светским видом.

Мать принимала всех одинаково: чай, пирог, абрикосы. Только один раз, столкнувшись со мной в коридоре, шепнула с невозможным ехидством:

— Видал? А на юбилее деда Николы они нам даже места не нашли.

Во дворе тем временем дежурили журналисты, уже другие, приезжие. Мать вынесла им пирожков, которые тут же сфотографировали.

К вечеру, когда схлынули даже троюродные родственники, в дверь длинно, начальственно позвонили.

На пороге стоял Черкасов-старший. Начальника грузового района я видел впервые, но догадался, потому что Игорь был его копией, только жиже. Сам Игорь стоял на полшага позади, изучая коврик. А за ними, на лестнице, обнаружились Неверовы полным составом: мать с высокой прической, в нарядной блузке, щуплый отец и Руслан, глядевший в стену.

— Петр… э-э… — начал Черкасов-старший и запнулся.

— Просто Петр, Олег Иванович, — усмехнулся отец. — Отчество мое вы сроду не спрашивали.

— Петр! Дорогой! — Черкасов-старший решил не расслышать упрека и двинулся в прихожую, протягивая обе руки. — Да мы же по-соседски, поздравить! Такое событие, такое событие для всего порта! Читали, смотрели, гордимся! Какого ты сына воспитал!

Отец молча пожал руку, и незваные гости замялись на пороге, пока мать не позвала их в квартиру, усадив за стол и выставив бутылку коньяка да три стопки. Мест всем не хватило, так что Таська, я и Игорь с Русланом остались стоять.

— Налью, — вызвался отец Руслана и засуетился. — Щас, щас…

Мужики рекордно быстро выпили за меня, за рекорд, за хозяйку, и напряжение спало. Потом Черкасов-старший долго тряс отцовскую руку, искренне хвалил мамин пирог, не очень искренне — квартиру, потом зачем-то залил патокой Таську, заставив ту краснеть и смущаться, и взял быка за рога:

— Петр, ты же понимаешь, с нарядами этими недоразумение вышло. Лето, сам знаешь, неразбериха, диспетчеры напутали. С понедельника выходишь на новый кран, наряды первой очереди, как лучшему человеку. И это, путевочку я тебе выхлопочу, от порта, на двоих с супругой! Санаторий — во! — Он показал большой палец. — На побережье, царские места: там государевы дачи стоят, а рядом простым людям санаторий выстроили, чтобы, значит, дышали одним воздухом!

— Наряды по очереди положены, — сказал отец. — Очередь подойдет — выйду.

— По очереди, по очереди! — с готовностью закивал Черкасов-старший. — Вот она и подошла, очередь твоя, Петр! Аккурат сегодня!

Мать под столом наступила отцу на ногу, и тот не стал уточнять, почему очередь подходит по воскресеньям.

— Игорь! — Черкасов-старший обернулся к сыну так резко, что тот вздрогнул. — Ну?

Парень повернулся ко мне, весь побагровев, и смотрел куда угодно, только не на меня.

— Гончаров, это… — выдавил он. — Короче… Рома, я извиниться пришел. Я тогда наговорил на Косе… про мошенника и вообще. Был неправ. Ну, то есть совсем неправ, ты извини.

— И что еще, Игорь? — с нажимом спросил Черкасов-старший.

— И поздравляю, — пыхтя закончил Игорь. — Результат у тебя… ну… исторический.

— А еще что ты забыл, я спрашиваю? — Голос у Черкасова-старшего набрал начальственную высоту, и мужик, не дождавшись, отвесил сыну звонкий подзатыльник. — Долг! Долг верни, позорище! Весь город знает, что Черкасовы спорили и не расплатились! Из-за твоего длинного языка!

Игорь полез в карман, но Черкасов-старший опередил сына: сам вытащил новенькую сотенную и положил передо мной на скатерть, разгладив ладонью.

— Проспорено — свято, — веско сказал он. — Черкасовы долги отдают.

Сотня лежала на скатерти и была побольше месячной маминой зарплаты. Я взял ее и убрал в карман без церемоний. Ну а что? Выиграна при свидетелях, и спорить их никто не заставлял, ведь сами же предложили.

— Спасибо, Игорь, — кивнул я. — Извинения принимаются. Проехали.

Игорь выдохнул так, что колыхнулась занавеска, и сел.

Настала очередь Неверовых. Мать Руслана вытолкнула сына вперед и сладко запела:

— А мы, Оленька, всегда говорили — золотая у вас семья! Я и Руслану всегда ставила Романа в пример…

— Да что вы говорите, — отозвалась мать с той ласковостью, от которой у меня заныли зубы.

Неверова поперхнулась. Щуплый отец Руслана, до сих пор молчавший, вдруг коротко усмехнулся и подтолкнул сына:

— Давай, Руслан. Делай то, за чем пришли.

— Таисия, — просипел Руслан, глядя на Таську исподлобья. Скулы его заалели. — Прости меня, пожалуйста. Что дразнил и вообще… в общем, за все прости. Больше не повторится.

Таська выдержала мхатовскую паузу, после чего царственно разрешила:

— Ладно уж. Прощаю. Только учти, что у меня теперь брат — знаменитость, его вся страна знает. Так что ты думай в следующий раз, что говоришь.

— Да понял я, понял, — с облегчением пробормотал Руслан.

Провожали гостей всей семьей. Черкасов-старший с порога еще раз пожал отцу руку и уже из-за двери крикнул про путевку и про то, что порт своими людьми гордится. С лестницы еще долго доносился его начальственный голос, потом хлопнула дверь подъезда, и стало тихо.

— Своими людьми он гордится, — повторил отец и покачал головой. — Месяц, считай, на старом кране мной гордился, аж наряды забывал выписывать.

— Петя, — только и сказала мать.

— Молчу. — Отец посмотрел на меня, и в углах глаз у него собрались морщинки. — А путевку, Оль, возьмем. Если по профсоюзной линии оформят, как людям положено, — возьмем. Море там, говорят, не чета нашему. Царское.

Вечером, когда посуда была перемыта, а Таська уснула прямо на диване под бубнящий телевизор, по которому меня показывали, по ее счету, в сорок первый раз, система наконец подала голос.

К десяти утра школьный актовый зал был полон. Именно тут месяц назад мы проходили Испытание за одиночными столами. Сегодня помещение заставили рядами стульев, на которых сидели выпускники всех классов. Собрались в последний раз в одном зале.

На сцене стоял стол под красной скатертью, а на нем двумя стопками лежали твердые синие корочки. Сбоку, у самого края, приткнули столик поменьше, за ним уже сидела секретарь школы с толстой прошнурованной книгой и двумя запасными ручками.

Семен Аркадьевич вышел к микрофону и оглядел зал.

— Ну что, голуби мои, — сказал он. — Сколько выпусков я проводил, а к этому дню так и не привык. Длинных речей говорить не стану, сегодня бумаги красноречивее меня. Скажу одно. Столько лет вы ходили сюда как на работу, ныли, опаздывали и считали дни до последнего звонка, а с сегодняшнего дня ходить вам пока некуда, и это, по моему опыту, самое трудное. Школа за вас больше не отвечает. Но болеть за вас она будет, тут уж ничего не поделаешь, потому что своих не выбирают.

Зал захлопал. Директор поднял ладонь, дождался тишины и кивнул завучу.

— Начинаем, — объявил он в микрофон.

Завуч, высокая женщина в сером костюме, положила на трибуну свою вечную папку и раскрыла список. Первыми пошли не наши, и фамилии я слушал вполуха. Выходили, поднимались по трем ступенькам, жали директору руку и сворачивали к столику у края, где секретарь придерживала пальцем нужную строку.

— Одиннадцатый «Б». Бариев Тимур!

Дальше пошло по алфавиту: поднимались, жали руку, расписывались, спускались. Тимур, получив свое, отошел к стене и что-то черкнул в записной книжечке. По всей вероятности, и этот день попал у него в хронику жизни. Лера Величко приняла аттестат обеими руками и покраснела так, будто ей вручили орден.

— Гончаров Роман!

Когда я поднялся, Семен Аркадьевич с удовольствием пожал мне руку, выдал корочку, но руку не отпустил.

— Первого августа, в день открытия подтверждения, будешь представлять в Новосибирске всю школу, Роман, — сказал он. Микрофон стоял рядом, и слышно было всем. — Вместе с Кирой. А мы тут в этот день все у телевизора сидеть будем, так и знай, и болеть за вас. За тебя и за Ясеневу.

Зал загудел, а Стас Зайченко завопил на весь актовый:

— А я всегда говорил, что Гончаров — красавчик!

Секретарь развернула ко мне книгу, я расписался и отошел к окну. Аттестат был скромный, спору нет. Троек в нем стояло столько, что рябило в глазах, зато каждую из них заработал сам Ромка безо всяких систем и арендованных умений.

Дальше список пошел своим ходом, фамилия за фамилией. Наташа Гурьева, получив свою корочку, зарыдала прямо на ступеньках, и Аня Черненко, у которой, похоже, платки были наготове с утра, увела ее в сторону. Пашка на второй ступеньке споткнулся, но дошел, а потом не выдержал, расчувствовался и обнял Семена Аркадьевича. Игорь Черкасов взял свое, кивнул и ушел на место не оборачиваясь.

— Ясенева Кира!

Директор вручил ей аттестат последней и руку задержал так же, как мою.

— Горжусь тобой, Кира, — сказал он. — Жду из Новосибирска хороших новостей.

— Спасибо, Семен Аркадьевич, — ответила она и пошла к столику расписываться.

Отдельного выпускного бала третья школа не устраивала: торжественное вручение, последнее напутствие классной, фотография на память — этим школьная часть праздника и заканчивалась. Так что из зала мы разошлись по своим классам.

Двенадцатый кабинет было не узнать. Парты сдвинули к стенам, доску отмыли, а на подоконник кто-то с утра поставил банку с цветами. Клавдия Петровна дождалась, пока Ирка Мавриди загонит всех внутрь и притворит дверь, оглядела нас поверх очков и вздохнула:

— Двоек я вам наставила — на три класса хватило бы. Кому я их теперь ставить буду, спрашивается?

— Другим, Клавдия Петровна, — утешил ее Дима Кравец. — За нами вон целая школа подрастает.

— За вами, Кравец, подрастает такое, что я до пенсии не доживу. — Она сняла очки и протерла их платком. — Ладно. Говорить буду коротко, а то Гурьева сейчас расплачется.

— Я не расплачусь, — всхлипнула Гурьева. — Просто грустно.

Коротко у Клавдии Петровны не вышло. Она вспоминала давние истории, от которых класс начинал ржать раньше, чем она договаривала. Я смеялся со всеми, хотя не помнил ни одной, потому что истории и правда были забавные, особенно если успел уже узнать почти каждого.

Потом Клавдия Петровна прошлась по всем, никого не пропустив: кому-то досталось за почерк, кому-то за характер, кому-то за мать, которая одна тянула троих и заслужила, чтобы сын наконец взялся за ум.

— Редько. Про опоздания свои в мореходке забудь сразу. Корабль — это тебе не первый урок, ждать не станет.

— Так я сегодня же заявление подаю, Клавдия Петровна! — заверил Пашка, прижав аттестат к груди. — Прямо отсюда в мореходку и пойдем с пацанами!

Клавдия Петровна надела очки обратно, и голос у нее сел.

— Хороший вы выпуск… Что бы я вам за все эти годы ни говорила, а такого у меня больше не будет. Идите уже.

— А фотографироваться? — вскинулась Мавриди. — Клавдия Петровна, вы обещали!

Снимки делали на крыльце. Клавдию Петровну Мавриди поставила в середину, сказав, что иначе ничего не получится. Фотограф из ателье долго строил нас по росту, а потом махнул рукой:

— Стойте как стоите, вы у меня и так все в кадре. Смотрим сюда и не моргаем! Сейчас вылетит птичка!

Так и снял: Пашку с аттестатом над головой, Гурьеву с опухшим носом, Черненко с платком, Киру с краю и Клавдию Петровну посередине. Витек, сволочь, поставил мне рожки.

Фотографии пообещали к среде, и Мавриди тут же завела список, кому сколько экземпляров.

А потом Пашка вытащил из-за пазухи новенькую общую тетрадь, еще пахнущую типографией, и пустил ее по кругу.

— Расписываемся, все по очереди! Первая страница — наш класс, остальные — про запас, для будущих знаменитостей!

— Ты бы еще на аттестате подписи собирал, Паша, — покачала головой Мавриди, но ручку взяла.

— На аттестате нельзя, я узнавал! — гордо сообщил Пашка. — А жаль. Поэтому и тетрадь. Гончаров у меня, между прочим, уже на первой строчке.

— Дальновидный ты, рыжий, — оценил Витек, выводя закорючку. — Береги тетрадку. Лет через двадцать дорого будет стоить.

Тут из школьных дверей выглянула завуч.

— Гончаров, к директору. Прямо сейчас. Он ждет.

Пришлось возвращаться.

В кабинете Семен Аркадьевич притворил за мной дверь и остался стоять у окна.

— Ну, давай теперь не на публику, — начал он. — Аттестат у тебя, Роман, скажу прямо, самый скромный во всем сегодняшнем выпуске: троек в нем — как у меня седых волос. И носить этот аттестат будет первый ученик страны. Расскажи кому — не поверят.

— Так, может, оно и к лучшему, Семен Аркадьевич, — сказал я. — Пусть у будущих троечников будет на кого равняться.

— Вот и я так думаю. — Он усмехнулся, вытащил из своей толстой папки знакомый лист и протянул мне. — А теперь второе. Держи нашу с тобой бумагу. Свою часть ты выполнил так, что страна ахнула, и я тянуть со своей не стал: оба ходатайства ушли куда положено еще в июне. И о золотой медали, и о представлении на городскую премию. Как там наверху решат, не мое дело, но школа сделала все, что я обещал. Храни. Будешь академиком — музеи с руками оторвут!

— Скажете тоже, музей еще заслужить надо, — улыбнулся я, складывая договор с нашим пари. — Спасибо, Семен Аркадьевич.

Смешная бумага, а выбрасывать жалко. С нее, если разобраться, у меня тут все и завертелось. Я убрал ее в корочку аттестата.

— Иди уже, Гончаров. — Он отвернулся к окну и хмыкнул: — Вон, кстати, и конвой твой на лавке томится, рыжий с приятелем. И это… В зале я про нашу бумагу нарочно ни слова не сказал. Не их это дело, а наше с тобой.

— Понял, Семен Аркадьевич. Хотя вроде и так вся школа знала.

— Не знала, а слухи ходили, — наставительно сказал директор. — Все, Ромка, давай. В добрый путь!

Пашка с Витьком и правда сидели на лавке у крыльца. Ждали меня.

— Ну наконец-то! — вскочил рыжий, едва я вышел. — Гончар, пошли уже, а то там до обеда принимают, а мне еще анкету заполнять. Ты обещал, между прочим, и ты, Витек, тоже.

— Да идем, идем, — отозвался Витек. — Кто ж тебя одного отпустит, ты там от волнения фамилию свою забудешь.

А за воротами меня окликнули.

Сначала я его даже не узнал, ведь в прошлый раз он вышел на крыльцо своего подъезда с заспанным лицом, в майке, трениках и тапках на босу ногу. Теперь передо мной стоял парень в отглаженной белой рубашке и брюках, с четким пробором. Под мышкой он держал большой конверт.

— Здорово, тезка, — сказал он, протянув руку. — Иду на почту, документы отправлять, гляжу — у вас выпуск. Я потому у ворот и задержался. Поблагодарить тебя хотел.

— Здорово. — Я пожал руку. — Меня-то за что? Я ведь тебя, получается, под всю эту прессу и подставил.

— Да брось… — Он усмехнулся. — После того как ты в телевизоре сказал: дайте, мол, человеку выспаться, журналистов от моего подъезда как ветром сдуло. Впервые за неделю выспался, мать блины напекла на радостях.

— Ну, тогда квиты, тезка.

У ворот с самого утра толклись бабушки и деды, пришедшие встречать своих, и разговор наш они, понятно, не пропустили. Дед с газетой под мышкой громко спросил у соседки по лавке:

— Это который же из них пятьсот набрал?

— Оба и набрали, — не растерялась соседка. — По двести пятьдесят на брата.

Вокруг засмеялись, и мы с тезкой тоже. Он приподнял конверт, показав аккуратно выведенный адрес:

— На экономический документы отправляю, как и собирался. — Он еще раз стиснул мою ладонь. — Удачи в Новосибирске, тезка. А если и там выиграешь, опять всем скажу, что это не я, ха-ха! Уже по привычке.

Он ушел в сторону почты, а Пашка посмотрел ему вслед и признал:

— А он ничего, нормальный. Я бы на его месте до сих пор на тебя дулся.

До мореходки шли пешком, вдоль порта. За заборами ворочались краны, тянуло мазутом и рыбой, и где-то там, на пирсах, шла отцовская смена. Пашка нес свои бумаги в картонной папке и на ходу шевелил губами, повторяя не то анкету, не то клятву.

— Паштет, ты чего там бормочешь? — не выдержал Витек. — Тебя там на учебу принимать будут, а не в разведку зачислять. И не мандражируй, рыжий, тебя с твоими баллами и так с руками оторвут.

— А вдруг спросят, почему я именно в мореходку иду? — отозвался Пашка, не отрывая глаз от папки. — Надо же ответить нормально, а не как обычно.

В приемной под потолком крутился вентилятор, гоняя жару по кругу, а за столом сидела полная женщина со штампом наготове.

— Редько? — Она разложила Пашкины бумаги перед собой. — Так. Аттестат, справка о результате Испытания, фотокарточки, справка из поликлиники… Все на месте. Аттестат остается у нас, вот тебе расписка о приеме документов. В четверг к восьми, натощак, — комиссия на профпригодность. У нас море, Редько, там со слабым сердцем делать нечего.

— Слышали⁈ — Пашка обернулся к нам, сияя. — Комиссия! Как у летчиков!

— До четверга ты у меня пока абитуриент, а не курсант, — уточнила женщина, но уголки губ у нее дрогнули. — Вот пройдешь комиссию — тогда и про летчиков поговорим. Следующий!

На крыльце Пашка спрятал расписку в опустевшую папку и прижал ее локтем покрепче.

На обратном пути вышли к парапету. День стоял белый от жары, у воды визжала малышня.

Витек взял три кружки кваса и отмахнулся от моей мелочи:

— Убери. Свои люди, сочтемся.

Но я все равно отдал, причем за три кружки. Моя очередь.

Пашка пристроил на парапет тетрадь с автографами и вдруг притих.

— Ну, вот и все, мужики, — проговорил Витек, отхлебнув. — Ты с осени в мореходке, Гончар в конце июля укатит на свою олимпиаду, вернется в августе. А там, думаю, его уже все вузы страны начнут на себя тянуть. А я в городе остаюсь, дел полно. Кто-то же должен за двором смотреть.

— Так до конца июля еще вон сколько! — вскинулся Пашка. — И август потом весь!

— Август весь наш, тут не спорю, — согласился я. — Ну, почти. Только июльские недели вряд ли я вам составлю нормальную компанию. Со вторника сажусь за учебники и до самого поезда, а то и Новосибирска, не вылезу. Меня туда не грамоту вручать зовут. Не хватало еще на всю страну опозориться.

— Вот тебе и погуляли, — огорчился Пашка. — Гончар, ну хоть по воскресеньям-то?

— По воскресеньям буду. — Я отхлебнул кваса. — Про то и речь, парни. Лето такое, как это, у нас, похоже, последнее. Втроем, с квасом и без забот. Дальше уже кто куда, и дай бог хотя бы на каникулах видеться.

Пашка посмотрел на меня, на Витька, открыл рот и закрыл. Витек покрутил кружку, взболтав осадок.

— Значит, гуляем это лето как следует, — решил он. — Чтоб было что вспоминать по вашим кубрикам и общежитиям. И это… — Он смутился. — Надо бы… с девчонками какими-нибудь замутить, а? А то…

Он покраснел, а я, честно говоря, не сразу даже понял, о чем он. А когда дошло, мысленно улыбнулся. Вот же проблему нашел. «Да будут у вас еще девчонки, парни, успеете насладиться прелестями плотской любви! Просто спешить не надо, чтобы не смазать и не испортить…» А вслух сказал:

— Не знаю. — И пожал плечами: — Я хочу по любви, чтобы аж в ушах от чувств звенело. А просто так… Не, так не хочу.

— А мне желательно, — буркнул Пашка. — А то в мореходке пацаны засмеют. Только не с кем.

— Ну, давайте за то, чтобы было с кем! — предложил я.

Мы стукнулись кружками. Квас был теплый, день длинный, и уходить не хотелось никому.

Но домой все равно пришлось идти.

Вечер прошел тепло, по-домашнему, и батя даже приосанился после всех событий и был непривычно разговорчив.

Вот только ночью мне не спалось.

Аттестат с вложенной распиской стоял на полке, рядом лежала карточка с пятьюстами баллами, и выходило, что все школьные бумажные дела я закрыл. Оставалось разве что дождаться официального приглашения на подтверждение, к которому должны приложить билеты и все сопутствующее.

Но было еще одно дело, о котором, кроме меня, не знал никто, и касалось оно системы.

История операций разблокирована? Разблокирована.

Вот и проверим, что в той истории записано.

Я сел на кровати и вызвал раздел.

Со вторника я засел за учебники, как и обещал парням у парапета.

У геймеров моего мира это называлось гриндом. Когда делаешь одно и то же, пока не станешь сильнее. Здесь я называл это проще — зубрежкой. С утра математика, после обеда физика, вечером все остальное, и так по кругу, пока строчки не начинали расползаться.

Сначала я гонял базу: формулы, определения, типовые ходы — все то, что после Испытания с чистой совестью выбросил из головы. И вот тогда-то и ощутил, насколько проще стало запоминать.

Формулы, которые тогда приходилось вспоминать с усилием, теперь схватывались сразу и не забывались. Очевидно, так работал бонус за перевыполнение задания системы.

Таська приносила мне бутерброды и ставила тарелку на угол стола, подальше от тетрадей, чтобы случайно не запачкать.

— Ешь, гений, — говорила она. — Ты вчера про обед забыл, так что мама велела мне за тобой следить.

Сама она усаживалась рядом на подоконник со своим «Человеком-амфибией» и в мои формулы не лезла. Кино про Ихтиандра я в детстве знал наизусть, но вот книгу так и не осилил. Глядя на Таську, я начинал подозревать, что зря.

Мать выключала мне свет, зевая:

— Все, Ромка, второй час ночи. Ложись спать, глаза испортишь. Все одно спать надо, так лучше ночью, как все.

Она была права, так что спорить я не стал, а просто перенес зубрежку на утро и вставал с отцовской сменой. Отец в мои дела не лез. Заглядывая ко мне по дороге на кухню, он опускал ладонь мне на затылок и спрашивал примерно одно и то же, просто разными словами:

— Опять не завтракавши сидишь, Ром?

— Позавтракаю, пап. Вот только дорешаю.

А потом пошли письма.

Почтальонша носила их пачками, перетянутыми резинкой, и однажды, не выдержав, пожаловалась матери:

— Вы бы, хозяйка, абонентский ящик завели, как у конторы. Сумка у меня хоть и казенная, а не резиновая: столько писем на один адрес я отродясь не носила.

Сходив после получения аттестатов в библиотеку, я выписал из справочника для поступающих адреса и разослал письма, так что теперь приемные комиссии отвечали. Пели все одну песню: и общежитие нового типа, и повышенная стипендия, и самая передовая в стране наука.

— «Лаборатории мирового уровня, столовая с трехразовым питанием…» Ромка, а МГУ-то как стелет! Может, туда? — Отложив письмо, мать посмотрела на отца.

— Стелить все мастера, Оль, — отозвался отец из-за «Светлогорского вестника». — Ты лучше посмотри, что у них с общежитием написано, где парню жить придется. Не в лаборатории же мирового уровня.

Писала и ближняя, и дальняя родня, включая ту, что вспомнила о нас только этим летом. Писали и вовсе незнакомые люди — просто «Светлогорск, школа номер три, Гончарову», и школа исправно передавала. Из одного такого конверта выпала фотокарточка девушки и список ее достоинств. Достоинства были такие, что я покраснел, потому что читали письмо всей семьей.

— «А еще я хозяйственная, веселая, окончила курсы кройки, жду ответа»… — с выражением прочитала мать. — Отвечать будем, жених?

— Он занят, — отрезала Таська. — Он же сказал всем, что девушки потом, чего они все к нему лезут?

Я на всякий случай уткнулся в задачник поглубже. Капец, в семнадцать лет меня уже сватают по переписке.

Город помаленьку остывал и переключался на обычную жизнь. Да, на улице на меня еще оглядывались, но уже без ажиотажа, и только тетя Катя с первого этажа исправно докладывала матери, кто из соседей что про нас сказал. По большей части хорошее, но пошли и первые звоночки. С чего-то решили, что Гончаровы зазнались, «из грязи в князи» и прочую подобную ерунду тетя Катя приносила исправно. В общем, всегда добавляла ложку дегтя. Возможно, сама и придумывала. Так сказать, превентивно. Вот только стоит мне облажаться в Новосибирске… Ох, как они все оторвутся! Нет, нельзя лажать.

С этими мыслями я еще активнее грыз гранит науки. Слава богу, в моем случае срабатывало что-то вроде мышечной памяти, только в смысле знаний. Многое, что я зубрил, находило старые участки и отделы, а там и полочки в мозгу, куда когда-то другой я складывал выученное в школе и политехе.

К середине июля я перебрался в библиотеку, потому что Таська достала меня своими бутербродами, заставляя есть их каждый час и запивать сладким чаем собственного приготовления. А в читальном зале хотя бы никто не заглядывал в комнату и не хихикал над ухом, читая Ильфа и Петрова.

Как-то раз, придя туда, я увидел, что у окна за столом сидит Кира Ясенева, а перед ней лежат три раскрытых сборника разом.

— Надо же… Гончаров, — вполголоса удивилась она, когда я подошел. — А я думала, знаменитости дома готовятся.

— Сбежал, — объяснил я. — Дома то обед, то родня по телефону, то мать письма вслух читает, то батя одобрительно хмыкает. Сбивают. А тут тишина.

Она посмотрела на задачник у меня под мышкой и покачала головой:

— Этот отложи, Ром, он слишком простой. Я тут сборники прошлых всесоюзных олимпиад откопала, в дальнем шкафу лежали. — Она подвинула мне стопку со своего стола: — Бери из этих. Уровень совсем другой, я проверяла.

— Спасибо, Кира. Сама-то далеко по ним продвинулась?

— Достаточно, чтобы понять, как мало времени. — Кира придвинула к себе верхний сборник. — Все, Гончаров, не отвлекай меня. Считай, что нас тут двое и оба заняты.

— Молодые люди, — не отрываясь от формуляров, призвала к порядку строгая женщина за стойкой, — в читальном зале разговаривают шепотом. А лучше — никак.

Мы уткнулись каждый в свое. Больше почти не разговаривали, но зубрилось рядом с ней почему-то лучше. Кира щелкала задачи одну за другой, не поднимая головы, и отставать было стыдно.

Задачи из ее стопки поначалу шли туго: с виду школьные, а внутри у каждой второе дно. Зато и запоминались намертво, вместе с ходами, на которых я спотыкался. Под конец недели строгая библиотекарша Маргарита Павловна сжалилась и выдала мне половину стопки на дом.

После двадцатого июля, когда я занимался уже дома, в коридоре затрезвонил телефон. Звонил директор.

— Гончаров? Зайди в школу, тебе пакет. Из Новосибирска, между прочим.

В кабинете он выложил передо мной плотный конверт с гербом. Печать была сургучная.

— Расписывайся и вскрывай при мне, — велел Семен Аркадьевич. — Я, Роман, такой же любопытный, как и ты, только совесть не позволяет чужие письма читать. Хотя мог бы воспользоваться служебным положением.

В конверте лежали три бумаги. Первая была короткая: «Гончаров Роман Петрович допущен к участию во всесоюзном подтверждении результатов Единого испытания, проводимом с первого по пятое августа 2003 года в городе Новосибирске». Вторая была подлиннее: «При себе иметь: паспорт, карточку результата Единого испытания. Явка на вокзал не позднее чем за час до отправления, к уполномоченному Государственной комиссии по области».

— Вот это и есть главное, — постучал по строчке через мое плечо Семен Аркадьевич. — Он вашу группу до Батайска довезет, а там вагон прицепят к скорому «Обь», и соберется уже вся областная делегация. Дорога, жилье и питание — за счет комиссии, обратные талоны выдадут в Новосибирске. А согласие родителей на поездку несовершеннолетнего школа взяла заранее, когда мы отправляли материалы после областной проверки, так что об этом, Роман, не думай.

Третьей была плотная бумага с водяными знаками. Вверху стояла надпись: «Литерный талон. Предъявителю предоставляется место в литерном вагоне», ниже шли номер поезда, вагон и место, а под ними жирным шрифтом стояли дата и время отправления, двадцать седьмое июля, и дата прибытия, тридцатое.

— Литерный, — с уважением прочитал директор. — В мое время в таких вагонах одно начальство и ездило. Что ж, Роман, школьная часть на этом кончилась. Дальше все зависит от тебя.

Под ребрами екнуло. До этой минуты Новосибирск был чем-то абстрактным, а теперь у него появились номер поезда, вагон и место.

— Спасибо, Семен Аркадьевич. За все спасибо.

— Иди уже. — Он отвернулся к окну, но уши у него покраснели точно так же, как тогда, в машине, когда он вез нас с отцом из области. — И это… Вернешься — зайди, расскажешь. Не в газете же мне про своих учеников читать. Клавдию Петровну позовем, чайку попьем, да?

— Обязательно, Семен Аркадьевич, — улыбнулся я.

Дома талон изучили всей семьей. Поднеся его к лампе, мать потрогала водяные знаки.

— «Предъявителю предоставляется место в литерном вагоне», — вслух прочитала Таська все подряд, до типографского номера внизу. — Значит, тебя повезут отдельно от людей. Как посылку.

— Двадцать седьмое, понятно, — сказал отец, взглянув на дату, и пошел к антресолям за чемоданом. Оттуда донеслось: — Значит, собираться пора, Ромка.

— Я пока не могу, бать, — отмахнулся я. — Потом.

И вернулся к задачникам, только зубрежка не шла. Из головы не выходил Столяров, который тогда, в области, бросил мне уже в спину: «Таких результатов Испытание еще не видело. Надеюсь, ты не посрамишь честь области». Я тогда промолчал, потому что отвечать было нечего: ведь и сам не знал, зачем еду, мне просто велели.

А вот теперь знал точно. Ехал я не оправдываться и не отбывать номер. Я ехал выигрывать.

В пятницу закрыл последний сборник из Кириной стопки и отнес всю пачку обратно в библиотеку.

Вечером дома было тихо, только за стеной вполголоса переговаривались родители.

— … и носки шерстяные положи, Петь. Сибирь все-таки, а ночи там и в августе холодные.

— Положу, Оль, — отозвался отец. — Ты еще одеяло ему в чемодан утрамбуй. И ушанку не забудь, мало ли.

Таська за своей дверью шуршала страницами.

Утром в субботу мать раскрыла на моей кровати чемодан и первым делом уложила на дно свитер.

— Носки шерстяные, две пары, — отсчитала она, добавляя сверху. — И куртку бери, Ромка, не спорь. Это же Сибирь, там и летом ночи ледяные.

— Мам, я на неделю еду, — напомнил я. — В Новосибирске сейчас такое же лето, ну, может, на пару градусов прохладнее нашего.

— Вот на эти пару градусов и оденешься.

Спорить я не стал, потому что мать в такие минуты слышала только себя. Зато отец, заглянув по дороге на кухню, оценил растущую гору вещей и молча переложил половину обратно в шкаф.

— Петь! — возмутилась мать. — А если там холода ударят?

— Не декабрь там, Оль, а июль-август, — отозвался отец, вернув на полку и одеяло, которое я проглядел. — Будет мерзнуть — купит что-нибудь. Он у нас теперь парень с деньгами, сотня Черкасова так и лежит нетронутая. Возьмет с собой, мало ли.

Со второй сумкой вышло хуже, ведь в нее мать укладывала еду. Пирожки с картошкой, пирожки с яйцом, вареные яйца, огурцы, помидоры, зеленый лук, чеснок, отварная курица, соль в спичечном коробке. Сумка росла на глазах и к обеду перестала закрываться.

— Мам, нас же там кормить будут, — попробовал я. — За казенный счет, в бумаге так и написано.

— Знаю я, какое оно, казенное, — постановила мать, утрамбовывая очередной кулек. — Поешь домашнего, потом спасибо скажешь.

После чего она принесла из своей комнаты плоский деревянный футляр с крышкой на пазах.

— А это от деда, на удачу. Сам выстругал, ручки складывать.

Футляр я уложил в чемодан, поверх документов.

Гитару собрал сам: протер деку, ослабил струны, чтобы не повело в дороге, и застегнул чехол на все пуговицы.

— А гитара тебе там зачем? — удивилась Таська, следившая за сборами с порога. — Ты же на олимпиаду едешь, а не на конкурс песни.

— Поезд идет трое с лишним суток, Тась, — объяснил я. — Учеба учебой, но живому человеку нужно иногда подышать, понимаешь?

Таська посмотрела на меня удивленно, потом кивнула.

— Извини, Ром. Просто не все во дворе радуются за тебя. Некоторые ждут, что ты провалишься.

— Не провалюсь, — пообещал я.

Вечером, когда сумки выстроились в коридоре, отец позвал меня на кухню, выложил на стол деньги и разделил их на три кучки.

— Смотри, Ром. Одну часть клади в кошелек и держи на виду. Вторую спрячь во внутренний карман, к документам. Ну а третья — это твой НЗ, спрячь в носок, на самое дно чемодана. — Он пододвинул кучки ко мне по одной. — В дороге всякое бывает, а так хоть весь капитал разом не потеряешь.

— Пап, там же литерный вагон. Небось и охрана имеется.

— Охрана охраной, а порядок порядком. — Отец поднялся и уже от двери добавил: — Мать не учи, пусть собирает как знает. Ей так спокойнее, а ты не надорвешься, если на пару кило больше потаскаешь.

В воскресенье я проснулся раньше будильника и, стараясь не скрипеть дверями, выбрался из дома.

Город еще спал. Я прошел пустыми дворами, мимо закрытого киоска, и оказался на Косе. Утренняя вода была спокойная, и на всем берегу ни души.

Тут, у этой воды, тридцать первого мая кончился Ромка. Я жил в его доме, носил его имя и обнимал его мать, а сюда за все лето так ни разу и не зашел дальше сухого песка. Даже на дне рождения Пашки сидел спиной к воде. Долг висел на мне с самого первого дня, и уезжать с ним я не хотел.

Можно было, конечно, дождаться помощи от системы: полный курс плавания, снятие страха, что там еще отыщется в каталоге. Только этот долг я должен оплатить сам.

Раздевшись, сложил одежду на песок и направился к воде. Шел, едва передвигая ватные ноги и пытаясь унять колотящееся от ужаса сердце.

Зашел по щиколотку. По колено. Вода за ночь не остыла, но дыхание сделалось частым и рваным, судорожным. Сердце панически рвалось из груди. Прикрыв глаза, я постоял, дождался, пока оно слегка уймется, убедившись, что умирать никто не собирается, и пошел глубже. По пояс. По грудь.

Дальше дно уходило вниз. Туда я не полез, просто повернул вдоль берега и оттолкнулся там, где в случае чего мог встать.

Первые гребки вышли судорожными. Я хлебнул морской воды, закашлялся и чуть не повернул к берегу. Потом откуда-то из прошлой жизни, из бассейна, куда я ходил, пришел ритм: гребок, выдох в воду, вдох над водой. Тело слушалось, и дыхание выровнялось.

Я отошел от берега настолько, чтобы не доставать ногами, перевернулся на спину и замер, раскинув руки. Надо мной висело пустое утреннее небо, вода держала, и ничего страшного ни в том, ни в другом не было.

Обратно я плыл не спеша. У самого берега встал на дно и постоял по пояс в волнах, привыкая к простой мысли, что вода — это снова просто вода.

— Дальше я сам, Ромка, — сказал я вслух.

После чего обсох, оделся и пошел домой, где уже гремели посудой.

За завтраком я ел за двоих, потому что после купания голод проснулся зверский. Отец поглядывал на мои мокрые волосы, но спрашивать ни о чем не стал.

— И Кире помогай, если что, — спохватилась мать, провожая меня из кухни. — Директор же на весь зал сказал: вдвоем от школы едете. Вы там на весь город одни, а кругом чужие.

— Мам, это Кире-то помощь нужна? Скорее уж она меня на буксире потащит.

К поезду мы приехали за час, как предписывала бумага. На перроне пахло нагретыми шпалами и дымом, у столба с табличкой «Светлогорск» топтались голуби, и я сразу понял, что тихих проводов не получится. У зеленого литерного вагона с кремовой полосой по борту толпилось полкласса, и командовала погрузкой, конечно, Ирка Мавриди.

— Чемодан под нижнюю полку, сумку наверх, гитару отдельно, не кантовать! — распорядилась она. — Гончаров, у тебя какая полка? Нижняя? Значит, под свою и задвинешь.

Она же сунула мне конверт с теми самыми снимками на школьном крыльце, которые я так и не забрал из школы.

— Твои два экземпляра, Гончаров. Один тебе, а второй в Новосибирск повезешь, будешь показывать, какой у тебя замечательный класс.

— Покажу обязательно, Ир. Пусть завидуют, какие у нас девчонки красивые.

— Скажешь тоже, — фыркнула Мавриди. Потом уставилась на Наташку и вздохнула: — Сейчас-то чего ревешь?

— Я не реву, — открестилась Гурьева. — Солнце в глаза ударило.

— Гончаров, привези мне из Сибири кедровую шишку! — заорал через головы Зайченко.

Пришла и тетя Катя с первого этажа, хотя ее, кажется, никто не звал.

— От всего подъезда я Ромку провожать пришла, Оля, — объяснила она матери. — Велено передать, чтобы ехал спокойно. Мы уж тут за него всем домом болеем!

У того же вагона стояли и Ясеневы: Кира, ее мать и высокий сутулый мужчина в летней шляпе. Мавриди отнесла Кире ее конверт со снимками, а моя мать пошла знакомиться.

— Так вы, значит, Кирина мама? — обрадовалась она. — А пирожки вы ей в дорогу положили?

— Бутерброды, — растерялась та. — Она больше не съест.

— Какие бутерброды, трое суток ехать! Ромка, слышишь? Поделишься.

— Спасибо, не надо, — подумав, ответила Кира. — Я в поезде не ем.

— В поезде все едят, — отрезала мать. Кирина мама на это только кивнула.

Уполномоченный Госкомиссии, сухой мужчина с папкой, нашел нас в этой толпе сам.

— Гончаров Роман Петрович? — Он отметил меня в списке и вернул талон. — Документы и карточку результата держите при себе. Посадка за пятнадцать минут, из вагона до отправления не выходить.

Он двинулся дальше по перрону, к кучке незнакомых ребят с чемоданами, таких же, как я, только из соседних городов и районов.

Его место занял Пашка.

— Ромыч, ты там вернись с победой, понял? — потребовал он и потряс мою ладонь. — Я же теперь всем говорю, что мы с тобой десять лет за одной партой просидели!

— Врешь ведь, Паш, — улыбнулся я, вспомнив, что удалось узнать о настоящем Ромке по рассказам классной. — Нас Клавдия Петровна рассаживала чуть не каждый год.

— Для истории сойдет! — отмахнулся он и сунул мне тетрадь в клеенчатой обложке. — И вот еще. Распишись свежим числом, вроде как твой последний автограф перед олимпиадой. Потом дороже будет.

— Ручку тогда давай, дальновидный.

Из-за Пашкиного плеча выдвинулся Витек и оттер рыжего в сторону.

— Давай, Гончар. — Он пожал руку коротко, по-деловому. — Вернешься — я тебя квасом угощу домашним. Настоящим, холодным, из погреба, а не тем, что из ларька.

Директор подошел уже под конец. Сперва он отыскал в толпе уполномоченного и передал ему запечатанный конверт — характеристика и школьные бумаги, все как положено, — и только потом повернулся ко мне.

— Ну, вот и все, Роман, — сказал Семен Аркадьевич, пожав мне ладонь и не сразу отпустив. — Скажу коротко. Возвращайся с победой.

Обняв меня так, что хрустнули лопатки, мать сунула мне в руки сумку с провизией.

— Пирожки, яйца и курицу съешьте в первый же день, Ромка, испортятся! И звони с вокзалов, слышишь? На больших станциях переговорные есть, я узнавала.

— Ну, Ром. — Отец протянул руку и стиснул мою ладонь. — Телеграмму дай сразу, как доедете. Не домой, а мне на работу, в диспетчерскую: там быстрее принесут, я сам матери передам.

— Дам, пап.

— И вот еще что. Неважно, как там все пройдет. Ты нас с матерью уже сделал самыми счастливыми, когда родился, понял?

— Понял, пап.

Последней подошла Таська и, оглянувшись на мать, протянула мне «Аленку».

— Держи. Только ешь, когда будешь читать что-то интересное. Так вкуснее.

— Спасибо, Тась. С меня сибирский сувенир.

— Два, — деловито уточнила сестренка. — Тебя же почти две недели не будет. И книжки посмотри там интересные для меня.

Кира указание уполномоченного приняла буквально. Молча обняла мать, кивнула отцу и ушла в вагон, пока остальные еще прощались.

Проводница в отглаженном кителе сверила мой талон со своим списком и посторонилась, пропуская в тамбур.

— Наш поезд, молодой человек, отправляется минута в минуту, — предупредила она вслед. — На станциях от вагона далеко не отходить, догонять будете за свой счет.

Внутри литерный вагон оказался не чета обычным: ковровая дорожка во весь коридор, белые занавески, тишина.

Я нашел свое купе и откатил дверь.

Внутри было все под стать: две полки вместо четырех, лампа под матерчатым абажуром, на столике стаканы в тяжелых подстаканниках.

А еще там лежала стопка знакомых сборников. За ней, у окна, с карандашом в руке сидела Кира.

— Гончаров? — удивилась она, подняв голову. — Ну конечно. Кто же еще.

— Одноклассников, выходит, селят вместе? — спросил я, задвигая чемодан под полку.

— Городских — вместе, так уполномоченный распределил. — Кира подвинула стопку, освобождая мне половину столика. — Устраивайся. До Новосибирска ехать трое с лишним суток, все успеем. И позаниматься, и разобраться. В Новосибирске таких, как мы, будет тысяча. Один лишний балл может поднять тебя в итоговом рейтинге на десятки позиций.

— Ага, — согласился я, пристраивая гитару в угол. — Будем готовиться. Но на всякий случай предупреждаю сразу, что петь по заявкам не стану.

— Нужны мне твои песни, Гончаров. — Кира снова склонилась над сборником. — Задачи решай.

Поезд дернулся и мягко пошел. За окном поплыл перрон. Там мать махала обеими руками и что-то кричала, отец поднял ладонь, Пашка бежал за вагоном и тоже что-то орал, а Таська просто стояла и смотрела.

Потом перрон кончился, и мимо окна двинулся город: пакгаузы, портовые краны над заборами, водонапорная башня, дальний блеск залива с ниточкой Косы. Потом кончился и город, спрятавшись за лесополосой.

Я сел напротив Киры и придвинул к себе верхний задачник.

До Новосибирска было еще далеко, а соревнование началось прямо сейчас.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.