© Куличкин С. П., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Война между Российской и Японской империями, по сути дела, решала главный вопрос – кому достанется долговременный, выгоднейший политический, экономический и военный контроль за богатейшими территориями Северо-Восточного Китая (Маньчжурии), Кореи и акваториями Желтого и Японского морей. На первый взгляд оценка хода и исхода войны, проанализированной с достаточной тщательностью, однозначна и в нашей, и в мировой историографии. Россия потерпела сокрушительное поражение, не решив ни одной из поставленных перед страной и вооруженными силами задач.

И это не вкусовые, субъективные утверждения. Все основывалось на тщательном, многомесячном изучении фактических материалов, связанных с событиями войны. Достаточно сказать, что в Главном управлении Генштаба русской императорской армии была в 1906 году учреждена специальная Военно-историческая комиссия во главе с генерал-майором В. И. Ромейко-Гурко из 35 лучших специалистов, которые четыре года изучали десятки тысяч документов и выпустили в свет девятитомный в 16 книгах научный труд «Русско-японская война 1904–1905 гг.». Такая же комиссия работала в Морском генеральном штабе 10 лет и тоже над 16 томами исследований. Докопались, как говорится, до руды, не оставив без внимания малейших фактических неточностей. К этому можно прибавить богато иллюстрированное шеститомное популярное издание истории войны, на переплете которого сошлись в смертельной схватке русский двуглавый орел и японский дракон.

Помимо этого, вышло в свет множество других авторитетных изданий воспоминаний, размышлений о минувшей войне крупных военных специалистов, участников боев и просто любопытных авторов. Не буду перечислять десятки, сотни имен от фельдмаршала Д. А. Милютина до полкового священника отца Митрофана Серебрянского.

Опыт войны внимательно изучался и за рубежом. Особенно в этом преуспела Западная Европа. После Франко-прусской и Русско-турецкой войн 70-х годов XIX века до начала схватки России с Японией просто не было войн крупного масштаба, да еще с привлечением значительных сил армии и флота. Европейские армии вообще забыли, как это нужно воевать на самом деле, а не на картах. Поэтому уже с 1906 года начали выходить в свет книги, другие материалы с обобщением опыта Русско-японской войны. Особенно преуспели в этом военные теоретики, историки Германии и Австро-Венгрии. Там в течение 10 лет отдельными выпусками выходили «Отдельные очерки о Русско-японской войне» и «История войны на море». Не отставали наши вековые заклятые партнеры британцы со своей «Официальной историей войны». В общий хор вступили и быстро набирающие мощь американцы, ибо в японской армии с началом войны работала большая группа американских военных наблюдателей, в числе которых были будущие полководцы П. Марч и Дж. Першинг. А уж как разродилась японская официальная и популярная литература, и сказать трудно. По известным причинам главным трудом стало «Описание военных действий на море в 37–38 годы Мейдзи». Если к этому прибавить многочисленные записки западных военных агентов, корреспондентов при штабах воюющих сторон, то станет совершенно понятно – нераскрытых тайн войны просто не может быть.

Война получила немедленный отклик в искусстве. Картины художников Вещилова, Владимирова, Мазуровского. Знаменитые романы Степанова «Порт-Артур», Новикова-Прибоя «Цусима», японца Сакураи «Живые снаряды». Бессмертный вальс Ильи Шатрова «На сопках Маньчжурии», песни «Плещут холодные волны», «Наверх вы, товарищи, все по местам», «Раскинулось море широко». Японские песни «Боевой товарищ», «Цусима». Художественные кинофильмы «Порт-Артур», «Крейсер «Варяг», японский фильм «Высота 203». Все это образцы большого искусства на века.

И все же. Все же. Заинтересованному человеку, особенно знакомому со многими вышеперечисленными работами, очень скоро становится понятно, что не все так однозначно в твердо установившихся оценках хода и итогов войны. Сразу же возникает некоторое дежавю с Восточной (Крымской) войной. Действительно, в обеих войнах Россия потеряла основную часть военно-морского флота. Там героическая оборона Севастополя, здесь – героическая оборона Порт-Артура и их трагическая гибель. Это заметно сразу. А потом начинают возникать вопрос за вопросом. Теперь уже не возникает сомнения, по крайней мере в нашей историографии, что Россия Восточную (Крымскую) войну не проиграла, а потерпела лишь частное поражение. Сдали Севастополь, но покорили полностью Кавказ, отбили соединенную Европу на Балтике, Севере и даже на Камчатке. Да и потери противников оказались вполне сопоставимы. И где тут разгром? Не прошло и 20 лет, как Россия вернулась на мировую арену первоклассным основным игроком. В войне с Японией мы бесспорно тоже потеряли большую часть военно-морского флота, после длительной борьбы капитулировали в Порт-Артуре. Потерпели ряд необязательных поражений в Маньчжурии. Но что же в итоге? Почему вопреки всякой логике после победоносного Мукдена, уже через два дня после блистательной цусимской победы японцы тайно обратились к американскому президенту Теодору Рузвельту с ОТЧАЯННОЙ просьбой о посредничестве в мирных переговорах с Россией. Копнув глубже, мы заметим, что это была уже третья попытка японцев. Впервые японцы запросили мира еще в июле 1904 года, ровно за месяц до их «блестящей победы под Ляояном». А уж потом было взятие Порт-Артура, где они потеряли втрое больше людей, и победоносный Мукден.

Как тут не согласиться с видным историком А. Сахаровым: «Мукден как раз и был такой последней битвой, последним поражением, вернее отступлением русской армии, после которого Япония воевать дальше практически не могла». А Россия только-только набрала еще и не полную силу, но против каждой японской дивизии у нас был уже корпус. И Цусима ничего не изменила в стратегии войны и не имела решающего значения для ее исхода. Материальные и моральные силы Японии катастрофически упали, в армию набирали мальчиков призыва 1906 года. Япония надорвалась. Справедливости ради надо сказать, что после многих лет у нас появились попытки нарисовать истинную картину тех событий. Я имею в виду работы известного историка членкора РАН А. Сахарова, историков А. Лобанова, Д. Лихарева, Е. Мезенцева и других, которые убедительно развенчали главный миф, связанный с ходом и итогами войны. И мы в нашей конкретной работе, не вдаваясь в общеизвестные факты, все-таки отметим несколько важных моментов истории «несчастной войны». Попытаемся избавить читателя от некоторых стереотипов. Конечно, не претендуя на истину в последней инстанции.

По-настоящему дальневосточный вопрос возник только к концу XIX века. До этого в богатейшем во всех отношениях районе мира существовало относительное затишье. Особенно по сравнению с Европой, с ее непрекращающимися войнами за европейское (мировое) господство. Даже спокойнее чем на Ближнем Востоке и в Африке. Это не означает полную тишь и благодать. Просто главные страны Дальнего Востока, а это прежде всего Китай, Япония, Корея, уже долгое время пребывали в состоянии какого-то цивилизационного застоя, закрытыми от всего мира многовековыми традициями и всем укладом жизни. Там, особенно в Китае, Корее, да и в Японии, все еще сильно и дурно попахивало средневековьем с его феодальной раздробленностью и межрегиональной враждой. А ведь какие были цивилизации – родоначальники пороха, бумаги, компаса, фарфора, книгопечатания и прочих достижений человеческого разума, недоступных спесивой Европе. Кстати, в некоторых постулатах до сих пор.

Больше всего не повезло Китаю и Корее. Конечно, Европа не могла обойти вниманием такие богатейшие, неосвоенные ею территории. Главным бенефициаром выступала, конечно, Великая Британия. Мало ей было Индии, Канады, Австралии, Новой Зеландии, половины Африки и Ближнего Востока. На пике могущества она владела всем миром, и это могущество требовало постоянного наращивания мощи, богатства за счет все новых колоний. Начали с открытого грабежа Китая. Не вдаваясь в общеизвестные подробности, отметим первую так называемую опиумную войну 1840–1842 годов с династией Цин. Итогом стало присоединение к Британской империи Гонконга, который только совсем недавно вернул себе Китай. Аналогично по-хозяйски англичане обосновались в Нанкине, Шанхае, Амое. Через 15 лет, одурманенные победой над Россией в Восточной (Крымской) войне, уже вместе с давними «недружественными союзниками» французами окончательно довели Китай до экономической, вассальной зависимости, захватив Пекин, Кантон. Англия поставила под свой контроль всю территорию Китая по реке Янцзы. В китайских портах обосновались и французы, «получив» концессии на строительство железных дорог. Кстати, подсуетились и мы, но вполне справедливо по Пекинскому договору 1860 года. Возвратив себе отторгнутые прежде Китаем Приамурский и Уссурийский края. Англичане захватили без всяких договоров вассальную Китаю Бирму. До Кореи руки европейцев пока не дотянулись. В целом же все были довольны друг другом и вроде бы успокоились, если бы не появившиеся на арене два новых игрока.

Главным из них оказалась, как ни странно, Япония. Япония до середины XIX века по сравнению с Китаем и Кореей была страной более закрытой от внешнего мира. Полностью был открыт для иностранных судов только порт Нагасаки, и это в то время, когда по Китаю и Корее уже вовсю гуляли «европейские цивилизаторы». Собственно Корея, по сути, оставалась еще частью Китая. Как себя чувствовали в Японии иноземцы можно хорошо представить, прочитав знаменитый на все времена цикл путевых очерков Ивана Гончарова «Фрегат «Паллада». Конечной точкой путешествия в середине века нашего корабля как раз и являлась Япония, с которой глава миссии адмирал граф Е. В. Путятин и установил первые официальные отношения, в очерках описывается как складывались взаимоотношения наших моряков с японцами, но это можно было отнести к каждому европейцу.

Япония во многом выделялась среди своих азиатских соседей именно закрытостью из-за ряда причин. Прежде всего это была страна, лишенная природных богатств, горная, непроходимая, труднодоступная и не очень привлекательная для европейцев. Сначала грабить было нечего, да и некого. При этом это была отдельная цивилизация, единое целеустремленное государство без всяких китайских разборок и разногласий. Единый народ, спаянный верой в божественного микадо (императора), достаточно образованный, чрезвычайно трудолюбивый и терпеливый. Этот народ нужно было только направить в нужное русло. И направили.

Европейцы и американцы не могли долго терпеть такой самобытности и все-таки подтолкнули японские правящие круги к революционным преобразованиям. С момента начавшейся в 1868 году эры реставрации Мэйдзи – реставрации власти божественного микадо началось крушение старых феодальных порядков и переход к капитализму с японской спецификой. Переход практически мгновенный, который и мог совершить именно японский народ в целом, от крупного феодала, предпринимателя до беднейшего крестьянина. Такова Япония, и нам не трудно в этом убедиться даже сейчас. Страна открылась для иностранцев, иностранного капитала. При сохранении феодальных пережитков начала быстро развиваться современная экономика. Очень помогали японцам американские советники, специалисты, инженеры, техники, квалифицированные рабочие. США провозгласили доктрину «открытых дверей» – свободной торговли со всеми странами Дальнего Востока, и прежде всего с Японией. В стране появились совершенно новые заводы и фабрики, железные дороги, зарождался японский рабочий класс. Особенно успешно развивалась обрабатывающая, легкая промышленность, росла внешняя торговля. Ее оборот с 1868 года за какие-то 20 лет вырос с 26 млн иен до 453 млн. Протяженность железных дорог увеличилась в 5 раз, водоизмещение парового торгового флота выросло с 21 тыс. до 577 тыс тонн. Вложения в производство различных машин увеличилось 53 млн иен до 104 млн. Но всей этой бурно развивающейся индустрии требовалось стратегическое сырье, которого в стране не было и без которого страна стала задыхаться. Выход оставался один – взять это сырье силой у соседних стран. Тем более по японским понятиям по определению эти страны и были предназначены стать сырьевой базой для Великой Японии. Японцы уже давно считали себя первыми во всей Азии. Настало время, когда в Токио поняли – армия и флот набрали нужную силу и пора доказывать свое первенство.

Ближе всего находилась Корея, всего-то через Цусимский пролив. В Токио ее считали «ножом, направленным в сердце Японии». А поскольку Корея была в то время, по сути, колонией Китая, то и воспринималась как будущий плацдарм покорения и самого Китая с его неисчислимыми богатствами. Наступать на Корею начали еще в 1876 году с дипломатических угроз Китаю и добились от него договора о «независимости Кореи», попутно захватив порты Пусан, Кенсан, Чемульпо. Китай, конечно, возмутился, но японцы только этого и ждали, развязав в 1894 году быстротечную войну с Китаем. Коротко говоря, японская армия, сосредоточенная к тому времени в Корее, в ряде сражений разбила китайскую армию в Корее и Маньчжурии. Китайский флот, потерпевший поражение в устье реки Ялуцзян, укрылся за фортами хорошо укрепленной крепости Вэйхай, но через месяц в феврале 1895 года комбинированной атакой с суши и моря полностью уничтожен. В марте этого же года японцы высадились на Тайване. Вот когда Тайвань, ставший японской Формозой, был оторван от континентального Китая и остается таковым доныне. Впрочем, не будем забывать, что Гонконг был оторван еще раньше. И где он теперь?

17 апреля 1895 года Китай вынужден был подписать Симонсекский договор. Согласно договору, к Японии отошли Тайвань (Формоза), Пескадорские острова (Пэнхуладао) и Ляодунский полуостров с крепостью Порт-Артур. Китай признавал полную независимость Кореи и обязан был уплатить контрибуцию в 200 млн лян, что составляло треть ВВП Японии и ее трехгодовой бюджет. Рассматривалась возможность экспансии Японии в Индокитай.

Такой исход войны сначала озадачил, а потом и возмутил прежде всего европейцев, которые были уверены, что Китай, да и весь Дальний Восток у них в кармане. А тут появилась «как бес из табакерки» какая-то Япония. Да и России было совсем не безразлично, с каким соседом ей жить на тысячекилометровой границе. Засуетились и американцы, для которых открывающиеся рынки Дальнего Востока, Индокитая были лакомым кусочком. Японцы явно обнаглели, поступают не по понятиям. Так возник дальневосточный вопрос, который окончательно не разрешен до настоящего времени. Японцам уже в апреле 1895 года были вручены ноты Германии, Франции, России с требованием в ультимативной форме отказаться от Ляодунского полуострова. У Японии просто не было сил противостоять такому союзу, и она безропотно пошла на уступки. Союзники сразу забыли о союзнических договоренностях и поспешили как можно скорее урвать для себя хоть что-то. И началось. Германия без консультаций с союзниками «арендовала» китайский порт Циндао. Французы полностью оторвали от Китая Вьетнам. Англичане окончательно утверждаются в Бирме, нацелились на китайский порт Вэйхайвей у северного побережья Шандунга. Засуетились и американцы. После недавнего захвата островов Гавайи, Гуама и Филиппин они тоже устремились в Китай. Правда, пока экономической экспансией усиливая ввоз капитала, развитие концессий. Сенатор А. Беверидж не уставал твердить: «Мы не отступим от возможностей, открывающихся для нас на Дальнем Востоке». Спящий Дальний Восток забурлил, и японцы поняли, насколько сильно вредят их интересам новоявленные партнеры. Более всего их беспокоила такая близкая Россия.

Надо сказать – наше освоение Дальнего Востока усиленно началось с середины XIX века и всегда мирным путем переговоров со слабеющим цинским Китаем и возрождающейся императорской Японией. У Китая в 1858 году по Айгунскому договору мы получили Амурскую область, а в 1860 году по Пекинскому договору, Уссурийский край, Приморье, где и был заложен Владивосток. В Японию в 1853 году прибыла русская миссия вице-адмирала Е. В. Путятина, установившая дипломатические отношения. С тех пор и до конца века японский порт Нагасаки стал естественной обязательной стоянкой русских торговых и военных судов на Дальнем Востоке. Русские моряки и прижившиеся там купцы, ремесленники, обыватели быстро нашли с японцами общий язык, жили во взаимном уважении и даже дружбе. В 1855 году был заключен Симодский договор, по которому Курильские острова к северу от острова Итуруп отходили к России, а Сахалин подходил под совместное владение обеих стран. В 1875 году по Петербургскому договору весь Сахалин переходил к России в обмен на передачу Японии всех 18 Курильских островов.

Скажем прямо – жили вполне мирно и спокойно. Освоению нами Дальнего Востока мешала малочисленность русского населения огромного края и его удаленность от Центральной России. Лучше всех это понимал государь император Александр III, который еще в начале своего царствования уделял самое пристальное внимание Дальнему Востоку и уже к концу 80-х годов принял решение о строительстве уникальной по тем временам Транссибирской железной дороги. Магистрали от Челябинска до Владивостока. Более того, в 1890 году он отправляет сына и наследника Николая в путешествие на крейсере «Память Азова» на Дальний Восток с заходом в европейские порты, Египет, Индию, Сиам, Китай, Японию и возвращением сухопутным путем из Владивостока через всю Сибирь. Цесаревич, несмотря на покушение в Японии, был очень доволен таким путешествием и просто очарован Дальним Востоком, его просторами, несметными богатствами. И, конечно, с благодарностью принял назначение председателем комитета по постройке Транссиба. Более того, вступив после смерти отца на трон, он первым делом заявил, что рассматривает усиление и укрепление влияния России на Дальнем Востоке как важнейшую задачу именно своего правления. Транссиб длиной в 7 тысяч верст был здесь ключевым моментом. Сократить время в пути с 18 месяцев до 18 дней дорогого стоило.

В мае 1891 года строительство дороги началось и к концу Японо-китайской войны дорога дошла до Читы. Правда, образовался разрыв около Байкала, который приходилось преодолевать переправой через озеро. Кругобайкальская ветка дороги предусматривалась обязательно, но теперь важнее было определиться, как дальше вести дорогу к Владивостоку – по непроходимым дебрям вдоль Амура, или через равнинную территорию Маньчжурии. В Петербурге сразу развернулась дискуссия. Главный железнодорожник страны С. Ю. Витте (все помнили какую революцию он произвел в железнодорожной отрасли, как блестяще организовал движение во время Русско-турецкой войны. – С.К.) настаивал направить дорогу кратчайшим путем через Маньчжурию. Это позволяли и благоприятный ландшафт, и сокращение маршрута, и возможность усиления экономического, политического, военного влияния России в Китае, на всем Дальнем Востоке. Дело оставалось за Китаем, а он после неожиданного «освобождения из когтей японского дракона» был готов вступить в союз с кем угодно, лишь бы против японцев. За год войны китайцы быстро поняли, что японцы уготовили им не просто колониальную судьбу, но настоящее рабство. Китайцев они за людей не считали и убивали при малейшем неповиновении. Другое дело – русские. Эти даже по сравнению с остальными «спасителями от японцев» были самыми простодушными и дружелюбными.

Петербург начал переговоры с Пекином о получении концессии на строительство железной дороги через Маньчжурию (КВЖД) в мае 1896 года, когда на коронацию Николая II в Москву прибыл с дружественным визитом самый влиятельный китайский политик канцлер Ли Хунчжан. Договорились быстро, ибо уже первая статья будущего договора гласила: «Всякое нападение, направленное Японией либо против русской территории в Восточной Азии, либо против территории Китая или Кореи, повлечет за собой немедленное приложение настоящего договора». Более всего обхаживал Ли Хунчжана министр Витте, упирая на главное: «Чтобы Россия могла поддержать целостность Китая, ей необходима железная дорога, по которой можно перебрасывать войска». Уже 27 августа договор на строительство и эксплуатацию КВЖД сроком на 80 лет, с возможностью выкупа ее Китаем через 36 лет, был подписан. Формально концессию получило не русское правительство, а Русско-китайский банк, немедленно учрежденный, да еще и с соучастием французских капиталов. Главной здесь являлась все-таки Россия по размеру капитала, содержанию охранной полосы вдоль всей дороги, таможенных льгот.

Через 5 месяцев строительство продолжилось от станции Чита стремительными темпами. И это подтолкнуло к расширению собственного влияния зарубежных концессионеров, особенно Германии и Англии. Китай продолжали рвать на части. Кайзер Вильгельм II, по-родственному тогда еще опекавший молодого Николая II, убеждал его, что они делают общее дело: «Я с интересом буду ожидать дальнейшего развития нашего дела и надеюсь, что как я охотно помогу тебе уладить вопрос о возможных территориальных аннексиях для России, так и ты благосклонно отнесешься к тому, чтобы Германия приобрела порт где-нибудь, где это не стеснит тебя». Именно тогда в Петербурге появилась идея о приобретении на китайском побережье незамерзающего порта, в котором можно было базировать мощный русский военный Тихоокеанский флот. Владивостокский порт на зиму замерзал, и в то время держать там эскадру было проблематично. До сих пор идут споры наших историков, публицистов о том, стоило ли ввязываться в этот проект. Сейчас наш Тихоокеанский флот базируется во Владивостоке и на Камчатке, и ответ вроде бы очевиден. Но тогда у России еще не было Мурманского порта, Северного флота, а значит, прямого выхода в океан. Из Черного и Балтийского морей выходить можно было только через чужие проливы, а Россию это уже не устраивало по политическим, экономическим, военным причинам.

В Петербурге опять появились две группы влияния – за и против. Собственно все были за. Только одна группа во главе С. Ю. Витте считала важнейшей экономическую составляющую, и выступила за создание там торгового порта и флота. В своих мемуарах он не забудет отметить: «Я весьма протестовал против этой меры, высказывал, что такого рода захват, после того как мы провозгласили принцип неприкосновенности Китая, в силу этого принципа заставили Японию покинуть Ляодунский полуостров, а в том числе Порт-Артур Даляньвань… явился бы мерой возмутительной… а рядом открыть большой коммерческий порт, доступный судам всего света, и установить там в гавани порто-франко…» Другая группа во главе с министром иностранных дел графом М. Н. Муравьевым и военным министром А. Н. Куропаткиным требовала именно военного присутствия, военно-морской базы, государь сомневался ровно до тех пор, пока не получил сведения, что англичане вознамерились прибрать к рукам и Порт-Артур. Сведения были абсолютно достоверны. Это, к слову, о том, что наша глубинная разведка работала плохо. Отнюдь.

Вопрос о Порт-Артуре как о военном форпосте и базе военного флота сразу перешел в практическую плоскость. Под рукой оставался сговорчивый Ли Хунчжан. Начались переговоры, и еще до подписания договора в декабре 1897 года с разрешения китайцев русские военные корабли будущей 1-й Тихоокеанской эскадры вошли на рейд Порт-Артура и остались там зимовать. 15 марта следующего года между Китаем и Россией была подписана конвенция, по которой Россия получила в аренду на 25 лет Ляодунский полуостров с портами Порт-Артур, Талиенван, прилегающими островами Эллиот, Блонд, Кеп и другими. России разрешалось проложить к этим портам железную дорогу от любого пункта КВЖД. В крепость сразу же прибыли первые батальоны русской пехоты и батареи артиллерии. На Золотой горе в Порт-Артуре был поднят русский флаг, открывший здесь военно-морскую базу. Началось строительство порта Дальний, который объявили открытым для всех иностранных коммерческих судов.

Такой стремительный бросок России в Маньчжурию явился полной неожиданностью для наших европейских партнеров. Засуетились правительства Англии, Германии, Австро-Венгрии. Более спокойными оставались французы. И уж совсем спокойными – казалось бы, самые обиженные японцы. На самом деле ничего удивительного в этом не было, ибо сразу после ликвидации итогов Японско-китайской войны 1895 года японцы поняли – для них главный и принципиальный враг Россия. В конце года японский парламент принял так называемую программу развития народного хозяйства страны, на самом деле, программу подготовки страны к войне с Россией. За 10 лет страна должна была, по сути, создать целые новые отрасли тяжелой, обрабатывающей, военной промышленности, особенно строительства военного и торгового флота. И дело пошло без всякого промедления. Появились металлургические комбинаты в городах Явата и Нагано, сталелитейные заводы в Токио и Фукуока, налажено производство порохов, броневых листов в арсеналах Осаки, Токио, Курэ. Капиталовложения в промышленность увеличились в 3 раза и составили 122 млн иен, 90 % которых получены от китайской контрибуции по итогам войны. С учетом сроков на развитие на все про все выделялось не менее 900 млн иен. По тем временам сумма колоссальная. Поэтому японцы пока и не возникали, не возмущались, а тихо, методично, с японской напористостью и тщательностью готовились к войне с Россией. Зачем шуметь-то? Темпы. Темпы, несмотря на японскую основательность, были просто фантастическими, и программа практически была закончена через 6 лет с затратами в 773 млн иен.

В России об этом знали и тоже начали подготовку к войне. Правда, как всегда у нас бывает, с раскачкой всевозможными жестами доброй воли, неизменным желанием показать свое искреннее миролюбие и готовность к переговорам. Все эту дальневосточную нервозность, растущие разногласия партнеров неожиданно прервал китайский бунт, вскоре переросший в настоящее восстание, инициированное тайным религиозным обществом «Ихэцюань» («Кулак во время справедливости и согласия»). Душой восстания, конечно, выступила молодежь спортивной организации «Большой кулак», и восстание стало называться Боксерским. Оно и стало ответом на не продолжающееся с начала 1890-х годов закабаление страны иностранцами. Главным лозунгом восстания стал клич «Смерть иностранцам». А главной движущей силой многочисленное крестьянство. Других массовых сил в Китае и не было. Любопытно другое. Ненависть к «иностранным дьяволам» пробудилась и в правящих классах. Хотя последние в китайской традиции все-таки продолжали лавировать между своими и чужими.

Брожение нарастало с 1899 года, а в мае 1900 года вспыхнуло восстание, охватившее весь Северный Китай и Маньчжурию. Главные события развернулись в Печилийском крае вокруг Пекина и в Маньчжурии вокруг КВЖД. Провинциальный Китай полыхнул мгновенно и двинулся к крупным городам Северного Китая, беспощадно уничтожая на пути иностранные миссии, концессионные предприятия, вырезая иностранцев, включая женщин и детей. В июне «боксеры» ворвались в Пекин и осадили дипломатические миссии. В Маньчжурии к «боксерам» примкнули огромные банды хунхузов (разбойников). Вся эта орда обрушилась на русские дорожные посты и поселки вдоль строившейся КВЖД. Кровь лилась рекой. И все-таки у восставших не было никакой общей политической программы, объединенного командования, военных планов, несмотря на то, что к ним примкнули войска регулярной армии, а императрица Цы-Си бежала из Пекина. Там в дружественном или враждебном окружении оставался все тот же «хитрый лис» Ли Хунчжан.

Для нас важнее всего была КВЖД, но от Байкала до Порт-Артура численность войск не превышала 56 тысяч человек со 164 орудиями. Сначала мы и хотели ограничиться борьбой за железную дорогу и своих людей на ней. Выделили для этого примерно 4 тысячи штыков и сабель с 40 орудиями. Но на панические депеши из Пекина немедленно откликнулись все столицы, и уже в мае было принято решение о немедленной организации экспедиционного корпуса и сил флота 8 держав: Англии, Германии, Франции, Италии, Австро-Венгрии, России, Японии и США. Главнокомандующим назначался германский фельдмаршал А. Вальдерзее. Однако дожидаться прибытия всех войск корпуса было уже невозможно. Осажденные посольства взывали к спасению. Тогда командующий объединенной международной эскадрой в Печилийском заливе английский адмирал Сеймур срочно сформировал летучий отряд в 2 тысячи бойцов и из порта Таку через Тяньцзинь бросился с ними на Пекин. Но не рассчитал силы. Сквозь отряды «боксеров» прошел как по маслу. Но пройдя Тяньцзинь, столкнулся с отлично вооруженной 30-тысячной регулярной китайской армией, которая взяла его отряд в клещи и начала методично уничтожать огневым поражением.

Помогли, и это не впервой, русские. Главный воинский начальник на Дальнем Востоке вице-адмирал Е. И. Алексеев бросил на помощь Сеймуру 9-й Восточно-Сибирский полк полковника К. А. Анисимова. Тот сумел прорваться к Сеймуру, и уже вместе они отступили в Тяньцзинь и заняли там круговую оборону 28 мая 1900 года. Отбивались уверенно, пока не подошел посланный Алексеевым отряд 3-й Сибирской стрелковой бригады генерал-майора А. М. Стесселя. Анисимов и Стессель атаковали китайцев навстречу друг другу, 14 июня вырвались из окружения, взяли на ура 6 орудий и погнали китайцев на Пекин. О неоднозначных фигурах Алексеева и Стесселя поговорим позже, а пока отметим, что в это время опять же русские во главе с заместителем Сеймура вице-адмиралом Я. А. Гильдебрантом атаковали прибрежную китайскую крепость Таку. Крепость обороняли около 4 тыс. человек при 177 орудиях. Гильдебрант организовал штурм совместным ударом пехоты 12-го Сибирского полка и огнем пушек канонерских лодок «Гиляк» и «Бобр». 3 июня форты Таку пали. Особенно отличилась штурмовая рота поручика Сильвестра Львовича Станкевича. Он в мировую войну дослужится до генеральских лампас и георгиевским кавалером умрет в 1919 году от тифа в армии Деникина. 24 июня под Тяньцзинь прибыл адмирал Алексеев и принял на себя командование всеми войсками. Неделя у него ушла на подготовку наступательной операции против китайской армии. Все-таки 30-тысячное китайское войско опиралось на целую систему арсеналов и укреплений. 1 июля Алексеев атаковал и концентрическими ударами наголову разбил китайскую группировку. Все 48 китайских орудий были взяты именно русскими солдатами. Путь на Пекин открыт.

К этому времени подошли первые отряды союзников – англичане, немцы, японцы и французы. Группировка союзников насчитывала 35 тысяч человек со 106 орудиями. Ядро ее составляли 7 тысяч сибирских стрелков 2-й и 3-й бригад с 22 орудиями. 19 июля во главе группировки встал генерал-лейтенант Н. П. Линевич. Подробно мы его еще охарактеризуем. А пока отметим, что в ночь на 23 июля он двинулся с 15 тысячами войск на Пекин. 23 июля с боем форсировал реку Пейхо, разбил вновь собранные остатки китайских войск и в ночь на 31 июля подошел к стенам Пекина. 1 августа его войска ворвались в Пекин, и город подвергся жесточайшему грабежу и насилию в основном со стороны японцев и немцев. Японские зверства китайцам были знакомы, а германцы выполняли приказ своего императора Вильгельма II, призвавшего их еще в Бремене перед отправкой на войну учинить над мятежниками самую свирепую расправу: «Германия должна показать себя в Китае таким образом, чтобы и через тысячу лет ни один китаец не осмелился даже косо взглянуть на немца». Остальные союзники, к их чести, в расправах не участвовали. Хотя руки погрели все. С. Ю. Витте в мемуарах напишет: «После того, как был разграблен Пекин, генерал-лейтенант Линевич, получивший за взятие Пекина Георгия на шею, вернулся на свой пост корпусного командира в Приамурский край и вместе со своим багажом привез 10 сундуков различных вещей из Пекина. К сожалению, примеру генерала Линевича последовали и другие военные чины…» Но это просто мелочи по сравнению с теми же японцами. Они вместе с ценностями дворцов вывезли весь государственный серебряный запас Китая.

Далее весь сентябрь войска союзников, а их уже собралось в Печилийской области более 60 тысяч (13 200 русских, 21 000 японцев, 8400 англичан, 8200 германцев, 6800 французов, 5600 американцев, 2500 итальянцев и 500 австрийцев), добили по всей округе разрозненные отряды повстанцев. Теперь лилась рекой кровь «боксеров», китайских солдат, крестьян, женщин с детьми. Прибывший 12 сентября в Тяньцзинь главнокомандующий фельдмаршал граф Вальдерзее явился к шапочному разбору, ибо китайские власти во главе все с тем же Ли Хунчжаном начали переговоры о мире. Во всех этих боях опять отличились особенно русские. 6 сентября генерал Г. К. Штакельберг взял город Бейтам, 9 сентября конный отряд полковника В. Е. Флуга с налету взял Лутай, 18 сентября генерал К. В. Церпицкий взял Гуан и вышел на границу с Маньчжурией.

В самой Маньчжурии борьба за КВЖД началась только в июле месяце, после того как мы сумели сформировать сравнительно мощные группировки в районах Благовещенска, Хабаровска, Сретенска, в Забайкалье и Приморье. Отряды численностью от 1000 до 5000 штыков и сабель с десятками орудий. Но еще до прибытия на театр военных действий германского главнокомандующего там все закончилось. В этих боях отличились войска генералов В. В. Сахарова, Н. М. Чичагова, Н. А. Айгустова, Л. К. Артамонова, полковников П. К. Ренненкампфа и П. И. Мищенко. Позволю себе привести две цитаты из официальной истории А. А. Керсновского:

«К 20 августа Восточно-Китайская ж.д. была в наших руках, и адм. Алексеев предписал всем действовавшим здесь отрядам (15 000 шашек и штыков и 64 орудия) двинуться на Гирин (где он предполагал значительные силы противника) и оставить там II Сиб. к-с ген. Каульбарса. Однако отважный Ренненкампф выполнил всю эту операцию сам с отрядом в 1000 шашек и 6 орудий. 24 августа он выступил из Цицикара, 29-го занял Бодунэ, а 10 сентября овладел Гирином, пройдя за сутки 120 верст, разогнав китайцев и взяв в плен 2000 последних мятежников. Предположенная операция после этого блестящего рейда становилась бесцельной…»

«В половине августа Южно-Маньчжурский отряд, доведенный до 9000 бойцов при 40 орудиях, принял ген. Субботич. 11 сентября он двинулся тремя колоннами – слева ген. Флейшер, в центре ген. Артамонов, справа полк. Мищенко. Китайские силы расположились в двух группах: 6000 у Ню Чжуанга и 16 000 у Айсандцзаня. 11-го же энергичный ген. Флейшер разбил первый отряд и овладел Ню Чжуангом. На следующий день китайцы бежал с Айсандцзанской позиции. 15 сентября ген. Субботич разгромил и рассеял одной лишь артиллерией китайские скопища у Ляояна и 17-го без боя занял Мукден. Вся Маньчжурия была усмирена к 20-м числам сентября, и этим закончилась Китайская кампания».

В октябре 1900 года Ли Хунчжан от имени цинского правительства предложил мирные переговоры, которые начались немедленно, а вот длились практически целый год. Союзники никак не могли согласовать общие требования к побежденным. Япония и Германия требовали принять к Китаю самые суровые репрессии. Россия и США предлагали более мягкие условия. Наконец, сошлись на «Общих требованиях», и 7 сентября 1901 года Ли Хунчжан подписал заключительный протокол. «Общие требования» сводились к настоящему грабежу на сумму примерно в 1,5 млрд рублей с начислением 4 % годовых к выплате всего-навсего до 1940 года. Сумма даже по нынешним временам немыслимая. Эту контрибуцию союзники делили между собой пропорционально. К основному протоколу прибавлялась куча других просто унизительных требований – казни всех руководителей восстания, вплоть до принцев крови, уничтожение всех военных фортов, введение специальной иностранной полиции. Началось долгое мирное переговорное противостояние победителей и побежденных.

Наши западные партнеры не утруждали себя разговорами с китайцами. Брали все сразу и просто силой. Мы же строили КВЖД, дорогу в Квантун, усиливали крепость Порт-Артур, порт Дальний и просто обязаны были обеспечивать стройки военной охраной. Свои войска из Пекина и Печилийской области мы в отличие от союзников вывели еще в январе 1901 года, а по Маньчжурии начался длинный переговорный процесс с Китаем и более с Японией. Сначала все шло неплохо. Наш «агент влияния» Ли Хунчжан был полностью согласен с предложениями посла Э. Э. Ухтомского о временном наличии наших войск в Центральной Маньчжурии. Но, оставаясь китайцем того времени, Ли Хунчжан, конечно, поставил в известность западных партнеров о секретном содержании переговоров. Что тут началось. Первыми возмутились японцы своим демаршем в Петербурге. А вскоре против русско-китайских сепаратных переговоров выступили единым фронтом Англия, Германия, Италия, США, Австро-Венгрия. В стороне осталась только Франция, уже связанная с Россией военным договором – предтечей Антанты. Ли Хунчжан уже ничем не мог помочь, да и не хотел. 12 марта 1901 года он отказался подписать соглашение, предложенное русскими дипломатами. Китай требовал немедленной эвакуации всех русских войск из Маньчжурии. Пришлось идти на уступки. Мы соглашались выводить войска поэтапно, по мере завершения строительства всей нашей инфраструктуры к лету 1903 года. Китайцы вроде бы согласились, выпросив еще преференции для Русско-китайского банка. Но опять последовали протесты со стороны Японии, Англии, США. Наконец, в ноябре умер 78-летний Ли Хунчжан, и китайцы снова пошли в отказ. В Петербурге поняли, что с ними больше «каши не сваришь». Надо договариваться с союзниками, и прежде всего с Японией. Справедливости ради следует отметить, что войска, согласно первому этапу предварительной договоренности, мы начали выводить, но уже первые контакты с японцами показали преждевременность этого. Сама жизнь доказывала – группировку сил в Маньчжурии, Порт-Артуре, наоборот, требовалось усиливать. Между тем первый этап эвакуации войск из Маньчжурии был завершен точно в установленный срок осенью 1902 года. Ох уж это наше вечное желание показать свое миролюбие, понравиться кому-то. Кому?!

Интрига дальневосточного вопроса стремительно раскручивалась. 9 мая 1901 года в Японии ушел в отставку сравнительно умеренный кабинет министров Хиробуми Ито. К власти пришли радикалы-русофобы во главе с Таро Кацурой, который не скрывая взял курс на войну с Россией за все потерянное после Японо-китайской войны. Для начала ему нужно было обеспечить тылы – международную поддержку. Более всего для этого подходили Англия и США. Американцы сразу согласились на значительную экономическую помощь. Англичане по давней привычке мирового властелина потребовали себе дополнительных преференций. Тогда Кацура в ноябре 1901 года отправляет в Петербург делегацию во главе с хорошо всем известным умеренным политиком маркизом Ито. Тот начал и довольно успешно переговоры с министрами С. Ю. Витте и В. Н. Ламсдорфом о разделе сфер влияния. В двух словах: Японии – Корея, нам – Маньчжурия. Этого Лондон допустить уж никак не мог и немедленно согласился на предложения японцев. Для тех петербургский диалог был лишь дипломатическим маневром с намеком на возможный союз Японии с Россией. В результате 30 января 1902 года был подписан Англо-японский договор, в котором устанавливалась якобы независимость и территориальная целостность Китая и Кореи. Но тут же утверждались особые интересы Британии в Китае, а Японии в Китае и Корее.

Договор тут же поддержали все остальные наши бывшие союзники, объявляя о своем нейтралитете в случае русско-японского конфликта. Любопытно, что Вильгельм II приказал вставить в письмо императору Японии фразу: «дружественного нейтралитета». Любопытна и позиция американцев, которые надеялись, что втравят в войну с Японией не только Россию, но и Великобританию. Главным же было то, что этот договор открывал прямую дорогу к Русско-японской войне. Японцы получили карт-бланш на невозможность создания антияпонской коалиции, международной изоляции и начали открытую подготовку к войне. Дабы прикрыться хоть фиговым листком, он возобновили переговоры с Россией. Японский посланник в Петербурге маркиз С. Курино предложил новый проект соглашения по Дальнему Востоку из 6 пунктов, где уже помимо своих предложений по Корее появились и требования по Южной Маньчжурии. России эта война была не нужна, не выгодна, и мы начали идти на некоторые уступки, подготовили свой проект. Переговоры вел уже русский посланник в Токио барон Р. Р. Розен. Японцы тянули с ответом несколько месяцев, и, конечно, отказали. Мы пошли на новые уступки, и так продолжалось до самого начала боевых действий. Как это похоже на всю нашу предвоенную дипломатию от времен царя Гороха до наших дней.

Мы уповали на невозможную возможность раздела сфер влияния на Дальнем Востоке, а японцы открыто готовились к войне под лозунгом, провозглашенным анонимным автором в газете «Ниппон симбун»: «Я как военный стою за войну. Экономические соображения не должны играть роли, раз затронута честь государства… Нынешние отношения с Россией должны окончиться войной. Театром войны будет пространство от корейской границы до Ляодунского полуострова включительно. Наша армия знает эти поля… Напрасно думают, что война будет продолжаться 3–5 лет. Русская армия уйдет из Маньчжурии, как только русский флот будет разбит».

Вся страна смотрела на божественного императора Мэйдзи, воля которого определяла весь смысл жизни японца, и без его прямого приказа ни о какой войне не могло быть и речи. 50-летний 122-й император Японии Муцухито Мэйдзи находился на вершине всеобщей славы и величия. До его восшествия на трон в феврале 1867 года полностью закрытой от мира страной правил сегун (главнокомандующий), опиравшийся на остальных 180 феодалов японских провинций. Его отец, 36-летний здоровяк, божественный император Комэй, как и его предшественники, ушел из жизни довольно молодым, весьма возможно не без помощи заинтересованного в том сегуна. Собственно императорам, несмотря на их божественную сущность, оставили заниматься только ритуалами, наукой, искусством, конфуцианской и японской классикой. Молодой император, опираясь на таких же молодых самураев, очень решительно и быстро разрушил многовековую власть сегунов и вернул в страну фактически самодержавный принцип правления. При этом он ввел разделение законодательной и исполнительной властей. Япония открылась миру, и начался ее «стремительный рывок в европейскую цивилизацию». При этом в стране по-прежнему образцом для подражания оставались самураи, кодекс «Бусидо», но сразу же начали приобретать вес во властных структурах промышленные и финансовые круги. Мы уже отмечали эти «скачки в историю».

Как бы то ни было, а эпоха Мэйдзи до сих пор считается в Японии самой благоприятной и процветающий в течение 45 лет, что уже по тем временам считалось невероятным. Император правил умело и справедливо, как бы подтверждая свою божественную сущность. В личной жизни его беспокоил только один момент. Его жена Харуко – дочь министра Итадзе Тадаки, впервые провозглашенная императрицей, оказалась бесплодной. Но у Мэйдзи было 15 детей от 5 фрейлин, и все они считались детьми Харуко, в том числе наследный принц Есихато, и этот вопрос тоже разрешился еще до смерти императора. Умрет он своей смертью 60-летним от целого клубка болезней – диабета, нефрита, уремии.

Нам же важно отметить, что в Японии всегда роль императора в поддержке Японо-китайской и Русско-японской войн преуменьшалась. Существует стойкое многолетнее мнение, что он был вообще противником этих войн и вообще какой-либо вооруженной борьбы. Приводятся его многочисленные пацифистские стихи. В 1958 году вышла на экраны целая киноэпопея «Император Мэйдзи и Русско-японская война», до сих пор считающаяся шедевром. Фильм фальшивый, пропагандистский, утверждающий причиной войны русскую агрессию и вероломство. Императора якобы долго уговаривали начать воевать правительство Японии, военные и пр. А он якобы не хотел до последнего момента. Какой же это момент? Расстрел нашего крейсера «Варяг» в Чемульпо или ночная атака на эскадру в Порт-Артуре. Все это глупость несусветная, ибо существует множество открытых документальных источников, особенно у американцев, которые не оставляют никаких сомнений в том, что император Мэйдзи был первым милитаристом Японии, зачинщиком войны.

В России дальневосточный вопрос тоже приобрел острый характер. Помимо бесконечных, очень трудных, неблагодарных переговоров с японцами страна все-таки начала готовиться к войне. Другое дело, что мы по нашей вечной привычке считали, точнее, надеялись, что сможем все-таки избежать неизбежного столкновения, как-то договоримся за счет уступок, как-то все рассосется, в крайнем случае оттянем надолго начало войны. При этом торопились застолбить за собой место в регионе. В Петербурге тут же образовались две влиятельные группировки. Возник «Особый комитет по делам Дальнего Востока» во главе с действительным статским советником А. М. Безобразовым, при высоком покровительстве самого адмирала Е. И. Алексеева и министра внутренних дел В. К. Плеве и целой команды великих князей царской фамилии. Они ринулись разрабатывать концессии в самом болезненном для японцев месте вдоль реки Ялу в Корее. Другая влиятельная группировка под покровительством министра финансов С. Ю. Витте, министра иностранных дел В. Н. Ламсдорфа и военного министра А. Н. Куропаткина делала упор на порте Дальнем и Порт-Артуре. Все эти деятели друг за другом потянулись на Дальний Восток и слали в Петербург абсолютно противоречивые, неубедительные донесения. К примеру, в 1902 году Витте, всячески пробивая миротворческую экономическую экспансию, писал государю императору: «Распространение нашего влияния на Маньчжурию начато было не путем завоевания, а мирным делом постройки дороги. Мирным путем следует и закрепить ее окончательно». Миротворец, что тут еще скажешь. Так же мыслила и команда Безобразова в стремлении скорейшего накопления капиталов.

Беда же заключалась в том, что ни о какой мирной экспансии уже в конце века можно было и не мечтать. В условиях явной агрессивности Японии только мощное военное присутствие могло обеспечить наши миролюбивые планы. По всем законам военной логики требовалось сразу, в кратчайший срок бросить все силы на строительство, укрепление главной военно-морской базы Порт-Артура и подготовку ее к круговой обороне. Между тем средства большей частью уходили на коммерческие проекты на реке Ялу и в порту Дальний. Мы еще позже поговорим об этом подробно. Конечно, многое шло и в Порт-Артур, но дорога-то была одна, и она не выдерживала столь мощного грузопотока. О каких концессиях, торговых портах могла идти речь, если все они на 100 % зависели от нашей военной, военно-морской силы на Дальнем Востоке. Неужели этого не понимали Витте и Безобразов, адмирал Алексеев и генерал Куропаткин? Понимали, но думали, что все успеем, все сделаем, что японцы не посмеют. Ну, да! Все, казалось, идет нормально. Военный министр А. Н. Куропаткин уже в 1903 году после поездки в Японию и на Дальний Восток докладывал Николаю II: «Укрепления Порт-Артура приходят к концу и сделают его при достаточном гарнизоне и запасах неприступным с моря и с суши. Гарнизон Квантуна усилился в значительной степени. Запасы доведены до годовой порции. Ныне можно не тревожиться, если даже большая часть, например, японской армии обрушится на Порт-Артур. Мы имеем силы и средства отстоять Порт-Артур, даже борясь один против 5–10 врагов. Ко всему этому надо прибавить, что успех работ для образования внутреннего порта полный, и часть флота может найти безопасное и надежное закрытие во внутреннем порте. Дальнейшие работы дадут возможность найти безопасное убежище всей нашей Тихоокеанской эскадре. Уже и ныне эта эскадра может смело мерить свои силы со всем флотом Японии с надеждой на полный успех. Таким образом, Порт-Артур, обеспеченный с моря и с суши, снабженный сильным гарнизоном и поддержанный могущественным флотом, представляет вполне самостоятельную силу. Запасов собрано столько, что наши войска успеют собраться в Маньчжурии, нанести решительное поражение противнику и освободить осажденный или блокированный Порт-Артур. Два года назад, даже год тому назад мы могли тревожиться оторванностью Порт-Артура от России и Приамурья. Теперь можно и не тревожиться».

Военный министр и министр финансов явно переоценивали наши возможности, но именно такие доклады получал государь император, и он не мог не доверять действительно лучшим на тот момент министрам. А именно ему предстояло решать вопрос войны и мира, поднятия России на вооруженную борьбу. Он в отличие от микадо не был равным Богу, но царская власть в России оставалась сакральной, а сам помазанник Божий ни минуты не сомневался в своем предназначении на земле в этом мире.

Долгие годы, да и сейчас совсем нередко на Николая II «вешают всех собак», обвиняя во всем: от мелких пакостей придворной челяди до кровавой Ходынки, 9 января, всех войн, развязанных именно им, и поражений в них до крушения 300-летнего дома Романовых и многовековой Российской империи. Не будем вдаваться в подробности этой чудовищной мистификации. Сказано об этом много и еще больше будет сказано. Но коль скоро мы определили решающую роль в войне императора Мэйдзи, позволим себе сказать несколько слов и о государе императоре Николае Александровиче Романове – Николае II.

Он вступил в войну, только-только перейдя возраст Христа, в расцвете сил и с огромным желанием поднять дальневосточную мощь России. Не будем забывать, что это был самый образованный из наших государей и наиболее подготовленный к государственной деятельности император. За 13 лет учебы помимо полного гимназического образования он прошел полный курс государственного и экономического отделений юридического факультета Петербургского университета, полный курс академии Генштаба и в дальнейшем слушал лекции практически всех лучших ученых России по многим вопросам. В совершенстве владел русским, французским, немецким языками. Английский язык был для него как родной. Будучи наследником престола по воле отца Александра III, принимал активнейшее участие в текущих государственных делах, являясь, отнюдь не формально, председателем целого ряда важнейших комиссий. Проходил службу в гвардии во всех родах войск от обер-офицера до командира батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Как и все Романовы, военную службу понимал, любил всей душой и очень гордился офицерским чином. К началу века практически ничего не смущало его душу, за исключением Ходынской катастрофы и отсутствия наследника. В счастливом браке рождались только девочки.

Все, казалось бы, при нем. Между тем в стране, в обществе с самого начала царствования к нему относились очень по-разному. Основная масса крестьянской, работающей, купеческой, мещанской России царя любила, чего нельзя было сказать о так называемой образованщине, да и большей части придворных кругов. И тех и других уже поразила бацилла либерализма или бацилла железной государевой руки. Те и другие царя не любили. Одним он казался уж очень воспитанным, мягким, поддающимся другим взглядам, несамостоятельным человеком, а значит, и правителем. Другим, наоборот, представлялся очень коварным, мстительным, упрямым, недалеким самодуром. Именно те и другие, а не государь, вольно или невольно расшатывали империю и расшатали ее столь стремительно, чего и сами не ожидали. Конечно, у Николая II были ошибки, в том числе и серьезные, сомнения, недоверие и неверие, которые тоже разрушали державу и вели ее к гибели. Но время самодержавных империй исторически объективно закончилось. И мне кажется, что на его месте спасти Российскую империю не смог бы ни один другой самодержец. Сама цивилизация, конечно, по Божьему промыслу подошла к тем величайшим катаклизмам в истории человечества. Последний же русский государь император виноват в крушении самодержавной России меньше, чем все «так называемые классы общества». Искренне глубоко верующий человек (над этим до сих пор потешаются и нынешние общечеловеки, либералы. – С.К.) принимал свое предназначение на земле как помазанника Божьего – отца нации, государь чувствовал свою вину, не перекладывал ее на других и осознанно шел вместе с самыми близкими людьми на мученическую смерть, просияв ныне в сонме Святых царственных страстотерпцев.

А в начале века он прекрасно понимал неизбежность столкновения с Японией, готовил к этому страну в надежде, что успеет это сделать должным образом. Все эти переговоры и уступки были всего лишь дипломатическими маневрами. Еще в 1901 году он не скрывал этого, говоря германскому кронпринцу: «Столкновение неизбежно; но надеюсь, что оно произойдет не ранее чем через четыре года – тогда у нас будет преобладание на море. Это наш основной интерес». А к 1903 году это перестало быть тайной для кого-либо в мире. Неслучайно, летом 1903 года на Дальнем Востоке было утверждено наместничество со штаб-квартирой в Мукдене, который был почти полностью очищен от местного населения. Во главе поставлен недавний герой войны с китайцами, полный адмирал Е. И. Алексеев. Началась частичная мобилизация в сибирских округах и развертывание наших войск на границе с Кореей по реке Ялу.

Дальневосточный вопрос на первой его стадии мог решиться только через вооруженное столкновение Японии с Россией при так называемом нейтралитете остального цивилизованного мира. Это мир, как бывает всегда, с огромным удовольствием стравливал «проклятую дикую Россию» с кем угодно в надежде на ее ослабление, возможную, желательную гибель и уж, конечно, при собственных политических и материальных преференциях. В данном конфликте было желательно и ослабление Японии. Нам же важно понять главное. Для России это была необязательная, даже вообще ненужная война, в которую мы в коей уж раз ввязались, исходя из принципов чести, престижа положения великой державы. Для Японии война носила экзистенциальный характер. Стране для дальнейшего развития, а значит существования, нужны были ресурсы, которые можно получить только в другой стране (Китае, Корее). На тот момент это означало отобрать их у России. Вот частично и весь дальневосточный вопрос того времени.

Противники в предстоящей войне определились. Насколько же они подготовились к моменту, когда ударили первые артиллерийские залпы орудий на боевых кораблях и в полевых укреплениях.

Как всегда, начнем с экономики. Даже если посмотреть на карту мира или глобус, будет понятно, насколько Российская империя превосходит императорскую Японию в геополитическом раскладе. Действительно, Россия занимала в начале века по всем показателям шестое место в мире после Великобритании, Германии, Франции, Австро-Венгрии и США. При этом при численности населения в 141 млн человек мы были на первом месте по размеру территории и добыче нефти. Выплавка чугуна в 4 млн тонн была пятой в мире, как и стали в 4,2 млн тонн и угля в 30,2 млн тонн. При этом уступали впереди идущим Англии, Германии, Франции и США не значительно. По протяженности железных дорог уступали только США. За десять лет с 1890 года в России было построено более 20 тыс. верст железных дорог, а Транссиб было вообще уникальной дорогой мира. Господствующее положение в экономике России занимали мощные концерны, такие как «Продмет», «Продуголь», «Братья Нобель» и другие. Концентрация промышленности была очень высокая и уступала только США. В 1900 году 6 % предприятий давали 70 % добычи угля, пять концернов добывали почти 50 % всей российской нефти. Стремительно вырос финансовый капитал. Банки контролировали половину всех капиталов в металлургии, 60 % в угольной промышленности и 80 % в электротехнической. С 1890 по 1905 год акционерный капитал увеличился в три раза и составил 2,5 млрд рублей. По тем временам сумма огромная.

Оборонная же промышленность еще со времен Петра I всегда в России находилась в приоритете, почти вся была государственной (казенной) с высочайшей концентрацией рабочей силы, оборудования и оснастки мирового уровня. На полную мощность работали: пушечные заводы – Пермский и Петербургский, Обуховский казенный сталелитейный; оружейные заводы – Ижевский, Тульский, Сестрорецкий казенные, Вятские ружейные фабрики; патронные заводы в Петербурге, Москве, Варшаве, Туле; пороховые – Казанский, Охтинский, Самарский, Тамбовский, Екатеринославский и другие.

Чего только стоил один знаменитый Путиловский завод, который производил высококачественную сталь, прокат, орудийные башни, вагоны, станки, снаряды. В начале столетия Россия полностью освободилась от иностранной зависимости в паровозостроении. В год Путиловским, Брянским, Коломенским, Сормовским, Луганским заводами выпускалось более 1000 паровозов и 20 000 вагонов. Невиданными темпами развивалось судостроение. Верфи Петербурга, Сормова, «Общество Николаевских заводов и верфей» начали выпускать всю линейку боевых кораблей. Россия производила все образцы современного оружия и вооружения – от знаменитой трехлинейки Мосина до крупнокалиберных орудий большой мощности, все боевые корабли, вплоть до эскадренных броненосцев. Но при этом имелись и существенные недостатки. Мощностей оборонных предприятий и верфей все-таки не хватало для производства нужного количества вооружения и кораблей для армии и флота. Особенно самых современных образцов – пулеметов, горных орудий, торпед, морских мин, средств связи.

Кроме того, вся оборонная мощь страны была сосредоточена в европейской части России. На самом же Дальнем Востоке – будущем театре военных действий – не было ровным счетом ничего. Все, от последней пуговицы до бронебойных снарядов, приходилось везти за многие тысячи верст по единственной Транссибирской магистрали, да еще с переправой через Байкал паромами. Кругобайкальская дорога только строилась, и все, повторяю, все, шло по одной колее Транссиба. Конечно, использовались и морские перевозки, но каждый такой рейс более походил на кругосветное плавание. Так что транспортная логистика уже который раз в нашей истории существенно подрывала экономическую мощь страны, ее готовность к войне.

Доля Японии в мировой экономике в начале XX века была просто несопоставимой с Россией и не превышала 1 %. В 1900 году из собственной железной руды Япония могла выплавить всего 249 тыс. тонн чугуна. Добыча нефти составляла всего 10 млн тонн. В то время как стране требовалось не менее 1850 тыс. тонн чугуна и 236 млн тонн нефти. Мы уже с вами говорили, что именно от этого во многом и возник дальневосточный вопрос. Но говорили и о том, что в 1895 году японский парламент принял десятилетнюю программу 1896–1905 годов развития экономики страны, главной целью которой была реорганизация вооруженных сил. Армию предполагалось усилить в 2 раза, флот – в 4 раза. Для этого создавались целые отрасли тяжелой, главным образом оборонной промышленности, строились новые заводы, фабрики, судовые верфи, существенно развивалась сеть железных дорог, телеграфная и телефонная связь.

На все это требовались огромные средства, и их Япония получила от контрибуции за войну с Китаем в 1895 году, мощным развитием собственного финансового капитала и существенными займами у западноевропейских партнеров и США. Их финансовая промышленная помощь была практически неограниченна и приближалась к 1 млрд иен. По тем временам сумма невероятная. Важно отметить общенациональный подъем в стране. Каждый японец независимо от классовой принадлежности был готов совершить этот, по сути, фантастический рывок. И совершили. Вам ничего это не напоминает? Да, сталинская индустриализация, только за западную помощь нам приходилось платить сразу чистоганом и никаких контрибуций в загашнике не было. А Японию поддерживали охотно, знали, против кого готовят эти армии и флот. Приведу лишь несколько примеров. За три года к 1901 году был построен государственный металлургический комбинат «Явата», полностью оснащенный новейшим импортным оборудованием. Он вместе с несколькими частными заводами увеличил производство чугуна с 26 тыс. тонн до 145 тыс. тонн, а стали – с 1 тыс. тонн до 69 тыс. тонн. Концентрация производства и капиталов достигла высочайшего уровня, особенно в тяжелой промышленности и транспорте. Именно тогда возникли знаменитые концерны «Мицуи», «Мицубиси», «Суматомо», «Ясуда», машиностроительный завод «Сибаура Дэнки».

Особый импульс получила программа развития судостроения, которая позволила в кратчайший срок построить ряд новых крупнейших верфей, подготовить специалистов, и Япония начала строить военные и торговые суда по тоннажу и оборудованию близкими к мировым стандартам того времени. Скупые цифры этой программы мы уже приводили. Флот стал особой заботой Японии, и она не преминула дополнительно заказать целую линейку кораблей в Англии и США.

К началу войны японская промышленность выпускала все виды современных образцов вооружения, оружия, боеприпасов – от винтовки до крупнокалиберных орудий большой мощности. Флот был оснащен самыми современными кораблями всех классов, минным и артиллерийским вооружением.

Но и у японцев имелась своя ахиллесова пята – сильная зависимость промышленности, всей экономики от импорта зарубежного оборудования, технологий, а, главное, отсутствие нужных для современной экономики природных ресурсов.

Из вышесказанного можно сделать вывод – в промышленном отношении Россия и Япония были готовы к войне примерно в равной степени, с той лишь разницей, что Россия имела все возможности по наращиванию военного производства, опираясь на неограниченные природные и людские ресурсы, увеличивая с каждым днем боевую мощь армии и флота. Все трудности состояли в оперативности решения такой задачи, ибо при существующей транспортной логистике делать это было весьма трудно. У Японии проблем с логистикой не было. Будущий театр военных действий находился в непосредственной близости от Японии и позволял ей наращивать силы в кратчайший срок. Вот только сил этих с каждым днем, месяцем войны становилось меньше и меньше при полном отсутствии потенциала для их роста. Очень важный вывод.

Следующим важнейшим фактором готовности к войне, безусловно, является внешняя и внутренняя политическая обстановка, сложившаяся у противоборствующих сторон. Морально-психологический настрой общества, его готовность к смертельной схватке.

Мы уже говорили, что предстоящая война предполагала единоборство России и Японии при относительном нейтралитете основных мировых игроков мировой политики в Европе, Азии, США. Без всякого сомнения, эти нейтральные наблюдатели не просто наблюдали, а несколько лет буквально стравливали будущих противников, ожидая в конечном итоге ослабления тех и других и получая для себя значительные преференции по окончании конфликта (войны). Но были и нюансы.

В Петербурге союзников себе не искали. Весь исторический опыт доказывал, что мы чаще всего воевали и воюем до сих пор в одиночку против всевозможных антирусских коалиций. А если и были у нас союзники, то лучше бы их не было. «Союзники» не помогали должным образом в самые критические моменты. В лучшем случае помалкивали, а то и мешали, беззастенчиво подставляли (предавали). Поэтому у нас перед войной задача оставалась одна – добиться того, чтобы нам хотя бы не мешали воевать с японцами один на один.

Надо отдать должное государю императору, нашим дипломатам, вообще правительству, которые сумели-таки, пусть не в полной мере, обеспечить политические тылы. Было заключено специальное соглашение с Австро-Венгрией, по которому австрийцы обязывались соблюдать самый строгий нейтралитет, исключая всякую помощь Японии. Им было по-любому выгодно хоть на время убрать со своей границы самые боевые русские войска. Австрийцы находились полностью во власти Тройственного союза с Германией и Италией уже почти 20 лет, и Россия все эти годы уже воспринималась как будущий противник. Император Вильгельм, ставший во главе Тройственного союза, само собой тоже хотел убрать лучшие русские полки со своей границы, да и ослабить франко-русский союз, скоро сложившийся в антигерманскую Антанту. Как раз накануне этой войны Вильгельм горячо убеждал брата Ники стать защитником Европы от «желтолицых обезьян», а в случае войны обеспечить России крепкий тыл. С Францией проблем тоже не было. У французов главные дела были в Европе и Африке. Они сразу заключили с Россией соглашение, по которому Франция поддерживала Россию на Дальнем Востоке, а Россия поддерживала Францию в Индокитае.

Трудности, как и всегда, сложились с Великобританией – «англичанка всегда гадит». Недавний договор Англии и Японии тянул на их тесное союзничество. Но англичане не забывали о главном – стремительно растущей мощи главного европейского конкурента кайзеровской Германии, просчитывали будущие неизбежные конфликты в Европе. Вот где им нужны были союзники, а значит, разрыв с Россией – желательным союзником, естественно, толкал ее к союзу с Германией. Так что о прямом вмешательстве в войну на стороне Японии речи не шло. И это для России уже было не плохо. Американцы тупо торговали с обоими будущими противниками, но, как и англичане, более симпатизировали японцам. И больше ждали ослабления воюющих в надежде на прибыльное сотрудничество в случае примирения. Так оно и случится. Формально Россия вступала в войну без союзников, но и без коллективного противника.

Япония тоже вроде бы не рассчитывала на прямое вмешательство на своей стороне вооруженных сил Запада и США. Но фактически, говоря спортивным языком, имела явное преимущество. Англия и США не стесняясь снабжали японскую промышленность, армию и флот всем необходимым для ведения успешных боевых действий. Кроме предвоенных поставок за полтора года войны Англия и США предоставили Японии пять займов на сумму более 1,2 млрд иен, что составило ровно половину всех расходов страны на войну. В течение всей войны Англия снабжала флот Японии углем, боеприпасами, перевооружала артиллерию. Военные заводы Армстронга заработали на этом миллионы фунтов стерлингов. Не отставали и американцы, фирмы Гариммана и других магнатов. Более того, президент США Теодор Рузвельт предупредил все западные страны, что, если они будут оказывать существенную помощь России, США открыто выступят на стороне Японии. Уже в конце войны в письме английскому дипломату Сесилю Сприн-Райсу он прямо укажет: «Как только настоящая война разразилась, я уведомил Германию и Францию самым вежливым и скромным образом, что в случае какой-либо комбинации против Японии, которая попытается повторить то, что сделали Россия, Германия и Франция в отношении нее в 1894 году, я решительно приму сторону Японии и сделаю все возможное для того, чтобы ей помочь. Мне, конечно, известно, что Ваше правительство будет солидарно со мной, и я считал, что будет лучше, если я не буду совещаться с Вашим правительством до достижения моих собственных целей». Как наши «заклятые партнеры» умеют без открытого вмешательства вооруженной силой помогать врагам России, мы убеждаемся до сих пор самым наглядным образом. Но в целом у нас с японцами в этом вопросе сложился почти паритет.

А что касается внутреннего положения в России и Японии, морально-психологической подготовки к войне, здесь было далеко от какого-либо паритета. Основная масса народонаселения России не только не питала к Японии, японцам какой-нибудь враждебности, но и не представляла вообще, что такое Япония, где она и какие-такие японцы есть на свете. В лучшем случае представлялись кем-то наподобие китайцев с косами, которые в конце XIX века в России уже перестали быть диковинкой.

Образованные классы, конечно, знали о Японии и ее месте в мировой системе. Но и они делились на две неравномерные группы. Меньшая, настроенная ура-патриотично, относилась к войне с Японией как к недавней интервенции в Китае. Ну что такое Япония по сравнению с громадой России? Так, плевок на карте. Так думали и при дворе государя, многие чиновники всего табеля о рангах, промышленники, купцы, духовенство, мещане и даже некоторая часть интеллигенции. Все они считали войну легкой прогулкой, в ходе которой русские чудо-богатыри просто раздавят этих «макак-японцев» на раз-два. Большая же ее часть – образованщина уже несколько лет находилась в стойкой оппозиции к правящему режиму – самодержавной монархии. Уже к концу XIX века западный либерализм, как эпидемия, поразил большую часть образованной России. Сам государь-самодержец считался таким диким рудиментом, что «в современном приличном обществе ему просто не было места». Царя не просто не любили – ненавидели действительно приличные, известные всем люди. Вот до сих пор не последний в нашей культуре художник мирового класса И. Е. Репин пишет В. В. Стасову о Николае II как раз во время войны: «Как хорошо, что при всей своей гнусной, жадной, грабительской, разбойничьей натуре, он все-таки настолько глуп, что авось скоро попадется в капкан… Ах, как надоело!.. Скоро ли рухнет эта вопиющая мерзость власти невежества». Ужас. Николаю II просто это невозможно приписать. Совершенно другой это был человек.

Все они были в этом единодушны и непримиримы. Правда, одни держали кукиш в кармане и провозглашали в ресторанах на банкетах тосты за жену бывшего цесаревича Константина, как бы напоминая, что солдаты-декабристы бунтовали за жену Константина – Конституцию. Парламент – обязательная и необходимая мантра либерализма. Другая же самая радикальная часть грезила этакой европейской всеобщей мирной революцией. Впрочем, допускались и бомбисты, террористы, лишь бы уничтожить ненавистный царизм. Все это состояние образованного общества, на мой взгляд, хорошо передал в романе «Жизнь Клима Самгина» Максим Горький. Огромное число самых просвещенных, популярных, талантливых поэтов, писателей, артистов клеймили проклятый царизм. На кончике пера большого писателя Александра Куприна уже висел знаменитый рассказ «Штабс-капитан Рыбников» с откровенной симпатией к главному герою – японскому шпиону, сплошь окруженному какими-то гоголевскими «кувшиньими рылами» россиян. А еще более знаменитая повесть «Поединок». Она выйдет в свет как раз в дни нашего поражения и без того добьет остатки популярности русской армии в обществе. Значительная часть русских офицеров просто мечтала вызвать бывшего офицера Куприна на дуэль и пристрелить обязательно.

В образованной среде не только допускалось, но желалось поражение России даже от совсем не демократической Японии. Лишь бы сбросить проклятое самодержавие. Удивительно и то, что как ура-патриоты, так и либералы-образованцы люто ненавидели самого государя императора, считая именно его главной мишенью общественного обстрела. Страна, как говорил вскоре убиенный террористами министр Плеве, была беременна революцией и спасти ее может только победоносная война. Долгое время бытовала точка зрения, что в войну Россия, то есть царь Николай, царизм, вступила дабы избежать этой революции. На самом деле будущая революция, а точнее, волнения по всей стране с применением вооруженной силы (какая уж тут революция. – С.К.) и война имели только опосредованное взаимное влияние. Не более того. Сам ход и исход той революции доказывают это со всей очевидностью.

Нам же важно отметить, что Россия, русское общество не принимали всерьез предстоящую войну, не готовили население к предстоящим испытаниям, трудностям и лишениям масштабных боевых действий на удаленном театре военных действий. Морально-психологическое состояние российской общественности, обывателя, воинственность и ненависть к возможному врагу находились на самом низком уровне. Серьезно воспринимали войну, пожалуй, сам государь император с небольшим кругом приближенных, министров, дипломатов, некоторые военачальники, флотоводцы и личный состав армии и флота.

Другое дело Япония. В официальной истории читаем: «Не готовое еще к войне, царское правительство выразило желание пойти на уступки, признав интересы Японии в Маньчжурии в той мере, в какой их имели Англия, Франция и Германия. Провоцируя войну, японцы не согласились с этим. По всей Японии и особенно в столице – Токио – националистически настроенные элементы выступали за немедленную войну с Россией. «Чем дольше ждать, – заявлял генерал Мурата, – тем Японии будет труднее выиграть кампанию». Барон Шибузава на собрании в клубе банкиров говорил: «Если Россия будет упорствовать в нежелании идти на уступки, если она заденет честь нашей страны, тогда даже мы, миролюбивые банкиры, не будем в силах долее сохранить терпение: мы выступим с мечом в руке». Откровенность генералов и банкиров развязала язык и японскому дипломату: «Японская нация сознает свою силу и в особенности в настоящую минуту», – писал своему правительству японский посланник в Париже Мотоно. Один из видных государственных деятелей Японии граф Окума, как бы подводя итог широко развернувшейся антирусской кампании, заявил: «Мы должны воевать с Россией». Это было воспринято в стране как сигнал. Газета «Кокумин» выходила с эпиграфом: «Железо, огонь и кровь», а «Ници-Ници» напечатала следующее воззвание: «Вперед же, пехотинцы Ниппона, вперед, кавалеристы страны Восходящего солнца, бейте и гоните дикую орду, пусть наше знамя водрузится на вершинах Урала». И для этих мы уже тогда, да и всегда будем дикарями.

За очень короткое время японский милитаризм переформатировал все японское общество от беднейшего крестьянина до богатейшего нувориша-фабриканта, банкира и пронизанного кодексом «Бусидо» самурая в лютых русофобов. Как это делается, мы сейчас можем легко убедиться на живом примере Украины. Идея великой Японии овладела массами. Хозяин одной компании с удивительной фамилией Харикири, которому было мало Кореи, вещал на всю страну: «Маньчжурию необходимо целиком подчинить влиянию Японии, переселив туда соотечественников, мы сделаем Маньчжурию нашей житницей, а открыв рудники, превратим ее в подлинный источник богатства и силы Японии». Да что там Маньчжурия: к востоку вся Полинезия; к югу – Индокитай, Филиппины, Зондские острова и Австралия; к западу – Китай, Монголия, Корея, Приморский край и Забайкалье; к северу – Сахалин, Камчатка и вся Якутия. Надо сказать, что и до сих пор наметки этого плана будоражат умы некоторых слоев «возрождающейся Японии».

И всему этому прежде всего мешали проклятые русские, против коих развернулась оголтелая пропаганда, которую вели расплодившиеся как грибы многочисленные добровольные патриотические организации. Через них прошло практически все взрослое и подростковое население страны. Это «Общество помощи отбывающим воинскую повинность», «Национальный союз физической подготовки», «Общество содействия воинской доблести». Особой русофобией отличались шовинистические общества «Черный океан» и «Черный дракон». Последнее финансировалось домом Ясуды и ставило прямую цель – подготовка войны с Россией, сочетая пропаганду с диверсионно-шпионской деятельностью. В Токио, других городах Японии были открыты школы русского языка, составлялись подробные карты Сибири и Дальнего Востока. Сотни резидентов разведки ринулись в Россию. С «Черным драконом» успешно соперничал открытый в 1900 году «Национальный союз» во главе с председателем палаты пэров маркизом Ф. Каноэ. Все они объединялись в так называемую Антирусскую лигу, главный рупор которой журнал «Ниппондзи» предлагал в 1903 году практические военные шаги, как будто война уже началась: «Если мы сумеем прервать сообщение между Порт-Артуром и собственно Маньчжурией и потопить 5–6 кораблей из Тихоокеанской эскадры, то настроение противника резко упадет. Как бы прочно ни стоял Порт-Артур, с помощью наших доблестных войск мы бы его легко взяли». Ну, и как вишенка на торте самая популярная тогда в Японии песня:

Вывод из всего этого может быть только один. В морально-психологическом плане Япония, японское общество всего своего среза было не только готово к войне с Россией, но и настроено крайне воинственно и победоносно. Чего, увы, нельзя было сказать о России.

Но какими бы ни были экономические, политические, моральные факторы, главными в войне являются боевая готовность и боевая способность вооруженных сил воющих сторон. Армия и флот. Сразу отметим, на 1 января 1904 года Вооруженные силы России имели в строю 1 млн 135 тыс. человек и 3,5 млн человек резерва. Правда, к востоку от Байкала насчитывалось, по разным данным, от 125 до 150 тыс. человек. На такой огромной территории, включая Маньчжурию, прямо скажем, маловато. Но потенциал наращивания сил был.

Вооружение сухопутных войск России, а это примерно 1 млн 100 тыс. человек, было самым современным по тому времени. Знаменитая магазинная трехлинейная дальнобойная (стрельба на 2700 шагов) винтовка Мосина, со скорострельностью 10 выстрелов в минуту была одной из лучших в мире. Винтовкой и боеприпасами к ней обеспечивались почти все боевые единицы армии и флота, и проблем здесь не было. Хуже обстояло дело с автоматическим оружием – пулеметами. Только в 1902 году право на их изготовление было выкуплено у фирмы «Виккерс», и Тульский оружейный завод начал серийное производство знаменитых потом пулеметов «максим». К началу войны мы просто не успевали насытить войска до должного количества. Да и не было еще толком определено их место в элементах боевого порядка. И сами они еще представляли из себя громоздкие системы на орудийных лафетах. Но потенциал к совершенствованию и увеличению количества имелся и претворялся в жизнь стремительно.

Артиллерия, как и всегда в России, находилась на самом высоком уровне. Наша знаменитая трехдюймовка (76-мм) полевая пушка образца 1902 года по совокупности ТТХ – дальность до 8,5 км, скорострельность 10 выстрелов в мин., стрельба гранатой и шрапнелью, на мой взгляд, была лучшей в мире. Кроме того, на вооружении стояли шестидюймовые (152-мм) полевые мортиры и шестидюймовые тяжелые орудия образца конца XIX века. Но и они вполне соответствовали мировым стандартам. К сожалению, как и пулеметы, мы не успевали запустить полностью в серию трехдюймовые горные пушки. Потом, как и всегда у нас бывает, наращивали выпуск ударными темпами. В приличном состоянии и достаточном количестве имелось минно-саперное вооружение, средства телефонной и телеграфной связи. Количество имевшихся боеприпасов всех видов и возможность их наращивания не вызвало тревоги.

Страна дала армии достойное вооружение для успешного ведения боевых действий. Со времен последней Русско-турецкой войны русская императорская армия не участвовала в масштабных сражениях. Только локальные боевые операции в Средней Азии и Китае. Но вооруженные силы развивалась и в мирное время. К началу войны они состояли из регулярной армии и ополчения. Срок службы в регулярной армии на действительной службе составлял: в пехоте и артиллерии – 3 года и 15 лет в запасе; в остальных родах войск – 4 года и 15 лет в запасе. Ополчение делилось на 2 разряда. 1-й разряд для ополченческих дружин и пополнения действующей армии. 2-й разряд исключительно для тыловой службы.

Организационно войска сводились в пехотные и кавалерийские дивизии, армейские и кавалерийские корпуса. Во время войны корпуса сводились в армии. Армейский корпус состоял из двух-трех пехотных и одной кавалерийской дивизий. Пехотная дивизия состояла из двух бригад, каждая по два полка. В войну пехотная дивизия получала артиллерийскую бригаду в 48 орудий и казачий полк. В дивизии имелся дивизионный обоз с запасом продовольствия, боеприпасов, инженерного имущества, полковые лазареты и полевой госпиталь. Пехотный полк состоял из четырех батальонов по четыре роты в каждом и одной команды полковых разведчиков. В роте по штату числилось 235 штыков, в полку – 3997. Нетрудно подсчитать, что в дивизии было примерно 16 тысяч штыков, в корпусе – 45 тысяч.

Кавалерийская дивизия состояла из двух бригад по два полка в каждой и конной артиллерии. Кавалерийский полк состоял из шести эскадронов по 150 сабель в каждом, всего в полку – примерно 1000 сабель, в дивизии – 4000 сабель, в кавкорпусе – примерно 12 000.

Артиллерийская бригада состояла из трех дивизионов. Первый и второй – трехбатарейного состава, а третий – двухбатарейного состава по 8 орудий в батарее. Конные и казачьи батареи были все по 6 орудий.

Инженерные войска включали в себя саперные, понтонные, железнодорожные батальоны и полевые инженерные парки. Все они были сведены в семь саперных и одну железнодорожную бригады, которые, как правило, придавались армейским корпусам в количестве, зависимом от характера боевых действий.

Мы уже говорили, что вооружение сухопутных войск было самым современным, но, как всегда у нас бывает, к решающему часу полностью перевооружиться не успели. В армии не хватало почти 50 % новой артиллерии, пулеметов, горных и гаубичных тяжелых орудий. Это по всей стране. А на Дальнем Востоке мы имели только 8 пулеметов, 16 горных и 12 конных орудий. Гаубиц не было вообще. А значит, была и недостача в боеприпасах. Даже в винтовочных патронах. При норме 840 патронов на винтовку имелось лишь 400. Все это скучные цифры, но они говорят, какие усилия предстояло предпринять, чтобы насытить в самый короткий срок действующую армию только вооружением и боеприпасами. Кстати, только к Мукденскому сражению у нас появятся в войсках всего 56 пулеметов «максим», в конно-пулеметных командах – датский ручной пулемет «мадсен».

Боевая подготовка армии проводилась на основе Устава строевой пехотной службы, Устава полевой службы и Наставления для действий в бою отрядов всех родов оружия. Полевой устав определял действия в бою одиночных солдат, подразделений до полка. Другие уставы определяли действия соединений. Боевой порядок в наступлении состоял из боевой части и общего резерва. Боевая часть наступала или оборонялась. Резерв служил для поддержки. Не вдаваясь в подробности, приведу лишь несколько скучных, но важных цифр. Ширина боевого порядка пехотинцев составляла для роты 140 м (200 шагов), батальона – 280 м (400 шагов), полка – 700 м (1000 шагов). Бригада имела фронт до 1 км, дивизия – до 2 км, корпус – до 3 км. Наступали шагом цепью на 700 шагов, потом атака бегом в штыки на 100 шагов. Оборона занимала те же боевые порядки. На обороняемых позициях отрывались стрелковые окопы и траншеи. На наиболее важных участках возводились полевые укрепления (люнеты и редуты). Впереди позиций устраивались засеки, волчьи ямы, проволочные и минно-фугасные заграждения. Командиры подразделений были при атаке в цепи атакующих, старшие офицеры – позади боевых порядков.

Артиллерия огнем подавляла вражеские батареи, подготавливала атаку пехоты и поддерживала ее огнем, перенося удар на резервы противника. Наша артиллерия давно разработала способы стрельбы с закрытых позиций, но из-за задержки перевооружения на новые штаты, особенно гаубиц, не все артиллеристы успели освоить стрельбу с закрытых позиций. Постигали эту науку уже в бою, сражениях и, надо сказать, освоили очень быстро и эффективно.

Многочисленная русская кавалерия (до 14 % всех сухопутных сил. – С.К.) готовилась для разведки, к ударам по флангам противника и преследованию отступающего врага.

Управление в низшем звене осуществлялось приказами, условными знаками, сигналами рожком, барабаном, свистком. От батальона и выше управление велось только приказами с использованием пеших и конных посыльных, велосипедистами, а также телефоном и телеграфом.

В целом русские уставы и наставления правильно определяли способы действия войск. Однако не всегда они верно понимались и применялись при обучении войск. Как у нас всегда бывает, в дело вступал так называемый человеческий фактор. Русский солдат был и остается до сих пор одним из лучших, а, на мой взгляд, лучшим в мире. Он быстро и уверенно воспринимал военную науку при правильном подходе. Вот какую характеристику дал ему британский военный агент при японской армии генерал Ян Гамильтон: «Мощь русской армии в противоположность другим европейским нациям заключается в нижних чинах, крестьянах, до сих пор находящихся в общении с природой, людях крепкого телосложения, коренастых, терпеливых и неразвитых. Но они не только не обладают навыком к войне, но и лишены той жизненной искры военного задора, который так сильно искупает недостатки физической организации. Конечно, если бы русским пришлось оборонять собственные жилища, они были бы иными». Вот именно! Так до сих пор ошибаются в русском солдате западные вояки. И ума, и инициативы русскому солдату хватало, и учился он быстро.

В конце XIX века военным министром стал генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин, который сделал очень много для усиления мощи армии, боевой подготовки. Но, к сожалению, сама боевая учеба, учения и маневры занимали не более половины всего времени. Остальное уходило на улучшение быта, содержания, строевой службы войск. Скудное финансирование армии и флота привело к усилению хозяйственной деятельности, самообслуживанию, которым занимались все – от рядового до генерала. Самый, на мой взгляд, нелицеприятный историк русской армии А. А. Керсновский писал: «В нормальных условиях молодой солдат находился лишь первые четыре месяца своей службы, когда обучался собственно военному делу. По истечении этого установленного законом времени всевидящее фельдфебельское око намечало в строю молодых солдат будущих сапожников, портных, слесарей. Не попавшие в эти ремесленные цехи проходили главным образом караульную службу». И все-таки русский солдат был достаточно хорошо подготовлен к войне, в том числе и запасники.

Это же можно сказать об офицерах младшего и среднего звена. В 1901 году окружные юнкерские училища с годичным курсом преобразовали в военные училища с двухлетним обучением и выпуском в войска не прапорщиков, а подпоручиков, что сразу подняло уровень офицерского корпуса. Начали постоянно проводить полковые, бригадные, дивизионные учения, корпусные и окружные маневры. Последних было все-таки маловато, и высший командный состав, от дивизии и выше, не успевал должным образом натренировать подчиненных действиям, приближенным к боевым, а себя управлять войсками в условиях современного боя. Это же касалось и штабов. В стране активно и успешно работали пять военных академий, от Генерального штаба до Военно-медицинской, но большая часть взглядов на военное искусство опиралась на старые классические примеры войн XIX века. И это не позволяло вырваться из пределов давно известной рутины, схоластики, исключающей новый взгляд на самостоятельность, инициативу, творческий подход к управлению боем, сражением. И этот гордиев узел могли разрубить только настоящие боевые действия, настоящая война. Так бывает всегда.

К сожалению, русская императорская армия по-настоящему не воевала уже почти 30 лет. Схватки в Средней Азии и совсем недавно в Китае по большому счету не тянули даже на локальные войны. Последняя интервенция в Китае мало чему научила наших военачальников. Качество китайских войск было очень низкое, несмотря на современное вооружение. Никаких ценных тактических, тем более стратегических, уроков и выводов эта кампания не дала. Подтвердилась высокая боевая способность рядового и обер-офицерского состава во время выручки адмирала Сеймура у Тяньцзиня, штурмов Таку и Пекина, кавалерийских набегов на Гирин. Но все это лишь создало громкую, явно преувеличенную репутацию нашим военачальникам – генералам Линевичу, Стесселю, Штакельбергу, Каульбарсу, кавалеристу Ренненкампфу и другим. Алексеев же вообще стал полным адмиралом и генерал-адъютантом. Так посчитали в далеком Петербурге, но и сами фигуранты уверовали в свой полководческий талант, который уже в первых боях с японцами будет развеян в прах. Японцы, как и китайцы – «желторожие макаки», оказались им не по зубам. И неудивительно, хотя ничего выдающегося японская армия не продемонстрировала.

Японская армия развивалась вместе с промышленностью страны невиданными темпами, усиленно готовясь к войне с Россией. Если к началу войны с Китаем японская армия насчитывала 64 тыс. человек в составе шести армейских и одной гвардейской дивизий и в ходе войны развернулась до 171 тыс. человек, то к концу 1903 года после завершения выполнения военной программы численность ее превышала 151 тыс. человек, которая после мобилизации развернулась в 375 тыс. человек при 1140 орудиях и 147 пулеметах. Около 200 тыс. сразу предусматривалось для переброски на материк. У Японии не было сопоставимого с Россией мобилизационного резерва, но зато близость театра военных действий позволяла быстро наращивать силы наступательной группировки.

Вооружение японских сухопутных сил находилось на самом современном уровне. В 1900 году армия перевооружилась на магазинную пятизарядную винтовку «Арисака» со штык-кинжалом, дальностью стрельбы до 2 км. И калибром 2,56 линии. Винтовка несколько уступала нашей трехлинейке, особенно в скорострельности и неприхотливости. Менее половины войск, в основном второго эшелона, вооружалось старой винтовкой «Мурата» со штык-саблей. Кавалерия, как и у нас, вооружалась саблями и карабинами. Зато в японской армии насчитывалось 147 станковых пулеметов французской системы «Гочкис».

Японская полевая артиллерия уступала русской практически по всем показателям. Полевая артиллерия имела на вооружении 76-мм пушку «Арисака» образца 1898 года с дальностью стрельбы до 4,8 км и скорострельностью 3 выстрела в минуту, а горная пушка той же системы с дальностью стрельбы до 4,3 км. Нетрудно заметить, что японская полевая артиллерия уступала русской и по дальности, и по скорострельности. Каждое орудие возилось шестью лошадьми, и в батарее было 6 орудий и шесть зарядных ящиков. Стреляли в основном шрапнелью с установкой дистанционной трубки на 4,5 км и гранатами. Зато крепостная и осадная артиллерия была вооружена новейшими пушками и мортирами калибра до 280 мм. Правда, и здесь не обошлось без ложки дегтя. Орудия не имели щитов и откатного компрессора. Да и точность стрельбы уменьшалась из-за крутизны полета снарядов.

Инженерно-саперное вооружение и средства связи были самыми современными иностранного производства. Во всех тыловых и фронтовых работах японцы не гнушались фактически рабским трудом совершенно бесправных кули – корейцев и китайцев. Но в целом все говорит о приличной боевой и технической оснащенности японской армии.

В организационном отношении японская армия полностью копировала германскую армию. Сухопутные войска состояли из постоянной кадровой армии, территориальной армии и народного ополчения. Служба в постоянной армии длилась 12 лет и 4 месяца. В территориальной армии для обороны самих японских островов – 5 лет. Все остальные, способные носить оружие мужчины в возрасте от 17 до 90 лет составляли народное ополчение. Вся японская пехота постоянных войск сводилась в гвардейские и армейские полки трехбатальонного состава. Высшим тактическим соединением являлась дивизия, включавшая в себя сразу три рода оружия. Она состояла из двух пехотных бригад по два полка в каждой, кавалерийского и артиллерийского полков. В военное время из гвардейских и армейских дивизий формировались полевые армии различного состава.

Японская артиллерия делилась на дивизионную и армейскую. Дивизионная – в каждой дивизии по артполку. В артполку – два дивизиона по три шестиорудийных батареи, всего 36 орудий. Треть полков имели на вооружении горные пушки. Армейская артиллерия – из двух отдельных артиллерийских бригад трехполкового состава и тяжелого артиллерийского полка из пяти четырехорудийных батарей. Всего 20 гаубиц большого калибра.

Кавалерия была незначительна по составу и решала в основном разведывательные задачи. Как и инженерно-саперные части, в которых использовался ручной труд тысяч бесправных кули.

Боевая и оперативно-тактическая подготовка войск и особенно штабов всецело подчинялась германской военной доктрине Мольтке и Клаузвица и культивировалась много лет сотнями германских инструкторов. К тому же многие японские генералы, а их будущий главнокомандующий маршал Ояма, лично просидел всю Франко-прусскую войну 1870–1871 годов агентом в штабе Мольтке, и на практике познали победоносное германское военное искусство. Все это развилось в Японии главным принципом – избегать фронтальных действий, чреватых большими потерями. Признавалось, что победу может принести только обход флангов противника, окружение и его полный разгром. Сразу отметим, что японцы привели эти принципы к шаблону и легко читаемому стандарту. А к фронтальным действиям все-таки заставила прибегать сама война. У нее свои законы. В армии развивалась наступательная тенденция, но она вполне уживалась с крайней осторожностью, а то и нерешительностью. Об этом еще поговорим позже.

Главной силой японской армии был, конечно, отличный японский солдат, на одиночную подготовку которого времени не жалели. Он был послушен, терпелив, метко стрелял и работал штыком, саперной лопатой одинаково умело в наступлении и обороне. Вот что говорил о нем уже знакомый нам британский генерал Гамильтон: «Японские солдаты такие же мужики (как русские. – С.К.), так же благонадежны и с цельной нервной системой. Здесь сходство прекращается, ибо наши союзники воинственны по их наклонностям и традициям. К патриотизму, всосанному ими с молоком матери, правительство озаботилось привить инициативу, быстроту и сообразительность. Это совершается в школах, где воинская доблесть стоит во главе всего курса обучения. Здесь внедряется жизненное правило, преподанное предводителями японского клана Отоно своим вассалам: «Вы обязаны умереть рядом с вашим великим повелителем и никогда не показывать своей спины врагу…» Японский солдат был физически крепок, вынослив, две трети рядового состава грамотна, еще треть – малограмотна, и это позволяло готовить его в кратчайший срок. Самопожертвование считалось высшей доблестью во все времена. В его снаряжение входили три патронные сумки со 120 патронами, шинель в скатку, запасные башмаки и запас риса на двое суток. То же самое, но на более высоком уровне относилось к унтер-офицерскому составу из сверхсрочников. Унтера служили на два года дольше рядовых солдат.

Младший офицерский состав преимущественно на 90 % комплектовался из самураев, пропитанных сакральным кодексом «Бусидо». Воспитывались кадры в центральной кадетской школе Токио с двухлетним курсом совершенствования инженерных войск и артиллерии. Существовала кавалерийская школа с десятимесячным обучением и множество провинциальных строевых, технических, топографических, телеграфных курсов и училищ. Училища выпускали подпрапорщиков, которые после полугода службы по представлению командования и с согласия всего офицерского состава полка производились в подпоручики. В военное время производство производилось из лучших строевых унтер-офицеров. Моральный облик, индивидуальная подготовка, умение мыслить самостоятельно, самоотверженность находились на самом высоком уровне. Смерть в бою за императора считалась не только естественной, но и высочайшей наградой для самого офицера и всей его семьи. Своеобразные «камикадзе» были уже и в те времена. В огромном количестве.

Высшие офицеры проходили обучение в военной академии с трехлетним сроком обучения. Их оперативная подготовка находилась под полным влиянием германской военной доктрины. Японские генералы тщательно и методично готовили операции в наступательном духе, но, когда дело переходило в практическую плоскость, все эти охваты только намечались, а до боя не доходили. Искусственно навязываемая тактика так и не привилась. Это пронизывало всю структурную вертикаль командования, и на практике приходилось воевать по старинке, особенно в первые месяцы. Наступали в густых боевых порядках и несли большие потери. Маневр стал вообще ахиллесовой пятой японских стратегов, тактиков и сказывался на их подчиненных. Движение пехотных колонн на марше осуществлялось какими-то черепашьими темпами. Двигался японский солдат в беспорядке, не соблюдая своего места в колонне. Если уставал, то без всяких команд выходил из колонны посидеть, переобуться, прилечь. Так что генералитет японской армии, на мой взгляд, был подготовлен слабо. Ничуть не лучше нашего генералитета. От этого еще более обидны наши необязательные поражения.

Теперь несколько слов о будущем сухопутном театре военных действий. Он включал в себя Северную и Южную Маньчжурию. Северная примыкала к границам России и являлась горным, частью равнинным пространством, пересекаемым рекой Сунгари. Боевые же действия развернулись в основном в Южной Маньчжурии с Ляодунским полуостровом, где и находились наши важнейшие базы от Порт-Артура до столицы края Мукдена. Этот ТВД изрезан множеством рек, очень своенравных, шириной от 150 до 750 м, глубиной от 1 до 6 м. Это реки Ляохэ, Хуньхэ, Тайцдзыхэ, Шахэ и на границе с Кореей – Ялу. В основном грунтовые дороги представляли из себя углубленный накат, стиснутый по сторонам полями гаоляна. Ох уж этот выше человеческого роста гаолян – безобидный злак, принесший столько мучений обеим воюющим сторонам, он закрывал полностью сектора обстрела, маневр и вообще ориентировку в пространстве. А дорога. В вёдро это сухая пропитанная пылью грунтовка. В дождь сплошное грязевое болото. Чтобы по ним не ползать, приходилось просто прокладывать новые дороги. Именно поэтому никто не наносил их на карты, и это совсем запутывало наши и японские войска.

К началу войны население края составляло около 9 млн человек, живущих в основном в глинобитных фанзах, окруженных глинобитным забором в 1–2 м высотой. В столице Мукдене проживало до 300 тыс. человек. Город окружала внешняя глинобитная и внутренняя каменная стены. В Ляояне насчитывалось до 70 тыс. человек. Единственный порт Инкоу был способен принимать все суда и имел европейский квартал, как наши Порт-Артур и Дальний.

Сибирская железнодорожная магистраль к началу войны уже работала. Однако кругобайкальский участок дороги достраивался уже в ходе войны. А пока войска и грузы переправлялись на пароходах, ледоколах и по проложенным по льду рельсам, а то и конными обозами. КВЖД шла в Маньчжурию от станции Маньчжурия до станции Пограничная. От Харбина уходила на юг Южноманьчжурская ветка до Порт-Артура и Дальнего.

Климат Южной Маньчжурии характеризовался резкими перепадами температур от тепла к холоду. Малоснежная зима с лютыми ветрами сменялась почти тропической жарой с обильными дождями и ураганами. Лучшее время года – два осенних месяца, и все.

Таким образом, подводя итог готовности сухопутных сил России и Японии к грядущей войне, можно отметить целый ряд особенностей. Вооружение армий противников находилось примерно на одном уровне, с некоторым преимуществом (за исключением пулеметов. – С.К.) у России. Мобилизационная готовность войск, конечно, была выше у японцев. Они готовились воевать в хорошо изученном регионе, практически у своих границ, где легко можно было сосредоточить в короткий срок огромные массы войск, вооружения и материальных средств. Россия, обладая несравнимо большим военно-экономическим потенциалом, готовилась воевать на удаленном, совершенно незнакомом ТВД, имея для войны весьма ограниченный контингент войск и запасов вооружения. Для необходимого насыщения нашей группировки требовалось довольно много времени. Боевая готовность и боевая подготовка войск первого эшелона находились тоже на одном уровне. У обеих сторон прекрасные солдаты, отличные обер-офицеры и весьма посредственные военачальники.

Отдельного освещения требует анализ военно-морских сил противоборствующих сторон, ибо для нас по большому счету и война велась в целях закрепления нашего военно-морского флота на Дальнем Востоке у незамерзающих берегов, с последующим развитием торгово-промышленных связей и влияния на процветание этого важнейшего для России региона. Япония – вообще островное государство, для которого флот, особенно военно-морской, – главный элемент независимости и развития страны. Надо сразу отметить, что если в подготовке сухопутных сил к войне сложилось примерное равенство, то в подготовке сил флота японцы превосходили наши морские силы по всем компонентам.

Для флота, его боевой готовности и способности важнейшим, приоритетным фактором являются тактико-технические характеристики боевых кораблей, и уже на этой основе строятся сама боевая готовность и боевая подготовка сил флота к войне. На первый взгляд военно-морская мощь России казалась просто несопоставимой с Японией. К 1904 году у России в строю имелось 25 броненосцев, 19 крейсеров 1-го ранга, 7 крейсеров 2-го ранга, 9 минных крейсеров, 17 мореходных канонерских лодок, 3 броненосца береговой обороны, 63 эсминца и 88 миноносцев. Но все эти силы распределялись по трем морским ТВД – на Балтике, Черном море и Дальнем Востоке. Боязнь оставить Балтику и Петербург без должного прикрытия от Германии, а на Черном море обеспечивать равновесие сил против Англии и Турции позволила нам сосредоточить на Дальнем Востоке лишь четвертую часть военно-морских сил. Тихоокеанская эскадра состояла из: 7 броненосцев («Петропавловск», «Севастополь», «Полтава», «Пересвет», «Ретвизан», «Цесаревич», «Победа»; 4 броненосных крейсеров 1-го ранга («Громобой», «Россия», «Рюрик», «Баян»); 5 бронепалубных крейсеров 1-го ранга («Варяг», «Паллада», «Диана», «Богатырь», «Аскольд»); 2 бронепалубных крейсеров 2-го ранга («Боярин», «Новик»); 27 эсминцев, в том числе устаревших минных крейсеров «Всадник» и «Гайдамак»; 10 миноносцев, 2 минных заградителей и 7 канонерских лодок.

Мы еще в конце XIX века понимали возможное, вероятное отставание от японских военно-морских сил. В 1895 году была принята большая судостроительная программа для Дальнего Востока, но она могла быть выполнена только в 1905 году. Для усиления Тихоокеанской эскадры срочно закупались корабли за рубежом. Так, самый современный броненосец «Цесаревич» был заказан во Франции на фирме «Форж и Шантье» и вступил в строй в Порт-Артуре в 1903 году, как и броненосный крейсер «Баян». Броненосец «Ретвизан» построен американской фирмой «Крамп и сыновья», как и легендарный крейсер «Варяг» образца 1900 года. Справедливости ради броненосцы Порт-Артурской эскадры были самыми современными в русском императорском флоте. Чего нельзя сказать об остальных броненосных кораблях, которые вступили в строй еще в конце XIX века. Не говоря уж о канонерках и минных заградителях. Эсминцы и миноносцы были примерно поровну старых и новых образцов.

Плохо было то, что вооружение наших главных кораблей уступало по количеству орудий, дальнобойности, пробивной силе вооружению аналогичных кораблей противника.

Плохо было то, что флот на Дальнем Востоке находился в крайне невыгодных условиях базирования – Порт-Артур и на 1500 миль отрезанный от него японским Цусимским проливом Владивосток. Флот дробился на два неравноценных отряда.

Плохо было то, что как полноценная боевая единица флот сформировался фактически перед войной. Броненосцы «Ретвизан», «Победа», крейсера «Диана», «Паллада», «Победа», «Боярин» пришли на Дальний Восток только во второй половине 1903 года, а остальные корабли прямо перед войной. Вообще флот России перед войной находился в плавании не более четырех месяцев в году. Остальное время корабли стояли в базах в «вооруженном резерве». Особенно на Тихом океане. В официальной истории читаем: «Не было проведено ни одного совместного учения флота с крепостной артиллерией. Немудрено, что впоследствии, во время войны командиры миноносцев, возвращаясь на базу с операций, боялись, как бы артиллеристы крепости не приняли их за японцев и не обстреляли. Мало плавали, мало стреляли, не учились маневрировать и т. д., поэтому тактическая подготовка большинства офицеров Тихоокеанской эскадры перед войной была низкой.

Война застала русский Тихоокеанский флот не подготовленным к боевым действиям. На кораблях имелся только один боевой комплект снарядов. Для 12- и 10-дюймовых орудий запасной комплект равнялся 50 %, для 6-дюймовой артиллерии – 40 %, а для 75-миллиметровых орудий запаса снарядов совсем не было. Мобилизационный план, а также план стратегического развертывания эскадры оказался невыполненным. Наоборот, незадолго до войны, в 1902 году, с Тихого океана ушли на ремонт в балтийские порты три броненосца и четыре крейсера, так как ни во Владивостоке, ни в Порт-Артуре не было доков и соответственно оборудованных мастерских».

Что касается командного состава русского флота, особенно высшего, то он, к сожалению, просто не выдерживал критики. Русский флот практически не воевал почти 50 лет, со времен победоносного Синопа. За это время выросло целое поколение «адмиралов, не нюхавших пороха». Все они получили прекрасное образование в Морском корпусе, совершили обязательную кругосветку, но командовать в бою, сражении современными паровыми броненосцами, крейсерами, тем более эскадрами таких кораблей не умели. Не было боевой практики. Из всех адмиралов современным требованиям отвечал Богом данным талантом вице-адмирал С. О. Макаров – герой, лейтенант еще Русско-турецкой войны. Флотоводец-новатор, умелый стратег и тактик войны парового флота. Остальные, начиная с командующего Тихоокеанским флотом вице-адмирала О. В. Старка, его заместителя контр-адмирала В. К. Витгефта, кончая посланными им на выручку вице-адмиралом З. П. Рожественским и контр-адмиралом Н. И. Небогатовым, обладали ниже среднего способностями вождения флота и боевой работы. Причем они не скрывали этого, всячески пытаясь уйти от командования эскадрами. Это большая печаль и существенный недостаток готовности флота к войне. К тому же С. О. Макаров скоро погибнет, так и не успев раскрыть толком своего таланта.

Все-таки для России флот перед войной не был в приоритете. Военный министр, генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин оставался противником усиления сил флота. В начале 1901 года он докладывал государю: «Уроки истории учили нас идти по тому же пути, по которому шли наши предки, и главную силу России видеть в ее сухопутной армии, расходуя на нее большую часть сумм из уделяемых нашей родиной на военные нужды».

А для Японии флот был в приоритете, да еще в каком. Без него она бы просто не могла вести войну с Россией, ибо сухопутная война на материке на 100 % зависела от поставок всего и вся с японских островов. Но чтобы их осуществлять, требовалось сначала разбить или хотя бы нейтрализовать русский военный флот. Завоевать господство на море.

Японцы не просто открыли мощнейшую судостроительную программу, но и бросили на ее скорейшее осуществление значительные ресурсы. Достаточно сказать, что с 1896 по 1900 год они вложили в строительство военных кораблей примерно 118 млн иен – в два раза больше, чем Россия. Слабость собственной судостроительной промышленности заставила японское правительство увеличить и ускорить заказ кораблей за границей, особенно в Британии и США, которые с удовольствием приняли эти заказы к ускоренному исполнению, спуская на воду самые современные в мире броненосцы, крейсера, миноносцы. 6 японских эскадренных броненосцев строились в Британии с будущим флагманским броненосцем «Микаса». Все они были одного типа со скоростью до 18 узлов, с бронированием гервеевской и крупповской броней толщиной от 200 до 356 мм. С однотипным вооружением по четыре 305-мм башенных орудий главного калибра и по четырнадцать 152-мм орудий среднего калибра. Основу же японского флота составляли броненосные крейсера проекта типа «Идзумо», которые заказывались не только в Британии, но и в Германии («Якумо»), Италии и один броненосный крейсер («Адзума») у французов. Все они тоже одного типа со скоростью до 22 узлов, на каждом четыре 203-мм орудия, четырнадцать – двенадцать 152-мм и двенадцать 76-мм орудий. На всех кораблях имелось минно-торпедное вооружение. К началу войны японский флот был на 80 % оснащен самыми современными боевыми кораблями, причем все они были введены в строй, когда наши корабли еще находились на стапелях.

Если сравнить силы флота России и Японии на Дальнем Востоке, то на первый взгляд они примерно равны. Бронепалубных крейсеров у нас 7, а у японцев – 15. Броненосцев у нас 7, у Японии – 6. Эсминцев поровну – по 27. А вот миноносцев у нас 10, а у японцев – 19. А главное, броненосных крейсеров у нас 4, у японцев – 8. Именно эти броненосные крейсера и стали основной ударной силой морских сражений войны. В официальной истории читаем: «Семь русских броненосцев принадлежали к четырем разным типам, броненосцы же противника были в основном однотипные. Кроме того, они имели большую скорость, но по артиллерии их можно было считать слабее (по общему количеству орудий главного калибра). Главное преимущество японского флота заключалось в броненосных крейсерах, которые имели одно 10-дюймовое, тридцать 8-дюймовых и сто шесть 6-дюймовых орудий против четырнадцати 8-дюймовых и пятидесяти шести 6-дюймовых орудий на русских кораблях этого типа. Еще хуже было с бронированием: из четырех русских крейсеров по существу броненосными могли считаться только «Россия» и «Рюрик», но и они не имели полной броневой защиты по ватерлинии, и ни одно палубное орудие не защищалось броней; артиллерийские расчеты были не прикрыты даже от шрапнельного огня».

Ну и, конечно, японский флот базировался в знакомых водах Желтого и Японского морей на базах своих близлежащих островов, что уже давало ему существенное преимущество. Соединенный флот Японии под командованием вице-адмирала Х. Того делился на три боевые эскадры, состоявшие из современных кораблей всех классов. Первой – самой мощной, о ней мы уже говорили, командовал сам Того. Ей и второй эскадре под командованием вице-адмирала Х. Камимуры предстояла основная борьба с русским флотом на Тихом океане. Третья эскадра охраняла Корейский пролив и конвоировала транспорты с войсками, перебрасываемыми на материк.

Даже на первый взгляд японский флот значительно превосходил наш по многим показателям. Но у него был один существенный недостаток, которым мы, к сожалению, не воспользовались. В тактическом отношении японский флот был подготовлен слабо, хотя многие корабли находились в плавании едва ли не круглый год. В 1903 году на флоте прошли, для нас немыслимые, большие маневры, но они выявили такие неустранимые ошибки, о которых японские адмиралы предпочитали помалкивать. Конечно, достаточно образованные японские матросы, младшие офицеры хорошо знали, чувствовали море, но японские адмиралы, включая самого героя Японии Того, мало чем отличались от наших флотоводцев. У нас был хоть и небольшой шанс за счет тактического мастерства командующих переиграть японцев, но, к сожалению, не смогли им воспользоваться. Нахимовых, тем более Ушаковых у нас не оказалось.

Исходя из всего вышесказанного нетрудно угадать, каковы же были планы сторон на предстоящую войну. Сразу отметим некоторую странность – Генеральный штаб русской армии вообще долгое время не имел официально разработанного и утвержденного плана войны на Дальнем Востоке. Да уж, странности. Планированием занимался штаб Приамурского военного округа. И только после введения наших войск в Маньчжурию, занятия и базирования нашей эскадры в Порт-Артуре был-таки разработан план боевых действий на Дальнем Востоке, утвержденный 11 августа 1901 года государем императором Николаем II. План изначально носил оборонительный характер. Для наступления в Маньчжурии просто не хватало сил, их еще надо было подвезти из Центральной России. Поэтому основная идея заключалась в том, чтобы удержать Владивосток и Порт-Артур и сдерживать наступление японцев до прибытия подкреплений. План стратегического развертывания русских войск на Дальнем Востоке, подписанный 5 ноября 1903 года наместником адмиралом Алексеевым, в декабре был рассмотрен военным министром генералом Куропаткиным и с внесением небольших изменений прямо перед началом войны 14 января 1904 года подписан государем.

Куропаткин соглашался с Алексеевым в необходимости захватить господство флотом на море, но оба автора совершенно не рассматривали, не продумывали меры и порядок взаимодействия действующей армии и флота. Причем Куропаткин не понимал и не хотел понимать особую важность морской составляющей. В целом же Куропаткин считал этот план вполне оптимистичным. В письме государю он писал: «Никакие пункты, никакие местности не должны иметь такого значения, чтобы отстаивать их. Ныне, как и два года тому назад, мы должны держаться против Японии оборонительного способа действий. Хотя мы и выдвинем свои войска на линию Мукден, Ляоян, Хайчен, но отстоять Южную Маньчжурию в первом периоде войны, если туда вторгнется вся японская армия, не можем. Мы должны… готовиться, что Порт-Артур будет отрезан на довольно продолжительное время, и, не допуская наши войска до частного поражения, должны отступать по направлению к Харбину до тех пор, пока прибывшими с тыла подкреплениями не будем усилены настолько, что получим возможность, перейдя в наступление, разгромить японцев». Все вроде бы логично, но на практике Куропаткин напрочь забудет, не сможет воплотить в жизнь ключевую фразу: «не допуская наших войск до частного поражения…» Единственно бесспорным его требованием было довести пропускную способность Транссиба до 7 пар воинских эшелонов в сутки, а южной ветки КВЖД – до 14 пар в сутки.

Отдельный план войны на море был утвержден адмиралом Алексеевым в 1903 году. План тоже носил оборонительный характер, но что удивительно – необходимые оперативные расчеты в плане отсутствовали, в том числе касающиеся противодесантных действий. Флоту была поставлена задача: «базируясь главными силами на Порт-Артур, удерживать господство в Желтом море и в Корейском проливе и не допускать высадку японских войск на западном побережье Кореи. Отряду крейсеров предписывалось боевыми действиями в Японском море отвлечь часть морских сил противника с главного театра военных действий и воспрепятствовать высадке японского десанта в Приамурье. Разработанный план минных постановок предусматривал постановку минных заграждений как у Порт-Артура, так и у Владивостока… Как можно дольше сохранять свои морские силы и никоим образом не проводить рискованные предприятия, хотя бы и смелые, каких, наверное, от флота будут ждать общественное мнение и даже часть личного состава». Интересно, каким же образом Алексеев предполагал решать им же поставленные задачи по завоеванию господства на море? Владивостокскому отряду крейсеров уже на последнем совещании было предписано: «Крейсера не должны искать боя, но при благоприятных условиях не уклоняться, главная же задача – произвести панику в береговом населении и торговых судах Японии». Все это лишний раз доказывает – наша победа на море была призрачна изначально.

Японский план войны, исходя из всего вышесказанного, без всякого сомнения, мог носить только наступательный, быстротечный характер. Подвигнутые любимыми германскими учителями к вечному германскому блицкригу, японцы решили добиться успеха быстрыми мощнейшими ударами в первую очередь в Маньчжурии, не втягиваясь в губительную для страны длительную войну. Для этого требовалось прежде всего мгновенно перебросить на материк огромные силы войск с их полным обеспечением. Это можно было сделать только после завоевания господства на море в первые же дни борьбы. Удар по русскому флоту должен был быть внезапным, быстротечным и сокрушительным. Российский флот требовалось уничтожить или нейтрализовать до прихода ему на помощь подкреплений из России. Одновременно быстрейшая высадка сухопутных сил и удар по Порт-Артуру и тоже быстрый захват крепости. А далее поворот всех сил на север для уничтожения еще не полностью сосредоточенных русских войск в Маньчжурии. Японцы готовились бить нас по частям, и об этом нашим полководцам можно было догадаться заранее.

В целом оба плана противников имели право на успешное завершение войны. Но имели, прежде всего, один общий недостаток. Оба они грешили недооценкой сил противника. Да и сам ход боевых действий на суше и на море преподнесет такие неучтенные сюрпризы, которые в конечном счете изменят все стратегические концепции хода и исхода войны. Мы не отстояли своих позиций в Маньчжурии, а японцы, втянувшись-таки в затяжную войну, получили «пиррову победу», более смахивающую на поражение. Страна истощилась полностью и пришла в себя только после долгих двадцати лет. Но в начале 1904 года никто не думал о поражениях. Все войны начинаются под победный клич о скорой победе.

Боевые действия начались строго по ранее намеченным планам сторон, да и далее велись, не отклоняясь от ранее намеченных стратегий. Мы, как это всегда бывает в нашей истории, до последнего момента, едва ли не первого выстрела, первой торпеды, бомбы пытались оттянуть начало войны хоть на полгода, месяц, неделю, день, ибо опять же, как всегда, все еще не успевали что-то до конца построить, вооружить, натренировать. Шли на все мыслимые и немыслимые уступки.

24 января 1904 года японский посол в Петербурге Синъитиро Курино получил телеграмму от министра иностранных дел Дзютаро Комуры немедленно «прекратить настоящие бессодержательные переговоры, ввиду промедлений, остающихся большей частью необъясненными». Что тут необъяснимого, понять было трудно, но поступил главный приказ – прервать дипломатические отношения с Россией. Что и было исполнено незамедлительно. А мы продолжали делать вид, что все еще образуется, хотя военные понимали хорошо – война. За две недели до этого наместник государя на Дальнем Востоке адмирал Е. И. Алексеев обратился к царю с просьбой объявить мобилизацию на всем Дальнем Востоке, но получил разрешение перевести на военное положение только крепости Порт-Артур и Владивосток и выдвинуть ограниченный контингент войск на корейскую границу реки Ялу.

Думаю, настало время подробнее познакомиться не только с наместником, но и главнокомандующим нашими войсками и сил флота, каковым он стал с началом боевых действий. 61-летний полный адмирал и генерал-адъютант Евгений Иванович Алексеев, как мы уже знаем, удостоился высочайшей чести стать наместником государя императора на Дальнем Востоке еще в июле 1903 года вполне по заслугам. Хотя до сих пор его продвижение по службе объясняют чуть ли не родством с царской фамилией. Во всяком случае, существует устойчивый слух, что он являлся внебрачным сыном самого государя императора Александра II. На мой взгляд, это не более чем слухи, которые почему-то перекочевали в советские энциклопедии. По официальным документам он был сыном капитан-лейтенанта Черноморского флота Ивана Максимовича Алексеева и столбовой дворянки Серафимы Ивановны. Девичьей ее фамилии не сохранилось, но зато сохранился слушок, что она, будучи фрейлиной при императорском дворе, якобы и забеременела от императора. Чушь полная, ибо такой фрейлины не существовало в помине. Зато точно известно, что жили супруги Алексеевы в Севастополе, Симферополе, где и похоронены, возможно, погибнув во время Крымской войны. А близость к императорскому дому у Алексеева случилась два раза и связана с флотской службой.

В 1856 году 13-летний Евгений Алексеев поступил в самый привилегированный единственный в России Морской кадетский корпус, где со времен Петра могли учиться только потомственные дворяне. Свидетельство об этом из-за смерти родителей предоставил адмирал Н. С. Мордвинов. Так у Евгения началась нелегкая, но почетная служба морского офицера. Через семь лет он гардемарин и в первом же обязательном для всех гардемаринов кругосветном плавании на корвете «Варяг» попадает в места своей будущей главной службы – к берегам Северной Америки, на Дальний Восток, в Китай, Японию. Там же получает первый офицерский чин мичмана и кортик на пояс. За десять лет безупречной тяжелой службы на парусных и паровых кораблях дослужится до чина капитан-лейтенанта. Заслуженно награжден русскими и иностранными орденами. В это время и произошел его первый очень важный контакт с царской фамилией. Случай некоторым образом анекдотичный, но тому есть много свидетелей.

С. Ю. Витте в своих мемуарах запишет: «Будучи молодым офицером, Алексеев совершал путешествие с великим князем Алексеем Александровичем. Когда этот великий князь, будучи молодым, женился на Жуковской, то он был послан императором Александром III для отрезвления в кругосветное путешествие. Как говорят, в Марселе молодой великий князь с компанией товарищей отправился ночью в веселое заведение с дамами. В этом заведении великий князь совершил различные буйства и поэтому был привлечен к ответственности. Но вместо него явился молодой офицер Алексеев, который уверил, что это он совершил буйства и что буйства эти только по ошибке приписали великому князю, потому что фамилия его Алексеев, а французские власти не разобрали и вообразили, что буйства эти совершил великий князь Алексей. Затем Алексеев понес наказание в виде денежного штрафа и все время был в большой дружбе с великим князем, который впоследствии при императоре Александре III сделался генерал-адмиралом».

Очень похоже на правду, ибо он сразу назначается старшим офицером броненосца береговой обороны. Далее блестящая служба на боевых кораблях, командование крейсером «Африка» в Атлантическом и Тихом океанах, Северном и Балтийском морях. За отличие досрочный чин капитана 2-го ранга и неожиданное назначение военно-морским атташе во Францию, где показал себя высококлассным специалистом, талантливым разведчиком. Там же пришлось ему заняться стратегией и тактикой сухопутных войск, боевой подготовкой сухопутных офицеров, полевыми уставами разных армий. Разбирался в этом для моряка вполне прилично. Не раз награжден русскими и зарубежными орденами, в том числе Почетного легиона. Из Франции вернулся капитаном 1-го ранга командиром крейсера «Адмирал Корнилов», на котором совершил второе кругосветное плавание. В чине контр-адмирала в 1892 году назначается помощником начальника Главного морского штаба, очень часто замещая прямого начальника. В это время он близко знакомится с будущим государем императором Николаем, постоянно плавая с ним на императорской яхте «Полярная звезда». Вот вам второй случай. Николай, только что совершивший морское путешествие, будучи очарован Тихим океаном, Дальним Востоком, нашел в лице страстного дальневосточника Алексеева благодарного собеседника.

Так что царские протекции у него были, но, согласитесь, назначение Алексеева в январе 1895 года командующим Тихоокеанской эскадрой было неслучайно. А далее и наместником на Дальнем Востоке. Мы уже говорили о его неожиданном и уверенном командовании сухопутными силами и флотом во время Боксерского восстания с присвоением чина генерал-адъютанта государем императором. Думаю, все по делу. Почему-то мало кто отмечал его постоянную самостоятельную подготовку, как сухопутного офицера во время службы в Главном морском штабе. Тому есть свидетельства. А также постоянную работу в Полевом штабе, сформированном еще в войну 1900 года. Штаб этот будет функционировать до ухода Алексеева с командных должностей и перехода в Государственный совет. В отставку он будет уволен в мае 1917 года Временным правительством, переселится в Ялту, где и умрет в собственной постели 7 мая того же года. До конца дней своих останется принципиально бездетным холостяком.

Мы еще не раз столкнемся с деятельностью этого флотоводца и военачальника. По итогам же войны, понятное дело, на него вместе с Куропаткиным «спустят всех собак». В целом справедливо. Но, на мой взгляд, Алексеев все-таки мыслил более правильно, дальновидно, выделяя главное в этой войне. А главным был Тихоокеанский флот, его база в Порт-Артуре с потерей которых терялся весь смысл большой кровопролитной войны.

Но вернемся в Порт-Артур января 1904 года. 17 января разведка доложила Алексееву, что в порту Сосебо японцы сосредоточили более 60 транспортов для перевозки своих войск в Корею. Военно-морской агент (атташе) в Токио капитан 2-го ранга А. Н. Русин подтвердил, что за двое суток японцы могут перебросить в Корею до 6 пехотных дивизий с артиллерией, а внутри страны отменены все пароходные рейсы из-за отсутствия пароходов. Подтверждалось то, о чем разведка докладывала уже почти полгода. У историка А. А. Керсновского читаем: «Подготовка высадки может считаться образцовой. Она началась еще осенью 1903 г., когда японцы стали исподволь посылать в Корею партии запасных под видом рабочих, торговцев, ремесленников. Запасные эти знакомились с местностью, исправляли пути сообщения, производили разведку ресурсов. Японское правительство благодаря этому до последней минуты не проводило общую мобилизацию, что могло встревожить Россию раньше времени. Оно знало, что высадившиеся войска найдут запасных уже на месте».

Алексеев снова обратился к государю за разрешением начать мобилизацию на Дальнем Востоке и вывести флот в открытое море. Царь и сам не сомневался – война началась, но уж очень не хотелось прослыть агрессором. Ох уж эта наша вечная щепетильность, и государь шлет Алексееву телеграмму: «Желательно, чтобы японцы, а не мы открыли военные действия. Поэтому, если они не начнут действия против нас, то Вы не должны препятствовать их высадке в Южную Корею или на восточном берегу до Гензана включительно. Но если на западной стороне Кореи их флот с десантом или без оного перейдет к северу через 38 параллель, то Вам представляется их атаковать, не дожидаясь первого выстрела с их стороны». Николай исходил из того, что война без грома пушек, бомбардировок, налетов на суше и на море – все-таки еще не война. Ну, что тут скажешь.

Официально считается, что война началась с вероломной атаки японских военно-морских сил на нашу Тихоокеанскую эскадру в Порт-Артуре и в корейском Чемульпо в ночь на 27 января 1904 года. Но реально боевые действия начались на несколько часов раньше. Многие военные историки считают – на несколько суток раньше, ибо под боевыми действиями подразумевают уже постановку задачи, выделение сил и средств, войск и флота на исходные позиции. Относительно вероломства тоже возникают сомнения. Давно кончились времена, когда бросали клич: «Иду на вы!» Давно стратегическая, оперативная неожиданность стала главным элементом боевого успеха. И надо прямо сказать – во временной подготовке к открытию боевых действий мы не уступали японцам, готовились.

В официальной истории читаем: «Под давлением неоспоримых доказательств о подготовке войны Японией русское командование на Дальнем Востоке вынуждено было пойти на ряд мер, повышавших боевую готовность войск и флота. Так, учитывая возможность внезапного нападения врага на русскую эскадру, перед заходом солнца сообщение с берегом прекращалось. На ночь заряжались орудия и торпедные аппараты, гасились часть корабельных огней. Для отражения возможной атаки противника одна смена дежурила у орудий и торпедных аппаратов. Чтобы оповестить эскадру о приближении японских кораблей, каждые сутки назначались 2 дежурных миноносца. С наступлением темноты они выходили в море, имея задачу «осветить» 20-мильную морскую зону перед Порт-Артуром, а дежурная канонерская лодка с этой же целью высылалась в море, но она контролировала 10-мильное пространство перед рейдом. О замеченном неприятеле миноносцы и лодка должны были докладывать флагману по возвращении в Порт-Артур. Кроме того, для экстренного выхода в море под парами находились 2 дежурных крейсера. 2 кораблям ставилась задачи прожекторами освещать подходы к рейду, чтобы неприятель не приблизился незамеченным».

9 января командир эскадры приказом ввел в действие инструкции кораблям по дежурству. Другое дело, что не все меры были предусмотрены. Зачем-то кораблям, выходившим в море, предписывалось «без особых приказаний боевого вооружения не готовить к бою и крейсеровать с открытыми отличительными огнями». Чтобы японцы хорошо сориентировались? Зачем-то командир эскадры вице-адмирал О. В. Старк отказался от сетевого ограждения кораблей эскадры. Еще один подарок японцам.

Уже через двое суток 22 января японская разведка донесла в Токио о том, что Порт-Артурская эскадра стоит на внешнем рейде и «миротворец» император Мэйдзи мгновенно собирает совещание высших имперских чинов. Более благоприятных обстоятельств трудно было придумать для атаки на русские корабли, а значит, и начала войны. На этом же совещании командующий всем японским флотом вице-адмирал Хэйхатиро Того получил приказ о нападении на русский флот и высадке войск в Корее. В стране объявляется мобилизация. Через сутки, 24 января, посол Курино разрывает дипломатические отношения с Россией, а адмирал Того тут же собирает в Сосебо командиров кораблей на флагманском броненосце «Микаса». В дневнике командира японского миноносца «Акацуки» записано: «Перед адмиралом лежала карта Желтого моря и специальная карта Порт-Артура. Мы все сели вокруг стола, и штабной офицер дал каждому из нас план рейда и гавани Порт-Артура, на котором было подробно указано положение русской эскадры и место каждого корабля».

Того был уверен в успехе и предельно краток в приказе: «Я предполагаю теперь же со всем флотом направиться в Желтое море и атаковать суда неприятеля, стоящие в Порт-Артуре и Чемульпо. Начальнику 4-го боевого отряда контр-адмиралу Уриу (со своим отрядом с присоединением крейсера «Асама») и 9-му и 14-му отрядам миноносцев предписываю идти в Чемульпо и атаковать там неприятеля, а также охранять высадку войск в этой местности. 1, 2 и 3-й боевые отряды вместе с отрядом истребителей пойдут прямо к Порт-Артуру. Отряды истребителей ночью атакуют неприятельские суда, стоящие на рейде. Эскадра же предполагает атаковать неприятеля на другой день».

Сразу по получении приказа Соединенный флот Японии в составе 6 броненосцев, 14 крейсеров и 35 миноносцев вышел в открытое море. В авангарде шел отряд миноносцев и скоростных крейсеров, далее остальные силы. Через сутки от основных сил отделился отряд контр-адмирала потомственного самурая Сотокиту Уриу из 5 крейсеров, 8 миноносцев и 3 транспортов с десантом и направился в Чемульпо. Еще через сутки главные силы адмирала Того подошли к острову Раунд в 44 милях от Порт-Артура. Здесь был встречен английский пароход (чей же еще? – С.К.), уже вывозивший из Порт-Артура на родину японских резидентов всех мастей. У них Того уточнил диспозицию русской эскадры. В 18.00 адмирал поднял на мачте флагманского броненосца «Микаса» сигнал миноносцам о начале операции. В приказе на операцию имевшиеся миноносцы Того разделил на два отряда. Первый из 10 миноносцев направлялся в Порт-Артур, второй из 8 миноносцев – к порту Дальний, а основные броненосные силы направлялись к островам Эллиот.

«Победоносный адмирал» Того, как его потом будут величать долгие годы, допустил в этой войне первую и далеко не последнюю ошибку. Таких ошибок будет много, и всякий непредвзятый читатель может без труда их обнаружить, лишний раз получить подтверждение тому, что безусловные японские морские победы этой войны в основном связаны не с гениальностью их флотоводцев, а с ошибками и даже бездарностью русских адмиралов. Того зачем-то разделил миноносцы на два отряда. Уменьшив мощь главного удара вдвое, о чем и сам скоро пожалеет. Впрочем, в Японии предпочтут не замечать досадных промахов своих героев.

56-летний вице-адмирал Хэйхатиро Того, стоявший в ту войну во главе Соединенного флота Японии, до сих пор почитается как великий флотоводец «победоносный адмирал», национальный герой страны. Биография его немудрена. Высоких самурайских кровей не имел, но истовый самурай. Во времена революции Мэйдзи правитель его провинции Симадзу создал свой флот, и Того с двумя братьями в 1869 году впервые вступил на борт военного корабля «Касуга» простым матросом. Славы в Гражданской войне не сыскал, его сегун проиграл, но Того сразу прикипел к морскому делу и перешел в императорский флот. Через два года поступил в императорское морское училище в Токио, а еще через год, в числе лучших 11 кадетов, отправился на 7 лет на стажировку в Британию. Там за это время он получит окончательное военно-морское образование в военно-морском колледже Гринвича и королевской военно-морской академии в Портсмуте. Успеет совершить кругосветное плавание на линкоре «Хэмпшир» и даже пройти математический курс в Кембридже. Овладел английским, французским языками, неизменно отмечался в числе лучших офицеров. Лично наблюдал от начала до конца за постройкой первого японского броненосца «Фусо» на верфи Саутгемптона.

Вернувшись в Японию, в 1880 году получит чин капитан-лейтенанта, должность старшего офицера канонерки, а потом и ее командира. Через пять лет он уже капитан 1-го ранга и начальник военно-морской базы в Курэ. Крейсер «Нанива», командиром которого он стал, сделал первый выстрел в Японо-китайской войне 1894–1895 годов по китайскому крейсеру «Цзиюань». Потом потопит еще несколько китайских кораблей и даже английский пароход «Коушинг», перевозивший китайские войска. Взошла звезда теперь контр-адмирала Того, и он по праву становится начальником Высшей военно-морской школы в Сасебо в чине вице-адмирала. С началом «Боксерского восстания» в 1900 году продолжилась боевая карьера адмирала. Он блестяще командует японской экспедиционной эскадрой и в 1903 году вполне заслуженно принимает в командование Соединенный военно-морской флот Японской империи, которым более чем успешно будет командовать всю войну. Хотя, как я уже говорил, не без досадных ошибок.

После Цусимы он был удостоен всех высших наград Японии, а потом и иностранных орденов многих держав, включая русский орден Св. Анны 1-го класса, и причислен к национальным героям страны как «непобедимый адмирал». В 1907 году он пополнит собой ряды японских аристократов, получив графский титул, а через 27 лет и титул маркиза. В мирное время будет начальником Главного морского штаба империи. В 1911 году получит уникальный чин маршала флота. С этой должности уйдет сам перед Первой мировой войной, но будет участвовать в принятии практически всех важнейших решений, связанных с флотом. 10 лет был одним из воспитателей будущего императора Японии Хирохито. Был счастливо женат, четверо сыновей, внуки. Они будут служить на флоте, а один внук погибнет на крейсере «Мая» в сражении против американского флота в заливе Лейте в 1944 году. Сам непобедимый адмирал умрет в своей постели 86-летним стариком в почете, славе и уважении. Но вернемся в январь 1904 года.

Прежде всего хочется сказать, что первые выстрелы войны прозвучали не во время торпедной атаки японских миноносцев на Порт-артурскую эскадру, а на несколько часов раньше – в 16.00 27 января. Дело в том, что для защиты иностранных послов в Сеуле в порту Чемульпо находились на постоянной основе боевые корабли нескольких стран с десантом на борту, в том числе России и Японии. Наши крейсер «Боярин» и канонерка «Гиляк» высадили десант и ушли в Порт-Артур. Их сменил остался крейсер «Варяг», и 18 января к нему присоединилась канонерка «Кореец». Стоявший в порту японский крейсер «Чиода» получил телеграмму о разрыве дипломатических отношений с Россией и в ночь на 27 января стремительно вышел в открытое море навстречу уже подходившему отряду контр-адмирала Уриу. Уриу вез основной десант и прекрасно понимал, что два русских корабля не способны ему помешать. Он отдал приказ начать высадку десанта на корейский берег и блокировать русские корабли на рейде Чемульпо. Но и командир крейсера «Варяг» капитан 1-го ранга В. Ф. Руднев тоже получил экстренную телеграмму из Сеула и решил отправить в Порт-Артур канонерку «Кореец» с диппочтой. В 15 часов 40 минут «Кореец» снялся с якоря и двинулся по шхерам в открытое море. Через 15 минут он наткнулся на японскую эскадру и повернул назад. Вслед ему понеслись торпеды с миноносцев, пройдя прямо за кормой. «Кореец» открыл огонь по противнику, и японцы прекратили атаку. На рейде Чемульпо командир «Корейца» капитан 2-го ранга Г. П. Беляев доложил Рудневу о начале боевых действий как раз в тот момент, когда на рейд вошли 4 японских миноносца и заблокировали русские корабли, встав на якорь. Всю ночь русские моряки ожидали атаки, а японцы высаживали свои войска.

В эту ночь основные силы японского флота подходили к Порт-Артуру. До сих пор продолжаются споры о степени готовности нашей эскадры к отражению японской атаки. Долгое время, особенно сразу после войны, в печати, литературе упорно насаждался слух о том, что эскадра вообще не готовилась к боевым действиям, большинство офицеров находилось на берегу на балу у командира эскадры вице-адмирала О. В. Старка по случаю именин его жены Марии. Даже через 50 лет в неплохом романе Степанова «Порт-Артур» этот момент будет отмечен особо.

На самом деле порт-артурская эскадра начала кампанию еще 18 января, выйдя в полном составе в открытое море. 21 января эскадра возвратилась и стала на якорь на внешнем рейде. Опять же потом долго обсуждалось, не лучше ли было уйти на внутренний рейд. Об этом писал за два дня до нападения писал управляющему Морским министерством будущий командующий флотом вице-адмирал С. О. Макаров. Он предполагал, что никакие меры не спасут эскадру на внешнем рейде от ночной атаки большого числа японских миноносцев. Но у адмирала Алексеева были свои резоны. Он не без основания опасался того, что японцы могут также внезапно затопить на входе на внутренний рейд несколько пароходов, заперев русский флот в ловушке. Кстати, уже после войны длительное расследование показало, что даже если бы Главный морской штаб согласился с Макаровым и отдал распоряжение телеграммой, флот все равно не успел бы войти на внутренний рейд. Выяснилось, что Того послал в атаку небольшое число миноносцев и при правильной обороне их атаку можно было бы отбить. Увы.

Эскадра находилась на внешнем рейде. Броненосцы и крейсера стояли в шахматном порядке по четыре в линию. Дозор организован. Ежесуточно, но на ночь выделялись всего 2 миноносца и 1 канонерка, которые с включенными бортовыми и сигнальными огнями выходили в море на 20 миль и должны были при виде чужих кораблей докладывать по радио в порт и задерживать иностранцев. На рейде два крейсера постоянно всю ночь светили прожекторами, и это только помогало японцам уточнить положение нашей эскадры. Весь личный состав эскадры находился на кораблях в боевой готовности. При этом отсутствовала связь флагманского броненосца с береговыми батареями, общая сигнализация для флота и батарей. Удивительное, преступное головотяпство. Вроде бы все были на местах, при деле, а толку. Это по-нашему, по-русски.

Не вдаваясь в подробности, позволю себе привести лишь краткую цитату из официальной истории: «Около 22 часов дежурные миноносцы «Бесстрашный» и «Расторопный», находясь в 29 милях восточнее Порт-Артура, осветили боевым фонарем горизонт, обозначив тем самым свое нахождение. Определив скорость хода и курс русских миноносцев, противник увеличил ход и беспрепятственно достиг внешнего рейда раньше, чем к нему подошли «Бесстрашный» и «Расторопный». Ориентируясь по горящему маяку и огням кораблей, японские миноносцы приблизились к русской эскадре и с небольшой дистанции выпустили по русским кораблям 16 торпед; 3 из них достигли цели. В 23 часа 35 минут на броненосце «Ретвизан» раздался первый взрыв. Всеми орудиями левого борта по миноносцам немедленно был открыт огонь.

Атаку вражеских миноносцев русская эскадра отразила огнем с кораблей. Высланные в море крейсера и миноносцы пытались преследовать миноносцы врага, но обнаружить их ночью не смогли. После атаки японских миноносцев выяснилось, что «Ретвизан» получил пробоину в левом борту, в район минного погреба. Водой было залито три отсека. Еще более серьезными оказались повреждения на «Цесаревиче». Здесь через пробоину в кормовой части вода затопила жилую палубу, лазарет, помещение торпедного аппарата и склад мин. Крен броненосца достигал 16 градусов. На крейсере «Паллада» попала в левый борт между 68–75-м шпангоутами. Взрыв вывел из строя 75-мм орудие, вызвал пожар в батарейной палубе и в офицерском отделении. «Цесаревич» и «Паллада» были отбуксированы во внутренний бассейн гавани, а поврежденный «Ретвизан» приткнулся носом к берегу на внешнем рейде. Эти три корабля надолго вышли из строя.

Как вынуждены были признать сами японцы, в первые сутки войны были и у них потери. По свидетельству уже упоминавшегося командира миноносца «Акацуки», его корабль получил серьезные повреждения, а другой миноносец «начал быстро погружаться. Я явственно видел его верхнюю палубу, разбитый мостик и отверстие трубы, из которого валил пар: очевидно, лопнули котлы. «Ширакумо» тонул, и никто не мог ему помочь». Трудным для японцев оказался и отход к своим базам. Из-за полученных в результате обстрела русской эскадры повреждений миноносцы не могли развить скорость более 8 узлов».

Позднее станет ясно, что все японские миноносцы получили повреждения разной степени. Что-то предвещало утро? Для нас ничего хорошего. И это нехорошее началось за несколько сот миль от Порт-Артура в корейском порту Чемульпо. История эта очень хорошо известна, и я позволю себе опять просто привести небольшую цитату из официальной истории:

«Утром 27 января Уриу потребовал от командиров русских кораблей до полудня покинуть рейд, иначе в 16 часов он угрожал атаковать их на рейде, где в то время находились английский, французский и итальянский крейсера, американская канонерская лодка и корейский военный пароход. Силы для боя были неравными. Один броненосный крейсер «Асама» по мощи превосходил «Варяг» и «Кореец», вместе взятые. Капитан 1-го ранга Руднев собрал на крейсере офицеров, чтобы обсудить создавшееся положение и принять решение. Было высказано единое мнение – прорываться. В случае если прорыв не удастся – команды свезти на берег и корабли взорвать. Перед боем командир крейсера построил личный состав и, объявив о начале войны, сказал: «Мы идем на прорыв и вступим в бой с эскадрой, как бы она сильна ни была, будем сражаться до последней возможности и до последней капли крови». С твердой решимостью выполнить приказ моряки готовились к выходу в море.

За полчаса до указанного японцами срока русские корабли снялись с якоря. За островом Иодольми он увидели японскую эскадру в составе 6 крейсеров и 8 миноносцев. Узкий фарватер не позволял обойти противника. Оставался один выход – прорываться с боем. Японцы потребовали сдать корабли. Крейсер «Асама» в 11 часов 45 минут открыл огонь. Ему ответили орудия «Варяга» и «Корейца». Меткими залпами комендоры «Варяга» сбили мачту на флагманском крейсере противника, разрушили мостик, повредили кормовую башню. Большие повреждения были нанесены крейсеру «Чиода». В ходе боя от полученных повреждений затонул японский миноносец. За час сражения «Варяг» выпустил 1105 снарядов.

Русские корабли маневрировали, стремясь избежать попаданий, и все же несколько снарядов попали в крейсер, поразив шрапнелью многих моряков на верхней палубе. В разгар боя стали передавать весть, что убит Руднев. Но он был ранен в голову. Чтобы поднять дух личного состава, командир в окровавленном мундире без фуражки поднялся на мостик. Обращаясь к морякам, он крикнул: «Братцы, я жив! Целься вернее!». Несмотря на начавшийся на крейсере пожар, матросы продолжали четко выполнять свои обязанности. Вскоре была разбита командирская рубка, повреждено рулевое управление, почти вся артиллерия вышла из строя. Через пробоины в бортах в корабль начала поступать вода. Руднев принял решение возвращаться в Чемульпо, чтобы исправить повреждения и снова вступить в бой. Во время поворота крейсера японский снаряд крупного калибра пробил борт, и корабль, приняв воду, получил значительный крен на левый борт. Это еще больше ухудшило положение. Канонерская лодка «Кореец» почти не пострадала, вела огонь из своих пушек по японским кораблям.

Чтобы прекратить доступ воды через подводные пробоины, на корабле завели пластырь. Ожидая, что в 16 часов японцы вновь будут атаковать, у уцелевших орудий командир приказал выставить дежурную прислугу. Осмотр не принес утешительных вестей. Оказалось, что не только все 47-мм орудия вышли из строя, получили серьезные повреждения 5 6-дюймовых и 7 75-мм орудий. Во время боя на крейсере был убит 31 человек. Более 190 моряков, в том числе и капитан 1-го ранга Руднев, получили ранения. Около 100 раненых не уходили с боевых постов и сообщили о ранениях лишь после окончания боя. Убедившись, что с такими серьезными повреждениями крейсер не может вести бой, что устранить их своими силами нет никакой возможности, офицеры единодушно решили личный состав свезти на берег, а корабль взорвать. По просьбе командира английского крейсера, опасавшегося, что взрыв «Варяга» сможет повредить иностранные корабли на рейде, Руднев согласился затопить крейсер.

Командир и старший боцман в последний раз обошли корабль. На «Варяге» были открыты кингстоны. В 18 часов 10 минут отличившийся в неравном бою русский крейсер погрузился в воду. Два взрыва почти одновременно прозвучали на канонерской лодке «Кореец». Переломившись, она тоже скрылась в волнах».

Я специально подробно, хоть и кратко, остановился на деталях этого легендарного боя, чтобы читатель почувствовал морской бой, а мы более не останавливались так подробно на других многочисленных морских сражениях и боях этой войны. Морской бой смертелен одинаково для всех членов экипажа, которым просто негде укрыться от «кровавой жатвы».

«Варяг» легендарен, но хочется отметить еще несколько любопытных фактов. Оставшиеся в живых моряки экипажей русских кораблей, принятые на иностранные суда после того, как дали обязательства не принимать участия в боевых действиях, тремя эшелонами на французском, английском, итальянском военных кораблях вернулись в Россию. Первый эшелон во главе со старшим офицером крейсера «Варяг» капитаном 2-го ранга В. В. Степовым уже на пароходе русского пароходного общества «Малайя» прибыл в Одессу 19 марта 1904 года. Последний эшелон во главе с залечившим раны командиром «Варяга» В. Ф. Рудневым на пароходе «Кримэ» был в Одессе 7 апреля. Любопытно, что при заходе в Константинополь Руднев получил от имени султана орден «Османие» и огромный ящик с сигарами. Сразу после выхода из порта Руднев раздал все сигары своим офицерам и матросам, хотя турецкий офицер предупреждал, что эти сигары предпочитает сам султан. В Одессе моряков «Варяга» и «Корейца», которых тут же окрестили «варяжцами», встречали как героев со всеми воинскими почестями. Все получили заслуженные боевые награды: офицеры – ордена Св. Георгия, Владимира, Станислава и Анны; нижние чины – знаки отличия Св. Георгия. После торжественного обеда, данного местным гарнизоном, «варяжцы» на пароходе «Св. Николай» убыли в Севастополь, где были встречены еще восторженней моряками-черноморцами и сухопутными войсками. В Южной бухте им салютовал достраивающийся броненосец «Князь Потемкин Таврический». Молебен, парад, торжества. Всех героев Чемульпо переодели в новую форму одежды, и 10 апреля 18 вагонов спецпоезда тронулись в Петербург, куда и прибыли 16 апреля. Вся дорога превратилась в триумфальное шествие. На остановках героев заваливали ценными подарками. К примеру, Руднев получил золотой портсигар с ручкой из слоновой кости. В Туле экипаж принял хлеб-соль на серебряном блюде с гравировкой «Толстой, Толстая, Толстые». Москва превзошла драгоценностями все города.

16 апреля «варяжцы» прибыли на Николаевский вокзал столицы, где их встречал главный военно-морской начальник великий князь Алексей Александрович. Шествие моряков по Невскому проспекту к Зимнему дворцу сквозь шеренги гвардейских полков, учебных заведений и обывателей было незабываемым. На заполненной народом Дворцовой площади героев приветствовал сам государь император, обойдя их строй. После торжественного марша всех «варяжцев» – 16 офицеров и 499 нижних чинов – пригласили в Зимний дворец на высочайший прием и обед. Прием в Белом и Николаевском залах начался с обращения к героям Николая II. На торжественном обеде царь сидел между командирами «Варяга» и «Корейца». Нижние чины ели на специальной памятной посуде, узелок с которой потом получил каждый матрос. Есть трогательные фотографии. Николай II выпил водки и с нижними чинами. Потом был Народный дом, спектакль, выступления артистов. На следующий день «варяжцы» были распределены по флотским экипажам различных флотов. Некоторые окажутся в числе матросов мятежных «Потемкина», «Очакова», крепостей Свеаборг и Кронштадт.

Я специально так подробно рассказал об этом событии, чтобы было ясно – начало войны все-таки всколыхнуло наше общество. И каким резким контрастом стала встреча нашей армии, возвращавшейся на родину после окончания войны.

Любопытна и судьба командира «Варяга», 49-летнего капитана 1-го ранга Всеволода Федоровича Руднева. Потомственный моряк, дворянин прошел до своего героического боя все ступени службы морского офицера – от гардемарина Морского корпуса до капитана 1-го ранга командира бронепалубного крейсера. Примечательно, что в разное время командирами Руднева были будущие командующие этой войны адмиралы Е. А. Алексеев и С. О. Макаров. За подвиг «Варяга» Руднев был награжден орденом Св. Георгия 4-го класса, званием флигель-адъютанта и назначением командиром строящегося броненосца «Андрей Первозванный» с временным командованием 14-м флотским экипажем. Казалось бы, блестящая перспектива дальнейшей карьеры, но в ноябре 1905 года матросы его экипажа были объявлены бунтовщиками, а Руднев отказался содействовать их аресту и отправлению в Кронштадт. Здесь важно отметить, что Руднева и раньше недолюбливали в Главном морском штабе, особенно его начальник вице-адмирал З. П. Рожественский – будущий «злой гений Цусимы». Многие тогда завидовали Рудневу, его возвышению. А тут, нате вам – настоящая крамола, и героя срочным порядком приказом от 28 ноября увольняют в отставку с присвоением чина контр-адмирала.

Все в высоких сферах о нем забыли, несмотря на то, что в 1907 году японский император Муцухито наградил его орденом «Восходящего солнца» второй степени – единственного из русских моряков. Руднев по высочайшему повелению орден принял, но никогда не надевал. Все 8 лет своей жизни в отставке в своем имении Мышеньки Тульской губернии провел земским деятелем, написал несколько книг, в том числе и о подвиге «Варяга». Многочисленные его друзья и почитатели любили героя, его принимал Лев Толстой, а завистники продолжали травить. В 1911 году открыли дело о якобы имевшихся финансовых нарушениях в 14-м флотском экипаже. Руднева взяли под «негласный надзор полиции». Дело развалилось, но стоило герою жизни. Не выдержало сердце, и он умер 57-и лет 7 июня 1913 года и был похоронен в Тульской губернии в своем селе Савино. Через 43 года при советской власти в Туле был открыт величественный памятник герою, в наше время в селе Савино открыт надгробный памятник. В Москве и Липецке есть улицы адмирала Руднева. В его честь выпущена почтовая марка. Удивительная судьба.

Судьба командира канонерской лодки «Кореец» 47-летнего капитана 2-го ранга Григория Павловича Беляева более прозаична. Потомственный морской офицер, за Чемульпо получит тоже орден Св. Георгия 4-го класса. В 1905 году дослужится до капитана 1-го ранга командира броненосца «Екатерина II». Умрет своей смертью в 1907 году, похоронен на смоленском кладбище, практически всеми, кроме моряков, забытым. Так тоже бывает.

Сам же крейсер «Варяг» претерпит невероятную метаморфозу. Японцы его поднимут, отремонтируют и введут в состав флота, как и крейсер «Соя». В 1916 году, когда Япония уже превратится в нашего союзника по мировой войне, Россия выкупит крейсер. Под прежним именованием он придет в порт Романов на Мурмане (Мурманск) и в феврале 1917 года будет отправлен в Англию на ремонт, где и будет конфискован британцами после прихода к власти большевиков. После войны британцы продадут его Германии на металлолом, и к 1925 году от него ничего не осталось. При советской власти «Варяг» «возник из пепла». В 1954 году его начали строить, но Никита Хрущев, в рамках своих дурацких программ, приказал снова разрезать крейсер на металл, как и другие большие надводные корабли. И все же через 11 лет на Тихоокеанском флоте появился новый ракетный крейсер «Варяг», его позднейшие проекты – флагманы флота до настоящего времени.

Но пора вернуться в Порт-Артур 27 января 1904 года. После ночной атаки русская эскадра стояла под парами на внешнем рейде в полной боевой готовности в составе 5 броненосцев и 5 крейсеров. Адмиралы Алексеев и Старк справедливо полагали, что адмирал Того непременно захочет развить успех ночной атаки. Того не знал точных итогов атаки, но все-таки рискнул, надеясь на выход русской эскадры в открытое море, а значит – уход от прикрытия береговых батарей. Но в 8 часов утра в Ляодунском заливе появился третий боевой отряд – крейсера «Читосе», «Такасаго», «Касаги», «Иосино» адмирала С. Дева. Он-то по радио и доложил Того, что русские остались на рейде, а на разведку вышел лишь один крейсер «Боярин», который, увидев противника, сразу повернул назад.

Того был взбешен и отдал рискованный приказ об атаке русского флота. В 11 часов все 12 броненосцев и крейсеров его флота во главе с флагманским броненосцем «Микаса» устремились на русскую эскадру. Но и Старк снял с якоря эскадру и во фронтовом строю устремился навстречу врага. В 11 часов 20 минут с дистанции 35 кабельтовых японцы открыли огонь из 12-дюймовых орудий главного калибра. Наша эскадра перестроилась в строй кильватера и открыла ответный огонь. Ее поддержали береговые батареи с Электрического утеса и Золотой горы. Бой шел на контркурсах с сокращением дистанции до 25 кабельтовых. Отдельные корабли сближались до 17 кабельтовых. Командир новейшего крейсера «Новик» капитан 2-го ранга Н. О. Эссен, один из немногих отличных флотоводцев войны, используя благоприятные условия, самостоятельно пошел в атаку на японские корабли, но отвернул, оказавшись без поддержки эскадры. Старк видел, что бой идет на равных, но предпочел ограничить активность своих кораблей только докладами наместнику об отличившихся экипажах броненосца «Петропавловск», крейсеров «Баян» и «Новик». Бой продолжался уже 40 минут, а когда Того изменил курс своей эскадры и повернул в открытое море, Старк, имея 20 миноносцев, даже не стал преследовать противника хотя бы торпедной атакой.

Мы потеряли в бою 14 человек убитыми и 71 ранеными. Корабли получили 29 попаданий и ни одного критического. Японцы официально доложат о 3 убитых и 69 раненых. Якобы он победили. Но тут же сообщили, что адмирал Того, «опасаясь атаки русских миноносцев, приказал первому и второму боевым отрядам отступить на юг с большой скоростью, а третьему отряду по способностям идти в Чемульпо». На самом деле Того досталось прилично. «Японцы пострадали сильнее: у флагманского броненосца «Микаса» двумя крупнокалиберными снарядами была разрушена часть кормового мостика и срезана грот-мачта, сбит боевой флаг корабля; у броненосца «Фудзи» оказались простреленными труба и кормовой кожух, разбиты шлюпки, поврежден корпус, и японцы должны были поставить броненосец после боя в док; броненосец «Хацусе» был поврежден тоже несколькими снарядами, один из них, пролетев вдоль корабля с кормы к носу, произвел сильные разрушения надстроек, другой снаряд проник в каюту адмирала, пробил нижнюю палубу и, разорвавшись, убил 11 человек; броненосец «Сикисима» потерял 17 человек команды, многие помещения корабля были основательно разрушены. Большие повреждения имел крейсер «Касаги», в который попало несколько 12-дюймовых снарядов. И почти все японские корабли».

Значит, флот наш был способен бить, да еще как, «непобедимого Того», но у нас своих Того не было. Старк не воспользовался ошибкой Того, построившего свои разномастные корабли в кильватерную колонну, да еще под пушки береговых батарей, и сам повел бой на контркурсах, а победную инициативу Эссена просто проигнорировал.

58-летний вице-адмирал Оскар Викторович Старк – швед, родившийся в княжестве Финляндия, прошел типичный путь морского офицера от гардемарина до адмирала. Вершиной командования боевым кораблем стал далеко не новый броненосец береговой обороны «Первенец». Как он сумел занять пост исполняющего обязанности командующего порт-артурской эскадры, не понятно до сих пор. К тому же сам Старк флотоводцем себя не считал и откровенно полагал, что война обязательно уберет его с этой должности. Так оно и оказалось. Тихо и незаметно он покинет Порт-Артур, получив-таки за свой единственный бой орден Св. Владимира 2-го класса. Также непонятно, за какие заслуги он станет главным флагманом Балтийского флота. Ну, действительно, все-таки сражался с Того на равных. Хотя цену ему знали все власть предержащие. Уже в 1908 году будет отправлен в отставку с чином полного адмирала. Проживет в полном забвении еще 20 лет и умрет в Хельсинки, где и родился, 82-летним стариком. Что ему Россия. Хотя в честь него все-таки назван залив Старка, отделяющий Владивосток от острова Русский.

Первый день войны закончился для нас потерей в разной степени 5 кораблей в Порт-Артуре и Чемульпо, но японское командование переоценило свои силы, свой успех, который не очень-то приблизил флот к завоеванию господства на море. Русская эскадра не потеряла своей боеготовности и оставалась грозной силой. И в это время как раз была объявлена война.

Прорыв армии Куроки через реку Ялу и выход его войск во фланг всей нашей основной группировки в Маньчжурии дал новый толчок продолжению японского плана войны. Мы уже говорили – первая цель нейтрализация русского флота, вторая – Порт-Артур. Вообще, на мой взгляд, Порт-Артур являлся ключевым центром всей войны, которая, по сути дела, как бы разделилась на две части – до капитуляции крепости и после. Причем, опять же на мой взгляд, после капитуляции Порт-Артура и гибели 1-й Тихоокеанской эскадры для нас потерялся весь смысл продолжения войны. Ибо, даже если бы потом мы наголову разбили японскую армию и дошли до Порт-Артура, ничего бы это не дало. Удерживать развалины крепости, чтобы укрепить свой форпост в Желтом море? Этого бы нам не позволил японский победоносный флот. Да и для создания новой Тихоокеанской эскадры, строительства новых кораблей всех классов, перебазирования их на Дальний Восток требовались годы и годы в спокойной обстановке. Мировая политика столько лет нам, и не только нам, не давала.

Поэтому мы и будем рассматривать события войны применительно к положению Порт-Артура. К сожалению, наше сухопутное командование, и прежде всего командующий генерал Куропаткин, считало Порт-Артур хоть и важной, но скорее отвлекающей от основного театра военных действий точкой всего хода и исхода войны. Достаточно сказать, что Куропаткин еще до начала войны не сомневался, что Порт-Артур обязательно падет. Мы уже об этом говорили. О судьбе флота он вообще не задумывался. В конце концов это дело моряков. И это стало главным судьбоносным просчетом всей нашей стратегии Маньчжурской армии. Хочу еще раз отметить, что Куропаткин до конца дней своих этого не понял, считая свои неудачи следствием частных проколов, военной неразберихи и еще на многое ссылаясь, включая Господа Бога.

Думаю, этим в какой-то степени объясняются многие «невероятные успехи» японских сухопутных сил, особенно в начале войны. К таким «успехам» можно отнести и первые боевые операции 2-й армии генерала Оку, перед которым стояли сложнейшие задачи высадки на малооборудованное побережье целой армии, ее быстрый маневр и удар по Порт-Артуру. Но все пошло так, как сами японцы не ожидали. Местом высадки японское командование выбрало небольшой прибрежный городок Бицзыво в устье реки Сяохэ. Там не было оборудованных причалов, проживало около 20 тысяч рыбаков и огородников. Но именно здесь во время недавней войны с Китаем японцы уже высаживали свой весьма успешный десант. Тогда отсюда они и начали продвижение вглубь Китая. Армия Оку состояла из 5 дивизий, которые, имея в первом эшелоне 1, 3 и 4-ю дивизии, начали десантную операцию спокойно, как на учении. 23 апреля первый эшелон армии на 26 транспортах вышел из корейского порта Цинапо и через сутки начал высадку у Бицзыво. Все это проходило открыто, на глазах наших охотников (полковых разведчиков). Проходило неспешно в полной неразберихе, в гомоне огромной толпы носильщиков-кули. Достаточно сказать, что на всю эту, по замыслам мгновенную, десантную операцию ушло три недели. Командующий армией на первом же транспорте во второй раз в жизни ступил на китайский берег и, казалось, потерял интерес к происходящему.

57-летний генерал армии потомственный самурай барон Ясуката Оку в японской армии считался нелюдимым «волком-одиночкой», самолюбивым, независимым военачальником. Терпеть не мог совещаться в любых форматах, все старался делать по-своему. Но это на практике чаще всего приводило к ложной оценке обстановки, ошибкам в управлении войсками, нередко трагическим. Об этом мы еще поговорим не раз, ибо он всю войну прокомандует 2-й армией. Маршал Ояма, как и сам император, и ценил его именно за то, что тот не вступал ни в какие споры, тем более политические. Неслучайно до войны ему было доверено командование императорской гвардией и пост военного генерал-губернатора Токио. После войны он получит-таки чин маршала, титул графа и орден Золотого воздушного змея 1-й степени и сразу будет отправлен в отставку, которую никто не заметит ни в армии, ни при дворе. Проживет в полном забвении еще долгих 15 лет и умрет в 1930 году 83-летним стариком от инсульта. Японская общественность, императорский двор будут удивлены, ибо считали его давно умершим. Пока же ему предстояло начать осуществление японского плана войны.

А что же наше сухопутное и морское командование? Сохранить в тайне десантную операцию такого масштаба было просто невозможно, и это прежде всего касалось Квантунского (Порт-Артурского) укрепленного района. Основу войск укрепрайона составлял 3-й Сибирский армейский корпус уже знакомого нам по Боксерскому восстанию генерал-лейтенанта А. М. Стесселя. В корпус входили развернутые из стрелковых бригад 2 дивизии: 4-я генерал-майора А. В. Фока в составе 13, 14, 15 и 16-го стрелковых полков, базирующаяся около Дальнего и Талиенвана, и 7-я генерал-майора Р. И. Кондратенко в составе 25, 26, 27 и 28-го стрелковых полков в Порт-Артуре. В 4-ю дивизию был включен и отдельный 5-й стрелковый полк, стоявший в городке Цзиньчжоу на одноименном перешейке. Фок со своей дивизией отвечал за передовые рубежи Квантунского укрепрайона.

В Порт-Артуре первыми узнали о готовящейся высадке японцев. Сразу хочу отметить, что здесь прекрасно работали и наша, и японская разведки. Стессель немедленно доложил об этом командующему Куропаткину и получил указание вести наблюдение. Какое тут может быть наблюдение, когда находившаяся у Бицзыво команда русских охотников с началом высадки была просто отогнана от берега огнем с кораблей охраны десанта. Генерал Фок с полуслова понимал Стесселя, а тот – Куропаткина, и, имея в своем распоряжении целую дивизию с артиллерией, пальцем не пошевельнул, чтобы воспрепятствовать десанту, оставаясь в роли неизвестно какого зрителя все три недели страданий десантировавшихся японцев. Оку же без помех, хоть и в бестолковке, высадил на берег с 83 транспортов 36 батальонов пехоты, 17 эскадронов кавалерии, свез на сушу 216 орудий с прислугой и боеприпасами, почти все материальное обеспечение.

Справедливости ради следует отметить, что Куропаткин, конечно, с большим опозданием выслал для противодействия десанту всего-то отряд двухполкового состава генерал-майора В. П. Зыкова с удивительным приказом: «Важнейшая задача… предохранить свои войска от потерь и ни в коем случае не ввязываться в решительный бой». Вот такое противодействие десанту. Зыков тоже понимал начальство с полуслова и не спешил. До места высадки не дошел, не сделал ни одного выстрела, ибо когда дошел, японская армия уже ушла.

Еще удивительнее выступили наши флотоводцы, прямой обязанностью которых было противодействие всяким десантным попыткам японцев. И это в момент первых морских побед – подрыв двух японских броненосцев и срыв морской блокады Порт-Артура, о чем мы уже говорили. Но как только в крепость пришло сообщение о появлении у Бицзыво японского транспортного флота с десантом, главком всеми силами на ТВД адмирал Алексеев убыл из Порт-Артура в свой штаб в Мукден, оставив за себя временно командующего эскадрой контр-адмирала В. К. Витгефта. Тот боялся как огня этого командования и вместо единоначалия ввел коллективное руководство – решения принимались голосованием флагманов. Японцы готовились к высадке, а у нас шли совещания.

В официальной истории читаем: «На одном из совещаний обсуждалась телеграмма Алексеева, посланная им с пути, в которой главнокомандующий предлагал выслать против высаживавшихся в Бицзыво японцев 10–12 лучших миноносцев, поддержав их крейсерами и броненосцем «Пересвет». Произошло невероятное – совещание решило не высылать корабли к Бицзыво. В оправдание этого приводилось много причин. Многие из них просто анекдотичны: далекое расстояние, мины, блокирующие флот противника, риск потерять миноносцы, плохое состояние котлов, лунные ночи и, наконец, полное отсутствие уверенности, что высадке японцев можно будет помешать. На втором совещании обсуждалась директива Алексеева о всемерной помощи флота крепости. Ее приняли к немедленному исполнению, решив передать на сухопутный фронт корабельную артиллерию, в частности, четыре 120-мм орудия с «Ангары», четыре 6-дюймовых и восемь 75-мм пушек с «Пересвета». На следующем совещании обсуждалась телеграмма Алексеева, который не хотел верить, что среди командиров эскадры и особенно миноносцев нет охотников атаковать противника. Было принято решение послать миноносцы, но не к Бицзыво, где шла высадка десанта, а к Талиенвану на случай, если японцы вздумают высаживаться в этом районе». Одно слово – ужасно!

Ну и чего, спрашивается, было опасаться генералу Оку? 1 мая он перерезал Южно-Маньчжурскую железную дорогу севернее станции Цзиньчжоу, и в Порт-Артур больше не прошел ни один поезд. Военный историк А. А. Керсновский в сердцах запишет: «Выйдя на Южно-Маньчжурскую железную дорогу, Оку завернул правым плечом и двинулся на Ляодун в порт-артурском направлении, повернувшись тылом к нашей Маньчжурской армии. Отдаленность наших главных сил и полная пассивность Куропаткина позволили ему выполнить этот чрезвычайно рискованный маневр. 2-я японская армия находилась между двумя русскими, с юга – Стессель, с севера – Куропаткин. Перейди они в наступление, Оку попал бы между молотом и наковальней».

2 мая Оку двинул свою армию на Порт-Артур. Ближайшей задачей было овладеть Цзиньчжоуским перешейком и портом Дальний. Сразу скажем – задача непростая, если бы не продолжавшее удивлять наше командование.

Цзиньчжоуская позиция располагалась на высотах перешейка шириной всего-то около четырех верст между заливами Цзиньчжоувань и Хунуэзавань. Позиция опиралась на группу холмов с понижающимися к заливам скатами. К северу против левого фланга был сам городок Цзиньчжоу, к востоку на правом фланге – гора Самсон, в тылу – Тафанчинские высоты. Находившаяся в 60 верстах от Порт-Артура позиция по праву называлась «воротами к Артуру», ибо дальше до самой крепости никаких укреплений не было. Французский военный историк полковник К. Грандпре писал по этому поводу: «Перешеек Цзиньчжоу – место, предназначенное для возведения форта-заставы. Если бы русские имели время построить такой форт и хорошо снабдить его всеми средствами современной техники, они могли бы с небольшим гарнизоном задержать японские войска на целые месяцы».

Но все же. Позиция была оборудована еще до войны в полном инженерном отношении. На склонах фронтом к противнику два яруса траншей полного профиля, с ходами сообщений, козырьками от шрапнели и бойницами. 5 редутов, 3 люнета и 13 артиллерийских батарей. Проволочные заграждения в 4–5 рядов кольев протяженностью до 6 верст. На подходах к ним было заложено 84 фугаса. На позиции устроено 66 блиндажей, вырыто 8 колодцев, проведена телефонная связь и поставлено 2 прожектора. Так что по тем временам позиция достаточно мощная. Недостатком была невозможность избежать обстрела с моря и расположение артиллерийских орудий открыто «колесо к колесу» на прямой наводке. О стрельбе с закрытых позиций знали, но командование района принимало это за трусость. Бой быстро развеет эту глупость. В целом в распоряжении ответственного за оборону района генерал-майора А. В. Фока имелось более 18 тысяч нижних чинов и офицеров, 54 полковых и 17 крепостных орудий и 10 пулеметов. Но на непосредственно оборону позиции Фок выделил всего 14 рот (11 рот 5-го стрелкового полка, давно сидевших на этих позициях, и 5 охотничьих команд от своих полков). Это 3800 человек и 65 орудий во главе с командиром 5-го стрелкового полка полковником Н. А. Третьяковым. Хорошо еще, что оставил ему все 10 пулеметов.

Фок знал доподлинно, что Оку будет штурмовать позицию силами всех трех своих дивизий, что фланги ему будут обеспечивать корабли поддержки, обо всем доложил прямому начальнику Стесселю. В военной практике не редко обороняющаяся сторона уступает по силам атакующей, но оставить полк против трех дивизий, это уже перебор. Японцы превосходили нас в артиллерии в три раза, по пехоте – в девять раз. При этом на каждое наше орудие в среднем имелось не более 160 снарядов – практически ничего. Оку действительно готовился наступать силами 1, 3 и 4-й пехотных дивизий, а это около 35 тысяч солдат и офицеров, в том числе 3 саперных батальона и 9 эскадронов конницы, при 216 орудиях и 48 пулеметах.

Возникает вопрос, а собирался ли генерал Фок вообще оборонять позицию? На этот счет до сих пор существуют различные мнения, вплоть до обвинения Фока в предательстве, которое якобы и привело его после войны на скамью подсудимых. Думаю, это не так. Я уже говорил, что Фок очень хорошо понимал своего прямого начальника Стесселя, знал, что тот ничего не сделает без указки Куропаткина, и действовал строго по уставу. Поэтому он только изобразил разведку боем при высадке японцев у Бицзыво. А дальше опять по уставу войти в боевой контакт с противником еще на подступах к Цзиньчжоу. Думаю, он готовился принять бой на основной позиции. Тем более что Стессель приказал ему выслать небольшой отряд в предполье. Другое дело, что при этом он 2 мая дал указание во время столкновения действовать в духе уже своего начальника Куропаткина: «При превосходстве сил противника не увлекаться, а постепенно уходить за Киньчжоускую позицию». Фок и выполнял этот приказ. Мне кажется, он уже тогда понял, что драться насмерть под Цзиньчжоу совсем не обязательно. Дальше будет действовать не только по обстоятельствам, а «спустя рукава», что в условиях войны можно и приравнять к преступлению.

Фок выдвинул в предполье два отряда. Первый – на правом фланге численностью до батальона с охотничьей командой 5-го полка и пограничной стражей с 10 орудиями под командованием полковника А. И. Дунина занял выгодные позиции на высоте западнее деревни Шисалитеза. Второй отряд – на левом фланге непонятно почему слабее до батальона и без орудий под командованием полковника В. И. Сейфулина у деревни Чафантань. Оба отряда не получили вообще никаких указаний, не говоря уж о приказе на предстоящий бой. Удивительно! А где же хотя бы единое командование для координации действий отрядов? Правда, Фок послал на правый фланг командира своей бригады престарелого генерала М. А. Надеина со странным указанием проследить, как там дела.

На следующее утро с рассветом ударили пушки японских передовых 3-й и 4-й дивизий, и в 8 часов утра перед позицией полковника Дунина появилась пехота, поддерживаемая огнем 24 орудий. Но наши 10 пушек открыли ответный огонь и выиграли артиллерийскую дуэль. Батареи подполковника Н. А. Романовского вели такой интенсивный прицельный огонь, что, несмотря на потери трети личного состава, полностью подавили японские батареи. Японская пехота, поднимавшаяся во фронтальные атаки, других и не могло быть, просто уничтожалась огнем пехоты и артиллерии. В 13 часов атака на деревню Шисалитеза была остановлена.

Деревню Чафантань японцы начали атаковать раньше – в 7 часов утра и почти два часа продвигались очень скоро. У нас не было артиллерии, а ружейного огня было просто недостаточно. Хорошо еще, у Сейфулина были пулеметы, и в 9 часов утра он встретил японцев губительным ружейно-пулеметным огнем, буквально сметавшим с лица земли плотные цепи противника. Но на наши 2 роты наступало 8 батальонов (24 роты) с артиллерией. Сейфулин просил, требовал у Фока хотя бы пару орудий. Ему вторил Надеин, но Фок просто не реагировал. Более трех часов продолжался неравный бой, пока японцы не догадались просто обойти нашу позицию четырьмя батальонами (вспомнили-таки германских учителей. – С.К.), и остатки наших рот с ранеными начали отходить к Цзиньчжоу. В 14 часов Фок приказал Надеину отвести войска и от деревни Шисалитеза.

Удивительный бой. Без единого руководства, практически без орудий наши стрелки и артиллеристы показали такие образцы героизма, стойкости, боевого мастерства, что японцы уже тогда поняли – это не бои с китайцами. И они остановились на две недели, потеряв только убитыми 146 солдат и офицеров. Наши потери: 24 человека убито и 160 ранено. Ни один раненый не остался на поле боя.

Если бы Фок просто правильно, согласно боевому уставу, организовал ведение и управление боем в предполье, помог артиллерийским резервом левому флангу, японцы, конечно, остановились бы не на две недели. Но Фок держал нос по ветру. Он знал, что 12 мая прямо перед атакой японцев на Цзиньчжоускую позицию Стессель получил от Куропаткина телеграмму: «Самое главное – это своевременно отвести войска генерала Фока в состав гарнизона Порт-Артура. Мне представляется желательным вовремя снять и увезти с Цзиньчжоуской позиции на поезде орудия. Иначе у японцев будут новые трофеи… Впечатление это произведет крайне тяжелое».

Фоку не требовалось каких-то дополнительных указаний. Он и сам не дал никаких указаний начальнику позиции командиру 5-го стрелкового полка полковнику Н. А. Третьякову, не подготовил боевой приказ, не встретился с командирами. Приказ на бой подготовил сам Третьяков, которому предстояло со своими стрелками и артиллеристами совершить невозможное – удерживать одним полком атаки трех дивизий, целой японской армии, а это с учетом артиллерии не менее 18 полков.

50-летний полковник Николай Александрович Третьяков, симбирский дворянин, на заре своих дней и не мечтал о славе полководца. После окончания Московской военной гимназии он поступает в знаменитое Николаевское инженерное училище, которое оканчивает блестяще. Командует саперами столь же успешно и подпоручиком поступает в Николаевскую инженерную академию, после которой успеет повоевать с турками на Балканах в 1877 году. Чины штабс-капитана, капитана и подполковника получит досрочно за отличие. Полковника тоже за отличие и тоже досрочно, но уже на далеком Дальнем Востоке, командуя Сибирской саперной бригадой. Чем не блестящая карьера военного инженера. Но тут Боксерское восстание, и Третьяков уходит в строй, принимает в командование именно этот 5-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, с которым потом и прославится на всю страну. Впрочем, еще в Китайском походе он зарекомендовал себя отличным строевым командиром, получив Золотое оружие «За храбрость». В русской армии такое превращение военных инженеров не редкость. Вспомним хотя бы героев Севастополя генералов Хрулева, Тотлебена, не говоря уж о первом герое Порт-Артура, да и всей войны, генерале Р. И. Кондратенко. Тот, будучи на три года моложе Третьякова, в начале службы повторит его путь. Но о нем мы еще поговорим позднее.

Пока же следует отметить, что Третьяков по праву станет героем войны, последним защитником горы Высокая в Порт-Артуре – аналога севастопольского Малахова кургана, георгиевским кавалером, генерал-майором. Раненый попадет в плен. Вернувшись из плена, опять уйдет в саперы командовать саперной бригадой. Потом главный инженер Киевского военного округа. И генерал-лейтенанта получит за отличие. И опять уйдет в строй. Первая мировая война. Командует 1-й Сибирской дивизией, корпусом, опять георгиевский кавалер и многих других орденов. Умрет скоропостижно от воспаления легких прямо накануне буржуазной революции 1917 года полным инженер-генералом. Но, повторяю, настоящая слава к нему пришла после боя под Цзиньчжоу в мае 1904 года.

Третьяков еще до начала войны, до Фока, как отличный военный инженер подготовил свою позицию самым тщательным образом. Батальоны полка были слажены, тренированы, возможные цели пристрелены для пехоты и приданной артиллерии. Другое дело, что в артиллерийских тонкостях понимал мало и полностью доверял профессионалам. Приказ на бой был подготовлен в срок, зачитан и уточнен с подчиненными. Поэтому не будем особенно вдаваться в подробности боя. Сразу отметим, бойцы Третьякова воевали так, что претензий к ним не могло быть. Стояли насмерть и отбивали все атаки противника, пока не кончились боеприпасы. Помните – по 160 снарядов на орудие. Без всякого сомнения, позицию бы удержали, если бы получили хоть какое-то подкрепление в живой силе, артиллерии, боеприпасах. Фактически полнокровная дивизия Фока с артиллерией, приданными силами стояла в ближнем тылу на Тафанчинских высотах и не шевельнулась до приказа к общему отступлению. Итак – очень коротко.

В ночь на 13 мая японцы начали огневую подготовку по всему фронту. К 5 часам утра были сбиты наши заслоны в городе Цзиньчжоу, гарнизон которого отступил на основную позицию. Японцы перенесли огонь артиллерии вслед за ними на наши укрепления. (Превосходство японцев в артиллерии и пулеметах пятикратное. – С.К.).

В 6 часов утра в залив Цзиньчжоувань вошли 4 японских канонерки и 6 миноносцев. Огонь стал ураганным, и, в конце концов, им удалось подавить большинство наших батарей левого фланга обороны. Фок бездействовал, но рядом с ним находились и другие командиры. Командир 3-й батареи капитан Л. Н. Гобято (тоже будущий артурский герой. – С.К.) с закрытых тыловых позиций у деревни Лиудятунь ударил по батарее японцев у горы Самсон и полностью ее уничтожил. У Гобято потерь не было. Конечно, одна батарея не могла существенно повлиять на ход боя, но таких батарей у Фока было несколько. Начальник его артиллерии полковник Ирман предлагал помочь Третьякову, усилить его, но тщетно.

В 8 часов утра пехота всех трех японских дивизий пошла в атаку на всем протяжении нашей обороны. Японцы двигались, как на учениях, густыми цепями волна за волной и этими же волнами ложились на землю, сраженные пристрелянным губительным ружейно-пулеметным огнем. К тому же в 10 часов утра в бухту Хунуэзавань пришли из Порт-Артура канонерка «Бобр», миноносцы «Бойкий», «Бурный» и открыли прицельный огонь по пехоте 3-й пехотной дивизии японцев, окончательно ее рассеяв. Потом отличные морские комендоры перенесли огонь на японские батареи и подавили их. Командир отряда и канонерки «Бобр» капитан 2-го ранга Шельтинг, только расстреляв весь боезапас, в 11 часов увел наши корабли из залива. Любопытно, что совсем недалеко у островов Эллиот 3 японских броненосца, 4 крейсера и 12 миноносцев даже не тронулись с места, чтобы атаковать наши корабли. «Непобедимый адмирал» Того после последних потерь, особенно броненосцев, просто не стал рисковать. Впрочем, больше не рисковал и адмирал Витгефт.

К этому времени окончательно замолчала наша полевая артиллерия из-за отсутствия боеприпасов. Часть орудий оказалась разбита. Но пулеметы работали исправно, дополняемые организованными залпами винтовок. К полудню японская атака захлебнулась полностью.

Ирман требовал у Фока пополнить артиллерию на позициях. Хотя бы боеприпасами, но Фок раздраженно отвечал ему, что с наличной артиллерией, в том числе тяжелой, Третьяков и так должен бить японцев. Тот и бил. А Фок еще в 7 часов утра уехал со своего КП в тыл выбирать позиции на случай борьбы с возможным японским десантом. Какой такой десант? Не знаю, верил ли в него сам Фок. А что касается управления боем, то он, вернувшись в 11 часов 50 минут на КП, отправил Третьякову телеграмму с приказом не отступать без его приказа. Зачем-то через пять минут дублировал ее. Еще через час приказал Третьякову обратить внимание на свой левый фланг, усилить его. Тот понимал это лучше кого-либо и просто взмолился, чтобы Фок подбросил ему хотя бы батальон, роту пехоты, ибо у него резервы кончились, кончаются боеприпасы, и он может рассчитывать только на удаль солдат и мужество офицеров. Вот и все руководство боем со стороны Фока. Отличился «руководством» и сидевший в Порт-Артуре Стессель единственной телеграммой Фоку с рекомендацией ввести в дело морскую 6-дюймовую пушку Канэ, отправленную им на позицию. Генерал как будто забыл, что на установку этого орудия требуется не один день.

Между тем примерно в 14 часов японцы вновь открыли артиллерийский огонь, и пехота пошла, как сейчас говорят, в «мясную атаку». Потери у них росли кратно. В это время первый и последний раз на позиции появился генерал Фок. Так и не повидав Третьякова, не отдав ни одного приказания, вернулся в тыл. Зачем приезжал?

В 16 часов японская атака захлебнулась по всему фронту. Японцы истекали кровью, но так и не смогли проникнуть ни в одну из наших траншей. Сам генерал Оку был просто потрясен. Он после боев с китайцами никак не ожидал встретить такого стойкого противника. Еще больше он будет потрясен, когда после узнает, что его полнокровная армия сражалась всего с одним, усиленным артиллерией и пулеметами стрелковым полком.

Но это потом. А пока в официальном донесении главнокомандующему он писал: «Благодаря упорному сопротивлению неприятельской пехоты положение дел не изменилось до 5 часов дня. До этого времени мы не смогли найти бреши для наступления нашей пехоты, а 3-я дивизия, наш левый фланг, была тем временем в опасности быть окруженной, так как противник усилил свою пехоту против ее левого фланга, а обе батареи в Нанкванлинге помогали атаке противника. Это все больше и больше угрожало левому флангу дивизии, в то же время полевой запас артиллерийских снарядов у нас почти иссяк; становилось ясно, что продолжать бой весьма опасно. Ввиду этого я был вынужден приказать нашей пехоте предпринять штурм позиции и овладеть ею даже высокой ценой; а нашей артиллерии было приказано пустить в ход оставшиеся снаряды с целью энергично обстрелять противника. Пехота нашей 1-й дивизии бросилась вперед на позицию неприятеля храбро и отважно, но благодаря жестокому фланговому огню неприятеля большое количество наших людей было убито и ранено. Положение стало критическим, так как дальнейшее наступление кажется немыслимым».

Трудно сказать, чем бы все кончилось, если бы Оку все-таки не рискнул атаковать в последний раз на правом фланге при поддержке миноносцев. Это был бросок отчаяния. Некоторые роты шли по колено в воде залива, охватывая наши позиции, от которых к этому времени ничего не осталось – траншей, блиндажей и практически самих защитников. Но мы еще держались и продержались бы, но наше командование вспомнило как раз сейчас рекомендации Куропаткина. В 15 часов, когда мы еще уверенно били японцев везде, противник истекал кровью, Фок донес Стесселю, что положение критическое и 5-й полк больше не может держаться. Надо оставлять позицию. Через 2 часа 40 минут – долго же думали – Стессель ответил: «Если позицию удержать нельзя, то надо организовать обстоятельный отход, для чего все орудия и снаряды, возможные для перевозки, надо, пользуясь прекращением боя и ночью, спустить и нагрузить на поезда». Еще через 35 минут Стессель добавил: «Раз у вас все орудия на позиции подбиты, надо оставить позицию и, пользуясь ночью, отходить».

Войска начали отходить с боем, да еще каким. Особенно в центре. Окруженные роты 5-го полка отбивались огнем и штыками до конца. Ни один сибиряк не сдался в плен. В ночь на 14 мая наши войска всей группировки Фока отошли к последней от Порт-Артура железнодорожной станции Нангалин и начали грузиться в вагоны. Все, битва за перешеек кончилась. Наши потери: 28 офицеров и 1215 нижних чинов. Потери японцев – 133 офицера и 4071 нижний чин. Цифры говорят сами за себя. Продержаться мы, конечно, могли. Оку намеривался остановить наступление, накопить резервы, средства борьбы, а это не один день. Еще большее разочарование вызывает оставление без боя рано утром 14 мая порта Дальний.

«Весьма характерным при этом было то обстоятельство, что, отводя свои войска на подступы к Порт-Артуру, русское командование в лице генералов Стесселя и Фока не позаботилось даже о разрушении прекрасно оборудованных портовых сооружений Дальнего. Когда здесь было получено известие об отступлении с Цзиньчжоуской позиции, военный инженер порта капитан Зедгенидзе и лейтенант Сухомлин начали взрывать и уничтожать все, что было возможно. Но из-за недостатка времени и рабочих рук сделать что-либо в этом отношении практически не удалось. Молы, дамба, док и набережные остались почти неповрежденными. В руки противника попало более 100 складов и бараков, электростанция, железнодорожные мастерские, большое количество рельсов, вагонеток для узкоколейной железной дороги, более 400 вагонов, 30 грузовых судов, а также большие запасы угля». Вот где настоящий ужас, уже не головотяпство, а преступление.

Уж об этом-то и Стессель, и Фок должны были позаботиться давно и в первую очередь. Этот порт во многом перевернет весь ход и исход войны. Именно в Дальнем через несколько дней начнет высаживаться только что созданная для взятия Порт-Артура 3-я японская армия генерала Ноги. Именно там всю войну будет функционировать основная база снабжения японских войск, действовавших в Маньчжурии и против Порт-Артура. Сюда шло пополнение, вооружение, боеприпасы, имущество и продовольствие. Именно сюда прибудут тяжелые 11-дюймовые осадные гаубицы, решившие в конечном счете судьбу Порт-Артура и во многом всей войны. Только здесь и более нигде имелись приспособления для выгрузки гаубиц с торговых судов. Именно здесь до конца осады базировались минные флотилии японцев, державшие под наблюдением все восточное побережье Квантуна. Кстати, японцы еще более трех суток не занимали порт. Боялись диверсий.

Оку после невероятного выхода из критического положения под Цзиньчжоу и последующих сражений до конца войны не поймет, почему русские практически во всех боях и сражениях отступают именно в тот момент, когда японские силы на исходе и они сами были готовы к отступлению или остановке наступления. Не понимали этого до конца войны и многие генералы, офицеры русской армии. Как это удручает! Как же это обидно! Мы еще будем говорить об этом.

Надо сказать, что оставление позиции под Цзиньчжоу произвело в Порт-Артуре тягостное впечатление. Будущий герой обороны подполковник С. А. Рашевский запишет в своем дневнике: «Та позиция, про которую все кричали, что ее взять невозможно, что там надо положить целую армию, сдается после второго натиска. Неужели ж нам было так трудно отстоять эту позицию или хотя бы подольше задержаться на ней… По-моему, главная цель войны – Артур и Артур. С взятием Артура японцы выигрывают кампанию наполовину, если не более. Мы лишимся при этом нашего флота, дорогих фортов и батарей… а главное, базы для действий 2-й эскадры; помимо того с падением Артура, вероятно европейские друзья (японцев. – С.К.), Америка и Англия станут поддерживать их».

Еще больший резонанс эти события произвели в штабе наместника адмирала Алексеева и штабе командующего генерала Куропаткина. Алексеев не мог понять практического бездействия флота, да и судьба флота особенно беспокоила. В штаб Куропаткина полетела телеграмма: «Теперь назрел вопрос о переходе Маньчжурской армии в наступление, для чего представляется вам два плана на усмотрение: 1) оставить достаточно сильный отряд на южном фронте, со всеми остальными силами остановить армию Куроки и отбросить ее за реку Ялу и 2) выставив надежное прикрытие со стороны 1-й армии, двинуться со значительными силами против японцев, осаждающих Порт-Артур».

Но Куропаткин совсем не хотел отходить от собственного плана заманивать японцев под Ляоян и не считал положение Порт-Артура критическим. Его начальник штаба генерал В. В. Сахаров – брат военного министра – поддержал командующего и в Петербург полетела телеграмма с их предложениями. А Алексееву Куропаткин тоже ответил: «Обстановка в данную минуту, судя по соотношению сил, не позволяет предпринять наступление на р. Ялу, и тем более нужно признать рискованным наступление на Порт-Артур, потому что в настоящем случае отряду угрожала бы опасность со стороны японцев во фланг и тыл». Правда, Куропаткин предлагал провести в сторону Порт-Артура небольшую операцию. Алексеев был возмущен и написал жалобу прямо государю. А чего было возмущаться, если он как главнокомандующий мог просто приказать Куропаткину. Однако политика… Из Питера пришло два ответа – Алексееву и Куропаткину отдельно. Удивительно! Но главной все-таки была телеграмма государя Алексееву: «Я одобряю взгляды, выраженные в Вашей телеграмме о переходе в наступление по направлению Порт-Артура».

Куропаткин получил примерно такую же. Ослушаться государя он, конечно, не посмел. 26 мая он получил приказ Алексеева выделить для атаки на Порт-Артур не менее четырех дивизий (48 батальонов) с артиллерией и кавалерией. Но Куропаткин все же остался верен себе. Вопреки приказанию прямого начальника он выделил для операции всего один 1-й Сибирский корпус генерал-лейтенанта Г. К. Штакельберга – 26 батальонов, 18 сотен казаков и 96 орудий. И это при том, что его армия к концу мая была по численности равна всем японским силам на континенте, выгодно располагалась для действий по внутренним операционным линиям против разбросанных и разобщенных японских группировок. Надо сказать, что в профессиональных кругах до сих пор не прекращаются споры о целесообразности этой операции. Но, оговорюсь, именно силами, выделенными для нее Куропаткиным. В случае нашего поражения это грозило, безусловно, большими последствиями. Французский военный историк М. Бардонно называет операцию русских под Вафангоу в условиях обстановки, сложившейся на Маньчжурском театре, авантюрой. Выдвижение корпуса на 200 км от района сосредоточения главных сил Маньчжурской армии при полной неосведомленности в силах и группировке противника действительно являлось авантюрой. Но ни Куропаткин, ни Штакельберг не посмели отказаться от нее.

Корпусу предстояло выдвинуться к железнодорожной Вафангоу, овладеть Цзиньчжоуской позицией и наступать на Порт-Артур. При этом Штакельберг получил от Куропаткина удивительное приказание: «Вот и наступлением в направлении на Порт-Артур притянуть на себя возможно большие силы противника и тем ослабить его армию, оперирующую на Квантунском полуострове. Для достижения этого движение против высланного на север заслона должно быть произведено быстро и решительно, имея в виду скорейшее поражение передовых частей неприятеля, если таковые окажутся слабыми. С превосходящими же силами не доводить дела до решительного столкновения и отнюдь не допускать израсходования всего нашего резерва в бою». Что оставалось делать Штакельбергу, где конечная цель операции – не понятно.

Все «наши телодвижения» сразу стали известны в Токио. Разведка работала отлично. Немедленно Оку получает приказ перейти под Цзиньчжоу к обороне силами одной 1-й дивизии, а тремя остальными с артиллерией и кавалерией развернуться на 180 градусов навстречу возможному наступлению русских войск. Одновременно в Дальний прибывает командующий новой 3-й армией генерал-полковник М. Ноги. С ним для начала высаживаются войска 11-й дивизии. К 1 июня армия Ноги будет уже состоять из 11-й, 1-й дивизий и резервной бригады. Все это с артиллерией, саперами, обозом будет насчитывать более 30 тысяч человек. Позже Ноги будет усилен 9-й пехотной дивизией и 4-й резервной бригадой. Между тем генерал Оку сосредоточил против движущегося ему навстречу корпуса Штакельберга полноценную армию в 48 батальонов пехоты (около 50 тыс. человек), трех полков дивизионной и трех полков армейской артиллерии (216 орудий). Он превосходил наши силы по пехоте почти в 2 раза, по артиллерии – почти в 3 раза. А ведь Алексеев приказывал Куропаткину привлечь к операции не менее 48 батальонов, Оку знал о своем превосходстве и надеялся наступать сам.

Однако к Вафангоу первым подошел Штакельберг. По пути он присоединил к себе конный разведывательный отряд генерала А. В. Самсонова, и у него сформировалась целая казачья бригада во главе с Самсоновым. 24 мая произошло первое столкновение с японцами. Наш авангард отбросил передовые части армии Оку и занял станцию Вафангоу. В это время основные силы корпуса занимали район вокруг станции.

31 мая Оку двинул 3-ю и 5-ю дивизии вдоль железной дороги справа и слева и быстро выбил наш слабый авангард со станции. Штакельбергу в силу малочисленности его войск ничего не оставалось, как принять оборонительный бой с возможным контрнаступлением. Именно возможным. Бой этот хорошо проанализирован практически по минутам. Поэтому я позволю себе остановиться лишь на самых, на мой взгляд, ключевых моментах.

Генерал Оку перешел в решительное наступление 1 июня. Для начала он предполагал остановить корпус Штакельберга ударом только 3-й дивизии в лоб на правом фланге. После того как русские, конечно, перебросят туда свои резервы и часть сил со своего правого фланга, нанести главный удар силами 5-й дивизии. Одновременно 4-я дивизия совершает здесь же глубокий обходной маневр крюком в 30 верст и к полудню 2 июля должна была отрезать пути возможного отхода русских войск. Любопытно то, что японцы будут планировать все свои дальнейшие операции под Ляояном, Шахэ, Мукденом именно по такой схеме, но Куропаткин этого даже не заметит.

Генерал Штакельберг, по мнению нашего авторитетного военного историка А. А. Керсновского, один из неплохих наших корпусных командиров в этом первом бою с японцами допустит две главные, фатальные ошибки. Во-первых, из-за отвратительной разведки он потерял целую 4-ю дивизию врага и был в полной уверенности, что Оку наступает только двумя дивизиями. Во-вторых, он так и не сможет организовать должное управление своими войсками. Связь – этот настоящий бич русской армии с легендарных времен и до нашего времени – осуществлялась самым примитивным способом – «пешим по-конному». Но, на мой взгляд, Штакельберг сумел-таки с достоинством провести свою первую в этой войне операцию и в дальнейших сражениях показал себя далеко не худшим военачальником. Конечно, не великий полководец, но и не бездарь.

53-летний генерал-лейтенант барон Георгий Карлович Штакельберг после окончания привилегированного Пажеского корпуса был выпущен в лейб-гвардии Конный полк. В гвардии не задержался и добровольцем ушел воевать в Хивинский поход офицером Семиречинского казачьего войска. Воевал отлично, ранен, награжден, и дальше блестящая служба в кавалерии. В Русско-турецкую войну заслужил новые награды, Золотое оружие «За храбрость», чин полковника. Потом командует драгунским Казанским полком, Закаспийской казачьей бригадой, кавалерийскими дивизиями. XX век он встретил генералом, командует 1-м кавалерийским корпусом, потом 1-м Сибирским армейским корпусом. После Вафангоу у него будет не простой бой под Ляояном, контрудар под Сандепу. За войну получит орден Св. Александра Невского с мечами, а потом и Св. Георгия 4-го класса. В представлении записано: «вверенный ему корпус с 16-го по 18-го августа на южном фронте Ляоянской позиции доблестно выдержал бой с значительно превосходящими силами противника, понеся тяжелые потери; в этом бою барон Штакельберг выказал личное мужество, спокойствие и распорядительность и, пренебрегая личной безопасностью, был всегда в передовых линиях». Также упорно его корпус прикрывал наши войска и под Мукденом. Генералов в ту войну награждали мало. Не за что было. В 1907 году станет генералом от кавалерии и умрет в своей постели в 1913 году заслуженным, уважаемым военачальником.

Важно отметить, что Штакельберг успел выстроить свою позицию перед Вафангоу по гребню высот от деревни Лункоу до Янцзянгоу протяженностью в 11 верст. На крайнем правом фланге казачья бригада генерал-майора А. В. Самсонова, далее 9-я Восточно-Сибирская дивизия генерал-майора Н. Ф. Краузе и на левом фланге 1-я Восточно-Сибирская дивизия генерал-майора А. А. Гернгросса. В тылу у деревни Сисан общий резерв – 2-я пехотная и артиллерийская бригады под командованием генерал-майора А. А. Гласко.

Наступление своей 3-й дивизии Оку поддержал ураганным артиллерийским огнем. Наша артиллерия, к сожалению, опять заняла открытые позиции. Все еще учились, все еще первые сражения. Научатся быстро. Тем не менее японские батареи подавлялись уверенно. Японская пехота шла плотными цепями, волнами и уничтожалась ружейно-пулеметным огнем. Мы тоже несли большие потери в основном от артиллерийского огня. В самый критический момент Гернгросс контратаковал во фланг японцам и после четырехчасового смертельного боя со штыковыми атаками японцы были отброшены, и положение нашей 1-й дивизии было полностью восстановлено. День закончился перестрелками.

Ночью Штакельберг решил контратаковать здесь же и разбить, как он думал, главные силы японцев. Он считал, что Оку стянул сюда и полки 5-й дивизии. Не ошибся, хотя разведка оставалась отвратительной. О 4-й дивизии он и не подозревал. Кстати, она затерялась в густом гаоляне и о ней ничего не знал даже Оку. Штакельберг решает подкрепить Гернгросса общим резервом – бригадой Гласко. Любопытно еще и то, что против контрнаступления выступил его начальник штаба генерал-майор М. Н. Иванов и даже отказывался подписывать приказ.

Пока генералы препирались, Оку в 5 часов утра продолжил наступление на Гернгросса силами своей 5-й дивизии, имея в тылу сильно потрепанную 3-ю дивизию. Тот пошел навстречу. Но артиллерии у японцев было все-таки намного больше: 40 наших орудий против 100 японских. И это скоро сказалось. Наши войска отбивались от превосходящих сил противника, несли большие потери, но постепенно прорвались сквозь японскую 5-ю дивизию. А Гернгросс ждал бригаду Гласко. Тот же и не думал выдвигаться, ибо до него еще не дошло приказание командира корпуса. Вот оно критическое отсутствие нужного управления.

«В 8 часов 30 минут Гернгросс послал последнюю записку командиру 2-й бригады: «пора перейти в энергичное наступление. Откройте хоть огонь из артиллерийских батарей, так как мои полки гибнут, окруженные с трех сторон японцами». В 10 часов он обратился за помощью к командиру корпуса, общий резерв которого все еще бесцельно передвигался в тылу. Успеха на участке нашей 1-й дивизии добивались то та, то другая сторона. Части 2-го и 3-го полков, захватившие передовую линию японцев, несли потери. Около полудня Гернгросс ввел в бой еще один полк своей дивизии. Русские войска оттеснили передовые части уже 3-й японский дивизии и вступили в долину западнее деревни Вафанвопен. Весь правый фланг 2-й японской армии оказался под угрозой разгрома. В этот момент появление бригады Гласко могло бы решить исход боя и поставить под сомнение успех всего маневра по обходу правого фланга русских».

Генерал Оку забил тревогу. Но русские к очередному его удивлению остановились и начали отход в самый благоприятный для себя момент. Как под Цзиньчжоу! Но на то теперь были причины. Потерянная и нами, и противником 4-я японская дивизия вышла-таки на тылы нашего правого фланга, столкнулась с казаками генерала Самсонова, развеяла их огнем артиллерии и замедлила ход. Задачу она свою так и не выполнила, на наши тылы не вышла, но слабым авангардом начала пробиваться к железной дороге севернее Вафангоу. Штакельберг в этих условиях принимает единственное правильное решение – отступить организованно с артиллерией, обозами, лазаретами – не погубить корпус. Времени для этого было очень мало, но он рискнул удачно. Отступление корпуса прикрывало всего 6 рот 36-го Сибирского стрелкового полка и кавалерийский полк полковника Бачинского. А сдерживали они более 6 японских полков. Никто не сдался в плен. Герои! Вот что запишет очевидец: «Наши держались и отступали то кучками, то в одиночку, и только откуда-то справа раздавалась громкая команда: «Рота, пли! Рота, пли!». На гребне стоял во весь рост офицер, почему-то сопровождая каждый залп взмахом шашки. К нему лезли люди в тяжелом снаряжении, еле передвигая ноги». Сражение закончилось. Но и потери у нас были большие – 131 офицер, 3557 нижних чинов убитыми и ранеными и 21 разбитое в хлам орудие. Раненых всех взяли с собой. Японцы потеряли только убитыми 35 офицеров и 1137 нижних чинов.

Штакельберг, конечно, не мог силами одного корпуса разбить всю армию Оку. Все-таки это попахивало авантюрой. Но воевал отважно, рискованно и корпус спас от разгрома. Да и измотанная кровопролитными боями японская армия встала. Оку не решился преследовать полки 1-го Сибирского корпуса. Японские военачальники совсем недалеко ушли по способностям от наших полководцев. И так будет всю войну.

Куропаткин остался доволен. Он как бы доказал свою правоту и невозможность в данный момент деблокировать Порт-Артур. Но в Порт-Артуре, в Маньчжурской армии, да и в России посчитали это тяжелым поражением. Мнение это единодушно до сих пор. Даже участник войны красный граф Игнатьев – один из немногих, кто защищал имя Штакельберга, вынужден был записать: «Сражение под Вафангоу вскрыло один из главных пороков в воспитании высшего командного состава – отсутствие чувства взаимной поддержки и узкое понимание старшинства в чинах. Генерал Гернгросс, командовавший 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизией, корпуса Штакельберга, отбил атаки японцев, был сам ранен, не покинул командования, но нуждался в поддержке. Штакельберг выслал к нему бригаду под командой генерала Гласко. Вероятно, из ложной деликатности он не подчинил его Гернгроссу, а лишь предложил действовать совместно. Гернгросс посылал этому Гласко записку за запиской, указывая, где надо действовать. Но генерал Гласко был чином старше генерала Гернгросса и, считая, что не может получать указания от генерала, стоящего ниже по чину, не сдвинулся с места». Что ж, есть и такое мнение, хотя они оба были в чине генерал-майора, только старшинство по присвоению звания, да и по возрасту было за Гласко.

В это время на Квантунском полуострове развернулась настоящая баталия и не столько русских с японцами, сколько в штабах укрепрайона и Тихоокеанского флота, которая продлится более месяца. Японцы силами только еще формирующейся 3-й армии генерала Ноги занимали позиции перед высотами от горы Анзысань до горы Тейсанцзы длиной до 20 верст. В наличии у Ноги было всего около 30 тысяч человек, и он лихорадочно укреплял свои позиции. Все зарубежные военные обозреватели Норригард, Бартлет, Грандпре не без оснований считали положение Ноги просто критическим. Его силы значительно уступали нашим войскам в Порт-Артуре. Но мы помним, что Стессель с Фоком выполняли волю Куропаткина на последний отвод войск в крепость. Разведку они не вели и о критическом положении Ноги ничего не знали. Так бы и побежали до Порт-Артура, если бы не два обстоятельства.

Во-первых, возбудился начальник Куропаткина главнокомандующий адмирал Алексеев. После поражения под Вафангоу уже на другой день Алексеев шлет в Порт-Артур телеграмму адмиралу Витгефту с требованием защитить крепость на дальних подступах с помощью флота. В крайнем случае выйти в море, разбить японский флот и пробиться во Владивосток. Стессель, конечно, не мог ослушаться Алексеева. Но войска Фока продолжали отступать в Порт-Артур, и именно сам Стессель 15 мая направил Фоку телеграмму: «Отступайте к Волчьим горам, не задерживаясь без надобности на остальных позициях». Потом повторил: «Отходите, не задерживаясь». А тут Алексеев, да вдруг и доложит государю. Что делать?

Но появилось и во-вторых. Резко выступил против «бегства в Артур» подчиненный – начальник 7-й Восточно-Сибирской дивизии генерал-майор Р. И. Кондратенко, которого неожиданно поддержал только что прибывший из Петербурга новый комендант крепости генерал-лейтенант К. Н. Смирнов. Кондратенко предложил остановиться на передовых позициях господствующих высот восточнее перевала Шининцзы и дать бой на пересекающей Квантунский полуостров узкой равнине, по которой шла в крепость единственная Мандаринская дорога. Этот рубеж в 20 верст пересекал полуостров от моря и до моря, как в Цзиньчжоу. Его невозможно обойти с флангов и атаковать следовало только фронтально. Ключевые высоты – гора Юпилаза на левом фланге и гора Куинсан. Кондратенко предлагал вывести на позиции и полки своей дивизии.

Стессель воспрянул духом. У него появилась «палочка-выручалочка». Так он потом будет всегда называть генерала Кондратенко, на которого в случае чего можно и списать возможные провалы. 1 июня в день сражения под Вафангоу он подписывает приказ о занятии обороны на высотах, где размещались четыре полка 4-й дивизии Фока и один полк 7-й дивизии Кондратенко. Только один полк, но Кондратенко был рад и этому и не обратил внимания, что командиром всей позиции назначался генерал Фок. Действительно, его войск больше, да и некогда было. Кондратенко как профессиональный военный инженер начал спешно проводить инженерные работы. Возводились окопы, траншеи, батареи, блиндажи, проволочные заграждения, местами закладывались фугасы. Смущало Кондратенко только то, что Стессель приказал сосредоточить главные силы на левом фланге, а не на горе Куинсан, с которой, помимо всего, просматривался весь Талиенванский залив и порт Дальний. Мало того, что это главный порт снабжения, но туда готовился перенести свой штаб генерал Ноги. Не надо было быть большим стратегом, чтобы понять – туда японцы и будут бить обязательно. Но Стессель считал, что Ноги пойдет на левом фланге по Мандаринской дороге. Кондратенко молчал, соблюдая субординацию. А пока использовал все время на строительство укрепленной позиции.

Между тем адмирал Алексеев так обеспокоился судьбой эскадры, что 3 июня приказывает Витгефту: «Как только все суда будут готовы и представится первый благоприятный момент для выхода эскадры против ослабленного ныне на море неприятеля, решайте этот важный и серьезный шаг без колебаний». Теперь главнокомандующий был уверен, что эскадру следует немедленно увести из Порт-Артура и сохранить до прибытия 2-й эскадры из Балтики. Витгефт оставался самим собой, в очередной раз заявив на совещании флагманов: «Жду от вас, господа, не только содействия, но и совета. Я – не флотоводец». Совет получил и издал приказ о выходе в море 10 июня. Но толковых указаний по действию кораблей в той или иной ситуации флагманы так и не получили. Одно указание – прорываться на Владивосток. Как?! Витгефт надеялся, что после потери двух броненосцев, других кораблей японский флот находится в некотором разобщении и теперь у нас в строю 6 броненосцев (3 уже вышли из ремонта. – С.К.), а у Того всего 4. К тому же прямо перед выходом в ночь на 10 июня крейсер «Диана», канонерка «Гиляк» и береговые батареи отразили попытку японцев поставить мины на внешнем рейде, а капитан 2-го ранга Е. П. Елисеев с отрядом миноносцев отогнал и японские миноносцы от подходов к рейду.

Выход эскадры на внешний рейд начался в 4 часа утра и закончился около 11 часов. И эскадра встала еще почти на 3 часа для траления всплывших японских мин. Траление сопровождалось артиллерийской дуэлью нашего крейсера «Новик» и миноносцев с японскими миноносцами, которых очень быстро отогнали. В 16 часа 40 минут эскадра вышла на глубокую воду, но уже в 17 часов на русских кораблях увидели главные японские силы. Того вел свой флот на пересечение нашего курса. У него действительно было 4 эскадренных броненосца («Микаса», «Асахи», «Фудзи». «Сикисима»), но еще и 4 броненосных крейсера («Ниссин», «Кассуга», «Якумо», «Асама») и 4 легких крейсера («Касаги», «Читосе», «Такасаго», «Ниитака»). За ними в кильватере шли еще 6 легких крейсеров и 18 миноносцев. Сигнальщики докладывали Витгефту, что между нашей эскадрой и берегом Квантуна движется еще 1 японский броненосец, 4 крейсера и 12 миноносцев. Макарова это наверняка бы не смутило – преимущество в главном калибре было на нашей стороне. Но вместо Макарова был Витгефт. В официальной истории читаем:

«Первоначально Витгефт намеривался принять бой, но затем, решив, что противник превосходит русскую эскадру по числу миноносцев (30 против 6), повернул в Порт-Артур. С наступлением сумерек, около 20 часов, японский флот был потерян из виду. За русской эскадрой продолжали следовать лишь вражеские миноносцы, которые ночью группами по 3–4 корабля произвели 8 торпедных атак. При этом было выпущено 38 торпед; ни одна из них не достигла цели, если не считать торпеды, попавшей в японский миноносец «Чидори». Во время этих атак 3 вражеских корабля были потоплены огнем с русских кораблей и береговых батарей. К 22 часам русская эскадра вернулась на внешний рейд и стала на якорь. При этом эскадренный броненосец «Севастополь» подорвался на японской мине и получил подводную пробоину».

Удручающая боязнь Витгефта при возможном успехе. Любопытно еще и то, что одно только движение нашей эскадры произвело полный переполох в Токио. Уже 11 июня в день намеченного японского наступления на Куропаткина генералы Оку и Куроки получили из Токио строгую директиву: «Факт, что русский флот может выходить из Порт-Артура, осуществился, перевозка морем продовольствия, потребного для соединений маньчжурских армий, подвергнута опасности, и было бы неосторожным 2-й армии подвигаться севернее Гайчжоу в настоящее время. Ляоянский бой, который должен был произойти до наступления дождей, отложен на период времени после их окончания».

А через три дня после выхода в море русской эскадры возобновились-таки бои на Квантунском полуострове. Генерал Ноги больше не хотел ждать. Он уже точно знал, что так нужный ему опорный пункт русских на горе Куинсан укреплен очень слабо. Действительно, его обороняли всего 1 рота с 2 устаревшими пушками системы Барановского. Из укреплений можно было отметить только завалы из камней, засыпанных землей. А Ноги бросил туда целый пехотный полк 11-й дивизии. Примерно в 13 часов японцы при поддержке артиллерии пошли в атаку, и два часа наша рота уверенно отбивала японские плотные цепи. Правда, ей очень помогал огонь с подошедших из Артура крейсера «Новик», канонерок «Отважный», «Гремящий» и 11 миноносцев под общим командованием контр-адмирала К. Л. Лощинского. Вот редкий, но наглядный пример взаимодействия Стесселя и Витгефта в Порт-Артуре. Кондратенко отдельной телеграммой благодарил моряков. Фок же, как и под Цзиньчжоу, и не думал двигать подкрепления к Куинсану. Наши корабли, расстрелявшие свой боекомплект и ушедшие на базу, сменили японские миноносцы и поддержали своих пехотинцев. Но только через два часа после ухода наших кораблей замолчали разбитые пушки Барановского, и японцы подошли вплотную к нашим позициям. Даже штыками их некому было встретить. Через 30 минут Куинсан был занят.

Фок отдал приказ немедленно отступить к Волчьим горам. И войска начали движение. Но находившийся у Стесселя генерал Кондратенко знал о полученном от разведки донесении, что японцы остановились и начали лихорадочно укреплять разбитые верки на той же горе Куинсан. Он предложил Стесселю контрударом вернуть себе важную высоту. Стессель не мог отказать, и Фоку пошло приказание об организации контрнаступления на всей позиции у перевалов. С этого момента началась непрерывная цепь пререканий Фока с Кондратенко. Фок просто не спешил, саботировал подготовку удара так, что Ноги за неделю успел создать на горе Куинсан довольно сильную оборонительную позицию, посадив на нее не роту, а целых 7 пехотных батальонов со штатной артиллерией. Кондратенко же отвечал за наш левый фланг. Он не медлил, и к 20 июня у японцев были отбиты Большой перевал и гора Семафорная. К концу дня мы заняли прежние позиции на восточном берегу бухты Лунвантан, кроме горы Куинсан. Но всей группировкой, к сожалению, командовал Фок, который всю неделю мариновал выделяемые для атаки роты 13-го и 14-го полков своей дивизии, 1300 человек под командованием полковника В. А. Савицкого. Силы немалые.

Утром Савицкий пошел в атаку на Куинсан с двух сторон. Но что это за атака? Без артиллерийской подготовки, без организации связи между атакующими. Атака захлебнулась. Во вторую волну атаки мы подошли с большими потерями на 400 шагов к вершине и снова отступили. Только в 13 часов Фок изволил провести артиллерийское сопровождение атаки огнем 30 орудий. И тут опять вмешался Кондратенко. В обход Фока 14 июня он запросил Витгефта опять выслать в бухту Тахэ корабли подмоги. Крейсер «Новик», 3 канонерки и 4 миноносца около 7 часов вошли в бухту и целый день обрабатывали японские позиции. Кондратенко опять благодарил флот телеграммой: «Сердечно благодарю за содействие флота». Но корабли опять ушли, Ноги подтягивал на гору резервы, а Фок и не думал. Третий штурм бойцов Савицкого провалился. В этих боях мы потеряли убитыми и ранеными 15 офицеров и 620 нижних чинов – половину нашей атакующей группировки. Японцы потеряли более 500 человек.

До 13 июля наступило затишье. Ноги сделал передышку, ожидая прибытия из Японии 9-й дивизии с осадным артиллерийским парком. Кондратенко не мог этого упустить. На свой страх и риск он развивает бурную деятельность по укреплению наших позиций на горах Юпилаза, Семафорная, Зеленых горах, не спрашивая разрешения не только у Фока, но и у Стесселя. Кончилось все тем, что Фок обратился к Стесселю с решительным требованием: «Я назначен начальником всей передовой линии, а потому все распоряжения должны исходить от меня и только через меня передаваться все распоряжения высшей инстанции. Со скромной ролью, которая выпала на долю генерала Кондратенко, он, конечно, примириться не может, его натура требует кипучей деятельности. Ему и участка мало, которого его лишили, он хочет руководить событиями. Прошу разделить передовую позицию на два участка, чтобы и генерал Кондратенко, и я были хозяевами на своих участках». Стессель растерялся. С одной стороны, он хотел поддержать старого друга. С другой, знал о требовании не только Алексеева, но и Куропаткина задержать японцев как можно дальше от Порт-Артура. Понимал, что Фок по определению не сможет выполнить эту задачу, что кроме Кондратенко никто не в силах в короткий срок организовать должную оборону и контролировать ее круглосуточно.

Сомнения Стесселя развеяли японцы, начавшие наступление на перевалы. К началу наступления инженерные работы на наших позициях так и не были завершены. На линии обороны протяженностью в 22 версты от бухты Лунвантан до Санцайго расположилась наша группировка около 16 тысяч человек, 70 орудий и 30 пулеметов, 4-й и полк 7-й Восточно-Сибирских дивизий. А Ноги к тому времени пополнился давно ожидаемой 9-й дивизией, пехотной бригадой, артиллерией и саперами. Его войска – до 60 тысяч человек, без вспомогательных частей 180 орудий и 72 пулемета. Четырехкратный перевес в личном составе и значительный в артиллерии и пулеметах.

Ноги атаковал. 13 июня в 6 часов 30 минут японская артиллерия открыла огонь по всей передовой линии, и под прикрытием этого огня японская пехота пошла в атаку на слабо укрепленные рубежи большого перевала, горы Юпилаза, и к середине дня заняла рубеж и вышла во фланг нашей обороны уже на Зеленых горах. Но на перевале, к счастью, оказался генерал Кондратенко. Который отдает приказ на контратаку и к 19 часам выбивает японцев с наших позиций пулеметным огнем и штыковым ударом. Кондратенко поспешил на Зеленые горы, а ночью японцы опять захватили перевал. А Зеленые горы стояли, и в 20 часов Ноги прекратил атаки. На следующий день в 5 часов утра японская артиллерия ударила по нашим позициям. И тут опять вмешался Кондратенко. В обход Фока и Стесселя он вновь запросил помощи у Витгефта. И тот пошел навстречу, несмотря на то что в бухте Лунвантань уже находились японские корабли. Последовательно выходили на огневые позиции крейсеры «Баян», «Аскольд», «Паллада», «Новик» и «Всадник», 3 канонерки и 11 миноносцев. При этом, корабли не только поддерживали сухопутчиков, но и расстреливали артиллерийские позиции японцев. И, наконец, вели довольно успешный бой с японскими кораблями. В крейсер «Ицукусима» попало несколько снарядов, крейсер «Чиода», уходя от артогня, подорвался на мине.

И опять генерал Кондратенко приветствует моряков телеграммой: «Сердечно благодарю за содействие флота, благодаря которому удалось успешно отразить сильнейшие пехотные и артиллерийские атаки на нашем правом фланге». Стессель выразил по этому самоуправству некоторое неудовольствие, но, как известно, победителей не судят.

Японцы трижды атаковали наши позиции – гору Юпилаза, высоты 163, 113, и все это закончилось для них неудачей. Опускалась ночь, наступление затихло, но тут совершенно неожиданно в 22 часа японцы бесшумно коротким броском захватили всего-то высоту 93 на фланге Зеленых гор. В целом ничего критичного, но уже в полночь Фок отдает приказ оставить позиции и отойти на следующий рубеж к Волчьим горам. Кондратенко протестует, просит содействия у Стесселя. Все бесполезно. Тогда он снимает с Семафорной горы свои четыре роты и контратакует превосходящего в 3 раза по силам противника. Фок этого демонстративно не замечает, и в 3 часа 15 минут, чтобы сберечь людей, Кондратенко отводит свои роты с Зеленых гор на Волчьи горы. А это уже трагедия, ибо он прекрасно понимал, что Волчьи горы, а точнее, ряд невысоких сопок в 8 верстах от Порт-Артура и огибающие крепость по дуге примерно в 18 верст для японцев не препятствие. Позиции были практически не оборудованы. К 15 июня лишь кое-где были отрыты неглубокие окопы и блиндажи, без ходов сообщения. К тому же выяснилось, что вся долина перед фронтом позиции сплошь покрыта гаоляном высотой до 2 метров, и японская пехота могла подойти к нашим окопам практически незаметно. Кондратенко уже целую неделю просил Стесселя вырубить этот гаолян. Стессель созрел только после третьего напоминания вечером 15 июня. Но вырубать проклятый гаолян было уже практически некому, да еще под огнем японской артиллерии.

Кондратенко метался с фланга на фланг. Подмечал все. Любопытна в этой связи такая деталь. На одной из позиций он встретил охотничью команду (разведчиков) 15-го полка дивизии Фока. Охотники были одеты странно. Командир команды поручик С. Енджиевский доложил, что в белых гимнастерках вести разведку невозможно, да и воевать тяжело. Уж очень хорошая мишень. Его солдаты еще под Цзиньчжоу просто вымазали свои гимнастерки в грязи и слились с местностью. А он уже потом выкрасил гимнастерки у китайцев. Кстати, так же стали поступать и многие командиры Маньчжурской армии после первых боев. Красный граф Игнатьев пишет:

«Когда к отходящему на юг поезду я явился в белом кителе и в белой фуражке с шашкой на серебряной портупее, с револьвером и биноклем через плечо, мне казалось, что у меня вполне боевой вид. Но некий уже побывавший на фронте полковник сразу расхолодил меня и остальных офицеров, которые тоже были в белом.

– Не забывайте снимать фуражки, когда придется высовывать голову из окопа, – советовал полковник. – Лучшей мишени, чем белая фуражка, не сыскать. А японцы отличные стрелки!

Он объяснил нам далее, что белое обмундирование и особенно белые фуражки служат одной из немаловажных причин наших потерь.

На первом же ночлеге Павлюк (ординарец) категорически потребовал у меня фуражку и китель и сдал их в покраску какому-то китайцу. Впрочем, все перекрасились. Но как! Проснувшись утром, я увидел вместо русской пехоты толпу в каких-то желто-зеленых и зеленоватых тряпках».

Кстати, японцы, начавшие войну в синих заметных мундирах, тоже начнут грешить кое-где самодеятельностью. А в целом и мы, и японцы перейдем на новую форму одежды хаки уже после войны. Еще один урок.

А сражение на перевалах все же подходило к концу, несмотря на то, что в предыдущих боях мы нанесли врагу значительный урон. Наши потери убитыми и ранеными не превышали 1500 человек. Японские, даже по их данным, – свыше 6000 человек. Вечером 16 июня японцы начали разведку боем, тесня сторожевые охранения 4-й дивизии, а в 4 часа 17 июня началось наступление уже по всему фронту. Почти 5 часов мы отбивали вражеские атаки огневым поражением артиллерии и пехоты, штыковыми контратаками. Особенно губителен был пулеметный огонь. Но в 8 часов утра Фок отдает приказ к отступлению. При этом правый фланг нашей обороны у гор Дагушань и Сяогушань Кондратенко держал уверенно. Здесь японцы даже не подошли к нашим позициям. Интересно другое. В целом как под копирку повторялась ситуация боев под Тюренченом, Цзиньчжоу и Вафангоу. Мы начали отступать, когда Ноги уже думал отдавать приказ об остановке общего наступления. Как же все это обидно. В официальной истории читаем:

«Японские войска потеряли «на перевалах» за три дня до 12 тысяч человек (целая дивизия. – С.К.). Русским нужно было продержаться еще несколько дней, и Ноги был бы вынужден прекратить атаки и снова ждать подкреплений. Недаром японский офицер Тадеучи Сакурай, участник боев, писал впоследствии, что «неприятельская артиллерия в боях перед крепостью не давала двигаться вперед, огонь ее был меткий и снаряды сыпались, как дождь, убитых и раненых было так много, что не хватало носилок. В батальоне Сакурая были перебиты все офицеры и очень много солдат, хотя батальон находился в резерве. За несколько часов боя многие японские части перестали существовать. Японцы никак не предполагали, что русские так скоро оставят «перевалы» и уйдут в крепость».

За время боев на перевалах с 12 по 17 июня японцы потеряли убитыми и ранеными 12 100 человек. Наши потери – 5300 человек. Война только начиналась. Много чему еще следовало научиться и нам, и японцам. У нас сразу же проявились недостатки в инженерно-саперном деле. Английский военный агент Б. Нирригард, прослуживший всю войну в армии Ноги, после боев на перевалах запишет: «Со времен осады Севастополя русские саперы считались наиболее искусными в мире, но кажется, что после Тотлебена фортификация была ими заброшена. Вполне сознавая важность полевых укреплений и пользуясь ими при каждом удобном случае, русские оказались, однако, не в курсе современного развития фортификационного искусства… Благодаря этому защитники имели мало шансов на успех против неприятеля, вооруженного новейшими меткими дальнобойными орудиями. Большинство своих окопов русские устраивали на гребне высот, где их ясно можно было различить на фоне неба и видеть отовсюду. Даже там, где окопы были на склонах гор или у подножия высот, их не старались скрыть от неприятельского огня».

Также устраивались и артиллерийские позиции на открытых, слабо защищенных площадках. О закрытых позициях, казалось, просто забыли. Но, отмечу, только до первых боев. Русские учились быстро, и Норригард скоро будет удивлен укреплениями Порт-Артура, мастерству русских инженеров и артиллеристов.

С отходом наших войск с Волчьих гор закончились сражения на дальних подступах, и в Порт-Артуре начались бои непосредственно за крепость. После Волчьих гор окончательно закатилась полководческая звезда генерал Фока. Больше до конца войны он не будет участвовать в активной борьбе за крепость, управлении боевыми действиями на передовой линии. Думаю, как раз настало время подробнее ознакомиться с биографией этого неординарного, по-своему несчастного, удивительного человека. Не каждому выпадает такая судьба.

61-летний начальник 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Александр Викторович Фок начал войну известным и заслуженным генералом русской армии. В 1864 году окончил Константиновское пехотное училище в Петербурге, выпустился в 99-й пехотный Ивангородский полк. Что там в полку случилось, неизвестно, но в 1871 году он переходит на службу в Специальный корпус жандармов командиром особого подразделения, где и прослужит до 1876 года. Это по известным причинам надолго испортит его военную биографию, да, по-моему, и характер. Именно оттуда пошло его недоверие к людям, язвительность, порой злая бескомпромиссность. Но и подтверждение всеми сослуживцами абсолютной честности и порядочности. С началом Русско-турецкой войны уходит добровольцем в армию командиром роты 53-го пехотного Волынского полка, которая первой форсировала Дунай. Я в предыдущих работах уже отмечал невероятный героизм капитана Фока, который впереди роты ворвался в турецкий редут, разя врага шашкой. Потом была Шипка и сидение на Шипке, уже само по себе много значившие. Был дважды ранен в боях за Шипку и Уналы. Орден Св. Георгия 4-го класса и Золотое оружие «За храбрость» тоже говорят о многом. Дальше было командование стрелковым батальоном и стрелковым полком. Наконец, в 1897 году в 54 года он получает в командование 58-й пехотный Прагский полк. Долгая, тягучая служба в основном на задворках империи от Закаспийской области до Дальнего Востока. Характер от этого не улучшался, и появляется зависть к гвардейцам, всем этим генштабистам и прочим «ученым ловкачам», как сам говорил.

Тем не менее в 57 лет он генерал-майор и командир 4-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады, с которой успешно подавляет восстание «боксеров». Тогда все русские генералы побеждали китайцев убедительно, и все начали считать себя настоящими полководцами. В том числе Фок. Стессель получил в командование 3-й Сибирский корпус. А Фок – развернутую из бригады 4-ю Восточно-Сибирскую дивизию в этом же корпусе. В Стесселе Фок нашел родственную душу. Оба академий не оканчивали и «академиков» не любили, оба считали себя недооцененными. Но главное, оба оказались не соответствующими своим должностям. Герой, командир батальона, умный командир полка и даже бригады – вот предел способностей генерала Фока. Командовать дивизией уже не мог. В армиях всего мира это не редкость. Как говорил бессмертный Черномырдин: «Здесь вам, не тут!» В мирное время это еще терпимо, а в войну – беда.

После фиаско в боях на дальних подступах к Порт-Артуру даже Стессель отправил Фока командовать только резервами. Фок, конечно, не был предателем, просто воевал, как умел. А в силу несносного характера переругался почти со всеми командирами Порт-Артура. Вообще о Фоке существуют два диаметрально противоположных свидетельства. Одни утверждают, что генералы, офицеры, нижние чины ненавидели его всей душой. Другие утверждают, что офицеры уважали его за принципиальную честность, а нижние чины просто любили, называя «наш отец Фока». И те и другие правы. После гибели Кондратенко он займет его место только для того, чтобы капитулировать вместе с гарнизоном крепости и отправиться с ним в плен. Кстати, во время обороны он получит чин генерал-лейтенанта и орден Св. Георгия 3-го класса: «В воздаяние отличного мужества, оказанных в делах против японцев в период бомбардировки и блокады Порт-Артура».

После войны Государственная дума и так называемая общественность (многочисленная либеральная пресса) будут требовать крови генералов, сдавших Порт-Артур. Прежде всего – Стесселя и Фока. Фок попадет под суд, но сразу же будет оправдан по всем статьям и все же в 1908 году будет уволен из армии по домашним обстоятельствам с пенсией. Какие такие домашние обстоятельства, если Фок был холостяком до конца дней своих. Думаю, опять под влиянием общественного мнения.

Фок будет бороться за свое честное имя, за свою честь вплоть до того, что вызовет на дуэль бывшего коменданта крепости генерал-лейтенанта К. Н. Смирнова, который на суде, мягко говоря, наговорил на Фока много лишнего. Дуэль двух генералов в то время – нечто невероятное. Смирнов согласился принять вызов при условии согласия на это начальства. Начальство согласилось. Дуэль состоялась в том же, 1908 году в Конногвардейском манеже на жесточайших условиях – дистанция 20 шагов, до первой крови. Любопытно, что среди секундантов были герои Порт-Артура. У Фока – лейтенант Подгурский. У Смирнова – капитан 2-го ранга Шульц. Первым выстрелил Смирнов и промахнулся. Фок выстрелил в воздух. Но секунданты продолжили дуэль. Смирнов стрелял несколько раз, промахиваясь. А Фок все-таки попал, ранив противника. Очевидцы рассказывают, что Фок сразу бросил револьвер, по привычке выругался и уехал.

На этом злоключения нашего генерала не кончились. В 1912 году он уезжает добровольцем в болгарскую армию на Балканскую войну. Уже болгарским генералом воевал уверенно и вернулся в Россию героем Болгарии. В Первую мировую войну вернется в строй, но в действующую армию не попадет. След от Порт-Артура останется на всю жизнь. После революции 1917 года окажется у белых. С ними уйдет в Константинополь, оттуда переберется в такой знакомый русским болгарский город Систово, где и умрет в 1926 году 83-летним всеми забытым стариком.

Такая судьба. Судите сами – позорная, несчастная или героическая. Чего в жизни не бывает. А мы вернемся к событиям 1904 года.

Маневренный период войны на Квантунском полуострове закончился после того, как Порт-Артур был окончательно отрезан от основных сил Маньчжурской армии и полностью блокирован вместе с порт-артурской эскадрой Тихоокеанского флота. Началась борьба за крепость, эскадру, которая, на мой взгляд, вообще в основном и определяла ход и исход войны. Порт-Артур стал той главной реперной точкой, каковой и должен был быть. В конце концов и война разразилась именно из-за появления в Маньчжурии нашей военно-морской базы, нашего флота. На них опиралась вся политика России на Дальнем Востоке, которая не оставляла Японии шанса решить свои геополитические проблемы иным, кроме войны, способом. А Порт-Артур объективно становился центром событий. Опять же, на мой взгляд, вся война поделилась на два важнейших этапа – до падения Порт-Артура с гибелью эскадры и после падения крепости.

Для Японии на первом этапе это стало главной целью японской армии, хотя действовала она в интересах флота. Очень точно это отмечено в официальном исследовании германского Генерального штаба, о котором мы уже упоминали: «Осада Порт-Артура была необходима. Японцы могли довести операции на суше, лишь обладая господством на море. Именно по этой причине русский флот в Восточной Азии должен был быть уничтожен, а так как большая его часть укрылась от атаки японцев… в гавани Порт-Артура, то крепость должна была быть атакована с суши. Японский флот должен был ждать прихода балтийской эскадры, и для Японии являлось жизненно важным вопросом создать себе выгодные условия для будущего морского боя. Наступление на Ляоян, где сосредотачивались главные силы русской Маньчжурской армии, японцы первоначально планировали начать уже после падения Порт-Артура, когда освободившаяся осадная артиллерия будет переброшена в Маньчжурию под Ляоян».

Другое дело Россия. Здесь роль Порт-Артура многими считалась скорее вспомогательной. Правда, главнокомандующий наместник адмирал Е. Н. Алексеев не сомневался в главенствующей роли боевой мощи и боевых действий Тихоокеанского флота, которые были просто немыслимы без Порт-Артура. Именно флот должен был нейтрализовать, в идеале уничтожить японские морские силы, тем самым лишить Японию возможности высадить свои войска в Китае для проведения сухопутных операций и дальнейшего бесперебойного снабжения войск всем необходимым. Командующий Маньчжурской армией генерал А. Н. Куропаткин считал, что Японию можно победить прежде всего на суше. Правда, для этого он предполагал войну вдолгую, дабы сосредоточить в Маньчжурии для начала как раз на рубеже Ляояна мощную сухопутную армию. А все это время сосредоточения сил Порт-Артур должен был: «приковать к себе как можно больше вражьих сил». Куропаткин с самого начала войны думал позволить японцам осадить Порт-Артур, который, как он думал, способен продержаться несколько месяцев, пока он не соберет огромную сухопутную армию, способную превосходящими силами просто задавить японцев. Наместник в конце концов согласился с Куропаткиным, но для него флот, а значит, и крепость так и останутся главным аргументом в войне, а для Куропаткина это станет вспомогательной точкой противостояния. Дальнейшие события покажут ошибочность стратегии командующего Маньчжурской армией. Мы же продолжим наш краткий анализ войны, все-таки до поры до времени опираясь на приоритет обороны крепости Порт-Артур.

Фактически в крепость Порт-Артур превратился незадолго до начала войны, хотя у китайцев давно считался сильно укрепленной военной базой. Может, и укрепленной, но совсем не сильно. У них всего-то было четыре береговые батареи и несколько земляных полевых укреплений, соединенных между собой земляным валом, позже названным Китайской стенкой. Так что 28 марта 1898 года с поднятием под крики «Ура!» над Золотой горой Андреевского флага и началось строительство настоящей крепости на месте небольшого поселка в 4 тысячи жителей (потом Старый город. – С.К.). Уже в октябре 1898 года был рассмотрен первый проект крепости с линией фортов от Дагушаня через Угловые горы, Высокую гору, длиной в 70 верст. Сразу замечу – это был самый удачный для долговременной обороны проект, не позволявший противнику с суши обстреливать дальнобойной артиллерией город, порт, эскадру. Но эта позиция требовала не менее 70 тысяч гарнизона и 528 орудий только на сухопутье. Собственно никакого города и крепости, по сути, не было, а весь гарнизон Квантунского полуострова не превышал 11 300 человек. В Порт-Артур срочно командируется лучший военный инженер империи генерал, профессор К. И. Величко. Он сразу по-хозяйски оценил масштаб работ и сократил линию сухопутной обороны с 70 до 20 верст по дуге, радиус которой не превышал 8 верст.

«Кроме главной оборонительной линии из 6 фортов и 5 промежуточных укреплений проект Величко предусматривает еще окружение Старого города и Восточного бассейна непрерывной центральной оградой из опорных пунктов временного характера и связывающих их линий из вала со рвом, имеющим отвесный контрэскарп. Приморский фронт должен состоять из 25 береговых батарей, расположенных тремя группами: На Тигровом полуострове, Золотой и Крестовой горах, вооруженных 124 орудиями, среди которых были 254-мм и 152-мм пушки, 280-мм и 220-мм мортиры. В таком виде проект был утвержден в 1900 году при общей стоимости в 7–8 млн рублей. Сумма огромная по тем временам. Срок окончания работ – начало 1909 года. К началу войны на строительство было отпущено всего 4 млн рублей. По деньгам и работы, которые начались еще до утверждения проекта».

В официальной истории читаем, что к началу войны: «В крепости произведено немногим более половины работ, причем наибольшее внимание обращено на Приморский фронт, который оказался в наибольшей степени готовности: на нем были возведены 21 батарея, в том числе 9 долговременного типа и еще 12 временных, и 2 пороховых погреба. На Сухопутном фронте были окончены только форт № IV, укрепления № 4 и 5, батареи литера А, Б и В и 2 питательных погреба. Остальные сооружения или еще не кончены, или только начаты постройкой, или даже совсем не начаты. К числу неоконченных, но имевших первостепенное значение при обороне крепости (так как на них впоследствии велась сухопутная атака), относились форты № II и III и временное укрепление № 3. К началу войны порт-артурская крепость имела 116 готовых к действию артиллерийских орудий, из них на морском направлении 108, а на сухопутном вообще всего лишь 8 (на форту № IV) орудий вместо 524 по табели».

Одновременно строился Новый город, в котором за короткий срок появились здания штаба, инженерного управления, Русско-китайского банка, Реальное училище, казармы солдатские и флотского экипажа, Морское и Офицерское собрания, множество добротных жилых домов для офицеров армии и флота, обывателей. Мелководную гавань Порт-Артура углубили, восстановили китайский док для крейсеров и малый док для миноносцев, малую верфь, арсенал, портовые мастерские, оружейные мастерские, продовольственные и угольные склады. К началу войны в Порт-Артуре имелось 207 200 тонн угля, две трети которого лучшего кардифа. Порт и весь город освещались от центральной портовой электростанции. Все это, конечно, сопровождалось наплывом рабочей силы и обывателей, в том числе из России. К началу войны в Порт-Артуре насчитывалось 51 906 жителей, не считая военнослужащих – 15 388 русских и 35 000 китайцев. В городе не хватало разве что театра. Впрочем, увеселительных заведений имелось достаточно.

С началом боевых действий в Порт-Артуре сразу развернулась гигантская работа по укреплению береговой обороны и возведению, нередко на ровном месте, укреплений сухопутной обороны. План работ был составлен великим артурским фортификатором генерал-майором Р. И. Кондратенко и его ближайшим помощником инженер-подполковником С. А. Рашевским. Все вышестоящее начальство с огромным удовольствием свалило всю эту неподъемную работу со всеми ее итогами и выводами на энергичного, беспокойного Кондратенко. Все-таки тот начинал службу военным инженером, окончил инженерную академию. «Ему и факел в руки».

В город непрерывным потоком шли эшелоны с войсками, артиллерия, пулеметы, боеприпасы, строительные материалы. В лице прибывшего адмирала С. О. Макарова Кондратенко нашел настоящего соратника, который открыл для него все материальные резервы флота. С гибелью Макарова маховик оборонных работ был настолько раскручен, что остановить его было просто невозможно. Работы велись днем и ночью, и Порт-Артур превращался в настоящую неприступную крепость. К сожалению, Кондратенко нередко приходилось преодолевать сопротивление своих непосредственных начальников генералов Стесселя и Смирнова, которые, скажем, противились привлечению к работам кроме наемных китайцев всех жителей города, а также свободных резервов армии и флота. Не следует забывать, что Кондратенко одновременно командовал войсками 7-й стрелковой дивизии и начал постепенно прибирать к рукам командование всей сухопутной обороны крепости.

Не могу не сказать и о том, что, как и всегда у нас в России, в тылу процветало казнокрадство, взяточничество, авантюризм. В журналах «Братская помощь» за 1907 год опубликована переписка Кондратенко с близкими практически за всю жизнь. В одном из последних писем к жене уже в разгар боев на дальних подступах он пишет: «Наши военные инженеры совершенно не помогают войскам в скорейшем создании блиндажей и вообще не идут навстречу интересам войск, а заняты почти исключительно казнокрадством. Поэтому инженеры ведут только те работы, на которые можно нанять китайцев, причем число нанятых китайцев в своих отчетах для получения денег увеличивают страшно И таким образом наживаются. Те же работы, на которых участвуют только войска, инженеры тормозят. Такова же деятельность интендантства: недостает обуви, обмундирования, снаряжения, часть людей ходит в валенках, принесенных из дому…» Не сложно представить, какие трудности пришлось преодолеть Кондратенко и его ближайшим помощникам.

Но, несмотря на все это, к 17 июля – началу непосредственных боев за крепость Порт-Артур – нашим солдатам, матросам, офицерам, обывателям и китайским рабочим удалось сделать за 5 месяцев то, на что требовалось не менее 5 лет. Мы, русские, так умеем. И в этом главная заслуга того же Кондратенко, Рашевского, Григоренко и многих других энтузиастов. Участник обороны Я. У. Шишко позже запишет: «То, что не было сделано за семь лет, Кондратенко, насколько это было возможно, создал в несколько месяцев. Его мыслями, его трудами, его настойчивостью явились целые укрепления Порт-Артура. Явились укрепления там, где даже не предполагалось ничего строить, как, например, на горах Угловой, Высокой, Длинной и прочих, на которые впоследствии противник вел настойчивее всего свои штурмы, под которыми он положил десятки тысяч жертв, чтобы взять их».

Общая протяженность фронта обороны составляла 28 верст. Из них 8 верст занимал Приморский фронт, имевший 22 фундаментальные долговременные батареи на полуострове Тигрового хвоста и Электрического утеса, которые прикрывали стоявшую на внутреннем рейде эскадру, крепость и город от бомбардировок и закрывали проход кораблей противника на внутренний рейд. Главное же внимание Кондратенко обратил на 20-верстный Сухопутный фронт. Он состоял из 5 долговременных фортов. Начиная с правого фланга и по дуге (№ I, II, III, IV, V), 3 укреплений (№ 3, 4, 5) и 5 отдельных батарей литера А, Б, В, Г, Д. В промежутках между долговременными оборонительными сооружениями были устроены стрелковые окопы, прикрытые проволочными заграждениями, «волчьими ямами», а на отдельных наиболее опасных участках зарытыми в землю фугасами. Под руководством лейтенанта флота Кротова впервые были применены электризованные проволочные заграждения – «электрическая изгородь». Впереди линии фортов находились передовые позиции, располагавшиеся по высотам Дагушань, Сяогушань, Панлушань, Высокая, Длинная и Угловая, на которых были вырыты окопы и устроены полевые редуты. Центр обороны в районе деревни Шуйшин прикрывали редуты – Кумирненский, Водопроводный и Скалистый. В тылу главной линии обороны наряду с Центральной оградой было оборудовано несколько десятков промежуточных батарей крепостной артиллерии и отдельных орудий с круговым обстрелом. На всех фортах, укреплениях и некоторых батареях были установлены прожекторы.

Должен привести еще несколько скучных цифр из официальной истории, без которых просто трудно представить, как это крепость Порт-Артур сумела с честью выдержать в течение пяти месяцев четыре мощнейших штурма превосходящих войск противника, поддержанных всеми силами японского Соединенного флота, всеми ресурсами Японской империи, будучи в полной блокаде.

«К 17 июля – началу первых боев на вооружении крепости было 646 орудий и 62 пулемета; из них собственно крепостных 350 орудий и 57 пулеметов, бывших китайских 45 орудий, морских 186 орудий и 5 пулеметов и полевой скорострельной артиллерии 67 пушек. Из общего числа артиллерии на приморском фронте было установлено 123 орудия и 5 пулеметов, на сухопутном – 514 орудий и 47 пулеметов и находились в резерве соответственно 9 и 10. По калибрам орудия распределялись так: 10-дюймовых – 5; 9-дюймовых – 12; 6-дюймовых типа Канэ – 35; 6-дюймовых (190-пуд.) – 30; 6-дюймовых (120-пуд.) – 30 и остальных 534. Орудия, как правило, были устаревших образцов, слишком мало имелось гаубиц и мортир, столь необходимых в условиях обороны крепости на сильно пересеченной местности. Снарядов имелось 274 558, в среднем до 400 на каждое орудие. Неполностью были обеспечены снарядами полевые пушки и пушки мелких калибров; первые имели по 174 снаряда на орудие, вторые – в среднем до 500–600. Для перевозки грузов, материальной части, боевого запаса, продовольствия и пр. в крепости имелось 4472 лошади. Гарнизон крепости состоял из девяти стрелковых полков (4-я и 7-я стрелковые дивизии), трех запасных батальонов и нескольких отдельных рот и команд. Всего пехоты было 29 960 нижних чинов и 402 офицера. В крепостной артиллерии и в отдельных бригадах, дивизионах и батареях было 6419 нижних чинов и 132 офицера, в инженерных войсках числилось 1114 солдат и 24 офицера, и, наконец, штабы, управления и разные военные заведения насчитывали 4101 нижний чин и 103 офицера. Таким образом, всего личный состав армии к началу осады крепости состоял из 41 780 нижних чинов, 665 офицеров и 256 прочих (чиновников, врачей и др.). В Порт-Артуре к этому времени базировалось 6 броненосцев, 6 крейсеров, 2 минных крейсера, 4 канонерские лодки, 19 миноносцев, минный транспорт «Амур», 2 грузовых транспорта и 2 парохода Красного Креста. Личного состава на эскадре и в Квантунском флотском экипаже числилось свыше 10 000 моряков».

К этому следует добавить неплохо построенную структуру организации сухопутных войск и сил флота с самого начала боев, с 17 июля 1904 года. Со временем она будет несколько меняться из-за неизбежных потерь, в том числе и гибели эскадры, но в целом останется неизменной до трагического конца обороны.

Во главе обороны стоял начальник Квантунского укрепленного района, командир 3-го Сибирского корпуса генерал-лейтенант А. М. Стессель со штабом корпуса. Ему подчинялись начальник артиллерии генерал-майор В. Ф. Белый, он же начальник артиллерии крепости. В его подчинении находились Квантунская крепостная (береговая артиллерия из трех дивизионов и полевая артиллерия из 4-й артиллерийской бригады (4 батареи) и 7-го артиллерийского дивизиона (3 батареи). В подчинении Стесселя находился и начальник инженеров полковник А. А. Григоренко, у которого в подчинении была крепостная минная рота, ж.-д. рота, саперная рота, крепостной военный телеграф.

Наконец, у Стесселя в подчинении была главная фигура действующих войск крепости, командующий сухопутной обороной генерал-майор Р. И. Кондратенко – он же начальник 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. В его подчинении находились Приморский и Сухопутный фронты. Приморский фронт делился на Западный участок (3 роты) и Восточный участок (4 роты). Сухопутный фронт делился на два сектора. Первый под командованием командира 1-й стрелковой бригады 7-й дивизии генерал-майора В. Н. Горбатовского справа-налево от Крестовой горы до форта № V. Второй под началом командира 2-й стрелковой бригады 7-й дивизии генерал-майора В. В. Церпицкого от форта № V до Западного залива. Основным считался первый правый сектор, который делился на Восточный фронт, – командующий сам Горбатовский; Северный фронт полковник В. Г. Семенов и Западный фронт – полковник В. А. Ирман. Самый ближний к Порт-Артуру Восточный фронт включал в себя передовые позиции на горах Дагушань и Сяогушань, долговременные форты № I, II, III, укрепления № 3 и № 2, батареи литера А и Б, несколько промежуточных батарей и временных укреплений, упиравшихся в Китайскую стенку. Северный фронт в центре обороны состоял из передовых позиций Водопроводного, Кумирненского редутов, форта № IV, укреплений № 4 и № 2, батарей литера В и Г. Наиболее слабым звеном в обороне был Западный фронт от горы Голубиной до горы Белый Волк. Особенно важны передовые позиции на горах Высокая, Длинная, Угловая, Дивизионная. Здесь было всего два долговременных укрепления – № 5 и батарея литера Д. Строительство форта №VI так и не началось. Кондратенко более всего беспокоила гора Высокая, которая, по сути, являлась как бы Малаховым Курганом Севастополя, ибо с нее весь Порт-Артур и эскадра были как на ладони. Ключевой пункт обороны, но мы просто не успевали создать здесь мощный оборонительный узел.

Общим резервом, насчитывающим 20 рот, 24 полевых орудия и 1 сотню казаков, командовал начальник 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор А. В. Фок, с которым мы уже достаточно познакомились.

Все было довольно неплохо продумано и организовано в этой схеме обороны Порт-Артура, если бы не одно существенное НО, касающееся командования крепости. Не было полного единоначалия. Старшим по должности, безусловно, был начальник Квантунского укрепрайона генерал А. М. Стессель. Но уже после первых боев на дальних подступах к Порт-Артуру даже далекому Куропаткину стало ясно – Стессель не способен, не сможет должным образом управлять войсками в блокированном Порт-Артуре. Мы уже с вами говорили, что во время боев на дальних подступах Стессель сумел убедить Куропаткина оставить себя во главе обороны. Но к июню месяцу Куропаткин все-таки направляет в Порт-Артур комендантом крепости генерал-майора К. Н. Смирнова, который сумеет прорваться в крепость до начала блокады. Тогда же Стессель получит приказ Куропаткина сдать командование коменданту крепости генералу Смирнову, а самому убыть в Маньчжурию и принять в командование Восточный отряд Маньчжурской армии. Но это была последняя телеграмма в блокированный Порт-Артур, и Стессель приказал своему начальнику штаба полковнику В. А. Рейсу просто скрыть и не доводить до Смирнова приказ. С этого момента в Артуре воцарилось некоторое двоевластие. Смирнов, как комендант, считал себя главным, Стессель этого не признавал. Все время обороны войска получали указания от двух начальников, игнорировавших друг друга. Указания иногда взаимоисключающие.

Сразу же хочу охарактеризовать обоих военачальников, ибо до сих пор существует мнение, если бы Смирнов сменил Стесселя, оборона Порт-Артура приняла бы другой характер и не случилось позорной, преждевременной капитуляции. На мой взгляд, это не совсем так и даже совсем не так.

56-летний генерал-лейтенант, генерал-адъютант Анатолий Михайлович Стессель навсегда останется в русской военной истории генералом позорно, преждевременно сдавшим японцам крепость Порт-Артур. Хотя служебная карьера не предвещала ничего подобного. Более того, Стессель рассчитывал покрыть свое имя славой героев Севастополя Нахимова и Хрулева в одном лице при обороне Порт-Артура.

Сын отставного полковника и внук царскосельского коменданта генерал-майора, выходца из остзейских дворян, наш герой прошел весь путь строевого офицера. Петербургская военная гимназия (Кадетский корпус). Павловское военное училище, подпоручик. Герой Русско-турецкой войны, орденоносец. Командир батальона, потом командир 9-го стрелкового полка, командир 16-го пехотного Ладожского и 44-го пехотного Камчатского пехотных полков. С последним оказался на Дальнем Востоке. Академий не оканчивал, но полком и позже стрелковой бригадой командовал уверенно. Более того, особо отличился при подавлении Боксерского восстания при взятии китайской крепости Тянцзинь. Был ранен, контужен и по праву получил орден Св. Георгия 4-го класса и командование над 2-й пехотной дивизией. Тут и стало понятно, что командование бригадой было для него пределом, а с дивизией он уже справлялся с трудом. Но сумел произвести хорошее впечатление на военного министра А. Н. Куропаткина во время пребывания того на Дальнем Востоке, и назначается начальником Квантунского укрепрайона, а с началом войны командиром 3-го Восточно-Сибирского корпуса из 4-й и 7-й стрелковых дивизий.

Мы уже говорили о том, что Стессель, как и близкий ему по духу и службе генерал Фок, генштабистов терпеть не мог. Лично был храбр, но управлял войсками не уверенно. Это очень скоро поймет и его покровитель генерал Куропаткин, но сам Стессель считал себя на месте и был уверен в будущей славе заслуженного полководца, руководителя обороны Порт-Артура. Человек он был не глупый и довольно быстро понял, что опираться в обороне можно только на Кондратенко, и не ошибся в этом. Подтверждением этому станет первый же жесточайший штурм, отбитый гарнизоном с крупным успехом, который принес ему звание генерал-адъютанта и орден Св. Георгия 3-го класса. В сущности же все его командование сводилось к перепалке с комендантом Смирновым, командующим эскадрой адмиралом Витгефтом и умелой поддержке начинаний того же Кондратенко и его соратников.

И все бы ничего, если бы не гибель 2 декабря настоящего руководителя обороны генерала Кондратенко. Стессель сломался сразу. Уже 22 декабря он собирает военный совет крепости с единственным вопросом о возможной капитуляции. Порт-Артур еще мог держаться, имея боеспособный гарнизон в 32 тысячи бойцов, 610 исправных орудий, не считая артиллерии флота, 200 тысяч снарядов (Куропаткин считал, что стоять можно было не менее 1–2 месяцев. – С.К.). Предложение Стесселя о капитуляции поддержали только генерал Фок и начальник штаба генерал Рейс. Тем не менее вечером того же дня акт о капитуляции был подписан Стесселем и Фоком. Согласно акту, весь гарнизон переходил в плен, а сама крепость полностью передавалась в руки японцев. При этом Стессель «отличился» еще и тем, что не пошел в плен со своим гарнизоном, а освобожденный японцами вернулся в Россию. Позор! Когда представителя японского командования встретился со Стесселем, тот сообщил ему, что пленных будет не более 8 тысяч человек. На самом деле пленных оказалось в четыре раза больше. Японец был просто изумлен тем, что русские сдались. Изумлены были Куропаткин и сам государь император, который записал в дневнике: «Потрясающее известие от Стесселя о сдаче Порт-Артура японцам, ввиду громадных потерь, болезненности среди гарнизона и полного израсходования снарядов. Тяжело и больно, хотя оно и предвиделось… На то, значит, воля Божья».

Удивительным оказалось и то, что впервые в России возмущенное общественное мнение заставило-таки власть отреагировать на это, пусть и не сразу. Высочайшим указом от 30 сентября 1906 года Стессель был уволен со службы и отдан под суд вместе с генералами Фоком, Смирновым, Рейсом, адмиралами Григоровичем, Виреном по делу о сдаче крепости Порт-Артур японским войскам. Верховный военно-уголовный суд начал работу в январе 1908 года. Следствие предъявило 8 пунктов обвинения, из которых до суда дошли только три – сдача крепости, бездействие власти и нарушение служебных обязанностей. Нам же важно отметить, что все бремя обвинения обрушилось на Стесселя. Остальных фигурантов дела оправдали. А он получил по полной. В феврале суд приговорил его к расстрелу. Но общественное мнение тут же признало это наказание чрезмерным. Государь император тоже. Через месяц он заменил приговор Стесселю на 10 лет заключения в крепости, а через год вообще помиловал с сохранением всех прав состояний, званий и привилегий.

На мой взгляд, решение, в сущности, объяснимо. Конечно, Стессель не был предателем и получил достаточно. Безусловно, храбрый офицер, патриот оказался не на своем месте в нужное время. Он воевал, как умел, не понимая всех последствий своего так называемого командования. Трудно сказать, как он прожил оставшиеся 6 лет жизни в полной обструкции со стороны всех и вся. Наверное, плохо. Но умер в своей постели в имении Хмельник Винницкого уезда Подольской губернии 67 лет по виду глубоким стариком. В семейной жизни был счастлив. Сын Александр дослужился до чина полковника, георгиевский кавалер Первой мировой войны. В белой армии у Деникина комендант Одессы. Эмигрировал во Францию, где и умер в 1933 году. Сын у нас за отца не отвечает, но он всю жизнь носил на себе отцовское пятно Порт-Артура.

Соперник Стесселя 50-летний генерал-лейтенант Константин Николаевич Смирнов практически не оставил следа в истории русской армии. Биографические сведения более чем скудные. Из дворян Минской губернии. Далее обычный путь офицера. Военная гимназия, Михайловское артиллерийское училище, офицер артиллерийской бригады. А дальше его пути расходятся со Стесселем. Служил настолько отменно, обладал такими способностями, что в короткий срок сумел окончить Михайловскую артиллерийскую академию и Николаевскую академию Генерального штаба, после которой и служил в штабах различного уровня.

В строй ушел в 1896 году начальником Одесского пехотного юнкерского училища 42-летним генерал-майором. Через два года переведен начальником штаба знаменитой, лучшей в России Варшавской крепости. В 1900 году назначен командиром 2-й стрелковой бригады, которая с началом войны с Японией отмобилизовалась и отправилась на Дальний Восток. Двигаться туда из Виленского военного округа бригада будет несколько месяцев. Но Смирнов опередит своих подчиненных. Скажется его служба в Варшавской крепости. Назначенный комендантом крепости Порт-Артур, он прибудет туда на смену Стесселю незадолго до установления ее полной блокады. Смена не состоялась, и Смирнов вступил в руководство не обороной, а в острое соперничество со Стесселем. Двоевластие, что может быть хуже.

Сразу хочу отметить. На мой взгляд, смена Стесселя на Смирнова мало бы чем изменила характер и суть обороны крепости. По-моему, две академии не столько помогали, сколько мешали Смирнову. Об этом красноречиво говорят боевые документы, приказы и распоряжения этого военачальника. Такое тоже бывает. Все-таки практической работы с войсками даже в мирное время у него почти не было. Смирнов был против сдачи крепости, но все равно попадет под суд, хотя своим докладом сам инициировал начало судебного процесса. Смирнова оправдают первым, и, если бы не скандальная его дуэль с генералом Фоком, о которой мы уже говорили, сразу после судебного процесса в 1908 году, его бы быстро забыли. Раненный в ногу, он подаст в отставку и исчезнет из военного и общественного поля деятельности. Известно, что после 1917 года уедет за границу и умрет в югославском городе Панчево в 1930 году. Тоже судьба.

Конечно, двоевластие отражалось на всех подчиненных в той или иной степени. В крепости образовалось два артиллерийских начальника – начальник крепостной артиллерии генерал-майор В. Ф. Белый и начальник артиллерии III корпуса генерал-майор В. Н. Никитин. Здесь пальму первенства и по праву держал Белый. Генерал Никитин, к его чести, принял это с пониманием и активно включился в общую работу. Именно Белый разработал всю структуру артиллерийской обороны крепости. «Для более гибкого управления огнем вся артиллерия Порт-Артура была разделена на 12 секторов и 3 отдельных группы, начальники которых подчинялись начальникам фронтов, а те, в свою очередь, – начальнику артиллерии крепости. В целях сосредоточения огня на важнейших направлениях артиллерийские секторы объединялись в 5 артиллерийских участков. Чтобы организовать более тесное взаимодействие артиллерии и пехоты, командиры батарей сухопутного фронта подчинялись командирам фортов и укреплений. Эта система управления огнем артиллерии и взаимодействия родов войск полностью себя оправдала в ходе дальнейшей обороны Порт- Артура».

50-летний генерал-майор артиллерии Василий Федорович Белый был, что называется, из простого народа, из кубанских казаков, сын сотника Черноморского казачьего войска. 15-летним отроком был зачислен в Кубанский конный полк, где через два года за отличие в службе стал урядником и отправлен на учебу в Майкопское юнкерское училище. Там и стал артиллеристом. В чине хорунжего начал службу в казачьей артиллерии. Геройски воевал в Русско-турецкую войну на Кавказском фронте. После войны и окончания Михайловской артиллерийской академии уходит в крепостную артиллерию крепостей Карс и Варшава. Служит отлично и с переводом в Севастопольскую крепость принимает в Петербурге самое деятельное участие в разработке новых методов стрельбы крепостной артиллерии. Там же изучает новые артиллерийские приборы, особенно дальномеры. Возвращается в Севастополь исполнять обязанности начальника артиллерии и, наконец, в 1900 году становится начальником Квантунской крепостной артиллерии, генерал-майором.

Именно Белый строил и организовывал всю систему артиллерийской обороны крепости, как береговой, так и сухопутной. Это понимали и ценили все – наместник, Куропаткин, Макаров, Стессель, Кондратенко. После сдачи крепости уйдет в плен со своими артиллеристами, но уже в январе 1905 года будет награжден Золотым оружием «За храбрость», а в марте – орденом Св. Георгия 4-го класса. В 1906 году будет назначен начальником артиллерии Владивостокской крепости, генерал-лейтенант. На процессе Стесселя выступит как свидетель. Сразу после процесса тяжело заболеет, потом потеряет ногу и будет уволен со службы генералом от артиллерии. Умрет в 1913 году в Царском Селе. Несомненный герой Порт-Артура и всей войны. Кстати, его дочь станет женой сына Стесселя.

Как я уже говорил, 56-летнему генерал-майору Владимиру Николаевичу Никитину, начальнику артиллерии III корпуса хватило ума не вступать в разногласия с генералом Белым и взять на себя ответственность за полевую артиллерию крепости. Биография обычная. Воронежский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище. Герой войны с турками на Кавказе, георгиевский кавалер. После войны командует дивизионом, слушатель Михайловской артиллерийской академии, командир артиллерийской бригады и начальник артиллерии корпуса. Классный артиллерист. За Порт-Артур получит орден Св. Георгия 3-го класса. После плена и окончания войны начальник артиллерии знаменитого I армейского корпуса, генерал от артиллерии. Командовал Иркутским и Одесским военными округами. В мировую войну примет в командование 7-ю армию, сформированную из частей Одесского округа, с которой будет оборонять Черноморское побережье. В 1916 году назначается комендантом Петропавловской крепости и снят с должности Временным правительством «как злостный монархист». Уедет за границу, где и умрет в 1922 году. Конечно, герой Порт-Артура, ибо артиллерия крепости все время действовала выше всяких похвал.

В инженерной части тоже сложилось двоевластие в лице начальника инженеров крепости инженер-полковника 40-летнего Аполлона Аполлоновича Григоренко и ближайшего помощника Кондратенко инженер-подполковника Сергея Александровича Рашевского. И здесь, как и у артиллеристов, особых разногласий не было. Да и не могло быть, ибо главным инженером по образованию и деятельности был сам генерал Кондратенко, который стал непререкаемым авторитетом для всех саперов крепости. Именно делами этих трех талантливых военных инженеров в Порт-Артуре за невероятно короткий срок была построена, точнее, воздвигнута неприступная оборона, прославившая всю Россию.

Григоренко попал в военные инженеры не сразу. Сын контр-адмирала, он по здоровью не стал моряком, а после реального училища поступил в знаменитое Николаевское кавалерийское училище, которое окончил по первому разряду. Но юношеская любовь к точным наукам отправила его в старший класс Николаевского инженерного училища, на мой взгляд, лучшего в то время в мире. Потом Николаевская инженерная академия и служба в крепости Севастополь. И, наконец, начальник инженеров крепости Порт-Артур, в которой снискал себя славу одного из лучших военных инженеров. По праву награжден еще в крепости орденом Св. Георгия 4-го класса и Золотым оружием «За храбрость». После плена, возвращения на родину и суда над Стесселем руководил работами в Севастопольском укрепрайоне. Уволен в отставку генерал-майором с мундиром и пенсией. Остался жить в Симферополе. На удивление и при советской власти работал там ведущим инженером. Но генеральские эполеты напомнили о себе в 1938 году. Арестован как враг народа и расстрелян практически сразу. Вот и такая судьба артурского героя.

38-летний инженер-подполковник Сергей Александрович Рашевский сначала повторял путь Григоренко, но с некоторыми изменениями. После кадетского корпуса сразу поступил в Николаевское инженерное училище, а после службы в Двинской крепости, в Николаевскую инженерную академию, которую окончил с отличием. Блестящий военный инженер с незаурядными способностями направляется в крепость Порт-Артур инженером крепостного отряда и с началом боевых действий сразу же выступает с предложениями по укреплению сухопутной обороны. Генерал Кондратенко высоко оценил эти предложения и уговорил Стесселя назначить Рашевского своим первым помощником. Кстати, просьбу Кондратенко поддержал еще живой тогда адмирал Макаров, которого молодой инженер удивил своими конкретными практическими просьбами к морякам.

С этого момента тандем Кондратенко и Рашевского становится главной осью, вокруг которой завертелась вся подготовительная инженерная работа по созданию узлов обороны, позже организации минной войны, применению электричества, волчьих ям и прочих саперных сюрпризов. Рашевский был мастер на все руки – чертежник, художник, фотограф. Кстати, именно он сделал четыре фотографии гибели броненосца «Петропавловск». Именно он вел подробный дневник обороны, который после его гибели до сих пор является удивительным документом эпохи. С Григоренко на удивление многих чинов крепости оставался в прекрасных отношениях. Кондратенко он боготворил, о чем не раз отмечал в дневнике, и погибнет с ним вместе от разрыва одного снаряда. Герой, успевший до своей гибели заслужить орден Св. Георгия 4-го класса и Золотое оружие «За храбрость».

Двоевластие распространялось на все сферы деятельности. В Артуре было два тыловых начальника, два медицинских начальника. Отдельной значительной персоной являлся исполняющий обязанности командующего флотом контр-адмирал В. К. Витгефт. Он подчинялся напрямую только наместнику и со Стесселем и Смирновым предпочитал общаться как можно меньше. Единственным сухопутным начальником, которому он доверял полностью, был генерал Кондратенко. Но это вообще особая для Порт-Артура личность.

47-летний генерал-майор Роман Исидорович Кондратенко будет по праву официально назван «душой и славой Порт-Артура». Именно он сумел сгладить практически все сложности, образовавшиеся в Порт-Артуре из-за двоевластия. Удивительно, но у него не было ни одного недоброжелателя со стороны многочисленных начальников и подчиненных артурского гарнизона. Даже такой мизантроп, как генерал Фок, в целом смирился со своей должностью фактического подчиненного Кондратенко. Стессель же сразу, еще до первых столкновений с японцами на суше, понял – Кондратенко его главная палочка-выручалочка, которая и должна была принести ему севастопольскую славу. В случае же афронта все можно было свалить на начальника сухопутной обороны. В Порт-Артуре Кондратенко был единственным сухопутным начальником, которому полностью доверяли и к которому прислушивались все морские начальники – адмиралы Макаров, Витгефт, Ухтомский, Вирен и сам наместник Алексеев. Кондратенко умел соглашаться с некоторыми неудачными приказами Стесселя и Смирнова, но в главном был тверд, неумолим и просто поступал по-своему. Чаще всего оказывался прав, а победителей не судят.

Итак, генерал Роман Исидорович Кондратенко. Хочу сразу привести высказывание знаменитого и уважаемого до сих пор военачальника генерала Драгомирова, который очень точно определяет сущность этого удивительного и практически забытого даже в военной среде талантливого русского полководца. «Прошел ты мимо меня скромным, хотя и способным работником, и я тебя не признал. Слава твоя неувядаема, но потеря невознаградима. Плачьте, близкие и присные, плачь, вся Россия, зане потеряла ты большого человека, которого скоро может и не наживешь».

Действительно, Кондратенко принадлежал к тому весьма распространенному на Руси типу национального героя, которого Лев Толстой гениально представил в романе «Война и мир» – капитана Тушина. Тихий, незаметный, безукоризненно честный и преданный делу службист в минуты роковые преображается в пусть неброского, но настоящего богатыря, который и сам являет собой пример истинного героизма, и ведет за собой миллионы. Не будь этих минут роковых, и наш герой мог бы так и уйти в мир иной неоцененным по заслугам, не раскрывшим полностью свой талант, дар Божий. В военной карьере, боевой биографии, не говоря уж об обыденной жизни, у Кондратенко не было и сотой доли скобелевского блеска и популярности. Но по делам своим, особенно главному – обороне Порт-Артура – он вполне сопоставим со Скобелевым, вполне национальный герой. К тому же Кондратенко в русской военной истории стал первым выдающимся военачальником из народа. Именно он открыл галерею великих полководцев-разночинцев, которую достойно завершит маршал Жуков.

Удивительно и то, что Кондратенко в отличие от своих многочисленных начальников и соперников до войны с Японией не имел никакого практического боевого опыта даже в должности обер-офицера. Не знал, что такое настоящий бой, не ходил в атаки, не бывал под настоящим огнем. И тем не менее. Родился в Тифлисе в семье отставного майора, выслужившего личное дворянство офицерским чином. Его многочисленное семейство проживало, едва сводя концы с концами, на нищенскую пенсию. Будущий герой в детстве даже торговал водой на тифлисском рынке. Но у него был старший брат Елисей, получивший за казенный счет приличное образование, который вместе с женой взяли в опеку Романа, прошли с ним курс начальной школы и помогли устроиться на казенный счет в Полоцкую военную гимназию. Так началась его военная карьера. Роман, понимая свое положение, учился только отлично, окончил гимназию в числе лучших и опять же по совету брата поступил в Николаевское инженерное училище в Петербурге, в бывшем дворце Павла I. Елисей исходил из того, что профессия инженера всегда будет востребована, даже и вне армии. Но Роман вне армии себя уже не представлял. Училище тоже окончил в числе первых. Потом 1-й саперный батальон на Кавказе и Николаевская инженерная академия в том же Михайловском замке. Тоже с отличием. И опять Кавказ, капитан и первые ордена по службе, ибо всегда слыл отличным офицером. Наконец, Николаевская академия Генерального штаба. Окончил по 1-му разряду, причислен в Генеральный штаб. 12 лет безупречной службы на различных штабных должностях от старшего адъютанта штаба корпуса до начальника штаба Уральской области. Подполковник.

Как всякий офицер Генштаба проходил обязательный войсковой ценз командования строевыми подразделениями. Именно тогда Роман Исидорович понял, что его место в строю. Его просто вдохновляли строевая служба, боевая подготовка, учения, маневры. Писал рапорты и добился-таки назначения командиром 20-го стрелкового полка в Сувалках. Здесь помимо боевой подготовки всерьез занялся всеобщим и специальным образованием подчиненных в полковой, батальонных школах, на офицерских курсах. Полковник, сделавший свой полк лучшим в дивизии, корпусе.

И снова поворот в судьбе. На Дальнем Востоке начал решаться дальневосточный вопрос, боевые действия против Китая, и Кондратенко запросился в горячую точку. Для начала попал в штаб Приамурского военного округа, получил чин генерал-майора и должность дежурного генерала в 1903 году, а через несколько месяцев назначен командиром 7-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады. Так очутился в Порт-Артуре. С началом войны бригада была развернута в дивизию в подчинении командиру 3-го Сибирского корпуса генерала Стесселя. Семья – жена и двое детей – так и осталась на Большой земле. О том, как воевал Кондратенко, стал всеобщим любимцем и героем, мы уже начали говорить и будем говорить еще. Сейчас же хочу сказать несколько слов о том, как его оценила страна. Погиб он, как и предполагал сам, в Порт-Артуре 2 декабря 1904 года от прямого попадания 11-дюймового снаряда в каземат форта № II. Похоронен там же вместе с погибшими от этого взрыва самыми близкими соратниками, но уже осенью 1905 года высочайшим повелением тело героя было доставлено в Петербург для торжественного захоронения. Должен отметить, что столь торжественные похороны полководца русской императорской армии стали последними в ее истории.

Гроб с телом добирался из Одессы в Петербург больше недели. Одесса: «На пристани были построены полки одесского гарнизона и стояли линиями воспитанники одесских учебных заведений. Все возвышенности над портом и железнодорожная эстакада были усеяны тысячами народа…» Елизаветград: «Несмотря на ранний час и ливень, перрон был переполнен представителями ведомств и учреждений и массовой публики. После панихиды и речи на гроб были возложены венки от кавалерийского училища, таганрогского пехотного и донского казачьего полков, от дворянства, земства, горожан и рабочих завода Эльворти». Кременчуг: «Встретить его собрались представители военного ведомства и города. Воспитанники гимназии и ученики реального училища. На гроб возложены венки от местного гарнизона, от граждан и учебных заведений». Полтава: «Здесь, где теперь поселилась его осиротевшая семья, у траурного вагона была отслужена панихида при большом стечении народа и присутствии делегаций». И далее Ромны, Минск, Луга. Наконец Петербург:

«С утра погода хмурилась. Петербуржцы массами сходились на Знаменской площади, на Невском проспекте и площади Лавры. На Николаевский вокзал и Невский монастырь пускали по билетам. К половине девятого на Знаменской площади уже собрались в пешем строю войска, которые стояли шпалерами кругом площади. От ворот вокзала протянулась линия кавалерии… Позади шпалеры войск тысячи народа. Им была занята вся площадь, начиная от церкви Знамения и далеко по Лиговке; все крыши, балконы и окна были заполнены народам. На тумбах, фонарных столбах, на пролетках у извозчиков, на империалах конок, даже колокольне Знаменской церкви – обнаженные головы. Все прилегающие по пути к Александро-Невской лавре улицы также запружены и во многих местах выстроены целые баррикады из множества народа… На большое расстояние растянулась траурная процессия: в то время, как первые были уже у ворот Лавры, замыкающие кортеж войска только выходили с вокзала. Венков возложено было на гроб Кондратенко около двухсот, серебряных, металлических. 84 и 64 венка из живых цветов». При этом важно отметить, что всех этих людей никто не сгонял насильно, так сказать, на мероприятие. Все они пришли по зову сердца.

Государь император, с которым Кондратенко встречался всего три раза по выпуску из училища и академии, командования полком, не забыл своего героя. На похоронах присутствовала вся императорская фамилия и кабинет министров. Приказ по военному ведомству гласил: «для сохранения навсегда в Русской армии памяти о беззаветной доблести, самоотвержении и высоком исполнении долга перед Царем и Родиной, проявленных бывшим начальником 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенантом Кондратенко, в период геройской обороны Порт-Артура, Государь Император Высочайше повелел соизволить 25-му Восточно-Сибирскому стрелковому полку именоваться впредь 25-м Восточно-Сибирским стрелковым генерал-лейтенанта Кондратенко полком».

В стране прошла неделя Кондратенко, в которую вся русская пресса откликнулась на это событие. Приведу лишь одну цитату самого знаменитого в то время публициста М. Меньшикова из газеты «Новое время»: «убитый задолго до заключения мира, Кондратенко на всем протяжении войны является единственным, чьи мученические руки достойны были нести государственное наше знамя… Он имел редкое счастье передать в историю тот майорат военной чести, то неутомимое наследство славы, без которого вся она казалась расхищенной, промотанной, разоренной». Примерно так писали практически все газеты, несмотря на их политическую окраску.

На смерть героя дружно отметилась и мировая общественность. Прежде всего дань уважения отдали ему те, против кого он воевал. Японцы всегда знали цену истинному мужеству и героизму. «Впоследствии японцы узнали о смерти генерала Кондратенко, и, как бы сочувствуя нашему герою, они в день похорон его в наш форт не стреляли», – пишет один из участников обороны крепости. Штурмовавший Порт-Артур генерал Ноги, потерявший под его стенами, не без участия Кондратенко, сына и несколько наследных принцев, почтил память достойного противника. Отметили смерть Кондратенко почти все японские газеты. Один английский корреспондент, не питавший к нам никаких симпатий, так оценил смерть Романа Исидоровича: «Это было величайшее несчастье, которое могло постигнуть Россию, так как со смертью этого доблестного и популярного человека дух сопротивления покинет гарнизон». По всему миру стали распространяться открытки с изображением Кондратенко в смертном саване на фоне погибших героев обороны. Франция прислала на могилу Кондратенко прекрасный барельеф, сделанный на деньги, собранные национальной подпиской.

Но вернемся к событиям середины лета 1904 года. Итак, к 17 июля Порт-Артур превратился в настоящую крепость, пусть и обложенную со всех сторон. Моральный дух гарнизона был чрезвычайно высок. Большинство артурцев всех родов войск и моряки были кадровыми воинами в возрасте до 30 лет, отличались крепким здоровьем, а, главное, уже побывавшие в боях. Японцев не боялись, так как били их уже не один раз. Особенно подтянул войска первый знаменитый приказ Кондратенко по войскам сухопутной обороны от 17 июля 1904 года.

«17 июля части войск 4-й и 7-й дивизий выдержали славный, но неравный бой с противником на передовых позициях. Нас было только 17 тысяч, а противник втрое сильнее – у него 50 тысяч, мы имели только полевую артиллерию, противник же имел, кроме полевой, еще осадную.

Теперь с отходом к крепости положение наше изменилось неизмеримо к лучшему – силы наши более чем удвоились; противник же, ослабленный предыдущими боями, едва ли мог значительно усилиться. Вместо скороспелых окопов, как то было на передовых позициях, мы имеем здесь преимущественно долговременные сооружения, обеспеченные со всех сторон от атаки; вместо тонких шрапнельных укрытий имеем во многих местах безопасные казематы и надежные блиндажи; кроме полевой артиллерии, имеем здесь сильную крепостную артиллерию, увеличенную многочисленными орудиями флота. Поэтому если с передовых позиций мы еще могли податься к крепости, то теперь мы имеем полную возможность отразить и уничтожить врага. Никакой штурм нам не может быть страшным, если мы решимся до конца выполнить данную нами присягу. Во время ночного штурма ни при каком случае не надо теряться: если случится где-либо частный прорыв противника между укреплениями, то таковой ровно ничего не значит, так как соседние форты обеспечены от атаки со всех сторон; против же прорыва у нас имеются всегда сильные резервы, которые успеют вовремя опрокинуть врага и закрыть прорыв. Необходимо во что бы то ни стало держаться на своих местах до дневного света. С рассветом же наш страшный ружейный и пушечный огонь отгонит не только пятидесятитысячную, но и хотя бы стотысячную вражью силу, после чего войска крепости перейдут в наступление и добьют дерзкого врага…»

Отдавая этот приказ, Кондратенко чувствовал, что японцы вот-вот начнут наступать. Но где? Японцы тоже сомневались, а пока уже на второй день после обложения крепости 18 июля начали установку осадных орудий. Наступать можно было на западе или в центре, но, по мнению Ноги, там были самые сильные передовые позиции русских, да еще наиболее удаленные от крепости. Оставался самый близкий к крепости восток, но там Ноги смущали русские укрепления на горах Сяогушань и Дагушань. Несмотря на сотни лазутчиков, шпионов, Ноги весьма смутно представлял силы гарнизона, оценивая их примерно в 25 тысяч человек, а об укреплениях знал еще меньше. Единственно знал точно, что на Сяогушане и Дагушане у русских было не более 10 рот, команды разведчиков и 8 полевых орудий на открытых позициях.

Осадная армия генерал-лейтенанта Ноги, состоящая из трех дивизий, двух резервных пехотных бригад, одной артиллерийской, двух отрядов морской артиллерии и саперного батальона, не считая специальных войск, насчитывала 50 тысяч штыков и 400 орудий. Располагались войска в 6–8 верстах от русской оборонительной позиции: справа – 1-я дивизия, в центре – 9-я и на левом фланге – 11-я. Ноги все еще не принимал русских всерьез, но что-то его удерживало. Неизвестно, сколь бы продолжалось это выжидание, если бы не полученный категорический приказ главнокомандующего. В нем маршал Ояма предлагал немедленно, не дожидаясь подкреплений, начать штурм крепости, ибо длительная осада исключала возможность использования армии Ноги в предстоящем Ляоянском сражении. Настало время сказать несколько слов о нашем главном противнике под Порт-Артуром генерале Ноги.

55-летний Маресукэ Ноги был, пожалуй, самым трагичным военачальником японской армии, хотя его послужной список мало чем отличался от его коллег, других командующих японскими армиями в Русско-японскую войну. Никаких особых замечаний по службе, но все время его преследовал какой-то злой рок.

Родился в семье самурая. В 20 лет добровольно поступил в армию и уже через 3 года получил чин майора по заслугам, а еще через год и подполковника во время Гражданской войны. Блестящее начало карьеры, но именно тогда он умудрился потерять боевое знамя 14-го полка, что для самурая равноценно смерти. Тогда он в первый раз подумал о сэппуку (харакири). Но император тоже в первый раз запретил, и Ноги был отправлен полковником в Европу, в Англию и Германию изучать тактику и стратегию европейцев. С началом Японо-китайской войны он генерал-майор командир пехотной бригады, с которой бесстрашным штурмом за один день взял в первый раз Порт-Артур. Генерал-лейтенант. Новоиспеченный барон, герой неожиданно назначается губернатором острова Формоза (Тайвань). Он уже счастливо женат, имеет сыновей и отправляется на остров всей семьей. Оказался хорошим администратором. Но на семью обрушивается несчастье – свирепая малярия. От нее погибают мать Ноги, двое малолетних детей, и он уходит в отставку.

С началом нашей войны император возвращает Ноги на службу и ставит во главе формирующейся 3-й армии. Кого же другого? Ведь армии поставлена задача взять Порт-Артур, а Ноги его уже брал. О том, как воевал Ноги, мы еще будем говорить, сейчас же хочу отметить злой рок, который продолжал преследовать его. В первых же сражениях под Вафангоу в составе 2-й армии генерала Оку погибает его старший сын, а сам Ноги будет безуспешно штурмовать Порт-Артур. В одном из штурмов погибнет и второй сын. Ноги все еще не пал духом. Маршал Ояма предложил снять Ноги с должности, но император лично запретил трогать Ноги. И он оправдал надежды микадо – взял-таки Порт-Артур. И сразу стал национальным героем. Потом успешно командовал армией в Мукденском сражении.

Но сам себя Ноги героем не считал. Особенно, когда узнал, что под Порт-Артуром потерял более 100 тысяч человек, а русские – втрое меньше. На докладе императору заплакал и попросил разрешения на харакири. И опять получил отказ. На сей раз император попросил отложить этот священный для самурая шаг до времени своей смерти. После войны Ноги получил графский титул, все японские и многочисленные иностранные ордена, станет воспитателем будущего императора Хирохито. Но в 1912 году умирает император Мэйдзи, и даже Хирохито не сможет остановить Ноги. Вместе с женой он совершит-таки сэппуку и навсегда останется в японской истории незабываемым героем, да еще и святым японской государственной церкви с храмом в его честь. Судите сами, завидная или нет судьба. Нам же важно отметить, что с профессиональной точки зрения он был военачальником весьма средних способностей, допустившим в ходе войны много досадных ошибок.

25 июля японцы, сосредоточив на северо-восточном фронте крепости осадную артиллерию, впервые открыли огонь по укреплениям крепости и городу. Был воскресный день. На Базарной площади еще с утра собралось немногочисленное население, подходили строем войска, моряки Квантунского флотского экипажа. С прибытием Стесселя, Смирнова, Кондратенко, других генералов начался торжественный молебен об избавлении крепости «от труса, потопа, огня, меча и иноплеменной брани…». Гром выстрелов, визг и разрывы снарядов по случайности совпали с пением молитв и звуками «Коль славен». Впечатление было настолько сильным, что, несмотря на черные султаны разрывов, присутствующие как бы замерли в восторженном благоговении. Только крики и стоны раненых вывели людей из оцепенения. Смешались картузы мастеровых, бескозырки, фуражки, женские платки и шляпки. Через несколько минут площадь опустела, но японцы продолжали методический обстрел. Скоро огонь в городе несколько стих. Хотя на внутреннем рейде и по периметру рубежей обороны возникали всполохи разрывов, спокойствие постепенно возвращалось в осажденную крепость. Засуетились санитары, быстро строились во взводные колонны солдаты и прямо в праздничном обмундировании уходили на крепостные верки. В парадной форме прибыл на свой командный пункт и генерал Кондратенко.

Одновременно с бомбардировкой города японцы открыли сильный огонь по Дагушаню и Сяогушаню. Эти горные массивы с крутыми обрывистыми скатами, казалось, самой природой превращены в неприступные редуты. Кондратенко знал, что с гор хорошо просматривается тыл японской армии. Что именно поэтому там установлены наблюдательные посты для корректировки стрельбы корабельной и крепостной артиллерии. Но знал и то, что укрепления на горах успели возвести только полевого типа. А против артиллерийского огня траншеи с проволочными заграждениями защита слабая. Главное же, так и не успели зарыть 6 орудий на Дагушане и 2 орудия на Сяогушане. Эти орудия теперь на открытых позициях подвергались безжалостному расстрелу.

Оставалась слабая надежда на пехоту. Точнее – на те резервы, которые можно было в критический момент подвезти на передовые позиции, ибо рассчитывать на длительное сопротивление 8 дагушанских и 6 сяогушанских рот не приходилось. Слишком велико было преимущество японцев; уже из первых разведданных было ясно, что против трех русских батальонов Ноги бросил всю 11-ю дивизию. Вся надежда была на сибиряков. И сибиряки не подвели. Когда в седьмом часу вечера японцы поднялись в атаку, ожили, казалось, окончательно разрушенные блиндажи и траншеи Дагушаня, загрохотал Сяогушань. Поредевшие гарнизоны мужественно встретили врага, обрушив на него град пуль, а то и просто камней. Японцы с большими потерями заняли только передовую траншею, но поражаемые огнем в упор и штыками не выдержали и побежали.

С получением первых известий о прекращении огня Кондратенко поспешил за резервами. Однако в штабе крепости никого не было, Стессель, сославшись на недомогание, уехал домой. А взявший бразды правления Смирнов ни о каких резервах не думал. Он почему-то считал, что сил у оборонявшихся больше чем достаточно. С трудом удалось уговорить его обратиться к морякам за огневой поддержкой на случай будущих атак.

26 июля бомбардировка города, порта, передовых позиций возобновилась. Положение на горах становилось угрожающим. К счастью, к 11 часам в бухту Тахэ вошли крейсер «Новик», канонерки «Бобр» и «Гремящий», а также 7 миноносцев. Сначала они своим огнем смели японцев со скатов гор. Затем перенесли огонь на батареи противника. Атака захлебнулась и не возобновлялась до тех пор, пока появившиеся японские броненосец и 4 крейсера не вынудили русские корабли отступить. В который раз поднялась в атаку японская пехота. И в который раз откатывалась назад. Сибирякам даже стало казаться, что в атаку встают мертвые, настолько быстро вместо разбитых цепей поднимались новые. В середине дня японцы наконец поднялись на вершину горы Дагушань и ворвались на артиллерийские позиции. Здесь они в полной мере познали, что такое русская штыковая атака. Бросившиеся на выручку артиллеристам стрелки буквально смахнули японцев с вершины. Врукопашную поднялись и оставшиеся в тылу у японцев разведчики охотничьей команды. Но и наши потери были велики. К вечеру на Дагушане оставалось чуть больше роты стрелков да кучка артиллеристов. Люди были настолько утомлены, что засыпали среди неубранных тел врагов и своих товарищей. В эти нелегкие часы Кондратенко дважды просил у Смирнова подкреплений, и дважды получал отказ. Ночью японцы еще два раза пытались атаковать позиции на Дагушане, но дневные неудачи настолько сломили их, что попытки были очень робкими. А у нас на разрушенных позициях оставалось менее сотни бойцов. Кондратенко понял, что у него осталось бойцов только на то, чтобы вынести с поля боя раненых, и приказал уходить с Дагушаня.

Кондратенко опять запросил, хотя бы две-три роты из общего резерва, хотя не сомневался – Фок ничего не даст Смирнову. Да тот и не просил. Японцы же развернули на Дагушане полевую артиллерию и начали с рассветом расстреливать в упор наши позиции на Сяогушане. Мы били по нашим бывшим позициям из крепостных орудий. Кондратенко напрямую обратился к генералу Белому. Несколько раз японцы предпринимали совсем робкие атаки, но были отбиты пристрелянным огнем. Дело шло к вечеру, и Кондратенко принимает единственно правильное решение – оставить и Сяогушань. Уже в темноте в штаб крепости Смирнову пришла его депеша: «Дагушань сильно обстреляна нашей артиллерией, но обратно занять ее вряд ли возможно, ввиду большого скопления японцев в деревнях около Дагушаня. Сяогушань занята тремя ротами. Одно орудие лопнуло, у другого нет снарядов; подвоз снарядов невозможен, так как дорога обстреливается со стороны побережья, куда уже подобрались японцы и таким образом массами окружили Сяогушань. Полагал бы до рассвета увести роты в крепость, чтобы их сохранить». Ответ пришел незамедлительно, но лучше бы его не было. Смирнов приказал не только обороняться, но утром следующего дня отбить Дагушань. Полководец! Кто знает, чем бы все кончилось, если бы около часу ночи японцы не пошли на штурм сразу несколькими полками. Кондратенко не стал испытывать судьбу и отвел остатки наших войск в крепость. Отходили с боем, который превратился в схватки отдельных групп и одиночных солдат. Кондратенко поддержал в пику Смирнову появившийся на командном пункте Стессель, и Смирнов принял наш отход как разумную необходимость. Позже выяснилось, что за трое суток боев мы потеряли 450 солдат и офицеров, а потери японцев приближались к 1500 человек. Стессель считал это своей победой. А Ноги зализывал раны, удивлялся таким потерям и не прочь был провести перегруппировку своих войск. Ему никто не перечил, так как развернулись неожиданные события на море.

Бомбардировки последних дней подтолкнули наконец к действию артурскую эскадру. Офицеры, жаждавшие активных действий, открыто говорили в Морском собрании: «Небось теперь поймут, что артурский бассейн – это могила эскадры…» «…могила – еще ничего. А вот если преждевременная смерть, а затем воскресение под японским флагом? Вот это уже хуже…»

Со времени последнего выхода, 16 июня, прошло более месяца, а на флоте ничего не изменилось. Продолжался обмен телеграммами между наместником и командующим эскадрой. Алексеев не переставал приказывать при первой же возможности выходить в море и прорываться во Владивосток. Витгефт под различными предлогами выход откладывал, а в одной телеграмме прямо написал: «Не считаю себя способным флотоводцем, командую лишь в силу случая и необходимости по мере разумения и совести до прибытия командующего флотом…»

После этого Алексееву стало окончательно ясно, что без категорического приказа Витгефт так и не решится на прорыв. Флот же надо было спасать. 18 июля он потребовал: «Принимая во внимание, что поддержка Артура может быть оказана не ранее сентября и что Балтийская эскадра может прибыть сюда только в декабре, для артурской эскадры не может быть другого решения, как напрячь все усилия и энергию и, очистив себе проход через неприятельские препятствия, выйти в открытое море и проложить себе путь во Владивосток, избегая боя, если позволят обстоятельства».

Но Витгефт опять молчал. Последнюю телеграмму он получил в первый день бомбардировки, которая гласила: «Вновь подтверждаю… К неуклонному исполнению. Вывести эскадру из Порт-Артура… невыход эскадры в море вопреки высочайшей воле и моим приказаниям и гибель ее в гавани в случае падения крепости лягут неизгладимым пятном на честь родного флота и Андреевский флаг. Настоящую телеграмму сделать известной всем адмиралам и командирам».

Дальше тянуть было невозможно, тем более что бомбардировка порта и внутренней гавани прошла с потерями. Получили незначительные повреждения броненосцы «Цесаревич» и «Ретвизан». Едва затихла стрельба, Витгефт собрал на «Цесаревиче» последнее совещание. Объявив флагманам волю царя и приказ наместника, он назначил выход на 28 июля. В тот же день приказ был разослан по всем кораблям. Удивительно еще и то, что указаний, как вести бой при встрече с противником, адмирал не дал, сказав, что он будет пользоваться инструкциями, выработанными в свое время еще адмиралом Макаровым. Главную же мысль всей операции озвучил в конце совещания: «Кто может, тот и прорвется, никого не ждать, даже не спасать, не задерживаясь из-за этого; в случае невозможности продолжить путь, выкидываться на берег, а судно топить и взрывать; если же не представится возможности продолжить путь, а представится возможным дойти до нейтрального порта, то заходить в нейтральный порт, даже если бы пришлось разоружиться, но никоим образом в Артур не возвращаться, и только совершенно подбитый под Порт-Артуром корабль, безусловно не могущий следовать далее, волей-неволей возвращается в Артур». Не как можно было с такими указаниями на что-то рассчитывать? Одно слово – ужасно!

В ночь на 28 июля корабли, назначенные на прорыв, полностью приняли топливо, запасы продовольствия и боеприпасы. В это час всеобщего подъема на кораблях раздавались возгласы: «Давно бы так!.. Молодчага Витгефт!»

28 июля в 8 часов 30 минут утра на «Цесаревиче» был поднят сигнал: «Флот извещается, что государь император приказал идти во Владивосток». Эскадра вслед за тралящим караваном вышла в море. Впереди с отрядом из восьми миноносцев шел лучший наш крейсер «Новик», за ним броненосцы «Цесаревич», «Ретвизан», «Победа», «Пересвет», «Севастополь». «Полтава». Дальше крейсера «Аскольд», «Диана», «Паллада». Замыкало строй кильватера госпитальное судно «Магнолия».

В 10 часов 30 минут тралящий караван был отпущен домой, а через час в поле видимости появились главные силы японцев: четыре броненосца, четыре броненосных крейсера. Адмирал Того был заранее извещен, какие русские корабли вышли в море и каким курсом идет эскадра. Конечно, надеяться нам на то, что удастся без боя осуществить прорыв, было просто не реально, но в неизбежном сражении Витгефт все-таки имел шансы на успех. Силы противоборствующих сторон были примерно равны. Мы имели превосходство в артиллерии главного калибра, а японцы – в скорости хода кораблей, надо было только подготовить досконально всю тактику ведения морского боя, управление эскадрой в непредвиденных обстоятельствах для прорыва именно всей эскадры. Но у нас был главным не Макаров, а Витгефт, и это объясняло многое, если не все. К тому же, как показали дальнейшие события, «непобедимый» Того, тоже оказался далеко не безупречен.

Русская эскадра, несколько перестроившись, продолжала двигаться вперед. Крейсер «Новик» перешел в конец кильватера, так как появились вспомогательные отряды японской эскадры. Главные силы японцев старались перерезать курс нашим кораблям, остальные отряды, по 3–4 крейсера, шли с нами параллельными курсами, постепенно окружая их. Свободным оставался только путь в Порт-Артур. Своим маневром Того просто предлагал повторить действия нашей эскадры 10 июня.

В половине первого с расстояния 70–80 кабельтовых японцы открыли огонь. Мы ответили. Завязалась перестрелка. Желая уйти от охвата и проскочить мимо главного японского отряда, Витгефт изменил курс влево. Он все-таки прорывался во Владивосток, но не учел важнейших правил морского боя. Этим маневром он вывел противника на контркурсы, чем явно ухудшил возможности стрельбы с наших кораблей, ибо японцы шли против солнца под острым углом. Да, это не Макаров!

Витгефт потерял преимущество в артиллерии. Но и Того после расхождения на контркурсах запоздал с разворотом. В результате наша эскадра оторвалась от противника, и в 13 часов 30 минут огонь прекратился. Японцы устремились в погоню, и, несмотря на преимущество в скорости, ни один из них ближе 70 кабельтовых к нашей эскадре не приблизился. Вновь начался огневой бой. И вновь Того допустил грубые ошибки в маневрировании и упустил Витгефта. Наши корабли прорвались в открытое море и в двух кильватерных колоннах уходили к Корейскому проливу. Того их преследовал в надежде на чудо, и оно произошло. В официальной истории читаем:

«Около 15 часов Витгефт запросил у командиров своих кораблей сведения о повреждениях. Ответы были благоприятные, корабли в вооружении существенных потерь и повреждений не имели. Так как адмирал Того имел явное намерение снова вступить в бой, Витгефт со своим штабом провел совещание, на котором обсуждался вопрос о том, как выгоднее вести сражение. Мнение большинства офицеров сводилось к тому, чтобы развернуться строем фронта и уходить, оставляя главные силы противника за собой. При этом варианте японцы теряли свое преимущество в скорости хода и силе артиллерийского огня».

Витгефт, всегда поступавший по мнению большинства, на этот единственный раз не согласился, проявил как раз неуместную самостоятельность, собственно, приведшую к катастрофе эскадры. Непонятно, бес, что ли, его попутал. Но скорее просто обычная неуверенность.

«Витгефт не согласился с этим предложением, решив, пока не наступила темнота, принять кратковременный бой с противником на дальних дистанциях. Он надеялся, что корабли эскадры не пострадают настолько, чтобы не дойти до Владивостока. После наступления темноты он предполагал оторваться от неприятеля и выполнить поставленную перед ним боевую задачу. Следовательно, Витгефт не предпринял ничего, что могло бы задержать японцев и затруднить им погоню, хотя такая возможность и была, адмирал имел в своем распоряжении семь миноносцев, которые мог использовать для минной атаки главных сил противника». Какие тут нужны комментарии? Не использует Витгефт миноносцы и в ходе боя. А у японцев уже серьезные повреждения получили броненосец «Микаса» и броненосный крейсер «Ниссин».

Второй бой начался около пяти часов вечера с расстояния в 40 кабельтовых. Первой открыла огонь отставшая от всех «Полтава». За ней вступили в бой остальные наши корабли, сосредоточив огонь на японском флагмане. Японцы также вели огонь в основном по «Цесаревичу». В 5 часов 30 минут 12-дюймовый снаряд с «Ретвизана» попал в башню японского флагмана «Миказа». Получивший еще в предыдущем бою серьезные повреждения, тот отвернул и с трудом вернулся на прежний курс. И здесь так необходимая нам удача отвернулась от русских моряков: крупнокалиберный снаряд разорвался в центре фок-мачты «Цесаревича». Командный мостик заволокло дымом. Витгефт был разорван на части. С ним погибли флагманский штурман лейтенант Азарьев, флаг-офицер мичман Эллис и несколько матросов. Остальные, находившиеся на мостике и вблизи него получили серьезные ранения. Среди них был начальник штаба контр-адмирал Матусевич. Оставшийся в живых командир «Цесаревича» капитан 1-го ранга Н. М. Иванов, находившийся в момент взрыва в боевой рубке, умышленно не подавая сигнала о гибели Витгефта, повел эскадру. Но через несколько минут еще один снаряд попал в боевую рубку. Погибли все там находившиеся. Были повреждены рулевой привод и привод управления. Потерявший управление броненосец стал описывать циркуляцию. А поскольку сигналов с флагмана не поступало, то корабли стали повторять его маневр. Положение спас лейтенант В. К. Пилкин, который сумел-таки перевести боевое управление в центральный пост. Этот будущий контр-адмирал, ближайший друг будущего великого полководца Первой мировой войны генерала Н. Н. Юденича при его походе на Петроград и далее до последних дней Юденича в эмиграции станет одним из многих героев морских офицеров нашей войны. Кстати, Юденич тоже прославится в войне с японцами, став одним из лучших командиров полков. Командование принял на себя старший офицер броненосца капитан 2-го ранга Д. П. Шумов, который немедленно поднимает сигнал по эскадре, что командование переходит к младшему флагману контр-адмиралу Ухтомскому.

Решающий момент сражения, ставший роковым для нашей эскадры. Поняв наконец, что «Цесаревич» неуправляем, наши корабли стали ложиться на прежний курс. Строй эскадры нарушился. Инициатива полностью перешла к японцам. В эту минуту решительно и самоотверженно действовал командир «Ретвизана» капитан 1-го ранга Э. Н. Шенснович, тоже герой этой войны и будущий вице-адмирал. Желая помочь эскадре выровнять строй и восстановить боевой порядок, он дал броненосцу полный ход и бросил его на таран одного из кораблей японской эскадры. «Ретвизан» принял на себя сосредоточенный огонь всех японских кораблей. Когда он уже приблизился менее чем на 12 кабельтовых к противнику, Шенснович был ранен. Так и не осуществив своего маневра, «Ретвизан» отвернул.

Броненосцы и крейсера продолжали маневрировать, не прекращая отстреливаться, пока контр-адмирал П. П. Ухтомский не разглядел на «Цесаревиче» сигнал: «адмирал передает начальство…» Не придумав ничего лучшего, он повернул в Артур, выбросив свой командный сигнал: «Следовать за мной». За ним пошли броненосцы «Ретвизан», «Севастополь», «Полтава», «Победа».

Много позже стала известна судьба остальных кораблей. В разгар боя командир отряда крейсеров контр-адмирал Н. К. Реценштейн, державший флаг на «Аскольде», помня приказ прорываться любой ценой, поднял сигнал: «Крейсерам следовать за мной». Развив скорость до 22 узлов, он пошел на прорыв. За ним устремились «Новик», «Диана», «Паллада». Последние не могли дать скорости, равной «Аскольду», и скоро отстали. Несмотря на ураганный огонь с японских кораблей, «Аскольд» и «Новик» прорвали кольцо и ушли. «Диана» и «Паллада» присоединились к уходящим в Артур броненосцам. Ночью эскадра разделилась еще раз. Командиры броненосца «Цесаревич», крейсера «Диана» и четырех миноносцев повернули в море, решив все-таки двигаться во Владивосток. «Цесаревич» дошел до арендуемого Германией порта Циндао, «Диана» пришла в Сайгон, а «Аскольд» – в Шанхай.

Крейсер «Новик» отстал от «Аскольда», получив пробоину ниже ватерлинии. Для следования во Владивосток не хватало топлива. Командиру крейсера капитану 2-го ранга М. Ф. Шульцу пришлось заходить в Циндао. Но там «Новик» не остался. Приняв на борт 250 тонн угля, он ночью, без огней вышел из порта и взял курс на север. Японию крейсер обошел с востока. И опять ему не хватило угля. Уже 7 августа крейсер зашел в пост Корсаковский на Сахалине. В тот же день его настиг быстроходный японский крейсер «Цусима». Завязался бой, который складывался в нашу пользу. Шульца беспокоила только еще одна пробоина ниже ватерлинии, которую он надеялся ночью заделать. «Цусима» же, сильно накренившись, отступила. Но тут ей на помощь подошли корабли противоминного отряда японцев. У «Новика» шансов не осталось. Командир крейсера, не желая спускать флага перед противником, затопил его в тот же день. Экипаж сошел на берег поста Корсаков. Кстати, за бой 28 июля только моряки крейсера «Новик» будут награждены. Капитан 2-го ранга Шульц получит орден Св. Георгия 4-го класса.

Вот что значит на флоте отсутствие настоящего флагмана, флотоводца. Порт-Артурская эскадра пропадала, имея таких прекрасных офицеров и матросов. В официальной истории читаем: «В сражении офицеры и матросы порт-артурской эскадры, сражаясь с сильным противником, не посрамили боевых традиций русского флота. Команды «Варяга», «Страшного» и «Стерегущего», показавшие в начале войны невиданное упорство в бою, служили примером. Моряки вели себя в бою стойко. Комендор с крейсера «Паллада» Роман Булгаков не прекращал огня из своего орудия, несмотря на тяжелую рану в бок, которую он скрывал от товарищей до самого конца боя. Матрос Никифоров продежурил всю ночь у орудия с осколком в боку. Когда на «Полтаве» заклинило орудие, комендор Давыдов вышел из-за укрытия и, не обращая внимания на падающие кругом осколки, спокойно действовал разрядником. Комендор Галатов и гальванер Темников, оставшись невредимыми в башне, перевели ее на ручное управление и до конца боя вели огонь по броненосцам противника». Им бы еще адмирала Макарова.

57-летний контр-адмирал Вильгельм Карлович Витгефт, возможно, только из-за своей трагической судьбы оставил весьма небольшой след в истории русского флота.

Родился в Одессе в семье морского офицера. Далее обычная карьера – морской корпус, гардемарин, кругосветное путешествие, мичман. В Русско-турецкую войну окончил курсы в Минном офицерском классе. Всего год командовал канонерской лодкой «Гроза», а потом по году командовал минными крейсерами «Воевода» и «Наездник». Стал капитаном 1-го ранга и уже на Дальнем Востоке получил в командование крейсер «Дмитрий Донской». Боевой морской практики практически не имел, но Витгефта заметил наместник адмирал Алексеев за его толковые доклады по минному делу и применению подводных лодок. Так он был причислен к морским штабистам, а с получением контр-адмирала стал начальником морского штаба наместника на Дальнем Востоке. У командующего флотом Старка, потом Макарова были свои начальники штаба. Витгефт сначала отметился созданием весьма неудачного плана морской войны с Японией, а после гибели Макарова наместник оставит его в Порт-Артуре временно старшим морским начальником, исполняющим обязанности командующего Тихоокеанской эскадрой, флагманом до прибытия на эскадру нового командующего вице-адмирала Н. И. Скрыдлова. Скрыдлов успеет добраться только до Владивостока, и Витгефт останется фактическим главным флотоводцем в Порт-Артуре.

Флотоводцем, конечно, он не был, а просто оказался не на своем месте в столь серьезное военное время. Как и Стессель. Но в отличие от Стесселя понимал свои способности, вернее, неспособность исполнять занимаемую должность и не скрывал этого даже от подчиненных. Об этом знала вся эскадра, гарнизон Порт-Артура, в Маньчжурской армии, да и в Петербурге. Лично безусловно храбрый, порядочный офицер, способный штабист, но не флотоводец. А эта ноша намного тяжелее ноши полководца. Куропаткин тоже был отличным штабистом, но никчемным полководцем. Правда, сам так не думал. Витгефт так думал и знал. Его судьба – настоящая трагедия, но погиб он все-таки, как гибнут настоящие морские офицеры – на боевом посту или на морском дне вместе с тонущим кораблем.

Уведомить Владивостокский отряд о выходе порт-артурской эскадры на прорыв был послан в Чифу миноносец «Решительный». Послав нужную телеграмму во Владивосток, командир миноносца лейтенант М. С. Рощаковский из-за невозможности дальнейшего хода приготовил миноносец к взрыву как раз тогда, когда в порт вошли два японских миноносца и потребовали сдачи судна. Рощаковский отказался. Японцы ворвались на миноносец, пытаясь поднять на нем свой флаг. В рукопашной схватке, возникшей на борту, русские моряки не уступили, потеряв убитым одного человека и ранеными около дюжины, японцы сбежали с корабля. Миноносец Рощаковский попытался взорвать, но он остался на плаву и был захвачен японцами. Однако телеграф сделал свое дело. Владивостокский отряд в составе крейсеров «Россия», «Громобой» и «Рюрик» под командой адмирала К. П. Иессена вышел навстречу Витгефту. Задача у этих слабо бронированных крейсеров заключалась в помощи основным силам.

В Корейском проливе русские крейсера ждал отряд адмирала Камимуры – 6 бронированных крейсеров и несколько миноносцев, – которому Того приказал преградить русским путь в Желтое море. На рассвете 1 августа противники встретились. Скажем сразу, что шансов выиграть бой у Иессена по всем объективным показателям практически не было. Японские крейсера просто расстреливали наши легкие корабли. От сосредоточенного огня первым получил тяжелые повреждения «Рюрик». Особенно тяжелый характер носили пробоины в кормовой части и повреждение руля. Более трех часов «Россия» и «Громобой» прикрывали раненого «Рюрика», давая ему возможность исправить повреждения, но с каждым часом и их положение становилось все более критичным. Оставаться около поврежденного крейсера означало одно – погубить весь отряд. Потеряв половину офицеров и четверть нижних чинов, подбитые «Россия» и «Громобой» повернули во Владивосток, рассчитывая увести японскую эскадру от израненного «Рюрика». Камимура действительно пошел за русскими крейсерами, но оставил два подошедших бронепалубных крейсера – «Нанива» и «Такачихо» – добивать «Рюрик». Японский адмирал рассчитывал догнать русских, прижать их к корейскому берегу и уничтожить артиллерией и атаками миноносцев. Однако, обладая более чем двукратным преимуществом в силах, он проявил непонятную нерешительность, запутался и в 10 часов прекратил преследование.

Тем временем «Рюрик» продолжал борьбу с двумя крейсерами и миноносцами. Слабо бронированный, с парусным вооружением корабль пять часов вел непрерывный бой. Стреляя из двух уцелевших орудий, со сбитыми мачтами и поврежденным рулем, он несколько раз сам переходил в наступление, пытаясь расчистить себе путь. Но вот замолкли последние пушки. На «Рюрике» выбыла из строя половина экипажа. Из 22 офицеров в живых осталось только 7. Умерли от ран командир корабля капитан 1-го ранга Е. А. Трусов и старший офицер капитан 2-го ранга М. М. Холодовский… А на горизонте показались возвращавшиеся крейсера Камимуры. Чтобы судно не досталось неприятелю, принявший на себя командование лейтенант К. П. Иванов-Тринадцатый приказал открыть кингстоны. Японцы подбирали с воды оставшихся в живых членов экипажа.

Так закончились последние морские сражения 1-й русской Тихоокеанской эскадры. По возвращении в Порт-Артур на совещании флагманов и командиров кораблей первого ранга было принято решение: прекратить попытки прорыва во Владивосток, броненосцам оказывать поддержку сухопутному фронту артиллерийским огнем, легкие силы использовать для постановки мин, артиллерию малого и среднего калибров вместе с личным составом передать на форты.

7 августа Ухтомский доложил Алексееву телеграммой, что передает с кораблей на берег часть артиллерии и использует все оставшиеся силы для укрепления сухопутной обороны.

Удивительно другое. Японцы из сражения в Желтом море и Корейском проливе вышли весьма потрепанными. Особенно сильно пострадал флагманский броненосец «Микаса». Потери на нем составили 32 убитых и более 100 раненых, что почти в два раза превышало потери «Цесаревича». К концу сражения на нем стреляла только одна 6-дюймовая пушка. Кормовые части броненосцев «Асахи» и «Сикисима» были так разворочены, что броненосцы практически вышли из строя. В бронированный крейсер «Кассуга» попало три тяжелых снаряда, принеся серьезные повреждения. Два попадания получил броненосец «Чин-Иен». Серьезно пострадали крейсера «Ниссин», на нем 16 убитых и более 30 раненых, и «Якумо», внутри которого разорвался снаряд, убив 22 человека, и произвел большие разрушения. На кораблях Камимуры, даже по японским данным, было 44 убитых и более 100 раненых, а по другим источникам – только на одном крейсере «Ивате» выбыло из строя 70 человек. Флагманский крейсер эскадры Камимуры получил до 20 пробоин.

Участник сражения лейтенант Сакура писал: «В этом генеральном сражении, если можно так назвать его, наши суда пострадали весьма серьезно; не было ни одного, которое не имело бы пробоин и следствием их крена».

Наконец, главное, что более всего удручает. Уровень военно-морского искусства японского флота, показанный им в боях, по-прежнему оставался невысок. Флагманы и командиры кораблей японских эскадр оставались слабы в тактике. Разбитые на отряды японские силы действовали разрозненно, без какого-либо взаимодействия, не решаясь, за исключением первого отряда, приблизиться к русской эскадре даже на расстояние выстрела, и оставались, по сути дела, зрителями на всем протяжении боя. Сам «непобедимый» Того в очередной раз оскандалился, так и не сумев провести грамотно ни одного маневра. Имея больший эскадренный ход, он дважды умудрился потерять боевое соприкосновение с русской эскадрой. Не смог Того правильно оценить и использовать благоприятную обстановку, сложившуюся после выхода из строя «Цесаревича» и расстройства боевых порядков русской эскадры.

Только бездарность и нерешительность адмиралов Витгефта и Ухтомского позволили японцам выйти победителями в этом сражении. Как же обидно!

1-я Тихоокеанская эскадра, бывшая к началу войны ненамного слабее японского флота, через полгода боевых действий, потеряв один броненосец из семи и несколько малых кораблей, перестала существовать как организованная морская сила. Это во многом определит ход дальнейших событий не только под Порт-Артуром, но и всей войны, которая разгорелась с настоящей силой.

После взятия позиций на горах Дагушань и Сяогушань Ноги значительно улучшил положение своих войск на Восточном фронте крепости. Он мог теперь практически беспрепятственно установить здесь свои новые батареи для обстрела укреплений, города и остатков эскадры на внутреннем рейде. Русские корабли уже не представляли грозной силы, способной своим огнем полностью поразить боевые порядки японских войск на флангах обороны крепости. Конечно, Ноги решил обеспечить себе такое же преимущество и на Западном фронте, где ему мешали приблизиться на должное расстояние к Артуру русские позиции на горах Угловая, Боковая, Трехголовая, Сиротка. К тому же ближе к центру, как бельмо на глазу, торчала между Мандаринской и железной дорогами деревушка Шуйшин. Все эти позиции опирались на хребет Панлушань. Ноги не собирался наносить здесь главный удар. Все-таки Восточный фронт было несравнимо ближе к крепости. Всего-то 8 верст. Всего-то один мощный бросок. Но, прежде чем совершить этот бросок, ему все же хотелось выдернуть эту тревожащую его занозу на Панлуншане. Он нисколько не сомневался, что после упорных боев на передовых позициях у Дагушаня и Сяогушаня, разгрома эскадры, русские понесли большие потери, деморализованы, и он быстро отбросит их и здесь к стенам крепости. Для этого нужно, как он считал, не более одной дивизии.

Действительно, наши позиции обороняли всего шесть охотничьих команд бывшей дивизии Фока и две роты 12-го, 18-го полков и рота героического 5-го полка под командованием капитана 2-го ранга К. А. Иванова, у которого в резерве были еще две роты моряков Квантунского флотского экипажа. Ноги не имел точных данных о наших войсках и решил подстраховаться. Для атаки он развернул 1-ю дивизию генерал-лейтенанта Матсумуры, усилив его 1-й резервной бригадой, 2-й артиллерийской бригадой и тремя батареями тяжелой артиллерии. Превосходство в личном составе и артиллерии над нашими ротами было абсолютным. Матсумура решил атаковать тремя отрядами в направлениях на горы Угловая, Боковая в центре и Трехголовая на левом фланге, распределив силы по три полка на каждом направлении. Не вдаваясь в общеизвестные подробности этого двухсуточного боя, позволю себе лишь фрагментарно отметить некоторые моменты.

Атака началась в центре на направлении главного удара сразу после получасовой артиллерийской подготовки 31 июля в 20 часов 30 минут. До сих пор не понятно, почему Ноги предпочел ночное наступление. Неожиданностью для наших войск оно не стало, ибо выдвижение на рубежи атаки было сразу же зафиксировано нашей войсковой разведкой. В нашей обороне все-таки стояло аж шесть охотничьих команд (разведчиков). Все возможные направления атак были нами пристреляны, и японцы сразу попали под плотный губительный огонь. Даже в темноте. Против гор (сопок) Передовая, Беговая и Трехголовая японцы в течение ночи переходили в атаку семь раз! И все безрезультатно. В полночь они сумели-таки подойти к Передовой сопке, но от Трехголовой, отбиты ружейно-пулеметным огнем и штыками.

Около двух часов ночи они окружили гору Сиротка, с засевшей там нашей ротой, но до утра так и смогли ее взять, потеряв сотни солдат и десяток офицеров. Только с рассветом остатки нашей роты отошли на хребет Панлуншань. Пытавшихся их преследовать японцев остановила штыками наша героическая 5-я рота.

На рассвете 1 августа сразу 16 японских батарей открыли огонь по Трехголовой и Боковой, но к полудню туда подошли две резервные роты, отправленные генералом Кондратенко. И когда в 16 часов японцы атаковали наши позиции, их встретил плотный артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь. Японцы атаковали весь вечер, всю ночь на 2 августа и к 5 часам утра выдохлись. Отошли к подножию сопок, оставив склоны, усыпанные синими мундирами убитых.

В 8 часов утра 2 августа по нашим позициям ударили сразу 50 батарей, буквально засыпая позиции осколочно-фугасными снарядами и шрапнелью. Силы защитников таяли на глазах. Началась эвакуация раненых. Кондратенко приказывает начальнику участка полковнику В. А. Ирману контратаковать, чтобы хоть на короткое время остановить японцев и только потом отходить. Ирман лично поднял своих стрелков в атаку. Через час атака захлебнулась. У Ирмана для настоящей успешной контратаки просто не хватало людей. И он, как было приказано, увел остатки бойцов с ранеными на руках с Трехголовой сопки. Но этой отчаянной контратаки хватило на то, чтобы Кондратенко успел усилить резервами линию обороны южнее Трехголовой. А японцы выдохлись, больше не смогли атаковать. Потери их более 1500 человек превышали все допустимые для этого нормы. Наши потери в три раза меньше.

52-летний, по тем понятиям немолодой полковник Владимир Александрович Ирман был неслучайно поставлен Кондратенко командовать Западным участком обороны крепости. И прежде всего потому, что обладал невероятной работоспособностью, лез во все дела, даже, казалось, далекие от него. И везде успевал, везде оставался на своем месте. Кондратенко сам был такой же «в каждой бочке затычкой». Он сразу оценил талант и возможности Ирмана. Действительно, талант. Ибо по долгу службы тот успешно освоит, в том числе на практике в бою, военные специальности пехотного, артиллерийского, кавалерийского офицера.

Столбовой дворянин Киевской губернии после окончания Московской военной гимназии и знаменитого Александровского военного училища выходит в 134-й пехотный Феодосийский полк. Но через два года отличной службы переводится подпоручиком в 34-ю артиллерийскую бригаду, с которой в чине поручика вступит в Русско-турецкую войну. Сложную артиллерийскую науку освоил более чем основательно самоучкой. Воевал отлично, несколько орденов и чин капитана. После войны сам настоял на обучении в офицерской артиллерийской школе в Царском Селе, которую окончил с отличием и чином подполковника.

С 1900 года на Дальнем Востоке уверенно командует дивизионом 2-й артиллерийской бригады при подавлении Боксерского восстания. Полковник. С началом войны с Японией назначается командиром 4-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады в Порт-Артуре. Мы уже говорили о том, как он добивался у Фока введения в бой своей артиллерии под Цзиньчжоу. И далее в боях на Зеленых и Волчьих горах проявил себя блестяще не только артиллерийским, но и пехотным командиром. Кондратенко это заметил, отметил, и Ирман стал командиром Западного участка обороны крепости. Кстати, в только что отмеченном бою он вел своих бойцов в атаку, как Скобелев, на коне. Был ранен, но не покинул поля боя.

Далее всю оборону показывал себя отличным пехотным и артиллерийским военачальником. Станет генерал-майором, кавалером ордена Св. Георгия 4-го, 3-го класса. Был против капитуляции, которую счел преждевременной. Ушел со своими стрелками в плен. Там тоже сумел отличиться попыткой неудачного побега из Нагасаки. Японцы его простили из уважения к храбрости генерала-героя.

После войны будет комендантом крепости Владивосток, командиром 4-го Сибирского корпуса. Командиром 3-го армейского корпуса вступит в Первую мировую войну. Изменит свою фамилию на Ирманов, чтобы и духа немецкого не было. Герой боев в Карпатах и Брусиловского прорыва. В Гражданскую войну 66-летним вступит в Добровольческую армию командовать кавалерийской бригадой в кубанском корпусе Шкуро, с которым познакомился еще в Карпатах. Заменял Шкуро в его отсутствие, и Деникин сделал его из генерала от артиллерии генералом от кавалерии. Удивительная метаморфоза. С белой армией уйдет в эмиграцию, где до конца дней своих будет самым активным борцом с Советами, пока не умрет от инсульта в сербском городе Нови Сад 79-летним заслуженным ветераном русской императорской армии. Герой!

Но вернемся в Порт-Артур. Ноги был несколько озадачен большими потерями при мизерности достигнутого результата. Впрочем, для сомнений и озабоченности времени не было. К тому же он все еще находился в иллюзии того, что и русские потеряли много больше и слабы в обороне. Отступили же. Токио тоже сомневался, но командующий японской армией маршал Ояма требовал немедленного продолжения атак на Порт-Артур. Как мы помним, после первой неудачной вылазки нашего флота Токио приказал приостановить наступление армий Оямы на Ляоян. Ояма согласился. Ибо начался сезон дождей. Сначала он подтягивал свои войска, используя нашу железную дорогу. Правда, из-за отсутствия паровозов просто впрягал в вагоны тысячи безответных китайских кули, и те «тянули бечевой» вагоны к фронту. Способ жестокий, но, главное, неэффективный, и Ояма начал перекраивать дорогу на узкую колею. Теперь дожди закончились, колею переложил, русская эскадра потерпела жестокое поражение и совсем не мешала Ояме. Беспокоило другое. Ояма хорошо знал о постоянном пополнении русской армии из России войсками, вооружением, а значит, надо разбить Куропаткина, пока он еще не так силен. Ему был не столько нужен Порт-Артур, сколько 3-я армия Ноги, и он вместе с Токио начал торопить последнего.

Торопить никого и не требовалось. Ноги сам горел желанием как можно быстрее разделаться с Порт-Артуром. Его уверенность в слабости русских поддержал и «непобедимый адмирал» Того, который впервые с начала войны вздохнул более-менее спокойно. Ноги все-таки помнил о своих потерях и предложил Того послать русским совместный ультиматум с предложением сдать крепость без боя и выпустить из нее всех жителей. Того сразу согласился.

3 августа в 9 часов 30 минут утра с Водопроводного редута заметили группу всадников с белым флагом. Через полчаса офицер японского Генштаба майор Ямооки передал текст ультиматума и вернулся в расположение своих войск. В штабе крепости еще сравнивали японский текст с русским, а в кабинете начальника укрепрайона собрался весь руководящий состав. Через час Стессель четким командирским голосом зачитал документ:

«Господину воинскому начальнику Российской армии в Порт-Артуре. Имеем честь представить следующее: блестящая оборона Порт-Артура заслужила восхищение всего мира. Однако, будучи окружен с суши и моря превосходящими силами и без надежды на выручку, он в конце концов не может не пасть, как бы ни были талантливы военачальники и доблестны русские солдаты.

Наша армия готова к штурму, а когда это случится, судьба крепости будет решена. Поэтому во избежание лишнего кровопролития, во имя человечности, мы предлагаем вам начать переговоры о сдаче. В случае вашего согласия благоволите сообщить о том до десяти часов завтрашнего дня, то есть семнадцатого августа тридцать седьмого года Мэйдзи.

С совершенным почтением:

Генерал барон Ноги, командующий осадной армией, адмирал Того Хейхатиро, командующий блокирующим Порт-Артур флотом».

Собственно обсуждения и не требовалось. Мнение сражаться было единодушным. На следующий день Ноги получил лаконичный ответ русского командования: «Честь и достоинство России не могут допустить даже мысли о сдаче крепости». Ноги был согласен на любой ответ, ибо в день послания ультиматума пришел приказ из Токио о немедленном захвате крепости. «Общий план атаки укреплений Порт-Артура, разработанный японским командованием, сводился к следующему: 6 августа начать бомбардировку всего сухопутного фронта, затем под прикрытием бомбардировки предпринять демонстративное наступление на передовые позиции Западного фронта, а немного позднее начать вспомогательную атаку передовых позиций и наконец на рассвете 8 августа нанести главный удар по Восточному фронту. Для осуществления штурма выделялись все войска осадной армии, за исключением 4-й Резервной бригады, являющейся резервом командующего».

Ноги собрал своих командиров и зачитал подробную диспозицию на сражение: силами двух пехотных дивизий захватить, наконец, Угловую и Длинную, продолжить наступление на Высокую; две пехотные бригады – 1-й и 9-й дивизий – атакуют на севере Водопроводный и Кумирненский редуты; одна бригада наступает встык между II и III фортами; 11-я дивизия наносит удар по форту № II, батарее литера Б и Куропаткинскому люнету с дальнейшей задачей захвата Большого Орлиного гнезда, Митрофаньей горы и выхода в тыл укрепления № 3 и форта № III.

4 августа Ноги отдал приказ о начале штурма 5 августа, однако прошел сильный ливень, который превратил все предполье в сплошную лужу. Ноги переносит атаку на сутки, а пока собирает в штабе всех иностранных корреспондентов, военных агентов, которым самоуверенно вещает: «Вы совершили, господа, длительное путешествие с целью увидеть войну. Но вы прибыли удачно, как раз к моменту, когда можно видеть завершение кампании».

Все бы хорошо, но русские совсем не разделяли оптимизма барона Ноги. Кондратенко уходил домой после обсуждения ультиматума с одной мыслью, где на сей раз ударят японцы. О сраках думать не приходилось: и так ясно, не сегодня завтра начнется. Дома его ждали главный артиллерист генерал Белый, начальники Западного и Восточного фронтов генералы Церпицкий и Горбатовский. Докладывал диспозицию его любимец и правая рука начальник штаба подполковник Е. Н. Науменко. Если Стессель считал Кондратенко свой палочкой-выручалочкой, то сам Кондратенко думал так же о Науменко, оперативно и точно готовившем все его приказы.

О 35-летнем начальнике штаба 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии полковнике Евгении Николаевиче Науменко сведений осталось очень мало, хотя всю артурскую эпопею он был ближайшим соратником Кондратенко. Дворянин, родившийся, как и Кондратенко, в Тифлисе. Но отнюдь не только землячество привлекало в нем Романа Исидоровича, а, прежде всего, блестящее прохождение военной службы. После Тифлисского кадетского корпуса и 2-го Константиновского военного училища, где был в числе первых кадетов и юнкеров, выпущен подпоручиком служит на родном Кавказе в 152-м пехотном Владикавказском полку, откуда поручиком поступает в Николаевскую академию Генерального штаба. Оканчивает ее с отличием и возвращается уже офицером Генштаба в штаб Кавказского военного округа, а потом начальником штаба знаменитой Карской крепости.

По рапорту добровольно переводится на Дальний Восток офицером управления только что сформированной в Порт-Артуре 7-й Восточно-стрелковой бригады. Командир бригады Кондратенко сразу оценил способности и талант молодого офицера и при развертывании бригады в дивизию назначает его начальником штаба дивизии. Не пожалеет об этом ни на минуту. Вся важнейшая планово-штабная работа будет безукоризненно проводиться Науменко быстро, точно, талантливо как в дивизии, так и потом в штабе сухопутной обороны. При этом он всегда будет рваться в войска на командную должность, и Кондратенко даст ему такую возможность. Воевал храбро, получил в короткий срок ордена Св. Анны с надписью: «За храбрость» с мечами и другие более чем заслуженно. В конце концов, Кондратенко отпустит его уже полковником командовать 28-м стрелковым Восточно-Сибирским полком в своей дивизии. К сожалению, ненадолго. Буквально через несколько дней он погибнет вместе с Кондратенко от взрыва тяжелого японского снаряда. В Порт-Артуре будет похоронен рядом с генералом. Внешность типичного генштабиста того времени в пенсне с небольшой бородкой. Жениться так и не успел. Слава герою!

По диспозиции Восточный участок от бухты Тахэ до укрепления № 3 включительно занимали роты 15, 16 и 25-го стрелковых полков (всего 16 рот), охотничья команда и три роты флотского экипажа. Командовал участком командир 25-го полка полковник И. Г. Некрашевич-Поклад. На Северном фронте от Водопроводного редута до форта № V включительно оборонялись 25 рот 15,16 и 26-го полков, три охотничьи команды, две роты пограничников под общим командованием командира 26-го полка полковника В. Г. Семенова. Общее руководство осуществлял генерал-майор В. Н. Горбатовский. Он тут же наизусть перечислил количество солдат, моряков, орудий, пулеметов и заверил, что позиции укреплены достаточно и участок готов к отражению штурма. Западный фронт обороняли 14 рот 13-го и 27-го стрелковых полков под командованием полковника Н. А. Петруши, да на Угловых горах находился знакомый нам отдельный 5-й полк полковника Третьякова с тремя охотничьими командами и четырьмя ротами моряков.

Сразу хочу отметить. О 54-летнем полковнике Иосифе Григорьевиче Некрашевич-Покладе сведений практически не осталось. Известно, что начинал он офицерскую службу как артиллерист, храбро воевал с турками в последнюю войну. В Порт-Артуре проявил себя толковым командиром. Орденоносец, георгиевский кавалер. Умрет в своей постели по болезни в 1906 году. О 47-летнем полковнике Николае Андреевиче Петруши сведений тоже мало. Настоящий пехотинец. В Порт-Артуре показал себя героем. Георгиевский кавалер и Золотое оружие «За храбрость». Тоже уволен из армии в 1906 году. Но вернется на службу в Первую мировую генерал-майором. Правда, только во главе ополчения. В Гражданскую войну будет арестован в Крыму и расстрелян в 1920 году. О Горбатовском и Семенове поговорим позже.

Все присутствующие предполагали, что Ноги не рискнет наступать на более укрепленный Восточный участок. Генерал Белый утверждал, что здесь батареи крепости точнее пристрелялись к японским позициям и коммуникациям, а также хорошо взаимодействуют с корабельной артиллерией. Кондратенко в душе соглашался с подчиненными, но интуитивно чувствовал, что сейчас, не обжегшись еще как следует, японцы захотят взять крепость как можно быстрее. А на востоке они стояли к ней ближе всего.

В 4 часа 30 минут 6 августа раздался первый выстрел с японских батарей, и сразу заговорила вся осадная артиллерия. В ответ немедленно открыли огонь форты и корабли эскадры. Канонада слилась в сплошной гул. Тучи пыли и дыма окутали крепостные верки. В воздухе стояли скрежет и стон. В тыл потянулись носилки с ранеными. В штабе крепости собралось все командование, за исключением опаздывающего Стесселя. Кондратенко предложил генералам распределиться по участкам и немедленно убыть на позиции. Комендант генерал Смирнов взял на себя смелость распределить начальников по участкам обороны. Смирнов отправился на Большое Орлиное гнездо, Белый на форт № II, Кондратенко на Угловую гору к полковнику Третьякову. При выезде из Нового города его нагнал посыльный с пакетом от Стесселя. Предписание гласило: «Предлагаю действовать по вашему усмотрению, сообразуясь с наличными обстоятельствами». Так его превосходительство начал руководить боем. Впрочем, дальше этого распоряжения и не пошел, но Кондратенко был только рад тому, что ему никто не будет мешать.

Японцы начали атаку укреплений Угловой горы после почти часового ожесточенного артиллерийского обстрела. На штурм поднялось до полка пехоты. Гору обороняло только пять рот, но это были солдаты доблестного 5-го полка, с честью сражавшиеся против 3-й японской дивизии под Цзиньчжоу, а это многое значило. Командир 1-й японской дивизии генерал Тамояси, войска которого атаковали Угловую, ничем не отличался от своего цзиньчжоужского коллеги и бросал в бой резервы, не жалея людей. Японцы остервенело рвались вперед и, неся огромные потери, откатывались назад. Только после четвертой атаки они добрались до проволочных заграждений. Прижатые плотным огнем, надолго залегли там, не имея возможности двигаться ни назад, ни вперед.

Кондратенко прибыл на Угловую в 9 часов утра. Защитники горы только что отбили очередную атаку. Полковник Третьяков докладывал, что японцы «прут без передыху по своим же трупам». В бинокль можно было разглядеть, что почти все пространство перед траншеями устлали синеватые японские мундиры. У нас тоже были немалые потери. Дважды раненный комендант Угловой подполковник Лисаевский оставался в строю и руководил боем, который как раз возобновился. И не ослабевал до позднего вечера. Поддерживаемый береговыми батареями с Большого Орлиного гнезда и со Спины Дракона, 5-й полк стоял насмерть. Генерал Тамояси с фанатическим упорством гнал на пулеметы и под шрапнель новые цепи. Их сметали сосредоточенным огнем. Позже, подсчитывая потери, японцы определят, что только от батальона, атаковавшего Угловую в центре, в живых осталось не более десятка солдат и ни одного офицера. Кондратенко отправился на свой командный пункт на горе Высокой. Откуда вечером отправил Стесселю донесение: «5-й полк стоит, как скала…» Уже ночью получил-таки донесение от генерала Горбатовского о событиях в центре и на Восточном фронте. Горбатовскому он доверял, как самому себе, и тот не подведет его ни разу.

55-летний генерал-майор Владимир Николаевич Горбатовский, пожалуй, единственный из высших начальников обороны Порт-Артура, который сумел проявить себя настоящим полководцем, как в Русско-японской, так и в Первой мировой войнах. Остальные или погибли, как Кондратенко, или потеряли доверие, как Фок и Смирнов, или вообще попали под суд, как Стессель.

Без всякого сомнения, это был природный талант. Не имея академического образования, он постоянной самостоятельной работой постигал нелегкую науку побеждать, участвуя практически во всех войнах русской императорской армии того времени. Потомственный дворянин после окончания Петербургской военной гимназии (кадетского корпуса. – С.К.) и знаменитого Павловского военного училища выпускается по первому разряду подпоручиком в 5-й гренадерский Киевский полк. Дальнейшая его судьба будет долгое время связана с гренадерами. С киевскими гренадерами штабс-капитаном воевал с турками, командуя ротой. Командовал уверенно, отличился под Плевной. Ордена Св. Анны и Св. Станислава с мечами тому подтверждение. После войны практически до конца века командовал батальонами, возвращаясь в родной Киевский гренадерский полк в Калугу, которая станет для него родной. Командовал 3-м Московским гренадерским полком в Москве, 4-м Несвижским гренадерским полком и делал их неизменно лучшими в дивизии, корпусе.

В Порт-Артур попадет генерал-майором с началом войны и примет бригаду в 7-й дивизии Кондратенко. Пройдет с ним весь путь обороны крепости, руководя самым, пожалуй, опасным Восточным фронтом обороны. Заслуженно награжден орденами тех же святых, но уже 1-го класса и Св. Владимира 2-го класса, георгиевский кавалер. Ни о какой сдаче крепости и не думал. Как Кондратенко считал, что будет обороняться здесь до смерти. Но судьба распорядилась иначе. Именно его японцы как самого храброго генерала назначат председателем комиссии по сдаче военнопленных Порт-Артура.

После войны и плена заслуженный авторитет в военной Москве. Командир 1-й бригады 1-й гренадерской дивизии, начальник Алексеевского военного училища, генерал-лейтенант. В Первую мировую войну вступает командиром 14-го армейского корпуса 5-й армии в Галиции. Блестяще командует войсками в нашем победном прорыве. Награждается орденом Св. Георгия 3-го класса и чином генерала от инфантерии. Наконец, в 1915 году переводом на Северо-Западный фронт получает в командование 13-ю армию, с которой воюет тоже отлично. До самой революции будет успешно командовать 13, 12, 6 и 10-й армиями. Солдаты его любили, офицеры ценили, уважали еще со времен Порт-Артура. А Временное правительство не ценило и 1 апреля перевело в общий резерв. В большевистскую революцию уедет в Финляндию, где тесно сойдется с героическим полководцем Первой мировой войны генералом Н. Н. Юденичем. С ним познает радость побед и горечь поражений битвы за Петроград. Останется в Эстонии, окончательно добившей армию Юденича, где и умрет в своей постели после четырех лет борьбы с эстонцами за устройство раненых и больных чинов армии Юденича. 73 года прожиты не зря, во славу России.

Пришел доклад от Горбатовского. Жарким оказался тот день и в центре обороны на севере, особенно у Водопроводного и Кумирненского редутов. Оба эти укрепления были временного типа. Но брустверы укрепили земляными мешками, сделали широкие и глубокие рвы, впереди которых протянули проволочные заграждения. Редуты связывались целой системой меньших укреплений. Вправо от Водопроводного был еще Скалистый редут, а от Кумирненского – два люнета. Водопроводный обороняла одна рота с двумя пулеметами, а Кумирненский – рота с двумя пушками и пулеметом. На Скалистом и люнетах располагались отдельные взводы. Обрушив на редуты с раннего утра шквал огня, японцы не прекращали бомбардировку до 3 часов дня и разрушили-таки блиндажи и перекрытия на редутах. Но когда японская пехота поднялась из оврагов, русские позиции ожили, встретив врага прицельной, пристрелянной стрельбой. С большими потерями японцы залегли у гласиса наружного рва Водопроводного редута. Вновь заговорила осадная артиллерия. Под ее прикрытием японцы к вечеру накопили в овраге до батальона пехоты, бросали ручные гранаты, но в атаку так больше не смогли подняться под огнем наших пулеметов.

На Восточном фронте весь день 6 августа шла контрбатарейная борьба. Ноги, предполагая нанести здесь вскорости главный удар, приказал командующему артиллерией генералу Натушима снести с лица земли русские укрепления и подавить крепостную артиллерию. Укрепления получили повреждения, но выстояли, а с лица земли были снесены некоторые японские батареи. Наша артиллерия выиграла дуэль.

Кондратенко так и не смог отдохнуть. В 2 часа ночи пришло донесение от полковника Третьякова с Угловой. Тот докладывал: «Смены произвести нельзя, идет бой. Сейчас будем выбивать японцев штыками. Притянул к Угловой полуроту 8-й роты и половину охотничьей команды. Подошли две роты 13-го полка». Именно их Кондратенко приказал направить туда еще вечером. К утру Третьяков доносил: «Всю ночь идет бой, к 5 часам утра окоп, занятый японцами, нам удалось взять обратно. Не знаю, надолго ли». К 11 часам Кондратенко направляет на Угловую последнюю резервную роту моряков, и битва продолжилась. К обеду в бинокль Кондратенко увидел, как на атакующие синие японские мундиры бросились наши моряки, замелькали ленточки бескозырок. Значит, контратака последним резервом.

Через час он был у Третьякова. Тот заявил, что резервов больше нет, но будет стоять до последнего, только помогите с ранеными. Японцев положили много. Несмотря на ночную работу похоронных команд, склоны горы вновь усыпаны телами убитых японцев. Позиции давно перестали представлять собой что-то похожее на укрепления: полностью разрушены и засыпаны землей траншеи, разбиты орудийные площадки и дворики, всюду обрывки колючей проволоки, воронки, камни и над всем этим – оседающие клубы дыма. Резервы он мог снять только с других участков обороны, но судя по докладам Семенова, Горбатовского, Белого, накал борьбы смещается все-таки к востоку и Угловая теперь не главное. Он приказывает Третьякову готовиться к отходу и начать его до начала японской атаки. Забрать всех раненых, вынуть затворы из пушек и заклепать стволы. Прикрывать отход контратаками. Сам возвращается на Высокую. Здесь его ждало донесение от начальника Северного участка полковника Семенова. Тот просто прислал сообщение коменданта Водопроводного редута капитана Кириленко: «Водопроводный редут совершенно разрушен взрывами фугасов. Пока держусь, но пулеметы японские на бруствере, и никак их снять нельзя. Неприятель в количестве не менее бригады с артиллерией. Присланные две роты защищают меня от обхода». Кондратенко помнил, что еще утром он приказывал Семенову: «В случае атаки на Кумирненский редут поддержите его резервом, но назначенные роты не вводите в редут, а держите по сторонам уступами, сзади не ближе 80 шагов. Такую же меру следует принять при атаке Панлушанского и Водопроводного редутов». Семенова он считал одним из своих лучших командиров, и тот сделал так, как он просил в приказе.

Удивительна биография и судьба 47-летнего полковника Владимира Григорьевича Семенова. Дворянин. О военной службе не мечтал. Родители отдали его в Реформатское училище в Петербурге – учебное заведение с гимназическим, реальным и коммерческим отделениями. Училище весьма престижное, ибо его педагоги преподавали в свое время будущему императору Александру II. Но по окончании училища в 1875 году Семенов уходит юнкером в армию, а потом в Константиновское военное училище, из которого через два года выпускается подпоручиком в 4-й саперный батальон. Опять военный инженер, как и многие герои нашей войны. В тот же год война с турками. Воюет отлично, герой, кавалер орденов Св. Анны и Св. Станислава, и перевод в лейб-гвардии саперный батальон. Это ли не удача? После войны примерная служба в гвардии, чины, ордена и неожиданная в течение девяти месяцев должность полицмейстера. Потом опять гвардейские саперы, где дослужится в 1899 году до полковника.

Опять же неожиданно подает рапорт о переводе в армию и попадает в штаб наместника Алексеева. За несколько месяцев 1903 года сумел показать себя настолько подготовленным, умелым строевым офицером, что получает в командование 26-й Восточно-Сибирский стрелковый полк в 4-й дивизии Фока. Думаю, не без основания, многие его сослуживцы объясняли это гвардейскими связями и фавором у Алексеева. Фок, и это понятно, его не любил. Но уже в первых же боях на дальних подступах к Порт-Артуру Семенов показал себя отличным боевым командиром полка – умным, инициативным. Решительным. Даже раненым оставался на поле боя. Это сразу оценил Кондратенко и позже поставил его во главе Северного фронта обороны.

Семенов не подкачал. Воевал до конца обороны отлично, получив, как немногие, по заслугам множество наград. Повторяю, по заслугам. Так, он успеет стать флигель-адъютантом государя с присвоением чина генерал-майора и зачисление в свиту государя императора. Было еще Золотое оружие «За храбрость» и орден Св. Владимира 3-го класса с мечами. Св. Георгия 4-го класса получит еще за бои на передовых позициях. После войны будет командовать бригадой в бывшей возрожденной 7-й дивизии Кондратенко, 6-й Туркестанской бригадой. Умрет скоропостижно от инфаркта летом 1908 года всего-то в 54 года. Больше сведений о нем нет, а жаль.

Прибыв на Высокую, Кондратенко сразу переключил внимание на северные редуты. По-прежнему продолжались ожесточенные бои на Водопроводном. Во рву к середине дня собралось несколько сот японцев. Они даже собрались водрузить на бруствере свой флаг, но их попытки закончились плачевно. Однако и защитники истекали кровью. В 3 часа дня, когда положение стало критическим и японцы приготовились к решительному броску из рва, Кондратенко послал на помощь коменданту редута роту пограничной стражи, и капитан Кириленко использовал этот резерв блестяще. Пограничники ударили во фланг изготовившимся к атаке колоннам японцев, а капитан, собрав из остатков рот отряд в полсотни стрелков, бросился на врага с фронта. Штыковой удар был так неожидан, стремителен и силен, что засевшие во рву японцы были уничтожены полностью. Еще один день штурма закончился для нас сравнительно успешно. Кондратенко отправил донесение генералу Смирнову: «Оставление нами Угловой горы вызвано полным уничтожением блиндажей и страшными потерями от шрапнельного огня, так как войскам приходилось обороняться, стоя совершенно открыто. Новая позиция идет от Высокой через Длинную и Дивизионную горы. Части после отступления приводятся в порядок. Обстреливание Высокой, Дивизионной и Длинной гор началось. По словам офицеров и нижних чинов, потери японцев при атаке Угловой горы огромные».

На Восточном фронте противник продолжал интенсивную артиллерийскую подготовку. Генерал Белый с передового командного пункта приказал полевым и крепостным батареям снизить интенсивность ответного огня. Ждал-таки главной атаки, и Кондратенко с ним согласился. Зато много и удачно стреляли корабли эскадры. Огнем броненосцев «Севастополь», «Пересвет» и «Полтава» были уничтожены несколько японских батарей. Кондратенко решил вернуться в Артур и хоть немного поспать.

Утром 8 августа заслушал доклад своего начштаба полковника Науменко, которому сказал, что ждет сегодня главного удара на востоке. Науменко только подтвердил его предположения, что на западе у горных позиций и на севере у редутов войска держатся и будут держаться. Основные события переместились на восток. Науменко был, как всегда, точен и краток: «Ваши предположения о направлении главного удара подтверждаются. Ночью, пользуясь туманом, японцы в колоннах дошли до наружного рва форта № II и начали разворачиваться для атаки. На форте их вовремя заметили и встретили огнем в упор. Атаку отбили. Наши потери 35 человек, у японцев несколько сот. Такая же история на Куропаткинском люнете. Здесь противник в темноте, используя складки местности, добрался до бруствера. Пришлось встречать его в штыки. С большими потерями враг отбит, хотя и недалеко. Получил подкрепление, снова пошел в атаку. Один за другим гибли наши офицеры, возросли потери среди нижних чинов. Японцы ворвались в люнет. Хочу отметить действия унтер-офицера Литасова, принявшего на себя командование и вовремя запросившего помощь, которая подошла сразу же. К утру доложили, что люнет снова в наших руках, контратакой руководил Литасов…

Кондратенко прервал начальника штаба и немедленно отправился на правый фланг обороны к Горбатовскому на Орлиное гнездо. Науменко доложил, что генерал Смирнов уже в крепости, и это только порадовало Кондратенко. Вместо двух докладов ему и Стесселю можно посылать один. На Большом Орлином гнезде стало окончательно ясно, что главные события разворачиваются в промежутке между фортами № II и III, у редутов № 1 и 2. Японцы начали атаки в 4 часа утра. Сейчас, через пять с небольшим часов, им не удалось продвинуться ни на шаг. Командир наступающих частей генерал Ичинохе недалеко ушел от своего колллеги по правому флангу генерала Тамаясу. Не считаясь с громадными потерями, он бросал батальон за батальоном в лоб на редуты № 1 и 2 либо в промежуток между ними, всюду попадая под перекрестный огонь. Потерял за утро до полка пехоты. Сейчас на позициях установилось временное затишье. Кондратенко видел разрушения. Траншеи, в которых, составив винтовки с лицевой стороны, копошились изнуренные жарой и боем люди, быстро укрепляя разрушенные козырьки и бойницы. Стрелки быстро освобождали полуразрушенные блиндажи от раненых. В тыл потянулись нескончаемой цепочкой носилки, повозки. Пахло гарью, потом, кровью, смертью от разлагавшихся трупов.

Затишье длилось недолго. В середине дня после получасовой артподготовки японцы возобновили наступление, защитники редутов отбили три атаки. Кондратенко приказал Горбатовскому бросить в бой последний резерв, а сам потребовал немедленно выслать Горбатовскому усиленное подкрепление. Здесь, без всякого сомнения, определится успех или неудача. Горбатовский бросил в бой последнюю роту. И вовремя. Японцы уже были на правом фасе редута. Там шла ожесточенная рукопашная схватка. Наступающих встретили в штыки комендант редута штабс-капитан Гусаковский с оставшейся в живых дюжиной стрелков. Подошедшая резервная рота спасла эту горсть храбрецов и редут. Противник был отброшен с большим уроном и в 5 часов вечера отошел назад.

Редуты остались за нами, но вид их был ужасен: все разрушено и исковеркано – бруствера, блиндажи, орудия. И вновь утомленные люди принялись за восстановление укреплений. Работали недолго. В 23 часа, под покровом темноты, японцы вновь пошли на штурм. Положение стало безвыходным, но тут к редутам подошли два батальона морского десанта, высланные Кондратенко. Они окончательно отбросили врага. Всего Кондратенко отправил Горбатовскому семь десантных рот. Стало окончательно ясно, что главный удар японцы наносят на востоке, а Ноги все еще не предполагал, что Кондратенко уже разгадал его план. В ночь на 9 августа Роман Исидорович снял часть войск с западного участка и перебросил их Горбатовскому. Утомленные в боях роты заменили отдохнувшими и полностью укомплектованными. Поздно ночью пришло сообщение от генерала Белого, что часть подбитых орудий на Восточном фронте заменили на новые. Кондратенко отдает по войскам сухопутной обороны приказ: «Объявляю всем войскам передовых и основных позиций, что ни малейшего отступления от занимаемых ими позиций не допускается под страхом ответственности по законам военного времени».

Четвертый день штурма начался отвлекающими атаками на западном участке. Бригада противника штурмовала Длинную и Дивизионную горы, но моряки 5-й и 6-й рот Квантунского экипажа отбили все атаки японцев. Бои были здесь не главные, но и эти неудачи раздражали Ноги. Бои за Длинную настолько запомнятся японскому генералу, что после победы он прикажет поставить здесь столб с надписью: «полковник Синзоро Тедзуки был расстрелян за то, что, заняв русские позиции, не сумел их удержать, а когда русские открыли огонь, он бежал, чем способствовал нашей неудаче».

Основные бои опять развернулись у редутов № 1 и 2. Ноги в помощь действующим тут дивизиям подтянул резервную бригаду и два артиллерийских дивизиона. С утра над редутами стояла сплошная пелена дыма и пыли. В бинокль можно было разглядеть, как в воздухе мелькали обломки бревен, лоскуты материи, камни. На полуразрушенных верках появлялись и исчезали японские флаги. Укрепления переходили из рук в руки. В самый критический момент Кондратенко опять ввел в дело моряков. Десантные роты с «Ретвизана», «Полтавы», «Паллады», сводные отряды с малых кораблей бросились в ожесточенную контратаку, отбросили японцев на исходные позиции и укрепились на редутах. Над ними гордо реял Андреевский флаг. Моряки стояли насмерть и не отступали ни на шаг. Впоследствии один из участников этих событий напишет: «Мы защищали уже не редут, а изрытую груду земли; ежеминутно прибавлялись раненые, ложились в кучу близ пушки с правой стороны; здесь, под бруствером, расположились человека четыре стрелков, и они мерно посылали в японцев залп за залпом; взводный, как на учении, командовал: «Взвод!.. пли!», забывая, что от взвода остались лишь воспоминания». Удерживать редуты было просто невозможно. Но дадим слово официальной истории, ибо она очень точно и кратко характеризует события конца четвертого дня японского штурма:

«Стойкость защитников редутов вызвала изумление противника. Японская официальная история следующим образом оценила действия русских, оборонявших укрепления Восточного фронта: «Неприятель не только упорно оборонялся, но, внезапно окружив нас с фронта, с флангов и с тылу, осыпал снарядами и пулями. Наша штурмовая колонна едва не была полностью уничтожена; обе дивизии снова во второй и третий раз пытались посылать на штурм оставшиеся войска и резерв, но решившийся защищать свои укрепления до последней капли крови неприятель сражался изо всех сил; все доблестные атаки наших войск не только не достигали своей цели, но вскоре обе дивизии потеряли между собой связь, и бой становился все труднее».

Около 14 часов японцы вновь открыли по редуту столь сильный шрапнельный огонь, что его защитники не смогли больше удерживаться в разрушенных укрытиях. По приказу генерала В. Н. Горбатовского они были отведены за Китайскую стенку. Между тем командующий осадной армией генерал Ноги, получив донесения о неудавшихся атаках на редут № 1, созвал военный совет, на котором был поставлен вопрос о необходимости прекратить штурм Порт-Артура и перейти к постепенной атаке. Однако в это время части 7-го и 35-го японских полков, заметив, что на редуте № 1 никого нет, заняли сначала его, а затем и редут № 2. Выбить противника из захваченных редутов не удалось, так как все резервы начальника Восточного фронта генерала В. Н. Горбатовского были исчерпаны.

В то время, как солдаты и офицеры гарнизона отражали ожесточенные атаки японцев, А. М. Стессель 9 августа в 19 часов созвал заседание Совета обороны, на котором были рассмотрены «вопросы о недостатках крепости Порт-Артур, затрудняющих ее оборону». Начальник сухопутной обороны Р. И. Кондратенко, непосредственно руководивший боевыми действиями, не был даже приглашен на это заседание. В его отсутствие Стессель и Фок, плохо знавшие обстановку, под влиянием частных успехов японцев настояли на том, чтобы важнейшими недостатками крепости были признаны следующие: незаконченность многих фортификационных сооружений; слишком близкое расположение фортов и укреплений к городу и порту, вследствие чего они не защищают их от огня даже полевых орудий противника; наличие большого количества высот, оврагов и мертвых пространств, дающих противнику возможность скрытно устанавливать свои батареи и осуществлять переброску войск; неудовлетворительное применение фортов к местности и их расположение в одну тонкую линию, которая при отсутствии тыловых позиций легко может быть прорвана неприятелем; необорудованность укреплений; открытое расположение орудий на сухопутном фронте обороны: недостаток орудий для навесной стрельбы; разнокалиберность артиллерии; отсутствие воздухоплавательного парка, «что весьма затрудняет определение батарей противника» и корректировку огня собственной артиллерии по закрытым целям; отсутствие крепостной железной дороги и необходимого количества хороших грунтовых дорог, ввиду чего сильно затруднено сообщение между фортами и укреплениями, а также доставка на них различных грузов; ненадежность телефонной связи и отсутствие беспроволочного телеграфа; недостаточность двух дивизий для обороны 20-километрового сухопутного фронта и 9-километрового приморского фронта.

О выводах заседания Совета обороны было немедленно сообщено по телеграфу в Мукден (в штаб наместника адмирала Е. И. Алексеева), а оттуда военному министру генерал-адъютанту В. В. Сахарову. Последний, прочитав это сообщение, наложил следующую резолюцию: «Читал. К чему это?» Начальник Главного штаба генерал-лейтенант П. А. Фролов тут же заметил: «Это, к величайшему горю, оправдательный акт, быть может, предстоящей сдачи крепости и поучение для будущих поколений и времен, как тщательно надо изучать местность, чтобы проектировать укрепления».

Все 15 пунктов этого поразительного документа справедливы были бы накануне войны перед постройкой крепости, а сейчас во время обороны действительно попахивали пораженчеством. Но Кондратенко со своими соратниками и не думал ни о какой сдаче. Более того, он уже чувствовал, что японцы выдыхаются и надо выстоять под их последним ударом. А пока использовать передышку. Прежде всего он отдал приказание о приведении в порядок линии фронта и перегруппировке сил. Обсудив возможные направления будущих атак, они с Горбатовским пришли к единому мнению, что Ноги постарается развить успех и поведет наступление на стыке двух фортов. Ночью подошли бывшие на отдыхе части. Всего между фортами № I и № II Кондратенко сосредоточил до 14 рот. Сменил и участвовавших в боях моряков ротой с канонерки «Гиляк» и сводным батальоном Квантунского экипажа. По поводу совещания и принятого обращения просто промолчал.

Весь следующий день на фронте стояла необычная тишина. Обе стороны понимали, что передышка временная, и стремились использовать ее с большей пользой. Наши саперы с помощью стрелков и моряков укрепляли Китайскую стенку, Большое и Малое Орлиные гнезда, Заредутную батарею и Скалистый кряж, Залитерную батарею. Кондратенко до позднего вечера не слезал с коня. Очень беспокоила эта тишина. И неспроста. Ноги готовил решительную ночную атаку. Командир 9-й дивизии генерал Ичинхое получил приказ ударом в промежуток между фортами № II и № III захватить Большое Орлиное гнездо, Заредутную батарею и Скалистый кряж. Для усиления 9-й дивизии придавались 4-я и 10-я бригады 11-й дивизии. Фактически в атаку поднимались две дивизии.

Наступление началось в 23 часа с некоторыми сюрпризами. Впервые японские генералы отошли от своей традиционной тактики массированного артиллерийского налета с последующей атакой. Более двух батальонов пехоты, используя кромешную тьму и складки местности, приблизились к Китайской стенке на расстояние 100 шагов и бросились в штыковую атаку, забрасывая обороняющихся бомбочками. На Китайской стенке в это время при свете фонарей работали саперы. Прикрывавшая их рота стрелков готовилась к смене. Удар японцев получился внезапным. Через несколько минут они смяли слабый заслон и бросились к Заредутной батарее и Большому Орлиному гнезду, прорвавшись в тыл основной линии обороны. Положение настолько усложнилось, что комендант форта № III штабс-капитан Ф. И. Булгаков приказал уничтожить мост, соединяющий форт с тылом, и перейти к круговой обороне. Крепость ожила, осветилась ракетами, замелькали лучи прожекторов. С фортов ударила крепостная артиллерия. Японцы немедленно ответили огнем осадных батарей. Они успели ворваться на Заредутную батарею, но наши бойцы уже оправились от первоначального шока. Подошедшие из резерва моряки с канонерки «Гиляк» штыковой атакой выбили японцев с орудийных двориков.

Кондратенко атака застала на Малом Орлином гнезде, он благодарил Бога, что не успел уехать в крепость по вызову Стесселя. С генералом Белым они обсуждали возможность завтрашней связи с артиллеристами эскадры. Присутствие в критический момент на позициях этих двух генералов во многом определило исход дальнейшего боя. Рота моряков, посланная в контратаку, таяла просто на глазах. Кондратенко немедленно перебросил к Заредутной еще две роты из общего резерва и окончательно закрепился на батарее. Крепостная артиллерия начала отсекать подходившие колонны японцев. Стреляли пушки с фортов, батареи литера Б, Орлиного гнезда и Заредутной. Генерал Белый приказал развернуть на фортах часть пушек во фланг и в тыл, чтобы сосредоточить огонь в нужном месте.

Японцы продолжали накапливаться в лощине между Большим Орлиным гнездом и Заредутной батареей. Через час после прорыва на небольшом пятачке скопилось более 10 тысяч человек. Вот здесь-то и сказалось четкое руководство, помноженное на героизм и отвагу русского солдата. Нащупанная прожекторами, японская пехота была накрыта массированным, сосредоточенным огнем крепостной артиллерии. В атаку поднялись резервные роты, которые Кондратенко под прикрытием огня с фортов успел развернуть в боевые порядки. Удар был стремителен и силен. К половине первого ночи остатки неприятельских войск были не только отброшены от Китайской стенки, но и за свои исходные позиции. Отступающую японскую пехоту в темноте встретили огнем свои же резервы, приняв их за контратаку русских. Паника была столь велика, что и это не остановило бегущих японских солдат. Прорвав уже свою линию обороны, он еще долго бежали, пока не оказались в своем глубоком тылу.

В час ночи Кондратенко отправил в штаб крепости донесение: «Огнем батареи литера Б атакующие колонны были буквально сметены, блестящей контратакой моряков противник всюду отброшен от линии фронта в исходное положение. Для закрепления достигнутого успеха прошу выслать в мое распоряжение два батальона. Считаю, что город в безопасности…» В штабе крепости, где после прорыва японцев уже думали о сдаче, не поверили донесению Кондратенко, но пришло подтверждение от Белого, и Стессель понял – в его руки упала неожиданная победа. Резервы были посланы немедленно.

В течение ночи генерал Ичинхое пытался несколько раз организовать новое наступление, но японцы были так деморализованы, что все атаки отбивались без особого труда. 11 августа генерал Ноги подписал приказ о прекращении штурма. Этим он расписался в своем поражении. За неделю боев он потерял более трети своей армии, так и не добившись существенного результата. Некоторые полки в осадной армии практически перестали существовать: так, в 7-м полку из 2500 человек в строю осталось не более 200; в 36-м полку – 240 человек. Вся 6-я бригада, насчитывающая к началу боев свыше 5000 штыков, имела теперь в своем составе меньше 400 солдат и офицеров.

Общие потери японцев составили свыше 15 тысяч человек. Русских – только 3 тысячи. По сути дела, армия Ноги была разбита русскими войсками. Сами японцы полностью признают свое поражение. Позже в истории войны они запишут: «Несмотря на все жестокие атаки нашей третьей армии с 5 по 11 августа, мы не могли сломать искусно вооруженных батарей и защищавшего их до последней крови неприятеля. Потеряв 15 тысяч воинов, мы едва лишь могли завладеть укреплениями западного и восточного Панлушаня». Это был первый в войну крупный успех русского оружия, который ошеломил всех в Артуре, в Маньчжурии, в Петербурге. Но приближались дни, как считал Куропаткин, главного сражения русской армии под Ляояном.

Строго говоря, Ляоянская операция началась, еще когда шли бои на ближайших подступах к Порт-Артуру, а русская эскадра зализывала раны после первого неудачного прорыва во Владивосток 10 июня. Мы уже говорили, что даже этот неудачный выход озадачил Токио, ибо порт-артурская эскадра осталась боеспособной. А начавшиеся проливные дожди и вовсе убедили японское командование приостановить наступление своих главных сил на армию Куропаткина. После неожиданной победы над русскими под Вафангоу японские войска все еще оставались разбросанными на значительном расстоянии друг от друга тремя основными группировками. Дальше всех на востоке широким фронтом располагалась от Таканцзы до Фанцзяпунцзы 1-я армия генерала Куроки в 40 тысяч человек при 120 орудиях. Ближе всего к ней базировалась Дагушанская группа генерала Кавамуры в 16 тысяч человек при 36 орудиях, ориентированная на городок Симучин. Наконец, по обе стороны от железной дороги в районе Гайчжоу располагалась самая мощная 2-я армия генерала Оку в 50 тысяч человек при 258 орудиях. Здесь же со своим штабом стоял главнокомандующий маршал Ояма. Весь период дождей Ояма перешивал полотно железной дороги и наращивал силы за счет прибывающих резервов. Скоро пополнения хватило для развертывания группы Кавамуры в полноценную 4-я армию генерала Нодзу.

64-летний генерал Митицура Нодзу был самым пожилым и самым слабым командармом японской армии. Самурай, вставший в Гражданскую войну сразу на сторону императора. В войну с китайцами командовал 5-й дивизией в боях в Корее, которые даже по сравнению с боями в Маньчжурии более походили на легкую прогулку. Тем не менее отличился в так называемой Пхеньянской операции и вскоре заменил ушедшего по болезни главкома японских войск в Корее. Станет полным генералом, виконтом, но не полководцем. Не поможет ему в этом и командование гвардейской дивизией и инспекцией сухопутных войск. Почему маршал Ояма доверил ему командование 4-й армией, до сих пор загадка. Так и провоюет всю войну, ничем не запомнившись, но с положенными наградами. После войны в 1907 году станет маршалом, но через год тихо умрет своей смертью, так и не оставив заметного следа в истории японской армии.

Пополнение личным составом, вооружением и военной техникой поступало в японскую армию регулярно, ускоренным порядком. То же самое происходило и в нашей Маньчжурской армии и тоже приличными темпами.1-й Сибирский корпус генерала Штакельберга после неудач под Вафангоу, пополненный до штата и с полным вооружением, оставался в районе Ляояна на передовых позициях. К началу июля армия генерала Куропаткина усилилась 10-м армейским корпусом, начали прибывать первые полки 17-го армейского корпуса. В послевоенной официальной истории будет отмечено, что Куропаткин в это время имел боевую силу в 155 батальонов с 483 орудиями, против 106 японских батальонов с 414 орудиями. Мы превосходили японцев в силах и в средствах.

Куропаткин разделил всю Маньчжурскую армию на две группы – Южную и Восточную. Южная группа состояла из 1-го и 4-го Восточно-Сибирских корпусов (42 тыс. человек и 106 орудий) под общим командованием командира 4-го корпуса генерала Н. П. Зарубаева. О командире 1-го корпуса генерале Штакельберге мы уже говорили.

64-летний генерал-лейтенант Николай Платонович Зарубаев был одним из немногих военачальников той войны, который уверенно и умело управлял войсками практически во всех сражениях. Ценил самостоятельность и инициативу подчиненных, чего был сам лишен приказами вышестоящего командования. Биография, типичная для генералов того времени. Дворянин, Воронежский кадетский корпус, 2-е Константиновское военное училище, в числе первых. Выпускается в лейб-гвардии Гренадерский полк подпоручиком. Служил отлично, что позволило поступить и окончить Николаевскую академию Генерального штаба. Правда, по второму разряду. Именно поэтому судьба забросила его надолго в далекую Сибирь, а потом и на Дальний Восток, где он последовательно прошел ступени начальника штабов бригады, дивизии, 6-го армейского корпуса. Периодически уходил в строй командовать 133-м пехотным Симферопольским полком, 2-й бригадой 13-й пехотной дивизии. В 1900 году примет генерал-лейтенантом в командование 9-ю пехотную дивизию. На всех должностях проявлял себя с самой лучшей стороны, награжден 8-ю орденами. В том числе Св. Владимира 2-го класса с мечами.

С началом войны назначен командиром отмобилизованного 4-го Восточно-Сибирского корпуса, с которым прибудет в действующую армию только в мае 1904 года. Боевого опыта никакого, но в боях сразу же покажет себя намного более эффективным военачальником, чем многие опытные фронтовики. Один из немногих полководцев, получивший за заслуги в войне чин генерала от инфантерии со старшинством, звание генерал-адъютанта, Золотое оружие «За храбрость» и орден Св. Георгия 4-го класса, как раз за свои первые сражения: «Руководил боем у Дашичао 10 и 11 июля, где проявил личное мужество, спокойствие и распорядительность, и удержал позицию за собой. 18 августа генералу Зарубаеву была поручена оборона главной позиции под Ляояном. Упорство, искусство и храбрость, проявленные в дни наиболее тяжелых боев 19, 20 и 21 августа, в значительной степени зависели от мужества, распорядительности и неустрашимости генерала Зарубаева».

После войны будет помощником главнокомандующего войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, членом Государственного совета обороны. В 1909 году назначен командующим войсками Одесского военного округа, но через три года умрет от тяжелой болезни в Кисловодске 69 лет от роду. Повторяю, один из лучших наших военачальников.

Отряд Зарубаева занимал передовые позиции южнее Дашичао, как раз против 2-й армии генерала Оку. На правом фланге он прикрывал тремя батальонами район порта Инкоу, на левом фланге стоял конный отряд генерала П. И. Мищенко. В районе Симучена, как раз против Дагушанской группировки, а позже 4-й армии генерала Нодзу стоял 2-й Сибирский корпус нам уже знакомого генерала Засулича в 24 тыс. человек при 72 орудиях.

Наконец, против наиболее боеспособной 1-й армии генерала Куроки далеко на северо-восток развернулась наша Восточная группа смешанного состава – отряд из 3-й и 6-й Восточно-Сибирских стрелковых дивизий под командованием храбрейшего генерала графа Ф. Э. Келлера в 17 тыс. человек и 66 орудий. Этот безусловный храбрец, бывший начальник штаба отряда самого Скобелева под Шейново, к настоящей войне отошел от строевой службы, став начальником Пажеского корпуса, екатеринославским губернатором, и командовать в современную войну боевым корпусом был просто не готов. На левом фланге группы развернулись войска недавно прибывшего 10-го армейского корпуса генерала К. К. Случевского в 24 тыс. человек и 95 орудий. 61-летний генерал-лейтенант Капитон Константинович Случевский, как и Кондратенко, был из военных инженеров с Николаевским инженерным училищем и Николаевской академией Генштаба за плечами. Служил в лейб-гвардии саперном батальоне, командовал 1-й саперной бригадой и сразу после нее получил в командование 10-й армейский корпус. Пехотными частями и соединениями никогда не командовал и корпус откровенно не тянул. Будет снят с должности уже осенью 1904 года. Сначала группировкой командовал граф Келлер, потом его сменил тоже престарелый 60-летний генерал от кавалерии А. А. Бильдерлинг. Командир еще не полностью прибывшего на ТВД 17-го армейского корпуса, составляющего пока общий армейский резерв. Полководец тоже весьма средних способностей. Корпус насчитывал 24 тыс. человек, 89 орудий и большей частью находился в Ляояне.

Не трудно подсчитать, что мы превосходили японские войска в целом по личному составу и артиллерии. Другое дело, что об этом не знали ни в штабе маршала Оямы, ни в штабе генерала Куропаткина. Более того, Ояма считал, что у Куропаткина вообще сил значительно меньше, чем у него. А Куропаткин, наоборот, переоценивал японские силы и значительно. Кстати, так будет почти всегда в последующих сражениях на полях Маньчжурии. Разведка у противников была неплохо осведомлена о планах сторон, а вот в численности войск путалась основательно. В данном случае важно отметить то, что Ояма твердо знал – русская армия пополняется ежедневно и сила ее возрастает даже неважно насколько. Поэтому он спешил ударить именно сейчас. Его даже не беспокоил Порт-Артур, хотя хорошо бы было иметь у себя и освободившуюся целую армию Ноги. Он спешил.

Не беспокоил Порт-Артур и Куропаткина. Он уже давно определил для себя главным сражение в Ляояне, и об этом также давно знали, наверное, все и везде, от Петербурга до Токио. Причем не под Ляоянем, а в Ляояне. На главной оборонительной позиции, оборудование которой завершал первый инженер империи генерал К. И. Величко. Позиция представляла укрепрайон, в котором сочетались старые долговременные укрепления (форты, редуты, люнеты) с новыми полевыми – траншеями, окопами, блиндажами, колючей проволокой и минными полями из фугасов. А пока на всех направлениях перед войсками ставились оборонительные задачи. Порт-Артур держался, Маньчжурская армия закапывалась в землю и еще удерживала важный порт Инкоу. По большому счету Куропаткин считал, что еще не добился главного – создания абсолютного превосходства, сверхпревосходства своих сил над японцами и поэтому не определял Ляоян последним рубежом своего «кутузовского плана» сознательного отвода армии. Впрямую он об этом не говорил, но все и так об этом знали.

Порт-Артур беспокоил адмирала Алексеева, который нутром чувствовал здесь ловушку для всей Тихоокеанской эскадры. Он наседал на Куропаткина, требуя наступления всей группировкой на японские войска. Куропаткин к тому времени понял, что перечить наместнику и главкому не стоит, но не стал и спешить. Тем более Алексеев предлагал сначала ударить по армии Куроки, чтобы обезопасить свой левый фланг и тылы при общем наступлении. Куропаткин начал неспешно перебрасывать часть сил из Южной группы в Восточную. Не успел.

10 июля маршал Ояма первым начал наступление четырьмя дивизионными колоннами 2-й армии на 25-верстном фронте. Против наших 1-го и 4-го Сибирских корпусов на позиции южнее Дашичао в направлении на Хайчен, где располагался со штабом Куропаткин. Для верности Ояма решил нанести мощный артиллерийский удар по русским позициям, так как сумел сосредоточить здесь 258 своих орудий против 100 русских. И разочаровался сразу же. Развернувшаяся артиллерийская дуэль озадачивала. Привычно стоявших открыто, как на смотре, русских батарей не было видно. Японский маршал не знал, что мы многому научились в первых боях. И в первую очередь освоили стрельбу с закрытых огневых позиций с применением угломера и уровня, управлению огнем с помощью сигналов. Орудийная прислуга защищалась от осколков броневыми щитами, придуманными оружейным мастером Макаром Матвеевым. Таковыми оказались наши позиции под Дашичао. 15 часов длилась артиллерийская дуэль, мы выпустили 22 тыс. снарядов (под Вафангоу около 10 тыс. – С.К.) и просто подавили японскую артиллерию. Наша полковая 76-мм (трехдюймовая) полковая пушка показала высочайшую эффективность.

Командир 2-й батареи 9-й артиллерийской бригады подполковник А. Г. Пащенко позже запишет: «Впервые развернулась вся мощь нашей артиллерии. Этот бой ясно убедил всех сомневающихся в технических и баллистических свойствах нашей пушки, что надо только уметь обращаться с этой сложной и умело придуманной машиной, и нам не страшен тот огромный перевес в артиллерии, какой могут иметь японцы в отдельных случаях». Официальная история уже в наши дни отмечает: «В бою на подступах к Ляояну у станции Ташичао [Дашичао] 10 (23) июля русские артиллеристы ПЕРВЫЕ в мире в полевых условиях применили стрельбу с закрытых позиций… Семь русских батарей в составе 54 орудий успешно боролись с 7 артиллерийскими полками противника в составе 252 орудий. Все попытки японцев выявить и подавить русские батареи были безрезультатны. Русская артиллерия сумела не только подавить японскую артиллерию, но и остановила продвижение вражеской пехоты». Сам генерал Оку доносил маршалу Ояме: «Особенно умело использовала артиллерия (русская. – С.К.) характер местности и заняла такие укрытые позиции, что мы точно не могли установить места нахождения орудий».

Второе разочарование маршал получил вечером того же дня. «Не добившись уничтожения русских позиций артиллерийским огнем, японское командование к вечеру 10 июля бросило в атаку главные силы 2-й армии. Первый штурм японцы начали против позиций Барнаульского полка. Подпустив врага на 500–600 метров, сибиряки открыли залповый огонь в упор, а охотничьи команды вышли во фланги и обстреляли противника с тыла. Вторая атака на Барнаульский полк была отражена решительной штыковой контратакой русских солдат. Безуспешными оказались и третья атака, и четвертая. То же самое и на следующий день. Японское наступление захлебывалось. Наши войска ликовали. Но они не знали, что командир Южной группы генерал Зарубаев еще до начала сражения 6 июля получил указание от Куропаткина отбить атаки врага и сразу же отходить перед превосходящими силами противника к Хайчену, ввиду «важности сбережения сил для решающего боя…». Сам Куропаткин уже перебрался со штабом в Ляоян. В ночь на 12 июля Зарубаев, скрепя сердце, отдает приказ об отступлении. Удивительно, ведь у него в резерве оставалось не менее 6 батальонов 4-го корпуса и абсолютно свежий 1-й Сибирский корпус Штакельберга. Войска отходили, ничего не понимая. А значит, потеряли и порт Инкоу, последнюю ниточку, связывающую Маньчжурскую армию с Порт-Артуром.

Маршал Ояма тоже не понял русских, но особенно не заморачивался. Потом привыкнет и не к такому. 15 июля он отдает приказ 4-й армии генерала Нодзу нанести удар на Симучен в промежутке между нашими 4-м и 2-м корпусами. Неприкрытый промежуток аж в 20 верст. А наш 2-й корпус потрепан под Дашичао, а наш 4-й корпус генерала Засулича вдвое слабее японцев. Японское наступление началось 17 июля. Продолжалось 18 июля, но японцы, просочившись в неприкрытый промежуток между нашими корпусами, развернулись и ударили по флангам. Шансов у нас не было, и мы начали отходить тоже к Хайчену. Но и под Симученом мы потеряли 167, а японцы – 858 солдат и офицеров. Разница существенная.

Также неудачно сложились для нас первые схватки Восточной группы на Янзелинском перевале с армией Куроки. Здесь в отличие от Симучена мы имели преимущество. У графа Келлера было 17 тыс. человек и 66 орудий и у генерала Случевского в 10-м корпусе – 24 тыс. и 89 орудий. А у Куроки – 12, 2-я, гвардейская дивизии и три резервные бригады. Всего 46 тыс. человек и 108 орудий. Но командование Восточной группы имело прямое указание Куропаткина: «задерживаться на каждом шагу, но все же без упорства». 18 июля Куроки на рассвете поднял в бой всю пехоту при поддержке всей артиллерии. На правом фланге граф Келлер принял к руководству первую часть указания Куропаткина, и японская гвардия столкнулась с упорным сопротивлением. Да таким, что Келлер начал подумывать о контрнаступлении, потребовал резервы, но только не представлял, как все это организовать. И был убит. После этого войска растерялись. На левом фланге генерал Случевский принял к руководству вторую часть указания Куропаткина и уже ночью отвел войска за реку Ланхэ. Весте с 10-м корпусом ночью отошли и войска правого фланга к Ляньдясаню. Любопытно при этом донесение сменившего Келлера генерала Бильдерлинга Куропаткину: «Убедительно прошу, если только по общему ходу дел на театре войны представляется возможность разрешить мне снять утомленные войска с позиции без боя. В виде обыкновенного марш-маневра отвести их на указанные нам позиции под Ляояном. Поведу войска с музыкой, с песнями, весело, не торопясь и надеюсь привести их бодрыми, сильными духом для решительного боя». Удивительно! Воевать надо было, а не песни петь.

Куропаткина и не требовалось просить. Он приказывает и Южной группе оставить Хайчен и отойти на первую так называемую арьергардную позицию, куда она и вышла, расположившись у Айсянцзаня 20 июля. 24 июля на базе 3-й и 6-й Сибирских дивизий был сформирован 3-й Восточно-Сибирский корпус под командованием генерал-лейтенанта Н. И. Иванова, а находящийся в Порт-Артуре корпус стал именоваться Войска Квантунского укрепленного района.

54-летний генерал-лейтенант Николай Иудович Иванов, в военной истории более известный как ярый, убежденный монархист – один из немногих высших военачальников Первой мировой войны, отказавшийся от многочисленных предложений соратников просить государя императора Николая II об отречении от престола. Более того, он был готов защищать государя вооруженной силой даже в самый разгар шабаша буржуазной революции. Тогда это сделало его полусумасшедшим в глазах многих и многих. К тому же в ту войну он отличился как блестящими победами в начальный период, так и грубыми ошибками в дальнейшем, за что был справедливо сменен прославленным Брусиловым. Но до этого генерал от артиллерии Иванов пользовался в армии заслуженным авторитетом. И мало кто в этом сомневался. В нашу же войну он без всякого сомнения был, наверное, лучшим командиром корпуса, особенно отличавшимся нестандартным мышлением. А это уже талант.

Иванов был весь нестандарт. Начиная с того, что, будучи сыном всего-то штабс-капитана, выслужившего чин и дворянство из рядовых кантонистов, сумел с отличием окончить кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище. Службой в гвардейской и армейской артиллерии настолько зарекомендовал себя, что во время войны с турками был инструктором в румынской артиллерии с заслуженными наградами и чинами. К концу века без академического образования он уже командовал крепостной артиллерией Кронштадта в чине генерал-майора, а потом и генералом для особых поручений при первом артиллеристе империи великом князе Михаиле Николаевиче. Повторяю, без академического образования и всяких светских связей.

В начале войны с Японией уходит на фронт в штаб Куропаткина, на которого произвел своими нестандартными и убедительными предложениями такое впечатление, что тот не раздумывая ставит его во главе вновь сформированного 3-го Сибирского корпуса. Несмотря на то что Иванов до этого не командовал даже дивизией. Как Иванов воевал, мы еще поговорим. Его звезда ярко загорелась под Ляояном и продолжила гореть под Мукденом, где он просто спас нашу армию. Неслучайно именно он получит за войну ордена Св. Георгия 4-го и 3-го класса и Золотое оружие с бриллиантами «За храбрость». В Первую мировую войну, командуя фронтом, именно он одержал победу в знаменитой Галицийской битве начала войны. В Гражданскую войну, конечно, примкнул к Белому движению. Воевал у генерала П. Н. Краснова и скоропостижно скончался от тифа в Новочеркасске в январе 1919 года. Несомненный патриот земли русской и заслуженный полководец русской императорской армии.

Куропаткин решил дать сражение под Ляояном. Он подготовил там три оборонительные позиции. Первая – арьергардная в 30 верстах к югу и юго-востоку от города примерно в 70 верст по дуге. Она состояла из Айсянцзяньского, Ляньдянсаньского и Анпилинского участков, куда и отошли русские корпуса. Вообще говоря, эту полосу трудно было назвать позицией. Ибо между участками не было толковой связи, да и укрепления их состояли из отдельных узлов сопротивления, пехотных окопов.

В 20 верстах от Ляояна развернулась вторая или передовая позиция, уплотненная до 22 верст от Маетуня до реки Тайцзыхэ. Здесь имелись окопы неполного профиля, расчищенное на 300 шагов от гаоляна предполье и незначительные искусственные препятствия.

И, наконец, в 15 верстах от города располагалась главная, уплотненная до 15 верст позиция, о которой мы уже говорили, с несколькими оборонительными линиями. На первой линии 8 фортов, между которыми траншеи полного профили, блиндажи, волчьи ямы, колючая проволока, фугасы. Каждый форт с гарнизоном из трех рот, вооруженных винтовками, пулеметами и орудиями. Это уже серьезная оборона, имевшая только один недостаток – не были должным образом обеспечены фланги, и японцы могли при случае обойти их. Хотя, конечно, охрана у флангов была.

К 10 августа Маньчжурская армия сосредоточилась на арьергардной позиции и по-прежнему состояла из Южной, Восточной группировок общего и флангового охранения. Восточная группа генерала Бильдерлинга держала фронт в 30 верст от Ляньдясаня до реки Тайцзыхэ. В резерве у нее в Ляояне был целый 17-й корпус. Южная группа генерала Зарубаева держала фронт в 15 верст Айсянцзяньского участка, имея в резерве тоже в Ляояне целый 4-й Сибирский корпус. Два резервных корпуса составляли и общий армейский резерв вместе с конной группой генерала Мищенко. Моральное состояние наших войск после последних неожиданных отступлений было довольно низким. Думаю, можно согласиться с участником событий красным кавалергардом графом Игнатьевым: «Началось то, чего все, от генерала до солдата, ждали долгие месяцы с болью в сердце и с глухим сознанием какой-то несправедливости отступали по приказанию начальства даже там, где противник был успешно отбит стройными залпами и могучим штыком наших сибиряков».

Еще больше огорчились бы войска, офицеры, генералы, если бы знали о планах самого командующего Куропаткина, который, по большому счету, и не думал упорно обороняться с дальнейшим переходом в контрнаступление. Он тянул время, ожидая все новых и новых подкреплений, по-прежнему переоценивая силы противника. Должная разведка так и не была налажена. В официальной истории читаем: «А. Н. Куропаткин писал А. А. Бильдерлингу: «… наши действия в 10-м корпусе и Восточном отряде должны ограничиться только арьергардными боями, и характер наших действий по отношению к противнику будут носить только демонстративный». Имелись даже специальные наставления корпусам, в которых указывалось, что войска должны быть готовы к отступлению. При этом указывались маршруты для отхода». Каких ему еще нужно было подкреплений, если он даже в обороне превосходил японцев по всем показателям: пехота почти 150 тыс. штыков против 108 тыс. у японцев; артиллерия 673 орудия против 484. Но у Куропаткина был один навязчивый пунктик, с которым он прошел всю свою полководческую деятельность, – сосредотачивать в резерве столько сил, сколько на передовой позиции. Это легко проследить по цифрам. К примеру. В 10-м корпусе из 32 батальонов и 110 орудий в передовой части насчитывалось только 13 батальонов и 28 орудий.

Маршал Ояма совсем не хотел дожидаться усиления русских войск. В отличие от Куропаткина он торопился, хотя и не знал точно количество сил у противника, точнее, сильно недооценивал. Его не останавливала неприступность Порт-Артура и отсутствие армии Ноги, задержка с переброской из Японии 5-й армии. «Ниппон, вперед!» План его был прост – обход русских армий с флангов, окружение и уничтожение их. Справа должен обходить Куроки со своей 1-й армией, слева – Оку со своей 2-й армией и в центре, взаимодействуя с флангами, наступает 4-я армия Нодзу. Скажем сразу – план был авантюрен уже потому, что Ояма решил осуществить его силами, уступающими противнику по всем показателям. В самурайской самоуверенности он даже не создал резервную группировку. Тем более обидным стал для нас итог сражения. 10 августа маршал Ояма отдал приказ о начале наступления всех трех своих армий в направлении на Ляоян, которое скоро разбилось на три этапа.

Первый этап, как и полагается, начался с разведки боем. Лучшая гвардейская дивизия лучшей армии генерала Куроки атаковала наш 3-й Сибирский корпус и заняла позиции боевого охранения. Куропаткин принял это за главный удар. Немедленно усилил генерала Иванова 35-й пехотной дивизией и 35-й артиллерийской бригадой, которые быстро остановили японцев. А Ояма 13 августа бросает в наступление армии Оку и Нодзу. Но маневр Куропаткина оказался верным, ибо именно против нашей Восточной группировки, где солировал Куроки, Ояма сосредоточил лучших бойцов. У Бильдерлинга было здесь 48 тыс. человек и 180 орудий, у японцев – 46 тыс. человек и 160 орудий. Но Куроки сосредоточил на узком направлении главного удара мощную группировку против растянутых сил 10-го корпуса генерала Случевского. Здесь он превосходил противника по пехоте и артиллерии более чем в 2 раза. Против же нашего 3-го Сибирского корпуса, точнее, его правого фланга намечался вспомогательный удар, но зато своими лучшими гвардейскими частями.

10-й корпус принял удар упорной обороной, но выстоять было очень трудно, и Случевский, помня указание Куропаткина, принял решение оставить Анпилинский участок и отойти в долину реки Тайцзыхэ. Куроки мог ликовать, но «забыл про овраги». Его бесстрашная любимая гвардейская дивизия наступала на правый фланг нашего 3-го Сибирского корпуса, чтобы обойти-таки Восточную группировку. Сначала все вроде бы шло по плану. Но командир корпуса генерал Иванов в самый критический момент выдвинул на фланг из резерва всего-то один 140-й пехотный Зарайский полк. Тот еще на марше обнаружил появление японской пехоты на нашем фланге. Командир полка полковник Е. И. Мартынов не стал терять времени на долгое согласование с начальством, проявил инициативу и в районе деревни Павшигоу развернул полк в боевой порядок и сам обрушился на японский фланг настолько неожиданно и стремительно, что хваленая японская гвардия даже не пыталась отбиться, а просто побежала. Даже такой критически настроенный военный историк А. А. Керсновский запишет: «Особенно блестящий эпизод – бой при Ляндансане, где Зарайский полк гнал штыками 4 версты японскую гвардию». Вот что такое разумная инициатива.

40-летний полковник Евгений Иванович Мартынов прожил удивительную, полную приключений, взлетов и падений жизнь. Потомственный дворянин, хотя его прадед служил солдатом еще у Суворова, окончил Московский кадетский корпус и знаменитое Александровское военное училище. Выпущенный в Санкт-Петербургский гренадерский полк, за успехи по службе через два года занимает вакансию в лейб-гвардии Литовском полку. Оттуда поступает и оканчивает по первому разряду Николаевскую академию Генштаба и продолжит службу генштабистом в штабах армейских корпусов, проходя обязательный ценз в войсках. Как строевой офицер безупречен, но еще более силен как штабной, научный работник. Поэтому назначен в комиссию по описанию Русско-турецкой войны. Там успел не только дослужиться до чина полковника, получить несколько орденов, но и окончить в 1896 году Петербургский археологический институт. Интеллектуал, владевший немецким, французским и английским языками.

Но именно этот ученый муж уходит добровольцем на нашу войну командовать 140-м пехотным Зарайским полком. Да так командует, что заслужит орден Св. Георгия 4-го класса, Золотое оружие «За храбрость», другие ордена, чин генерал-майора и негласное звание одного из лучших командиров полков войны. Заслуженно присоединившись к уже упоминаемому нами полковнику Третьякову, потом полковникам Лечицкому и Юденичу. Кстати, с Юденичем он служил еще в гвардейском Литовском полку. Оба они из этого полка уйдут в академию Генштаба. Удивительные совпадения.

Блестящая карьера этого незаурядного офицера продолжилась после окончания войны. Начальник штаба 1-го Сибирского корпуса, командир бригады, генерал-лейтенант и, наконец, начальник Заамурского округа пограничной стражи, командировка на войну в Сербию в 1912 году. Пишет статьи в военных журналах, и неожиданный конфликт с командиром Отдельного корпуса пограничной стражи генералом Н. А. Пыхачевым и министром финансов империи графом В. Н. Коковцевым (пограничники тогда подчинялись ему. – С.К.). Мартынов выступил против удивительно нахальной коррупции, но правду искал у замазанного начальства. Начальство же немедленно убрало его из корпуса и отправило командовать 35-й пехотной дивизией. Тогда Мартынов выступил с разоблачением в открытой печати и тут же был отдан под суд Московского военного округа в 1913 году. По суду лишен чинов, наград, уволен из армии якобы за раскрытие военной тайны. Уже в феврале 1914 года будет тем же судом после обжалования приговора полностью оправдан и реабилитирован.

В мировую войну начнет воевать в штабе Юго-Западного фронта, но повоюет недолго. Во время разведывательного полета его самолет будет сбит, а сам он вместе с летчиком попал в плен, где и пробыл до 1918 года. В плену сдружился с генералом Корниловым, как раньше с Юденичем, но в Гражданскую войну их пути разошлись. Генерал Мартынов ушел в Красную армию, как и другой лучший полковой командир Маньчжурской армии, герой Брусиловского прорыва генерал Лечицкий. Оба они будут арестованы во время кампании, организованной Тухачевским против военачальников императорской армии. Лечицкий так и сгинет в тюрьме, а Мартынов выживет. Однако 1937 год поставит окончательную точку расстрельной пулей в его невероятной, но героической судьбе.

Но вернемся на поле боя. Генерал Иванов только приветствовал подобные инициативы своих подчиненных. Да и сам действовал более чем инициативно. Официальная история отмечает: «Войска японского левого фланга оказались в критическом положении. Чтобы спасти положение, генерал Куроки усилил гвардейскую дивизию последним полком своего резерва. После этого дивизия предприняла наступление встык правого и левого боевых участков русских. Русские батареи картечным огнем нанесли противнику большие потери и вынудили его прекратить начатое наступление.

Артиллерия 3-го Сибирского корпуса в боях 13 августа показала себя с лучшей стороны. Русские артиллеристы умело применяли маневр огнем и колесами, удачно сочетали стрельбу с закрытых и открытых позиций, проявляли высокое боевое мастерство. Начальник артиллерии боевых участков полковник К. К. Шверин доносил командиру корпуса: «Такую успешную борьбу артиллерии с японской артиллерией надо всецело приписать отличному обучению, спокойствию, мужеству и самоотверженной деятельности чинов артиллерии».

Благодаря умелому использованию артиллерии войска 3-го Сибирского корпуса отразили все атаки противника. Командир корпуса генерал Н. И. Иванов доносил: «Восточный отряд отбил атаку противника по всем пунктам, причем правый фланг продвинулся даже вперед». Создались благоприятные условия для перехода в наступление всей Восточной группы. Участник боев полковник и военный писатель М. Н. Грулев отмечал в своих мемуарах: «Под Ляояном сама судьба поставила армию Куроки для нанесения ей смертельного удара».

Вот, казалось бы, момент, когда контрудар и контрнаступление на японцев стали неизбежны. С такими-то свежими неиспользованными резервами. Но только не для Куропаткина. Он приказывает отвести Восточную группу на передовые позиции якобы из-за угрозы японцев левому флангу 10-го корпуса. А «угрожал» абсолютно ничтожный отряд. Более того, он приказывает отступить и всей Южной группировке, хотя там японцы сумели лишь только приблизиться к нашим позициям. Удивительно! Но факт. Двое суток войска отходили к Ляояну по размытым от начавшихся дождей дорогам. Тот еще марш.

Начинался второй этап битвы под Ляояном с 17 по 18 августа – самый короткий и такой же неоднозначный. Мы уже говорили, что передовая позиция была укреплена лучше. К тому же сократилась линия фронта и уплотнился боевой порядок наших войск. Куропаткин оставил на передовой линии 1-й, 3-й Сибирские и 10-й армейский корпуса, но опять оставил в резерве центра 2-й и 4-й Сибирские корпуса, а на крайнем левом фланге – 17-й армейский корпус. Фактически три корпуса на передовой, и три корпуса в резерве. Все по-куропаткински. Командиры корпусов вынуждены были копировать своего командующего. К примеру, в 1-м Сибирском корпусе из 24 батальонов и 62 орудий в резерве находилось 16 батальонов и 20 орудий. При этом наши войска насчитывали 180 тыс. человек и 664 орудия против 134 тыс. человек при 484 орудиях у японцев. Опять почти полуторное превосходство. А Куропаткин по-прежнему преувеличивал силы противника. Правда, теперь он предполагал сам перейти в наступление правым флангом, с использованием как раз накопленных резервов.

Японский маршал Ояма также по-прежнему недооценивал русские силы. К тому же те ушли с выгодных для обороны горных позиций на равнину, и наступление напрашивалось само собой. Правда, он несколько сократил «собственный аппетит» – отказался от охватов, окружений, а просто решил отогнать русских от Ляояна. Главный удар он предполагал нанести по нашему 1-му Сибирскому корпусу в направлении станций Шахэ, Ляоян, а вспомогательный – по войскам 3-го Сибирского и 10-го армейского корпусов в направлении Мындяфан, Ляоян. И опять это попахивало авантюрой, ибо все строилось на предположении, что русские не окажут серьезного сопротивления из-за пассивности и нерешительности русского командования. Ояма уже начал привыкать к нашим неожиданным отходам. Поэтому он и решил ударить всеми силами, не оставляя даже резерва. И ведь оказался прав. Ошибся только в одном. Русские оказали очень серьезное сопротивление, несколько озадачившее маршала. Этого не должно было случиться. Ведь он сосредоточил на направлении главного удара 402 орудия – четырехкратное превосходство в артиллерии и тройное в пехоте. Однако он забыл, какой урок ему преподали наши артиллеристы 3-го Сибирского корпуса всего несколько дней назад.

На рассвете 17 августа японцы ударили по правому крылу 3-го Сибирского корпуса. Результатом стал отход нашего боевого охранения – одного батальона стрелков. Не более того. В 11 часов японцы ударили в стык 3-го и 10-го корпусов, но сибирские стрелки залповым огнем отразили атаку противника. Но в это же время был нанесен главный удар по войскам нашего 1-го Сибирского корпуса. Пользуясь своим преимуществом, японская 6-я дивизия армии Оку прорвалась-таки через наши позиции и захватила деревню Чжуцзянуцзы, намереваясь обойти правый фланг нашего корпуса. Но командир корпуса генерал Штакельберг, как и Иванов двое суток назад, бросил в бой из своего резерва всего один 12-й пехотный Барнаульский полк с двумя батареями, которые и выбили японцев из деревни и далее отбили все атаки. Особенно успешно била артиллерия. Японские атаки «каждый раз сметались огнем двух орудий поручика Пушина. На правом фланге корпуса сильный огонь стрелков 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии не позволял наступавшим японцам подступить к русским позициям ближе, чем на 1,2–1,5 версты. Здесь впервые очень важную роль сыграли пулеметы, наносившие тяжелые потери. Так, в районе Гацаки японцы атаковали русский батальон, который поддерживался пулеметной ротой. Русские войска, подпустив противника до 750 шагов, открыли огонь. Буквально за первую минуту первая шеренга оказалась перебитой, а через 10 минут от всей колонны фактически ничего не осталось».

К середине дня японцы уже наступали силами армий Оку и Нодзи на фронт 1-го и 3-го Сибирских корпусов. Маршал Ояма рвался вперед, но наткнулся на те самые «овраги», которые не учел при планировании, – русскую артиллерию. «В отражении атак японской пехоты значительную роль сыграла артиллерия. Например, 1-я и 2-я батареи 9-й Восточно-Сибирской артиллерийской бригады сделали по врагу по 1381 выстрелу, 3-я батарея – 1776 выстрелов. Основная масса русской артиллерии вела стрельбу с закрытых позиций и широко применяла маневр огнем. Артиллеристы выбирали наиболее важные цели, последовательно сосредотачивали на них огонь и быстро подавляли эти цели». Глубокий маневр скорострельными орудиями стал важным новшеством применения артиллерии. Особенно в этом преуспел дивизион полковника А. А. Слюсаренко. 17 августа мы не только подавили все превосходящие нас японские батареи, но и методично уничтожали пехоту. Японской пехоты погибло в два раз больше нашей. Одним словом, к концу 17 августа наши 1, 3 и 10-й корпуса полностью удержали свои позиции. Имея в резерве три полноценных корпуса, Куропаткин опять должен был контратаковать. Сам Бог велел. Но он посылает в корпуса более чем странную телеграмму, в которой обязывает обороняющиеся корпуса обороняться и при случае решением командиров контратаковать. О резервных корпусах ни слова. Командиры корпусов так и не поняли, будут ли введены в бой резервные корпуса, получат ли они обязательную для наращивания сил в наступлении помощь резервами, и пока занялись укреплением своих разрушенных оборонных сооружений.

А маршал Ояма, не обращая внимания на потери, рискнул ударить уже ночью и заставить-таки русских уйти с передовой позиции еще до утра 18 августа. Для начала в 22 часа он приказывает 1-й армии Куроки на крайнем фланге переправиться через реку Тайцзыхэ. К сожалению, там не было ни Иванова, ни Штакельберга. А генерал Бильдерлинг просто прозевал этот японский маневр, и в штабе 17-го корпуса узнали о переправе только в 9 часов утра 18 августа. К этому времени Куроки перебросил на северный берег 2-ю и 12-ю пехотные дивизии. Бильдерлинг ошибся, но не запаниковал, выдвинулся навстречу японцам и отбил у них выгодные для обороны высоты. Куроки вынужден был топтаться на месте не в состоянии до конца довести переправу и расширить плацдарм.

Но Ояма опять меняет направление атаки. Усиливает на главном направлении 2-ю армию Оку двумя артиллерийскими полками и тремя батареями тяжелой армейской артиллерии. 102 орудия против наших 80. А на фронте 3-го Сибирского корпуса по нам били уже 200 орудий. Но опять не подкачали наши артиллеристы да и пехотинцы. Вот только один эпизод из официальной истории: «После ряда ожесточенных атак 3-я японская дивизия при поддержке почти 200 орудий овладела окопами русской пехоты на восточном скате высоты Кустарная. К участку прорыва японцев подошли из резерва два батальона 19-го Восточно-Сибирского полка, которые штыковым ударом обратили врага в бегство. Угроза захвата Маетуньской позиции была устранена. К утру 18 августа японцы по всему фронту были отброшены на исходные позиции».

Опять очевидный момент для нашего контрнаступления. Но, оказывается, что Куропаткин еще до получения в своем штабе донесения о переправе японцев через Тайцзыхэ издал удивительную директиву за № 3, в которой прямо говорилось, что «если выяснится переправа значительных сил противника на правый берег Тайцзыхэ для обхода нашего левого фланга, я решил для сокращения фронта обороны на левом берегу отвести войска на вторую укрепленную позицию… и, собрав резервы, атаковать неприятеля на правом берегу Тайцзыхэ». Неудивительно, что во второй половине дня 18 августа он отдает приказ всем корпусам выполнять директиву № 3 – отойти на главную позицию. Оттуда уж и пойдем в наступление. В сумерках наши корпуса оставили передовую позицию, которую героически удерживали двое суток и были вполне готовы атаковать, как на центральном участке фронта, так и на левом фланге, имея полную возможность для начала сбросить дивизии Куроки в реку с крошечного плацдарма. Ведь мы потеряли здесь 6540 человек, а японцы 11 900. Почувствуйте разницу. Удивительно!

Так мы подошли к третьему этапу битвы под Ляояном. Вроде бы сбылась мечта Куропаткина – его войска сели-таки на неприступные основные ляоянские позиции, которые он возводил долгие 7 месяцев, затратив на это огромные материальные средства, на все эти форты, траншеи, блиндажи, проволочные заграждения и минные поля. 2-й и 4-й совершенно свежие полностью укомплектованные Сибирские корпуса держали оборону с запада и юга. Севернее и восточнее Ляояна сосредоточились 1-й и 3-й Сибирские и 10-й армейский корпуса. На крайне левом фланге, северном берегу реки Тайцзыхэ на так называемых Сыквантуньских позициях против небольшого японского плацдарма Куроки стоял целый 17-й армейский корпус. И совсем на фланге – конные группы генералов Н. А. Орлова и А. В. Самсонова.

Наконец, Куропаткин решил нанести именно против Куроки решающий удар, сбросить его в реку, с развитием дальнейшего наступления охватом всего левого фланга японской армии. Задумка неплохая, перспективная, ибо для ее осуществления Куропаткин сосредоточил на направлении главного удара против японской группировки в 23 500 человек пехоты, 600 кавалеристов с 60 орудиями мощный кулак в 57 000 пехоты, 5000 кавалерии и 352 орудия. Тройное превосходство в пехоте и кавалерии и пятикратное в артиллерии. Атака намечалась на утро 19 августа. В центре и на западе генералу Зарубаеву было приказано стоять со своими корпусами против Оку и Нодзу насмерть. В приказе так и говорилось – сражаться за город до последнего человека.

Маршал Ояма ничего не знал об этих приготовлениях и опять решил атаковать наши позиции по всему фронту в ночь на 19 августа. Опять опередил Куропаткина. Ляоянская группировка генерала Зарубаева, опираясь на мощные оборонные рубежи, сразу сбила всю самурайскую спесь японских полководцев хорошо организованным ружейно-пулеметным огнем и артиллерийской картечью. Японцы по-прежнему атаковали густыми цепями, но даже в наступающей темноте было «нетрудно класть эти шеренги на сырую землю».

А вот для Бильдеринга, предвкушавшего наступление, атака японцев оказалась неожиданной. Он знал, что Куроки так до конца не переправил свою 3-ю дивизию, чувствовал за своей спиной большую силу и не особенно огорчился первым наскоком японцев. Но Куроки был боевой, рисковый генерал. Он надеялся не только прорвать русские позиции, но и перерезать железную дорогу Ляоян – Мукден. Бой развернулся с нашей изготовившейся к наступлению группировкой, которая объективно не могла сразу же перестроить боевые порядки для обороны. Возникшая неразбериха позволила японцам отбить у нас деревню Сыквантунь и прилегающую к ней господствующую над местностью сопку. Но уже к вечеру 20 августа русская пехота штыками выбила японскую гвардию из Сыквантуня и с сопки. С этого момента сопка получила наименование Нежинская, потому что отбили ее солдаты 137-го пехотного Нежинского Ее Императорского Высочества Великой Княгини Марии Павловны полка. Полк кадровый, знаменитый, с георгиевскими знаменами и головными знаками отличия за последнюю войну с турками. Помогали нежинцам батальон 139-го пехотного Моршанского полка и рота 138-го пехотного Болховского полка, но все под командованием полковника Н. М. Истомина.

50-летний полковник Николай Михайлович Истомин был тоже из плеяды хороших полковых командиров Русско-японской войны. Любопытно, что службу он начинал на флоте, окончив Штурманское училище. Но по здоровью переведен в армейскую артиллерию, в которой геройски воевал с турками на Балканах. После войны офицером-орденоносцем окончил Николаевскую академию Генштаба и служил офицером-генштабистом в штабах бригад, дивизий, корпусов, пока после цензового командования батальоном знаменитого 7-го Самгоитского гренадерского полка не получил в подчинение столь же знаменитый 137-й Нежинский пехотный полк.

После боев за Нежинскую сопку будет ранен, контужен, но останется в строю. Войну закончит генерал-майором с орденами и Золотым оружием «За храбрость». После войны начальник штаба корпуса и начальник 30-й пехотной дивизии на Кавказе. В Первую мировую войну под командованием соратника по войне с Японией и лучшего полкового командира войны генерала Н. Н. Юденича геройски дослужится до командира 5-го Кавказского армейского корпуса. Георгиевский кавалер. После революции в отличие от Юденича окажется в Красной армии, в 1925 году станет преподавателем Военно-морского геодезического училища в Ленинграде. Блудный сын вернулся на флот. Где и когда он погиб или умер, до сих пор неизвестно. Тоже судьба.

В это же время на центральном участке продолжалась упорная борьба на наших позициях. Куропаткину шли непрерывные рапорты Зарубаева по поводу быстрого расхода боеприпасов. В ночь на 21 августа Зарубаев попросил из-за увеличивающихся потерь направить ему из резерва не менее бригады. Боеприпасы и резервы у Куропаткина были, но их же требовал и Штакельберг. Тот докладывал, что вынужден будет отойти на Лилиенгоу, что вполне допустимо для удержания фронта. К тому же пришло непроверенное сообщение от «достоверной агентуры» о начавшемся наступлении на Мукден каких-то японских сил со стороны далекого местечка Бенсиху. На самом деле там не наступала, а только обозначила свое присутствие слабая бригада генерала Умесавы. Тоже ничего не только критического, но и опасного. Но Куропаткин сразу забыл о своих наступательных планах, о том, что в центре обороны стоят, как он и приказывал, до конца Сибирские корпуса и надо только подбросить туда одну или две резервные бригады из десяти имеющихся.

А тут еще запаниковал генерал Бильдерлинг. Борьба за Нежинскую сопку шла с переменным успехом. Она переходила из рук в руки, но он, как и Куропаткин, почему-то забыл о своем троекратном превосходстве над Куроки в пехоте и шестикратном в артиллерии. Ох, уж эти сопки. Начиная с Ляоянского сражения, все последующие битвы Маньчжурской армии будут обязательно сопровождаться решающей борьбой за очередную ключевую, именную сопку. С легкой руки одного из военных корреспондентов до самого конца войны русские газеты и журналы будут заполнены «битвами за именные сопки». По большому счету эти сопки не имели решающего стратегического значения в операциях. Наверное, журналистов все-таки особенно привлекали неизменный героизм и отвага наших солдат и офицеров, которые хоть как-то скрадывали тоскливую картину наших общих неудач. Вот итог:

«Последний удар решимости Куропаткина продолжать сражение нанес генерал А. А. Бильдерлинг. В 6 часов 21 августа он сообщил Куропаткину: «Поздно вечером и ночью наши войска были сбиты из Сыквантуня и очистили даже позади лежащие сопки». На этом донесении Куропаткин написал: «Очень печально. Ввиду отступления Штакельберга приходится принять решение отступать к Мукдену и далее. Там собраться, укомплектоваться и идти вперед». Утром 21 августа Куропаткин отдал приказ об отступлении Маньчжурской армии к Мукдену».

Удручает даже не сам приказ Куропаткина. Удручает то, что даже такой самоуверенный, самый задиристый японский генерал Куроки, ставший невольно последним аргументом решения Куропаткина, впервые за кампанию начал как раз опасаться за состояние своих малочисленных войск. Обратная переправа остатков армии с плацдарма была единственным спасением. Этой же ночью он принял решение отвести армию с плацдарма на южный берег Тайцзыхэ, начав отход в 6 часов утра. Он не знал и того, что решение об отводе всей японской армии после доклада о последних потерях принял и главнокомандующий маршал Ояма. Но и Куроки, и Ояма не знали главного – в 4 часа утра Куропаткин разослал корпусам приказ о немедленном отступлении. Наш самый нелицеприятный, но справедливый военный историк А. А. Керсновский заметит: «Штаб 1-й японской армии мечтал устроить русским Седан, взяв в тылу нашей армии Ляоян как раз в годовщину Седана, но силы их были недостаточны, и 20 августа войска Куроки замерли перед Сыквантунской позицией. Наступление армии Оямы было отражено по всему фронту нашей Маньчжурской армией. По словам состоявшего при Куроки сэра Яна Гамильтона, «когда русские отступили, все были от души рады отделаться от них». Наш урон в Ляоянском сражении – 18 300 человек (7 ген., 531 оф.), пленными лишь сотня, другая. 15 августа при отходе 1 Сиб. корпуса на Ляоянские позиции оставлено 8 орудий, завязнувших в болоте. Японские потери – 23 714 чел.».

От себя добавлю, что мы потеряли лишь 9 % состава Маньчжурской армии, а японцы – более 20 %. И опять наши войска отступали по раскисшим от дождя дорогам, не преследуемые японцами. Для последних наш отход стал полной неожиданностью. Они еще некоторое время просто не верили, зализывали раны и, наконец, двинулись за нами. Куроки к тому времени вообще потерял корпус Бильдерлинга и только к 14 часам 21 августа, узнав о занятии Ляояна войсками Оку и отступлении русских, отдал приказ о преследовании. Через неделю его 12-я дивизия ночью столкнулась-таки с нашим арьергардом 1-го Сибирского корпуса и была с большими потерями отброшена штыковой атакой сибиряков. Японцы остались на позициях около реки Шахэ, а Куропаткин остановил войска в 50 верстах от Мукдена, где, как оказалось, он уже давно строил очередные оборонительные позиции.

Помимо британского военного агента Яна Гамильтона французский агент генерал Бардонно, уже не жалея Куропаткина, напишет: «Ни разу в течение всей Ляоянской операции командующий русской армией не руководил событиями. Потеряв всякую веру в себя и своих подчиненных, он пассивно подчинялся воле противника и, не будучи к тому вынужденным, покинул поле сражения, признав себя, таким образом, побежденным». Мы не можем согласиться с таким категоричным мнением француза, но не можем не согласиться с выводом историка, комбрига Н. А. Левицкого:

«Неудачи Маньчжурской армии, – читаем мы в докладе Флуга генерал-квартирмейстера штаба Алексеева, – приведшие к отступлению от Гайчжоу до Мукдена… коренились исключительно в том действии, которое производили на воображение начальства армии смелые маневры неприятеля, вызывавшие с нашей стороны только пассивное уклонение от ударов, вместо того чтобы отвечать на маневр контрманевром, на удар – ударом. К сожалению, такое настроение высшего командования Маньчжурской армии отразилось на некоторых старших войсковых начальниках, что в свою очередь еще более ослабляло решимость высшего командования доводить дело до боевой развязки. Это особенно выразилось в действиях на правом берегу р. Тайцзыхэ». Вот и весь долгожданный Ляоян!

11 августа генерал Ноги отдал приказ о прекращении штурма. Как раз в это время, в ночь на 12 августа передовые части японской гвардейской дивизии готовились наступать, но Ноги уже приказал вырыть первые сапы, и наступление не состоялось. В тот же день на японские позиции вышли сразу 2 тысячи саперов.

«С 12 августа в районе Порт-Артура наступило относительное затишье. Обе стороны прекратили атаки. Японская артиллерия вела лишь методический обстрел русских оборонительных позиций, города и порта. Провал первого штурма вынудил японское командование перейти к длительным осадным работам на всем протяжении сухопутного фронта обороны. В качестве главного направления постепенной атаки был избран участок Восточного фронта от батареи литера Б до укрепления № 3. В деревне Тюйдатунь сосредотачивались большие запасы строительных материалов и шанцевого инструмента. Уже 12 августа японцы заложили первую параллель против промежутка между фортами № II и III… Подобные работы осуществлялись и на других участках сухопутного фронта. Когда в начале сентября высохли заросли гаоляна, покрывавшие подступы к Порт-Артуру, его защитники увидели, что вся долина изрезана массой траншей, параллелей и апрошей противника, изо дня в день приближающегося к русским укреплениям. Японские саперы работали круглосуточно. Однако работа продвигалась очень медленно. Враг приближался к русским позициям в сутки не более чем на 10 м.

Одновременно упорядочивалась и работа тыла армии Ноги. Саперные части восстановили и перешили на узкую колею железную дорогу от Дальнего до станции Чанлиндзы, а также устроили, хорошо замаскировав, железную дорогу, соединявшую эту станцию с артиллерийскими и пехотными позициями. Для устройства переносной железной дороги использовались материалы, не уничтоженные русскими войсками при оставлении Дальнего (аукнулось Фоку. – С.К.). Кроме того, на случай каких-либо перебоев в работе железных дорог японское командование связало свои передовые позиции с Дальним рядом конских депо. Во всех деревнях в тылу армии и в непосредственной близости от передовых позиций были устроены склады боеприпасов, продовольствия и другого военного имущества. Телефонное сообщение связывало все батареи, штабы и наблюдательные пункты между собой и со штабом армии.

В начале сентября в 3-ю японскую армию прибыли около 16 тыс. новобранцев и резервные батальоны. Таким образом, потери, понесенные во время августовских боев, были восполнены.

Со второй половины августа в Артуре воцарилось затишье, прерываемое стуком японских земляных работ. Осень еще не вступила в свои права, и установилась прекрасная погода. Правда, на передовых позициях и особенно нейтральной полосе оставалось множество неубранных трупов, распространяющих по всей линии обороны удушливый запах, но тишина и спокойствие заставляли солдат забывать и про это. Вскоре по договоренности всех погибших стороны собрали. Много появилось на артурском кладбище свежих братских могил. Умер генерал Розантовский, ранены Надеин и Горбатовский. Убит командир 13-го полка полковник Мачабели, ранены командиры 14-го полка полковник Савицкий и 15-го полка полковник Грязнов. Погибли и ранены тысячи солдат и офицеров.

Гарнизон крепости, как и противник, усердно готовился к предстоящим боям. Генерал Кондратенко уже 12 августа отправился на Восточный фронт, где без особого труда понял – японцы именно здесь начали интенсивные инженерные работы вдоль всей передовой позиции. Везде отдает указание усилить оборонительные работы именно в местах особой активности японцев. Только на следующий день, едва отдохнув, добрался до штаба крепости, где царило необычное оживление. Дело в том, что генерал Стессель успел отправить Алексееву и Куропаткину телеграмму, в которой писал: «… штурмы отбиты с громадным уроном для японцев; мы потеряли ранеными 69 офицеров и 3466 нижних чинов, убитых тоже много, но в точности еще не приведено в известность; в госпиталях состоит 132 офицера, 5661 нижний чин. Снарядов в полевой артиллерии по 150 штук на орудие. Орудия крепостные в большом числе подбиты (явное вранье. – С.К.). Необходимо выслать подкрепление… Под ружьем у меня из пяти полков 4-й дивизии 9419 нижних чинов и 145 офицеров. В 7-й дивизии – 11 169 нижних чинов, офицеров 150… тысячи трупов японцев валяются перед нами». Донесение в основном отражало действительное положение дел.

Кондратенко сразу же начал высказывать опасения по поводу активности японцев. Стессель знал, что о победе артурцев уже доложено всем инстанциям до государя включительно, что будут награды, чины, звания. Об этом по невидимому телеграфу узнали и все чины штаба. А тут Кондратенко со своими опасениями. Очевидец этого разговора позже запишет ответ Стесселя: «Знаю, знаю. Япошки копают к нам траншеи и все такое. Конечно. Надо быть готовыми. Поэтому, голубчик, и занимайтесь, я вам верю. У меня, сами понимаете, дел сейчас весьма много. Донесения, вплоть до высочайших, наградные листы. Молебен. Берите кого угодно: стрелков, моряков, горожан, китайцев, но позиции чтобы были неприступны. Я так и доложу в высочайшем донесении».

Кондратенко с удовлетворением получил разрешение на все, что посчитает нужным, и уже у себя в штабе приказал Науменко готовить первый приказ на оборонительные работы. Одновременно нужно было искать ответ на вопрос, где и когда начнется наступление. Выяснить же это можно было только активными действиями. Поэтому в приказе обязательно отметить ведение постоянной разведки, поисков и разведки боем.

Приказ был готов уже через час. За это время Кондратенко вызвал инженер-подполковника С. А. Рашевского, инженер-капитана А. В. Шварца и военного инженера порта инженер-капитана М. А. Зангенидзе и в тот же день отправился с ними на форты. Начались срочные инженерные работы. По приказу Кондратенко продолжалось укрепление второй линии обороны между укреплениями № 3 и батареей литера Б. Да и по всему фронту закипела работа. В артиллерийском и инженерном отношениях совершенствовались батареи, редуты, форты. На укреплениях, особенно по ночам, сотни людей укрепляли земляные брустверы, создавали из мешков с песком дополнительные валы, оборудовали траверсы для защиты от продольного огня, прорубали бойницы, тщательно, где можно, укрепляли броневыми листами, восстанавливали козырьки защиты от шрапнели. Опыт предыдущих боев показал, что от шрапнели войска несли наибольшие потери. В темные, безлунные ночи на нейтральную полосу выползали саперы, устанавливали новые ряды колючей проволоки, закапывали фугасы, подновляли волчьи ямы. Активизировались охотничьи команды. Поиски разведчиков велись систематически по всему фронту. Темные ночи с дождями и туманом, пришедшие на Квантун, только способствовали этому. В конце августа прошли первые разведки боем. Первой провели вылазку из Куропаткинского люнета. Взвод стрелков в темноте пробрался через проволочные заграждения, ворвался в японские траншеи и без единого выстрела ударил в штыки. Японцы так перепугались, что побежали по всей линии. Заколов около сотни врагов, стрелки без потерь вернулись в свои траншеи. Точно такую же вылазку произвели с Водопроводного редута на Седловую гору.

Кондратенко все это время не сходил с седла. За день он успевал побывать и на западном, и на восточном участках, в порту, на артиллерийских складах. Вечером он работал в штабе и уже совсем поздно возвращался домой. В маленьком домике начальника сухопутной обороны возобновились товарищеские ужины. По-прежнему было много молодежи, которая группировалась вокруг адъютантов генерала, смело выступала со своими предложениями по созданию новых средств борьбы с противником. В это время в Артуре рождались технические новинки. Здесь, на квартире Кондратенко, они не только получали одобрение, но и путевку в жизнь. Все, что хоть как-нибудь могло усилить оборону, внедрялось в войска. В один из таких вечеров постоянный посетитель лейтенант Подгурский предложил оригинальную конструкцию ручной гранаты. В русской армии таких средств ближнего боя пока не было, а эффективность их была доказана в последних боях. Каждый японский пехотинец нес с собой три бомбочки и при первом же удобном случае забрасывал ими русские траншеи. Подгурский принес такую самодельную гранату. Она представляла собой гильзу от 37-мм снаряда, начиненную сухим пироксилином с бикфордовым шнуром для воспламенения. Кондратенко сразу понял, что наладить производство таких бомбочек не составит труда. Сначала работы велись на оборудованной на 18-й батарее мастерской. Затем и во многих других местах. К концу обороны в крепости изготавливалось в день до 300 таких гранат, причем разных типов.

27-летний старший минный офицер крейсера «Баян» лейтенант флота Николай Люцианович Подгурский имел типичную биографию морского офицера. Сын инженер-механика капитана 1-го ранга Л. М. Подгурского окончил Морской корпус в 1897 году. Гардемарин, кругосветка, мичман и до декабря 1902 года вахтенный офицер на различных боевых кораблях, в основном миноносцах. В 1902 году оканчивает Минные офицерские классы и до конца дней своих свяжет себя с минно-взрывным, торпедным вооружением. В Порт-Артуре прославится при спасении команды миноносца «Страшный», о котором мы уже говорили. Но более своими подвигами на сухопутном фронте. Один из немногих морских офицеров получит орден Св. Георгия 4-го класса еще во время обороны крепости. В конце обороны будет тяжело ранен, контужен и избежит плена.

Выздоравливать будет уже в Петербурге на Балтийском флоте, где продолжит службу после окончания Курсов подводного плавания. Станет отличным подводником, старпомом лодки «Аллигатор» и командиром лодки «Дракон». Служит отлично и с повышением переводится в надводные силы, где быстро дорастет до капитана 2-го ранга командира эсминца «Генерал Кондратенко», чем особо гордился. В Первую мировую войну в 1915 году капитан 1-го ранга вернется в подводный флот командовать бригадой дивизии подводного флота Балтики. Контр-адмирал. После революции уедет в Финляндию, потом в Эстонию, где в 1918 году умрет от свирепствовавшей испанки. Помимо ордена Св. Георгия и Золотого оружия «За храбрость» кавалер многих русских орденов. Герой!

Моряки же предложили использовать морские минные аппараты для стрельбы с суши торпедами и доказали эффективность этого средства борьбы с живой силой. В крепости возникло негласное соперничество за создание лучших средств обороны, и Кондратенко поощрял это. Не успел он дать добро предложению капитана 26-го полка Шметило об использовании запаса ружей Манлихера, как мичман Власьев представил еще одну отличную идею. Шметило ввиду острого дефицита пулеметов предложил связывать винтовки по пять в одном станке и использовать их как своеобразную митральезу. Власьев же стал родоначальником разработки нового грозного оружия – миномета. Для стрельбы шестовыми минами он приспособил тело 47-мм морского орудия, установленного на лафете трехдюймовой полковой пушки. Окончательно обосновал и развил идею создания миномета еще один соратник Кондратенко – капитан Гобято.

40-летний капитан 26-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Игнатий Брониславович Шметило погибнет в Порт-Артуре во время третьего штурма крепости, оставив на память о себе именно свой уникальный «винтовочный пулемет».

24-летний минный офицер минного заградителя «Енисей», броненосцев «Цесаревич» и «Победа» мичман Сергей Николаевич Власьев для начала отметился в Порт-Артуре как связист. Сын контр-адмирала, Морской корпус, гардемарин, кругосветка, мичман и Минный офицерский класс. Здесь он станет учеником преподававшего в классах родоначальника радио А. С. Попова и доставит в Порт-Артур первую радиостанцию «Попов – Дюкрете» за несколько суток до начала войны. В боях за крепость проявил себя как отличный минный офицер на кораблях и на суше, как один из изобретателей совершенно нового оружия – миномета, разделив эту славу с капитаном Гобято. Накануне капитуляции прорвется на минном катере в китайский порт Циндао. За артурские подвиги получил сразу четыре ордена от Св. Анны до Св. Владимира.

После войны, как и его сотоварищ Подгурский, пойдет в подводники и станет одним из первых 25 офицеров-подводников русского флота. Именно он будет назначен командиром самой современной лодки «Акула» еще во время ее строительства с чином капитана 2-го ранга. Первую мировую войну начнет командиром той самой «Акулы», а закончит командиром дивизиона подводных лодок. Что-то нарушилось в его блестящей безупречной карьере, но он так и останется капитаном 1-го ранга. В Гражданскую войну уйдет к Деникину. Потом эмиграция, Константинополь, Марсель, Париж, работа таксистом и в Военно-морском кружке. И все время горько тосковал по родине, рвался, просился в Россию. И почти добился своего. Уже после Отечественной войны получит-таки в 1955 году советский паспорт, но скоропостижно умрет от сердечной недостаточности. Удивительная и трагическая судьба героя, моряка, изобретателя.

Соавтор Власьева, 29-летний капитан Леонид Николаевич Гобято, уже упоминался нами во время отличной артиллерийской атаки его батареи под Цзиньчжоу. Сын таганрогского дворянина, он успеет до начала войны окончить Московский кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище с отличием. Отсюда и первая офицерская служба в лейб-гвардии артиллерийской бригаде. Потом Михайловская артиллерийская академия и тоже по 1-му разряду. Впереди блестящая карьера, если бы не две нелепые дуэли с сослуживцами. Дуэли закончились примирением, но Гобято оказался перед войной на самом Дальнем Востоке, на Квантунском полуострове капитаном, командиром полубатареи 3-й батареи 4-й артиллерийской бригады. Отличился под Цзиньчжоу и уже во время боев за крепость тяжело ранен в ногу с откомандированием в штаб крепостной артиллерии, где и проявился его конструкторский талант – создателя первого миномета. За свои подвиги в войне получит те же ордена, что и Власьев, да еще орден Св. Георгия и Золотое оружие «За храбрость».

После войны преподавал на артиллерийских курсах, начальник артиллерийского полигона. Автор многих работ по артиллерии, полковник. В Первую мировую войну генерал-майором командует 32-й и 35-й артиллерийскими бригадами. При обороне Перемышля лично возглавил штыковую атаку пехотного полка, смертельно ранен. Герой. Посмертно получит чин генерал-лейтенанта артиллерии, но в военной истории до сих пор остается изобретателем первого миномета.

Сапер Дебогорий-Мокриевич изобрел осветительные гранаты. Вместе с моряками предложит пропускать электрический ток через колючую проволоку. 26-летний поручик, перворазрядный выпускник Николаевского инженерного училища в Порт-Артуре станет георгиевским кавалером. В Первую мировую войну полковником командует саперной бригадой. В Гражданскую войну будет на стороне белых и красных – у Колчака и у Блюхера. Умрет от тифа в 1922 году.

В дни, полные тревог и забот, с одной из китайских шхун в Порт-Артур прорвался офицер Маньчжурской армии. Он доставил пакет от Куропаткина. Командующий спешил поздравить артурцев с первыми победами и посылал выписку из высочайшего повеления. Государь император назначал Стесселя своим генерал-адъютантом «с награждением орденом Святого Георгия 3-го класса за бои под Цзиньчжоу». За эти же бои Фок вместо суда получает Золотое георгиевское оружие. Немедленно был отдан приказ по гарнизону. Начались торжественные молебны. В среде боевого офицерства вести из главной квартиры вызывали, мягко говоря, недоумение и прямые насмешки. В Офицерском собрании не таясь говорили, что единственно верное в приказе – высочайшее повеление считать месяц службы в Порт-Артуре за год. Сам Стессель принял повышение в чине и награду как должное и сразу развил кипучую деятельность. Пользуясь затишьем, впервые выехал на самый безопасный участок обороны. Результатом стал его нелепый приказ, запрещающий всякие вылазки во избежание ненужных потерь.

Кондратенко попытался было оспорить приказ, но новоиспеченный генерал-адъютант и слушать ничего не хотел. Сам Кондратенко чинов и наград не получил. Зато удостоился лучшей награды – благодарной памяти человеческой. Участник обороны Ф. И. Булгаков позже запишет: «И вот эта-то энергия, неиссякаемая, неутомимая, и «двигала горами» в Порт-Артуре. По званию начальника сухопутной обороны генерал ежедневно посещал форты, укрепления, батареи, бывая преимущественно там, где в данный момент обороноспособность была слабее, а стало быть, и более опаснее. Почти ежедневно бывал он на батарее № 18, возле которой шло изготовление ручных бомб; заглядывал в порт, где шла кустарная выделка орудийных снарядов; не артиллерист по службе и образованию, он заглядывал и в арсенал, чтобы в одном углу его найти станины, а в другом – колеса, в третьем – тело орудия, в четвертом – снаряды и с милой ласковой улыбкой попросить все это как-нибудь собрать и устроить «и таким образом, дать крепости новое орудие взамен подбитого. Он именно всегда и всех просил, а не приказывал, и эти просьбы исполнялись всеми свято, как самое строгое приказание».

В это время произошла неожиданная трагедия под Ляояном. В Порт-Артуре не знали, что мы бездарно упустили возможную и так нужную победу, что дальше им предстоит рассчитывать только на себя. Заканчивался месяц сравнительно спокойной жизни. На передовых позициях иногда вспыхивала ружейно-пулеметная перестрелка. Иногда она перерастала в артиллерийскую дуэль. Даже запахло мирной жизнью. Открылись неразрушенные бомбардировкой магазины, принимали посетителей гарнизонные Офицерское и Морское собрания. Среди чахлых кустов парка Этажерка под духовой оркестр начали прогуливаться посетители. В основном военные.

В эскадре тоже произошли большие изменения. После долгих дебатов и переписки Алексеев наконец освободил от исполнения должности адмирала Ухтомского. Во главе эскадры встал произведенный в контр-адмиралы бывший командир крейсера «Баян» Вирен. Особыми флотоводческими талантами этот офицер тоже не блистал, но зато отличался зверским отношением к нижним чинам. За что в 1917 году матросы Балтийского флота растерзают его в первую очередь. К тому же очень скоро 2 сентября он направит Алексееву пространное донесение, суть которого сводилась к тому, что попытка прорыва эскадры во Владивосток невозможна. С этого времени наместник больше не требовал выхода эскадры в открытое море.

К концу августа японские осадные работы заметно продвинулись вперед. Так, от форта № II неприятельские траншеи находились в 400 шагах, от капонира № 3 – в 300. Перед Водопроводным и Кумирненским редутами сапы располагались на удалении не более 100 шагов. Следуя примеру русских, для пополнения осадного парка Того передал с судов несколько скорострельных пушек. 1 сентября в порт Дальний пришел первый транспорт с 11-дюймовыми осадными орудиями. Сгружались они на тех самых причалах, которые в свое время так неожиданно подарил им Фок, и отправлялись на фронт, где устанавливались на специальные бетонные платформы.

Победа японцев под Ляояном ускоряла события. Японский Генеральный штаб, окрыленный успехами в Маньчжурии, не стал дожидаться установок сверхмощных орудий, а приказал вторично «штурмовать русскую твердыню». Да и сам Ноги спешил побыстрее реабилитироваться за прошлую неудачу. На этот раз он решил нанести удар по двум направлениям: через Водопроводный и Кумирненский редуты на севере, а также в направлении гор Длинная и Высокая. На севере готовилась наступать 1-я дивизия, на западе – части 9-й дивизии с приданной ей 1-й резервной бригадой.

В крепости на передовых позициях Северного фронта к тому времени находилось 16 рот из разных полков, несколько отдельных взводов и три охотничьи команды. Из них Водопроводный редут обороняла одна рота. Кумирненский редут – рота и отдельный взвод. Траншеи между редутами также занимали до роты стрелков и охотничья команда. В резерве находились две роты моряков.

На Западном фронте сил было побольше. Длинную обороняло пятьрот различных полков, рота Квантунского экипажа и охотничья команда. На Высокой располагалось три роты стрелков и рота моряков, и в тылу было до восьми рот стрелков с 14 полевыми орудиями. На главных направлениях японцы превосходили нас по личному составу более чем в три раза, а на некоторых участках – и в десять раз.

Утром 6 сентября осадная артиллерия начала мощную бомбардировку Восточного фронта, но мы не клюнули на эту удочку и не передвинули из резерва ни одного солдата. Поиски разведчиков все-таки принесли свои плоды. Сопоставляя их данные о продвижении японских войск с расположением инженерных сооружений, Кондратенко без труда понял, что Ноги будет атаковать в центре и на западе. Договорившись с генералом Белым, что тот возьмет на себя контрбатарейную борьбу на Восточном фронте, Кондратенко с Науменко отправился на форт № III. Его предположения подтвердились, едва они прибыли на командный пункт коменданта форта, ибо сразу началась отчаянная канонада. Был полдень, по редутам стреляло одновременно до 40 осадных и до 50 горных пушек. Японцы подтянули горные орудия почти к самому Водопроводному редуту и с расстояния в 100 шагов начали расстреливать его укрепления. За минуту на редуте разрывалось до 14 снарядов. Многие из них давали при разрыве клубы черного дыма от сгоревшего мелинита, которые просто травили защитников редута. Отравленные ядовитыми мелинитовыми газами, они находились в состоянии столбняка. За шесть часов обстрела в район Водопроводного редута упало более тысячи снарядов, которые превратили укрепления в груду дымящихся развалин; обломки дерева, камни, брустверы и блиндажи были срыты до основания, молчали две пушки, не работала связь. В это время начальник участка подполковник Бутусов доложил, что японцы поднялись в атаку. Кондратенко приказал немедленно открыть отсечной огонь с форта № III, укрепления № 3, Курганной и Перепелиной батарей. Артиллеристы стреляли великолепно. Через полчаса атака захлебнулась. Через час все повторилось. С той лишь разницей, что в дело вступили оставшиеся в живых защитники редута.

В 6 часов вечера, когда японцы, подтянув полевые орудия, сбили последний русский пулемет, они впервые ворвались на редут. Врага встретили всего 30 оставшихся в живых стрелков. Под командой унтер-офицера Трофима Бирюкова смельчаки ударили в штыки и сбросили японцев в ров. Но силы были слишком неравны. К 8 часам вечера японцы заняли передний фас редута и поставили там пулемет. Бутусов, используя все резервы, контратаковал до шести раз за вечер, но безуспешно. В полночь, когда в руках у защитников оставался лишь кусочек западного фаса, начальник участка обратился к Кондратенко с просьбой оставить редут. Укрепления превратились в груду дымящейся земли, в ротах оставалось в строю до 10 человек. Кондратенко ответил: «Если есть какая-нибудь возможность держаться с надеждой на успех, то представляется вашему усмотрению оставаться на занимаемой теперь позиции».

Надежды на успех, однако, не было. В 3 часа 47 минут Кондратенко отдал приказ оставить Водопроводный редут. Бутусов с остатками рот отошел. Это предопределило и судьбу Кумирненского редута, который был занят японцами к утру 7 сентября, но на этом все их атаки прекратились, как и артиллерийский огонь. Тяжесть борьбы перемещалась на другой участок фронта.

Кондратенко больше всего беспокоило западное направление и особенно гора Высокая – ключевая точка всей обороны, которую он так и не успел укрепить должным образом. Когда в середине дня начался интенсивный обстрел Высокой и Длинной гор, Кондратенко понял, что настал черед и этих укреплений. Оставив для связи подполковника Науменко, он отправился на форт № IV, поближе к командному пункту начальника участка подполковника Ирмана. Успел добраться до нового места, получить и обработать несколько донесений, а артиллерийский обстрел все не кончался. Канонада длилась более трех часов. Но японские артиллеристы стреляли плохо: на Высокой разрушили только три блиндажа, подбили одно орудие и пулемет. В шестом часу вечера до полка пехоты атаковали позиции на Длинной горе, но их остановили. Атаки продолжались весь вечер. На отдельных участках они перерастали в рукопашные схватки. Успеха японцы так и не добились. Кондратенко направил на Длинную приказ держаться до последнего, и защитники выполнили его с честью. Ночью атаки прекратились, но ружейно-пулеметная перестрелка продолжалась до утра. Ночью японцы пытались отдельными группами просочиться сквозь нашу оборону, но сторожевые охранения были начеку и вовремя успевали забрасывать изготовившегося к броску противника бомбочками. В Порт-Артуре уже успели оценить это изобретение. С утра опять начались непрерывные атаки, перемежающиеся артиллерийскими налетами. В ротах, оборонявших гору, в живых осталось по 10–12 человек. Кондратенко еще направит на Длинную роту Квантунского экипажа, но только для того, чтобы прикрыть организованный отход наших войск с позиции.

На главном направлении у Высокой горы события развивались несколько иначе. К началу штурма укрепления на Высокой горе представляли из себя две линии стрелковых траншей с проволочными заграждениями, которые опоясывали вершину, где располагались две батареи. Атаку Высокой японцы начали через полчаса после Длинной, примерно такими же силами. И, несмотря на большие потери, с трудом приближались к проволочным заграждениям.

С наступлением темноты атаки прекратились. Японцы отошли на исходные позиции. В том, что на этом дело не кончится, были уверены все, от генерала до нижнего чина. Ночью на нейтральной полосе заметили движение. Посланные на разведку охотники притащили в штаб Ирмана полузадушенного японского унтера. Тот, не запираясь ни секунды, доложил, что командовал группой пехотинцев, оставленных для проделывания проходов в колючей проволоке. В 5 часов утра, едва забрезжил рассвет, бой возобновился с прежней силой. Обе стороны не раз сходились в рукопашной схватке. В дело шло все: штыки, тесаки, приклады, лопатки, а то и просто камни. Нередко противников разделяли только горы трупов, через которые они перебрасывались бомбочками. К 9 часам атаки захлебнулись. В дело вступила осадная артиллерия, наращивая силу огня. В середине дня затих бой на Северном фронте у редутов, замолчала и Длинная. Только на Высокой свирепствовал все истребляющий огонь. Гора дышала и клокотала, как вулкан.

Кондратенко приказывает начальнику обороны Восточного фронта генералу Надеину, заменившему больного Горбатовского, переправить на левый фланг пять рот из своего резерва. Четыре роты и батальон моряков вызывает из общего резерва. Кондратенко, оголяя некоторые участки фронта, шел на осознанный риск. Еще продолжалась артиллерийская дуэль на Восточном фронте, еще стреляли пушки на севере, а он уже сосредотачивал все силы для защиты Высокой. В критический для обороны крепости момент он был непримирим. Куда девался ставший уже привычным милый и добрый генерал. Наперекор решениям Смирнова, не спрашивая разрешения у Стесселя, тем более Фока, Кондратенко действовал так, как подсказывала ему совесть, как требовал воинский долг и сложившаяся обстановка. А она все ухудшалась. Особое беспокойство вызывало отсутствие докладов от Ирмана и коменданта Высокой капитана Стемпневского. К огню осадных батарей присоединились две японские канонерки, 9-дюймовые снаряды которых сносили целые участки траншей, рвали проволоку, засыпали блиндажи.

Кондратенко постоянно требовал сведений о перемещении японских резервов. Телефонная связь давно не работала. А пешие связные, конечно, не успевали за динамикой боя. Верхом же под таким огнем двигаться было невозможно. Японцы накапливались у подножия горы в мертвом пространстве. Наконец пришло донесение от Ирмана. Полковник докладывал: «Высокая сильно бомбардируется с моря и с суши бризантными, лидитными бомбами и шрапнелью. Капитан Стемпневский 1-й доносит, что еще держится, но просит подмоги. Есть две роты, но их взять нельзя; они обеспечивают линию. Прошу прислать помощь. Положение серьезное. Желал бы посоветоваться с вами и доложить вам лично. Отлучиться не могу, не найдете ли возможным сегодня приехать ко мне в штаб».

Кондратенко тотчас отправился к подножию Высокой в штаб Ирмана и уже через полчаса вместе с ним был на вершине горы. В тыл срочно поскакал адъютант с приказанием направить на Высокую три резервные роты. На горе творилось невообразимое. Обстрел стих, но снаряды продолжали изредка рваться на склонах. Изрытая воронками земля, казалось, сочилась кровью и смутно дымилась. Но из этой земли, как призраки, стали появляться люди, среди которых не было какой-либо растерянности и подавленности. Спокойствие и деловитость, с которой стрелки и артиллеристы принялись за расчистку траншей, подготовку к стрельбе орудий и боеприпасов, вызывали чувство восхищения. Группа матросов тащила на руках какой-то аппарат, и Ирман объяснил, что это лейтенант Подгурский готовится применить торпедную атаку на японцев. А вскоре появился и сам Подгурский среди моряков, которые катили на самодельной тележке сигарообразную торпеду. Лейтенант подбежал к генералу для доклада, но нарастающий свист японского снаряда заставил всех броситься врассыпную. Начиналась новая атака, новый штурм Высокой.

Генерал Ноги решил окончательно разделаться с русским укреплением и бросил в бой сразу две тысячи солдат. Сомкнутым строем, при развернутых знаменах, с офицерами впереди двинулись японцы на гору. Командовал колонной лично генерал Масумура. Психическая атака насторожила замерших в ожидании защитников горы, горстки смельчаков, окопавшихся на ее склонах. Уже были различимы перекошенные лица японских солдат, когда слабо выстрелил, скорее хлопнул минный аппарат. Длинное тело торпеды, описав крутую дугу, врезалось в самую гущу врагов. Чудовищный взрыв разорвал колонну надвое, сразу на дрогнувших японцев обрушился шрапнельный огонь. В сплошной стене наступающих стали возникать просветы, колонны остановились. Но психическая атака не кончилась, а повторялась еще и еще раз. После третьей, когда на Высокую подошли три резервные роты и положение несколько упрочилось, Кондратенко уехал с горы. С позиций срочным порядком отправляли раненых. Людей на руках спускали с юго-восточного склона, грузили на стоящие у подножия самодельные платформы и под русскую «Дубинушку» стрелки толпой катили их в сторону далеких огней Порт-Артура. Платформы эти вместе с узкоколейкой остались со времен подвоза сюда морских орудий.

Кондратенко еще не успел добраться до штаба Западного участка, когда японцы начали новые атаки, и он тут же послал в бой новый резерв из моряков. В два часа ночи японцы все-таки прорвали первую линию обороны и завязали бой на второй. В шесть часов утра штурмовая колонна, личный состав которой успел уже поменяться три раза, прорвалась-таки через вторую линию траншей к блиндажам. Но все решила посланная генералом десантная рота моряков, направленная с Восточного фронта. Моряки как снег на голову упали на завязших в рукопашной японцев. Их штыковая атака оказалась сокрушающей. Японцы бежали, оставив не только вторую, но и первую линии обороны. Не последнюю роль сыграл здесь прекрасно организованный отсечной огонь с флангов.

Позже сами японцы в официальной истории признают, что к этому моменту их подразделения на горе потеряли связь с тылом. Это не позволило японскому командованию вовремя подбросить резервы. Да и сами войска, лишившись почти всех офицеров, стали неуправляемы и легко поддались панике. Там же будет записано: «…находясь под орудийным и ружейным огнем неприятеля с фронта и флангов, осыпаемая градом бомбочек, колонна была почти полностью уничтожена».

Начался новый день. Артиллерийский обстрел горы усилился. Эффективность огня стала более высокой, потому что начал действовать корректировочный пункт на Длинной горе. Кроме того, там же обнаружилось несколько пулеметных точек, которые своим огнем практически полностью парализовали движение на наших позициях. В этих условиях Кондратенко блестяще производит весьма рискованный маневр. Днем, на глазах неприятеля, под прикрытием дымовой завесы, был полностью заменен весь гарнизон горы Высокой. Новым комендантом горы назначен штабс-капитан К. И. Сычев. Несомненно, шаг рискованный, но еще утром полковник Ирман докладывал, что обороняющиеся понесли большие потери и измучены непрерывными боями. Так, только в 16-й роте выбыло более половины личного состава. На гору потянулись все новые резервы с других участков. Это в корне изменило обстановку.

Вечером не спавший вторую ночь Кондратенко поехал на Высокую проверить исполнение своих указаний. Повторилась ситуация суточной давности, но уже было видно, что Ноги бросает в бой последние резервы. Всю свою энергию в эту ночь Кондратенко направил на организацию отпора утратившим ярость японским атакам. На гору постоянно подходили резервы. С Восточного фронта он перебросил два пулемета и одно скорострельное орудие. Весь Артур работал на Высокую. И не напрасно. К утру 9 августа Ноги окончательно увяз в бесплодных попытках прорвать нашу оборону, а Кондратенко, умело маневрируя резервами и огневыми средствами, постепенно склонял чашу весов на свою сторону. Последний его маневр, впоследствии прославивший русских артиллеристов, поставил окончательную точку во втором штурме.

Когда с постов Голубиной бухты доложили, что у подножия горы скопилась огромная масса японских пехотинцев, генерал приказал снять с Ляотешаня одну батарею и скрытно перебросить ее во фланг накапливающейся группировки. Артиллеристы штабс-капитана Р. В. Ясенского блестяще выполнили приказание: скрываясь за сплошной стеной гаоляна, они на руках выкатили орудия на прямую наводку и в упор ударили по врагу. Мастерство русских артиллеристов всегда вызывало удивление даже у противника, но теперь… В считанные минуты от трех японских батальонов остались только воспоминания.

«Наиболее блестящий образчик артиллерийского искусства, какой я когда-либо видел, дала русская батарея 9 сентября. От картечи этой батареи не ушел ни один солдат из наступающего отряда», – писал об этом эпизоде в книге «Великая осада» английский корреспондент при армии Ноги Норригард. В нашей истории есть такой отрывок: «В блиндаже, захваченном в ночь на 8 сентября, японцы все еще держались. Около часа 10 сентября Р. И. Кондратенко поручил лейтенанту Н. Л. Подгурскому попытаться выбить их оттуда пироксилиновыми бомбами. Эта задача была выполнена. Ползком, подобравшись к занятому японцами блиндажу, Подгурский с двумя солдатами бросили на крышу блиндажа несколько пироксилиновых бомб. Блиндаж был разбит. Японцы бежали».

Второй штурм Порт-Артура закончился новым поражением японской армии. Убедительно это показывает соотношение потерь только в боях за Высокую: с японской стороны – свыше 6 тысяч солдат и офицеров, с нашей – ровно в шесть раз меньше. В общем японцы потеряли 7,5 тысячи человек, мы – 1,5 тысячи. В одной из бесплодных атак погиб командир 1-й бригады генерал-майор Яммато. Позже японцы сами признают, что из 23 рот, предназначенных для штурма, после боев нельзя было сформировать и трех.

Генерал Ноги в очередной раз недооценил противника. Повторяя старые тактические ошибки, он вновь ударил растопыренными пальцами и не добился успеха. Правда, на Северном фронте японцы вплотную подошли к главным укреплениям крепости, а на западе с занятием Длинной горы получили хороший корректировочный пункт. Но прорвать главную линию русской обороны, то есть решить хотя бы ближайшую задачу, командующий осадной армией так и не смог. Все это не только повлияло на общую обстановку под Порт-Артуром, но и существенно подорвало морально-психологическую устойчивость японских солдат.

Во время войны, да и после ее окончания иностранные корреспонденты при армии Ноги, захлебываясь от восторга, говорили о беспредельной, прямо-таки фантастической преданности японских солдат божественному микадо, ради которого не задумываясь шли на смерть. Действительно, вся система воспитания и муштры делала из нижнего чина японской армии упорного в бою, храброго и преданного солдата. Смерть за императора считалась для японца высшим благом, но и эти люди после неудач второго штурма почувствовали глубокое разочарование и неуверенность в своих силах. В одном из писем родным солдат 1-й бригады писал: «Служба под Артуром тяжела, гоняют с одного места на другое, работы по горло, а успехов не видно; третий день берем какую-то горку и не можем взять; из полка более половины выбыло, офицеров совсем нет».

Вторая наша победа под Порт-Артуром не могла не отразиться на Большой земле. Всколыхнулись все – Куропаткин, Алексеев, да и в Петербурге. Писались новые списки награжденных, повышение в чинах. Но главное, даже Куропаткин почувствовал – оставаться в пассивной обороне просто неприлично. Тем более он уже имел под ружьем 194 427 пехотинцев, 18 868 кавалеристов, 758 орудий и 35 пулеметов. При этом, по данным нашей разведки, нам противостояло около 170 тысяч пехоты, около 7 тысяч кавалерии и 548 орудий японской армии маршала Оямы. И все же Куропаткин сомневался в целесообразности наступления. Более того, после Ляояна он не думал задерживаться и у Мукдена, намереваясь отвести Маньчжурскую армию к Телину. Он даже был готов пожертвовать собранными в Мукдене огромными запасами материальных средств, а также питавшими всю КВЖД Фушуньскими каменноугольными шахтами. И пошел бы, если бы не Алексеев, который заявил, что оставление Мукдена будет «слишком большим торжеством для неприятеля и значительно усилит престиж Японии для всего здешнего Востока и Китая в особенности». К тому же Алексеев все еще не отказался от попытки оказать хоть какую-то помощь Порт-Артуру. Куропаткин быстро понял, что это мнение не Алексеева, а самого государя императора. Он и сам, видя, что Ояма не думает его преследовать, решил остановить армию на линии реки Хуньхэ, оборудовать основные позиции под Мукденом и «оказать противнику упорное сопротивление с последующим переходом в контрнаступление». А навязчивое мнение вышестоящей инстанции привело его к мысли отказаться от контрнаступления уже в пользу наступления.

С окончательным сосредоточением 1-го армейского корпуса и прибытием на ТВД 6-го Сибирского корпуса у Куропаткина образовалась могучая силища в девять корпусов, а это по всем меркам более двух полноценных армий. Об армиях он не думал, а привычно развернул войска на фронте более 50 верст двумя отрядами – Западным и Восточным. Западный под командованием знакомого нам генерал-лейтенанта А. А. Бильдерлинга состоял из 10-го и 17-го армейских корпусов, отряда генерала Л. М. Дембовского в составе 5-го армейского корпуса и конницы генерала М. И. Грекова, которая обеспечивала правое крыло группировки. Штаб Бильдерлинга оставался в Мукдене. Восточный отряд под командованием генерал-лейтенанта Г. К. Штакельберга в составе 1, 2 и 3-го Сибирских корпусов обеспечивал левое крыло армии. По левому флангу Западного отряда проходила стратегическая железная дорога Ляоян – Мукден. В районе Мукдена базировались еще три корпуса – 1-й армейский генерал-лейтенанта Ф. Е. Мейендорфа, 6-й Сибирский генерал-лейтенанта Л. Н. Соболева и 4-й Сибирский генерал-лейтенанта Н. П. Зарубаева. Эти корпуса составляли общий резерв. Вообще Куропаткин никуда не торопился, через реку Хуньхэ неспешно наводилось около 15 мостов, что никак не ускоряло наступление. Скорее наоборот.

Ояма тоже никуда не спешил и оставался с войсками на достигнутом после Ляояна рубеже. На левом фланге находилась 2-я армия генерала Оку. В центре между железной дорогой Ляоян – Мукден и Янтайскими копями – 4-я армия генерала Нодзу и на правом фланге – 1-я армия генерала Куроки. Общий резерв с тяжелой артиллерией располагался в Ляояне. Перед левым флангом 2-й армии ближе к Хуньхэ выдвинулась 1-я кавбригада генерала Акиямы. Перед правым флангом у Баньяпузы – 2-я кавбригада генерала Канина. Гвардейская резервная бригада генерала Умесавы стояла у Баньяпузы. Ояма неспеша заканчивал перешивку железной дороги на узкую колею и не ожидал русского наступления. Вся его армия насчитывала 170 тыс. человек и 648 орудий на фронте в 60 верст. Штаб Оямы располагался в Синчене.

Важно отметить, что все сражение на реке Шахэ удивляет своей, мягко говоря, неподготовленностью с обеих сторон. План нашего наступления разрабатывался в штабе Куропаткина с привлечением штабов Западного и Восточного отрядов. Целая армия генштабистов, и тем удивительней результат этого коллективного творчества. Не надо быть большим стратегом, чтобы понять все несуразности плана.

Во-первых, четко не определены ближайшая и конечная задачи операции. Просто заявлено – нанести решительный удар и вытеснить противника за реку Тайцзыхэ. То есть фактически вернуть себе позиции под Ляояном. А что дальше? Где разгром японской армии, где прорыв к Порт-Артуру? Какой там прорыв, если уже в преамбуле Куропаткин требовал не только от командиров соединений, но и от командиров полков «действовать с большой осторожностью».

Во-вторых – выбор направления главного удара. Он наносился левым флангом армии с охватом правого фланга японской армии. При этом конечной целью была все та же река Тайцзыхэ, а железная дорога Дальний – Ляоян и морские коммуникации снабжения японских войск оставались далеко в стороне. Тыл японской армии не нарушался, ибо Куропаткин с компанией и не думали отрезать японцев от баз снабжения, тем более окружать. При этом большая часть нашей Маньчжурской армии была сосредоточена как раз около железной дороге на нашем левом фланге. Куропаткин объяснял это тем, что на направление главного удара он бросает «наиболее закаленные и опытные в боевом отношении войска. С ними можно отважиться на многое, что не под силу войскам, незнакомым с местной обстановкой и с нашим противником». Но эти действительно закаленные в боях сибирские дивизии до этого времени воевали только на равнине, а теперь предстояло воевать в совершенно неизвестных горах. А главное, сибиряки воевали все время в обороне, предстояло же наступать. А это совершенно другая война, совершенно другой опыт. Хотя у Штакельберга были серьезные силы – более 80 батальонов пехоты, 50 сотен и 198 орудий.

В-третьих, театр боевых действий наступления был практически неизвестен. Поспешно проведенная рекогносцировка и составление по ней карт маршрутов оказались более чем неточны. Вообще в эту войну так до конца и не были созданы мало-мальски точные топографические карты театров военных действий. В горной местности, где предполагалось наносить главный удар, это вызывало настоящую тревогу.

В-четвертых, Куропаткин решил наступать еще и всеми силами одновременно. При этом самому мощному Западному отряду генерала Бильдерлинга (77 батальонов, 56 эскадронов и 222 орудия) ставилась лишь очень ограниченная задача – всего лишь выдвинуться на линию реки Шахэ с возможным наступлением вдоль железной дороги Ляоян – Мукден. В первые же дни наступления войска Западного отряда должны были действовать только демонстративно. При этом Куропаткин отправил на правый фланг Западного отряда еще и целый 6-й Сибирский корпус (24 батальона и 96 орудий). Такие силы и только для демонстрации?

В-пятых, как и всегда, Куропаткин увеличил резервы. Общий резерв составляли 4-й Сибирский и 1-й армейский корпуса (56 батальонов, 20 сотен и 228 орудий), которые скучились на узком 12-верстном промежутке между Западным и Восточным отрядами. Мы все еще оставались в знаменитой наполеоновской парадигме «мощного резерва», с той лишь разницей, что Наполеон обязательно в критический момент вводил в бой, этот мощный резерв и разбивал наполовину ослабленного противника. Мы же, как и тридцать лет назад в войну с турками, оставляли резерв в бездействии. У Куропаткина это вообще был какой-то психологический пунктик.

В итоге получалось, что по решению Куропаткина наступление должны были поддерживать 350 орудий, а более 400 оставались в резерве и обрекались на бездействие. А горных пушек на направлении главного удара в горах было вообще минимум. Для главного удара выделялась примерно четверть всех боевых сил армии. Столько же на вспомогательном направлении. Половина же всех сил армии находилась в резерве, на охране тылов и флангов от несуществующих группировок противника. Какой уж тут успех наступления? И все же успех оставался возможен даже при таком раскладе, если бы Куропаткин действовал быстро, решительно, наращивая силу и мощь ударов. Но главные постулаты суворовской «Науки побеждать» так и остались у него в теоретических задумках.

Говорить о японских планах вообще не приходится, ибо маршал Ояма узнал о предстоящем русском наступлении фактически перед его началом. Оставаясь по-прежнему уверенным в слабости русского военного командования, он просто решил остановить русских мощным огневым поражением, быстро сосредоточив значительные артиллерийские силы на наиболее угрожающих участках. Для начала. А потом действовать в зависимости от обстановки.

Не буду подробно рассказывать о ходе операции, каждый час которой проанализирован подробно и хорошо известен заинтересованным лицам. Остановлюсь только на самых узловых моментах. Первым и главным из них будет то, что все наши и японские удары и контрудары практически сразу превратятся во встречные сражения, в которых наступали все. Виной тому стала все та же куропаткинская осторожность.

22 сентября Маньчжурская армия перешла в наступление по всему фронту. Уже на следующий день Западный отряд вдоль линии КВЖД вышел на реку Шахэ, форсировал ее и, замедлив движение, укрепился между реками Шахэ и Шилихэ. Бельдерлинг демонстрировал активность. Все по плану. А главные силы Штакельберга на направлении главного удара 23 сентября начали охватывать правый фланг армии Куроки. Вперед пошел 3-й Сибирский корпус. На самом левом фланге конные группы генералов Самсонова и Ренненкампфа вообще нацелились на дальний охват японского левого фланга с выходом на рубеж – река Тайцзыхэ у деревни Бэньсиху. И хорошо ведь продвигались. Но два этих кавалерийских генерала отметятся именно в эту войну полной несогласованностью действий. Особенно подводил соседа Ренненкампф, который закончит это соперничество ровно через 10 лет, когда в начале Первой мировой войны бросит армию Самсонова погибать в Августовских лесах Восточной Пруссии. Здесь же из-за разрозненных действий движение замедлили и задачу не выполнили.

Но более удивительно другое. Уже 24 сентября Штакельберг по приказу Куропаткина тоже остановился и начал разведку расположения противника. Это вместо того, чтобы одним броском сибирских корпусов разбить наголову всего-то одну бригаду генерала Умесавы, вставшую у них на пути у деревушки Баньяпуза и полностью не готовую к бою. Куропаткин был великолепен: «произвести разведку главной позиции и подготовиться занятием исходных позиций для наступления на фланг и в охват правого фланга главной позиции». За время этой трехсуточной так называемой разведки генерал Умесава вывел бригаду из-под удара и отвел ее на подготовленные позиции у конечного пункта нашего наступления деревни Бэньсиху, где и были сосредоточены главные силы армии Куроки. Перед нами на фронте в 20 верст стояла лишь ничтожная завеса японского арьергарда в 7 батальонов, а мы «проводили разведку».

Генерал Куроки, узнав о нашем наступлении и отходе Умесавы, немедленно перебросил ему на помощь 12-ю дивизию и кавбригаду генерала Канина. Один полк дивизии уже вечером подошел к все той же деревне Бэньсиху. Против нашего Восточного отряда, а это три Сибирских корпуса и кавалерия, Куроки смог выдвинуть только 19 батальонов, 12 эскадронов и 48 орудий. Орудий горных, что очень важно. Но все эти части подходили к передовой в разное время последовательно, и по всем законам войны Штакельберг без особого труда мог и должен был разгромить врага и вывести корпуса в долину реки Тайцзыхэ. Но Штакельберг опять получил приказ Куропаткина «удерживать вверенные ему войска на месте». И началось это бессмысленное топтание на месте под огнем японских горных орудий с горных позиций.

Как раз в это время 26 сентября маршал Ояма понял, что русские наступают всем фронтом, и решил отказаться от первоначального плана преднамеренной обороны и самому перейти в наступление на своем левом фланге у железной дороги. Куроки предписывалось стоять насмерть даже с потерей 12-й дивизии и бригады Умесавы. Ояма уже начал привыкать к тому, что русские в конце концов прекратят атаки, а сам он не просто ударит вдоль железной дороги, но силами 2-й армии Оку обойдет правый фланг русских любимым прусским обходом, охватом. 4-я армия Нодзу должна была бить вдоль железной и шоссейной дорог на деревни Шилихэ, Шахэ, Сахэпу. Ояма в очередной раз переоценил свои силы и недооценил русские. По-настоящему у него не хватало сил для такого удара, да еще и наступать сразу по двум направлениям. Он, как и раньше, потерял целый наш 6-й Сибирский корпус, что и привело к скорому разочарованию.

Куропаткин не долго держал в резерве 6-й Сибирский корпус, солдаты которого оставались только зрителями сражения нашего 17-го корпуса с дивизиями армий Ногу и Оку. Он бросает-таки в бой 6-й Сибирский корпус генерала Соболева и отряд генерала Дембовского на крайнем правом фланге армии с целью выхода во фланг и тыл 2-й японской армии. Но думал долго, упустил время, ибо с такой же охватывающей целью навстречу Соболеву уже наступал генерал Оку. Войска сошлись в смертельной схватке, и операция на реке Шахэ с этого времени превратилась во встречные сражения с переменным успехом. Итак, фрагментарно главное.

28 сентября сибирские стрелки 3-го корпуса и кавалеристы Ренненкампфа предприняли ночную атаку из Санизянцзы все на ту же Бэньсиху. На пути встала гора Лаутхалаза. Для артподготовки было привлечено всего 38 орудий из 198. Японцы имели здесь только 18 хорошо замаскированных горных пушек на крутых скалах с пристрелянными рубежами. Нам же приходилось в темноте тянуть на себе полевые орудия наугад, и артиллеристы просто не могли вести прицельный огонь. Японцы без труда отбили все атаки русской пехоты и кавалерии, лишенных огневой поддержки.

29 сентября Штакельберг собрался в ночь силами 1-го Сибирского корпуса атаковать перевалы Ченгоули и Тумынлин и тоже с малой артиллерийской поддержкой. Атака так и не началась, ибо японцы успели усилить свои позиции горной артиллерией и сосредоточенным огнем, потом контратакой принудили Штакельберга даже оставить с трудом занятые позиции. Куропаткин немедленно приказал отвести Восточный отряд на исходные рубежи. На этом закончился главный удар наступательной операции на нашем левом фланге. Между тем японские войска уже с трудом удерживали позиции, понесли огромные потери и с радостью остановили сражение. Куропаткин же переключил все внимание на свой правый фланг.

29 сентября он вводит в бой в промежутке между Восточным и Западным отрядом 1-й и 4-й армейские корпуса, которые вовремя подключились к 17-му и 10-му армейским корпусам, отбивающимся от наседавших войск 2-й и 4-й японских армий. Особенно примечателен встречный бой за деревню Эндолиулу, которую занимал 33-й полк 2-й японской армии, и Двурогую сопку. Эндолиулу мы брали, а Двурогую сопку обороняли. В официальной истории читаем:

«Для взятия этой деревни были выделены 139-й Моршанский полк и два батальона 140-го Зарайского полка, развернувшиеся в 21 час севернее Эндолиулу. В первой линии находились четыре батальона, два батальона составляли резерв. Не открывая стрельбы, русские войска ворвались в деревню с трех сторон. Японцы частично были перебиты, частично бежали. Русские организовали оборону деревни. Энергичная атака русских заставила японцев отложить штурм укреплений деревни Шилихэ.

Большая ночная атака японцев состоялась только на Двурогую сопку. Две бригады 10-й дивизии 4-й армии, усиленные резервным полком и четырьмя батальонами, в час ночи по световому сигналу атаковали сопку. Сопку обороняли всего шесть батальонов Новочеркасского, Царицынского и Самарского полков с 16 орудиями. Несмотря на то что превосходящие силы противника наступали бесшумно по выверенным днем направлениям, они не застали защитников Двурогой врасплох. К югу от нее, у деревни Танхайши, завязался ожесточенный рукопашный бой, и, только введя в бой все свои резервы, неприятель сумел вытеснить русских с их позиций. Развитие атаки на сопку с юго-запада шло более медленно, но здесь превосходство в силах было на стороне японцев. Потеряв 60 офицеров и 1250 солдат, он захватили Двурогую сопку, но моральный дух японцев был настолько подорван ночным боем, что генерал Нодзу приказал отвести 10-ю дивизию».

30 сентября развернулось встречное сражение дивизий 2-й армии генерала Оку с 6-м Сибирским корпусом и отрядом Дембовского. И здесь «нашла коса на камень». И опять Куропаткин отдает приказ перейти к обороне. Между тем маршал Ояма обнаружил-таки наш 6-й Сибирский корпус и, получив доклад о непрекращающихся атаках русских по всему фронту, догадался отказаться от охвата всего нашего правого фланга армией Оку. Это грозило уже охватом его собственного левого фланга и потерей своих железнодорожных коммуникаций. Но упрямству маршала не было предела, и он решил сосредоточить все силы на удар в центре вдоль основных железной и грунтовой дорог хотя бы для того, чтобы оставить за своими войсками левый берег реки Шахэ. Так начался последний решающий эпизод сражения на реке Шахэ – бой за Новгородскую и Путиловскую сопки. Остановлюсь на этом подробнее, ибо здесь до сих пор имеются разночтения.

Ох уж эти именные сопки. Мы уже говорили о бое за Нежинскую сопку, ничего не определявшую по большому счету в Ляоянском сражении. И вот новые сопки. Надо отметить, что долгое время даже в войсках и штабах путали название сопок. На самом деле сначала речь шла о так называемой «Сопке с деревом». Она находилась на левом берегу реки Шахэ в центре расположения наших войск и фланкировала всю прибрежную долину на запад и восток. Правее ближе к железной дороге возвышалась другая сопка, которая тоже являлась доминирующей высотой. Обе сопки спускались крутыми откосами к реке Шахэ у деревни Сихэян. Река здесь была неширокой и неглубокой – легко проходилась вброд. Сопки обороняли два полка – 86-й пехотный Вильманстрандский и 88-й пехотный Петровский 22-й пехотной дивизии из отряда генерала В. М. Новикова, взятые в общем резерве 1-го армейского корпуса.

На рассвете 3 октября дивизии 2-й японской армии, оторвавшись вправо от нашего 6-го Сибирского корпуса, открыли ураганный огонь из пушек и пулеметов по сопкам. Артиллерия 4-й японской армии ударила всеми стволами по деревне Шаланцзы, которую держали части 10-го армейского корпуса. Огонь был настолько плотен, силен, что наша пехота вынуждена была отойти на правый берег реки Шахэ около сопок к деревне Сихэян. Японцы немедленно сформировали мощный отряд в шесть батальонов с 30 скорострельными пушками под командованием генерала Ямады и одним броском захватили сопки. Сразу же разместив там артиллерию, они сверху вниз ударили по пехоте 22-й дивизии. Новиков был вынужден вывести свои войска и отойти к деревне Удьятунь. Японцы переправились через Шахэ. Пехотой заняли деревню Сихэян, но уже к вечеру Новиков одной штыковой атакой своих пехотинцев выбил их из деревни и отогнал на другой берег реки.

Ничего критичного в этих боестолкновениях для фронтовой обстановки не было, но Куропаткин (в кое-то время. – С.К.) решил немедленно вернуть утраченные позиции. Для этого формируется ударная группировка из войск генерала Новикова и выделенной из общего резерва 2-й стрелковой бригады (19-й и 20-й стрелковые полки 5-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-майора П. Н. Путилова). Командир общего резерва генерал-лейтенант Гернгросс добавляет Путилову еще два пехотных полка и 36-й стрелковый полк из 2-го Сибирского корпуса Новикову. Общее командование этой мощной группировкой в 25 батальонов возлагается на генерала Путилова.

Путилов разбил группировку на отряд Новикова и собственный отряд. Все это происходило очень быстро, ибо войска находились буквально под рукой. По плану атаки Новиков со своими полками должен был атаковать «Сопку с деревом» фронтально. А Путилов со своими стрелками должен провести охватывающее наступление на эту сопку со стороны запада от второй сопки, которую еще тоже нужно было взять. Артиллерийскую подготовку начали задолго до атаки. В 15 часов батареи 22-й пехотной дивизии, две батареи 4-го Сибирского корпуса и одна казачья батарея ударили залпом по сопкам. Японцы ответили оттуда огнем.

В 16 часов 50 минут под сильным артиллерийскими и пулеметным огнем наша пехота пошла в атаку. Эта атака стоила много для пехотинцев Новикова. Все три командира полка были ранены. Вот что позже запишет участник боя В. И. Селивачев: «Подъем на сопку был в высшей степени труден. Если бы вздумали искать тут каких-нибудь целей, поддержек и резервов, то ошиблись бы в этом жестоко. Это была масса, впереди и сзади которой бежали остатки офицеров. Сзади для того, чтобы удержать людей от поворота. Четыре раза эта масса по крику одного «японцы бьют» поворачивала кругом, скатывалась к реке и только благодаря офицерам и лучшим унтер-офицерам снова поднималась наверх». Стрелки 36-го стрелкового полка уже в темноте с ходу ворвались в японские окопы и неукротимым штыковым ударом выбили противника из первой линии обороны. Точнее – перекололи. Но и сам полк, понеся тяжелые потери, остановлен Новиковым. Позже в донесении на бой будет указано: «Доказательства упорного штыкового боя на сопке очевидны. Некоторые из наших офицеров, подававшие пример и первыми ворвавшиеся в японские окопы, заколоты. Оружие наших убитых и оружие японцев носит следы отчаянной рукопашной схватки».

И тут вступил в дело отряд генерала Путилова. Переправившись через реку, Путилов обрушился на вторую сопку несокрушимым штыковым ударом сибиряков 19-го стрелкового полка. Уже к полуночи сибирские стрелки выбили японцев из окопов и заняли вторую сопку. Путилов направляет Новикову две роты своих стрелков, и в ночь на 4 октября Новиков коротким штыковым ударом добил-таки врага. «Сопка с деревом» тоже пала. Отряд генерала Ямады был уничтожен полностью. Утром на сопке было обнаружено только убитыми 1500 японских солдат и 17 офицеров, оставлено 9 полевых и 5 горных орудий. 2 пулемета. В тот же день японцы оставили деревню Шаланцзы и очистили все ранее взятые позиции.

Этот, прямо скажем, неожиданный успех вскружил головы не только в штабе Маньчжурской армии, но и в Петербурге. Действительно, в первый раз за полгода войны наши войска в наступлении наголову разбили целую усиленную артиллерией японскую бригаду и взяли в трофей артиллерийские орудия. Генерал Гернгросс, в подчинении которого и был сводный отряд Путилова, даже в собственном приказе отметил: «На донесение командующего армией о молодецком деле 3 октября Государь Император прислал Его Превосходительству следующую милостивую телеграмму: «С удовольствием разрешаю Вам наградить генерал-майора Путилова орденом Св. Георгия 4-й ст. Радостно было узнать о взятии неприятельских орудий и доблестном, как всегда, поведении горячо любимых Мною войск. Передайте им Мое «спасибо» и особенную похвалу 19-му Восточно-Сибирскому полку. Николай». Счастлив объявить войскам вверенного мне отряда эту царскую милость». Кстати, на каждую роту, сотню и батарею отряда выделили по шесть знаков отличия Военного ордена Св. Георгия, а всем нижним чинам по два рубля серебром.

Сопку, которую брал Путилов, назвали «Путиловской», а «Сопку с деревом» – Новгородской, так как большинство нижних чинов, бравших сопку, призывались из Новгородской губернии. Трудно сказать, почему не удостоился такого почета штурмовавший эту сопку генерал-майор Владимир Михайлович Новиков, временно заменивший прямо перед началом битвы за сопки заболевшего начальника 22-й пехотной дивизии генерала В. К. Афоносовича. Может, из-за того, что первый удар его полков не достиг цели. Но уже через какие-то пару часов он добыл-таки победу и, в сущности, командовал не хуже Путилова. 53-летний Владимир Михайлович за войну получит только орден Св. Анны 1-го класса с мечами, чин генерал-лейтенанта и будет уволен из армии по болезни в 1907 году. Через десять лет умрет от атеросклероза в собственной постели. А вот Путилов в один момент стал, как сейчас бы сказали, «мегазвездой» в армии и по всей России.

50-летний генерал-майор Павел Николаевич Путилов прошел обычный путь русского дворянина, офицера – Нижегородский кадетский корпус, Павловское военное училище окончил по 1-му разряду и поэтому выпущен в лейб-гвардии Гренадерский полк, с которым воевал в Русско-турецкую войну героем орденоносцем орденов Св. Анны и Св. Станислава. Таких офицеров было много. До нашей войны выслужил еще два ордена Св. Владимира и командование 2-й бригадой 22-й дивизии. В армии был известен спокойным нравом, командирской смекалкой и шикарными длинными усами.

В бою за сопки лично возглавил ночную штыковую атаку 19-го полка и получил тяжелую контузию головы. Награжден орденом Св. Георгия 4-го класса и Св. Станислава 1-го класса с мечами. После войны получит чин генерал-лейтенанта и в командование дивизию в Омском военном округе. Контузия не позволила долго продолжить службу, и он ушел в отставку, поселившись в городе Кузнецке, где спокойно проживал до самого начала Гражданской войны. В 1918 году станет начальником гарнизона города Кузнецка по приказу А. В. Колчака. В октябре 1919 года будет захвачен в плен партизанами отряда И. Е. Толмачева. По версии партизан расстрелян. По свидетельствам же очевидцев: «выведен раздетым на мороз, привязан между плах и распилен двуручной пилой заживо на части». Ужасы Гражданской войны с обеих сторон неисчислимы. О том, что это герой некогда знаменитой Путиловской сопки, долго молчали, но в наше время в день города Новокузнецка в 2003 году П. Н. Путилову будет поставлен памятник. И слава Богу!

Путиловская сопка надолго заполнит страницы различных газет и журналов тысячами фотографий, рассказов, записок. Знаменитый в то время иллюстрированный журнал «Нива» прославлял сопку даже в 1905 году. Очень хотелось стране таких вот побед. Но в целом частный успех боев за сопки не изменил общего итога операции на реке Шахэ. И мы, и японцы оставались на занимаемых рубежах и продолжили укреплять свои позиции, полностью перейдя в фазу позиционной войны, которая продолжалась фактически до начала последнего крупнейшего сражения войны под Мукденом. Куропаткин не скрывал удовлетворения от данной ситуации. Во-первых, он впервые вышел из сражения без отступления. Во-вторых, в конце концов государь убрал с Дальнего Востока адмирала Алексеева, ликвидировал наместничество. Куропаткин оставался единоначальником на сухопутном ТВД. А морская сила 2-й Тихоокеанской эскадры была еще далеко в океанских просторах. Его даже не смущали наши потери в 41 437 человек, из них убитыми 4870. Японцы, по их данным, потеряли убитыми столько же, а ранеными в два раза меньше нашего. Цифры весьма сомнительны. Так не бывает. Но и они не дают нам забыть, что это все-таки была не шахматная партия, а жестокая война с ее невероятными примерами героизма, обязательной тяжелой военной работой, смертью, грязью и безалаберностью.

Хочу привести лишь несколько примеров из воспоминаний участников боев на реке Шахэ, как героических, так и позорных. Кто что видел в этих боях.

Вот удивительный, но абсолютно русский подвиг простого солдата: «Разъезд 3-й сотни 1-го Оренбургского казачьего полка доставил однажды письмо, положенное на видном месте. Около письма была найдена также записка на китайском языке, в которой было сказано, что китайцы не должны уничтожать этого письма, адресованного в русскую армию. Оно было написано на русском языке. Вот его подлинный текст:

«Запасной солдат Василий Рябов, 33 лет, из охотничьей команды (разведки. – С.К.) 84-го пехотного Чембарского полка, уроженец Пензенской губернии, Пензенского уезда, села Лебедевки, одетый, как китайский крестьянин, 27 сентября сего года был пойман нашими солдатами в пределах передовой линии. По его устному показанию, выяснилось, что он по изъявленному им желанию, был послан к нам для разведывания о местоположениях и действиях нашей армии и пробрался в нашу цепь 27 (по русскому стилю 14) сентября чрез Янтай по юго-восточному направлению. После рассмотрения дела установленным порядком Рябов приговорен к смертной казни. Последняя была совершена 30 сентября (по русскому стилю 17 сентября) ружейным выстрелом. Доводя об этом событии до сведения русской армии, наша армия не может не высказать наше искреннейшее пожелание уважаемой армии, чтобы последняя побольше воспитывала таких истинно прекрасных, достойных полного уважения воинов, как означенный рядовой Рябов. На вопрос, не имеет ли что высказать перед смертью, он ответил: «Готов умереть за царя, за отечество, за веру». На предложение: мы вполне входим в твое положение, обещаемся постараться, чтобы ты так храбро и твердо шел на подвиг смерти за «царя и отечество», притом, если есть что передать им от тебя, пусть будет сказано, он ответил «покорнейше благодарю, передайте что было…» и не мог удержаться от слез. Перекрестившись, помолился долго в четыре стороны света с коленопреклонениями, и сам вполне спокойно встал на свое место… Присутствующие не могли удержаться от горячих слез. Сочувствие этому искренно храброму, преисполненному чувства своего долга, примерному солдату достигло высшего предела». Подписано: «С почтением капитан штаба японской армии». Это письмо удивительно и тем, что открывает, пожалуй, последние рыцарские поступки противников в современной войне.

Или почти юмористические сцены позиционной войны: «Наши войска и японские стоят друг от друга очень близко, так что днем ни те, ни другие не могут высунуть головы из окопов: сейчас же пуля! От скуки начали забавляться: наши выставили чучело, японцы тоже, и открылась состязательная стрельба. Если наш попадет, японцы поднимают на палке белый флаг, если нет – черную палку; таким же сигналом и наши отмечают японскую стрельбу. Между позициями обеих армий протекает узкая река Шахэ; водица бежит чистенькая такая, иногда пить хочется. Японцу и русскому, решившему подойти к речке, грозит одинаково смерть. Вот в одном месте как-то и условились: дадут сигнал наши, японцы ответят – и идут наш и японец без оружия с ведрами за водой, отдадут друг другу честь, наберут воды и расходятся к своим позициям; стрельбы не производится. Несколько раз так делали, все шло хорошо, но однажды не стерпела русская душа и давай ругать японца, а тот маленько по-русски смекал, да и оскорбился, стал отвечать. Русский кричит: «давай на кулачки!» Тот согласился; река мелкая, живо один перескочил и пошло дело – и кулаками и ведрами. А с позиций на это единоборство обе армии любуются. Кончилось тем, что с окровавленными физиономиями явились бойцы каждый к своим позициям».

Но есть и много горьких, ужасных свидетельств: «В углу сидел пробитый тремя пулями унтер-офицер; он три дня провалялся в поле, и его только сегодня подобрали. Блестя глазами, унтер-офицер оживленно рассказывал, как их полк шел в атаку на японскую деревню.

– Из деревни стрельбы не слыхать. Командир полка говорит: «Ну, ребята струсил япошка, удрал из деревни! Идем ее занимать». Пошли цепями, командиры матюкаются: «Равняйтесь, подлецы! Не забегай вперед!» Ученье устроили; крик, шум, на нас холоду нагнали. А он подпустил на постоянный прицел, да как пошел жарить… Пыль кругом забила, народ валится. Полковник поднял голову, этак водит очками, а оттуда сыплют! «Ну, ребята, в атаку!», а сам повернул коня и ускакал…»

Или санитарные поезда. «Подходил поезд, сверкавший царским великолепием. Длинные белые вагоны, зеркальные стекла; внутри весело, чисто и уютно; раненые в белоснежном белье, лежат на мягких пружинных матрацах; везде сестры, врачи; в отдельных вагонах – операционная, кухня, прачечная… Отходил этот поезд, бесшумно качаясь на мягких рессорах, – ему на смену с неуклюжим грохотом становился другой, сплошь состоявший из простых товарных вагонов. Откатывались двери, раненых с трудом втаскивали в высокие, без всяких лестничек, вагоны и клали на пол, только что очищенный от навоза. Не было печей, не было отхожих мест; в вагонах стояли холод и вонь. Тяжелые больные ходили под себя; те, кто мог, вылезал из вагона и ковылял к отхожему месту станции. Поезд давал свисток и, дернув из всей силы вагоны, начинал двигаться. Раненые тряслись на полу, корчились, стонали и проклинали. Сообщения между вагонами не было; если открывалось кровотечение, раненый истекал кровью, раньше, чем на остановке к нему мог попасть врач поезда».

Мы вправе сами выбирать, какая правда войны нам более по нраву. Не стоит только забывать, что на войне бывает правда генеральская, солдатская, героическая, позорная, но все же – правда. На войне по-другому не бывает, но нормальный человек всегда будет искать в действиях своих войск именно высокое, героическое, даже смешное, а не ковырять жестокие раны военного лихолетья. Родину и мать не выбирают.

После неудачи второго штурма и полной неопределенности итогов сражения на реке Шахэ наступила оперативная пауза на всех фронтах. Маньчжурская армия переваривала нового главнокомандующего Куропаткина. Никто не сомневался, что пауза эта может затянуться надолго. Данные стратегической и войсковой разведок говорили о желании маршала Оямы сосредоточиться на пополнении войск личным составом, вооружением и материальными средствами. Впервые с начала войны с этим стали возникать трудности вполне объективного характера. Оказалось, что воевать вдолгую Япония не готова – истощались и очень быстро людские и материальные ресурсы. Передышка стала обязательной необходимостью.

Другое дело Порт-Артур. В Токио и штабе генерала Ноги просто недоумевали, почему при таком превосходстве в силах и средствах японцы не могут уже несколько месяцев даже местами прорвать оборонительную линию русских позиций. Атмосферу подогревал и «непобедимый адмирал» Того, который не мог толком подготовиться к сражению со 2-й Тихоокеанской эскадрой русских до тех пор, пока еще на плаву и в боевой силе оставалась порт-артурская эскадра. Токио бурлил миллионными демонстрациями воинствующих обывателей. Военный агент (атташе. – С.К.) при британском посольстве Д. Джеймс докладывал в Лондон: «Уличная толпа не переставала кричать, что надо сделать так, чтобы Порт-Артур пал; как это исполнить точно, не указывалось, но он должен был пасть, и немало триумфальных арок из зелени пожелтели и засохли, пока он все падал». Да и сам Ноги не думал ограничиваться начавшимися инженерными работами. Приближался день рождения божественного микадо, и он хотел еще до этого срока преподнести императору подарок в виде успешного, победного удара по Порт-Артуру.

Порт-Артур через неделю после окончания второго штурма праздновал день рождения супруги начальника укрепрайона Веры Алексеевны Стессель, на котором после торжественного молебна собралось все командование крепости и эскадры. Очевидцы события отмечали среди праздничного настроения озабоченный вид одного лишь генерала Кондратенко. Роман Исидорович, которому очередная после штурмовая пауза только прибавляла забот, и не скрывал тревоги…

Действительно, на сей раз передышка была чисто символической. Сразу после окончания атак японцы развернули в невиданных размерах земляные работы. День и ночь рылись траншеи, параллели, ходы сообщения к фортам крепости, особенно на северном и восточном участках. На этот раз все саперные работы прикрывались непрерывным огнем осадной артиллерии, что не только мешало оборонявшимся препятствовать этим работам, но и не давало возможности совершенствовать оборону собственных укреплений.

Окончательно оборудовав на Длинной горе наблюдательный пункт, японцы всерьез тревожили эскадру. Сначала, спасаясь от обстрелов, корабли пытались маневрировать по гавани, но вскоре были вынуждены отойти в восточный бассейн, а частью подойти ближе к берегу и укрыться от наблюдения.

Впервые серьезно встал вопрос с продовольствием. Кондратенко вспомнил вчерашний доклад Горбатовского о том, что в связи с ухудшением питания появилась цинга, которая неумолимо вырывала из рядов защитников все новые и новые жертвы. Тяготы окопной жизни начали постепенно давать о себе знать. Вспомнил и то, что, несмотря на этот доклад, уже представил Стесселю проект приказа о сокращении пайка фронтовикам до трети фунта конины в день. Кондратенко всегда благоговел перед торжеством Божественной службы, но сейчас чувство праздника, неизменно владевшее им в церкви, перебивалось важными заботами. Ничего хорошего он не ждал в самое ближайшее время.

Утром 16 сентября он читал депешу Куропаткина об итогах Ляоянского сражения. Главнокомандующий продолжал уверять в скором и энергичном наступлении Маньчжурской армии, но Кондратенко понимал: помощи ждать больше неоткуда. Впервые перед ним со всей остротой встал вопрос о судьбе Порт-Артура. Мысли о сдаче крепости он не допускал, но как образованный военачальник понимал, что в одиночку Порт-Артур долго не продержится и когда-нибудь наступит момент гибели. Надо было искать выход, посмотреть по-новому на роль и место крепости не только в общей системе боевых действий, но и войны вообще.

18 сентября японцы начали обстреливать крепость из 11-дюймовых гаубиц. Эффект от разрывов 20-пудовых снарядов был ужасен. Они свободно пробивали стены казематов, своды фортов, на открытой местности оставляли огромные воронки. Восемь снарядов попали в форт № II и нанесли серьезные повреждения. Бомбардировка окончательно обосновала ответ на долго мучавший его вопрос. На следующий день он представил Стесселю письмо, в котором писал:

«Ваше превосходительство, милостивый государь Анатолий Михайлович! В настоящее время, пока Порт-Артур держится, наши неудачи на других театрах войны нельзя еще считать особенно унизительными, но если к неудачам присоединится потеря Порт-Артура и находящегося здесь флота, то, в сущности, кампания безвозвратно проиграна и наш военный неуспех принимает унизительный для нашего государственного достоинства размер. Рассчитывать на своевременную выручку Порт-Артура нашей армией или флотом едва ли возможно.

Единственным почетным выходом является заключение теперь, до падения Порт-Артура, мирных условий, которые, несомненно, можно до падения Порт-Артура установить не унизительными для народного самолюбия.

Очень вероятно, что государю доносят о событиях, освещая их несколько вразрез с действительностью. Истинное, правдивое, верноподданническое донесение, может быть, устранит большую беду для нашей Родины.

Посему, как высший представитель здесь государственной власти и лицо, облеченное царским доверием, не признаете ли вы возможным шифрованной телеграммой на высочайшее имя донести об истинном положении дел здесь на Дальнем Востоке.

Настоящее письмо мое написано только ввиду постоянного сердечного отношения вашего ко мне и моей уверенности в необходимости такого шага для блага России.

С чувством самого глубокого уважения и искренней преданности остаюсь вашего превосходительства покорный слуга

Р. Кондратенко».

Обращаясь к Стесселю с подобным письмом, Кондратенко не мог предполагать, что уже через несколько месяцев современники оценят этот шаг как проявление большого гражданского мужества и государственного ума. Широко и смело охватив события, Кондратенко, по сути дела, предсказал их дальнейшее развитие и оказался прав. Последние же исследования доказывают, что Япония именно тогда начала понимать, что силы для ведения долгой войны у нее на исходе и мир, в принципе, был бы желателен. Стессель же, получив письмо Кондратенко, не понял из него ровным счетом ничего. Для него это была бомба замедленного действия, которую надо было постоянно носить в кармане. Последовать совету Кондратенко – значило бы подставить под удар свою карьеру, благополучие, ибо прямое обращение к царю означало бы несогласие не только с Куропаткиным и Алексеевым, но и с самим самодержцем. Об этом Стессель даже боялся подумать и просто посоветовал генералу выкинуть подобные мысли из головы.

20 сентября японцы вновь начали активные действия. На штурм это не походило, но бои развернулись жестокие. Атаковав ночью Сигнальную гору, они заняли ее. Только к утру с помощью крепостной артиллерии Кондратенко сумел вернуть эти позиции, чтобы уже больше не отдавать их до конца осады. Здесь впервые русские солдаты столкнулись с истинным лицом японской военщины. В отбитых окопах стрелки наткнулись на тела своих товарищей, зверски замученных самураями. Это была небольшая группа раненых, случайно в пылу боя оставленная в полуразрушенном блиндаже. Еще через четыре дня передовые отряды японской 11-й дивизии вошли в мертвое пространство форта № I. Началась минная война.

Получив первые доклады о работе неприятеля под землей, Кондратенко приказал немедленно приступить к контрминным мероприятиям. Руководителем работ он назначает своего давнего соратника, опытнейшего инженера подполковника Рашевского. Дальнейшие события покажут, что лучшего человека было не найти.

Активные действия пехоты противника несколько ослабли, но было ясно, что одними минными работами дело не кончится. Ноги должен был со дня на день начать новый штурм. В этих условиях, помимо тщательной подготовки к его отражению, дооборудованию укреплений, надо было еще тесней сплотить защитников крепости. После отказа Стесселя Кондратенко внутренне приготовился к тому, что придется сражаться до конца и, по-видимому, погибнуть вместе с крепостью… Любимая, повторяемая везде и всегда фраза: «Гарнизон крепости не сдается, но гибнет с ней», определила в эти дни весь смысл дальнейшего существования. Но что чувствует солдат? Готов ли он к самопожертвованию? В состоянии ли понять, что это не бессмысленное сопротивление, а объективная необходимость. 25 сентября в частях осажденного Порт-Артура был зачитан знаменитый приказ № 35 генерала Кондратенко:

«Прошу начальников участков обратить внимание ротных командиров и разъяснить нижним чинам, что упорная оборона крепости, не щадя своей жизни, вызывается не только долгом присяги, но весьма важным государственным значением Порт-Артура…

Упорная оборона, до последней капли крови, без всякой даже мысли о возможности сдачи в плен, вызывается сверх того тем, что японцы сами, предпочитая смерть сдаче в плен, вне всякого сомнения, произведут в случае успеха общее истребление, не обращая ни малейшего внимания ни на Красный Крест, ни на раны, ни на пол и возраст, как это было сделано в 1895 году при занятии Артура. Подтверждением изложенного может служить постоянная стрельба их по нашим санитарам и добивание наших раненых, случай которого имел место даже 22 сентября при временном занятии Сигнальной горы.

Вследствие весьма важного значения Порт-Артура не только государь и вся наша родина с напряженным вниманием следят за ходом обороны, но весь мир заинтересован ею, а потому положим все наши силы и нашу жизнь, чтобы оправдать доверие нашего обожаемого государя и достойно поддержать славу русского оружия на Дальнем Востоке».

В начале октября контрминные работы русских приняли широкий и организованный характер. Война под землей продолжалась. Японцы из наиболее близких параллелей, особенно у форта № II, уже прокладывали минные галереи под капонир. Рашевский заложил две контргалереи и опередил противника.

Но сравнительное затишье длилось недолго. В Токио казалось, что минная война позволит провести успешные атаки на линию фортов. Это одобрял и маршал Ояма, и сам генерал Ноги, который рвался атаковать. Не желая больше распылять свои силы, он теперь выбрал для атаки один Восточный фронт, а главным объектом штурма определил форты № II и № III и укрепление № 3 до батареи литера Б включительно. План по мнению английского обозревателя Э. Бартлетта, «отличался большой самоуверенностью». Она начала подтверждаться еще на этапе подготовки. Японские саперы заполняли ров перед русским фортом связками соломы и землей, но они немедленно удалялись защитниками форта через подземный ход, о котором и многом другом японцы даже не подозревали. То же происходило и у других фортов. Но Ноги не отступил от своего плана, наметив атаковать силами 1, 9, 11-й дивизий и 1-й резервной бригадой. Приближался день рождения микадо.

Наша сухопутная оборона претерпела некоторую реорганизацию. Было образовано три фронта обороны: Восточный, Северный и Западный. Самый беспокойный, Восточный, разбивался на участки, которые в зависимости от местности и характера боя обороняли от пяти до восьми рот. Одним из отделов Восточного фронта командовал ближайший помощник Кондратенко подполковник Науменко. Он упросил-таки генерала отпустить его в строй и получил в командование 15-й Восточно-Сибирский полк своей же 7-й дивизии. Другим участком Восточного фронта командовал командир 13-го Восточно-Сибирского полка тоже кондратенковской дивизии подполковник И. Г. Гандурин.

38-летний подполковник Иван Константинович Гандурин, один из героев Порт-Артура, награжденный орденом Св. Георгия 4-го класса и Золотым оружием «За храбрость». Биография обычная – Константиновское военное училище, крепостная артиллерия, академия Генштаба и строевой полк. В Первую мировую войну дослужится до чина генерал-лейтенанта командира 2-го армейского корпуса. В Гражданскую войну в белой армии, комендант Екатеринодара. В эмиграции принял сан священника. Такое тоже было.

Всего наших войск на этом направлении от укрепления № 3 до батареи литера Б было около восьми тысяч человек и примерно две тысячи стрелков и моряков в резерве. К этому времени в армии Ноги насчитывалось 70 тысяч человек при 400 орудиях. Атаковал же он силами трех дивизий, и на направлении главного удара японцы превосходили нас по личному составу в шесть раз.

С утра 13 октября японская артиллерия начала громить форт № II 11-дюймовыми снарядами. Доставалось и батарее литера Б. Затем огонь распространился на форт № III, укрепление № 3 и Заредутную батарею. Начался третий штурм. Артиллерийская подготовка продолжалась весь день 13 октября и несколько стихла к 8 часам вечера. Оглохшие от взрывов, насквозь пропитанные пороховым дымом, защитники рубежей вылезали из полуразрушенных блиндажей, откапывали двери капониров и спешно готовили орудия к отражению атаки пехоты. За день, который из-за сплошной пелены дыма и пыли, окутавших позиции, скорее напоминал ночь, на фортах и укреплениях разорвались десятки тысяч снарядов. Еще никогда, с начала обороны, крепость не несла таких потерь от артиллерийского огня. В ротах, занимавших траншеи перед фортами и укреплениями, в живых осталось по 10 % личного состава. Рота Квантунского экипажа из 180 человек потеряла 110. Многочисленными были разрушения и на укреплениях. Сильно пострадала артиллерия.

Еще не успела осесть на землю пыль от последних разрывов, как японцы поднялись в атаку по всему северо-восточному фронту. Скоро в районе форта № III и укрепления № 3 завязался рукопашный бой. Потери, понесенные от артиллерийского огня, конечно, сказались, и японцы утвердились на гласисе форта № III и в окопах 3-го укрепления. Прибывший на линию огня Кондратенко приказывает контратаковать. Только для того, чтобы не дать японцам закрепиться. Расчет его оправдался. Неудачи двух предыдущих штурмов, стоившие японцам слишком дорого, научили наступавших осторожности. Имея большое преимущество в людях и артиллерии, они все же не рискнули пойти дальше. Выигрыш во времени позволил Кондратенко провести перегруппировку. Последующие два дня японцы, непрерывно бомбардируя позиции, только подтягивали резервы. А Кондратенко, умело маневрируя собственными резервами, успевал усилить наиболее опасные участки.

Между тем осадная артиллерия, не жалея снарядов, продолжала бомбардировать форты № II и № III, укрепление № 3, батареи литера Б и Курганную. Брустверы на фортах оказались разрушенными, бетонные казематы во многих местах пробиты, в живых оставалось не более половины личного состава гарнизонов. На батарее литера Б исправным оставалось одно орудие, на Курганной подбита 120-мм пушка. Артиллеристы крепости пострадали так сильно, что не могли вести не только контрбатарейную борьбу, но и противодействовать японским саперам, работавшим на подступах к укреплениям. Кондратенко спешно восстанавливал огневые позиции, подтягивал резервы, понимая, что скоро японская пехота пойдет в главную атаку.

17 октября после трехсуточной непрерывной бомбардировки генерал Ноги отдает приказ о начале решительной атаки. В 11 часов 30 минут японцы открыли шрапнельный огонь, а уже в 11.50 повели наступление на Куропаткинский люнет и батарею литера Б. Еще через час японские пехотинцы опустили штурмовые лестницы во рвы фортов № II и № III.

На батарее литера Б через пять минут после начала атаки замелькал японский флаг, но сейчас же был сбит, а к часу дня защитники батареи окончательно выбили прорвавшегося туда врага. Штыковые атаки наших стрелков повергли в ужас наступающих японцев. Оборонявшихся было впятеро, вдесятеро меньше, но и сражались они каждый за десятерых.

То же самое произошло и на Куропаткинском люнете. Его обороняли две роты с шестью малокалиберными пушками и двумя пулеметами. Еще с утра от артиллерийского огня погибли более половины нижних чинов и офицеров, вышли из строя три орудия и пулеметы. И все-таки, когда батальон японцев в колоннах поротно поднялся на штурм, до бруствера сумела добраться только половина, а рукопашный бой на люнете затянулся до двух часов дня… Дело решила резервная рота стрелков. Без единого крика появились стрелки на бруствере и молча бросились в штыки. За какие-то двадцать минут большая часть атакующих была переколота, а остальные в ужасе побежали назад, бросая раненых, оружие, снаряжение.

Противник достиг только частного успеха на позициях форта № III. Японская пехота быстро и организованно спустилась в ров, заняла его, но дальше не продвинулась ни на шаг. Более того, оборонявшиеся, забрасывая ручными гранатами и шаровыми минами, применяемыми по инициативе неугомонного лейтенанта Подгурского, уничтожили там всех солдат.

Кондратенко впервые увидел в деле эти разнокалиберные шары, стальные и чугунные, начиненные взрывчаткой, недели две назад. Подгурский демонстрировал свое детище во время проведения контрминных работ у форта № II. Кондратенко контролировал тогда закладку одной из галерей и видел все своими глазами. Рашевскому доложили, что в параллели, наиболее близко подходящей к форту, скопилось большое количество японских саперов. Пользуясь тем, что находятся в мертвом пространстве и фактически защищены от артиллерийского и ружейного огня, японцы безнаказанно вели работы. Тогда и предложил Подгурский обрушить на врага минный подарок. Местность благоприятствовала этому: японские параллели тянулись прямо под естественной горкой, на которой укрепились русские. Точность попадания Подгурский гарантировал, так как помимо расчетов он несколько раз скатывал к японцам колеса от телег и круглые валуны. С наступлением темноты, когда в японской параллели началась сильная возня, моряки по деревянным желобам быстро скатили к ним два стальных шара. Через несколько минут сверкнуло пламя и раздались один за другим два взрыва. Трудно предположить, каков был результат взрыва, но в этой параллели японцы навсегда прекратили работы.

Сейчас, во время третьего штурма, шаровые мины успешно применялись и против атакующих колонн противника. Во время штурма укрепления № 3 для Ноги сложился, пожалуй, самый благоприятный момент. От разрыва 11-дюймового снаряда начался пожар около склада с боеприпасами: загорелись заряды, стали рваться бомбочки. Японцы уже практически заняли укрепление, Куропаткинский люнет, часть форта № II, но продержались на них не более часа. Посланные Кондратенко резервы выбили врага со всех позиций. К вечеру японцам удалось укрепиться только на гласисе укрепления № 3.

Весь вечер и ночь на 18 октября прошли в перестрелке. К утру стало очевидно, что и третий штурм провалился. Правда, в 5 часов пополудни Ноги отдал приказ о продолжении атак на форт № II, но вчерашние неудачи настолько подорвали моральные и физические силы его солдат, что дальнейший почти без перерыва семичасовой бой более походил на методический расстрел вяло атакующих колонн японской пехоты. Японцы даже ни разу не вышли в прямое соприкосновение с обороняющимися и к часу ночи прекратили бессмысленное наступление. К искреннему огорчению генерала Ноги подарок к дню рождения микадо не получился.

Не могу не сказать несколько слов о моряках эскадры, все еще сражавшихся и на кораблях. Броненосцы и крейсера уверенно и точно поражали огнем главного калибра тяжелые осадные батареи противника. Но более всего до сих пор поражает подвиг моряков минного катера с броненосца «Ретвизан» под командованием мичмана В. И. Дмитриева. Катер вышел в море для возможных атак японских кораблей. Вечером 21 сентября катер представлял из себя паровую шлюпку водоизмещением в 18 тонн с экипажем из 10 моряков-добровольцев, вооруженных одной торпедой, винтовками и гранатами. Примерно в 19 часов Дмитриев обнаружил слева от себя силуэты кораблей противника. Прожектор с Крестовой горы осветил большой японский миноносец, потом еще два четырехтрубных миноносца. Расстояние между катером и миноносцами не превышало и 40 метров. Дмитриев пошел на смертельную самоубийственную атаку и торпедировал второй миноносец в строю. Почти сразу над миноносцем поднялся огромный столб воды. Японцы в темноте катер не заметили и отнесли подрыв своего корабля на счет мины.

24-летний мичман Валериан Иванович Дмитриев из бедных дворян, вахтенный начальник эскадренного миноносца «Сильный» чин мичмана получил из серой кости юнкеров флота, но служил и воевал не хуже бывших гардемаринов. Кроме этого подвига он успеет за время осады совершить еще несколько подвигов, получить несколько орденов, в том числе орден Св. Георгия 4-го класса. А за четыре дня до сдачи крепости на эсминце «Властный» прорвется в китайский порт Чифу.

После войны на Балтике дослужится до капитана 2-го ранга командира подводной лодки «Кайман», с которой будет в мировую войну топить германские суда в Финском заливе. Последний русский орден – Св. Анны 2-го класса с мечами. Герой. После революции окажется в Англии, где будет служить при Адмиралтействе и умрет аж в 1965 году глубоким стариком. Любопытная деталь. Он был братом поэтессы Елизаветы Дмитриевой (небезызвестной Черубины де Габриак), из-за которой дрались на дуэли два поэта – Гумилев и Волошин.

Вновь, как месяц назад, осадная армия не выполнила своей задачи. Ни одно из долговременных сооружений не перешло в руки японцев. Генерал Ноги по-прежнему являл поразительное тугодумие и упрямство в достижении своих целей. Ни о каком тактическом и оперативном искусстве не могло быть и речи. Недооценивая силы противника и явно переоценивая свои, командующий 3-й армией продолжал атаковать на широком фронте, разбивая силы и распыляя резервы. Наступала японская пехота скученно, зачастую во взводных, а то и ротных колоннах и несла от организованного огня с фортов огромные потери. Имея на многих участках частный успех, японцы, как правило, не развивали его, старясь окончательно закрепиться на занятых позициях, теряя тем самым время, а с ним и инициативу. Артиллерия, вместо сосредоточения огня на узком участке прорыва, постоянно стреляла как по укреплениям, так и по городу, порту. Не помогли Ноги ни почти тройной перевес в живой силе, ни фанатичность и упорство японского солдата.

Однако дело было не только в ошибках японских генералов. Главной причиной этих неудач были русский солдат и матрос, русские офицеры, своим мужеством и героизмом сумевшие в очередной раз удержать крепость. Да русский генерал Кондратенко, в который раз показавший свое оперативное мастерство, умение маневрировать огневыми средствами и резервами.

На Артурские позиции опустилась относительная тишина. Правда, теперь никого не надо было убеждать в необходимости самоотверженной работы. В ноябре месяце не только военные, но и все гражданское население активно включилось в дело обороны. К этому времени в Порт-Артуре было около семи тысяч раненых и больных. Забота о них легла на простых тружеников, которые работали в 25 вновь открытых госпиталях. Моральный дух защитников крепости оставался на высочайшем уровне. Положение крепости все-таки ухудшалось. Уменьшилось число исправных орудий и снарядов к ним, особенно крупнокалиберных. Подбирали неразорвавшиеся японские снаряды и в мастерских на них нарезали новые ведущие пояски. На передовых позициях чувствовалась нехватка живой силы. Причиной убыли которой помимо японцев стали цинга, дизентерия, тиф. В ноябре месяце на кораблях оставались из офицеров только командир, старший помощник и механик, из команды – машинисты и часть комендоров. Все остальные были давно на позициях. Крепость напрягала все силы: артиллеристы ежедневно обстреливали врага, охотники каждую ночь совершали вылазки во вражеский тыл, саперы вели непрерывную минную войну.

И в этих условиях начальнику сухопутной обороны пришлось отвлекать внимание на новую напасть. По крепости поползли пораженческие слухи, и распространял их не кто иной, как генерал Фок своими письмами к генералам и офицерам. Вот одно из них: «Осажденную крепость можно сравнить с организмом, пораженным гангреной. Как организм рано или поздно должен погибнуть, так равно и крепость должна пасть. Доктор и комендант должны этим проникнуться с первого же дня, как только первого призовут к больному, а второму вверят крепость…»

Фок, конечно, проникся, но как же был возмущен Кондратенко, да и все военачальники крепости. Официальный рапорт он не стал писать, но в частном письме потребовал от Стесселя оградить офицеров крепости от подобных наставлений. Стессель отругал своего друга, но и сам не забывал о том давнем письме Кондратенко и решил, что настало время готовить вышестоящие инстанции и самого государя к возможной ближайшей потере Порт-Артура. Для начала пошли письма, донесения о завышенных сведениях по потерям и заниженной возможности крепости обороняться. Так, сразу после третьего штурма он доложил Куропаткину и государю, что снаряды приходят к концу, а между тем в Порт-Артуре к этому времени насчитывалось 213 562 боеприпаса всех калибров. О донесениях Кондратенко не знал, но приказ по гарнизону о минировании всех фортов и укреплений мимо него не мог пройти, хотя Стессель не включил его в рассылку. Доложил о приказе комендант форта № II поручик Фролов, который обратился к Кондратенко с рапортом об отказе его выполнять. Кондратенко в резкой ультимативной форме потребовал от Стесселя отмены этого приказа, как и приказа Стесселя о прекращении всяких оборонительных работ на второй и третьей линиях обороны. К этому времени с Кондратенко в Порт-Артуре не решался спорить никто. Всем было ясно, что вот-вот начнется новый штурм. Особенно после того, как стало известно, что 2 ноября из Японии пришли последние подразделения вновь сформированной 7-й дивизии, а к середине ноября японцы овладели напольными рвами фортов.

Ноги отдал приказ о новом штурме. Вновь, как и месяц назад, он наметил основными пунктами атаки батарею литера Б, Куропаткинский люнет, форты № II и № III, укрепление № 3. На штурм шли четыре дивизии: 1, 9, 11, 7-я – всего более 50 тысяч человек. Задача стояла прежняя: прорвать линию обороны, захватить форты и укрепления крепости. Мы имели здесь на передовых позициях и в общем резерве около 18 тысяч человек.

В 8 часов утра 13 ноября начался четвертый штурм. Общей атаке предшествовала четырехчасовая артиллерийская подготовка, и японская пехота пошла в атаку. Приученные к этой тактике защитники крепости встретили врага более чем достойно, и уже к 17 часам стало ясно, что бой для нас складывается удачно.

Пять раз пытались японцы ворваться на форт № II, но безуспешно. Каждый раз их встречала картечь и хорошо организованный ружейно-пулеметный огонь. Тактика действий наступающих не изменилась. Те же густые цепи стеной вставали под пули, сметались картечью. Новые и новые роты атакующих лезли на бруствер, спускались в ров. С нашей стороны в дело пошли ручные гранаты, мелинитовые шашки, шаровые мины. Ров форта был переполнен убитыми и ранеными японцами. Такая же картина наблюдалась и на форте № III. К вечеру там в живых осталось только 27 защитников, но японцы, атаковавшие целый день, выдохлись окончательно.

В направлении Куропаткинского люнета и укрепления № 3 бой носил еще более бесславный для неприятеля характер. К началу штурма японцы находились от этих укреплений всего в 50 шагах, но в первой же атаке понесли такие потери, что больше наступать не пытались.

За весь день Кондратенко только один раз направлял роту моряков из резерва на батарею литера Б. Здесь японцы, несмотря на большие потери, ворвались в окопы на флангах батареи. Завязался рукопашный бой: в дело пошли штыки, саперные лопатки, топоры, кулаки. Вот тогда и подоспели десантные взводы с «Пересвета» и «Победы» и полурота с «Амура». Моряки подоспели вовремя. Гранатами отсекли прорвавшихся на укрепление японцев от главных сил и в штыковом бою уничтожили их полностью.

Еще раз поволноваться Кондратенко пришлось только поздним вечером. Задолго до начала общей атаки Ноги в тылу наступающих частей создал сводный отряд добровольцев. Три тысячи штыков под началом генерала Накамуры ожидали команды «вперед!» для развития успеха в случае прорыва. Отряд бездействовал целый день. Только затемно, когда японцам стало ясно, что атака Восточного участка провалилась окончательно, Ноги приказал отряду штурмовать Курганную батарею. Вновь заговорила артиллерия. И почти сразу за огневым валом Накамура повел своих добровольцев в атаку. Прожектор с Кладбищенской импани[1] обнаружил противника, и артиллерия крепости открыла огонь. Но на батарее оставшиеся в живых защитники не успели занять после артогня места по боевому расписанию. Японцы ворвались на бруствер, затем на внутренний дворик. Завязалась рукопашная. Но и здесь Кондратенко успел с резервами. Три роты моряков, около 500 человек, вышли с укрепления № 3 в тыл противника и с ходу ударили в штыки. В темноте атака оказалась особенно ужасной и успешной. Японцы подумали, что на них обрушился целый полк. Крики «Ура!», казалось, неслись со всех сторон, и также со всех сторон настигали их острые, безжалостные русские штыки. Отборный отряд генерала Накамуры был частью истреблен. Остатки его обратились в паническое бегство. Самого генерала Накамуру, тяжело раненного, на руках вынесли с батареи.

Утром похоронные команды насчитали вокруг батареи более 700 убитых японцев. 200 человек сгорело на проволочных заграждениях, через которые один из помощников Кондратенко, старший минный офицер с броненосца «Пересвет» лейтенант Николай Васильевич Коротков, пропустил ток высокого напряжения. Кстати, Коротков после революции уйдет служить к большевикам и станет одним из создателей Северного флота.

Потеряв за сутки бесплодных атак до 10 % живой силы и так и не выполнив даже ближайшей задачи, Ноги прекратил штурм Восточного фронта. И тут главное событие. Впервые за долгие месяцы осады он принимает единственно правильное, тактически обоснованное решение – бросить все силы на захват горы Высокой. Наконец-то командующий осадной армией понял, что с захватом Высокой он получит возможность вести прицельный огонь по всем точкам порт-артурской гавани и решит главную задачу – уничтожение эскадры. Это вообще был ключ к обороне всей крепости. Атаковать гору поручалось частям 1-й и 7-й дивизий и приданной им резервной бригаде.

После октябрьских боев на Высокой была проделана большая работа. Углублены и снабжены дополнительными траверсами от продольного огня окопы вокруг вершин. На одной из вершин оборудовали специальный редут, на другой – батарею морских 6-дюймовых орудий. На блиндажах для личного состава уложили новые перекрытия из рельсов и камня. Все подступы к укреплениям перекрывались сплошной линией проволочных заграждений и волчьих ям. Войсками, оборонявшими горы Плоскую, Дивизионную и Высокую, командовал начальник 1-го отдела Западного фронта, хорошо знакомый нам герой еще Цзиньчжоу, полковник Третьяков. Под его началом было около 4 тысяч человек, из которых 400 человек в резерве. Уже беглый взгляд показывал, что японцы имели почти пятикратное преимущество в личном составе, не говоря уж об артиллерии. Параллели японцев находились от русских траншей всего в 100–150 шагах. Положение оборонявшихся усугублялось тем, что вокруг Высокой было много мертвых пространств, в которых атакующие могли спокойно накапливать резервы.

Утром 15 ноября началась усиленная бомбардировка. Огонь вели осадная артиллерия, полевые гаубицы артиллерии дивизий. Укреплениям нанесен большой урон. Однако начавшаяся в 17 часов атака проходила настолько робко, что через два часа окончательно захлебнулась. Японцы открыли усиленный огнь по фортам № II и № III, но Кондратенко догадался, что это только отвлекающей маневр, и не ошибся. С раннего утра град снарядов обрушился на укрепления Высокой. К 8 часам почти все блиндажи и укрепления на горе были разрушены. В атаку пошла пехота, и Кондратенко сразу же отправился в штаб западного участка к Третьякову. Там находился и комендант Высокой капитан Стемпневский, который сразу заторопился к себе на гору. До вечера шла упорная борьба за позиции, которые переходили из рук в руки. Третьяков использовал все резервы и с последними отпросился у генерала лично возглавить контратаки. Поздно вечером Кондратенко доносил в штаб крепости:

«Правый верхний и соответствующая часть нижнего редутов на Высокой горе занята японцами, а остальная часть редута в наших руках.

Проведенная нами два часа назад атака не удалась… Теперь полковник Третьяков делает распоряжение для новой атаки, лично находится на Высокой горе. Всего на Высокую к бывшему там гарнизону было послано четыре нестроевые роты, одна сводная рота и три роты запасного батальона, но все они очень слабого состава и без достаточной сплоченности, вследствие чего с наступлением темноты численность их чрезвычайно уменьшилась, и принужден был послать на Высокую гору десантную роту и пятую роту 5-го полка, причем весьма вероятно, что понадобится дальнейшее усиление гарнизона Высокой… Редуты и блиндажи вследствие усиленной бомбардировки 11-дюймовыми бомбами почти совершенно разрушены.

Артиллерийский огонь теперь стих, но продолжается ружейный огонь и перебрасывание бомбочками. Раненых через перевязочный пункт прошло до 400 человек».

Едва Кондратенко отправил донесение, как с Высокой доложили, что Третьяков успешно атаковал и выбил японцев из занятых позиций. Следующие два дня прошли в непрерывных боях. Позиции опять переходили из рук в руки. Обе стороны несли большие потери. Артиллерия сметала все, что появлялось на поверхности горы. Только за 17 ноября на вершине Высокой разорвалось более тысячи 11-дюймовых снарядов. Наблюдателям в Артуре гора казалась огнедышащим вулканом.

Днем в Голубиную бухту вошли японские канонерки. Одна из них, «Сайен», сразу подорвалась на мине и затонула. Это еще больше разозлило японцев. Артиллерийский огонь усилился. Поднялась пехота. Кондратенко снимал роты со всех неатакованных участков, бросал их в бой. Теперь рота охотников с 4-го укрепления спасла позицию из почти безнадежного положения. К полуночи атаки прекратились. Измученные защитники принялись восстанавливать то, что хоть как-нибудь поддавалось восстановлению, строить новые укрытия. На Высокой, где каждые пять минут рвался 11-дюймовый снаряд, не говоря уж о других калибрах, восстанавливать было уже нечего. Из 45 блиндажей уцелело только 2, батареи давно были разрушены. Раненый полковник Третьяков продолжал оставаться на укреплениях и руководить инженерными работами, и только после второго тяжелого ранения 19 ноября его сменил подполковник Сейфулин.

За два дня боев 1-я японская дивизия понесла такие потери, что Ноги был вынужден заменить ее частями 7-й свежей хорошо вооруженной дивизии. Русских сменить на горе было некому. Кондратенко бросил в дело четыре роты резервистов, укомплектованных еще не оправившимися от ран стрелками и две десантные роты моряков. При этом не забывал и самого простого солдата.

«Убить лошадь, сварить ее, порезать на порции и в таком виде отправить на Высокую гору, чтобы там каждый боец мог взять кусок мяса и хлеба и, вернувшись в окоп, съесть, когда ему будет удобнее», – писал он в одном из приказаний.

18 ноября в 6 часов утра японцы вновь поднялись в атаку. Ноги бросал в бой большие массы пехоты. К 9 часам противник занял один из редутов. Создалась угроза всей обороне. Правда, через час Третьяков вернул позиции, но в мертвом пространстве у подножия горы собирались новые колонны атакующих. Резервы Западного участка иссякли, и Кондратенко приказывает начальнику Северного фронта полковнику Семенову снять часть сил со своего участка и направить их на Высокую. Японцы снова были остановлены.

Ноги, несмотря на большие потери, продолжал активные действия. В дело вступили саперы, которые уже под огнем рыли сапы и параллели. Вечером 19 ноября бои вспыхнули с прежним ожесточением. Знакомый нам английский корреспондент при японской армии Эллис Эшмид Бартлетт писал: «…В течение трех дней – 19, 20, 21 ноября – артиллерия не прекращала бомбардировки, осыпая снарядами гребень Высокой горы и все на ней разбивая в щепы. Как русские могли держаться – необъяснимо: храбрость их, как обороняющейся пехоты, никогда не подвергалась более суровому испытанию и никогда они не отвечали на вызов врага более доблестно и самоотверженно…»

22 ноября на Высокой сменилось несколько комендантов. Погибли Стемпневский, подполковник Бутусов, капитан Иващенко, за ним – подполковник Покровский. Последним комендантом был флотский инженер-механик Лосев. После полудня на горе выбыли из строя почти все офицеры, погибла большая часть гарнизона, не осталось патронов и гранат. Кондратенко приказывает Горбатовскому срочно направить с Восточного фронта две роты и 100 тысяч патронов, Семенову снять с Северного фронта еще две роты, просит у коменданта крепости моряков, но подмога просто не успевала.

В 17 часов 30 минут Высокая пала. Кондратенко заплакал, не стыдясь слез. «Это начало конца…» бросил он удивленным офицерам штаба и вышел из блиндажа. Генерал отсутствовал несколько минут, а когда возвратился, все снова увидели деятельного и бодрого, такого привычного Кондратенко. Он еще попытается контратаковать, но охотники доложили, что командир 7-й японской дивизии генерал Осеко уже расположил на горе несколько батальонов пехоты с артиллерией, и Кондратенко отдает приказ всем частям отойти на главную линию обороны. Только на главную линию обороны и «начало конца» могло еще продолжаться очень долго. В боях за Высокую наши потери составили 4 тысячи человек, японская армия потеряла до 12 тысяч.

23 ноября вечером, когда на Высокой был оборудован настоящий корректировочный пост, японцы открыли методичный прицельный огонь по русской эскадре. Участь кораблей была предрешена. В создавшейся обстановке адмирал Вирен мог вывести эскадру в море и попытаться прорваться в нейтральные порты или в открытом бою нанести японскому флоту существенный урон. Но вновь испеченный адмирал преступно бездействовал, отдавая корабли на расстрел осадных батарей противника. Первой, еще 22 ноября, затонула «Полтава», после того как 11-дюймовый снаряд попал в артиллерийский погреб и вызвал взрыв боеприпасов. В «Ретвизан» попало более 20 снарядов, и броненосец в 16 часов затонул. На следующий день его судьбу разделили броненосцы «Пересвет» и «Победа». В тот же день погиб крейсер «Паллада» и был сильно поврежден крейсер «Баян».

27 ноября адмирал Вирен после совещания адмиралов и флагманов отдал приказ, первый пункт которого гласил: «Судам вверенного мне отряда, за исключением броненосца «Севастополь» и крейсера «Баян», окончить кампанию и спустить флаги. Адмирал несколько запоздал с приказом, ибо накануне последний из крейсеров «Баян» был уже поражен десятью 11-дюймовыми снарядами и затонул.

И только один «Севастополь» решил погибнуть в бою. Еще 24 ноября его командир капитан 1-го ранга Николай Оттович Эссен попросил у Вирена разрешение на выход броненосца и получил отказ. 26 ноября он все-таки вышел на рейд, бросил якорь в бухте Белый Волк и несколько суток вел отчаянную борьбу с японскими миноносцами, нанося им значительный урон. Получив неустранимые повреждения, броненосец был затоплен своим командиром на 20-саженной глубине. Эссен еще послужит русскому флоту, командуя кораблями, отрядами и всем Балтийским флотом в Первую мировую войну. Этот, по мнению большинства военных моряков, последний лучший флотоводец русского императорского флота преждевременно и неожиданно скончался от крупозного воспаления легких в 1915 году. Кстати, настоящей заслуженной памяти удостоился только в наше время. В 2016 году в состав Черноморского флота России вошел самый современный фрегат проекта 11 356-Р «Адмирал Эссен».

Порт-артурская эскадра, всего год назад мало чем уступавшая Объединенному японскому флоту, прекратила свое существование. Моряки плакали, покидая свои суда. Чувство глубокой боли и ненависти они обратили на врага, штурмующего крепость, но надолго осталась в памяти моряков обида на тех, кто без боя приказал спустить флаги с боевых кораблей. Расплата настигнет адмирала Вирена через тринадцать лет, когда он в должности главного командира Кронштадтского порта и военного губернатора Кронштадта будет заколот штыками революционными братишками Балтийского флота. Революция погубила тогда многих флотских офицеров, но Вирена ненавидели давно.

С падением Высокой и расстрелом эскадры на фронте наступило относительное затишье. Ноги решил брать крепость на измор, по частям, усилив минную войну. И, неизвестно, сколько бы длился этот измор, если бы не роковой случай…

2 декабря днем генерал Кондратенко получил донесение, что на форте № II японцы применяют удушающий газ. Он немедленно отправился на передовую. По дороге заехал в штаб и взял с собой начальника 2-го отдела Восточного фронта подполковника Науменко и капитана Зангенидзе. На форте их встретил комендант поручик Фролов и руководивший минными работами подполковник Рашевский. Выяснилось, что удушающий газ появился из-за зажженного японцами войлока. Начался обстрел, и все спустились в каземат, где продолжили обсуждать положение дел на позиции. Было 9 часов вечера, когда раздался оглушительный взрыв…

11-дюймовый гаубичный снаряд, пробив перекрытие, разорвался внутри каземата. От взрыва погибли генерал Кондратенко, подполковники Науменко и Рашевский, капитан Зангенидзе, еще пять офицеров и несколько нижних чинов. Погибли разом те, о которых участник обороны Ф. И. Булгаков позднее напишет: «Для него и его достойных сотрудников: Науменко, Рашевского… и других не существовало понятий: «не время», «поздно», «не наше дело» и т. п., что создавались формализмом и рутинной канцелярией. Все они готовы были делать самое маленькое дело, не считаясь ни очередью, ни служебным положением».

Смерть Кондратенко потрясла защитников крепости. После гибели Макарова это была главная потеря для Порт-Артура, но в начале обороны смерть адмирала воспринималась не так остро. Сейчас в самые тяжелые, критические для осады дни, потеря Кондратенко оказалась невосполнимой. 3 декабря в приказе по гарнизону было объявлено о его гибели, а 4 декабря после панихиды, несмотря на артиллерийский обстрел, состоялись скромные похороны. Моряки и пехотинцы, артиллеристы и саперы – все двигались в скорбной процессии за лафетом, на котором стояли гробы с телами Кондратенко и Науменко. На кладбище у батареи Плоского мыса появились две новые могилы с простыми белыми крестами. Уже после капитуляции Порт-Артура в местной газете «Новый край» появилось незамысловатое, но искреннее стихотворение Вельяминова. Стихотворение большое, я приведу лишь небольшой отрывок:

По окончании войны имя Кондратенко будет присвоено 25-му Восточно-Сибирскому стрелковому полку, одному из новых минных крейсеров, пяти городским начальным училищам. В Николаевской инженерной академии будет введена премия генерал-лейтенанта Кондратенко за лучший проект по фортификации. Мы уже говорили, что через год тело его будет перевезено в Петербург и с высочайшими почестями похоронено на кладбище Александро-Невской лавры. Но лучшей наградой ему станет вечная память благодарных потомков. Сразу после Великой Отечественной войны по указанию вождя могилу привели в порядок. Гранитная колонна, увенчанная Георгиевским крестом в лавровом венке, и сейчас любовно ухожена военными инженерами питерского гарнизона. Жаль, не сохранилась в первоначальном виде часовня с иконой Порт-Артурской Божией Матери, но помолиться памяти славного полководца земли русской это не мешает.

В те декабрьские дни гибель Кондратенко, несомненно, отразилась на судьбе крепости. С его смертью, по существу, кончилась оборона Порт-Артура. Удивительно, с какой поразительной быстротой начали развиваться события. Начальником сухопутной обороны был назначен генерал Фок, и уже 5 декабря наши войска оставили форт № II. Накануне ночью, когда японцы закончили саперные работы и всем стало ясно, что утром начнется штурм, Фок не только не усилил, а, наоборот, ослабил и без того малочисленный гарнизон, сняв с укрепления 140 человек. «Гарнизон форта № II в составе 275 человек я признаю при настоящих обстоятельствах чрезмерным», – писал он Горбатовскому. В час дня японцы произвели взрыв форта и сквозь разрушенный бруствер бросились в атаку. Рукопашный бой с переменным успехом шел до полуночи. Нам нужны были подкрепления, и они имелись, но оставались на местах. Форт был оставлен.

Еще через 10 дней японцы решили провести такую же операцию против форта № III, заложив под его бруствер более 6 тонн динамита. Форт нужно было держать во что бы то ни стало, ибо он являлся ключевым пунктом всей позиции, но маховик предательства закрутился с новой силой. Здесь после взрыва японская пехота пошли в атаку. Повторился рукопашный одиннадцатичасовой бой, и из-за отсутствия подкреплений наши герои отошли, сжигая за собой все, что может гореть. В плен японцы взяли только трех раненых стрелков, а потеряли более тысячи человек.

С оставлением форта Стессель наконец решился открыто заговорить о капитуляции. Положение было серьезным, но не безнадежным. В наших руках оставались почти все укрепления, большое количество артиллерии, достаточное число боеприпасов и личного состава. Люди горели желанием сражаться. Русский солдат, офицер достигли той степени упорства и готовности к смерти, что при умелой организации и четком руководстве могли творить чудеса. Но Стессель собирает 16 декабря военный совет из старших начальников крепости: генералов, адмиралов, командиров полков, начальников штабов дивизий, инженеров и тыловиков. С предложением высказаться о возможной капитуляции. По заведенному порядку начали младшие. Начальник штаба 7-й дивизии капитан Головань высказался за продолжение борьбы. В том же духе говорили все остальные участники совещания, вне зависимости от чина и занимаемого положения. Генерал Белый заявил, что снарядов хватит по меньшей мере еще на два штурма. Генерал Горбатовский сказал: «Мы слабы, резервов почти нет, но держаться необходимо, и при том держаться на передовой линии». Такой же принципиальной позиции придерживались генералы Смирнов, Надеин, Никитин. Настойчиво требовали продолжить оборону боевые офицеры Ирман, Семенов, Мехмандаров. За капитуляцию выступили только генерал Фок и начальник штаба Стесселя полковник Рейс. Сам Стессель не ожидал такого поворота событий и, явно обескураженный, поспешил закрыть совет. В тот же вечер он все же направляет через Чифу телеграмму государю императору: «Крепость продержится лишь несколько дней, у нас почти нет снарядов. Приму меры, чтобы не допустить резни на улицах». Этого он посчитал достаточным для своего оправдания и стал только поджидать повода. Повод вскоре появился.

Через день после совета японцы взорвали бруствер укрепления № 3. От детонации в потерне[2] взорвался комплект боеприпасов и разрушил каземат, но не весь форт.

А на переднем крае продолжались упорные бои. Большое Орлиное гнездо отбивало атаку за атакой. Враг нес огромные потери и, не считаясь с ними, продолжал атаковать волнами. На наших позициях продолжали рваться 11-дюймовые снаряды. Горбатовский вел войну на два фронта – с японцами и приказами Фока. Когда он отправил на Большое Орлиное гнездо последний резерв – роту моряков, пришло донесение от коменданта укрепления капитана Галицкого: «…надеюсь на Бога да на русского солдата». Моряки отбили еще несколько атак, нужны были резервы, но не было Кондратенко, и никто не решался снять их с других направлений. И это несмотря на то, что войска Северного и Западного фронтов стояли на позициях, удерживаемых ими со времен боев за Высокую. 7 тысяч человек находились в полнейшем бездействии.

Узнав о падении Большого Орлиного гнезда Стессель 19 декабря, уже никого не оповещая, отправил к Ноги парламентера с письмом, в котором писал: «Принимая во внимание положение дел на театре военных действий, я нахожу дальнейшее сопротивление Порт-Артура бесполезным, и во избежание бесполезных потерь я желал бы вступить в переговоры о сдаче». Ноги не мог поверить. По выражению того же Бартлетта: «Падение укрепления 3-го дало Стесселю повод для капитуляции, за который он ухватился с неприличной торопливостью».

После проявленной Стесселем неприличной торопливости Фок распоясался окончательно и отдал приказ очистить Куропаткинский люнет, батарею литера Б и Малое Орлиное гнездо.

Когда Фоку доложили, что по приказу Горбатовского войска продолжают сражаться, рассвирепел. «…Предписываю немедленно отдать распоряжение об очищении литера Б, – писал он во гневе. – Не заставьте меня принять побудительные к тому меры…»

Побудительные меры против героев обороны, против солдат и моряков, которые не обращали внимания на его приказы, продолжали борьбу, покрывая русские знамена неувядаемой славой!

Один из последних защитников Орлиных гнезд, подпоручик Гриневич, выступая впоследствии как свидетель на Порт-Артурском процессе, рассказывал, что солдаты, подходившие все время к нему группами по 5–6 человек с бомбочками, говорили: «пришли умирать на Орлиное гнездо…» – и умирали как герои…» Последними оставили Большое Орлиное гнездо фельдфебель десантной роты с броненосца «Победа» Булыгин и матрос Назимов. Они унесли на себе тяжело раненного командира своей роты лейтенанта С. Н. Тимирева. Лейтенант Сергей Николаевич Тимирев был старшим офицером броненосца «Победа» и с гардемаринов лучшим другом будущего «спасителя России» адмирала Колчака. Дружба закончилась уже в революцию, Гражданскую войну, когда жена Тимирева стала любовницей Колчака. Сейчас любят говорить – гражданской женой. В Порт-Артуре он еще дружили. Сам Колчак попал в Порт-Артур добровольцем после своей знаменитой полярной экспедиции. Адмирал Макаров его ценил, приберегал, но после гибели адмирала Колчак служил минным офицером на крейсере «Аскольд» и минном заградителе «Амур». Здесь он и получил, ставшую потом известной на весь флот репутацию одного из лучших минных тактиков. Потом командовал эсминцем «Сердитый» и в конце обороны береговой батареей. Воевал отменно, ранен, награжден среди немногих морских офицеров. Тимирев тоже получит свой орден, тоже ранен и тоже дослужится до адмиральских орлов на погонах. В Гражданскую войну окажется на Дальнем Востоке командующим всеми Морскими силами белогвардейцев. Умрет в эмиграции в Шанхае в 1932 году от рака горла 57-ми лет. Но вернемся на порт-артурские верки.

Ночью 19 декабря русские оставили первую линию обороны, только первую. А представитель Стесселя полковник Рейс уже 20 декабря подписал в деревне Шуйшунь капитуляцию. В ночь на 21 декабря Порт-Артур и его окрестности были охвачены пожаром. Матросы, солдаты, офицеры, не желая увеличивать трофеи японцев и не считаясь с приказами Стесселя, Фока, Вирена, уничтожали корабли, судовой док, артиллерийские склады, орудия и батареи. В эту ночь для спасения полковых знамен, секретных документов и архивов в море ушел миноносец «Статный». Несмотря на то что японцы усилили патрульную службу, он прорвался и достиг китайского порта Чифу. Так же, без особого труда, прорвались через блокаду миноносцы «Сердитый», «Смелый», «Скорый», «Властный», «Бойкий». Это только доказывало, что трусость Вирена и Стесселя явились причиной трагической и бесславной гибели артурской эскадры.

Крепость капитулировала на 329 день войны, после славной многомесячной обороны. Капитулировала преждевременно из-за прямого предательства Стесселя и его ближайшего окружения. Из 60 укрепленных узлов было потеряно только 20. К моменту капитуляции прочно держали оборону почти 25 тысяч штыков при почти 600 орудиях. В крепости оставалось более 200 тысяч снарядов, 4,5 миллиона патронов. Продовольствия бы хватило еще на два месяца обороны. Стотысячная армия Ноги была перемолота под Порт-Артуром, японский флот почти в полном составе был прикован к крепости. Никто не ожидал столь быстрого конца, в том числе и сами японцы. Один из английских корреспондентов при армии Ноги, Норригард, писал, что падение крепости ожидается не ранее 1,5–2 месяцев. Поэтому «предложение русских о сдаче явилось неожиданным, хотя и приятным сюрпризом для японцев».

И все-таки слава русского оружия под Порт-Артуром была приумножена. На протяжении почти шестимесячной осады, располагая почти пятикратным превосходством в живой силе, мощной осадной артиллерией, непрерывно снабжаемые боеприпасами и ощущая постоянную поддержку флота, японцы так и не смогли в открытом бою победить русского солдата и матроса. Эллис Бартлетт не мудрствуя лукаво писал: «История осады Порт-Артура – это от начала до конца трагедия японского оружия; только история осады, составленная по официальным документам главной квартиры, может раскрыть все тактические ошибки японцев, но подобная история едва ли появится в свет, пока настоящее поколение не сошло со сцены».

Действительно, японцы не спешили разбирать свои ошибки. Справедливости ради надо отметить, что сразу по окончании осады главный ее герой – генерал барон Ноги писал генералу Тераучи: «…Единственное чувство, которое я в настоящее время испытываю, – это стыд и страдание, что мне пришлось потратить так много человеческих жизней, боевых припасов и времени на недоконченное предприятие…» Мы уже с вами говорили о гибели его сыновей и попытке совершить харакири. Если командующий осадной армией стыдился своей победы, то японские солдаты прочувствовали ее на собственной шкуре. Порт-Артур стоил японцам колоссальных жертв. Японская осадная армия, начиная с высадки под Бицзыво и до конца осады потеряла убитыми, ранеными, умершими от болезней свыше 110 тысяч человек, в том числе 10 тысяч офицеров. Если учесть, что в последний день осады армия Ноги насчитывала 97 тысяч солдат и офицеров, то следует сказать, что под Порт-Артуром русские войска последовательно сражались не менее чем с двухсоттысячной армией неприятеля. По официальному отчету главного хирурга 3-го Сибирского армейского корпуса Б. Гюббенета, общее число погибших порт-артурцев составило 12 657 человек. Небезынтересно отметить, что еще в то время многие военные авторитеты считали потери японцев заниженными. Сами японцы признавали, что не учитывали всех раненых.

Тысячи русских солдат и матросов пошли в плен несломленными, в душе проклиная своих начальников. Кстати, через два года после окончания войны петербургские газеты объявили, что 27 ноября 1907 года в 11 часов в помещении Офицерского собрания, на углу Литейного проспекта и Кирочной, Верховным военно-уголовным судом начнется слушание дела о преждевременной сдаче крепости Порт-Артур. О ходе и исходе процесса мы уже говорили, и, хотя через короткое время суровый приговор государь император смягчил, какая-то справедливость восторжествовала. А уж как встрепенулась пресса по всей стране, где уже попахивало первыми ростками демократии – Государственной думой, свободой печати и т. д.

Падение Порт-Артура, конечно, удручающе подействовало на личный состав Маньчжурской армии. Любопытно другое – моральный дух войск подрывался именно многочисленной командой либеральных корреспондентов, которые просто наводнили штабы и тылы армии. Корреспондент газеты «Русское слово» Ладыжинский писал из Мукдена: «Нет энергии в войсках. Дух понизился у солдат и офицеров, окончательно утрачена вера в генералов. В армии прогрессивно растут уныние и безнадежность, в войсках апатия, в штабах и тылах разврат и кутежи… Прогнила насквозь чиновничья Россия». Таких статей было масса, и все они были далеки от действительности. Радости не было, но не было и печали, тем более полного разложения.

Впрочем, как мы уже знаем, падение Порт-Артура нисколько не смутило Куропаткина, говорившего об этом еще в начале войны. Несколько беспокоило скорое усиление армии маршала Оямы за счет 3-й армии Ноги, и он решил убить сразу двух зайцев – организовать набег конного отряда в тыл противника на порт Инкоу, разорить его и на долгое время вывести из строя железную дорогу Ляоян – Ташичао – Дальний, по которой и должна была двигаться из Порт-Артура 3-я армия Ноги. Одновременно эта операция должна была вернуть бодрость духа русской армии и поднять авторитет самого Куропаткина.

Набег был задуман им еще в последние дни обороны крепости, а после ее падения стал просто необходим. Куропаткин мечтал к Рождеству Христову поднять настроение в войсках, да и в далеком Петербурге, хоть как-то скрасить артурскую беду и, как сам говорил: «порадовать батюшку царя». Вскоре о предстоящем рейде узнали все и заговорили не только в Маньчжурии, но и в Царском Селе. Это уже вызывало недоумение, потому что ставилась под сомнение не только внезапность операции, но и ее успех. Готовились так долго, что к Рождеству не успевали и решили начать операцию сразу после праздника. Куропаткин сформировал отряд из личного состава почему-то различных корпусов. Зачем, если в наличии были хорошо подготовленные, обстрелянные кавалерийские части. Отряд довольно сильный – 75 эскадронов и сотен с 22 полевыми орудиями. Всего 7500 всадников. Отряду придавался огромный обоз с фуражом и продовольствием на 500 мулах, что резко замедляло быстроту маневра, так необходимую для скоростного рейда по тылам. Отряд был разбит на три колонны – главной задачей которых было разрушение складов и портовой структуры Инкоу. Для разрушения железной дороги по ходу движения выделялось только 6 эскадронов и сотен от левой колонны. Во главе отряда был поставлен генерал П. И. Мищенко.

51-летний дворянин генерал-лейтенант Павел Иванович Мищенко стал особенно популярен в русской армии именно в годы войны с японцами, как лихой кавалерийский начальник. Хотя кавалеристом по образованию и началу службы не был. Но мы знаем уже много примеров удачного превращения многих и многих военачальников. Родился в самом центре Дагестана крепости Темир-Хан-Шура. В 1871 году окончил Павловское военное училище. Вышел подпоручиком артиллерии в 38-ю артиллерийскую бригаду, с которой сразу вступил на боевой путь в Среднеазиатских походах под командованием самого М. Д. Скобелева, в том числе и кавалеристом. С ним же будет сражаться против турок на Балканах. Храбрец и орденоносец в 22 года.

В 1899 году полковником будет направлен в Маньчжурию начальником службы безопасности КВЖД и во время Боксерского восстания возглавил летучий кавалерийский отряд, с которым отчаянно бился против хунхузов, заслужил орден Св. Георгия 4-го класса, чин генерал-майора. С 1903 года командир Забайкальской казачьей бригады, во главе которой начал войну с Японией. Потом командовал отдельными кавалерийскими отрядами, принимая самое активное участие во всех сражениях войны, начиная с Ялу и кончая Ляояном. Особых подвигов его казаки, да и вся русская кавалерия в этой войне не совершили. Больше прикрывали фланги пехотных корпусов, но Мищенко отличался особой активностью. Это особенно привлекало пишущую братию военных корреспондентов, и Мищенко стал необыкновенно популярен. Газеты и журналы заполнились его портретами. А после того, как он во главе арьергарда прикрывал наш отход под Шахэ, получил за подвиг Золотое оружие «За храбрость» с бриллиантами, его отметил сам государь император чином генерал-лейтенанта с причислением в Свиту и назначением генерал-адъютантом самого императора. Кого, как не Мищенко, должен был поставить во главе набега на Инкоу Куропаткин?

Скажем сразу, набег не удался. 27 декабря отряд двинулся в японский тыл в обход их левого фланга. Но это мало напоминало быстротечный прорыв, лихой кавалерийский маневр. Наличие огромного медленного обоза и совершенно ненужные стычки с мелкими японскими тыловыми заставами просто замедляли движение отряда. В сутки проходили не более 30 верст, что медленно даже для пехоты. А в такой операции быстрота маневра – главное. Только 30 декабря Мищенко подошел к Инкоу и для атаки развернул всего 15 эскадронов из 42. Достойный последователь Куропаткина. Хорошо, что еще успел поджечь огнем артиллерии портовые склады. Инкоу оборонял всего один пехотный батальон со средствами усиления, но этого японцам хватило, чтобы отбить разрозненные атаки спешившихся казаков. Управление и организация боем отсутствовали. К тому же пришло сообщение о приближающихся из Ташичао японских резервах. Сообщение, и только. Но Мищенко сразу свернул атаку и поспешил отдать приказ о возвращении на позиции Маньчжурской армии. Куда и прибыл 3 января. С Новым годом! За неделю отряд прошел 250 верст, рассеял несколько японских тыловых команд, взял в плен 19 японцев, уничтожил 600 повозок с различным имуществом врага и несколько портовых складов. При этом сам потерял 408 человек и 158 лошадей. Отряд прервал сообщение по телеграфным и телефонным линиям связи и пустил под откос два эшелона. Правда, разрушенные участки дороги и связь японцы восстановили всего за 6 часов. Главная цель рейда на Инкоу – затруднить переброску армии Ноги к Мукдену не достигнута. Стыд и срам.

Нелицеприятный, но справедливый военный историк А. А. Керсновский не пожалел руководителей «наполза на Инкоу»: «В операции участвовало 78 эск., сотен и охотн. команд. Колоссальный обоз (взятый, несмотря на обильную продовольствием местность) доходил до 1500 вьюков. Средняя величина перехода была около 23 верст – хорошая пехота ходит быстрей. Ген. Мищенко распорядился «всячески избегать атак в конном строю». Приказание это ему, артиллеристу, простительно, но выполнение его подчиненными Мищенко, настоящими кавалеристами, как ген. Самсонов и герой Караджалара ген. Греков – непростительно. Подойдя к Инкоу 30 декабря, Мищенко не сумел даже воспрепятствовать уходу оттуда поездов, спешил свой отряд, атаковал станцию, введя в дело всего около трети своих сил, был отбит двумя японскими ротами и ретировался. Трофеи всего этого набега – 15 пленных. Наш урон – 39 оф., 321 н.ч.».

Мищенко не потеряет своей популярности, будет ранен под Сандепу, но за войну из наград получит только орден Св. Анны 1-го класса. А после войны опять пойдет в гору и уже в 1908 году станет генерал-губернатором Туркестана, наказным атаманом Семиреченского казачьего войска. Через год «прямодушный солдат» Мищенко вступит в разногласие с петербургским ревизором графом Паленом и подаст в отставку. Государь император быстро разобрался в конфликте и возвращает Мищенко в строй с чином генерала от артиллерии и назначением атаманом Казачьего Войска Донского.

В мировую войну уверенно командует 2-м Кавказским корпусом и 31-м армейским корпусом в Брусиловском прорыве. Спорит и конфликтует с начальством, любим войсками. Революцию не примет, оставаясь верным монархистом, за что и будет уволен Керенским. Уехал в Дагестан на родину, где не снимая носил генеральские погоны и все ордена. Есть сведения, что после конфликта уже с большевиками Мищенко в 1918 году застрелился. Судите сами, герой ли это нашей войны, но несомненный толковый военачальник и патриот страны.

Рейд неудачный, но не могу не отметить, что личный состав отряда воевал отлично. Вот что пишет уже знакомый нам полковой священник отец Митрофан Серебрянский:

«Батюшка, смотрите скорее направо: наши японский транспорт берут!» – кричит Михайло. Оглянулся я – действительно, наш 2-й эскадрон карьером нагнал обоз с порохом и жизненными припасами в двести фур; прикрытие разбежалось, и вот запылал огромный костер. Взрывы пороха следовали один за другим, и черный дым валил в небо. В самом городе горели склады…

Рядом со мной едет вахмистр Жучин. Это положительный герой. Во время боя под Инкоу он ранен навылет: пуля прошла в спину около правой лопатки и вышла через правую руку немного выше локтя. Он не пожелал ложиться на носилки, остался в строю и вот, имея руку на перевези, едет с нами. Конечно, страдает, но спокойно говорит мне: «Батюшка, теперь я вполне счастлив: выполнил присягу и пролил свою кровь за царя и отечество». Как стыдно мне было после читать русскую газетную руготню и критику. Есть еще истинно русские люди, для которых присяга не пустой звук, не станут публично казнить прежде времени военачальников и отечество. Не Жучин только, а и Киндяков, окончивший университет, и многие другие, трудясь здесь, будучи ранены, умирая, говорили мне то же».

Так реагировали многие наши воины на неудачу, но нам остается лишь отметить, что кампания 1904 года для русской армии и флота закончилась неудачно.

Мукденское сражение стало кульминацией всех сухопутных операций Русско-японской войны. Сразу хочу отметить – не только потому, что после его окончания до самого заключения мира не было никаких серьезных сухопутных столкновений противоборствующих сторон, но и потому, что это сражение в отличие от предыдущих мы проиграли, что говорится, по делу. Все ошибки, которые главнокомандующий генерал А. Н. Куропаткин уже совершал раньше и которые приводили к поражению в явно выигрышных ситуациях, именно под Мукденом проявились в своей полной законченности и неизбежности. Почти за год войны Куропаткин и его ближние подчиненные до командиров корпусов включительно так ничему и не научились в управлении подчиненными войсками. Еще обиднее, что они так и не сделал правильные выводы из собственных трагических, а порой и комических ошибок. Удивительно – армия нижних чинов, офицеров и некоторых генералов дивизионного звена, начальников штабов воевать научилась. Неустрашимые пехотинцы под огнем противника стойко стояли в обороне, опираясь на прицельный залповый и пулеметный огонь. Почти безукоризненно работала полевая и тяжелая артиллерия, умело действовали саперы, минеры, связисты, казачья кавалерия. А высший командный состав все продолжал оставаться в своих схоластических схемах, без малейших признаков самостоятельности, инициативы, потери и так ничтожных нитей управления войсками при малейших маневрах противника. И все же и под Мукденом русская армия сумела сохранить достойное лицо, несмотря или вопреки, лишив японских полководцев радости безоговорочной победы. Хотя долгое время об этом было как бы и не принято говорить.

После невнятного рождественского набега на Инкоу фронт замер на долгие недели. Как и полагается при затишье, сразу проявились вечные проблемы действующей армии, связанные со снабжением войск всем необходимым. «Интендантство проявляло мало заботы о своевременном снабжении армии продуктами питания и обмундированием. Так, например, сотни тысяч полушубков и валяных сапог, высланных из центральной части России в сентябре – октябре 1904 года, прибыли в Маньчжурию тогда, когда военные действия уже прекратились и был заключен мир. На поставку продуктов в Маньчжурскую армию сделки заключались по заведомо завышенным ценам. Разницу прикарманивали подрядчики и интендантское начальство. Бесследно исчезали целые поезда с интендантским грузом. Всего за время войны пропало 6 тыс. вагонов с грузами. Вагоны загонялись в тупики, на них ставили другие номера, а содержимое их разворовывалось. Такая же участь постигала средства, собранные разными общественными организациями».

При этом любопытны свидетельства одного и того же очевидца нашей тыловой жизни: «Прошли мимо нас на позиции Воронежский и Козловский пехотные полки. Господи, что за зрелище! Это было прохождение шести тысяч мучеников; они уже больше года здесь: обносились, оборвались, погонов нет ни у кого, ни шинелей, ни сумок, ни белья: что на себе только, остальное бросили на позиции при отступлении; многие в старых шляпах вместо фуражек, в шапках, поддевках драных; у некоторых головы обвязаны тряпками, много босых, в опорках; лица бледны; в одной руке ружье, в другой палка… Они уже не раз сражались. Уныния незаметно: идут, шутят, шагают под проливным дождем, переходят по пояс в воде… Истинные герои! Часа три продолжалось это прохождение. Офицеры идут тут же, наравне с солдатами…» Такое бывает в боевой обстановке в сложных условиях. Но этот же свидетель через несколько страниц утверждает, что все это один из нечастых случаев, что тыл наш все-таки работал, и возмущается газетными писаниями, «оседлавшими» эту благодатную почву: «Газеты мы читаем вслух и, надо сознаться, часто возмущаемся наглой ложью некоторых писателей о порядках и жизни нашей армии. Да и пишут-то часто люди, не бывшие здесь. Например, пишут, что солдатам нечего есть, холодно, одежда у них плохая. На деле совершенно обратное, то есть едят очень хорошую мясную пищу, не менее двух раз в день получают хлеб, чай, сахар, живут в землянках, которые гораздо теплее наших фанз, у всех полушубки, валенки, суконные портянки, папахи. Конечно, бывает всякое, но ведь на то и война». Я должен обязательно отметить, что все тыловые безобразия не идут ни в какое сравнение с теми ужасами интендантской службы Севастополя времен Крымской войны и последней войны с турками на Балканах и на Кавказе.

Ничего нет нового под луной. Кстати, такие же проблемы испытывала и японская армия, несмотря на многочисленные протесты и обращения маршала Оямы в Генеральный штаб и к самому микадо.

Между тем к середине января Маньчжурская армия уже насчитывала 280 тыс. человек, 1080 орудий и 46 пулеметов. Куропаткин почувствовал себя полноценным главнокомандующим и решил упорядочить управление своими войсками. Вместо привычных отрядов он разделил их на три армии, создав, по сути, фронтовую группировку войск и сил. Армии растянулись на 100 верст по все той же позиции вдоль рек Хуньхэ и Шахэ. Правое крыло общего фронта занимала 2-я армия генерала Гриппенберга, в которую входили 1-й Сибирский корпус генерала Штакельберга, 8-й армейский корпус генерала Мылова, 10-й армейский корпус генерала Церпицкого, Сводно-стрелковый корпус генерала Кутневича, сформированный только что из вновь прибывших из России стрелковых бригад, Ляохэйского отряда генерала Косаговского и на фланге конного отряда генерала Мищенко. Всего около 82 тыс. штыков, 8 тыс. сабель и 439 орудий.

66-летний генерал от артиллерии, генерал-адъютант Оскар Фердинанд Казимирович Гриппенберг, финский дворянин вошел в историю русской императорской армии более всего своим поступком именно перед решающим сражением под Мукденом. Хотя до этого был хорошо известен своей безукоризненной службой, личной храбростью и талантом военачальника.

В 16 лет он уходит добровольно юнкером в действующую армию в Севастополь. Через год за боевые отличия произведен в прапорщики, еще через год в подпоручики и к концу войны в поручики. Герой и умелый командир. Военную науку постигал на практике, не гнушаясь книжного самообразования. После войны прославился в усмирении Польского восстания, штабс-капитан и за боевые отличия переведен в гвардию, где долго не задержится и отправится в Туркестан командовать 1-м Оренбургским линейным батальоном. За пять лет туркестанских походов заслужил славу героя из героев, орден Св. Георгия 4-го класса и Золотое оружие «За храбрость», другие ордена и чин подполковника. Возвращается в столицу, через пять лет полковник и командир лейб-гвардии стрелкового батальона. Служит так, что почти сразу причислен флигель-адъютантом государя императора. С этим батальоном отправляется на войну с турками, где получает в командование лейб-гвардии Московский полк, с которым прославился храбростью, хладнокровием, находчивостью в командовании. Орден Св. Георгия 3-го класса, другие ордена, чин генерал-майора заслужены по делу.

К сожалению, на мой взгляд, это был предел его полководческих возможностей. После войны пять лет командует Московским полком, еще пять лет в первой петровской бригаде, командует первой гвардейской дивизией, генерал-лейтенант. Наконец, командир 8-го армейского корпуса, генерал от инфантерии и командующий Виленским военным округом, генерал-адъютант. Карьера блестящая, но достигалась она только упорным прилежанием и строевой выправкой. Как военачальник Гриппенберг застыл на месте и вскоре превратился в полководца прошедших войн. А поскольку после последней его войны прошло более 30 лет, о современной войне, тактике боя, управлении войсками он имел смутные представления.

В Мукден он прибыл 29 ноября 1904 года с багажом популистских лозунгов «Я уверен, ребята, что вы не сдадите перед неприятелем. Знайте, что отступления не будет. Если кто оставит свою позицию, заколи того. Если я прикажу отступать, заколи меня». Через месяц с небольшим он вступит в свое первое и последнее сражение в этой войне, в разгар которого рассорится с главнокомандующим Куропаткиным и умчится с поля боя в Петербург жаловаться царю. Карьера на этом не закончится. Он будет назначен в Государственный совет, инспектором пехоты, но уже без какого-либо влияния в армии. В 1906 году уволен со службы, но проживет еще 10 лет и умрет в своей постели в 1916 году глубоким стариком.

О командире 1-го Сибирского корпуса генерале Штакельберге мы уже говорили как об одном из немногих достойных корпусных командиров. Командир 8-го армейского корпуса 62-летний генерал-лейтенант Сергей Николаевич Мылов тоже герой давней войны с турками, но на Кавказе. Академиев тоже не кончал и тоже при личной храбрости оставался генералом прошедших войн, как и его начальник Гриппенберг. Правда, успел повоевать с «боксерами». Мукден тоже стал для него концом настоящей карьеры, хотя до генерала от артиллерии дослужится. Ему под стать и командир 10-го армейского корпуса 55-летний генерал-лейтенант Константин Викентьевич Церпицкий. Кстати, его родной брат командир 4-й бригады погиб при обороне Порт-Артура. Сам он умрет от последствий тяжелого ранения под Мукденом. Наконец, ровесник Гриппенберга генерал-лейтенант Николай Борисович Кутневич и по способностям был того же уровня. Герой Шипки и все. После нее и не воевал.

Центр общего фронта занимала 3-я армия генерала от кавалерии А. В. Каульбарса. 60-летний генерал от кавалерии Александр Васильевич Каульбарс из семьи шведских дворян не мыслил свою жизнь вне армии, как и его брат генерал от пехоты, отец и дед. Но по большому счету был больше ученым, географом и дипломатом. Однако окончил знаменитое Николаевское кавалерийское училище, академию Генштаба и все по первому разряду. Отлично служил в гвардии и геройски воевал в Средней Азии, где успел и побывать во главе нашего посольства в Кульдже. Воевал и на Балканах с турками. Командиром Софийского пехотного полка пройдет весь поход за Балканы. Герой! После войны опять дипломатия. Генерал-майор назначается министром, создаваемой Болгарской армии. Но братушки быстро освободились от своих освободителей, и Каульбарс вернулся на родину. Последовательно командовал кавалерийской бригадой, дивизией, 2-м кавалерийским корпусом, а потом на Дальнем Востоке 2-м Сибирским корпусом. После победы над «боксерами» возвращен на запад командующим войсками Одесского военного округа. Зачем его вернули в Маньчжурскую армию, не совсем понятно, ибо его боевой опыт закончился на командовании полком давным-давно. Сразу скажем, под Мукденом командовал слабо, ибо умудрился получить нарекание даже от Куропаткина, который практически никогда не замечал промахов подчиненных. За войну не получит ни одной награды, вернется командовать Одесским округом и здесь прославится как один из основателей и ревнителей русской военной авиации. Организовал первый аэроклуб, сам летал на аэропланах, дирижаблях. К тому же стал светилом географической науки с золотыми медалями Географического общества и медали академика Литке. Заслуженный человек, ученый, а полководец никакой. Умрет в эмиграции в 75 лет.

Армия в составе 5-го Сибирского корпуса генерал-лейтенанта Соболева и 17-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Селиванова. Об этих военачальниках мы уже говорили, и, хотя они были уже обстрелянными, опытными командирами, но полностью находились под непререкаемым авторитетом высшего командования. Мнение Куропаткина воспринималось не только как приказ, но и единственно верное. Об инициативе и самостоятельности речи не шло. Армия самая слабая – около 57 тыс. штыков, 2,5 тыс. сабель и 266 орудий.

Левый фланг фронта занимала, пожалуй, самая опытная и самая мощная 1-я армия генерала от инфантерии Н. П. Линевича – 99 тыс. штыков, 5,5 тыс. сабель и 370 орудий. Она состояла из четырех корпусов – 1-го армейского генерал-лейтенанта Мейндорфа, 2-го Сибирского генерал-лейтенанта Засулича, 3-го Сибирского генерал-лейтенанта Иванова и 4-го Сибирского генерал-лейтенанта Зарубаева, отрядов генералов Алексеева, Ренненкампфа и полковника Мадритова. О корпусных командирах мы уже говорили. Два из них, генералы Иванов и Зарубаев, не только, на мой взгляд, были лучшими в эту войну. А вот с командующим армией генералом Линевичем стоит познакомиться ближе. Мы уже упоминали о нем, когда говорили о Боксерском восстании, войне с Китаем, где он как раз командовал победоносными русскими войсками. Но войны эти в принципе не сопоставимы, хотя нашу войну Линевич заканчивал главнокомандующим уже всей сухопутной силы на Дальнем Востоке.

67-летний генерал от инфантерии Николай Петрович Линевич начинал свой боевой жизненный путь практически так же, как и его коллега и соратник генерал Гриппенберг. Никакого правильного военного образования в кадетском корпусе, военном училище, тем более академии Генерального штаба. Сын бедного черниговского дворянина, потомка запорожского казака, 17-летний Николай поступает юнкером всего-то в запасной батальон Севского пехотного полка. Ну какие тут перспективы в заштатной гарнизонной скуке. Но только не для Линевича. Усердная самостоятельная работа с военными учебниками, наставлениями, безупречная строевая служба с применением теории на практике. Никто в полку не удивился, когда через несколько месяцев Линевич был произведен в прапорщики 58-го пехотного Пражского полка. Потом были Навагинский, Севастопольский полки. С последним 24-летний Линевич очутился в эпицентре кавказских войн с горцами. В полку не удивлялись, что это лучший строевик, гимнаст, стрелок и фехтовальщик, но то, что с первых же схваток с отрядами горцев помимо незаурядной храбрости он показал себя прекрасным умелым командиром, удивляло. У юноши был несомненный природный, Богом данный талант. Уже прапорщиком он командует ротой. За боевые заслуги внеочередные чины подпоручика, поручика, капитана, боевые ордена Св. Анны и Св. Станислава с мечами и руководство в Тифлисе учебным центром.

В апреле 1877 года Линевич добровольцем уходит в действующую армию на войну с турками. Уже первые бои под Карсом делают его подполковником за умелое командование 2-м Кавказским стрелковым батальоном и незаурядную личную храбрость. В одном из последних боев будет ранен одной пулей в руку, двумя в ногу и контужен. Войну закончит полковником, заслуженным героем с Золотой саблей «За храбрость» и орденом Св. Георгия 4-го класса.

После войны это самый молодой командир знаменитого 84-го пехотного Ширванского полка, который в течение 6 лет будет лучшим в Кавказском корпусе по всем показателям. Потом командование бригадой в Закаспийске и умелое командование в непрерывных стычках на границе. Генерал-майор. Неудивительно, что с началом нашего освоения Маньчжурии Линевич назначается с присвоением чина генерал-лейтенанта командиром вновь формируемого из Уссурийского отряда Сибирского корпуса. С началом Боксерского восстания, войны с китайцами русскими войсками командовал генерал Стессель, и дела наших разрозненных сил буксовали. Адмирал Алексеев ставит Линевича во главе нашего экспедиционного корпуса в середине июля, и уже через две недели Линевич берет штурмом крепость Бэйцан и столицу Пекин. Герой, кавалер ордена Св. Георгия 3-го класса, лучший из военачальников той войны.

С началом Русско-японской войны наместник Алексеев отправляет Линевича в Ляоян командовать формируемой Маньчжурской армией. Оказалось, временно. Государь император тогда намного выше ставил своего давнего любимца военного министра А. Н. Куропаткина. Тот и принял армию, а Линевич вернулся в марте 1904 года в Хабаровск командовать вторым эшелоном русских сил на Дальнем Востоке. В строй вернется как раз после сражения при Шахэ. О том, как воевал, мы еще поговорим, но именно он сменил Куропаткина на посту главнокомандующего. Сменил по делу, ибо только его армия достойно провела операцию и, по сути, спасет наши войска от полного разгрома, а потом не позволит войскам отступить до самого Харбина и быстро восстановит ее боевую мощь.

Государь полностью доверял Линевичу, сделал его генерал-адъютантом, а войска уважали и даже любили. Именно Линевич первым открыто выступил против предлагаемого мира, будучи в полной уверенности, что японские сухопутные войска истощились, полностью потеряли свою боевую силу. Мы же, наоборот, настолько усилились, что обязательно нанесем врагу решительное и окончательное поражение. Линевича никто не послушал. Мир был заключен, но карьера его неожиданно закончилась отнюдь не из-за этой позиции. Россия забурлила броненосцем «Потемкин», поджогами барских имений. Маньчжурская армия возвращалась на родину, но бастовали железнодорожники и мешали этому. Линевич считал, что в первую очередь следует освободить армию от запасных резервистов, а потом наводить порядок. Разжигать Гражданскую войну генерал не хотел, за что в феврале 1906 года снят с должности, выехал в Россию, где против него тут же началось расследование по обвинению в «бездействии власти». Линевич оправдывался, писал государю: «я следствия не боюсь, ибо никакой вины за собой не вижу, но обязываюсь доложить, что следствие надо мной унижает в глазах армии и общества и меня, и высокое звание русского главнокомандующего и будет лишь в интересах врагов Отечества. Если я лишился уже доверия Вашего Величества, то хотел бы верить, что Вы меня осудили за неумение, а не за умысел, и мне остается просить лишь одно – отпустите меня на покой».

Следствие длилось почти 8 месяцев, пока государь император не приказал прекратить дело, Линевича полностью оправдать и наградить орденом Св. Владимира. В 1908 году 70-летний военачальник умер от инфаркта и похоронен на кладбище Александро-Невской лавры. Важно отметить, что его имя навсегда останется дорогим для офицеров Маньчжурской армии, которые похоронили его как героя. Кстати, и японский военный атташе с коллегами возложил на его могилу венок – герою.

Сразу оговорюсь, по тому незначительному времени участия Линевича в войне главнокомандующим Маньчжурской армией трудно судить о его особом полководческом таланте, но, несомненно, одно – Куропаткину он уступал только в академическом образовании, но сильно превосходил в твердости характера и решительности. «Душой штабного писаря» здесь и не пахло.

О том, что сил у Куропаткина теперь достаточно, знали и в Петербурге. Знали и то, что японцы все еще наращивают силы, особенно ожидая прибытия из Порт-Артура 3-й армии генерала Ноги. Действительно, у Оямы было в то время около 200 тыс. человек и 660 орудий. Телеграммы из Петербурга подстегивали Куропаткина, но он и сам уже созрел начать-таки решительное наступление на японцев. План наступления начал обсуждаться в ставке еще в конце ноября, и Куропаткин решил привлечь к его созданию коллективный разум командующих армиями. Циркулярным приказом затребовал их соображений. Все это привело к бесконечным, бесплодным спорам и совещаниям, на которых обсуждались взгляды командующих. Как это нам знакомо. Особенно рвался в наступление новоприбывший генерал Гриппенберг, ставя свою армию на направление главного удара. Правда, для усиления требовал предать ему по меньшей мере не менее трех корпусов. То есть, по сути, еще одну целую армию. Каульбарс тоже был готов наступать, но тоже при усилении – «моя армия самая слабая». Линевич же считал, что наступать ему в незнакомой, горной местности первым ударом будет весьма сложно. Споры наконец прикрыл сам Куропаткин, по сути, согласившись с планом Гриппенберга, только без значительного усиления его войсками из других армий.

Сил у Гриппенберга для первого удара хватало. Главным же недостатком этого плана-конгломерата было отсутствие реальной стратегической цели операции. Не ставилась задача разгрома живой силы противника, а опять, как при Шахэ, оттеснение его за реку Тайцзыхэ. К тому же даже не предусматривалось одновременно с главным ударом наступление и остальных армий. Любимая куропаткинская схема. Первой наносит главный удар 2-я армия Гриппенберга, и после прорыва японской обороны и выхода на «особый рубеж» наступает 3-я армия Каульбарса, а после ее «особого рубежа» и 1-я армия Линевича. Этот своеобразный каскад, сила потока которого зависит от успеха на предыдущей ступени. Первым «особым рубежом», как это чаще всего случалось на этой войне, была выбрана деревушка Сандепу, которую Куропаткин посчитал ключевой позицией во всей вражеской обороне. Почему?! Да потому, что Куропаткин наступлением на Сандепу не предполагал разгрома японской армии. Он был готов удовлетвориться даже минимальным успехом. 9 января за день до наступления он предупреждал генерала Гриппенберга: «Дабы операция не приняла с самого начала нежелательного и чрезвычайного развития до выяснения численности и нумерации частей противника, без крайней необходимости не переходить линию Хэгоутай, так как признаю излишним удаляться более чем на 3–4 версты».

Гриппенберг и не думал протестовать, но его тут же возмутила куропаткинская система управления войсками через голову непосредственного начальника. Командир конного отряда, прикрывающего правый фланг корпуса, генерал Мищенко доложил Гриппенбергу о движении в его направлении японского отряда примерно в 2 тыс. штыков с 10 легкими орудиями. Как уж Куропаткин узнал об этом докладе, но не успел Гриппенберг и глазом моргнуть, как Куропаткин приказывает снять с направления главного удара 14-ю пехотную дивизию, 41-ю артиллерийскую бригаду и направляет их спасать отряд Мищенко. Гриппенберг возмутился. У Мищенко вполне хватало сил для противостояния японцам. К тому же, пока дивизия шла к Мищенко, выяснилось, что японский отряд двигается совсем в другом направлении на помощь генералу Акияме как раз у Сандепу. Куропаткин возвращает дивизию обратно и после изнурительного ночного марша, да еще не всеми полками, вместе с пушками 41-й артбригады дивизия прибывает на свой старый рубеж развертывания всего за 2 часа до начала атаки. Кстати, Гриппенберг тоже хорош. Он даже не подумал о замене на направлении главного удара уставших, измотанных, не спавших более суток частей все той же 14-й дивизии. С этого момента начались сплошные разногласия Гриппенберга и Куропаткина в этой операции.

Маршал Ояма давно догадывался о намерениях русских, а потом узнал об этом точно, но посчитал эти намерения не общим решительным наступлением, а скорее разведкой боем. Гриппенбергу он противопоставил свою 2-ю армию генерала Оку, усилив левый фланг отрядом генерала Акиямы. В тылу армии у железнодорожной станции Янтай стояла в резерве целая 8-я дивизия. Позже, как мы увидим, операция под Сандепу плавно перетечет в Мукденскую операцию, и по той спешке, с которой дело под Сандепу закончилось, можно, пожалуй, и согласиться с маршалом Оямой о разведке боем. Не вдаваясь в подробности, буквально фрагментарно проследим за ходом и исходом операции.

Как и положено по науке, наступлению предшествовала артиллерийская подготовка по опорным пунктам противника. Беда лишь в том, что артподготовка оказалась малоэффективной, ибо ее просто не подготовили. Все время ушло на споры Гриппенберга с Куропаткиным, кому и как стрелять. В результате огонь велся на 80 % из легких полевых скорострельных орудий. При этом половина артиллерии 2-й армии вообще оставалась в тылу. Так что укрепления японцев, в том числе и у Сандепу, оказались практически целыми.

Наступление началось отвлекающим ударом правофлангового 1-го Сибирского корпуса генерала Штакельберга. В ночь с 11 на 12 января сибирские стрелки неожиданной атакой захватили на западном берегу реки Хуньхэ деревню Хуанлотоцзы и к 6 часам утра корпус контролировал весь берег реки. В январе месяце река превратилась в речушку, и 12 января в 8 часов утра 1-я Восточно-Сибирская дивизия мгновенно перешла реку, пошла в атаку и к вечеру захватила деревушку Хэгоутай. Корпус выполнил свою первичную задачу. Но основной удар так и не начался, опять же из-за споров. У Гриппенберга под рукой были три корпуса, но по планам атаковать должна была все та же 14-я дивизия. Пока шла переписка, японцы срочно сосредотачивали крупные силы на своем левом фланге, укрепляли как раз гарнизоны Сандепу, Сумату, Датай.

Наконец 13 января Гриппенберг бросил в наступление несчастную 14-ю дивизию 8-го корпуса. В резерве корпуса стояла 15-я дивизия, которая должна была бы усилить удар 14-й дивизии, но приказа на усиление не последовало от командира корпуса генерала Милова, Гриппенберга и самого Куропаткина. Дивизия так и осталась в резерве. 14-я же дивизия атаковала только двумя пехотными полками при поддержке всего 48 орудий полевой артиллерии. В сильный туман, по ледяному полю полки рванулись вперед, но под пристрелянным огнем японцев быстро перемешались и сдвинулись к востоку от заданного направления. В этой бестолковке уже в ранней зимней темноте 13 января два полка дивизии ворвались на окраину какой-то деревни. Все это под сильным неизвестно откуда взявшимся огнем. Немедленно пошел доклад наверх, что Сандепу взято. И еще быстрее Куропаткин приказал Гриппенбергу «воздержаться от дальнейшей атаки, ограничиваясь удержанием Сандепу». Телеграмма о победе полетала аж в Петербург царю.

И тут конфуз. Оказалось, что 14-я дивизия захватила не Сандепу, а деревню Баотайцзы в 400 шагах перед Сандепу и только что разрушенную нашей артиллерией. А били по нам пушки как раз из Сандепу. Окончательно вышедший из себя Гриппенберг сам, минуя командира 8-го корпуса Милова, бросает в бой брать-таки Сандепу почему-то не 15-ю дивизию второго эшелона, а 5-ю бригаду сводно-стрелкового корпуса генерала Кутневича.

Позволю здесь сделать некоторое отступление. Мы уже говорили, что практически все вожди будущего Белого движения нашей Гражданской войны были участниками войны с японцами. Говорили о Колчаке. Так случилось, что в корпусе Кутневича начальником штаба 1-й бригады служил полковник Лавр Корнилов. Лавров в той войне он не снискал, чего не скажешь о командире 18-го стрелкового полка 5-й бригады полковнике Н. Н. Юдениче. Как раз в это время командир бригады генерал Чурин упал с лошади, сломал руку, и Юденич принял в командование бригаду. Так что первый бой он принял сразу командиром бригады. Такое на войне бывает, как и то, что одного боя хватает, чтобы стать героем. Юденич в первом же бою проявил себя не только храбрецом, но и отличным командиром, будущим полководцем Первой мировой войны. Его соратник на долгие годы, а тогда начальник штаба бригады вспоминал: «Японцы, ободренные отступлением русской 14-й дивизии, перешли в яростную атаку, нанося главный удар на правом фланге, где сражался 17-й стрелковый полк. Полковник Юденич решил перейти в контратаку и приказал своему начальнику штаба (тому же А. Геруа. – С.К.) перевести на угрожаемый участок 20-й полк. Уже ночью он сам прибыл на правый фланг и вызвал охотников из 20-го полка для движения вперед. В темноте таковых не оказалось. Тогда воскликнув: «Я сам буду командовать охотниками», – полковник Юденич вынул револьвер и двинулся вперед, широко шагая в своей черной папахе. Пример подействовал. За ним двинулись офицеры штаба бригады, а затем и солдаты-охотники. 20-й и 18-й стрелковые полки, развернувшись, дружно пошли в наступление. Японцы не выдержали и начали отступать. Когда до Сандепу осталось не более 600 шагов, пришел категорический приказ от командира корпуса отойти на исходные позиции, а полковник Юденич, вызванный в штаб корпуса, получил «разнос» за недозволенный прорыв». Кутневич как огня боялся действий без приказа высшего начальства. Впрочем, потом действия Юденича признают правильными и героическими.

14-я дивизия, потеряв в атаке на Сандепу 1122 человека убитыми, ранеными, замерзшими, отошла на исходные позиции. Но тут оставленный в бездействии Штакельберг не выдержал и атаковал японцев в помощь нашим войскам, атаковавшим Сандепу. В ночь на 14 января 1-й Сибирский корпус перешел в наступление, и полки 1-й Восточно-Сибирской дивизии генерала А. А. Гернгросса в ночной атаке наголову разбили 3-ю японскую пехотную дивизию, а 3 часа ночи овладели деревней Сумапу. Гернгросс обходил Сандепу слева и заходил в тыл. Нужен был встречный удар, который бы обрушил японскую оборону. Но Гриппенберг опять заспорил с Куропаткиным, а японцы за это время подтянули свежую 5-я пехотную дивизию, которая отодвинула Гернгросса от Сумапу. Вместо победы мы получили поражение. Гриппенберг потребовал снять Штакельберга с должности за самоуправство, и Куропаткин сразу согласился.

Но и это еще не конец. Гриппенберг все-таки бросил в бой свой 10-й армейский корпус генерала Церпицкого. «15 января в 15 часов полки 10-го корпуса перешли в наступление против 5-й и 3-й японских дивизий. Атака была столь сильной, что противник начал отступать на юго-восток. Но, как отметит потом Военно-историческая комиссия, «едва лишь войска 10-го корпуса успели сделать первые шаги своего наступления, как уже было получено новое приказание генерал-адъютанта Гриппенберга, которое предостерегало от энергичных наступательных действий». Русское командование преувеличивало силы противника и боялось его обходов. А. Н. Куропаткин «склонялся к мысли о необходимости всяческой осторожности ввиду близкого наступления японцев значительными силами». Достаточно было японцам предпринять в тылу небольшое передвижение, как Куропаткин и другие генералы отказывались от активных наступательных действий, отдавали инициативу врагу».

Но Церпицкий с корпусом продолжал идти вперед и к 19 часам овладел деревнями Лабатай и Сяотайцзы. Именно к ним рвался 1-й Сибирский корпус. 10-й корпус вышел в тыл японской группировки, но Церпицкого быстро укротили, несмотря на то, что 1-й Сибирский корпус и конница Мищенко, отбив все японские атаки, сами начали продвигаться навстречу 10-му корпусу. В официальной истории читаем: «Японцы напрягали все силы, чтобы сдержать натиск русских, но безуспешно. Японский главнокомандующий И. Ояма доносил в Токио: «15 января русские обстреляли наш тыл. Сражение продолжалось в течение всего дня и ночи, 15 января наши повсюду были придавлены численностью русских. В этот день наши войска были готовы к тому, что будут уничтожены». Хотя японцы были в критическом положении, русские отступили. Куропаткин боялся активных наступательных действий. Телеграммой 16 января он сообщает в Петербург: «Вчера в 17 часов произведено наступление на деревни Сяотайцзы и Лабатай (10-й корпус). Войска вели себя отлично. С наступлением темноты части, выполнив возложенную задачу, были отведены назад, не преследуемые противником» Так, без всякой веской причины русское командование отказалось закрепить успех своих войск». Поразительно, просто поразительно! И так практически всю войну.

Все. Вечером 15 января Куропаткин отдал приказ о прекращении наступления 2-й армии. 3-я и 1-я армии так и не сдвинулись с места. Фронтовая наступательная операция трех русских армий превратилась в неудачную разведку боем одной 2-й армии. Хотя, по сути, это было четырехсуточное сражение 2-й русской и 2-й японской армий. Мы потеряли 368 офицеров и 11 464 нижних чина. Потери японцев, по самым недостоверным сведениям, превысили 10 тысяч человек. Взбешенный Гриппенберг самовольно бросил армию и умчался в Петербург жаловаться на Куропткина государю императору. С высочайшего разрешения. Поступок Гриппенберга вопиющий для любой армии мира. И хотя какой-то резон в его аргументах был, даже нашлись оправдыватели, как, например, знаменитый генерал М. И. Драгомиров, но бросить армию в разгар боевых действий позор. Практически все офицеры и генералы Маньчжурской армии никогда не простят это Гриппенбергу.

В этой связи любопытно воспоминание уже нам знакомого кавалергарда, красного графа А. А. Игнатьева, находившегося в этой операции при штабе 1-го Сибирского корпуса, по его прибытии в Ставку: «Начальник штаба главнокомандующего Сахаров, выслушав мой горячий протест против обвинений, возводимых на 1-й Сибирский корпус, повел меня к самому Куропаткину и полушутливо пожаловался, что он со мной не может сладить, что я на него «кричу» и возвожу Штакельберга в герои. Главнокомандующий молча показал мне только что составленное им письмо Штакельбергу, его старому соратнику по Туркестану. В нем он объяснял, как тяжело ему лишать «дорогого барона» командования столь славными войсками, но что он вынужден это сделать вследствие непопулярности генерала у этих самых войск. Письмо заканчивалось приветом баронессе Штакельберг – «этому ангелу-хранителю». Большего лицемерия и малодушия придумать было нельзя.

Возмущенный я стал доказывать, что войска 1-го Сибирского корпуса воспитаны железной волей Штакельберга, что в операциях, которых я был свидетелем, виновен не корпус, а распоряжения 2-й армии…

В эту минуту через большое зеркальное стекло салон-вагона мы все трое увидели плавно проходивший на север поезд генерала Гриппенберга.

– Обиделся! Едет без моего разрешения жаловаться на меня в Петербург, – спокойно промолвил Куропаткин. «Где же тут дисциплина?» – подумал я, выходя из вагона». Вообще, удивительны невозмутимость, спокойствие, которыми Куропаткин всегда, во всех случаях поражал не только своих подчиненных, но и вышестоящие инстанции, включая самого государя императора. Только делу это не помогало.

Сражение под Сандепу сильно встряхнуло засидевшиеся в позиционной обороне русские и японские войска. Как мы уже говорили, Куропаткин вообще склонялся к отказу от решительных силовых действий, но Петербург, государь император, особенно после докладов Гриппенберга, требовал уже не просто наступления, но разгрома японцев. А как иначе. Были сделаны новые иностранные займы, в действующую армию непрерывным потоком шли эшелоны с пополнением, вооружением, боеприпасами, материальными средствами, и Куропаткин решал-таки дать решающее сражение, которое все-таки полагал сродни Бородинскому. То есть с вариантами по итогам. Вместо Гриппенберга он назначил командующим 2-й армией генерала А. В. Каульбарса. «Хрен редьки не слаще». Способности примерно одинаковые, но Каульбарс был начисто лишен какой-либо строптивости, и Куропаткин был уверен – этот не будет ему мешать никак и никогда. Место Каульбарса занял генерал от кавалерии барон А. А. Бильдерлинг, тоже не превосходивший по таланту Каульбарса.

К началу февраля 1905 года, с окончательным прибытием в Маньчжурскую армию 16-го армейского корпуса генерала от артиллерии Д. А. Топорнина, войска Куропаткина насчитывали более 300 тыс. человек, в том числе 276,6 тыс. штыков, 16,7 тыс. сабель и 7,7 тыс. саперов. Огневую мощь представляли 22 артиллерийские бригады, вооруженные 1386 орудиями, в том числе 1070 полевых, 132 осадных, 76 горных, 48 конных пушек различного калибра, 60 полевых мортир и 56 пулеметов, с полным боекомплектом не менее 700 снарядов на орудие.

Войска занимали в основном те же позиции, что и за время боев за Сандепу, развернувшись на 150-верстном фронте в одну линию, в один эшелон глубиной до 15 верст. Уже это затрудняло возможность быстрых перегруппировок. Зима, бездорожье, маневр только пешим по-конному на десятки верст превращались в сплошную муку. Также линейно располагались и огневые средства. В первой линии легкие полевые орудия. Тяжелые батареи размещались так далеко, что не только не доставали до японской артиллерии, но порой и первой линии вражеских позиций. Были подготовлены и три оборонительные позиции – Шахэйская передовая, Мукденская около города и Телинская, прикрывавшая город с севера. Все на глубину до 70 верст. Позиции состояли из редутов, люнетов и фортов, соединенных траншеями и прикрыты проволочными заграждениями, волчьими ямами и фугасами. Правда, позиции сильно уступали Ляоянским по мощи укреплений. Объяснялось это тем, что армия готовилась к наступлению, а не к обороне.

На правом фланге фронтом в 20 верст развернулась 2-я армия генерала Каульбарса в составе 1-го Сибирского корпуса, Сводного стрелкового, 8-го и 10-го армейских корпусов и кавалерийских частей. Всего 92 тыс. штыков и сабель, при 502 орудиях. 1-й Сибирский корпус составлял армейский резерв. В центре занимала рубеж в 20 верст 3-я армия генерала Бильдерлинга в составе 5-го, 6-го Сибирских и 17-го армейского корпусов. Всего 61 тыс. штыков и сабель при 266 орудиях. Самая мощная 1-я армия генерала Линевича в составе 2, 3, 4-го Сибирских и 1-го армейских корпусов в 107 тыс. штыков и сабель при 370 орудиях занимала фронт в 40 верст на левом фланге.

За правым флангом нашей группировки располагался кавалерийский отряд генерала Мищенко – до 7 тыс. сабель, а на левом фланге – Маслова (стрелковая бригада в 8 тыс. штыков). Там же конный отряд генерала Ренненкампфа. В резерве всей группировки южнее Мукдена Куропаткин держал 16-й армейский корпус генерала Д. А. Топорнина и 72-ю дивизию 6-го Сибирского корпуса.

58-летний генерал-лейтенант Дмитрий Андреевич Топорнин, на мой взгляд, никак не должен был командовать корпусом, да еще в самом ответственном сражении войны. Большая часть его жизни и службы была связана с Оренбургским казачьим войском и Средней Азией. После окончания Неплюевского казачьего кадетского корпуса и Михайловского артиллерийского училища он за 13 лет службы в конной казачьей артиллерии дослужился до полковника, командира казачьей конно-артиллерийской бригады, участвуя только в туркестанских походах. Лично храбрый офицер, но весьма слабых организаторских способностей. Артиллерийской бригадой командовал 10 лет, стал генерал-майором. Оттуда переведен в начальники артиллерии Приамурского военного округа. А далее высокое назначение командиром 1-го Туркестанского, 19-го армейских корпусов. Командовал так, что с началом войны был отозван из строя для руководства комиссией по испытанию снарядов к скорострельным орудиям. Опростоволосился и здесь. Его доклад Куропаткину не выдерживал критики. Но туркестанец Куропаткин всегда благоволил к туркестанцам, и Топорнин неожиданно получил в командование 16-й армейский корпус, с которым и прибыл под Мукден, без всякого боевого опыта командования не только корпусом, но и дивизией, полком. Куропаткин уже в ходе сражения быстро поймет свою ошибку, но будет поздно. Он сам начнет управлять корпусом, а Топорнин изображать командование. За войну все же заслужит Золотое оружие «За храбрость», но уже в 1906 году уволен со службы. Правда, с чином генерала от артиллерии и орденом Белого орла. Это уже привычка государя императора. Умрет в своей постели за месяц до начала Первой мировой войны.

Конечно, Куропаткин готовился наступать, но еще до начала наступления совершил несколько важнейших просчетов. Во-первых, не мудрствуя лукаво, он утвердил план наступления, по сути, повторяющий план недавнего наступления на Сандепу, ничтожную эффективность которого уже поняли многие. Во-вторых, получая все новые и новые части пополнения и помня о неистребимом желании маршала Оямы к охватывающим действиям, он все больше растягивал свои войска кордоном, чтобы воспрепятствовать японским охватам. При этом, просто лишал свои части и соединения возможности быстрых перегруппировок в случае необходимости. В-третьих, он потерял целую 3-ю японскую армию генерала Ноги, которая подошла-таки из Порт-Артура и станет главным ударным звеном маршала Оямы. Японцы провели умело и успешно дезинформационную кампанию о том, что армия Ноги выдвигается аж к Владивостоку для осады крепости. К тому же войсковая разведка нашей 1-й армии захватила в плен унтера из 11-й артурской дивизии армии Ноги, который говорил именно об этом. Куропаткин поверил и немедленно распорядился переправить часть войск в Южно-Уссурийский край. На самом деле только одна дивизия ушла из армии Ноги, да и то во вновь сформированную 5-ю японскую армию, которая и занимала позицию на крайнем правом фланге японских войск. А сама 3-я армия сосредотачивалась в тылу на левом фланге. В-четвертых, Куропаткин в очередной раз испугался рейдов небольших японских конных отрядов на железную дорогу в наших тылах и перебросил крупные силы для охраны коммуникаций. В-пятых, он опять к нанесению главного удара привлекал только одну четвертую часть всех сил, а остальным войскам предписывал оказывать содействие наступающим войскам 2-й армии. Единственно, от чего на сей раз отступил Куропаткин – это любимый им огромный резерв войск и артиллерии. На сей раз резервные части 16-го корпуса и 72-й пехотной дивизии насчитывали до 40 тыс. штыков и 144 орудия на весь фронт. А как раз резервов ему и не будет хватать катастрофически. Главный удар должна была нанести 2-я армия. После удачного прорыва в сражение вступала 3-я армия и потом самая сильная 1-я армия. Ближайшей задачей был выход войск по всему фронту все к той же реке Тайцзыхэ. О последующих задачах речь пока не шла. Наступление назначалось на 12 февраля 1905 года. Петербург подгонял.

Но и Токио подгонял маршала Ояму. Японское правительство докладывало микадо о тяжелом финансовом положении страны, нехватке средств и резервов для производства и поставок вооружения, материальных средств в армию. Резко сократился мобилизационный ресурс. Последние пополнения маршевых рот сплошь состояли из малолеток, студентов, школьников. А где-то далеко на горизонте маячила русская 2-я Тихоокеанская эскадра. К тому же не секретом была и активная переброска русских сил и средств в Маньчжурию, которая росла день ото дня.

Ояму не надо было подталкивать. К началу февраля с прибытием армии Ноги и пополнением из Японии его Маньчжурская армия насчитывала 10 дивизий, 12 резервных бригад и 2 кавалерийские бригады. В целом более 270 тыс. штыков и сабель, 1062 артиллерийских орудия и 200 пулеметов. Японцы практически были равны нам по силам, а в пулеметах превосходили в 4 раза. Что такое пулемет, к Мукдену все стали хорошо понимать.

На правом фланге японского фронта располагалась для нас неожиданно только что сформированная 5-я армия генерала Кавамуры из уже упоминавшейся нами 11-й дивизии и 1-й резервной дивизии в 29 тыс. штыков, 600 сабель и 84 орудия. Армия самая слабая у японцев, к тому же наполовину необстрелянная. Это важно. Сразу же отметим, что 55-летний генерал барон Кагеаки Кавамура в японской армии более известен как фаворит микадо и первый командующий императорской гвардией. В войне с китайцами успеет повоевать без особого блеска, но титул виконта получит. В нашей войне отметится командиром 10-й дивизии в армии Куроки на реке Ялу. Именно отметится, простояв все время в резерве. Потом в составе 4-й армии тоже оставался на вторых ролях. Но перед Мукденом получит-таки в командование 5-ю армию, с которой просто не справился даже в периферийных схватках. Но фавор есть фавор, и к 1905 году выслужит-таки чин фельдмаршала со всеми японскими орденами в придачу. Маршал Ояма его не любил и не уважал. На мой взгляд, по делу. Мукден это подтвердит.

Уступом слева от 5-й армии располагалась наша старая знакомая, на мой взгляд, самая боевая 1-я армия генерала Куроки на фронте в 40 верст, в составе 2-й, 12-й, гвардейской дивизий и двух резервных бригад. Всего 60 тыс. человек и 170 орудий. Мощная, опытная, сплоченная сила. Левее 1-й армии на 25-верстном фронте – 4-я армия генерала Нодзу из 6-й, 10-й дивизий и трех резервных бригад – 55 тыс. человек и 200 орудий. На ее левом фланге развернулась на фронте в 30 верст 2-я армия генерала Оку в составе все тех же 4, 5 и 8-й дивизий и одной резервной бригады – 50 тыс. человек и 203 орудия. Наконец, главный сюрприз маршала Оямы. Уступом за левым флангом 2-й армии скрытно сосредоточилась 3-я артурская армия генерала Ноги – 1, 7, 9-я дивизии и резервная бригада. Всего более 50 тыс. человек и 268 орудий. Фланг армии прикрывала 2-я кавалерийская бригада генерала Тамуры, заменившего генерала Канина. Об этой главной силе маршала Оямы Куропаткин даже не подозревал. У станции Янтай находился резерв – 3-я дивизия и 3-я резервная бригада. Всего более 20 тыс. человек и 40 орудий.

Японская фронтовая группировка уже по расположению и рельефу местности отражала идею охвата. Ояма в который уже раз не менял своей стратегии. Личный свидетель торжества немецкого фельдмаршала Мольтке под Седаном, он решил именно под Мукденом осуществить свою давнюю мечту – «устроить русским свой Седан в Маньчжурии». В официальной истории читаем: «План японского командования заключался в том, чтобы нанести сильные удары по флангам русских войск. Окружить их в районе Мукдена и уничтожить. С этой целью 5-я армия Кавамуры при содействии правофланговых дивизий 1-й армии Куроки должна была нанести удар по 1-й армии Н. П. Линевича, оттеснить ее левый фланг к северу и тем самым привлечь резервы русских. 3-я армия М. Ноги имела задачей обойти правый фланг русских, выйти севернее Мукдена и прервать железнодорожное сообщение Мукдена с Телином (45 км Севернее Мукдена). 2-я и 4-я японские армии при поддержке артиллерии должны были наступлением в центре сковать действующие там русские войска, а после выполнения армией Ноги своей задачи перейти в наступление и совместно с 5-й и 3-й армиями завершить полное окружение русских армий».

Казалось бы, все имело предпосылки для «Седана». И растянутость русских войск в одну тощую линию, Куропаткин же готовился наступать. Ояма не сомневался, что Куропаткин «заглотит его наживку» и втянется, как всегда, вместо наступления в пассивную оборону и потеряет всякую способность к наступлению. Но «Седана», как мы знаем, все-таки не получилось. И это можно было предвидеть. Ояма, опять же как всегда, переоценил свои силы и недооценил русских. Все-таки для настоящей победоносной операции и разгрома армий Куропаткина сил у него не хватало. Он, конечно, сумеет обеспечить относительное превосходство сил на направлениях главного удара, но только для тактического успеха, который для полной победы нечем было развивать. Второго эшелона, как и Куропаткина, у него не было. Даже резерв оказался ничтожным. Удивляет и задача, поставленная перед явно слабой 5-й армией Кавамуры на одном из направлений главного охвата. Правда, здесь Ояма очень надеялся на пробивную мощь помогавшим Кавамуре дивизий армии Куроки и самого командующего 1-й армией. Но в целом это мало меняло ситуацию. В чем маршал Ояма оказался безупречен, так это в умении навязать свою волю противнику. Он начал наступление на неделю раньше Куропаткина и сразу захватил инициативу. Не повторяя хорошо проанализированных, буквально по часам событий Мукденской фронтовой операции, остановимся фрагментарно только на узловых моментах, которые вызвали и вызывают до сих пор некоторые разногласия.

В ночь на 5 февраля обе дивизии 5-й армии вышли на рубежи развертывания для наступления и уже утром атаковали Цинхэченский отряд генерала Ренненкампфа. Что такое две японские дивизии против наших 9 тыс. штыков и сабель с 24 полевыми пушками. Но мы стойко стояли в обороне. 10 февраля после недели боев в снежную вьюгу японцы отбросили отряд Ренненкампфа к деревушке Кудяза. Но тут на помощь подошла из резерва 2-я пехотная бригада генерала Ю. Н. Данилова (Черного) – будущего генерала от инфантерии, генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего в Первую мировую войну. Японцев остановили.

10 февраля генерал Куроки поднял в наступление свою лучшую гвардейскую дивизию. На следующий день в дело вступила еще одна дивизия, но сибирские стрелки армии Линевича уверенно отбили все атаки. В одном месте японские гвардейцы даже прорвались до перевала Гаотулин, но контрударом 3-го Сибирского корпуса в жуткую метель были отброшены к деревне Импань.

15 февраля основные силы 5-й армии вновь поднялись в наступление. Только отряд Данилова отразил 10 атак японской пехоты. Таже успешно отбивался отряд Ренненкампфа.

Все попытки японцев прорвать русский фронт и выйти в долину реки Хуньхэ провалились. Предполагаемый правый охват русских войск дал первую трещину. Но Ояма не обратил внимания на явный провал Кавамуры и Куроки, ибо уже знал – Куропаткин клюнул. Не разобравшись в обстановке, Куропаткин почему-то принял наступление японцев на своем левом фланге за основной, главный удар и сразу бросил туда практически все свои резервы – часть сил 16-го армейского корпуса, часть сил 72-й пехотной дивизии и 2-ю резервную пехотную бригаду. Более того, он изымает из 2-й армии находящийся у нее в резерве знаменитый 1-й Сибирский корпус и тоже бросает его на левый фланг. Войск там уже скапливалось значительно больше, чем в двух японских армиях. Но реально в боях помогла в срыве японского наступления только 2-я резервная пехотная бригада генерала Данилова. Это был, на мой взгляд, главный просчет, главная ошибка Куропаткина в самом начале сражения, которая потянула за собой, как в эффекте домино, и остальные дальнейшие просчеты. А Ояма, несмотря на кажущуюся неудачу, решил свою основную задумку – отвлек наши резервы от направления главного удара своих войск.

14 февраля этот удар и состоялся. 3-я артурская армия генерала Ноги пошла в наступление в обход правого фланга 2-й армии Каульбарса. Опытные, обстрелянные японские войска стремительно двигались дивизионными колоннами от реки Хуньхэ к реке Ляохэ. Прикрывающий наш правый фланг конный отряд генерала Грекова, всего-то 32 сотни с 18 легкими орудиями обнаружил японские колонны только через сутки на реке Ляохэ у деревни Калима. Греков атаковал в конном строю, но скорее для внесения растерянности в японские ряды. Силы были слишком неравны. Ноги быстро оправился и бросил свою конницу по обеим берегам реки Ляохэ в еще более глубокий обход. Пехотные же дивизии обходили наши войска по правому берегу Ляохэ в обход Мукдена. Каульбарс узнал о наступлении японцев только к вечеру 15 февраля. Он сразу направил навстречу японцам 8 батальонов, которые вместе с Грековым сумели-таки остановить правое крыло армии Ноги у деревни Сыфантай. Но только правое крыло, а левое продолжало свой обходной маневр.

К этому времени и Куропаткин понял, что Ояма в очередной раз его обманул. Он немедленно разворачивает 16-й армейский резервный корпус, так и не дошедший до боевого соприкосновения с японцами, и быстро возвращает его на вторую мукденскую оборонительную линию. Но быстро только на бумаге, а реально это медленный марш пешим по-конному по раскисшим дорогам в грязи и снегу с артиллерией на десятки верст. До сих пор на этот счет существуют два мнения. Первое, что Куропаткин промедлил и не успел противостоять армии Ноги. Второе – Куропаткину вообще не надо было возвращать корпус, а совместными силами нашей 1-й армии и 16-го Сибирского корпуса, превышающими силы японцев почти в два раза, ударить по армиям Куроки и Кавамуры, нанести им поражение. Тогда бы маршал Ояма вынужден был бы остановить наступление Ноги и перебросить его войска на свой правый фланг. Резервов для остановки нашего наступления, как мы помним, у него не было.

Куропаткин выбирает третий и самый неудачный вариант. Он начинает спешно формировать сводные отряды из того, что есть под рукой. Выдергивает из 2-й и 3-й армий целые части, а то и соединения. Так и не отпускала его незабываемая тактика Русско-турецкой войны. То, что было допустимо 30 лет назад, в новую войну едва не привело к катастрофе, ибо нарушалось главное – точное, быстрое, уверенное управление большими формированиями в условиях непредсказуемой боевой обстановки. Командиры наспех собранных отрядов не успевали сформировать должный штаб управления, не знали способностей вновь прибывших генштабистов, строевых командиров, не говоря уж о нижних чинах. Сырые формирования можно было использовать только как «пожарные команды» – затыкать тут и там возникавшие прорывы. Собственно этим Куропаткин и будет заниматься все сражение.

16 февраля он перебрасывает далеко на левый фланг усиленную бригаду под командованием генерала А. К. Биргера из первых возвратившихся полков 16-го армейского корпуса, усиленных тремя батареями. Биргер лишь ненадолго задержал японцев. А Ояма поднял в наступление армии Оку и Нодзу. Прямо под Мукденом Каульбарс отбивался силами 8-го и Сводно-стрелкового корпуса. Уже к вечеру передовые части армии Ноги были в тылу нашего расположения. Конница генерала Тамуры подошла к деревне Синминтин. Куропаткин верен себе. На всем 120-верстном фронте у него оставалась только 25-я пехотная дивизия, которую он и бросает под Синминтин. Добавляет к остальным подошедшим дивизиям 16-го армейского корпуса две бригады из 10-го корпуса, образуя уже новый сводный корпус генерала Топорнина. Всеми силами здесь назначается командовать генерал Каульбарс, а остальными войсками армии, сражающимися с дивизиями Оку, командует генерал М. В. Лауниц. Опять полная неразбериха в командовании, управлении, маневре войск.

В ночь на 18 февраля отряд Биргера напрямую получает приказ Куропаткина прорываться к Мукдену. Биргер с боем, сбив заслоны конницы Кавамуры и двух батальонов пехоты на Симинтинской дороге, к 20 февраля прорывается в Мукден. Южнее из ничего возникает настоящий бой. Командир только что собранного отряда решает атаковать взятую японцами деревню Салинпу. К удару привлекается бригада генерала В. П. Шатилова. Четкого плана операции просто не было, никаких ближайших и дальнейших задач. Однако японцы с трудом отбивали наши атаки, особенно бригады Шатилова. Но тут вмешался в дело сам командующий армией генерал Каульбарс. Ему доложили о движении по Симинтинской дороге к Мукдену какой-то дивизионной колонны, выходящей на наши тылы. Каульбарс приказывает прекратить успешные атаки. На самом деле это прорывался к Мукдену тот самый генерал Биргер. Полководцы?!

Куропаткин поддержал атаки на деревню Салинпу, ибо загорелся идеей перейти на этом участке фронта в общее контрнаступление и начал собирать для этого кулак в 112 батальонов с 366 орудиями. К 20 февраля пехота и артиллерия были собраны, но мощный кулак так и не образовался. Верный своей балканской тактике, Куропаткин сформировал три отряда генералов А. А. Гернгросса, Д. А. Топорнина и К. В. Церпицкого. Все эти отряды состояли из наспех собранных не только дивизий, но и полков различных соединений. Наскоро собранные штабы не владели обстановкой, командиры не знали своих подчиненных. Да еще Куропаткин решил нанести удар разновременно, последовательно, поэтапно. Как под Сандепу. Первым Гернгросс, потом Топорнин, потом Церпицкий. Так они и пошли в наступление 20, 21 и 22 февраля. Какой уж тут мощный кулак, и Ноги также последовательно отразил наши атаки.

Наши войска взяли несколько незначительных деревень западнее Мукдена, но открыли свой левый фланг 2-й японской армии. Уже 22 февраля 5-я и 8-я японские дивизии слева от железной дороги ударили вверх на север на Мукден. Куропаткин собирает новые сводные отряды генералов Гернгросса, Чурина, Русанова, которые вместе с Церпицким встречают врага, рвущегося уже прямо в Мукден. Развернулось двухдневное драматическое сражение в свирепую метель, бьющую в нашу сторону. Как чаще всего было на этой войне – сражение за незначительные деревни Янсынтунь и Юхуантунь. Последнюю Куропаткин определил «ключевой позицией». Юхуантунь переходила из рук в руки. Японцы были остановлены ценой больших потерь – 5266 нижних чинов и 143 офицера. Потери японцев еще больше. Только одна бригада генерала Намбу из 8-й дивизии насчитывала 4200 человек, а в живых осталось 437.

Я же хочу немного отвлечься и сказать несколько слов о будущем герое Первой мировой войны, одном из столпов Белого движения, а тогда командире 18-го стрелкового полка 5-й бригады Чурина полковнике Н. Н. Юдениче, успевшем за боевой месяц уже отличиться под Сандепу, а здесь, в боях под Мукденом, ставшем в один ряд лучших полковых командиров войны вместе с полковниками Третьяковым, Лечицким, Мартыновым. Вот что о нем писал в то время начальник штаба бригады подполковник А. Геруа. Генерал Чурин после падения с лошади вернулся в строй, а Юденич вернулся в свой полк. Вот бой у деревни Чжантанхенань. В официальной истории читаем: «Начальнику участка – ком. 18-го стрелкового полка полк. Юденичу пришлось израсходовать свой частный резерв, однако атака японцев была отбита». Геруа уточняет для нас действия командира 18-го полка. Оказывается, атака была отбита штыковой контратакой, во главе которой стоял опять сам Юденич, «блестяще орудуя штыком и прикладом». Конечно, не дело командира полка ходить в штыковые атаки. Но, во-первых, в бою иногда случается такое, что спасти положение может только личный пример, порыв командира. Во-вторых, такие поступки были тогда неудивительны. Все зависело от личной храбрости человека, ибо штыковой бой чрезвычайно сложен, свиреп и быстротечен. Не только трусу, но слабонервному человеку в нем нет места. Личная храбрость Юденича после этого боя стала известна всей армии и его важнейшей характеристикой. К тому же в этом бою Юденич ранен ружейной пулей при обходе позиций в левую руку (сквозная пулевая рана на внутренней стороне левого локтя без раздробления костей и суставов длиной около вершка) и остался в строю».

А вот раненый и оставшийся в строю Юденич уже в бою под самым Мукденом у деревни Янсынтунь писал: «Частый ружейный огонь стрелков не мог остановить японцев. Тогда, ночью, командир полка повел своих стрелков в штыки на японцев. В схватке Юденич, наряду с подчиненными, работал также винтовкой со штыком. Японцы были отброшены. После второй штыковой атаки они бежали. Редут был удержан. Юденич получил ранение в шею (пуля прошла, к счастью, не задев артерию. Он был замертво доставлен на перевязочный пункт, а потом в госпиталь».

Все первые генералы Белого движения – Корнилов, Деникин, Колчак – участвовали в войне с Японией, но лучшим из них по праву оказался Юденич. Как, впрочем, и в Первую мировую войну. Победитель турок на Кавказе.

Вернемся в Маньчжурию. Частный успех у деревни Юхуантунь не улучшил общего положения нашей 2-й армии. Сил у нее оставалось все меньше, и она отходила к последней самой слабой полосе обороны Мукдена, загибая свой правый фланг и облегчая общий обходящий маневр для 3-й армии Ноги. Куропаткин принимает правильное решение сократить фронт. Наши 3-я и 1-я армии получают приказ и 23 февраля начинают отход к реке Хуньхэ, занимая оборону по ее северному берегу. Куропаткин сразу же забирает у Бильдерлинга и Линевича несколько дивизий, бросает их на запад под Мукден, но спешно сформированные из этих дивизий отряды без должного управления только пытаются контратаковать. Безуспешно.

Войска 3-й и 1-й армий частично на марше, просто не успевают толком занять новые позиции, и наступает то, чего больше всего боялся Куропаткин – «атака проклятого Куроки». 24 февраля 1-я японская армия Куроки прорвала фронт восточнее Мукдена. А именно на наиболее слабом участке обороны 4-го Сибирского корпуса 1-й армии Линевича. 7 верст фронта от Тидяфына до Киузаня обороняла одна стрелковая дивизия, да и та ушла в общий резерв, оставив на позициях только девять рот. Мы уже говорили, что позиции, построенные еще осенью прошлого года, оказались полуразрушенными. Войска даже полноценных корпусов не успели бы организовать должную оборону, подвоз боеприпасов, материальных средств. А тут всего девять рот.

Куропаткин не зря опасался Куроки. Тот получил нужные сведения о русской обороне в нужный момент и сосредоточил именно против девяти рот у деревни Киузань сразу две дивизии. Около полудня 24 февраля японцы приблизились к нашим позициям. Атаку гвардии и 2-й дивизии мы отбили, но 12-я дивизия, переправившаяся через реку Хуньхэ, прорвала нашу жидкую оборонительную цепочку. В расположение наших войск в десятиверстную брешь хлынула японская пехота практически всех дивизий Куроки. Связь между нашей 1-й и другими армиями прервалась. До сих пор идут споры о том, мог бы Линевич ликвидировать этот прорыв. По-моему, нет. Для этого ему в кратчайший срок надо было создать мощный атакующий кулак из войск, только что вставших в оборону. Не было у него на это времени. Его можно упрекнуть, что оказалась не прикрыта та самая дыра в 7 верст. Но и тут вопрос скорее к генералу Мейендорфу, который непосредственно командовал здесь группировкой. К моменту японского прорыва Куропаткин уже отдал приказ об отступлении наших 2-й и 3-й армий. Нависшая над нашими тылами 70-тысячная армия генерала Ноги требовала нового растягивания фронта. Сил для этого у Куропаткина просто не было. Прорыв же Куроки еще больше убедил нашего главнокомандующего в том, что окружение войск, «Седан в Маньчжурии» возможен.

В ночь на 25 февраля Куропаткин отдает приказ об общем отступлении к Телину, а утром 26 февраля 3-я армия Ноги и 1-я армия Куроки соединились в районе деревни Пухэ. Окружение состоялось, но не состоялся «Седан», ибо в кольце оказались незначительные части наших войск и остатки обозов. Отступали наши 2-я и 3-я армии тяжело, хотя отходили организованно. Против непрерывных атак настырного Куроки пришлось менять ранее утвержденные маршруты отхода. Это приводило к тому, что обозы загромождали дороги, перемешивались с пехотой, многие солдаты оказались в изрядном подпитии «после уничтожения спиртного в тыловых складах». 1-я армия Линевича отходила более организованно значительно правее железной дороги Мукден – Телин. Как бы то ни было, но уже вечером 26 февраля головные колонны русских войск подходили к Телину, а 28 февраля 2-я и 1-я армии совсем организованно расположились на позициях по реке Чайхэ, а 3-я армия была отведена в резерв. И это только потому, что японские войска понесли огромные потери, неимоверно устали, набросились на остатки богатого русского тыла в Мукдене и просто не смогли организовать правильного успешного преследования наших отступающих частей – «не успели сесть на плечи бегущего».

В ночь на 28 февраля гвардейцы Куроки с кавалерийской бригадой попытались атаковать наши позиции, но попытки оказались настолько жалкими, неудачными, что сразу прекратились. Тем не менее Куропаткин приказывает отвести армию к Сыпингайским позициям, которые были хорошо рекогносцированы еще в 1903 году. Это был последний приказ главкома Куропаткина. По свидетельствам очевидцев, он поседел за три дня сражения, но не потерял самообладания и ни в чем не раскаивался. Удивительна по духу сама телеграмма к государю императору по поводу собственного отстранения от должности. Как будто ничего не произошло:

«Согласно повеления Вашего Императорского Величества, сдал сегодня должность главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке генералу Линевичу и выехал в С.-Петербург. В воздаяние всей моей прежней службы и участия во многих походах, прошу, как милости вашего Императорского Величества, разрешить мне остаться на театре военных действий до той минуты, пока не грянет последний выстрел войны с Японией. Полагаю, что с успехом смог бы принять командование одним из корпусов. Смею заверить Ваше Величество, что генерал Линевич найдет во мне всегда дисциплинированного подчиненного. Буду ждать решения Вашего Величества в поезде по пути в Россию».

И просьба была удовлетворена. Государь поменял Куропаткина и Линевича местами. Линевич был более чем смущен, а Куропаткин ничуть. До сих пор идет спор о моральном аспекте этой рокировки.

Я же позволю себе опять привести два противоположных примера из воспоминаний участников тяжелейшего последнего большого сражения русской армии в Маньчжурии. Отступление это всегда тяжело, неорганизованное отступление – это бардак. «У огромной спиртовой бочки с выбитым дном стоял интендантский зауряд-чиновник и черпаками наливал спирту всем желающим. Кругом толпились солдаты с запыленными измученными лицами. Они подставляли папахи, чиновник доверху наливал папаху спиртом и солдат отходил, бережно держа ее за края. Тут же он припадал губами к папахе, жадно, не отрываясь, пил, отряхивал папаху и шел дальше. Все больше мы обгоняли шатающихся, глубоко пьяных солдат. Они теряли винтовки, горланили песни, падали. Неподвижные тела валялись у краев дороги в кустах. Три артиллериста, размахивая руками, шли куда-то в сторону по грядкам со срезанным гаоляном».

Или такой пример: «Повозки за речкой, прыгая, мчались по грядам пашен, солдаты, наклонившись, бешено хлестали лошадей. Внизу у переправы в дикой сумятице бились люди, лошади, повозки. Все кругом рвалось и неслось куда-то.

Оглушительно ахнуло у спуска к мосту. Из дыма вылетела лошадь со сломанными оглоблями. Мчался артиллерийский парк, задевая и опрокидывая повозки. Мелькнул человек. Сброшенный с козел на землю, вывернувшаяся рука замоталась под колесами, он кувыркался в пыли, поднялся на колени и, сбитый мчавшимися лошадьми, опять повалился под колеса.

Еще разорвался снаряд, и еще… Чей-то задыхающийся голос крикнул:

– Мишка! Руби постромки!

Голос врезался в смятенные души, как властное приказание, которого слушаются, не рассуждая. Солдаты поспешно рубили постромки у повозок, вскакивали верхом и в карьер выносились на ту сторону. Другие не догадывались сесть на лошадей. Выпускали их на волю, а сами бежали бегом.

– Мерзавцы! Вы куда? За обозной сволочью?.. По местам! – донесся из сумятицы хриплый, отчаянный, плачущий голос.

Артиллерист поручик с обнаженной шашкой крутился верхом среди пушек, застрявших в гуще обозов. Орудийная прислуга, не глядя на него, рубила постромки у орудий. Поручик размахнулся шашкой и ударил солдата по плечу. Солдат отшатнулся, молча втянул голову и побежал вниз по откосу. Худой и длинный артиллерийский капитан с бледным лицом, с огромными глазами, сидел верхом неподвижно. Он понял, – теперь уже ничего не поделаешь».

А вот другой пример уже высоты воинского долга в том же Мукдене: «Поразил меня один наш раненый солдатик. Смотрю, немного прихрамывая, подходит он к командиру полка и убедительно просит оставить его в строю. «Да ты куда ранен?» – спрашивает командир. «В руку и ногу, – отвечает. – Я это, ехал в дозорах; только, значит, подъезжаю к деревне, а ен как зачал палить по мне. Я не сробел, еду все ближе, потому надо высмотреть лучше. Вдруг, чувствую, в руку – хлоп; ну, думаю, одна есть; еду дальше; потом в ногу – хлоп; ну, думаю, другая есть. Осмотрел все, как должно и уж потом вернулся к эскадрону. Доложил по форме. Дозвольте остаться в строю!» Вот молодец-то, и ведь все драгуны такие. Только что проводили своих раненых, как пришло донесение, что на нас наступает японская пехота. Неприятное чувство: сейчас начнется бой!.. «К коням, – понеслась команда. – Орудия на позицию!». Все шесть наших пушек стали на позицию шагах в пятидесяти от китайского кладбища, усаженного развесистыми деревьями, а полк наш пошел в обход занятой японцами деревни. Я хожу по кладбищу, и рядом почти без перерыва гремели наши пушки и визжали снаряды. К вечеру японцев выбили».

Но этого тихого, незаметного героизма нашу газеты уже не отмечали, а единодушно поносили все православное воинство последними словами. И вот как им ответил все тот же полковой православный священник отец Митрофан Серебрянский: «Скажите, в чем ином мы могли найти в нашей скорби утешение? В сочувствии соотечественников? Но большинство газет и писем только и гласят: «Здорово побили вас японцы, отколотили вас начисто, едва ноги унесли, позорно бежали; вы сгнили; нет прежней русской армии». Спасибо! Со смирением приемлем: мы грешны, заслужили. Только мне кажется, можно ли назвать сгнившими и трусами тех воинов, которые почти две недели сражались, отбили девятнадцать атак, взяли несколько пулеметов, три пушки, несколько сот пленных, потеряли до шестидесяти тысяч раненых, сражались, имея против себя храбрейшего, одушевленного врага, превосходящего нас, по сознанию самих же японцев, на сто тысяч, и отступили лишь по приказу начальства».

Что ни говори, а на войне все правда!

Да, мы потерпели поражение, но разбиты не были. Армия осталась полностью боеготовой. Официальные цифры беспристрастны. Мы потеряли убитыми, ранеными и пленными 89 тысяч человек, а японцы – 72 тысячи. Но при этом безвозвратные потери у нас 59 тысяч, а у японцев 70 059 человек. У нас убито 8705 человек, а у японцев – 15 892. Даже не профессионалу понятно, насколько пирровой оказалась победа под Мукденом для маршала Оямы, да и для всей Японии. Только пассивность русского командования, все эти метания Куропаткина, временные отряды с потерей должного управления позволили японцам провести-таки охватывающий маневр, но из полного окружения и разгрома русской армии получился настоящий «пшик». Это еще и означает, что Мукденская операция очень наглядно обнаружила непонимание японскими стратегами и тактиками основ военного искусства.

Да и японские генералы осознали в полной мере то, что после Мукдена они не смогут подготовиться даже к одному генеральному сражению, а русские уже сейчас готовы, и не к одному. Сам же маршал Ояма немедленно доложил императору, что его армии не имеют ни людей, ни боеприпасов, чтобы дальше противостоять могущественному противнику, силы которого увеличиваются с каждым днем.

Мукденская операция не стала решающей. В нашей Маньчжурской армии, да и в Петербурге считали, что еще предстоит долгая и тяжелая борьба на полях Маньчжурии. На помощь еще шел другой Тихоокеанский флот.

Эта морская битва, последнее и решающее морское сражение войны особым трагическим штрихом проходит не только по этой войне, но и по всей военной, военно-морской истории Российской империи. Мы уже отмечали в анализе всех предыдущих сражений на суше и на море совсем не обязательные поражения наших войск и боевых эскадр. Всегда у нас имелся шанс на победу, а на море – на значительный успех или, по крайней мере, удовлетворительный итог. Всегда японские военачальники и флотоводцы допускали необязательные ошибки и просчеты, оставлявшие нам совсем не призрачные надежды. Цусима – единственное событие этой войны, в котором наш флот, а во многом вооруженные силы Российской империи потерпели справедливое сокрушительное поражение. Для моряков до сих пор, и, думаю, на века это главная катастрофа. Они воспринимают ее особенно остро, ибо, по сути дела, русский императорский флот за какие-то 60 лет – мгновение в вечности, прошел путь от полного триумфа под Синопом до полного цусимского фиаско. Собственно говоря, Цусима стала крупнейшим морским сражением русского флота, равного которому более не случалось в военно-морской истории России, да и всего мира. Даже крупнейшая битва германского и английского флотов в Северном море в Первую мировую войну не смогла заслонить собой. Могучие дредноуты, крейсера, миноносцы закончили эру артиллерийских, торпедных дуэлей в надводном открытом морском сражении. Уже во Вторую мировую войну морскую составляющую победы обеспечивали подводные лодки и авианосцы. Только сейчас высокоточное дальнобойное ракетное вооружение вернуло надводным силам настоящую боевую мощь, но не главную.

Цусимское сражение начало анализироваться военными моряками, штабами, академиями, историками, публицистами, наукой и искусством практически сразу после его окончания. Думаю, и до сих пор будут продолжаться нескончаемые споры, связанные с этой знаменитой баталией. Однозначно и едино лишь одно мнение: русский императорский флот потерпел сокрушительное поражение от Соединенного императорского флота Японии. События, предшествовавшие сражению, само сражение в Цусимском проливе разобраны буквально по минутам, отражены в многотомных научных трудах военно-морских историков не только России и Японии, но практически всех мировых морских держав. Нет смысла повторять хорошо известные факты, ход и исход борьбы, но можно и нужно очень кратко высказать, не претендуя на истину в последней инстанции, свою точку зрения. Да и как можно не сказать о Цусиме, рассказывая о Русско-японской войне.

Даже при первом, поверхностном знакомстве с материалом сразу возникает вопрос, на который до сих пор нет ответа. Зачем, заведомо зная о серьезном преимуществе японского флота, мы послали из Балтийского моря на Тихий океан, чуть ли не в кругосветное плавание слабо подготовленную эскадру? Ответ вроде лежит на поверхности. Перед кораблями 2-й Тихоокеанской эскадры стояла задача совместно с кораблями 1-й (порт-артурской) Тихоокеанской эскадры добиться решающего военно-морского превосходства на Дальнем Востоке, подавить, а то и уничтожить японский флот, деблокировать Порт-Артур и полностью перекрыть японские коммуникации в Желтом и Японском морях. Все вроде бы разумно, если бы для начала 2-й эскадре не предстояло совершить переход через три океана в 18 тысяч морских миль. На это требовалось несколько месяцев, за которые на сухопутном и морском театрах военных действий могли произойти события, которые сразу же ликвидировали саму идею перехода и соединения эскадр для последующей борьбы. Так и произошло. Во-вторых, 2-я Тихоокеанская эскадра должна была в боевой подготовке, огневом и техническом оснащении кораблей, обученности и слаженности экипажей, командирского опыта офицеров быть, по крайней мере, не ниже не только японского флота, но и порт-артурской эскадры. И с этим оказались большие проблемы. В-третьих, эскадра продолжала свой последний боевой поход, когда уже пал Порт-Артур, полностью уничтожена порт-артурская эскадра. Маньчжурская армия терпела необязательные поражения и оказалась уже за Мукденом. Что же случилось? Ведь об усилении 1-й Тихоокеанской эскадры заговорили сразу с началом боевых действий, еще в марте 1904 года. Но тогда вопрос не стоял так остро. Да и решить его оперативно невозможно фактически. Нельзя же посылать на Дальний Восток Балтийский или Черноморский флот. Значит, надо было формировать фактически новую боеспособную эскадру из какой-то части кораблей Балтийского флота, кораблей, находящихся в ремонте и вновь закупленных. На это требовались не только сотни миллионов рублей, но и время, время, время.

И все-таки решение о посылке новой эскадры на Дальний Восток предварительно принимается в начале августа 1904 года. Как раз в это время генерал Ноги предъявлял ультиматум защитникам Порт-Артура перед первым штурмом, а 1-я Тихоокеанская эскадра после неудачного прорыва во Владивосток, гибели адмирала Витгефта и разгрома кораблей Дальневосточного отряда была вынуждена отдать часть своей боевой мощи на оборону крепости. Артиллерия и личный состав уходили на сухопутный фронт, оставшиеся исправные корабли готовились к артиллерийским боям на якоре. Но крепость еще держалась, артурские броненосцы грозно ощетинились своим башенным главным калибром. И началось формирование 2-й Тихоокеанской эскадры. Во главе эскадры высочайшим указом назначается начальник Главного морского штаба контр-адмирал З. П. Рожественский, которого до настоящего времени проклинают многие и многие моряки, хотя им-то лучше других известно, что «главный герой Цусимы» не был трусом и предателем. Просто этот человек волей судьбы оказался не тем и не там, кто нужен был флоту. До сих пор спорят, почему государь император выбрал в командующие эскадрой этого адмирала. Да потому, что после гибели адмирала С. О. Макарова в русском флоте не было другой хотя бы равной ему кандидатуры.

56-летний контр-адмирал Зиновий Петрович Рожественский прошел путь до адмиральских орлов на погонах не совсем типичный для морского офицера того времени. Особенно в начале карьеры. Хотя бы потому, что до сих пор точно не известно, был ли он сыном полкового военного врача или полкового священника. Такие просто не попадали в элитный Морской корпус. А Рожественский в 1864 году поступил-таки и блестяще окончил его через четыре года. Гардемарином и мичманом прошел все обязательные ступени – кругосветка, служба на боевых кораблях и через три года поступает в Михайловскую артиллерийскую академию. Редкий случай для моряка. Из академии выпускается по первому разряду морским артиллеристом с чином лейтенанта флота. И это тоже говорит о незаурядных способностях нашего героя. До 1876 года служит на Балтике в учебном отряде, успешно участвует в проведении артиллерийских опытов и направляется на Черноморский флот поднимать там артиллерийское дело. Флот тогда там был маленький, но для молодого офицера должность завидная. Знаменитый адмирал Г. И. Бутаков говорил о нем: «Ужасно нервный человек, а бравый и очень хороший моряк».

В войну с турками в 1877 году прославился в знаменитом бою парохода «Веста» с турецким броненосцем, в котором, командуя артиллерией, «изрядно повредил турка». В 29 лет капитан-лейтенант с орденами Св. Георгия 4-го класса и Св. Владимира с мечами. Герой.

После войны карьера, достойная одного из лучших морских офицеров. Один из активных сторонников и организаторов русского броненосного флота, новатор и неутомимый деятель. Несколько лет будет создавать с нуля военный флот освобожденной Болгарии. Потом служит флагманским офицером, старшим офицером, командиром боевых кораблей. Лучший среди лучших и с 1891 по 1893 год русский военно-морской атташе в Лондоне. Возвращается на флот командиром крейсера «Владимир Мономах», на котором в составе Средиземноморской эскадры адмирала С. О. Макарова совершит свой первый еще счастливый боевой поход на Дальний Восток. Командует броненосцем «Первенец». В 1898 году контр-адмирал и прославится на весь флот организацией работ по спасению севшего на мель броненосца береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин». Здесь его заметит государь император и сделает контр-адмиралом Свиты Его Величества. О нем хорошо отзывается адмирал С. П. Тыртов. Адмирал Макаров считает надежным морским командиром и надежным администратором. Думаю, нет ничего удивительного в том, что в 1903 году государь ставит его во главе Главного морского штаба, а потом и командующим 2-й Тихоокеанской эскадрой, сделав (в сентябре 1904 г.) вице-адмиралом и генерал-адъютантом. На этом закончился его звездный час.

Началась авральная работа по формированию, слаживанию и боевой подготовке новой эскадры. Сразу отметим – двух месяцев на это просто недостаточно. Первоначально эскадра состояла из 7 эскадренных броненосцев одного ранга, 8 броненосных и бронепалубных крейсеров, 5 из которых 1-го ранга, 9 миноносцев, 6 транспортов и госпитального судна. Это были корабли Балтийского флота, достраивающиеся и из ремонта. Корабли не старые, но все познается в сравнении. На вооружении имели 228 орудий, из них главного калибра 203–305 мм – 54. Они готовились противостоять Соединенному японскому флоту из 4 эскадренных броненосцев, 8 броненосных крейсеров, 15 бронепалубных крейсеров, 24 вспомогательных крейсеров и аж 63 миноносцев. На первый взгляд броненосцев у нас больше, но японских орудий главного калибра 203–305 мм было больше, чем у нас, – 60. А всего орудий 910 – в четыре раза больше наших. Мощных, новейших крейсеров ведь было у них больше. А это говорит о том, что мощности эскадренного артиллерийского огня в 134 выстрела в минуту, мы уступали японцам в три раза. У них 360 выстрелов в минуту. Японские корабли по площади бронирования 61 % превосходили наши в 40 %. Наши артиллерийские боеприпасы с облегченными зарядами обеспечивали достаточно эффективную стрельбу на дистанции не более 20 кабельтовых. Японские – до 30 кабельтовых. Наконец, эскадренная скорость хода японцев достигала 16–18 узлов против наших 12–13 узлов. Все эти скучные, но объективные цифры очень наглядны и очень важны для оценки боевой мощи противников в морском сражении. Их невозможно игнорировать и компенсировать одной отвагой и героизмом личного состава.

При формировании эскадры к этому стали добавляться дополнительные трудности. Многие корабли еще заканчивали ремонт, а личный состав большей части кораблей эскадры набирался с различных кораблей, судов, из молодежи и призванных из запаса. «Одних приходилось учить с «азов», потому что они ничего не знают, а других – потому что они все забыли». Офицерские кадры были сильно разбавлены мичманами, досрочно выпущенными из Морского корпуса, в сущности, не владевшими нужными практическими навыками. Два месяца для настоящей подготовки – ничто. Не говоря уж о слаживании экипажей. А о слаживании кораблей эскадры в единую боевую махину и речи не шло. Предполагалось, что все это будет наверстано во время длительного перехода. А пока только удалось провести практическую боевую стрельбу из главного калибра не более трех раз, да и не всеми кораблями. Какая уж тут боевая подготовка, какая слаженность? Тут хотя бы дойти своим ходом без потерь до Японии. А это тоже немалая проблема.

На маршруте перехода Россия не имела ни одной базы. Кораблям обязательно требовался уголь, специальное оборудование и станки для ремонта машин, продовольствие, пресная вода. Наши «заклятые друзья» англичане сами закрыли нам все пункты снабжения и уговорили без труда практически всех европейцев и не только. Отказали нам даже французы, с которыми была давняя договоренность. Поэтому в состав эскадры включили большое количество транспортов с углем, продовольствием, пресной водой, плавучие мастерские, госпитальные суда. А боевые корабли были просто перегружены этим углем и продовольствием. Из-за малого времени подготовки новые и отремонтированные броненосцы 2-й эскадры уходили в поход без должных испытаний даже по элементам остойчивости и категорически не могли перегружаться. Какое там? Например, на броненосце «Орел» среднее углубление имело 29 футов вместо допустимых 26,5. На остальных кораблях еще хуже.

Возникает вопрос. Разве об этом не знало командование эскадры, Главный морской штаб, наконец, сам государь император? Знали все, и лучше всех сам адмирал Рожественский. Он проявлял неукротимую активность, работоспособность, административный талант на подготовку эскадры, но этого было мало. Кстати, администратор он был, как и Куропаткин, тоже талантливый, но также слаб, только как флотоводец. К тому же в отличие от мягкого, приветливого Куропаткина был невыдержан, груб и часто несправедлив к подчиненным своими придирками. Это касалось не только нижних чинов, но и офицеров. Старший артиллерийский офицер флагманского броненосца «Князь Суворов» лейтенант Владимирский отзывался о своем начальнике откровенно: «Адмирал, кажется, скоро совсем спятит… в общении с подчиненными дошел до того, что одного командира миноносца, капитана 2-го ранга схватил за шиворот. Вероятно, скоро начнет кусаться». А минный офицер того же броненосца лейтенант П. А. Вырубов в одном из писем напишет: «В своем адмирале мы окончательно разочаровались и путного от него ничего не ждем. Он самодур, лишенный каких-либо талантов. Может, он хороший придворный, но как флотоводец – грош ему цена». Кстати, этот Вырубов спасет Рожественскому жизнь во время боя.

При всей своей активности Рожественский не скрывал того, что эскадра не имеет шансов на успех в сражении с японским флотом, но «машина уже закрутилась и он готов ко всему». Откровенно заявил главному моряку империи великому князю Алексею Александровичу: «Что я могу сделать. Общественное мнение должно быть удовлетворено. Я знаю это. Я вполне отдаю себе отчет в том, что мы не имеем ни малейшего шанса победить в борьбе с японцами».

Возникла какая-то странная неопределенность, и государь решил собрать Особое совещание, которое бы окончательно решило вопрос об отправке эскадры. К этому времени стало ясно, что взаимодействовать с 1-й Порт-Артурской эскадрой невозможно и действовать придется самостоятельно. Выяснилось окончательно, что 2-я эскадра по всем показателям уступает японскому флоту и вряд ли может рассчитывать на успех в морском бою. Сомневающихся в посылке эскадры оказалось достаточно, но все сомнения разрешил сам командующий эскадрой адмирал З. П. Рожественский, который решительно высказался за посылку эскадры на Дальний Восток: «Немыслимо отпустить теперь все зафрахтованные транспорты и вновь организовать позднее весь сложный механизм снабжения эскадры в пути. Лучше выйти немедленно и выждать на Мадагаскаре прибытия подкреплений». Вот в чем, на мой взгляд, главная вина этого адмирала. Пожалел денег, а чести русского флота, кораблей, тысячных жертв не жалко? Его поддержал еще один радетель бюджета вице-адмирал и генерал-адъютант управляющий Морским министерством Ф. К. Авелан, тоже сославшись на сопутствующие моменты. Во-первых, министерство вело переговоры по закупке за границей современных крейсеров. Во-вторых, действительно роспуск всех зафрахтованных угольщиков нанесет казне большой убыток.

Государь император согласился с главными моряками империи, военным министром, главой МИД, поверил им. В отчете совещания прямо записано: «БЛАГОДАРЯ НАСТОЯНИЮ НАЧАЛЬНИКА ЭСКАДРЫ… уход ее осенью 1904 года был одобрен совещанием в том расчете, что на Мадагаскаре эскадра будет усилена семью купленными крейсерами. При этом выход эскадры откладывается на полтора месяца, дабы он появится у Владивостока в марте 1905 года». Всем стало ясно – эскадра идет во Владивосток, а что же японский флот? Об этом ни слова. Опять закипела работа и опять в основном по снаряжению кораблей эскадры в Кронштадте, Ревеле и Либаве. И опять не хватило времени не только на тактическую боевую подготовку, но даже на слаживание, совместные походы отрядов кораблей. Только некоторые отряды совершили переходы в Финском заливе.

2 октября 1904 года с началом второго штурма Порт-Артура 2-я Тихоокеанская эскадра вышла из Либавы в небывалый переход через три океана длиной в 18 тысяч морских миль. Невиданное дело. Адмирал Рожественский получил телеграмму от самого государя император: «Вся Россия с верой и крепкой надеждой взирает на вас». При этом Николай II считал, что главной задачей эскадры является нанесение поражения японскому флоту и завоевание господства в Японском море. Рожественский же считал, что его ближайшей задачей является прорыв эскадры во Владивосток, а далее – как Бог даст. Оба надеялись прежде всего на Господа нашего, но на искреннюю надежду должны были лечь и практические дела, дела, дела.

Сам по себе это поход невероятной сложности, хотя бы по задаче довести до места все корабли и суда исправными. Сразу отметим, что эту задачу до встречи с японским флотом Рожественский решил-таки успешно вопреки всем прогнозам русских и иностранных флотоводцев. За это ему честь и хвала. Но на боевую тактическую подготовку, слаживание, маневрирование кораблями, отдельными отрядами, боевую стрельбу руки не доходили. Я думаю, он и не стремился к этому. Кстати, подробности всего перехода доходчиво и талантливо описал в своем замечательном романе «Цусима» участник похода и сражения на броненосце «Орел» писатель А. С. Новиков-Прибой. Я лишь позволю себе напомнить о самых важных событиях этого перехода.

7 октября эскадра вышла в Северное море и штаб Рожественского получил сведения, до сих пор не совсем понятно откуда, о том, что их поджидает отряд японских миноносцев. С какого такого припека и каким образом за тысячи миль появились здесь японские миноносцы, никто не подумал, и ночью 9 октября наши броненосцы у Доггербанки обстреляли появившиеся на траверсе[3] какие-то корабли. Это оказались не японские миноносцы, а английские рыболовные суда. Один бот потопили, пять повредили с убитыми и ранеными рыбаками. По «опытности» комендоров пострадал и наш крейсер «Аврора» с ранеными. Инцидент обострил и без того сложные отношения с Англией, которая стала постоянно чинить всяческие препятствия движению эскадры. Задерживали наши корабли везде, в том числе в иностранных портах, как в испанском порту Виго.

Только 21 октября эскадра добралась до Гибралтарского пролива и в марокканском порту Танжер разделилась. Новые броненосцы из-за большой осадки не могли пройти через Суэцкий канал и в сопровождении крейсеров и транспортов отправились вокруг Африки в Индийский океан. Остальная часть эскадры под командованием младшего флагмана контр-адмирала Д. Г. Фелькерзама пошла по Средиземному морю в Суэц.

58-летний контр-адмирал Дмитрий Густович Фелькерзам из курляндских немцев с типичным послужным списком морского офицера выпустился из Морского корпуса по первому разряду. Служил во флотском экипаже, на боевых кораблях. После окончания Артиллерийского офицерского класса надолго зарекомендует себя одним из лучших артиллерийских офицеров флота и будет сам преподавать на тех же офицерских курсах. Потом служба на кораблях. Командир эскадренного броненосца «Николай I», контр-адмирал и перед войной начальник учебно-артиллерийского отряда флота. В молодости спас утопающего матроса, и об этом знал весь флот. В поход он пошел младшим флагманом эскадры с флагом на броненосце «Ослябя». Думаю, как флотоводец был даже ниже адмирала Рожественского. Проверить это невозможно. Уже на последнем переходе во время стоянки во вьетнамском порту Камрань его хватил инсульт, и за несколько дней до Цусимы он умер. Любопытно другое. О его смерти доложили особым кодом только Рожественскому, но почему-то не спустили флаг Фелькерзама, и командиры на эскадре до начала боя так и не узнали о смерти одного из своих флагманов. Тело адмирала положили в холодильник броненосца, вместе с которым он и пойдет на дно Цусимского пролива. Что ж, почетная могила для моряка, адмирала.

После Танжера отряд Рожественского медленно полз вокруг Африки. Адмирал по-прежнему не вспоминал о боевой подготовке, бросив все силы на сохранение живучести кораблей. Особенно его беспокоили запасы топлива. У него развилась просто-таки «углемания». Уголь грузился на все корабли – в трюмы, подсобные помещения, и даже на верхнюю палубу. Перегрузки превышали допустимые нормы в два раза, и до сих пор удивительно, как ни один корабль не затонул в штормовую погоду. Бог был на стороне русских моряков. 27 декабря главные силы прибыли в бухту Носси-Бе Мадагаскара, где вскоре соединились с отрядом Фелькерзама. На сутки раньше Рожественский получил радио о гибели 1-й Тихоокеанской эскадры и капитуляции Порт-Артура. С этого момента Рожественский окончательно отбросил мысль о победе над японским флотом. Только прорыв во Владивосток, и все. Он уже несколько раз просил заменить его на другого адмирала. Но все-таки запросил у Петербурга помощи за счет сил Черноморского флота. Зачем, коли не думал побеждать? Петербург ответил посылкой новой 3-й эскадры из одного старого броненосца, трех броненосцев береговой обороны, одного крейсера и нескольких транспортов. Флаг младшего флагмана контр-адмирала Н. И. Небогатова развевался на броненосце «Николай I», которым 10 лет назад командовал Фелькерзам.

55-летний контр-адмирал Николай Иванович Небогатов из столбовых дворян почти полностью повторил карьеру сотен флотских офицеров от гардемарина до контр-адмирала. За исключением того, что еще молодым офицером успел окончить курс военно-морских наук Николаевской Морской академии. Это во многом позволило ему за отличие по службе стать быстро капитаном 2-го ранга, а через десяток лет и контр-адмиралом. Командовал многими кораблями от канонерки «Гроза» до броненосца береговой обороны «Первенец» и броненосного крейсера «Минин». У Небогатова была возможность доказать свой флотоводческий талант как раз в Цусимском проливе. Где он под конец сражения оказался во главе остатков эскадры, окруженной японскими кораблями со своим небольшим отрядом и присоединившимся к нему изрядно разбитым броненосцем «Орел». Но он даже не попытался вступить в бой и сдал врагу без боя все свои броненосцы: «Николай I», «Орел», «Генерал-адмирал Апраксин» и «Адмирал Сенявин». Позор! Экипажи в полном составе пошли в плен. Думаю, что тоже плененный, но тяжело раненный адмирал Рожественский все-таки предпочел бы смерть в бою. А Небогатов позволил взвиться над нашими броненосцами победным японским флагам. Позор!

После окончания войны и плена Небогатов со всеми командирами броненосцев будет «исключен из службы с лишением чинов и последствиями, означенными в статьях Военно-морского устава о наказаниях». Через год будет судом приговорен к смертной казни. Как потом и Стесселя, государь помилует, заменит казнь заключением в крепости, а через два года помилует окончательно. До сих пор нет точных данных о его смерти. Но проживет долгую жизнь. По одной версии, умрет в 1924 году в Москве, по другой – аж в 1934 году в крымском селе Михайловка, где преподавал, как и Куропаткин, в сельской школе. Как и Куропаткина, советская власть и не думала репрессировать явного монархиста и знаменитого царского адмирала. Справедливости ради все-таки Небогатов не зря учился в Морской академии. То, с какой быстротой и без малейших потерь его вообще-то старенькая, тихоходная эскадра всего за два с половиной месяца сумела догнать эскадру Рожественского, до сих пор вызывает уважение у профессиональных моряков всего мира.

26 апреля 1905 года эскадры соединились, а адмирал Рожественский в последний раз попросил Петербург снять его с командования эскадрой по состоянию здоровья и назначить нового командующего. Но Петербург молчал, и 1 мая он двинулся из вьетнамского порта Ван-Фонга навстречу японскому флоту. 10 мая корабли эскадры в последний раз приняли уголь и подошли к Цусимскому проливу с небольшой скоростью в 5 узлов. К тому времени 2-я Тихоокеанская эскадра состояла из трех броненосных отрядов, крейсерского отряда, отряда разведки, двух отрядов миноносцев и судов обеспечения.

Первый отряд состоял из четырех однотипных самых современных броненосцев. Во главе отряда эскадренный броненосец «Князь Суворов» под флагом командующего эскадрой вице-адмирала З. П. Рожественского. Командир броненосца капитан 1-го ранга В. В. Игнациус (будет потоплен весь экипаж вместе с командиром). Далее эскадренный броненосец «Александр III», команда которого была полностью укомплектована из моряков Гвардейского флотского экипажа. Командир броненосца капитан 1-го ранга Н. М. Бухвостов (будет потоплен весь экипаж вместе с командиром). Эскадренный броненосец «Бородино» под командой капитана 1-го ранга П. И. Серебрянникова (будет потоплен с командиром, в живых останется один матрос). Эскадренный броненосец «Орел» капитана 1-го ранга Н. В. Юнга (пленен в конце боя, умер от ран). Для связи к нему прикомандировали бронепалубный крейсер 2-го ранга «Жемчуг» капитана 2-го ранга П. П. Левицкого (интернирован в Маниле).

Второй отряд состоял из трех броненосцев и крейсера. Во главе шел эскадренный броненосец «Ослябя» под флагом младшего флагмана контр-адмирала Д. Г. Фелькерзама, тело которого уже лежало в холодильнике корабля. Командир броненосца капитан 1-го ранга В. И. Бэр (будет потоплен вместе с командиром, спасется почти половина экипажа). Эскадренный броненосец «Сисой Великий» под командованием капитана 1-го ранга М. В. Озерова (затоплен от повреждений, командир попал в плен). Старый эскадренный броненосец «Наварин» капитана 1-го ранга барона Б. А. Фитенгофа (будет потоплен вместе с командиром, спасутся три матроса). Устаревший броненосный крейсер 1-го ранга «Адмирал Нахимов» капитана 1-го ранга А. А. Родионова (затоплен экипажем, который попадет в плен вместе с командиром). И для связи прикомандирован бронепалубный крейсер 2-го ранга «Изумруд» под командованием капитана 2-го ранга барона В. Н. Ферзена (прорвется после боя к своим берегам, налетит на камни и будет взорван экипажем).

Третий, самый слабый по всем параметрам отряд состоял из четырех довольно слабых броненосцев. Во главе старый эскадренный броненосец «Николай I» под флагом младшего флагмана контр-адмирала Небогатова. Командир броненосца капитан 1-го ранга В. В. Смирнов (сдастся без боя в плен вместе с командиром). Броненосец береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин» капитана 1-го ранга Н. Г. Лишина (сдался без боя вместе с командиром). Броненосец береговой обороны «Адмирал Сенявин» под командой капитана 1-го ранга С. И. Григорьева (сдался без боя вместе с командиром). И только броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков» капитана 1-го ранга Миклухи принял бой с двумя японскими броненосными крейсерами и был затоплен собственным экипажем (командир погиб, остатки экипажа попали в плен).

Крейсерский отряд состоял из двух современных бронепалубных и двух устаревших броненосных крейсеров. Во главе отряда держал флаг на бронепалубном крейсере 1-го ранга «Олег» младший флагман контр-адмирал О. А. Энквист. Командир капитан 1-го ранга Л. Ф. Добротворский (крейсер прорвется с боем и уйдет в Манилу, где будет интернирован). Такая же судьба будет и у бронепалубного крейсера 1-го ранга «Аврора» капитана 1-го ранга Е. Р. Егорьева. Только Егорьев погибнет в бою. А вот устаревшие броненосные крейсера «Дмитрий Донской» капитана 1-го ранга И. Н. Лебедева и «Владимир Мономах» капитана 1-го ранга В. А. Попова после неравного боя будут затоплены своими экипажами, остатки которых попадут в плен. Капитан 1-го ранга Лебедев умрет от ран.

Отдельным можно было считать, но только до начала сражения, разведочный отряд из трех крейсеров. Командир бронепалубного крейсера 1-го ранга «Светлана» (бывшая яхта) капитан 1-го ранга С. П. Шеин с брейд-вымпелом командира отряда погибнет в бою, а корабль, расстрелявший все боеприпасы, будет затоплен остатками команды, попавшими в плен. Та же участь постигла небронированный вспомогательный крейсер «Урал» (бывший пароход) капитана 1-го ранга М. К. Истомина, который после боя с остатками команды попадет в плен. А вот небронированный крейсер 2-го ранга «Алмаз» (бывшая яхта) флигель-адъютанта капитана 2-го ранга И. И. Чагина окажется единственным крейсером, прорвавшимся во Владивосток.

44-летний капитан 2-го ранга флигель-адъютант Иван Иванович Чагин к обычной карьере морского офицера, в которой дослужится до контр-адмирала, прибавит заслуженную репутацию одного из лучших офицеров флота. В службе, учебе, в том числе в Морской академии, всегда первый. Успеет послужить морским агентом в Японии перед войной. В Цусиме отличился. Конечно, герой. После войны георгиевский кавалер, блестящая карьера. Командир императорской яхты «Штандарт», контр-адмирал с зачислением в свиту государя. Все при нем. Но в 1912 году 52 лет от роду застрелился. Почему, до сих пор неизвестно, хотя сплетен много. Бывает и так.

Дойдут до Владивостока и два наших миноносца. Все девять миноносцев были разбиты на два отряда. В первом четыре миноносца. «Бедовый» под брейд-вымпелом капитана 2-го ранга Н. В. Баранова (экипаж попадет в плен вместе с командиром). Миноносцы «Быстрый» лейтенанта О. О. Рихтера и «Буйный» капитана 2-го ранга Н. Н. Коломейцева будут после боя затоплены экипажами, которые попадут в плен. Кстати, на «Буйном» будет спасен, потом перенесен на миноносец «Бедовый» и попадет в плен раненый адмирал Рожественский. А вот миноносец «Бравый» лейтенанта П. П. Дурново прорвется во Владивосток.

30-летний лейтенант Павел Петрович Дурново, сын того самого знаменитого московского генерал-губернатора П. П. Дурново, тоже станет георгиевским кавалером, дослужится до капитана 2-го ранга, командира канонерки «Хивинец» и скоропостижно скончается в 1909 году. Слава герою!

Во втором отряде пять миноносцев. Миноносцы «Блестящий» с брейд-вымпелом капитана 2-го ранга А. С. Шамова, «Громкий» капитана 2-го ранга Г. Ф. Керна, «Безупречный» капитана 2-го ранга И. А. Матусевича после неравного боя затоплены остатками команд, командиры погибли в бою. Миноносец «Бодрый» капитана 2-го ранга П. В. Иванова прорвется в Шанхай, где и будет интернирован. А вот миноносец «Грозный» капитана 2-го ранга К. К. Андржиевского прорвется после боя во Владивосток.

45-летний капитан 2-го ранга, полковник корпуса Адмиралтейства Константин Клитович Андржиевский, георгиевский кавалер, после войны дослужится до помощника Санкт-Петербургского порта, станет генерал-майором и скоропостижно скончается в 1908 году. Слава герою!

Из восьми вспомогательных судов только транспорт «Анадырь» капитана 2-го ранга В. Ф. Пономарева в суматохе боя прорвалась в Индийский океан, дошла до Мадагаскара и потом вернулась на Балтику. Правда, в этой суматохе мастерская протаранила пароход Северного пароходного общества «Русь» капитана 1-го разряда В. В. Перница. Пароход затонул, команда спаслась. Плавучая мастерская «Камчатка» капитана 2-го ранга А. И. Степанова 2-го потоплена, командир погиб, как и транспорт «Иртыш» капитана 2-го ранга К. Л. Егормышева. Ушли в нейтральные воды и интернированы в Шанхае транспорт «Корея» под командой капитана 1-го разряда Баканова и буксирный пароход Добрфлота «Свирь» морского прапорщика Г. А. Розенфельда. Два госпитальных судна «Орел» капитана 2-го ранга Я. К. Лахматова и «Кострома» полковника флота Н. В. Смельского захвачены японскими крейсерами. «Кострому» через некоторое время отпустили, а «Орла» объявили военным призом.

Я сознательно кратко и сразу описал судьбу всех кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры, командиров и команд, ибо считаю, что повторять подробно все перипетии Цусимского сражения, которое давно разобрано по минутам, нецелесообразно. Заинтересованному читателю нетрудно с этим ознакомиться в фундаментальных трудах. Остановлюсь очень кратко на основных, узловых моментах и судьбе отдельных кораблей, офицеров, матросов эскадры, по которым до сих пор не затухают споры.

Вице-адмирал Рожественский определился окончательно с задачей эскадры – прорываться на север в Японское море курсом на Владивосток. Причем не атакой противника, а попыткой оторваться от него. Это, не только на мой взгляд, первая ошибка. Пассивная тактика сразу отдавала инициативу врагу. Отсюда и вторая ошибка, заключавшаяся в одной фразе адмирала – «держаться всем вместе». Никакого детализированного плана боя не было, не говоря уж о слаженном маневрировании. В командование эскадры в случае гибели флагмана вступали командиры новых броненосцев, шедших впереди колонн. Рожественский построил эскадру в соответствии с желанием прорыва. Справа в кильватерной колонне шли броненосцы первого и второго отрядов. Слева – броненосцы третьего отряда. По бокам шли крейсеры для защиты от торпедных атак японских миноносцев. Замыкали эскадру транспорты. Вся эта армада представляла из себя «своеобразную плавучую крепость», охраняемую со всех сторон орудиями главных калибров. Скорость махины, конечно, незначительна. В крепость входили и совсем тихоходные транспортники, отчего общая скорость эскадры еще снижалась. Рожественский не считал это важным, так как думал, что японцы вообще не рискнут атаковать «плавучую крепость», а если осмелятся, то попадут под расстрел наших кораблей.

Идея не лишенная смысла, но она имела шанс на какой-то успех только при условии превосходства наших кораблей перед японскими по основным параметрам – дальнобойности орудий, бронепробиваемости снарядов, бронезащиты корпусов и надстроек и, конечно, обученности личного состава боевой стрельбе, сплоченности экипажей, отдельных кораблей и четкого отработанного управления в бою. По всем этим параметрам мы уступали японскому флоту. К тому же при встрече с противником крейсеры и миноносцы фланговой обороны должны были уйти в тыл на защиту транспортников, а броненосные отряды перестроиться в одну кильватерную колонну, которая уже по определению не могла использовать свою огневую мощь одновременно и успешно. И здесь скорость хода японских кораблей, превышающая наших на 7 узлов, могла сыграть и сыграла едва ли не решающую роль. В итоге получилось, что мы сами развалили так называемую крепость, а японцы разбили ее на части и расстреляли последовательно все наши корабли.

«Непобедимый адмирал» Хейхатиро Того давно готовился и готовил Соединенный флот к встрече с русской эскадрой и подготовился хорошо. Ему у своих берегов не требовалось совершать больших переходов. У него было достаточно времени усилить эскадру новыми силами, отремонтировать корабли и обеспечить их всем необходимым в режиме реального времени. У него имелись отличные современные корабли, превосходившие русских по многим параметрам. У него был прекрасно обученный, обстрелянный, с боевым опытом личный состав. Все корабли натренировались в боевом маневрировании и совместных действиях с отработанными до автоматизма схемами управления. Наконец, он не сомневался, после сражений с порт-артурской эскадрой в Желтом море, что русские повторят свою шаблонную оборонительную тактику движения в кильватерных колоннах всеми разнотипными кораблями с низкой скоростью. Не раздумывая, пользуясь своим превосходством в скорости и вооружении, он решил небольшими, но маневренными и мощными отрядами атаковать русскую колонну с выгодных курсов со всех сторон, с головы или хвоста, выводить из строя главные или хвостовые корабли русских огнем с дальних дистанций, находясь в сравнительной безопасности от огня главных калибров русских броненосцев и крейсеров. Затем раздробить русскую эскадру на отдельные группы и разбить по частям.

Для решения этой задачи Соединенный флот был разделен на три эскадры. А каждая эскадра разбивалась еще на несколько боевых отрядов. В сущности, именно эти боевые отряды и действовали практически самостоятельно, но под общим руководством самого адмирала Того. В первой эскадре основной ударной силой был первый боевой отряд из четырех самых современных эскадренных броненосцев и двух броненосных крейсеров под флагом адмирала Того на броненосце 1-го класса «Микаса». Второй, а по нумерации третий боевой отряд состоял из четырех бронепалубных крейсеров 2-го класса с флагом вице-адмирала С. Дева на крейсере «Касаги». В эскадру входили еще три отряда эсминцев по четыре корабля в каждом и отдельный отряд миноносцев 1-го класса из четырех кораблей.

Во второй эскадре главной боевой силой был второй боевой отряд из шести броненосных крейсеров 1-го класса под флагом вице-адмирала Х. Камимуры на крейсере «Идзумо». Четвертый боевой отряд состоял из четырех бронепалубных крейсеров 2-го класса под флагом контр-адмирала С. Уриу на крейсере «Нанива». Имелись еще два отряда эсминцев по четыре корабля в каждом и два отряда миноносцев 1-го класса в шесть миноносцев.

В третьей эскадре с устаревшими кораблями главной боевой силой был пятый боевой отряд из трех бронепалубных крейсеров 2-го класса и устаревшего броненосца «Чин-Иен» под флагом вице-адмирала С. Катаока на крейсере «Ицукусима». Шестой отряд состоял из четырех старых бронепалубных крейсеров 3-го класса, седьмой – из трех устаревших кораблей (броненосец и два крейсера) и трех канонерок.

Главная маневренная ударно-торпедная группа состояла из девяти отрядов номерных миноносцев, большей частью 2-го класса. Старшим по званию был капитан 2-го ранга Ц. Кондо на миноносце «Хибари». Остальные командиры в чине капитан-лейтенанта.

Наконец, целый отряд особого назначения из двадцати двух судов – так называемые вспомогательные крейсера, по сути дела, гражданские пароходы и два госпитальных судна.

Адмирал Того имел достаточно времени, чтобы рассмотреть различные варианты действий русской эскадры. Во-первых, переход во Владивосток. Во-вторых, переход в Южно-Китайское море и открытие там боевых действий. В-третьих, захват опорного пункта на Формозе (Тайване) и создание там базы для дальнейшей морской войны. Но все разведывательные данные и сам ход событий доказывали однозначно – Рожественский пойдет на прорыв через Корейский пролив мимо острова Цусима. Того не только правильно сосредоточил здесь свои силы, но и натренировал их в условиях, приближенных к боевым. Кстати, 8–12 мая Рожественский решил совершить ложный маневр, направив в Желтое море и Тихий океан четыре вспомогательных крейсера, чтобы отвлечь часть сил японского флота. Того на это не купился. Итак, коротко перипетии сражения, которое официально происходило с 14 по 15 мая 1905 года, но фактически все было решено еще 14 мая.

Утром 14 мая при мглистой погоде, видимости до 7 миль и волнении 3–4 балла Рожественский перестроил эскадру в одну колонну. Все 12 броненосных кораблей шли теперь в одной кильватерной колонне. Слева на траверсе показались японские крейсера. В 8 часов на наших кораблях подняли стеньговые флаги в честь дня коронации государя императора. С севера подул холодный ветер. Эскадра и японские крейсера шли параллельным курсом, не открывая огня. Наши броненосцы только наводили на японцев башенные орудия главного калибра.

В 12.05 эскадра повернула на курс норд-ост 23°, и через полчаса Рожественский, воспользовавшись туманом, предпринял попытку перестроить эскадру из кильватерной колонны в строй фронта, но в итоге эскадра оказалась в строю двух кильватерных колонн уступом вправо вперед. Зачем, до сих пор гадают моряки многих стран.

В 13.20 появились главные силы японского Соединенного флота. Причем справа по курсу. В официальной истории читаем: «Русская эскадра в это время как раз проходила Цусимский пролив и находилась между островами Цусима и Окиносима. Японские крейсера стали отставать, обходя эскадру с запада на юг, чтобы атаковать крейсера и транспорты. Ловушка захлопнулась. Рожественский приказал отправить миноносцы второго отряда на защиту транспортников, а сам с первым отрядом броненосцев принял влево, чтобы встать во главе левой колонны… Адмирал Того поднял флажный сигнал «Z»: «Судьба империи зависит от этой битвы. Пусть каждый приложит все силы».

И тут Того совершил свой первый прокол, о котором после победной битвы предпочитал не говорить. Он пошел на пересечение курса нашей эскадры. Это тоже до сих пор остается загадкой. Ведь главная задача у него была охватить и уничтожить головные русские корабли. Может, решил ударить по левой колонне нашей эскадры, где шли самые слабые броненосцы. Как бы то ни было, но «непобедимый» адмирал не рассчитал маневра и проскочил нашу эскадру в 70 кабельтовых от флагманского броненосца «Князь Суворов». Того вынужден был проводить сложнейший маневр разворота своей эскадры на прежний курс. Его корабли чертили циркуляцию почти в одной точке в течение 10–15 минут под прицелом наших орудий. Очевидный прокол Того. Печально, что Рожественский не атаковал японцев. Мог нанести японцам существенное поражение и изменить весь ход боя. Но он только завершил перестроение и лег на курс, параллельный японской эскадре.

В 13.49, когда японские броненосцы «Микаса» и «Сикисима» минули точку поворота, «Князь Суворов» ударил-таки главным калибром по японскому флагману, с дистанции 32 кабельтовых. Но это не 20 комфортных для наших орудий кабельтовых, а 32. С этой минуты началось просто избиение нашего флота с удобных для японцев дистанций. Того более чем успешно применил тактику, которая помогла ему год назад разгромить порт-артурскую эскадру адмирала Витгефта.

Адмирал Того в полной парадной форме с самурайским мечом вышел на открытый небронированный ходовой мостик, защищенный одними свернутыми в рулоны матами. Его адмиралы последовали примеру командующего, и это лишний раз доказывало – для японцев это сражение означало абсолютную победу или смерть. Наши адмиралы, тот же Небогатов, тоже выходили на открытые мостики, но все думали о любой возможности прорваться сквозь японцев, уповая только на Бога.

В первые минуты бой шел с переменным успехом. Японские эскадренные броненосцы и броненосные крейсера первого и второго боевых отрядов действовали строго по плану. Первый отряд адмирала Того сосредоточил огонь по нашему флагману «Князь Суворов». Второй отряд адмирала Камимуры бил по второму нашему флагману броненосцу «Ослябя». А два замыкающих отряд Камимуры броненосных крейсера «Асама» и «Ивате» били по третьему нашему флагману «Николай I». Таким образом по каждому нашему флагману били до шести японских эскадренных броненосцев и броненосных крейсеров, маневрировавших раздельно, но по одной команде. Благодаря преимуществу в скорости они сами устанавливали дистанции для стрельбы. Когда дистанция сокращалась до 22 кабельтовых, наши броненосцы тоже не промахивались.

Вице-адмирал Рожественский смог отдать только один боевой приказ: «бить по головному». Русские комендоры все-таки сумели показать свое умение, и «Князь Суворов» потрепал-таки флагмана Того «Микаса». Позже сами японцы признают: «Флагманский корабль адмирала Того «Микаса» получил более 30 снарядов. На нем была повреждена внутренность передней боевой рубки, передний и задний мостики, убита и ранена прислуга одного орудия, пробиты трубы, повреждены тела орудий, разбиты казематы и пробиты палубы. Более 100 человек личного состава в бою 14 мая было убито или ранено».

Но превосходство японцев в дальности огня, мощности боеприпасов и меньшая площадь бронирования наших кораблей сказались очень скоро. «Огневое превосходство было явно на стороне японского флота. Меткость стрельбы и скорострельность были заметно выше. Результаты огня русских кораблей были неразличимы, снаряды при падении в воду не взрывались, а с расстояния 25–30 каб. всплески от падений были плохо видны корректировщикам. Японские корабли, окрашенные в шаровой цвет, были малозаметны, в отличие от черных русских броненосцев с палевыми трубами. Японские снаряды разрывались при ударе обо что угодно, давая огромные клубы ядовитого дыма, много огня и мелких осколков».

К 14.20 броненосцу «Ослябя» досталось больше всего. Японские 8-дюймовые снаряды с крейсеров сумели пробить не имевшую броневого пояса носовую часть броненосца, у которого замолчали орудия главного калибра. Корабль охватило пламя пожара. Он выкатился из строя и начал описывать циркуляцию с огромным креном в 12 градусов на левый борт и нос, а на палубе еще палила последняя 75-мм пушка. Командир орудия, истратив последний снаряд, застрелился. Тело флагмана адмирала Фелькерзама лежало в холодильнике. Раненный в голову командир броненосца капитан 1-го ранга Бэр до последнего оставался на мостике, руководил спасением моряков тонущего корабля. Один из очевидцев впоследствии запишет: «Впечатление от опрокидывания этой гигантской высоты броненосца было ошеломляющим. С других кораблей было ясно видно, как с палубы люди карабкались на его борт, как они цеплялись, скользили, падали… сметались огнем вражеских снарядов». Спасением людей занимались миноносцы «Буйный», «Бравый» и «Быстрый». Из воды успели поднять 385 человек. В 14.50 «Ослябя» повалился на левый борт и стремительно затонул, унося с собой 514 моряков с капитаном и телом флагмана. По «Ослябе» вели огонь самые современные мощные броненосные крейсера.

«Князь Суворов» принял на себя самый мощный удар четырех новейших японских эскадренных броненосцев и лучшего броненосного крейсера 1-го класса «Ниссин». Броненосец загорелся, большая подводная пробоина привела к крену. В 14.32 «Князь Суворов» перестал слушаться руля и начал циркулировать вправо. Оосколками одного из снарядов, разорвавшегося около боевой бронированной рубки, был вторично тяжело ранен адмирал Рожественский и смертельно ранен командир броненосца капитан 1-го ранга Игнациус. Командование кораблем принял на себя старший офицер лейтенант П. Е. Владимирский. К броненосцу по сигналу «Примите адмирала» подошел миноносец «Буйный». Шлюпок не осталось. Рожественского и часть его штаба на руках и канатах спустили на миноносец матросы во главе с прапорщиком Курселем, лейтенантами Богдановым и Вырубовым. Тот самый Вырубов, который так нелицеприятно критиковал командующего во время похода. Насколько это была смертельно рискованная операция, знают только опытные моряки. Лейтенантам предложили перейти на миноносец, но они остались на броненосце, который еще несколько часов будет находиться на плаву. И только в 19.30 японские миноносцы выпустят по нему сразу 8 торпед, 4 из которых попадут в корабль. А экипаж броненосца отстреливался из последней 75-мм пушки и даже винтовок до конца. Наконец, «Князь Суворов» перевернулся и пошел ко дну с оставшимися в живых 935 моряками и командиром. Адмирал Рожественский выживет в плену, вернется в Россию, даже восстановится в прежней должности начальника Главного морского штаба, но подвергнется такой травле в газетах, что сначала уйдет в отставку, а потом сам потребует привлечения себя к суду, который в 1906 году в Кронштадте судил адмирала Небогатова и других сдавшихся японцам командиров. Суд его оправдает, но история и большая часть русских моряков не простит никогда. До сего времени. После суда он 3 года проведет в своей петербургской квартире, не выходя из дома, и умрет от инфаркта в 1909 году. Такова судьба.

Через 45 минут после начала боя и выхода из строя броненосца «Князь Суворов» в соответствии с приказом Рожественского эскадру повел броненосец «Император Александр III», вернувший эскадру на курс норд-ост 23°. Но он подвергся обстрелу сразу 12 японских кораблей, которые быстро вывели его из строя, и он повторил судьбу флагмана. После него кильватерную колонну возглавил эскадренный броненосец «Бородино» и с тем же результатом. Все эти три броненосца погибнут в течение 40 минут вечером 14 мая. При этом не следует забывать, что такому же показательному расстрелу подвергались и остальные корабли 2-й Тихоокеанской эскадры. Целый день.

В сущности, не могу не согласиться с некоторыми историками, что судьба эскадры была решена в первые 45 минут сражения. «В морском бою успех первого удара часто предрешает исход сражения. Основным моментом, погубившим лучшие русские корабли, было неудачное маневрирование командующего в момент завязки боя, которое сразу поставило корабли первого отряда под сосредоточенный удар всей колонны противника, тогда как более половины кораблей колонны фактически оказались вне линии боя. Вся тяжесть боя была принята на себя пятью передними кораблями, противостоявшими двенадцати кораблям противника. Русская эскадра понесла критические потери, и только решительное изменение тактики ведения боя могло бы, возможно, исправить положение. Но, напротив, на русской эскадре начался период анонимного командования, продолжавшийся до 18.05. Никто не знал, кто управляет эскадрой, которую вели в бой головные корабли, были ли они под управлением своих командиров, или те уже выбыли из строя из-за попавших в рубку осколков. Никто не знал, что сталось с Рожественским. Адмирал Небогатов был дезориентирован соображением, что адмирал Фелькерзам, который должен принять командование эскадрой при ранении или гибели Рожественского, мог находиться в числе спасенных с «Осляби» (тот факт, что Фелькерзам умер до боя, был засекречен). Собственно, последующие фазы боя все больше напоминали расстрел, от которого русские корабли пытались уклониться, забирая в сторону от противника, который по-прежнему имел превосходство в скорости, составлявшее 6–7 узлов. С этого времени и до окончания боя японцы сосредоточили огонь в основном на трех оставшихся броненосцах типа «Бородино» («Александр III», «Бородино», «Орел») и отчасти на шедшем за ними «Сисое Великом».

Примерно с 14.30 никто не командовал эскадрой. Адмирал Небогатов только через 5 часов получит указание о передаче ему командования. Он был к этому совершенно не готов, да и от эскадры уже мало что оставалось. Большинство крейсеров вступило в бой, охраняя вспомогательные суда, и действовали совершенно самостоятельно, вне единого управления, в том числе и от Небогатова. Кого-то японцы потопили, кого-то затопили сами свои же команды, кто-то прорвался. Но куда? В целом крейсера вели тяжелые бои с 10 бронепалубными крейсерами японцев на достаточно приемлемой дистанции 24 кабельтовых, да еще отбивались от двух самых современных броненосных крейсеров отряда адмирала Того и в целом отбили артиллерийские атаки врага. Японские бронепалубные крейсера просто не успевали за нашими кораблями, которые успешно маневрировали при скорости в 18 узлов. Быстрота и частая смена хода сбивали прицел японских комендоров. Русские крейсера совершили невозможное – за несколько часов боя против значительно превосходящих сил противника они сумели достойно ответить врагу, потеряв в бою только один небронированный крейсер «Урал». Только крейсеры из всей эскадры выполнили свою первоначальную задачу – защитить транспортные суда. Из транспортов в бою 14 мая погибли только два судна. Оставшиеся в живых их моряки эвакуированы на пароход «Свирь». Практически все крейсеры сражались геройски до последней возможности.

Небогатов же просто вел остатки эскадры в кильватерной колонне. А японцы, пользуясь преимуществом в скорости, нагоняли и добивали по отдельности каждый наш корабль. «Из-за находившегося тумана бой временами прекращался, но японцам, хотя и после длительных поисков удавалось каждый раз обнаружить русскую эскадру, и каждый раз их корабли, используя преимущество в скорости, догоняли растянувшуюся русскую кильватерную колонну и, сосредоточив огонь большей части своих кораблей на определенном русском корабле, наносили ему непоправимые повреждения».

В 19.30 адмирал Того приказал прекратить артиллерийское сражение. С наступлением темноты он бросает в бой «волчьей стаей» все свои 60 миноносцев, которые должны были торпедными атаками окончательно добить русскую эскадру. И здесь, на мой взгляд, «непобедимый» адмирал совершил вторую ошибку, о которой тоже предпочитал потом помалкивать. Подвели его самоуверенность и эйфория от удачного дневного боя. Он просто не подготовил эту атаку. Готовил в принципе давно, но только чисто на бумаге, теоретически. Реально не было установлено должное управление, координация действий отдельных миноносных отрядов и отдельных миноносцев. В бой фактически на удачу бросалось большое число миноносцев, которые должны были ударить по нашей эскадре несколькими сотнями торпед. И что же?

Атаки миноносцев начались в 21.30. Миноносцы охватили нашу эскадру с севера, юга и востока и последовательно, а иногда и одновременно выходили в торпедные атаки. Поскольку все происходило спонтанно, без должного управления большая часть миноносцев за всю ночь так и не обнаружили наши корабли. Зато стреляли по своим же миноносцам, натыкались друг на друга. К утру выяснилось, что от этих действий 1 миноносец затонул, а 6 получили значительные повреждения. Справедливости ради отметим, что японским миноносцам удалось-таки торпедировать сильно поврежденный старенький броненосец «Наварин» и нанести повреждения такому же старичку «Сисой Великий» и крейсерам «Адмирал Нахимов» и «Владимир Мономах». Согласитесь, результат такой массированной атаки – незначителен. Поэтому о нем и особенно не говорят, помня об основном заключительном разгроме 15 мая.

Прежде чем остановиться на этом трагическом финале, позволю себе очень кратко остановиться на судьбе некоторых кораблей, сумевших и в самые тяжелые часы дневного боя 15 мая доказать мужество русских моряков, их несгибаемую волю, верность присяге и чести моряка. И корабли эти не бог весть какие лидеры современного судостроения, боевой мощи и эффективности. Мы уже говорили, что в состав эскадры входили бывшие яхты «Светлана», «Алмаз» и пароход «Урал». Все они были слабо вооружены и составляли разведывательноый отряд эскадры.

Бронепалубный крейсер 1-го ранга «Светлана», как и все крейсера, получил задачу прикрывать транспорты. И принял 14 мая вместе со всеми бой с двумя мощными отрядами японских крейсеров. 48-летний командир капитан 1-го ранга Сергей Павлович Шеин приказал на всякий случай подготовить крейсер к взрыву, заминировав трюм, но Бог миловал. «Светлана» вырвалась из кольца японских кораблей, даже заметно повредила бронепалубный крейсер «Такачихо», но получила большую пробоину в носу, замедлила ход и отстала от наших кораблей. Однако упорно с большим дифферентом шла курсом на Владивосток. Утром поврежденный крейсер догнали японские бронепалубные крейсера «Отова» и «Нийтака», миноносец «Муракумо» и взяли наш корабль в клещи. Шеин собрал совет, и все офицеры решили сражаться до конца, до последнего снаряда, а потом затопить крейсер на глубине, исключающей его подъем. Так как затопленный трюм не позволял взорвать крейсер, Шеин решил вести «Светлану» к острову Дажелет, чтобы высадить туда экипаж и открыть кингстоны. Что случилось дальше, лучше не скажешь, чем в официальной истории:

«С приближением противника русский крейсер первым открыл огонь. Японцы долгое время не отвечали, надеясь, что корабль сдастся. Но вот и на японских кораблях появились вспышки выстрелов. Начался неравный бой. Отличная стрельба русских артиллеристов под руководством вахтенного начальника лейтенанта А. Е. Арцыбашева вызвала пожар на японском крейсере. Однако и вражеские снаряды достигали цели. Вскоре был убит Арцыбашев, его сменил мичман В. Е. Картавцев. Вражеские снаряды повредили борт, вывели из строя одну из машин. Кончились снаряды. Наводчик Мякотников, чтобы обмануть противника, открыл огонь холостыми.

Когда вышла из строя вторая машина, капитан 1-го ранга Шеин приказал открыть кингстоны. С большим упорством во время боя работал старший судовой врач Н. И. Карлов. Узнав о готовившемся затоплении, он привязал раненых к койкам и спускал их на воду. Сам он одним из последних сошел с медленно погружающегося крейсера.

Безмолвный, но непокорившийся русский корабль с ожесточением расстреливали японцы. Капитан 1-го ранга Шеин и старший офицер капитан 2-го ранга А. Е. Зуров остались на «Светлане». Вражеские снаряды оборвали их жизнь незадолго до погружения корабля, выполнившего свой долг».

А вот пример борьбы броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков» из эскадры адмирала Небогатова. Командир броненосца 52-летний капитан 1-го ранга Владимир Николаевич Миклуха еще до похода отметился удивительной работоспособностью и расторопностью. Это потом к его фамилии прибавят приставку Маклай в честь его брата, знаменитого путешественника. Сутками он не сходил с корабля, готовя «старичка броненосца» и моряков к предстоящим морским баталиям. 14 мая броненосец получил в бою значительные повреждения. И без того тихоходный корабль вынужден был снизить скорость до 10 узлов. Ночью он отстал от эскадры, но Миклуха, согласно полученному в начале боя приказу, взял курс на Владивосток. Днем 15 мая японцы все же обнаружили броненосец. На перехват пошли броненосные крейсера 1-го класса «Ивате» и «Якумо» под флагом адмирала Симамуры. К тому времени в 15.30 основное сражение давно закончилось. На «Ивате» подняли сигнал: «предлагаю вам сдаться. Ваш флагман сдался». Капитан 1-го ранга Миклуха громогласно заявил: «продолжение сигнала нам знать не обязательно» – и приказал открыть огонь. Не зря тренировал комендоров. Первыми же снарядами крейсер «Ивате» оказался накрыт, задымил и начал отходить. Но силы слишком неравны. Японцы отошли на безопасную дистанцию и стали методично и безнаказанно расстреливать наш броненосец.

«Повреждения, наносимые вражескими снарядами, были огромными. Личный состав броненосца проявлял героизм. Дважды раненный боцман Г. Митрюков вернулся из операционного пункта и исполнял свои обязанности. Точно так же поступали другие моряки. Как следует из воспоминаний судового врача П. В. Бодянского, даже погружавшийся броненосец вел огонь из 120-мм пушек по вновь приблизившимся японским кораблям. Это стреляли храбрые артиллеристы «Адмирала Ушакова», руководимые мичманом И. А. Дятловым.

После 40-минутного боя с развевающимся флагом, не спущенным перед неприятелем, погрузился в холодные воды русский броненосец береговой обороны «Адмирал Ушаков». Вместе с ним погиб и его командир капитан 1-го ранга В. Н. Миклухо-Маклай». Это был последний погибший броненосец 2-й Тихоокеанской эскадры.

Один из старейших наших крейсеров «Дмитрий Донской» пробился к острову Дажелет после тяжелейшего боя с шестью японскими бронепалубными крейсерами и четырьмя миноносцами. 10 орудий крейсера противостояли 40 японским. Японцы расстреляли наш крейсер и оставили его на растерзание миноносцам. Но крейсер выдержал три ночные торпедные атаки и все-таки к вечеру 15 мая добрался до острова Дажелет. По приказанию старшего офицера крейсера капитана 2-го ранга К. П. Блохина, заменявшего тяжело раненного командира капитана 1-го ранга 53-летнего Ивана Николаевича Лебедева, команда была свезена на остров, а на «Дмитрии Донском» открыли кингстоны. В 6.30 16 мая крейсер затонул, не спустив Андреевского флага. Кстати, в команде крейсера служил ставший потом знаменитым лейтенант А. В. Вырубов. Воевал хорошо, но знаменитым стал из-за своей жены, той самой фрейлины А. А. Танеевой (Вырубовой), фаворитки Распутина. А главный герой крейсера капитан 1-го ранга И. Н. Лебедев умрет от ран в японском плену и будет похоронен на кладбище в Нагасаки.

И несколько слов об эсминце «Громкий», который сопровождал крейсер «Олег» под флагом контр-адмирала О. А. Энквиста. Командовал им самый опытный из командиров миноносцев 42-летний капитан 2-го ранга Георгий Федорович Керн. В бою 14 мая миноносец на удивление не получил ни одного попадания и уже в темноте пошел на прорыв во Владивосток. Утром 15 мая его обнаружили и стали преследовать «Сирануи» и миноносец № 63. Силы оказались неравными. Керн решил атаковать «Сирануи» торпедами, но одна из них утонула, а вторую отклонили струи воды из-под винтов вражеского эсминца.

«Положение «Громкого» сразу ухудшилось. Он попал под огонь японских кораблей. Маневрируя, «Громкий» вел артиллерийский огонь. Вражеским снарядом был выведен из строя паровой котел. Ход миноносца резко снизился. Вода, проникавшая в новые пробоины, затопила оба погреба со снарядами. Однако орудия миноносца продолжали стрелять. Оказалось, что артиллеристы Федоров, Молохов и другие ныряли в погреб и снабжали пушки боеприпасами.

Во время боя на русском миноносце был сбит поднятый на гафеле флаг. По распоряжению командира корабля сигнальщик Скородумов, не обращая внимания на вражеские снаряды, поднял стеньговый флаг на фок-мачте и прибил его гвоздями.

Японцы дали следующую оценку этому бою: «Неприятель храбро сражался. Когда нашим снарядом был сбит его флаг, он немедленно поднял его снова. Затем он ловко выпустил мину (торпеду. – С.К.), которой «Сирануи» с трудом избежал; снаряды его ложились хорошо, и в «Сирануи» попала свыше 20 штук».

В 12.45 открыли кингстоны, и миноносец стал тонуть. В последний момент был убит капитан 2-го ранга Г. Ф. Керн. Оставшихся в живых наших моряков японцы подбирали из моря.

В заключение хочу напомнить судьбу того самого миноносца «Бедовый», на который после повреждения «Буйного» перевели раненого Рожественского со штабом эскадры. Миноносец «Бедовый» под флагом адмирала и миноносец «Грозный» в 30 милях южнее острова Дажелет догнали два японских миноносца-истребителя «Кагеро» и «Сазанами». «Грозный» решил самостоятельно прорываться во Владивосток. За ним увязался «Кагеро», а «Сазанами» остался с «Бедовым». «Грозный» выиграл дуэль у японца «Кагеро» и ушел-таки во Владивосток А что же «Бедовый»? Вот официальная версия:

«Не сделав ни одного выстрела по противнику, примерно равному по силе и скорости, даже не попытавшись уйти, «Бедовый» был сдан своим командиром по инициативе флагманского штурмана эскадры полковника В. И. Филипповского и флаг-капитана эскадры (начальника штаба) капитана 1-го ранга К. К. Клапье-де-Колонга. «Бедовый» был единственным кораблем русской эскадры, не понесшим человеческих потерь. В плен попал весь штаб эскадры вместе с раненным в голову вице-адмиралом З. П. Рожественским. Впоследствии на суде офицеры оправдывались тем, что «жизнь адмирала дороже миноносца». Отчасти это справедливо, но, зная характер Рожественского, трудно предположить, чтобы он согласился с таким доводом, будь он тогда в сознании. У этого человека было много недостатков, но малодушие в их число не входило. Кроме этого, на суде выяснилось, что еще во время нахождения на «Буйном» офицеры штаба эскадры предлагали командиру миноносца сдать корабль, но тот в соответствии с Морским уставом потребовал от них протокол решения офицерского совета».

Апофеозом такого преступного малодушия стали действия адмирала Небогатова и некоторых командиров его эскадры. Цусимское сражение закончилось за несколько часов до героических дел миноносца «Громкий», крейсеров «Светлана» и «Дмитрий Донской», броненосца «Адмирал Ушаков». Его последним аккордом стала сдача в плен эскадренных броненосцев «Император Николай I», «Орел», броненосцев береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Сенявин» из отряда адмирала Небогатова. В официальной истории читаем:

«Около 10 часов отряд контр-адмирала Небогатова, к которому присоединился поврежденный эскадренный броненосец «Орел», находился севернее острова Дажелет. Этот отряд был окружен японскими кораблями. С броненосца «Орел» по противнику был открыт огонь, но на флагманском корабле неожиданно подняли сигналы «окружен» и «сдаюсь», а затем на соседние корабли адмирал приказал передать семафором: «Окруженный превосходными силами противника, вынужден сдаться». Позднее Небогатов объяснил свое решение желанием избежать напрасного кровопролития и сохранить 5 тыс. жизней. Сигналу Небогатова не подчинился крейсер «Изумруд». Он увеличил ход до полного. Японские корабли преследовали русский крейсер до 14 часов, но догнать не смогли». Крейсер дошел до своих берегов у Владивостока, но выскочил на камни и был взорван своим экипажем.

Позор броненосцам, слава «Изумруду» и командиру крейсера капитану 2-го ранга 47-летнему барону Василию Николаевичу Ферзену. Командиры броненосцев капитаны 1-го ранга В. В. Смирнов, С. И. Григорьев и Н. Г. Лишин испытают всю глубину стыда, когда их броненосцы будут входить в военно-морскую базу Сасебо под японскими флагами, при всеобщем ликовании толпы на берегу и на окружавших корабли судах и лодках. Большего позора для военного моряка, командира представить трудно. Даже во время суда, который им еще предстояло пережить. А барон Фрезен прожил долгую жизнь заслуженным флотоводцем. Успеет покомандовать крейсером «Аврора», минной дивизией и бригадой крейсеров, а потом и бригадой линкоров Балтийского флота. Дослужится до чина вице-адмирала, станет членом Главного Военно-морского суда. При Временном правительстве уйдет в отставку и уедет на родину в Эстонию, где проживет до 79 лет и умрет в 1937 году в собственной постели.

Какие разные судьбы боевых кораблей, их командиров. Половину лета и половину осени 1906 года в Особом присутствии Военно-морского суда Кронштадтского порта прошли два процесса о сдаче японцам без боя кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры – миноносца «Бедовый» и броненосцев отряда адмирала Небогатова. Судили и самого Небогатова, напросившегося на суд Рожественского. Общественное мнение, пресса ликовали, требовали крови. И приговор вроде бы успокоил общество. Командир миноносца капитан 2-го ранга Н. В. Баранов и весь оставшийся в живых штаб командующего эскадрой, спасенный вместе с адмиралом, признан виновным в преступной сдаче миноносца врагу и приговорен к «смертной казни расстрелянием». Но государь император заменит казнь на 10 лет заключения в крепости с дальнейшим освобождением от наказания. Их даже исключили из службы без лишения чинов. Вице-адмирала Рожественского вообще признали невиновным из-за неспособности осознавать происходившие события ввиду тяжелого ранения. По делу броненосцев контр-адмирал Н. И. Небогатов и командиры кораблей тоже были приговорены к расстрелу с разжалованием в чинах и увольнением со службы с последующим помилованием государем. Досталось и главному моряку империи великому князю и дяде государя Алексею Александровичу. Флот у него отберут, и он урет в Париже в 1908 году.

Но все эти приговоры не могли заглушить и сотой доли того негодования, которое охватило тогда страну, особенно военных моряков. «Русская эскадра потеряла убитыми и утонувшими 209 офицеров, 75 кондукторов, 4761 нижнего чина, всего 5045 человек. Ранены 172 офицера, 13 кондукторов и 178 нижних чинов. В плен взяты 7282 человека, включая двух адмиралов. На интернированных кораблях осталось 2110 человек. Всего личного состава эскадры перед сражением было 16 170 человек, из них 870 прорвались во Владивосток. Есть и иные данные по потерям: погибло 166 офицеров, 5016 нижних чинов». Из 38 кораблей эскадры затонуло от ударов врага или затоплены своими командами – 21; сдались в плен или захвачены – 7; интернированы в нейтральных портах до конца войны – 6; остались в строю, дойдя до Владивостока, крейсер «Алмаз», миноносцы «Грозный» и «Бравый» и добравшийся до Балтики транспорт «Анадырь».

Японские потери до сих пор точно не определены. Имеются данные по донесениям адмирала Того, вызывающие сомнения у многих профессиональных военно-морских историков мира. Есть данные Медицинского бюро при Морском департаменте города Токио тоже весьма приблизительные, но поскольку победа признана безоговорочной, на них особенно не обращают внимания. По донесениям Того всего за сражение на эскадре погибло 116 человек, ранено 538, хотя по другим донесениям японцев только на броненосце «Микаса» за какие-то полчаса было убито и ранено более 200 человек. А были повреждены не менее 10 кораблей различного класса. По данным Медицинского бюро, было убито в бою 88 человек, умерло на кораблях от ран – 22, 7 – в госпиталях и 56 стали инвалидами. Японский флот понес потери: затонули только 2 миноносца и 1 от столкновения со своим же. Больше потерь не отмечено. Как бы не были лукавы эти цифры, но по сравнению с нашими потерями, конечно, не имеют значения.

О причинах этого поражения мы уже говорили, и не один раз. Они разобраны до мельчайших подробностей в специальной литературе. Но в итоге все сводится к одному простому тезису – японский флот в Цусимском сражении был по всем параметрам сильнее русского и лучше подготовлен к бою по всем показателям боевой подготовки, которые и проявились в полной мере в бою. Гораздо важнее отметить другое. Долгое время вообще считалось, что именно следствием Цусимы стало и само окончание войны победой Японии. Ныне архивные документы, воспоминания политиков, военных, просто современников говорят о том, что поражение при Цусиме вовсе не стало триггером к окончанию боевых действий и началу переговоров. Об этом еще поговорим. Прискорбным фактом тогда стало то, что Россия реально лишилась большей части своего военно-морского флота. Флот новый, современный предстояло построить заново по программе, принятой сразу по окончании войны. Предстояло построить новые корабли, подготовить, научить и натренировать новых офицеров, нижних чинов.

Японский флот по итогам войны пополнился новыми кораблями собственной постройки, взятыми в плен в Порт-Артуре, при Цусиме, поднятыми со дна. Все это сделало мгновенно Японию по мощи 6-й военно-морской державой мира. Важен другой факт. На мой взгляд, наши моряки усвоили уроки поражения, а японцы, особенно флотоводцы, вообще возомнили себя непобедимыми. И это им скажется через тридцать с небольшим лет, когда они безрассудно бросят свои корабли на британские эскадры и на самый мощный американский флот во время Второй мировой войны. История может учить, а может и расслаблять почиванием на лаврах.

Поражение нашей армии под Мукденом всколыхнуло всю образованную часть России и прежде всего офицерство. На справедливую критику и даже откровенную травлю отвечать было трудно. Но это не первое поражение в этой войне после трагедии Порт-Артура. Капитуляции героической крепости все-таки оказалась далека от разгрома всей русской армии. Армия отошла на новые позиции в порядке, готовая к новым сражениям. О перемирии, тем более о мире с Японией, никто, за некоторым исключением, и не помышлял. Но после катастрофы с нашим флотом в Цусимском проливе, собственно его полном разгроме и вообще ликвидации, Россия всколыхнулась. Большего позора, унижения русский флот никогда не испытывал за многовековую свою историю. А тут еще через месяц после цусимской трагедии взбунтовался совсем недавно вошедший в боевой строй новейший эскадренный броненосец Черноморского флота «Князь Потемкин Таврический» – краса и гордость моряков. Моряки везде и сразу превратились из легендарных героев в «жалких самотопов». Но главное, начались первые пока не публичные разговоры о скором возможном мире с Японией. На самой вершине власти при дворе, в правительстве, государственных структурах, в банках, среди финансовых, промышленных магнатов и далее до последнего чиновника и простого обывателя сразу сложились две партии. Одна – за немедленное перемирие и окончание войны. На этом особенно настаивала превращающаяся в политическую силу либеральная интеллигенция, требующая мира и наведения порядка в стране. Помимо «Потемкина» кое-где полыхнули и искры крестьянского бунта. Вторая – за войну до победного конца, дабы смыть пятно позора с русской армии и флота. Не потерять статуса великой мировой державы.

Главным проводником первых – «пораженцев» заявил себя С. Ю. Витте. Позже в своих мемуарах он прямо запишет: «После этого поражения (Цусима. – С.К.) у всех явилось сознание, что необходимо покончить войну миром, и это течение так сильно начало проявляться, что дошло, наконец, и до трона. Его императорское величество начало склоняться к мысли о перемирии. В течение всей кампании я несколько раз пытался в смысле прекращения войны, не ожидая от продолжения ее никаких для нас выгод. Но все мои попытки ни к каким результатам не приводили».

Главным второй партии стал великий князь Николай Николаевич младший. Недавно назначенный председателем Совета государственной обороны, он как бы цементировал единоначалием разделенные Военное министерство и Генеральный штаб. Через три года этот неудачный эксперимент будет закрыт государем императором, но летом 1905 года в руках великого князя сосредоточилась большая власть. Он не любил Витте, как вообще не любил этих «штатских штафирок». И от лица армии и флота в частной беседе представил Витте несколько аргументов, определяющих положение дел: «При благоприятных обстоятельствах с возможным усилением нашей армии имеется полная вероятность, что мы оттесним японцев до Квантунского полуострова и в пределы Кореи, т. е. до Ялу». Его особенно рьяно поддерживало военное руководство страны. Практически весь личный состав действующей Маньчжурской армии. Характерно в этой связи письмо бывшего главкома, а теперь командующего 1-й армией генерала А. Н. Куропаткина тогдашнему военному министру генералу А. Ф. Редигеру: «Наши главные теперь заботы – это как бы Россия не заключила позорного мира. Наши армии сохранены, закалены и настолько теперь усилены, что могут с упованием взирать на будущее. Уже ныне успешный переход в наступление японцев маловероятен… Лично ожидаю с нетерпением возобновления решительных военных действий. Верю, что победа, наконец, склонится на нашу сторону, это во всяком случае, если великая Россия хочет остаться великой и не быть вынужденной после позорного мира быстро готовиться к новой войне, надо настоящую войну вести с желательной настойчивостью еще год, два, три, но до победы. В этом спасение не только России, но и Европы».

Главным арбитром противостоящих сторон выступал государь император Николай II. Он, конечно, склонялся всей душой ко второй партии, полагаясь на несколько веских обстоятельств. Первым и главным было положение дел в действующей армии на далеких полях Маньчжурии. А оно после мукденских неприятностей приятно обнадеживало. Армия прочно встала на Сыпингайских позициях и планомерно усиливалась за счет прибывающих резервов. Если в конце марта насчитывала примерно 364 тыс. человек строевого состава, то до лета она пополнилась сразу на 200 тыс. штыков, из которых 176 тыс. направили в Приморье. Пропускная способность железной дороги увеличилась с 3 до 13 эшелонов в сутки. Причем в армию в отличие от начала войны прибывали едва ли не отборные войска. Было принято решение отправлять на ТВД только кадровый состав или прошедших боевую подготовку новобранцев – молодежь кровь с молоком. Запасниками, резервистами прикрывали бреши во внутренних округах. Из Виленского военного округа прибыл 4-й армейский корпус, из Одесского округа – 9-й армейский корпус и, наконец, 13-й армейский корпус из Московского военного округа. Особую силу представляли 40 тыс. добровольцев, собранных из всех полков русской армии. Лучшие из лучших. Летом 1905 года на Маньчжурском ТВД мы имели 788 тыс. бойцов и 150 тыс. в Приамурье. По нашим данным, японская армия маршала Оямы насчитывала около 335 тыс. человек на фронте и примерно 150 тыс. в тылу и в Северной Корее.

И дело было не только в численном превосходстве. Качество личного состава приобретало решающее значение. На ТВД и в Петербурге знали, что японский солдат стал совсем другим. Ресурсы призывников были настолько истощены, что в плен на Сыпингайских позициях стали попадать глубокие старики и дети. Самурайский дух у них еще оставался, а физических сил уже не было.

К тому же резко и качественно менялись все основные элементы боевой готовности русской армии. Позиции, намеченные еще в 1903 году, усиливались стремительно по мере прибытия новых войск на всем 60-верстном фронте и в глубину. В дальнейшем Маньчжурская армия с охраняемыми флангами занимала позиции в 200 верст. В общей сложности было возведено более 300 укрепленных пунктов, соединенных траншеями. Опорные пункты включались в две, а то и три линии обороны. Окопы и траншеи перекрывались от шрапнельного огня. Все это опутывалось колючей проволокой, волчьими ямами, густо усеяно фугасами. Новым было то, что впервые в короткий срок провели полевые дороги, соединяющие позиции с тылом, и целую сеть рокадных дорог для маневра и связи вдоль фронта.

Линевич, получив пополнение, сформировал три армии, которые разместил по обе стороны железной дороги Харбин – Мукден. На правом фланге 2-я армия генерала Каульбарса в составе 1-го Сибирского, 8, 10, 16-го армейских и Сводно-стрелкового корпусов занимала равнинную часть позиции. Крайне правый фланг обеспечивал конный отряд генерала Мищенко. Слева от дороги на скальных хребтах Бейлин 1-я армия генерала Куропаткина в составе 1-го армейского, 2, 3, 4-го Сибирских корпусов, прикрытая на фланге конным отрядом генерала Ренненкампфа. 3-я армия генерала Батьянова, составленная из вновь прибывших корпусов, находилась в тылу в резерве с резервной кавалерийской бригадой генерала Морозова.

Новым было и то, что войска теперь располагались не в одну линию, а эшелонировано. Наконец, были получены мощные гаубицы, и артиллеристы отрабатывали пристрелочную стрельбу с закрытых огневых позиций. Наконец, армия получила в достаточном количестве пулеметы – 374. Красный кавалергард А. А. Игнатьев запишет: «Война замирала, и мы наконец получили пулеметы. Это были образцовые вьючные взводы, сформированные при гвардейских кавалерийских полках. Странно и радостно было увидеть родных кавалергардов и улан среди маньчжурских сопок». А сам он будет назначен начальником топографического отделения 1-й армии. Впервые с начала войны были составлены подробные карты ТВД, будущих возможных полей сражений. Была даже организована школа разведчиков из китайского населения с трехнедельным курсом обучения, которая сумела подготовить более 600 разведчиков из китайцев. Русскому человеку в японском тылу делать было нечего. А китайцы сумели-таки в короткий срок доставить в наши штабы сведения о расположении японских войск и их возможных действиях.

Собственно расположение своих войск после Мукдена маршал Ояма не менял. Слева от железной дороги располагались армии генералов Ноги и Оку с резервной бригадой у каждого. Справа от дороги – армии генералов Нодзу, Куроки и Кавамуры. Японские войска усиленно закапывались в землю. В первый раз с начала войны. В некоторых местах окопы с ходами сообщений отрывались в два, три яруса. Везде колючая проволока, фугасы. Целый ряд деревень превращались в укрепленные опорные пункты. На фланговых песчаных буграх построили оборонительные заставы для отражения возможных атак русской кавалерии.

На фронте сложилось удивительное положение – оба противника готовились к обороне. Наше командование докладывало в Петербург, что намерено преднамеренной обороной измотать противника и решительным контрударом начать наступление с далеко идущими планами, вплоть до освобождения Квантунского полуострова с Порт-Артуром и Дальним. Предусматривалась возможность и для превентивного удара по японцам с дальнейшим последующим наступлением и той же конечной задачей.

Ояма наступать не собирался. Он после Мукдена уже, как никто из японских военачальников, понимал – у японской армии больше нет сил и средств не только на полномасштабное наступление с любимым им «Седаном», но и для тактической операции с выходом хотя бы к Чанчуну и Гирину, не говоря уже о Харбине. Японская разведка работала отлично, и Ояма знал, что плотность боевого порядка русских позиций составляет 2293 человека на 1 километр, а у него только 1255 человек на километр. Какое уж тут наступление. Но и разговоры о временном перемирии считал вредными, о чем постоянно докладывал в Токио. Никакая передышка не могла бы усилить боевую мощь армии свежими полноценными пополнениями, вооружением, боеприпасами, материальными средствами. В Токио и сами понимали – силы империи близки к истощению.

Однако обе стороны проводили усиленные рекогносцировки, разведки боем, в которых очень скоро стал заметен бодрый наступательный дух русских солдат и офицеров и уныние японских некогда пропитанных духом «Бусидо» бойцов.

Как раз в дни цусимской катастрофы мы предприняли новый набег конницы генерала Мищенко на японские тылы, с целью задержать подготовку японцев к наступлению, о котором ошибочно сообщила наша разведка. Целью операции было нарушение японской коммуникационной линии от Инкоу на Синминтин и Факумынь с уничтожением складов в Факумыни и по возможности далее до Инкоу.

На сей раз Мищенко собрал на правом фланге 2-й армии действительно мобильный отряд в 54 сотни с 18 полевыми орудиями. С собой брали только по 300 патронов на винтовку и по 218 снарядов, орудие – все во вьюках. Из продовольствия только сухари, чай, сахар и все еще экзотические тогда мясные консервы – у каждого бойца по 10 банок. Отряд выступил двумя колоннами. Первая – из 24 сотен и 4 орудий под командованием генерала Карцева, вторая – 22 сотни. 2 орудия и 2 пулемета под командованием генерала Логвинова. Связь между колоннами поддерживалась непрерывной линией дозоров впереди фронта и особыми взводами для контакта колонн. Отряд без труда прорвался сквозь линию фронта и за неделю навел настоящую панику на японские тылы, разбив японскую пехоту у деревни Шилаза. Читинский казачий полк Забайкальского казачьего войска захватил огромный обоз из 800 арб с грузами различного назначения. Обоз сожгли на месте. Отряд двинулся, громя японские тылы. Забирая пленных. Однако вскоре выяснилось, что японцы ни о каком наступлении и не думали. И Мищенко повернул отряд назад. Ровно через 10 суток, как и намечалось. Отряд вернулся в свое расположение. Мы потеряли 37 человек убитыми и 150 ранеными, которых всех взяли с собой. Японцы потеряли более 300 человек убитыми и ранеными, 234 пленными и 2 пулемета.

В сущности, успех набега незначителен и не внес большого расстройства в работу японского тыла, но сильно повысил моральный дух наших солдат и офицеров. Тем дорога такая победа после цусимского позора. Армия преображалась. Даже такой записной либерал, поносивший в своих «Записках врача» наши войска, страну, царя-батюшку, будущий писатель В. В. Вересаев запишет: «Об окончании войны уральцы не хотели и слышать. Как войну кончать! Никогда еще этого с Россией не было. Стыдно домой ворочаться, бабы засмеют, не будут слушаться».

А вот еще два примера из воспоминаний очевидца о тех по сводкам боях местного значения: «Чудный вид боя открылся перед нашими глазами! Без бинокля ясно видны позиции противника; там идет адская ружейная стрельба; внизу под нашими ногами палят пушки; слева Кавказская дивизия галопом несется в атаку; с нашей горы под командой самого командира нашего полка полковника фон Кауфмана понесся на японцев 6-й эскадрон, за ним 3-й и 2-й. Подскакали почти к деревне, быстро спешились и бросились в штыки. Справа лезли на гору пехотные охотники. Сердце замирало, глядя на все это. Неприятельские холмы курились от разрывов наших снарядов. Наконец раскатистое мощное «ура» донеслось до нас. «Взяли, взяли!» – слышу крики вокруг себя. Действительно, ясно видно. Как наши драгуны, казаки и охотники помчались вперед. Все преодолели: и ямы, и засеки, и рвы – выбили японцев отовсюду, и они бегут. Бой так разгорелся, что офицеры не могли остановить солдат и едва спасли от смерти одиннадцать захваченных японцев».

Или такой эпизод:

«Наши 2-й и 6-й эскадроны и половина 3-го эскадрона по сигналу генерала Мищенко полетели в атаку, спешились и пошли в штыки, а казаки с обеих сторон работали шашками и прикладами. Всю атаку эту славную мы видели с горы резерва и даже слышали раскаты нашего «ура». Врукопашную наши взяли три деревни и выбили японцев с сильно укрепленных позиций (два яруса окопов с волчьими ямами и засеками). Так неужели же при таких храбрецах, солдатиках, нам, священникам, истинно русским людям, труса, как говорится праздновать и быть по вашему желанию при двуколке в обозах? Нет, родимые, как видите, моменты, когда, не говоря уж о долге службы, о присяге.

Долг гражданина, сына отечества, надо ставить выше, дороже самой жизни, не говоря уж о долге службы, о присяге».

Что бы потом ни говорили, ни писали наши газеты и пишут до сего времени, дух русской Маньчжурской армии лета 1905 года хорошо выразил будущий полководец Белого движения А. И. Деникин, который возмущался до конца жизни: «Что касается лично меня, я, принимая во внимание все «за» и «против», не закрывая глаза на наши недочеты; на вопрос – что ждало бы нас, если бы мы с Сыпингайских позиций перешли в наступление?» – отвечал тогда, отвечаю и теперь: – Победа».

И государь император знал об этом. Вторым обстоятельством, которое склоняло его к продолжению войны, было положение дел на остальных, так сказать, периферийных театрах военных действий. Прежде всего оборона Приморского края и Владивостока. Приморье, а тогда Южно-Уссурийский край, было по-настоящему диким местом – нетронутая тайга, реки Уссури, Суйфун и разбросанные друг от друга на сотни верст города, точнее, населенные пункты Никольск-Уссурийский, Раздольное, Шкотово по железной дороге до Владивостока. Далее на юг до самой корейской границы по бездорожью поселки Барабаш, Новокиевское, Посьет. Побережье края было богато заливами и бухтами, удобными для якорных стоянок и высадки десантов. Но зимой у берегов лед, и прорываться к нашим городкам можно было только летом. Все это представлялось маловероятным, и поэтому для начала на корейской границе был сформирован Южно-Уссурийский отряд на базе 2-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии под командованием генерал-майора К. А. Анисимова. 54-летний Константин Андреевич Анисимов был опытным военачальником, особенно проявил себя во время Китайской кампании начала века. Это он во главе передового отряда спас от уничтожения до 2 тысяч европейцев, захваченных «боксерами». Заслуженно получил Св. Георгия 4-го класса. В нашу же войну оказался на самой периферии и, по сути, не воевал. 4 батальона и 16 орудий его отряда держали Никольск-Уссурийский. Сам он со штабом, 2 батальонами, 4 сотнями казаков и 12 орудиями расположился в Раздольном. Остальные войска были разбросаны по пограничным поселкам Посьет, Новокиевское, Хуньчунь. Вдоль берегов заливов Петра Великого и Амурского патрулировали казаки. Отряд же служил еще подвижным резервом для крепости Владивосток.

С началом войны был сформирован Уссурийский конный отряд полковника И. Д. Павлова из трех сотен Нерчинского казачьего полка с 2 орудиями, который с согласия корейского правительства перешел границу и приступил к рейдовым боевым действиям. Постепенно отряд вырос до кавалерийской бригады. Усилился и отряд генерала Анисимова. Полки его дивизии развернулись в четырехбатальонные, и постепенно сам отряд насчитывал уже 22 тыс. штыков, 300 сабель и 64 орудия. 9 июня Анисимову подчинили и воевавшую в Корее Уссурийскую бригаду из трех казачьих полков. Отряду поставлена задача удерживать границу с Кореей, и все лето и осень 1904 года там шли бои локального характера, но японцам так и не удалось выбить нас из Кореи. Ушли мы оттуда на нашу границу только весной 1905 года и оставались там до конца войны.

Конечно, главным оборонительным пунктом ТВД был Владивосток. Мы помним, что еще до войны порт являлся базой броненосных крейсеров «Рюрик», «Россия», «Громобой», бронепалубного крейсера «Богатырь» и вспомогательного крейсера «Лена», десятка миноносцев, ледокола «Надежда» и вспомогательных судов. Зимой эта эскадра вмерзала в лед, и ледокол был просто необходим. Мы уже знаем о судьбе эскадры, а что же сама крепость. К началу войны она не была готова к обороне. Японцы об этом знали и просто удивительным стало то незначительное внимание, которое они уделили Владивостоку. В официальной истории читаем:

«К началу войны Владивосток не был готов к отражению неприятеля. Главная линия обороны проходила в 3–6 км от города. Господствующие высоты не были укреплены. Бетонных сооружений мало. Берег Уссурийского залива и Русский остров вовсе не имели обороны. По штату крепость должна была иметь не менее 12 тыс., а фактически в ней находилось 8650 человек. Из 400 орудий, бывших на вооружении, крепостных насчитывалось лишь 80. Японцы для взятия крепости планировали использовать 80 тыс. человек, 200 осадных орудий, эскадру крейсеров и миноносцев.

12 февраля 1904 года японская эскадра в составе 10 кораблей впервые подошла к Русскому острову и, не сделав ни одного выстрела, ушла. Ее появление адмирал Е. И. Алексеев не признал достаточным основанием для усиления гарнизона. 6 марта к югу от острова Аскольд показалась японская эскадра в составе 5 броненосцев и 2 крейсеров 1-го ранга. В 13 часов 30 минут 5 кораблей эскадры, приблизившись к берегу на 2 мили, открыли огонь по городу и фортам Суворова и Линевича. Русские батареи на этом участке только проектировались. Форты имели лишь противоштурмовые батареи и пулеметы. Пользуясь этим, японцы безнаказанно бомбардировали город. Произведя в течение часа 200 выстрелов, они ушли на юг. На следующий день японская эскадра прошла вдоль побережья, но, не открывая огня, повернула и снова удалилась на юг. Крепость Владивосток была объявлена на осадном положении».

Но уже в марте крепость начала преображаться буквально на глазах. Гарнизон рос. В марте он уже составлял 18 тыс. солдат, 3 тыс. моряков и 360 добровольцев-дружинников. Началось быстрое и планомерное строительство новых и усиление старых укреплений с моря и с суши. Завозились орудия, боеприпасы, продовольствие. Особенно интенсивная работа развернулась после падения Порт-Артура и весной 1905 года. Фортификационные сооружения стали приобретать законченный вид и к 1 мая приведены в полную боевую готовность. Крепостные верки имели теперь в окружности более 70 верст в три полосы обороны. Береговые батареи оснащены полностью, в том числе и на острове Русский. Быстроходный крейсер «Богатырь» налетел на камни, его с трудом сняли с мели, демонтировали пушки «Канэ» и отправили на полуостров Басаргина. Количество орудий крепости возросло до 1500 единиц. Входы в Амурский и Уссурийский заливы плотно закрыли минными полями. Гарнизон Владивостока усилили двумя пехотными дивизиями, а для прикрытия всего Приморья из центра прибыли еще четыре пехотные дивизии с бригадой кавалерии, артиллерией и саперами. Были построены дополнительные дороги и расчищены сектора обстрела на всех позициях. Была налажена надежная связь крепости с остальными войсками группировки через телеграф и голубиную почту. Теперь Владивосток превратился в настоящую крепость, не уступающую знаменитому Порт-Артуру.

Не беспокоили государя императора Камчатка и Курилы. Хотя еще в 1893 году японцы отправили туда из Токио 120 переселенцев во главе с истинным самураем, отставным лейтенантом флота, основателем патриотического общества Сеги Гундзи. Японцы сразу начали хищническую эксплуатацию региона, вылавливали рыбу, истребляли котиков на Командорах и Курилах. В 1903 году наша канонерка «Манджур» арестовала аж 12 японских шхун за незаконный лов и отправила их во Владивосток.

Главой администрации Камчатки с 1890 года был петропавловский уездный начальник, исследователь Дальнего Востока, этнограф и писатель 40-летний Антон Петрович Сильницкий. Отставной офицер и ученый, он проявил недюженные способности по управлению Камчаткой, боролся с казнокрадством, взяточничеством. С началом войны готовился к обороне. В апреле 1904 года собрал сход жителей города, который организовал дружину в 89 человек. В дальнейшем Сильницкий считал возможным набрать не менее 2 тыс. добровольцев, охотников, следопытов, которые в условиях местного бездорожья свели бы на нет все преимущества японцев в артиллерии и боевой подготовке. В официальной истории читаем:

«В мае 1904 года американский пароход «Редонда» привез неутешительные вести о почти проигранной войне. Но Сильницкий со своим помощником штабс-капитаном В. В. Викентьевым продолжали деятельно готовиться к встрече противника. В 20-х числах мая 4 японские шхуны высадили отряд Гундзи численностью 150 человек у села Явино, жители которого ушли в горы. Противник построил лагерь, выставил полевое орудие и принялся грабить богатое село. В Явине был поднят японский флаг. Из Петропавловска вышла в Явино шхуна с отрядом в 32 человека под командой прапорщика Жаба, а из Большерецка, находящегося в 100 км от села, двинулась дружина под командованием унтер-офицера запаса Сотникова. В Усть-Озерной оба отряда соединились. Всего было 88 человек, из них 71 камчадал и 17 русских казаков.

Русские произвели разведку, заслав в японский лагерь одного из камчадалов под видом изголодавшегося жителя. По его возвращении на совете отряда было решено внезапно напасть на японский лагерь 16 июля 1904 года скрытно приблизившись к лагерю, русские атаковали его. Японцы бежали в шлюпках на шхуны. Лейтенант Гундзи был взят в плен. Японцы потеряли в бою 32 человека убитыми и ранеными. Потери русских составили 2 человека убитыми и несколько человек ранеными. Попытки японцев высадиться в других пунктах Камчатки тоже были неудачны. В Усть-Большерецке дружина во главе с казаком Селивановым сорвала намерение японцев высадить десант. При стычке погибло 11 неприятельских солдат. У местечка Карега дружина каряков и русских разгромила десант японцев. Противник потерял 30 человек убитыми. Только 5 его солдат спаслись на шхуне Полной неудачей закончились замыслы японцев захватить Коль, Воровское и Озерное. Столь же неудачно для них закончилась высадка на остров Медный. Интервенты были сброшены в океан алеутами».

До конца лета японцы дважды посылали на Камчатку крейсеры «Сума», «Идзуми» с миноносцами, которые заходили в Петропавловск, разыскивая самурая Гундзи. В городе никого из жителей не обнаружат – все ушли в горы. Выяснят только, что Гундзи с пленными находится аж в 300 верстах в городке Милково, куда и дороги-то не было. Японцы писали неизвестно кому письма и, наконец, 7 августа окончательно покинули камчатские воды. За время обороны Камчатки мы уничтожили 20 японских шхун и только убитыми до 200 солдат и офицеров. Наши потери: 2 человека убитыми и 8 ранеными. Вот такая обстановка сложилась на Камчатке. Скажу еще несколько слов о несомненном герое Сильницком. Его не сразу признают героем. Более того, его старые недоброжелатели обвинят самого управляющего во всех грехах и признают официально сумасшедшими его и помощника Викентьева. Несколько лет он будет добиваться правды в Охотске, Якутске, Иркутске. Добьется своего, нелепые обвинения снимут. Далее работа в газете, научная этнографическая деятельность, депутат Хабаровской городской думы и скоропостижная смерть в 1910 году. О нем как бы и забудут. Но уже в наше время он станет героем романа В. Пикуля и кинофильма. Вот такая судьба!

Одним словом, у государя императора были весомые основания для продолжения войны. Но имелись и не менее весомые для ее прекращения. Прежде всего это плачевное состояние дел с Сахалином. Еще до начала боевых действий было абсолютно понятно, что организовать должную оборону острова, а значит, удержать его за Россией очень трудно, а в случае неудач в Маньчжурии просто невозможно. Это означало потерю не только приобретений в Китае, но и собственной территории, что для Николая II казалось совершенно неприемлемым. Так что же Сахалин?

Протяженность береговой линии острова составляла около 2 тыс. верст при населении всего в 30 тыс. человек, из которых более 80 % каторжники и бывшие арестанты. Остров, по сути, являл собой совершенно необитаемую, дикую территорию с отвратительным климатом на протяжении всего года. Более-менее населенные районы находились на севере острова около постов Александровский и Дуэ и на юге у поста Корсаковский. Посты окружены незначительными поселениями, расположенными по заливу Анива и западному побережью острова, соединенные единственной грунтовой дорогой, которую и дорогой-то назвать можно было почти условно. Глушь и дикость, помноженные на полное безлюдье. Читайте хотя бы удивительные записки А. П. Чехова о Сахалине.

Неудивительно, что еще до начала войны в 1903 году генерал-губернатор Приамурья, знакомый нам генерал-лейтенант Н. П. Линевич предложил организовать оборону острова именно и только вокруг постов Александровский на севере и Корсаковского на юге. Предложение поддержал военный министр А. Н. Куропаткин. Оборону в каждом из оборонительных районов должны были держать до батальона войск и до несколько тысяч дружинников-добровольцев, которые возможно усилить орудиями из Владивостока. Для укрепления позиций в инженерном отношении предлагалось отказаться от бетонных сооружений (не было бетона и завезти невозможно), а использовать неисчислимые лесные ресурсы. В тактическом плане боевые действия предполагалось вести методом партизанской войны. Отсюда и особый способ формирования отдельных частей, заготовки боеприпасов, материальных средств, продовольствия.

К началу войны на севере и юге появились примерно по одной роте регулярных войск и с началом боевых действий поступавшее пополнение с материка позволило развернуть их в батальоны. Причем Александровский батальон состоял из четырех рот, а Корсаковский и Дуэйский – из двух рот. В отдельном пункте на севере в Тымово одна рота в 150 человек. Началось формирование добровольческих дружин – на севере 8, на юге – 4 примерно по 200 человек в каждой. В дружины разрешалось брать не только бывших, но и реальных каторжников, которым уменьшался срок пребывания на каторге. Контингент этот был, конечно, неоднороден, физически слаб и, главное, трудно обучаем военному делу. Силы Северного Сахалина пополнились пулеметной ротой из 8 пулеметов, Южный Сахалин остался с уже имевшимися 4 пулеметами. Дружинники вооружались в основном берданками со штыком. Шло хоть и небольшое пополнение артиллерией. Летом на Северный Сахалин доставили батарею из 8 устаревших пушек на лафетах образца еще 1877 года.

Между тем японцы для захвата острова выделяли значительные силы – специально сформированную 15-ю дивизию генерал-лейтенанта Кэнсая Харагути в составе 12 батальонов против 2 наших, кавалерийского эскадрона и батареи из 18 орудий, пулеметного отделения в 10 пулеметов – всего более 14 тыс. штыков и сабель. Для обеспечения операции выделялся транспортный флот в 10 пароходов, который сопровождала 3-я эскадра адмирала Катаоки из 40 боевых кораблей. Об этом уже скоро стало известно русскому командованию, да японцы и сами этого особенно не скрывали. В Токио знали, что русским просто невозможно будет усиливаться в случае борьбы за остров пополнением через единственный порт Николаевск-на-Амуре.

Знали об этом соотношении сил и возможностей в Петербурге. Государь император лучше кого-либо понимал, что Сахалину не устоять. Особенно это стало понятно после цусимской трагедии, и предложение японцев о мире приобрело черты реальности. Об этом мы еще поговорим, а пока позволю себе сказать несколько слов о трагической безнадежной обороне Сахалина летом 1905 года, которая закончилась нашей капитуляцией как раз за несколько дней до начала переговоров.

Весной 1905 года русское командование принимает единственно возможное решение в случае высадки японцев на Южном Сахалине не оказывать упорного сопротивления на позициях, а, нанеся врагу ощутимый урон, перейти к партизанской войне. Для чего было сформировано пять отрядов в определенных районах под командованием офицеров из Маньчжурской армии. Боеприпасов, материальных средств и продовольствия заготовили примерно на 2–3 месяца. Такая же задача ставилась и перед войсками Северного Сахалина, разделенными на четыре отряда, хотя сил и средств здесь было чуть не в два раза больше. Во главе всей обороны острова еще с 1898 года стоял генерал-лейтенант М. Н. Ляпунов. Личность, на мой взгляд, удивительная. Еще один из примеров, когда, в сущности, порядочный человек оказывается не на месте в нужное время.

56-летний генерал-лейтенант Михаил Николаевич Ляпунов, потомственный дворянин, окончил военную гимназию (кадетский корпус). Павловское пехотное училище, но уже подпоручиком поступил в Военно-юридическую академию. В дальнейшем блестящая карьера военного юриста, каковым и был на самом деле. В 31 год подполковник, помощник военного прокурора. В 36 лет полковник, военный судья. В 46 лет генерал-майор и военный прокурор окружного суда Московского военного округа. В 1898 году государь назначает его военным губернатором и начальником войск на Сахалине. На остров он не спешил пока не сформировал приличную команду управленцев помощников. И уже вместе с ними сразу проявил себя великолепным администратором, много сделавшим для Сахалина. Юрист и администратор отличный, а военачальник никакой. А ему предстояло воевать, да еще в таких критических сахалинских реалиях. Испытать позор поражения. Ляпунов окажется единственным русским генерал-губернатором, сдавшимся в плен без всякого сопротивления. После войны его не судили, все-таки успешно воевать ему было практически невозможно. Но в 1906 году отправлен в отставку, прикомандирован к судебному департаменту Генштаба и умрет в своей постели в 1908 году.

Ляпунов со штабом расположился на севере около поста Александровский, а на юге все пять сформированных партизанских отрядов должны были действовать самостоятельно, номинально имея во главе командира самого мощного первого отряда полковника Арцишевского. Отряд насчитывал 415 человек, имел 8 орудий и 3 пулемета. В отряд входили остатки команды знаменитого артурского крейсера «Новик» под началом лейтенанта Максимова. Мы уже говорили о том, как во время последнего сражения еще в августе 1904 года крейсер прорвался из Порт-Артура в залив Анива, где атакованный крейсерами «Читосе» и «Цусима» был из-за повреждений затоплен командой, часть из которой (69 человек и 4 орудия) осталась на посту Корсаковский с лейтенантом Максимовым. Район для отряда Арцишевского около села Дальнего. Второй отряд штабс-капитана Гротто-Слепиковского в ротном составе 178 человек с пулеметом стоял на берегу у села Чеписана. Третий отряд капитана Полуботко в 157 человек у села Севастьяновка. Четвертый отряд штабс-капитана Даирского в 184 человека в районе реки Лютоги. Пятый отряд капитана Быкова усиленная рота в 226 человек на реке Найба далеко на север у села Найбучи. Были еще незначительные посты по берегам заливов Анива и Терпения.

Ждали японцев долго и дождались только к середине июня 1905 года, когда вопрос о превосходстве на море в войне был уже решен окончательно, и стороны согласились на мирные переговоры. Но все-таки вопрос с Сахалином имел некоторое значение. 22 июня 1905 года японская эскадра в 53 корабля, в том числе 12 транспортов, с дивизией Харагути на борту, пошла на Сахалин. Через двое суток японский десант начал высадку в заливе Анива у деревни Мерея. Самая боевая батарея лейтенанта Максимова открыла огонь по четырем японским миноносцам, прикрывающим высадку. Моряки долбили десант и японские корабли более суток, пока не закончились боеприпасы. Лейтенант взорвал пушки и увел моряков к основным силам отряда. В тот же день 25 июня японцы заняли пост Корсаковский. Далее действия отряда Арцишевского сводились к постоянным стычкам с японцами. Никакой партизанской войны не получилось, ибо просто не получалось оторваться от врага хотя бы на сутки. Отряд отбивался, отступал, уходил от своих баз в горы, уничтожив к 1 июля до 70 японских солдат и офицеров. Боеприпасы закончились, оставшиеся 2 орудия взорвали, и 16 июля Арцишевский сдался в плен с оставшимися 135 партизанами. 51-летний полковник Иосиф Алоизович Арцишевский, дворянин. Но службу проходил с рядового добровольца, унтера, юнкера пехотного училища, и проходил тяжело, медленно продвигаясь по чинам в дальних гарнизонах. Так и не дослужился даже до командира полка. Но на Сахалине как командир местной команды получит полковника вместе с командованием батальоном. Потом плен и смерть неизвестно где и когда.

Сразу хочу отметить, что остальные партизанские отряды, за исключением одного, повторили судьбу отряда Арцишевского с небольшими отличиями. Второй отряд штабс-капитана Гротто-Слепиковского 24 июня отошел в тайгу к озеру Тунайчи к своему заготовленному складу и занял оборону. Через две недели японцы силами усиленного батальона атаковали наши позиции. Несмотря на превосходство японцев, бои шли несколько недель с переменным успехом. Наши потери: 11 убитых и 13 раненых. Потери японцев до сих пор неизвестны, но, без сомнения, превышали наши, судя по показаниям наших партизан. После того как закончились боеприпасы и продовольствие, отряд попытался пробиться на север к отряду Быкова. Но японцы успели подтянуть артиллерию, которая сосредоточенным огнем быстро разметала нашу пехоту. Осколком снаряда был убит Гротто-Слепиковский, кончились патроны. Японцы окружили отряд, который и сдался после 38 суток борьбы. 40-летний штабс-капитан Бронислав Владиславович Гротто-Слепиковский, как и Арцишевский, из дворян и также выпускник лишь юнкерского пехотного училища – офицерская серая кость. Но до командира роты дослужится. В нашу войну воевал в Маньчжурии в составе 16-го Ладожского пехотного полка. Воевал неплохо, и не случайно направлен на Сахалин командиром партизанского отряда. Там погиб геройски. В его честь названа гора на острове Сахалин. Редкая, но заслуженная слава.

Самая неприятная ситуация сложилась с третьим отрядом капитана Полуботко. Отряд до 27 июня бесполезно ждал японцев у своего склада недалеко от села Севастьяновка, и Полуботко решил вести отряд на соединение с Арцишевским. На плечи нашего отряда все-таки сели небольшие силы японцев, и на полпути Полуботко неожиданно остановил отряд. Объявил, что решил капитулировать. На удивление не все подчиненные согласились с командиром и, забрав часть боеприпасов и продовольствия, ушли в тайгу, держа курс на север к тому отряду Быкова. Оставшаяся часть отряда вместе с Полуботко сдалась в плен. 40-летний капитан Яков Васильевич Полуботко пройдет тот же карьерный путь, что и другие командиры отрядов. В Маньчжурии воевал командиром роты 9-го Сибирского пехотного полка. Попал в плен и проживет потом долгую жизнь. Дослужится до подполковника уже в Первую мировую войну и умрет в госпитале в 1918 году от инсульта.

Четвертый отряд штабс-капитана Даирского, державший оборону на нашем крайне правом фланге далеко от основных сил, сразу пошел вдоль берега залива Невельского на север к Александровскому посту. Шли долго по непроходимой тайге, кончилось продовольствие, люди ослабли. 17 августа дошли до реки Найба, где ночью оказались окружены японским батальоном с артиллерией. С утра вступили в неравный бой. Подробности его не точны. Известно лишь то, что Даирского и оставшихся в живых его бойцов японцы перекололи штыками. Не могли простить свои огромные потери, как писал потом японский участник боев. 45-летний штабс-капитан Ильяс-Девлет Даирский из мусульманских дворян. А дальше все, как у остальных командиров. Юнкерское училище, командование ротой в Маньчжурии, Сахалин и геройская гибель.

Наконец, то самое исключение. Пятый отряд капитана Быкова, расположенный далеко на севере от основных сил у села Найбучи, получив сведения о десанте японцев, направился на юг на соединение с основными силами и к концу июня дошел только до села Отрадное на берегу все той же реки Найба. Здесь Быков узнал о плачевном положении дел на юге от прибившихся к нему не сдавшихся партизан отряда Полуботко. Всего 49 человек. Быков продвинулся еще на юг и организовал у села Романовского засаду. Японцы шли на север от поста Корсаковского спокойно, даже без боевого охранения и 5 июля попали в засаду, которая нанесла им чувствительное поражение. Более десятка солдат и офицеров попали в плен. Японцы впервые остановились, а Быков отвел отряд к селу Отрадное и организовал вторую засаду. Японцы двинулись вперед теперь с боевым охранением по всем правилам военного искусства. Но опять попали под плотный, хорошо организованный огонь и встали, поджидая артиллерию, которая так и не могла пробиться по бездорожью. Опять в бою понесли значительные потери, в том числе пленными. Японцы послали Быкову два письма с ультиматумом и, не получив ответа, просто оставили в покое русский отряд.

Быков же решил пробиваться на Северный Сахалин к генералу Ляпунову и пошел уверенно, по пути уничтожая все японские летучие отряды. Только в устье реки Отосан уничтожил японский отряд в 30 солдат, обстрелявший его людей с лодок. К сожалению, здесь же Быков узнал, что посланный ему навстречу Ляпуновым отряд штабс-капитана Сомова разбит и попал в плен. Быков резко меняет курс на восток. Тайгой, берегами пролива он вел свой отряд до села Тихменево. Там он посадил отряд вместе с пленными на кунгасы и поплыл аж до залива Анучина. Что это был за переход, представить трудно, но можно. Через месяц отчаянной борьбы партизан Быкова с японцами его отряд практически полностью был переправлен в Николаевск-на-Амуре. За все время невероятного боевого перехода Быков потерял всего 54 партизана и стал, пожалуй, единственным настоящим героем сахалинской эпопеи. 45-летний капитан Василий Петрович Быков пятый ребенок в большой дворянской семье, тоже выслужился из рядовых вольноопределяющихся и дослужился до командира роты в запасном батальоне, откуда и ушел в запас. С началом войны призван по мобилизации. Воевал в Маньчжурии в 1-м Сибирском полку. Воевал отлично с орденом Св. Станислава 3-го класса с мечами. Потом Сахалин и боевая страда. Единственный командир пробился со своим отрядом через 1000 верст по занятой врагом территории. Единственный из сахалинцев награжден орденом Св. Владимира с мечами. Герой. Именем Быкова на Сахалине названы поселок, гора и мыс на побережье.

Боевые силы Северного Сахалина под общим командованием генерала Ляпунова были разбиты на четыре отряда. Первый Арковский отряд полковника Болдырева, состоявший из батальона войск, двух дружин и 4 орудий, всего 1320 человек, должен был некоторое время удерживать японцев в Арковской долине севернее поста Александровский и потом отойти к селу Дербинское, потом к селу Рыковское. Оборона самого Александровского поста возлагалась на второй самый мощный Александровский отряд полковника Тарасенко из двух батальонов, четырех дружин, 4 орудий и 6 пулеметов, всего 2413 человек, который должен был отбиваясь отходить тоже к селу Рыковское. Крайний на левом фланге третий Дуйский отряд подполковника Домницкого из батальона войск, двух дружин и 2 пулеметов после сдерживания японцев должен был тоже отходить к селу Рыковское. Село Рыковское стало ставкой генерала Ляпунова. Здесь же располагался и общий ротный резерв группировки в составе 150 человек с пулеметом. Командовал резервом подполковник Данилов. Вся наша группировка насчитывала 5176 человек, 10 орудий и 9 пулеметов. Силы, значительно превышающие южную группировку поста Корсаковский. Тем печальнее ход и исход борьбы за Северный Сахалин.

Через полмесяца после десанта на юге 10 июля со стороны залива Де-Кастри показалась японская эскадра из крейсера и 6 миноносцев. Они как-то без энтузиазма обстреляли побережье Арковской долины, посты Дуэ и Де-Кастри. Но уже на следующий день целая армада из 70 судов с боевой составляющей в виде крейсеров «Ниссин» и «Касаги», нескольких канонерок и миноносцев обеспечили плотным огнем высадку десанта с 30 транспортников широким фронтом от села Арково до поста Дуэ. Десант сразу пошел в атаку на наши отряды, и они, понеся потери от корабельной артиллерии, начали отступать к селу Рыковское – штабу всей группировки. Собственно, никакого серьезного сопротивления ни один отряд не окажет. Какие уж тут бои, если потери наши составят 8 человек убитыми и 10 ранеными. 94 человека пропадут без вести. Арковский и Александровский отряды соединились, но японская пехота уже успела войти в село Рыковское. Резервная рота с генералом Ляпуновым едва избежала окружения. И здесь, на мой взгляд, Ляпунов принял единственное за все время правильное решение – выбить японцев из Рыковского, дабы объединить все свои силы, включая подходивший Дуйский отряд. 14 июля мы атаковали село с двух сторон и выбили японцев. Те отступили, оставив большие трофеи и даже 96 наших пленных. Отряды объединились во внушительную силу. Победа. Инициатива в наших руках. Казалось, воюй не хочу. Но Ляпунов получает от генерала Харагути предложение сдаться. 17 июля 1905 года через парламентера он направил Харагути совершенно неожиданное даже для японцев письмо: «Ваше превосходительство! Недостаток медикаментов и перевязочного материала и вследствие этого невозможности оказания помощи раненым вынуждают меня предложить вашему превосходительству прекратить военные действия из чисто гуманных предложений…» 19 июня он отдал приказ о капитуляции, ссылаясь на письмо японцу и решение военного совета, собранного из командиров отряда и офицеров своего штаба. Какие такие раненые, какие такие медикаменты, если до этого и боев-то не было. У него оставалось в достаточном количестве боеспособного личного состава, боеприпасов, оружия, продовольствия. И капитуляция без боя. Позор! Всего в плен сдалось 64 офицера, 3919 нижних чинов и дружинников с 2 орудиями и 5 пулеметами. Позор!

Скажу еще несколько слов о судьбе командиров отрядов нашей северной группировки. 60-летний полковник Семен Васильевич Болдырев после плена и окончания войны уволен со службы. 51-летний полковник Георгий Петрович Тарасенко после плена и войны дослужится до генерал-майора. 44-летний подполковник Николай Павлович Домницкий после войны дослужится до генерал-майора начальника местной воинской команды на Сахалине. Умрет в 1915 году. 37-летний подполковник Георгий Алексеевич Данилов – единственный из всех командиров Сахалина с полным военным образованием, включая академию Генерального штаба, в Первую мировую войну командовал дивизией. Генерал императорской и деникинской армий. Ушел с белыми в Югославию, где и умрет в 1940 году 73 лет. Долгая жизнь.

Участь Сахалина и потеря какой-то части русской территории была только одним из поводов, которые склоняли русского царя вступать в переговоры с японцами о мире. Не менее существенными стали и аргументы, приведенные великим князем Николаем Николаевичем на Особом совещании, собранном в Царском Селе еще 24 мая фактически сразу после цусимской трагедии. Все высшие чины империи были ознакомлены с положением дел, которое, несмотря на явную мощь маньчжурской армии и готовность ее к победоносному завершению войны, оказалось не столь бесспорным. Великий князь доложил, что армия готова и, без сомнения, отгонит японцев до Квантунского полуострова, за реку Ялу в Корею, вернет Порт-Артур. Но для этого потребуется не менее года войны, более миллиарда рублей расходов, и, главное, мы потеряем не менее 200–250 тыс. человек убитыми и ранеными. При этом не факт, что удастся сохранить за собой Сахалин и даже часть Приморья. Министр финансов добавил, что расходы на ведение войны уже составили 2,6 млрд рублей, а ущерб от войны превысил 4 млрд рублей золотом. В стране имеется острая нехватка золота и без зарубежных займов, к которым пришлось прибегнуть, валютно-финансовая система страны находится под угрозой. Это объективные факторы.

К тому же государь император не мог игнорировать внутреннее положение в стране после восстания на «Потемкине» и целой серии крестьянских бунтов. В начале июня он принял известную делегацию земских и городских деятелей во главе с профессором либералом князем Трубецким, говорившую о народном представительстве (Госдуме. – С.К.). Через несколько дней делегация представителей дворянства представила государю всеподданнейшую записку от 26 губернских предводителей дворянства, которые, конечно, о Государственной думе не говорили, но просили изменений в управлении Россией для восстановления ее былого величия.

Государь император еще какое-то время размышлял, но после того, как президент США Теодор Рузвельт в очередной раз предложил свои посреднические услуги в переговорах с Японией по заключению мира, дал свое согласие. Повторяю, до этого японцы просили о таких переговорах дважды, в том числе и до Цусимы. Какое-то время шли переговоры о месте проведения встречи – в Европе или Америке. Согласились на США. Японскую делегацию сразу возглавил министр иностранных дел барон Дзютаро Комура. С нашей делегацией было не так просто. Министр иностранных дел граф Ламсдорф предложил кандидатуру бывшего министра финансов и председателя Комитета министров С. Ю. Витте. Витте находился в некоторой опале после начала войны из-за своих миролюбивых предложений, робкого свободомыслия, и Николай II считал неудобным для себя обращаться к нему. Сначала уполномоченным назначается посол во Франции Нелидов, но тот практически сразу решительно отказывается. Потом не так решительно, но тоже отказывается посол в Риме Муравьев. Тот даже начнет готовиться к миссии, проведет некоторые консультации, в том числе и с Витте. Но откажется. И государь император остановится на кандидатуре С. Ю. Витте. Витте получил главную, но четкую инструкцию – ни в коем случае не соглашаться ни на какие формы выплаты контрибуции и «не отдавать ни пяди земли русской». Витте, конечно, понимал, что соблюсти эти условия будет чрезвычайно сложно, особенно относительно Сахалина и, возможно, Приморья, но решил стоять твердо, насколько это возможно. Вести переговоры между равными партнерами – мирные переговоры без победителей и побежденных.

В середине жаркого июльского лета в нью-йоркской гавани бросил якорь фешенебельный германский пароход «Кайзер Вильгельм», доставивший на американскую землю делегацию Российской империи из 10 человек во главе с уполномоченным С. Ю. Витте. Любопытно здесь поведение самого Витте. Как и всегда в США (вспомните замечательные записки Ч. Диккенса об Америке. – С.К.), весь берег был забит корреспондентами бесчисленных американских газет. Витте уже тогда прекрасно знал о силе влияния американской прессы и в отличие от чопорной, аристократической, надменной делегации японцев «пошел в народ». Сославшись на недомогание, он отказался плыть в Портсмут на пароходе «Мэй Флауэр», а отправился в сопровождении двух дипломатов в Бостон по железной дороге. По пути постоянные встречи с журналистами, обывателями, чиновниками, вплоть до губернатора штата Массачусетс. Фотографии и репортажи. Невероятный демократизм царского министра. И под конец разговор через переводчика с машинистом поезда с пожатием его замасленной руки. Фурор! Так что, когда Витте на катере добрался-таки до Портсмута, как сейчас говорят, его имидж в США был намного выше любого участника будущих переговоров. И это очень сильно помогало ему потом.

Не буду подробно останавливаться на начавшихся в 10 утра 27 июля в помещении портсмутской морской биржи «Неви Ярд» тяжелейших переговорах. Тяжелейших прежде всего потому, что японскую делегацию постоянно мучило осознание того, что боевой самурайский дух всех подданных божественного микадо в последнее время практически исчез. Армия в Маньчжурии топчется на месте, внутри страны уже видимо сокращение мужской части населения, трудности со снабжением практически всеми товарами и прежде всего продуктами питания. А сидящие напротив русские ведут себя спокойно, уверенно, как будто они не потеряли весь свой флот, Порт-Артур, Дальний и русский Сахалин. Японцы сразу выдвинули свои условия из 12 пунктов и потребовали нашего письменного согласия обсудить их. Мы подписали свое согласие. Другое дело, что содержание этих условий мы с японцами понимали по-разному. Началась корректировка.

Все пункты негласно согласовывались с американской администрацией и лично Рузвельтом, который сначала симпатизировал японцам, но не всегда и только сначала. Скажем, согласился с нами о невозможности демонтажа всех укреплений во Владивостоке. Был снят вопрос о выдаче всех русских военных кораблей, интернированных в нейтральных портах. Был усилен гуманитарный момент о содержании русских военнопленных. Главными же стали два следующих пункта противоречий.

Первый – уплата Россией контрибуции. Официальный Токио требовал от нас 1 млрд 200 млн иен. Наша делегация стояла против, что говорится «насмерть». Американцы занервничали, начали давить на Петербург через Берлин и Париж. Напрасные попытки. 10 августа американский посол в России Джордж Мейер уже в который раз был принят государем императором и два часа убеждал его согласиться с требованием японцев. Государь император доходчиво объяснил американцу, что Россия не находится в положении разгромленной 35 лет назад Бисмарком Франции и готова дальше не только воевать, но и разбить японцев на суше. В конце диалога государь заявил, что при необходимости сам встанет во главе войск. К тому же добавил: «А почему же якобы сильные японцы в течение нескольких месяцев не атакуют наши позиции?» Рузвельт понял – этот ответ окончательный.

Второй вопрос – судьба Сахалина. Американцы опять поддерживали японцев, давили через европейские столицы. Николай II неохотно согласился в качестве крайней уступки передачи уже бывшей у Японии южной части Сахалина, без какого-либо вознаграждения, предлагаемого американцами. Мейер доложил Рузвельту, но тому уже самому начали надоедать японцы. И те это почувствовали. Они предложили нашей делегации внести в договор примечание о том, что статьи договоров по Сахалину 1875 года и болееранних считать навсегда недействительными и исходить из права победителя. Знали бы они, чем им это аукнется через 40 лет, когда мы добили милитаристскую Японию в 1945 году. И аукается до сих пор при попытках протаскивания своего понимания мирного договора, не подписанного до сих пор со времен Второй мировой войны. А тогда Теодор Рузвельт сообщил японцам, что полностью согласен с предложениями русских и не советует больше настаивать на своих требованиях. Он уже понимал, что чрезмерное усиление Японии вредит жизненным интересам США. Японцы не стали сопротивляться. По большому счету они понимали правоту русских. Японский дипломат Кикудзиро Исии тогда писал: «Япония имела дело со страной, которая на протяжении своей истории никогда не платила контрибуции».

Как бы то ни было, но по условиям мирного договора Россия признавала Корею сферой японского влияния, уступала Японии южную часть Сахалина, арендные права на Квантунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним, а также большую часит Южно-Маньчжурской железной дороги, соединявшей Порт-Артур с Харбином. При всем том согласно тексту договора и в подписанном позже официальном двухстороннем документе победитель в этой войне определен не был. Значит, переговоры представляли собой соглашение равноправных партнеров, а не договор по результатам проигранной войны. Любопытны в этой связи воспоминания С. Ю. Витте: «Во всех переговорах с президентом и публикой я держал себя так, как будто с Россией приключилось в Маньчжурии небольшое несчастье и только. В течение всех переговоров на конференциях говорили только я и Комура; вторые уполномоченные говорили весьма редко и весьма мало. Я все время выражал свои суждения так, что однажды вызвал у Комуры восклицание: «Вы говорите постоянно так, как победитель», на это я ему ответил: «Здесь нет победителей, а потому и нет побежденных».

Любопытно и то, что в Японии, как и в России, общественное мнение признало этот договор несправедливым. По Токио прошли массовые манифестации. Толпа повредила здания Министерства иностранных дел и американской миссии, сожгла ряд полицейских участков, пыталась поджечь Свято-Воскресенский собор Японской правлославной церкви. В городе вводилось военное положение со стрельбой и жертвами. Сам подписант министр Комура по возвращении в Японию не только остался без наград, но и был вынужден покинуть свой пост.

Досталось и Витте. Он по прибытии в Петербург был обласкан, введен в графское достоинство, но тут же получил обидную кличку «Граф Полусахалинский». На мой взгляд, несправедливо. В начале XX века блестящая карьера 55-летнего государственного деятеля, статс-секретаря, действительного тайного советника, кавалера многих российских и иностранных орденов Сергея Юльевича Витте начала давать первые сбои. Сын действительного тайного советника курляндца Юлия Витте, он с отличием оканчивает физико-математический факультет Новороссийского университета в Одессе и, отказавшись от профессорской преподавательской карьеры (это-де не дворянское дело), уходит в чиновники служить государю и отечеству. Здесь его сразу привлекает железнодорожное дело, и он посвящает ему большую часть своей жизни, начиная 20-летним стажером в управлении Одесской железной дороги и кончая в 1892 году 43-летним министром путей сообщения. Вся эта деятельность более чем плодотворна и важна государству. Именно он организует новую схему ж/д движения в Русско-турецкую войну, станет главным разработчиком тарифов русских железных дорог, автором цитируемых до сих пор научных трудов по экономике, политике, инженерному делу.

Особым этапом в жизни стали взаимоотношения с государем императором Александром III, который ценил и уважал Витте как умнейшего экономиста, финансиста, организатора, государственного деятеля. Витте становится министром финансов, инициирует строительство Транссиба, вводит винную монополию, наконец, проводит знаменитую денежную реформу, получив устойчивую валюту, обеспеченную золотым рублем, которая успешно держала Россию в числе мировых держав вплоть до Первой мировой войны.

При последнем государе императоре Витте министр финансов, председатель Комитета министров. Должность не столь влиятельная, как кажется. В некоторой опале из-за своих воззрений по Дальнему Востоку. Как бы то ни было, но именно он стал творцом Портсмутского договора, и после войны займет пост председателя Совета министров империи. Именно по его инициативе был составлен Манифест 17 октября 1905 года и появилась первая в стране Государственная дума.

И все это время он будет подвергаться справедливой и несправедливой критике со стороны правых и левых, либералов и монархистов, революционеров и черносотенцев. В 1906 году по собственному желанию уйдет в отставку, переживет в 1907 году покушение на жизнь и умрет уже в Первую мировую войну зимой 1915 года от менингита. Был счастливо женат дважды на разведенках (первая жена умерла от инфаркта). Из-за второй жены, принявшей православие еврейки, сложились не лучшие отношения в свете. Собственных детей не имел, но удочерил дочерей своих жен и заботился о них всегда. Похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Могила и сейчас в хорошем состоянии. И это замечательно. Память о таком государственном деятеле важна и необходима. Витте не был либералом, тем более революционером. Скорее свободно мыслящим монархистом. Но именно это не позволяло ему занимать твердую позицию непримиримого государственного политика.

Политические итоги войны понятны. Об экономических итогах мы тоже говорили. Затратив на войну почти 2,5 млрд золотых рублей, мы еще потеряли почти 500 млн за счет отошедших к Японии трофеев. Но и японцы, несмотря на приобретения, понесли не меньшие расходы. И мы, и японцы залезли в долги, но японский государственный долг вырос в 4 раза и достиг 2,5 млрд иен. А у России он вырос все-таки на одну треть примерно в 500 млн рублей. Японцы поставили под ружье почти 2 % населения, а Россия только 0,5 %. Разница существенная. И уж совсем неудобная для японцев статистика в сухих цифрах потерь, до сих пор незначительно уточняемых. По разным согласованным данным, японцы потеряли только убитыми до 86 тыс. человек, наши до 50 тыс. Русские потери на суше оказались вдвое меньше японских, и это факт. От ран и болезней скончалось 17 297 русских и 38 617 японских солдат и офицеров. Процент смертности в японских медицинских учреждениях в 2,5 раза превышает наши показатели. И это тоже факт. Единственно, в чем нам уступали японцы, это в числе военнопленных. Мы потеряли пленными до 70 тыс. человек, только при сдаче Порт-Артура 23 тыс., после Цусимы сразу 7 тыс. В нашем плену было не более 6700 японских солдат и офицеров. Справедливости ради следует отметить, что смертность в плену оказалась незначительной. Домой у нас вернулись 10 генералов (артурских), 2 адмирала (цусимских) 1066 офицеров. 51 320 солдат и 8783 матроса. 117 наших пленных отказались возвращаться на родину и остались в Японии. До сих пор наша либеральная пресса смакует эти цифры, представляя Россию, СССР тюрьмой народов. Хотя, и это тоже факт, такие невозвращенцы были, есть и будут во всех странах мира за всю долгую военную историю человечества.

Скажем несколько слов и о сугубо военных итогах войны, которые, конечно, дали толчок к развитию военной мысли и практическим преобразованиям. Это была первая масштабная война XX века, и она сразу показала огромное влияние экономики не только на строительство вооруженных сил, но и на ход и исход войны. Именно довольно мощная экономика России позволила ей к началу перемирия нарастить мощь своих сухопутных сил и, несмотря на необязательные обидные поражения, быть готовой к продолжению войны до победного конца. Япония не могла и подумать об этом. Только близость театра военных действий позволила японцам в начале войны без проблем сосредотачивать на фронте военные и материальные ресурсы, необходимые для победоносных сражений. Россия же не могла на это рассчитывать, ибо все ее ресурсы располагались за тысячи и тысячи километров от театра военных действий, а их доставка во многом определяла характер боевых действий. Как на суше, так и на море. Впервые для ведения войны потребовалось развертывать миллионные армии, примерно до 1,2 млн человек. А это мобилизация большого количества мужского населения. И здесь Япония не выдержала такого напряжения.

Конечно, претерпело изменения и военное искусство. В области стратегии на первый план выступило долговременное планирование всей войны, всестороннее обеспечение стратегических планов развертывания вооруженных сил на больших территориях, отдаленных ТВД и доставки туда вооруженных сил и средств ведения войны. Повысилась роль непосредственной организации стратегического планирования и управления значительными формированиями войск и возможные изменения в стратегии. Если в начале войны сражения носили маневренный характер, то во второй половине приобрели характер позиционной войны. Боевые операции вначале носили корпусной, армейский характер, а уже под Мукденом это были настоящие фронтовые операции – наступательные и оборонительные со всеми вытекающими последствиями.

Значительное изменение претерпела и тактика боя. Возросшая сила оборонительного огня потребовала от наступающей пехоты нового применения к местности, самоокапыванию, новых навыков ведения боя ночью. Огромное значение приобрели и новые средства борьбы, усилившие мощь огневого поражения. Впервые широко применялись станковые и ручные пулеметы, появились ставшие сразу необходимыми для ведения контактного боя минометы и ручные гранаты. Приобретен настоящий опыт использования в бою радио, телеграфов и телефонов, аэростатов наблюдения, прожекторов, проволочных заграждений под током высокого напряжения, комбинированного минирования поля боя. На смену устаревшим редутам, люнетам пришли оборонительные позиции, оборудованные цепью окопов, траншей, блиндажей, долговременных огневых точек на многие десятки километров. Оборона приобрела глубину в несколько рубежей. Пехота в наступлении освоила рассыпной строй. Артиллерия, особенно в наших войсках, научилась вести огонь с закрытых огневых позициях. В разы возросла роль тылового обеспечения войск не только во время боя, но и на всем проведении кампании. В морской составляющей совершенно очевидны стали увеличение скорости, огневой мощи и бронезащиты кораблей, повышение их маневренности. Особую важную роль приобрела минная война, как оборонительная, так и наступательная, прежде всего торпедными атаками. Впервые очень робко применялись подводные лодки. Изменения в военной сфере коснулись всего, в том числе и в замене опереточного цветного обмундирования на полевое, защитное.

На мой взгляд, важно отметить, что неочевидное поражение России в войне сослужило нам большую пользу, чем победителям японцам. Мы сделали нужные выводы и начали практически сразу кардинальную перестройку всей военной силы империи на основе устранения ошибок, приобретенного боевого опыта, которого еще не было у других армий мира. К началу Первой мировой войны русские армия и флот восстановили свою боевую мощь, недоступную многим и многим. Но это уже другая, отдельная тема. Японцы же, на мой взгляд, почивали на лаврах и оставались в полной уверенности своего могущества, особенно на море, вплоть до Второй мировой войны. В Первой мировой войне они были нашими союзниками, но в боевых действиях почти не участвовали и продолжали верить в свою непобедимость. Для японцев это стало опасным заблуждением.

Что касается победителей и побежденных в Русско-японской войне 1904–1905 годов, то даже исходя из нашего сравнительно краткого, пусть пристрастного, анализа понятно – поражение и победа в этой войне были весьма относительны. Так было с нами в Восточную (Крымскую) войну, предпоследнюю Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. и в Первую мировую войну.

Апушкуин В. А. Из воспоминаний о Русско-японской войне. СПб., 1908.

Бартлетт Э. А. Осада и капитуляция Порт-Артура / Пер. с англ. СПб., 1908.

Боевая работа русской армии в войну 1904–1905 гг. СПб., 1913.

Булгаков Ф. И. Порт-Артур. Японская осада и русская оборона его с моря и суши. Т. 1–2. СПб., 1905–1906.

Вересаев В. В. На японской войне. М., 1988.

Витте С. Ю. Воспоминания Т. 1–3. М., 1960.

Гамильтон Я. Записная книжка штабного офицера во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. / Пер. с англ. М., 1940.

Гримм Э. Сборник договоров и других документов по истории международных отношений на альнем Востоке (1842–1925). М., 1927.

Дело о сдаче крепости Порт-Артур. СПб., 1912.

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М.: Воениздат, 1986.

История Русско-японской войны 1904–1905 гг… М.: Наука, 1977.

История Русско-японской войны. Т. 1–5. СПб., 1907–1909.

Куропаткин А. Н. Записки генерала Куропаткина. Берлин, 1911.

Левицкий Н. А. Русско-японская война 1904–1905 гг. М., 1938.

Международные отношения на Дальнем Востоке. Кн. 1. М.,1973.

Митрофан Серебрянский. Дневник полкового священника. М., 1996.

Немитц А. Очерки морских операций Русско-японской войны. СПб., 1910.

Новиков-Прибой А. С. Цусима. М., 1958.

Ножин Е. К. Правда о Порт-Артуре. СПб., 1907.

Протоколы Портсмутской конференции и проект договора. СПб., 1906.

Русско-японская война 1904–1905 гг. Т. 1–9. СПб., 1910.

Сорокин А. И. Оборона Порт-Артура. М.: Воениздат, 1952.

Табурко. Правда о войне. СПб., 1906.

Шишко Я. А. Дальний Восток и Порт-Артур. СПб., 1907.

Импань – от кит. «инпань» китайское укрепление с глинобитными стенами. Обычно в форме квадрата. – Ред.

Потерна – подземный коридор для сообщения между фортификационными сооружениями. – Ред.

Траверс – направление перпендикулярное курсу корабля. – Ред.